Машинисты (авторский борник).

Предисловие.

Это книга о героизме и подвигах железнодорожников, главным образом машинистов, действующих в разные годы жизни страны как в условиях чрезвычайных, так и в обычной повседневной обстановке.

Люди железных дорог — это излюбленные герои Аркадия Сахнина. Его влюбленность в профессию машинистов становится особенно понятной, когда мы узнаем, что сам он не один год проработал в локомотивном депо и на паровозе.

Повесть «Машинисты», давшая название всему сборнику, с которой он и начинается, в значительной мере автобиографична. Сам он, как и его герои, с мальчишеских лет начал «общение с паровозом», работая на транспорте, не раз сдавал экзамены, так красочно описанные им, которые ежегодно проходят все железнодорожники, от «стрелочника до министра». Как и его герои, в первых своих поездках он пережил горькие часы, когда «ни воды, ни пара машина не держит», зато и познал гордое чувство человека, ведущего международный экспресс, где и за правым крылом локомотива, и за левым могут находиться люди лишь высшей квалификации.

Аркадий Сахнин пишет о машинистах, показывая множество чисто производственных нюансов, но его произведения не носят вовсе специального характера, часто называемого у нас «производственным». Ведь не придет же в голову мысль, будто «Старик и море» Хемингуэя — это произведение о рыбном промысле, хотя в нем подробнейшим образом показана техника этою промысла, как никто не отнесет, скажем, чеховскую «Палату № 6» к числу произведений только о больнице или врачах.

Доскональное знание Сахниным профессии его героев дает ему широкую свободу в обращении с материалом и помогает создать ту атмосферу правды жизни, в которой они живут и действуют.

Впервые повесть «Машинисты» была опубликована в 1970 году и сразу же привлекла к себе внимание читателей и критики. Привлекла качествами не специфическими или производственными, а теми, что характеризуют подлинную прозу, немыслимую без глубокого раскрытия характеров. Показательно, например, что об этом произведении сказал свое авторитетное слово и Георгий Радов, знаток сельского хозяйства, высокое творчество которого, главным образом, и посвящено труженикам села, так не похожим по своей профессии на героев Сахнина.

Прежде чем представить своих героев в крайней ситуации, «Сахнин «заглядывает» в их детство, в их юность, — писал в «Комсомольской правде» Г. Радов, — и нам являются характеры живые и, как все живое, многогранные. Писатель не спешит обличать Владимира Чеботарева: он и смекалист, этот машинист, и трудолюбив, и на самом деле новатор — никуда от этого не уйдешь. Только вот однажды пошел на компромисс с совестью, только вот в другой раз честолюбие одержало верх над товарищеским долгом, только вот… А когда дело подходит к развязке, когда, повторяю, мчится неуправляемый экспресс навстречу нефтеналивному составу и вот-вот в него врежется — именно в эти мгновения «срабатывают» те свойства характеров, которые, как мы видели, были «выпестованы» многолетней внутренней деятельностью: закалкой мужества у одного и червоточиной у другого, то есть у Владимира Чеботарева. Не прошли даром эти «только вот».

И еще один известный публицист и критик, Борис Панкин, в одном из очерков своей книги «Время и слово», анализируя творчество нашего автора, также констатирует: железная дорога, нелегкий, часто героический труд ее людей — это для Сахнина родное, извечное, любимое. Однако, отмечает критик, дело не просто в правдоподобии деталей, которые хорошо знает автор. Дело в том, что, переданные с самой скрупулезной точностью, они одновременно помогают проникать в духовную суть человека с такой глубиной, которая и приводит к эмоциональному воздействию на читателя. «Рассказ о крестном ходе машиниста Дубравина, — пишет Б. Панкин, — о пятнадцати метрах мученического его пути от паровозной будки до концевого тормозного крана, которым он только и мог остановить мчавшийся навстречу катастрофе пассажирский поезд, — рассказ этот принадлежит к лучшим страницам творчества Сахнина. Мы вместе с Дубравиным пядь за пядью одолеваем эти страшные пятнадцать метров. Повисаем над рельсами, сдираем с рук обожженную кожу и все эти трагические минуты с жуткой отчетливостью представляем, как нарастает, все ускоряя ход поезда, парообразование в котле и одновременно — как забивают «козла» в плацкартном вагоне, как матери укладывают спать ребятишек, которые могут и не проснуться…».

Нельзя не согласиться, что главная сила Сахнина в том, что он заставляет читателя переживать чувства, которые переживают его герои, держать его то в постоянном напряжении, то радоваться их победам и гордиться ими, лучшими представителями советского рабочего класса. И все это относится вовсе не только к железнодорожникам, а ко всем героям Сахнина, будь то «огненные трактористы», минеры из его знаменитого «Эха войны» или моряки с горящего танкера.

В этой книге — три произведения. Уже названные «Машинисты», «Герои Ташкентской битвы» — о событиях во время Ташкентского землетрясения 1966 года и «Поезд особого назначения» — о жизни машиниста Александра Ивановича Жаринова из исторического депо Москва-Сортировочная.

Казалось бы, давным-давно произошло это трагическое событие в Ташкенте (а очерк написан, когда оно еще продолжалось), казалось бы, достаточно в повести о Жаринове раскрыть лишь его сегодняшние трудовые свершения, опустив главы о подвигах во время Великой Отечественной войны, но все эти события неразрывно связаны одним, общим для советского строя началом — героическим трудом и подвигами наших людей во имя Родины, нашим образом жизни, сопутствующим нам с первых лет революции до нынешних дней.

И это очень хорошо, что произведения, написанные в разное время, но единые по духу и пафосу, собраны в одну книгу, ибо мы не вправе забывать, какими путями шла страна к вершинам, достигнутым сегодня. И мы не должны забывать о подвигах советских людей, к какому бы периоду жизни они ни относились.

ВЛАДИМИР ПОПОВ.

МАШИНИСТЫ.

Глубокой ночью экспресс Москва — Владивосток мчался навстречу неизбежной катастрофе. В будке машиниста никого не осталось. Никем не управляемый паровоз и тринадцать пассажирских вагонов неслись под уклон со скоростью девяносто шесть километров в час, а навстречу по тому же пути тяжело тащился нефтеналивной состав. В середине его было несколько цистерн с крупными надписями: «Пропан». И именно в эти трагические минуты перед самой катастрофой на площадке между шестым и пятым вагонами разыгралась поразительная сцена, которую можно будет понять, если вернуться к некоторым событиям и давно и недавно минувших дней.

ВЕРСТОВЫЕ СТОЛБЫ.

Из Тамбовской губернии крестьяне шли в Сибирь, Андрей Чеботарев тоже решил идти. Если безлошадная голытьба выбивается там в люди, то он и подавно про нужду забудет.

За свою десятину и дом он получил немалую сумму, и ему хватило не только полностью расквитаться за недоимки, но еще и остались кое-какие деньжата,

В Сибири травы — в рост теленка, и столько их, что не выкосить, стадам не съесть. Жирные черноземы пустуют, а рыбу в реках и озерах берут корзинами. Дома там пятистенные, лесу — тайга непролазная: иди и руби.

Так говорили люди, а люди зря не скажут. Сколько их в Сибирь ушло, и никто назад не вернулся. Значит, живут сытно.

Андрей выехал со двора, крестясь. На дне телеги с высокими бортами лежали наглухо зашитые три мешка семян, сверху — домашняя утварь, между которой разместились четверо детей, впереди — отец Андрея с вожжами в руках. Андрей и его жена шагали рядом.

На Великий сибирский тракт выбрались возле Казани, нигде не сбившись с пути. А дальше дорогу искать не надо, верстовые столбы покажут.

В первый месяц пути шли быстро, верст по тридцать в сутки. Досыта наедаться не приходилось, берегли харч и корм — путь только начинался. Но больше всего берегли кобылу. На телегу сажали ребят по очереди, когда они сильно уставали. Деду тоже пришлось идти пешком.

На исходе второго месяца кончились припасы. Телега полегчала, но лошадь все равно тянула ее с трудом, потому что сильно исхудала; не хватало корму. И попасешь лошадь не везде, приходилось уходить от дороги. В поселках и у других переселенцев начали менять на еду кое-что из вещей.

А переселенцев было немало. Они шли по Великому сибирскому тракту. Шли курские, калужские, рязанские, тульские… Шли не ропща, считая верстовые столбы. Шли, не ведая, где остановятся, где пристанут, но каждый, кто шел, знал: там, в Сибири, в обетованных Барабинских степях, травы — в рост теленка, жирные черноземы пустуют, рыбу берут корзинами, дома пятистенные.

Шли, озираясь, чтобы никого не пропустить вперед, не отстать, успеть занять получше кусок этой жирной, как масло, земли,

Андрей понимал: земля у него будет, значит, надо довести кобылу. Пусть хоть тощая, но дойдет. Пусть хоть кости свои донесет до вольной земли. Там станет гладкой. И он вспорол мешок семян.

Часть вещей сняли с телеги. Даже шестилетнему Грише и восьмилетней Кате пришлось нести узелки.

Однажды возле верстового столба Андрей увидел холмик, а па нем крест: не дотянул какой-то горемыка. Имени на кресте не было. Наверно, не потому, что люди не уважали покойника, а просто не нашлось грамотного человека.

Потом кресты стали попадаться чаще, и не по одному, а по нескольку сразу, и чем дальше шли, тем гуще становились кресты.

За могилками некому было присмотреть, да и делали их, видно, на скорую руку, поэтому многие кресты наклонились или подгнили и совсем упали, на иных холмиках крестов не было, но все равно видно было, какая могила здесь уже много лет, какая только перезимовала, а которую вчера засыпали.

Когда семена были съедены — а надолго ли их могло хватить, если и лошади надо, и вся семья только ими и питается, — Андрей снял оглобли и борта от телеги и бросил у дороги. Зачем тащить их в Сибирь, если лесу там вволю… Сундук тоже сбросил. Раньше в нем лежали пожитки, а теперь он ни к чему.

Андрей вытащил из сундука гвозди, вывинтил шурупы, снял петли и все это бережно завернул в крепкую тряпку. Это пригодится. Там, в Сибири, он сделает сундук получше.

Телега стала легкой, и незачем было впрягать в нее кобылу. Скотина и так едва держалась на ногах.

Андрей смастерил лямки, впрягся вместе с женой, а лошадь привязал сзади.

В начале Великого сибирского тракта Андрей обгонял многих переселенцев. Теперь его обходили люди, особенно каторжники. Хотя и они двигались медленно, но жандармы не давали им зевать по сторонам и задерживаться лишнее на привалах. Жандармы торопились скорей пройти свой этап и сдать каторжников, которых дальше поведут другие, и можно будет, наконец, отдохнуть от этой проклятой дороги и покормить своих лошадей.

На исходе третьего месяца пути Андрей поставил первый крест: похоронил отца. А еще через неделю в один день померли Гриша и Катя. Им он поставил один крест на двоих. Тут же Андрей бросил телегу: не к чему было тащить пустую повозку.

Когда издохла кобыла, семья вволю поела, отобрав лучшие куски. Немного мяса удалось обменять на зерно, немного взяли с собой, а остальное бросили, потому что присолить нечем было и мясо в дороге испортилось бы.

По тракту шло много переселенцев и каторжников. Но могло показаться, что их мало. Ведь Великий сибирский тракт пересекал почти всю страну и тянулся на много тысяч верст. А переселенцы и каторжники не скапливались в одном месте, а тоже шли по всей России, растянувшись на много тысяч верст. Со стороны можно было подумать, что все, кто идет по тракту, сплошь каторжники. Все похожи друг на друга — голодные, прокопченные, одичалые, в пропитанных пылью лохмотьях. Правда, у каторжников на ногах цепи, а у переселенцев кандалов нет, по и они от переутомления передвигали ноги точно закованные. Ошибиться можно было и потому, что все пели одну и ту же песню, и она тоже слышалась на тысячи верст:

Динь-бом, динь-бом, Слышен звон кандальный…

Под конец пути уже не все пели. Из-за усталости люди только шептали, облизывая пересохшие губы:

Динь-бом, динь-бом, Путь сибирский дальний…

Но большая часть людей и шептать перестала. Они шли молча, но не могли избавиться от навязчивых, тягучих слов:

Динь-бом… динь-бом… динь-бом…

Великий сибирский тракт… Андрей Чеботарев не знал, что по этому тракту прошло уже много смелых и честных людей России. Мимо тех же верстовых столбов гнали в ссылку Радищева, вели на каторгу декабристов, ехали вслед за мужьями героические русские женщины… Братья Бестужевы, Муравьев, Лунин, Кюхельбекер, Волконская, Трубецкая… Везли па поселение Чернышевского, Короленко. Этот путь проделали русские ученые Чекановский, Пржевальский, Штернберг… Где-то здесь останавливался Чехов, совершая свое знаменитое путешествие на Сахалин.

Не слышал об этих людях Андрей Чеботарев, не знал, что только за десять лет до постройки железной дороги по Великому тракту в Сибирь прошли два миллиона переселенцев. А сколько добралось до места, никто не знал, потому что на могильных крестах не писали, кого под ними схоронили — переселенцев или каторжников. Может быть, и правильно делали, что не писали, ведь все это — люди. Всем хотелось лучшей жизни. Кто с боем хотел ее брать и попадал в Сибирь, а кто сам шел туда. И когда одни кончали свое путешествие или умирали, другие только начинали путь по тракту. Люди шли и шли, будто широкая река текла. А кто сможет остановить реку!..

В конце четвертого месяца пути Андрей добрался до Каинска. Это почти самый центр Барабинских степей. Дальше идти было незачем.

Переселенцы увидели, что люди их не обманули. Куда ни глянь, на тысячи верст стояли высокие, в рост теленка, густые травы, блестели на солнце озера, где рыбу, наверно, корзинами можно брать, а то, что домов не видно, оно и лучше — любое место свободно и начальство разрешало брать любую землю.

Многие переселенцы давно уже пришли сюда, но от радости и по неопытности никак не могли выбрать то, что им было нужно. Близ тракта травы оказались в болотах. Стали обходить, а там новые болота, и не было им ни конца ни края.

Кое-кому удалось все же меж болот напасть на сухие участки земли. Построили пока что землянки и начали обрабатывать поле. Но с первыми дождями болота, будто того и ждали, двинулись на сухие участки, засосали, залили, затопили землю. Те, кто похитрей, стали рыть канавы, чтобы вода стекала. Но они не знали, что в Барабе некуда стекать воде — степь ровная, как стол. И каналы скоро затянуло тиной: только болот прибавилось.

После дождей некоторым все же удалось найти незалитые земли. Начали обживать их, рыть колодцы, но на беду вода оказалась соленая, а без воды какая жизнь!

Три тысячи озер и несчетное количество болот Барабинской степи преградили путь к заветным пашням и лугам. Где они, эти пашни, эти черноземы пустующие? Их ведь тысячи и тысячи десятин. Они здесь, в Барабинекой степи. Показал бы кто… Да кто ж покажет! Каждая семья металась, каждая в отдельности. И туда, где одни натыкались на болота и молча уходили, шли другие, третьи, десятые, сотые.

Кто знает, куда идти? Как выбраться из болот? Как обойти соленые озера, в которых рыба не живет?

Не мог выбраться и Андрей Чеботарев.

Люди стали искать поселки. Некоторым удалось попасть на работу в мастерские, на солеваренные и винокуренные заводы. Повезло, наконец, и Андрею. Его вместе с женой и дочерью взяли на строительство Великой сибирской магистрали. Им объяснили, что берут их из жалости, и пусть уж работают не привередничая, не высчитывая время.

Но им сказали неправду. На строительство железной дороги требовалось много народу, и переселенцев здесь только и подстерегали. Видят, что людям некуда деться и нечего есть, вот их и берут за харч.

Строилась Великая сибирская магистраль, и вдоль нее не было крестов, потому что ставить кресты близ полотна не разрешалось. Покойников уносили далеко в сторону. А если некому было этим заниматься, тайком закапывали тут же, в каменоломнях, но крестов не ставили.

СТАРЫЙ ОБХОДЧИК.

Пока строилась железная дорога, Андрей работал на укладке пути, а потом стал путевым обходчиком. Его сын тоже поступил на железную дорогу.

О собственной земле, о своем хозяйстве Андрей давно перестал думать. Ни к чему это было. О своей давнишней мечте, с которой отправлялся в Сибирь, вспоминал только при встречах с переселенцами. А шло их сюда, как и в прежние годы, немало.

Андрей подолгу смотрел на каждую партию вновь прибывших, на их лица, полные страха и надежды, и грустно покачивал головой. Когда-то и он с таким же страхом и надеждой пришел в эти края.

Что ждет людей? Пройдет месяц-другой, и больше половины переселенцев, вконец разорившихся, раздетых и голодных, тронутся в обратный путь, торопясь, чтобы не застигла сибирская зима. Кое-кто из оставшихся устроится на фабрику, на завод или на чугунку. И только единицы, те, кто довез сюда рабочий скот, корову или деньги, осядут на земле.

Переселенцы, только ступив на сибирскую землю, начинали расспросы о жизни в этом богатом краю. Но что мог он рассказать? Разве о том, как его сын вот уже десять лет под тягучую команду артельного таскает рельсы, песок, камни и тяжелые шпалы? Или поведать о своей жизни? Но что о ней скажешь?

Он путевой обходчик. Он осматривает версту двухпутного участка, и других дел у него нет. Он шагает по шпалам и смотрит, не лопнул ли где-нибудь рельс, не ослаб ли болт на стыке, не выскочил ли костыль.

Одна верста — это четыре версты рельсовой нити, и надо ощупать глазами каждый вершок, иначе не увидишь трещину. Одна верста — это три тысячи двести шпал, больше семи тысяч рельсовых подкладок и накладок, тридцать одна тысяча болтов и костылей. Надо осмотреть каждый болт, каждую накладку и подкладку, каждый костыль и шпалу.

Он шагает по шпалам между рельсами и, чтобы увидеть обе нити, смотрит то вправо, то влево. Каждые полсекунды поворачивает голову: вправо-влево, вправо-влево…

По одну сторону железной дороги тянется красивый густой лес, по другую сторону — луга, о каких он мечтал на Тамбовщине. Но ему неинтересно смотреть на леса и луга…

Заслышав стук колес, он отойдет на правую сторону по ходу поезда, вытащит из кожаного чехольчика флажок и будет держать его впереди себя на вытянутой руке, пока не пройдет последний вагон. Потом повернется лицом к уходящему поезду, отставит руку в сторону и будет так стоять, пока поезд не скроется из глаз. И машинист, который сидит за правым крылом паровоза, и главный кондуктор, и вся поездная бригада будут знать, что путь исправен.

Пропустив поезд, обходчик пойдет дальше. Если ему попадется лопнувший рельс пли случится другая беда, он воткнет в землю красный флажок и побежит вперед, считая шпалы. Отсчитав тысячу шестьсот штук (это будет ровно верста), положит на правый рельс петарду — металлический кружок, похожий на баночку от цинковой мази, пробежит еще тридцать шпал и на левой нити положит вторую петарду, еще последние тридцать шпал, чтобы положить третью на правом рельсе. Не передохнув, бросится назад, к красному флажку, на ходу доставая из-за спины болтающийся на веревочке духовой рожок. Он остановится возле своего красного сигнала и начнет трубить тревогу: длинный, три коротких, длинный, три коротких: «Тууу, ту-ту-ту. Тууу, ту-ту-ту. Тууу, ту-ту-ту…».

Он будет стоять и трубить в рожок, пока, может быть, услышит кто-нибудь из железнодорожников. А в это время поезд налетит на петарды, и они не принесут никому вреда, просто хлопнут, но это приказ машинисту немедленно остановиться.

Такие случаи бывают редко. Чаще всего путевой обходчик шагает по шпалам и, если увидит высунувшийся костыль, ударит по его головке узким путевым молотом, который несет в руках; заметит ослабший болт — достанет перекинутый на ремне через спину, точно винтовка, тяжелый ключ и подвернет гайку.

И снова пойдет по шпалам, и снова — вправо-влево, вправо-влево…

Андрей не может идти ровным, размеренным шагом. Шпалы лежат то ближе одна к другой, то дальше, и его прыгающие шаги тоже неодинаковы — то короткие, то подлиннее, и в такт шагам толкает в спину тяжелый гаечный ключ.

Когда заиграют в глазах зайчики, он остановится и закроет глаза, чтобы глаза отдохнули и могли снова видеть костыли, болты, гайки…

Он шагает по шпалам, навьюченный сигнальными знаками, петардами, путевым молотом, тяжелым гаечным ключом, и держит в руках фонарь. Где-то его застанет ночь, и запрыгает в ночи огонек: вправо-влево, вправо-влево…

Он ходит днем и ночью, не чувствуя непогоды. Он ни о чем не думает. Не знает, когда начался этот круговой путь по шпалам, когда кончится. Идет между двумя рельсами, и другого пути у него нет.

Он прошел много тысяч верст, но остался на своей версте, и путь его бесконечен, как у слепой лошади, что идет по кругу и вертит мельничный жернов.

Исхлестанная дождями, прокаленная солнцем кожа на его лице и на шее потрескалась и отвердела. Старый обходчик ни о чем не думает. И не поймешь, отчего, не успев вздремнуть после какого-нибудь тяжелого обхода, он вдруг поднимется с постели и, озираясь, чтобы не увидела жена, пойдет в сарай, достанет спрятанный под дровами узелок, развернет истлевшую от времени тряпку и долго будет смотреть на проржавевшие гвозди, шурупы и петли от старого тамбовского сундука, брошенного когда-то на Великом сибирском тракте. Он перебирает шурупы и петли, и на ладонях остается шелуха ржавчины. Он ни о чем не думает. Механически растирает желтую шелуху, и она превращается в пыль. Это прах умершего металла…

Что мог сказать Андрей переселенцам? Не видать им земли в Сибири, как и на Тамбовщине. Пусть идут на чугунку. Но только не в путевые обходчики. За такую работу платят мало. Пока молоды, можно и в чернорабочие податься. Там нутро надорвешь, зато заработок будет.

Все это твердо знал Андрей Чеботарев. Но не видел он, стоя с зеленым флажком, что в поезде мимо него уже увозили в глубь Сибири Ленина, что в составах, которым он показывал сигнал «путь свободен», угоняли на каторгу, в ссылку, на поселение лучших сынов народа… Не знал старый путевой обходчик, что по всей России взошло уже семя, брошенное Лениным. Не растоптать его!

И не сбылись слова Андрея Чеботарева. Не пошел его внук Владимир в чернорабочие. В Российском уставе железных дорог был перечеркнут параграф, который гласил: «Железная дорога может быть продана ее владельцем по своему усмотрению или с аукциона».

Не может быть больше продана железная дорога ни «по своему усмотрению», ни «с аукциона». Была в том заслуга и отца Володи, погибшего за Советскую власть.

ЖЕЛЕЗНЫЙ СУНДУЧОК.

Володе очень хотелось быть машинистом. Это желание пришло вдруг, вскоре после окончания начальной школы.

Поздно вечером он возвращался домой из деревни. Было темно, и, может быть, поэтому так ярко блеснули два луча, вырвавшиеся из-за поворота. То ли от темноты, в которой многое кажется таинственным, то ли оттого, что он начитался страшных рассказов, но приближавшийся поезд представился ему тяжело дышащим живым существом с огненными глазами. Огромное чудовище грохотало, шипело, билось о рельсы.

Когда паровоз поравнялся с Володей, он увидел сквозь раскрытую дверь и окно багровое прыгающее зарево, и на этом фоне черные фигурки людей тоже прыгали и казались фантастическими марсианами.

Зарево шло от раскрытой топки, будто из огненной пасти, и веером уходило в небо. Прямо против пасти весь освещенный огнем человек с длинной пикой наизготовку откачнулся назад, увернувшись от нападавшего зверя, и ударил пикой прямо в зев. В тот же миг «животное» заревело. Видно, в самую глотку вонзилась пика. Пасть захлопнулась, погасло зарево. И уже не лязг вагонов, рванувшихся быстрей вслед за паровозом, а хруст костей по всему хребту до самого хвоста послышался Володе,

Заскрежетало зубами, зашлось в стоне израненное животное. С тяжелой и частой отдышкой, извиваясь, уползало оно в гору, оставляя в воздухе три кровавых луча.

Володя смотрел в темноту, пока слышался стон, пока не скрылись три красных сигнальных огонька на последнем вагоне. И уже издалека, из черной пустоты, словно эхо, еще раз донесся рев животного, и все смолкло.

Кругом было тихо, но разбушевавшаяся фантазия рисовала все новые картины битвы марсиан со страшным чудовищем. И каждый раз марсиане выходили победителями.

Володе казалось, что он мчится куда-то в ночь на этой огромной, послушной его воле машине, мимо поселков, лесов, городов, заводов. Вот он, как вихрь, врывается на огромную, всю в огнях станцию и стопорит своего стального коня у самого перрона. Он идет через залитый светом перрон, и люди с восторгом смотрят на него, па утихшую машину, которая покорно будет стоять в ожидании хозяина…

В те секунды, когда паровоз показался Володе таинственным чудовищем, у него и появилась мечта стать машинистом. Впрочем, это не совсем точно. В тот вечер даже его возбужденная фантазия не могла бы привести к такой смелой мечте. Просто что-то новое, неясное, волнующее шевельнулось в его душе.

Володя мечтал о паровозе. Но ведь мечта — это нечто созданное воображением, часто несбыточное или очень далекое, выношенное в себе, дорогое, о чем не скажешь всякому.

У Володи была очень странная мечта. Паровоз все еще представлялся ему фантастическим, сказочным, но вместе с тем он твердо верил, что в сентябре поступит в ФЗУ на отделение помощников машиниста. А пройдет немного времени, и он поднимется на паровоз с правом управления. Это была уже не мечта, а жизнь, нормальное, естественное явление, как переход из одного класса в другой. Многие ребята, окончившие школу раньше его, с которыми он вместе играл в поезда, уже работают на паровозах.

Езда на паровозе в сознании Володи никак не укладывалась в понятие «работа». Работают на ремонте пути, в цехах депо, на станции… А мчаться куда-то в ночь, сквозь пургу, врезаться в ущелья, пересекать реки, проноситься мимо ярко освещенных станций — да какая же это работа? Это счастье!

Скоро ему выдадут форменную тужурку с двумя рядами блестящих металлических пуговиц и синим кантом па петлицах, какую носят только паровозники. Как и все они, он будет брать с собой еду в специальном железном сундучке…

Сундучок паровозника… Он существует столько же, сколько и паровоз. Кто изобрел его, неизвестно. Нет и не было приказа об обязательном ношении сундучка. Он сам вошел в жизнь как совершенно неотъемлемая часть водителей поездов.

По всей необъятной стране, всюду, где есть хоть маленькая железнодорожная ветка, можно увидеть человека с сундучком. И в чем бы он ни был одет, как бы ни выглядел, ошибиться невозможно — этот человек водит поезда.

Паровозников — десятки тысяч. И у всех у них сундучки одинаковой формы, с характерно изогнутой крышкой. Он может быть выкрашен в зеленый или синий цвет, может остаться неокрашенным вовсе, может быть чуть побольше пли поменьше, но форма и даже внутреннее устройство одинаковы: отделение для бутылки молока, для кастрюльки или чугунка, для сахара, хлеба, масла… На боковых стенках несколько дырочек, прикрытых козырьками. Это вентиляция.

Сундучок имеют только паровозники. Покажись путеец или связист с железным сундучком — и это произвело бы такое же впечатление, как если бы они надели чужую форму.

Сундучок паровозника… Сколько заботливых женских рук, рук матерей, сестер, жен и среди дня, и на рассвете, и глубокой ночью укладывают сундучки для людей, которые поведут поезда! Ни угольная пыль паровоза, ни мазут, ни вода не проникнут в сундучок. Ему не страшны толчки паровоза, и будь даже крушение, в нем все останется как было. И где бы ни довелось поесть машинисту — в пути ли, на долгой стоянке или в доме для отдыха бригад, — он найдет в своем сундучке самое любимое блюдо, найдет чай или соль именно в том месте, где им и положено лежать.

Сундучок паровозника — это не только удобная тара. В нем что-то символическое, в нем профессиональная гордость. Приобретение сундучка не просто обновка. Это шаг в жизни, это новый ее этап.

Когда юноша приходит домой с сундучком, еще пе бывшим па паровозе, посмотрит мать на сына, вздохнет, погладит по голове: «Ведь вот еще вчера бегал но улицам, а уже с сундучком». Потом постоит немного и снова вздохнет: «Пусть принесет он тебе счастье, сынок!».

А соседи, увидев такого юношу, одобрительно скажут: «Этот самостоятельный, вон с каких пор уже с сундучком».

Часто бывает и так. Старый машинист, сидя у себя в садике, поправит очки, достанет из жилетного кармана казенные часы на тяжелой цепочке и, глядя на них, чтобы скрыть от людей набегающую слезу, скажет сыну с напускной суровостью: «Новый сундучок не заказывай — мать соберет тебе мой. Я уже отъездился. Береги его. Он послужил мне тридцать лет, побывал и за левым крылом, и за правым, видел маневровые паровозы, товарные, пассажирские. Старенький он, и люди его знают. Где ни появишься с ним, всякий скажет, чей ты сын. Не забывай про это».

Володе хотелось по праву носить сундучок. Он уже ясно видел себя на мягком сиденье левого крыла. Небрежно положив руку на подлокотник, обрамленный тяжелой бахромой, высунувшись немного из окна, он мчится по стальной магистрали, то поглядывая назад — в порядке ли поезд, то зорко всматриваясь в огоньки сигналов, то бросая взгляд на манометр…

Потом картина меняется: он видит себя в темную ночь с горящим факелом, масленкой и ключом в руках возле паровоза.

И опять ночь. Он лежит на своей постели и к его окну подходит человек. Человек легонько стучит палкой в окошко и громко говорит: «Помощник машиниста Чеботарев! Вам в поездку на три ноль-ноль».

Володя и сам знает, что в три часа ночи ему в поездку, но так уж заведено на транспорте, что часа за два до отправки, в ясный ли день или в ночной буран, к паровознику придет рассыльный, чтобы разбудить его, напомнить о поездке, убедиться, дома ли человек, не болен ли, готов ли ехать.

Эти мысли тоже наполняют сердце Володи гордостью. Это специально за ним придет человек в любую погоду, в любое время суток, чтобы он, Владимир Чеботарев, повел поезд с важными грузами или людьми.

Потом мысли уносятся еще дальше, и он уже смотрит на огромную, во всю стену, Доску, разграфленную на сотни прямоугольников. В каждом из них металлическая пластинка, подвешенная на гвоздиках без головок. Володя отыскивает пластинку с четко выведенной масляной краской надписью: «В. А. Чеботарев». Она висит в графе: «На отдыхе».

Ему слышится голос дежурного по депо, обращенный к нарядчику: «А где у нас Чеботарев?» — «Сейчас посмотрим».

Нарядчик пробегает глазами графы: «В поездке», «В командировке», «В отпуске»… На доске много граф, и они точно скажут, где в данную минуту находится любой из сотен паровозников.

Жизнь Володи в эти дни была ясной и радостной. На пути к цели он не видел никаких преград, да их и не было: Барабинское ФЗУ принимало без экзаменов всех, окончивших семилетку. А школу Володя окончил хорошо.

За месяц до начала занятий в училище он вскрыл свою копилку, добавил немного денег из тех, что дал отец, и втайне от всех пошел к жестянщику — к лучшему мастеру паровозных сундучков.

ТРИ КРАСНЫХ ОГОНЬКА.

Председатель приемной комиссии просмотрел аккуратно сложенные документы Владимира и сказал:

— Будете приняты. Занятия начнутся первого сентября, но явиться надо дня на два-три раньше. Получить обмундирование.

И хотя ничего другого Володя не ждал, но радость сковала его и он, так ничего и не ответив, тихо пошел к двери. Он уже готов был переступить порог, когда председатель окликнул его.

— Э-э, молодой человек, — сказал он, глядя поверх очков, — исправьте свое заявление или лучше перепишите его. Не на паровозное отделение, а на слесарное.

Володя удивленно и тревожно посмотрел на председателя:

— Да, но я прошу на паровозное…

— Голубчик, — уже раздраженно ответил человек в очках, — ведь на двери аршинными буквами черным по белому написано — на паровозное отделение приема нет. Возьмите вот, перепишите. — И он протянул Володе лист бумаги.

Володя не мог подойти к столу.

— А кто повесил это объявление? — наконец, выдавил он.

— Как — кто? — удивился председатель. — Я, приемная комиссия.

И опять Володя не знал, что делать.

— Берите же, — с нетерпением сказал председатель, потряхивая листом бумаги, — и не задерживайте меня, дорогуша.

— Я сейчас, я сейчас зайду, — забормотал Володя, — я должен сам прочитать объявление.

Он вышел и прочитал объявление. Затем спустился по ступенькам с крыльца и куда-то пошел, потому что ему теперь было все равно куда идти. Он ничего больше не ждал от жизни. Она была безжалостно разрушена и растоптана. Рухнуло все, о чем он мечтал больше трех лет, о чем думал ночами, что представлялось уже не мечтой, а самой близкой действительностью.

Нет, слесарем он не будет. И никем другим, кроме паровозника, не будет. Но ведь это похоже на упрямство первоклассника. «Не будет, не будет». А что делать? Если бы его одного не приняли, он добивался бы, мог дойти даже до начальника железной дороги. А понадобись, и самому наркому мог жаловаться. Но ведь приема просто нет. Никого не приняли, ни одного человека.

Володя шел вдоль путей в сторону депо. И вдруг лицом к лицу столкнулся с человеком, вынырнувшим из-под вагона. В руках у того был сундучок. Володя остановился.

Сундучок! Что он скажет жестянщику? Ему вспомнились слова старого мастера: «Молодец, парень, коль уже сундучок заказываешь». Как объяснить старику, что сундучок теперь не нужен? Ведь это не просто — заказал вещь, а потом передумал. Это все равно что заготовил себе командирские петлицы, а в командиры тебя не произвели. Зачем же он так поторопился? Нет, к жестянщику он не пойдет. Пусть лучше его деньги пропадут, пусть его сундучок достанется другому, более счастливому человеку.

Володя повернул в сторону от депо. Он боялся теперь встретиться с людьми, которые несут сундучки. Далеко за выходным семафором сел на бугорок, обнял колени и долго сидел, покачиваясь, ни о чем не думая, смотрел на проносящиеся поезда.

Когда стемнело, также не думая, спустился с насыпи и уныло побрел домой. Он медленно ступал по шпалам и вдруг, как три года назад, увидел вырвавшиеся из-за поворота два ярких огня. Володя остановился. Неясно, лениво, не задержавшись, проплыла мысль: он стоит на том же пути, по которому идет поезд. Огни приближались быстро, слепили глаза, а он стоял и смотрел на них, не в силах оторвать взгляда или сойти в сторону. Он стоял, будто под гипнозом этих притягивающих огней, и ему не было страшно. Снова неясно и лениво напомнила о себе тревожная мысль, но оборвалась от грохота, грома, света, навалившихся сзади. Володя шарахнулся в сторону и только тогда понял, что по второму пути в противоположном направлении промчался паровоз. Теперь мимо него неслись вагоны, грохоча на стыках. И опять подумалось: если бы не встречный паровоз, он так и не смог бы уйти с пути и сейчас лежал бы под этими грохочущими вагонами. Он поспешно отошел подальше от путей, будто угроза еще не миновала, и решительно зашагал в сторону станции. Почему именно туда — он не знал, но ему было ясно, что надо действовать.

На станции, как и всегда, стоял бесконечный и беспорядочный гул. Десятки паровозов гудели на разные лады, надрывались, хрипели, и в эти голоса вплетались тонкие, визгливые или дребезжащие звуки рожков и свистков. Время от времени, заглушая все вокруг, заревет мощный паровоз и гулко ответит ему далекое эхо.

Для Володи это не был хаос звуков. Каждый паровозный гудок выражал определенную, ясную мысль и имел точный адрес: между машинистами и станционными работниками шел деловой разговор. Чаще всего это был согласный разговор, и обе стороны оставались удовлетворенными. Но порой возникал спор, и тогда сигналы нервничали, надрывались, пока какая-либо сторона не уступит.

Даже в такую тяжелую минуту Володя не мог не остановиться и не послушать, о чем говорят паровозы.

Кто-то неистово требует, чтобы его пропустили на канаву для чистки топки. А вот этот уже вернулся из поездки и спешит на деповские пути на отдых. Его гудки просящие, жалобные: «Я, конечно, понимаю, что всем вам некогда, но и меня поймите, ведь я устал, отдохнуть хочется».

Тонкие голоса маневровых паровозов, мечущихся по всем путям, крикливо сообщают о своем маршруте: то им надо на третий путь, то на тринадцатый. И те, кто стоит возле стрелок у входа на эти пути, отвечают рожком: пожалуйста, можете не кричать, стрелка вам сделана.

А зазевается стрелочница, «маневрушка» поднимет такой шум, чтобы ее сигналы начальник станции услышал: видите, дескать, как плохо ваши люди работают.

Где-то сбоку, на запасных путях, еще одна трудолюбивая «кукушка», повторяя приказы составителя, заладила только три сигнала: «вперед», «назад», «тише». И, подчиняясь этим сигналам, действительно снует взад-вперед то быстрее, то тише.

В западном парке у товарного Э^м не ладится с тормозами. Он все время сигналит: «затормозить», «отпустить».

Откуда-то издалека доносится оповестительный гудок. Это паровоз предупреждает всех: «Я приближаюсь с поездом, для меня открыт семафор, еще раз проверьте, все ли в порядке, не попаду ли я на занятый путь, остановилась ли «маневрушка», да и вообще я уже почти на станции, так что все, кому положено, пусть выходят меня встречать».

А с противоположной стороны несутся гудки группами по три длинных, протяжных, взывающих: машинист требует, чтобы поездная прислуга немедленно затянула ручные тормоза. Он идет с уклона и, видимо, на одного себя не надеется.

И все эти гудки, свистки, сигналы сливаются в общий бесконечный гул, который кажется непосвященному человеку страшным хаосом.

Станция жила обычной, будничной жизнью. Володя постоял немного на путях, будто окунулся в нее, и пошел дальше, к депо. Еще несколько минут назад он не смог бы ответить, зачем идет туда. А вот сейчас прояснилась и мысль. Он хочет посмотреть на слесарей, хочет увидеть, как они работают.

Странные вещи бывают в жизни. Его тянуло в депо, будто он знал, как важно для него в эту минуту, именно в эту минуту оказаться там.

На деповских путях было меньше света, чем на станционных. Часть территории совсем не освещалась. Но и здесь шла своя жизнь. На всех путях стояли паровозы. Издали возле каждой машины виднелся только человек с факелом и исходящий от него огненный круг. Володя знал, что там делается. Вот фигурка с факелом и масленкой. Это помощник машиниста смазывает подшипники. Вот в огненном круге человек с молотком. Это машинист принимает паровоз. Вот факел вырвал из темноты фигуру у тендерных колес. Это кочегар осматривает буксы. Паровозная бригада готовится к поездке. Рядом другой паровоз. Факелы поднимаются наверх, в будку машиниста, и там гаснут. Значит, все приготовления закончены, факелы опущены в бидон с мазутом. Здесь они хорошо пропитаются, и, когда снова понадобятся, их просунут в дверцу топки и они вспыхнут ярким светом,

Володя вошел в депо. Возле одного из паровозов возился слесарь.

— Черт знает что творится, тьфу! — услышал Володя голос позади себя и обернулся.

Перед ним стоял его сосед по квартире, старый мастер депо:

— А ты зачем сюда так поздно, тоже в машинисты метишь?

Володя опешил. А старику, видно, хотелось излить душу, безразлично перед кем, и он зло заговорил:

— Сопли не умеют утереть, а на паровоз лезут — потому так и получается.

— А что получается? — с недоумением спросил Володя.

— Как — что? Видишь, на канаву загнали, — показал он на паровоз. — Насос, видите ли, испортился. А что в нем испортилось? Пуговка от стержня оторвалась, вот и все. А он, нате вам, в депо гонит, — возмущенно развел старик руками. — Все потому, что скороспелок готовят. Раньше, бывало, ты годков пять — десять слесарем поработай, все нутро руками прощупай, посмотри, где что находится, а потом и на паровоз можно. А теперь что? Расскажут мальчишкам те-о-ре-ти-чё-ски, куда гайки крутятся, — и уже машинист! А ты руками пощупай, попробуй, куда они крутятся, покрути-ка их. То-то, брат… Вот и получается: чуть что, он в депо лезет, а случись какая малость в пути, вспомогательный паровоз требует. Тьфу! — сплюнул он еще раз и, не обращая больше внимания на Володю, пошёл в свою конторку.

Весь следующий день слова старого мастера не выходили из головы Володи. Разумом он понимал, что надо сначала на паровозного слесаря выучиться, действительно узнать все нутро машины, но велика ли сила воли в пятнадцать лет! Он решил сразу учиться на помощника машиниста в Омском ФЗУ, где был недобор на паровозном отделении.

Несколько дней ходил Володя с мятущейся душой. В день отъезда ему особенно было не по себе. Поезд отправлялся в три часа ночи, впереди целый свободный день. Его тянуло в депо, хотя он твердо решил не ходить туда.

И все-таки пошел. Долго стоял возле паровоза, из которого вынули «нутро». Смотрел, как слесари ловко и уверенно на ощупь откручивают болты с невидимых деталей, спрятавшихся где-то под приборами.

«Действительно, эти люди по-настоящему знают паровоз», — подумал Володя, и эта мысль была ему неприятна. Ведь вот известно им, что где-то внизу надо нащупать болтик, отвернуть его, отвести в сторону пластинку, наклонить ее, и тогда она снимется…

Он с нетерпением ждал вечера. Он гнал от себя мысли, навеянные старым мастером, о машинистах-скороспелках, но отвязаться от них не мог. В нем шла борьба, в которой разум и неокрепшая воля робко выступали против юношеской фантазии, против романтики мчащегося мощного паровоза, покоренного им. Он старался думать только о том, как будет водить курьерские поезда, он ловил себя на предательски разъедающих его сомнениях.

«А случись какая малость в пути, они вспомогательный паровоз требуют». Эта фраза мастера, как навязчивый мотив, не выходила из головы.

В половине третьего ночи он пошел на вокзал. На перроне почти никого не было. Дежурный но станции, в красной фуражке, с фонарем в руках, встретил поезд и поспешил к себе в помещение. Важно шагая, проследовал главный кондуктор с кожаной сумкой через плечо. Какая-то старушка, толкаемая собственными сумками и мешочками, никак не могла влезть в вагон. Но вот и она исчезла…

Володя не торопился занять свое место. Вещей у него нет, успеется. Он шагал по пустынному ночному перрону вдоль поезда и думал: «Почему только из трех вагонов вышли проводники? На станции полагается открывать все двери. Наверно, спят…» Мысли как будто улеглись, успокоились.

Раздались два звонка. Значит, до отхода поезда — две минуты. За это время можно успеть дойти вон до того вагона и вернуться обратно.

Главный с бумажкой в руках торопливо пошел к паровозу. Наверно, это предупреждение машинисту о том, что на таком-то километре надо ехать с ограниченной скоростью… Снова появился дежурный в своей красной фуражке. В дверях всех вагонов показались проводники с белыми огнями фонарей. Оказывается, не спали…

Свисток главного застал Володю возле тамбура седьмого вагона, в котором он должен ехать. Теперь осталось время только дойти до середины вагона, до таблички с надписью «Владивосток — Москва», и вернуться назад.

Поезд тронулся, когда Володя подходил к подножке своего вагона. Надо бы ускорить шаг, но он продолжал идти спокойно, и она медленно проплыла мимо. Вот уже подножка следующего вагона. Он посмотрел на поручни, на нижнюю ступеньку. Никаких усилий не надо, чтобы встать на нее. Но и она проплыла… Поезд набирал скорость. Осталась еще одна возможность — вскочить на последнюю подножку. Это вагон номер двенадцать. Но ведь у него билет в седьмой… Володя горько усмехнулся: каким он стал точным!

Он обернулся, провожая глазами поезд. Все уменьшаясь и тускнея, струились три красных луча удалявшегося последнего вагона. Он вспомнил: «Ночью хвост поезда ограждается тремя фонарями, показывающими назад три красных огня…».

Дежурный открыл свой фонарь, задул свечу и направился в здание. Больше на перроне никого не было.

«Теперь все», — подумал Володя.

Идти домой не хотелось. Машинально пересек пути и направился по проселочной дороге вдоль опушки леса. Далеко за городом близ монастыря, где размещался теперь детский дом, увидел силуэты трех парней, стоявших к нему спиной. До него донеслась фраза:

— А теперь ты узнаешь красивую жизнь. Пошли.

Встреч с детдомовцами Володя избегал. Не потому, что боялся, а как-то не по душе они ему были. Из нескольких ребят, с которыми он был знаком, нравился только Витя Дубравин. Тихий, хороший парень, не похожий, как Володе казалось, на детдомовских головорезов.

Трое зашагали в сторону города, и среди них Володя узнал Виктора. Он был в компании с мальчишкой по прозвищу Нэпман и еще какого-то грузного парня. «Значит, Витька тоже такой? — подумал Володя. — На ночь глядя пошел искать «красивую жизнь».

ПРИВИДЕНИЕ.

В монастыре появилось привидение. Это не просто кому-то померещилось. Белый саван видели многие. Как он возникал, никто не знал. Приходить с кладбища, расположенного поблизости, привидение не могло: чугунные монастырские ворота на ночь запирались, а высокая каменная ограда была утыкана сверху большими осколками разбитых бутылок.

Почерневшие и изъеденные временем своды и стены в коридорах освещались тусклыми керосиновыми лампами. От недостатка кислорода они мигали и коптили. В кельях ламп не было. Те, кому удавалось раздобыть что-то вроде масла, зажигали у себя тощие фитильки старых лампадок.

После отбоя, когда бывшие беспризорники расходились по своим кельям, именуемым спальнями, заведующий детдомом и воспитатели задвигали изнутри тяжелый засов главного входа, вешали на него замок и начинали обход. Они шли через многочисленные узенькие коридоры с большим фонарем, заглядывали в каждую спальню, осматривали все уголки и, убедившись, что везде должный порядок, поднимались в свои комнаты.

Разместить в келье по два топчана было невозможно, поэтому ребята спали по двое, «валетом». Спали чутко, настороженно: ожидали привидение в белом саване. И оно являлось, возникая словно из воздуха, и с глухим стоном устремлялось в первую попавшуюся келью. Вихрем вылетали оттуда ребята, и их крик гулким эхом разносился под сводами. Мгновенно оживал весь детдом.

Несколько парней старшего возраста выбегали первыми, но привидение успевало исчезнуть. Особое стремление поймать «Белый саван» проявлял Колька Калюжный, по прозвищу Нэпман, и его друг Антон, у которого прозвища не было.

Шестнадцатилетнего Нэпмана боялись. Большой силой он не отличался, но был бесшабашно смел и удивительно ловок. В любой драке оказывался позади противника и безжалостно пользовался этим преимуществом.

Красивый, с мягкими вьющимися волосами, Нэпман был одержим страстью шикарно одеваться. Носил модные брюки-дудочки, остроносые ботинки «джимми», клетчатый пиджак, из-под бортов которого виднелся кремовый жилет. Он любил, чтобы все видели, как щегольски извлекает он из жилета часы на тонкой длинной цепочке, как небрежно опускает их обратно в карман.

Нэпман с презрением отказывался от герой мешковатой одежды детдомовцев, благо никто не настаивал на том, чтобы он получал ее, потому что одежды не хватало. Когда в монастырском дворе назревали драки, в ладони у Нэпмана неожиданно появлялась плоская черная рукоятка. Она словно выскальзывала из рукава. Несколько секунд он перебирал ее пальцами, потом неуловимым движением нажимал какой-то рычажок, и о металлическим щелчком из нее выскакивало тонкое лезвие кинжальной формы. Безучастный ко всему, он начинал старательно чистить лезвием ногти. И все знали: еще одно слово против него, и он ударит ножом.

Порой Нэпман исчезал из детдома, но через день-два возвращался, объясняя воспитателям, что случайно встретил родную тетю, которая ехала на съезд жен-делегаток в Москву и, увидев его, сошла с поезда, чтобы побыть немного со своим племянником. Или оказывалось, что приезжал его родной дядя, который имеет собственную пуговичную фабрику, и тоже хотел повидать своего любимого племянника, В доказательство демонстрировал подарки — большие свертки с продуктами, модные брюки или другую одежду.

Едва ли не половину своего времени заведующий детдомом тратил на Нэпмана. За каждую провинность строго наказывал, часами взывал к его совести и сознанию, угрожал, что отправит в исправительный лагерь, и действительно собирался это сделать. Нэпман понимающе кивал головой, соглашался со всеми доводами, обещал исправиться, искренне обижался за то, что воспитатели не верят в мифических родственников и их подарки.

После каждой отлучки вел себя примерно, помогал воспитателям, добросовестно работал в детдомовской столярной мастерской. И только на огороде ничего не хотел делать, Но тут его выручал Антон — деревенский парень, на год младше Нэпмана, неповоротливый и медлительный, обладавший большой, не по годам, силой. Грядки были распределены между детдомовцами, и Антон успевал обрабатывать и свой участок, и грядку друга. Он охотно подчинялся каждой прихоти Нэпмана, понимал его взгляды, принимал их как приказ, слепо и радостно шел за ним на любое дело.

Их боялся весь детдом. Боялись черной рукоятки и тяжелых, как гири, кулаков Антона,

Когда привидение появилось впервые, Нэпман похвастался, что поймает его во что бы то ни стало. И не просто пырнет ножом, а схватит живое, в таком виде, как оно является. И действительно, па крик они с Антоном успевали первыми, но все же опаздывали. Иногда дежурный видел их в коридоре после отбоя и радовался, понимая, что они вышли на охоту за «Белым саваном».

В угловой келье жил маленький и юркий Витька Дубравин со своим старшим братом Владимиром. Как и все в детдоме, они боялись «Белого савана». И когда среди ночи скрипнула тяжелая дверь, Володя, лежавший с краю, успел прошмыгнуть в коридор, а Витька, сжавшись в комочек, застыл па месте, боясь пошевелиться, и не дыша смотрел на высокое, в полтора человеческих роста, белое чудовище. Оно медленно приближалось, словно плыло, шевеля крыльями, похожими на плавники. Привидение стало склоняться к нарам, и Витька увидел под кисеей совершенно человеческую форму головы. Сами по себе сжались мышцы во всем теле, он рванулся в каком-то неестественном прыжке и вцепился в горло привидения.

В ту же секунду его отшвырнуло к стене, он больно ударился головой и услышал радостный голос:

— Вот он! Наконец-то! Молодец, черт возьми!

Белая кисея была сброшена. На плечах у Антона, закинув ноги за его спину, сидел улыбающийся Нэпман, Он соскочил на пол и серьезно, даже сурово сказал:

— Ты мне очень нужен, парень. Я давно ищу такого маленького и смелого.

Из коридора донесся нарастающий гул голосов.

— Молчи! — властно сказал Нэпман, подфутболив кисею под топчан. Он выскочил в коридор вместе с Антоном, и уже оттуда Витька услышал его голос:

— Опять опоздали, черт побери. Только что здесь было. Вон парень в келье видел. Ни жив, ни мертв, слова вымолвить не может.

Витька никому ничего не сказал, даже брату. Не потому, что боялся. Он но понимал, что произошло, не представлял, что будет дальше, но радостное чувство, ощущение чего-то таинственного переполняло его. Он всегда с восхищением смотрел на Нэпмана. Не красивая одежда и не сытая жизнь, какую ухитрялся вести Нэпман среди голодных ребят, привлекали Витьку. Он завидовал его бесстрашию, ловкости, власти над всем детдомом. Теперь сам Витька словно приобщался к миру Нэпмана. У них появилась общая тайна.

На следующий день, как и обычно, после завтрака начались занятия. Витька сидел спокойно, казалось, слушал урок, но из головы не выходило ночное происшествие. И то, что во время завтрака он дважды почти столкнулся с Нэпманом и тот не обратил на него внимания, не только не расстроило, но вызвало гордость. Это же неправда, будто он не обратил внимания. На какой-то неуловимый миг прищуренные глаза Нэпмана задержались на Витьке и закрепили их союз. И пи одна душа не могла этого заметить и понять. Витька тоже теперь будет делать вид, будто ничего общего с Нэпманом не имеет. Только так и надо сохранять тайну. Пусть знает Нэпман, что парень он не дурак и положиться на него можно.

После окончания уроков был свободный час до обеда. В этот час, разбившись на группы, детдомовцы вместе с воспитателями уходили за монастырские ворота, в лес или к речушке, протекавшей у самой ограды.

Хорошее настроение не покидало Витьку. Он перешел речку вброд и побежал по лесу, то сшибая с дороги сосновые шишки, то высоко подпрыгивая, чтобы достать ветки деревьев. На душе было легко.

…Чувство голода заставило Витьку вернуться к реке. Опоздаешь на обед — стащат твою пайку хлеба и никакой силой ее не вернуть. А главное в обеде — хлеб. На завтрак и ужин давали по маленькому кусочку, зато к обеду — триста граммов. Кроме хлеба, полагался суп, который тем только и славился, что был горячий.

На опушке увидел Нэпмана и Антона, Они сидели под вербой и играли в «ножички».

— Садись, — пригласил Нэпман.

Витька почувствовал, что говорят с ним как с равным. Ему было это приятно. Он смотрел и удивлялся, как плохо играл Нэпман. Нож у него падал плашмя, не врезаясь в землю. Антон легко выиграл. Коль так, то и Витьке не стыдно сразиться. Он многих обставлял в детдоме.

— Сыграем? — спросил Нэпман.

Предстояло вонзить нож в землю из семи положений. Когда Витька бил с четвертого, Нэпман еще не мог осилить второго.

— Пропал мой хлеб, — вздохнул Нэпман.

— Почему? — не понял Витька.

— Так мы ж на хлеб играем. В первый раз, что ли?

Витька не мог признаться, что на хлеб — в первый раз. Преимущество было явно на его стороне, но веру в выигрыш он почему-то потерял. И действительно, хотя с большим трудом, но победил Нэпман. Отказаться от следующей партии не хватило духу. Теперь игра шла на ужин. Витька решил выиграть во что бы то ни стало. Первым, как победитель в предыдущей партии, бил Нэпман. С легкостью жонглера он шесть раз вогнал нож в землю, а седьмой раз — в дерево с большого расстояния. Витька опешил.

— Я научу тебя владеть ножом, — покровительственно сказал Нэпман, вытирая травою лезвие.

С чувством неизмеримого превосходства над всем окружающим миром Нэпман направился к монастырю. Антон последовал за ним. Витька смотрел им вслед и понимал, как он ничтожен.

Обедали в бывшей молельне, где размещались и столовая с посудными полками, и учебные классы с книжными шкафами. Длинные столы в две доски и скамейки ребята сделали сами. И за всеми столами сидели детдомовцы и ели хлеб с супом. Многие, чтобы не портить вкуса хлеба, съедали его отдельно, а потом принимались за свои миски.

Хлеб всегда выдавали несвежим. С него обильно сыпались крошки. На этот раз, впервые, он словно дышал. Хорошо выпеченный, мягкий, ноздреватый, как живой. Витька взял лежащую перед ним горбушку и не увидел, а почувствовал грозные взгляды Нэпмана и Антона. Он крепче сжал ее в руке, но это машинально. Горбушка больше не. принадлежала ему. Он положил ее на стол, а она, точно губка, расправилась, приняла прежнюю форму.

Хлеб! Ароматный, теплый, вкусный. Сколько раз, глотая слюну, думал о нем Витька. Сколько раз видел во сне большие куски, целые краюхи, буханки, штабеля караваев. Круглые, поджаристые, пахучие, с бугристой полопавшейся корочкой сбоку, где оплыло и зарумянилось, запеклось тесто. Он явственно ощущал этот ни с чем не сравнимый запах свежего черного хлеба и никак не мог взять хоть один кусочек в онемевшие, безжизненные руки. Он тяжело стонал во сне, и плакал от обиды, и просыпался, и злился, что прервал такой чудесный сон. Он тянул носом, стараясь уловить этот живой запах, который только что так явственно ощущал, и вдыхал пыль товарного вагона или гнилой воздух мусорной свалки, где случайно заснул.

Но то были сны, видения, а теперь перед ним хлеб, его собственный, его доля, его пайка, положенная ему по праву.

За всеми столами ели. Молча, сосредоточенно, как пожилые крестьяне. Даже самые маленькие не торопились, не хватали, смаковали каждый кусочек, следя, чтобы не уронить крошку. Ели, все. И только он один хлебал суп, не отрывая глаз от своей горбушки.

Если схватить ее и быстро-быстро, большими кусками запихать в рот, отнять не успеют. Да можно и не спешить. Нэпман отнимать не станет. Даже внимания не обратит. А вечером будут бить. Накинут на голову одеяло и будут бить. Кричать нельзя. Если закричишь, тяжелые и частые удары в рот заставят замолчать. Хочешь сохранить зубы, терпи молча, без криков, без стонов. Бьют по справедливости, за дело — значит, нечего артачиться, Будешь вести себя честно, и они выдержат все законы «темной». Никто не ударит ногой или в запретные места. Когда упадешь и они увидят, что не притворяешься, оставят в покое.

— Витя, почему не ешь хлеб?

Перед ним стояла воспитательница Елена Евгеньевна.

— Сладкое на закуску, — не растерялся Витька. Она потрепала его по волосам, улыбнулась, прошла дальше.

Разделавшись с супом, взял горбушку, чтобы сунуть ее за пазуху и после обеда незаметно для других отдать Нэпману. Когда он поднес ее к вороту рубахи, аромат хлеба, должно быть, вскружил ему голову. Со злостью оторвал зубами большой кусок и начал жадно есть.

Пусть бьют. Не в первый раз.

У него не хватило воли взглянуть на Нэпмана, не хватило выдержки не торопиться. За обеими щеками у него был хлеб, и он глотал непережеванные куски, низко нагнувшись над столом.

Весь остаток дня Нэпман ни разу не посмотрел в его сторону, и это было плохо, но все равно свой ужин Витька тоже съел сам. Семь бед — один ответ.

Вечером старшие ребята, несколько воспитателей и директор уехали на станцию за продуктами. Отправился с ними и Витькин брат. А Нэпман и Антон остались. Они заболели. У них поднялась температура. Девять легких щелчков по головке градусника, и температура будет тридцать восемь и шесть, Сильно бить нельзя — может разорваться ртутный столбик. Нэпман не мог доверить такое дело Антону. Он сам поднимал температуру на обоих градусниках.

Витька рано ушел в свою келью. Он знал, что придет Нэпман. Пусть уж лучше скорей это кончится. Ждал со страхом и упрямством. И Нэпман пришел. Заложив руки в карманы, широко расставив ноги, сказал:

— Ну как?

Витька молчал. Напряженно ждал первого удара. Но Нэпман медлил. Он смотрел на свою жертву, наслаждаясь предстоящей сладостной местью. Он словно выбирал место, куда ударить, чтобы было красиво, неожиданно и сильно. Но он не такой простак, чтобы первым ударом лишить сознания. Сначала надо позабавиться, чтобы страх перед ним остался надолго. Легкая пощечина обратной стороной ладони, потом вторая, так, чтобы раздразнить, разозлить — авось огрызнется. Вот тогда и оглушить кулаком. Подождать, пока придет в себя, и снова — по щекам.

Такое ощущение было у Витьки, так он понимал эту молчаливую стойку Нэпмана.

— Бей! — зло сказал он. — Ну, бей же!

Нэпман стоял в той же позе и смотрел, и это было невыносимо. Потом сказал:

— Пока еще рано. Сразу после обхода иди к забитым дверям возле кухонной лестницы.

Резко повернувшись, он вышел.

Значит, не хочет бить в келье. Ну что ж, придется идти. Надо расплачиваться. Винить некого, знал, что делал.

Он разделся, лег и стал ждать обхода. Вскоре появилась Елена Евгеньевна с двумя воспитательницами.

— Ты сегодня один, Витя? — спросила она.

— Не боишься?

— Нет.

— Ну, молодец! Спи.

Как только за ними закрылась дверь, быстро оделся. Подождав несколько минут, никем не замеченный, пробрался в назначенное место. Под лестницей у забитой двери было темно. Он видел, что там никого нет. Прислонился к двери. Послышался шорох. Обернувшись, увидел, как отделились от стены два темных силуэта. Он узнал их. Он так и думал: придут оба.

Нэпман отпер ключом дверь, молча подтолкнул к ней Витьку. Все знали, что эта дверь забита. Оттого, что Нэпман так легко открыл ее собственным ключом, а потом запер снаружи и спрятал ключ в задний карман, Витька еще больше напугался.

Но куда они его ведут? Впереди Антон, сзади Нэпман. Значит, не просто бить. Что-то задумали. Зря пошел. В келье хоть отлежался бы. Если броситься в сторону или поднять крик, могут пырнуть ножом.

Молча прошли через кустарник к высокому дереву у самой ограды. На дерево Антон полез первым. Опять без единого слова Нэпман слегка подтолкнул Витьку, и, когда тот стал взбираться на суковатый ствол и услышал глухой удар о землю, понял, что Антон уже на той стороне.

Держась за толстую ветку, Витька нащупал на ограде место, свободное от осколков, встал на него и прыгнул вниз. Не успел еще подняться с земли, как рядом оказался Нэпман.

— Раз ты не побоялся съесть мой хлеб, — сказал он, — и, не распуская соплей, пришел сюда — значит, ты не трус. Ты мне подходишь. Но если тебе придет в голову еще раз меня обмануть, я ее расшибу. Понял?

— Понял, — быстро ответил пораженный Витька, догадываясь, что бить его не будут.

— А теперь ты увидишь красивую жизнь. Пошли.

Витька не узнал в пареньке, прошедшем мимо, Володю Чеботарева. Его тело обмякло, и он почувствовал сильную усталость. Но так продолжалось недолго. Радость все больше охватывала его, и это была уже радость не оттого, что не будут бить, а перед чем-то новым, таинственным. Он верил в Нэпмана, гордо шел рядом с ним.

Спустя час они были в городе, а еще через пятнадцать минут Витька увидел красивую жизнь.

Маленький зал ресторана сверкал. Играла музыка, в зеркалах отражались люстра и хрустальная посуда, с начищенными подносами бегали официанты. Шумели, веселились, смеялись красиво одетые, холеные люди. Низенький человек в черном костюме, с черными усиками танцевал возле скрипача и пианиста, сидевших на возвышении, то и дело нелепо выбрасывая вперед живот, и каждый раз это вызывало громкий хохот и аплодисменты. Большая компания в самом центре зала, помогая музыкантам, нестройно пела:

Зазвенело, как звенело раньте, до войны. За полтинник купишь шляпу, а за два — штаны…

Это великолепие ошеломило Витьку. Восхищенными глазами он посмотрел на Нэпмана, который со скучающим лицом, как человек, пресытившийся всем этим, искал глазами свободный столик.

— О, Николь, прошу, давно не заглядывали, — подбежал к нему толстяк с большой лысиной. Он дружески взял Нэпмана под руку и повел, указывая место. На его пальцах сверкали перстни.

— Хозяин ресторана, — многозначительно шепнул Антон Витьке.

Они уселись за столик. Нэпман небрежно раскрыл меню. Витька украдкой глянул в большое зеркало. Ему хотелось придать себе такой вид, как у Нэпмана и этих шикарных людей. Но ничего не получалось. Сверкающие разноцветные бокалы, ножи и вилки с непомерно большими ручками, накрахмаленные салфетки, будто остроконечные шапки, уложенные на тарелках, белоснежная скатерть, к которой боязно прикоснуться, — весь этот блеск подавлял его. Он увидел, какие у него грязные руки и неподходящий костюм, и совсем растерялся.

А потом было хорошо. Как большой знаток, Нэпман заказал еду с непонятными названиями и графин красивого красного вина. Витька не знал, как приступить к еде. Есть вилкой не привык, а ложку ему не дали.

Нэпман налил вино, сказал: «За наше дело», чокнулся с Витькой и Антоном и залпом выпил. Витька тоже выпил залпом, хотя с первого глотка понял, что это подкрашенный самогон. Кусок мяса, занимавший всю тарелку, оказался тонким, как картон, и очень жилистым. Но Витька сразу проглотил его. Нэпман снова предложил выпить, и веселье охватило Витьку, и он понял, как красиво можно жить на свете.

Потом видел плачущую женщину, на которую кто-то кричал, и видел, как красиво танцует Нэпман, как много у него здесь веселых друзей и как все они ему улыбаются.

Кто-то подсаживался к их столику, люди о чем-то шептались с Нэпманом или громко смеялись. Витьке тоже хотелось о чем-нибудь поговорить, но он никак не мог придумать, с чего начать. Потом придумал. Он спросил, зачем Нэпман устраивал привидение.

Тот солидно объяснил, что готовится к очень важному делу, которое даст возможность уйти из детдома и жить, ни в чем не нуждаясь. Но для этого ему, кроме Антона, нужен еще один помощник, который был бы маленьким и, главное, очень смелым. Он и решил взять того, кто не испугается привидения.

И снова гордость охватила Витьку, и он сказал, что ничего в жизни не побоится.

Расплачивался Нэпман, должно быть, щедро. Официант долго благодарил его, раскланивался, приглашал приходить почаще,

Домой попали перед рассветом через ту же «забитую» дверь. Когда Витька проник в свою келью и улегся па топчан, он старался не спать, чтобы лучше насладиться своим счастьем.

Завтрак проспал. Разбудила его Елена Евгеньевна. Она была встревожена, спросила, не заболел ли он, приложила ко лбу ладонь. В детдоме никто никогда не просыпал завтрак. Она думала, что-нибудь случилось.

Витька сказал, что у него сильно болит голова, и это была правда. Елена Евгеньевна ушла, а через несколько минут вернулась с его завтраком. Она велела до обеда не вставать и еще раз попробовала, нет ли у него жара. Ему приятно было ощущать теплую мягкую ладонь Елены Евгеньевны, и хотелось, чтобы она скорее ушла и он мог бы свободно начать думать о вчерашнем вечере.

Как только за ней закрылась дверь, он начал вспоминать… Было обидно, что никто из ребят не видел его в этом шикарном ресторане, где находились только взрослые и красиво одетые люди, среди которых он чувствовал себя хорошо и свободно, как и подобает солидному человеку в таком обществе. Витька забыл, как поначалу растерялся, а если и помнил, то думать сейчас об этом ни к чему. Перед ним встала картина, как он подходил к музыкантам и просил сыграть «Позабыт, позаброшен» и как радостно они согласились, только показали на пальцах, сколько надо платить. Потом они все же сыграли, после того как Нэпман угостил их вином. Хорошо бы в следующий раз иметь деньги. Пусть играют то, что захочется ему.

В келью заглянул и вошел Нэпман. Витька обрадовался, рассказал о приходе Елены Евгеньевны, которая ни о чем не догадывается. Ему хотелось поговорить о вчерашнем вечере, и он сказал:

— Здорово было, а?

— Да так, чепуха, — нехотя и безразличным тоном ответил Нэпман. — В субботу будет веселее.

Витька не знал, что бы еще сказать. Он подумал: может быть, Нэпман опять возьмет его с собой.

— Но к субботе надо подготовиться, — заговорил Нэпман шепотом. — Тебе как раз будет тренировка перед большим делом. Пока это пустяк, — И он рассказал о своем плане.

Возле комнаты заведующего находится кладовка. Отпирать ее не Витькина забота, она будет открыта. Пока идут уроки, надо подняться туда, забрать шестнадцать пар новых ботинок, которые лежат в мешке, выйти через «забитую» дверь (она тоже будет открыта) и спрятать мешок в крапиве возле высокого дерева. Вот и все. Бояться нечего. И ребята, и воспитатели на занятиях. Заведующего нет. Вернуться надо через ту же дверь. Нэпман будет охранять ее внутри монастыря, а Антон — снаружи. Если кто-нибудь пойдет, они сумеют его задержать и отвести в сторону. Дело всего на пять минут.

— Понял? — закончил Нэпман.

— Понял, — машинально ответил Витька.

— Давай быстрее, пока идет урок. — И он исчез за дверью.

Витька все хорошо понял, но ему что-то мешало. Какие-то неясные мысли. Он злился на эти свои непонятные мысли, которые неизвестно отчего привязались к нему. Не трус же он. В конце концов он избавился от них. О чем тут думать, когда так нахвастался своей храбростью. Да и не обязан Нэпман всегда платить за него. А в субботу надо идти в ресторан…

Все было, как сказал Нэпман. Кладовка оказалась открытой, он легко отыскал мешок с ботинками, быстро спустился по ступенькам, прошел через «забитую» дверь, которая тоже оказалась незапертой, и юркнул в кустарник. Теперь уж никто не мог его заметить. Он шел согнувшись, хотя в кустах все равно его не было видно.

Вдруг сквозь ветки увидел какую-то женщину. Шмыгнул в сторону, сунул мешок под куст и едва успел выскочить на дорожку, как женщина подошла. Это была повариха. И что ей только здесь надо? Шляется неизвестно чего. Небось наворовала продуктов, пока все на занятиях, и отнесла куда-то.

Витька стоял с независимым видом, спиной к кусту. Повариха внимательно посмотрела ему в глаза. Наверное, вид у него был более независимый, чем надо. Уже пройдя мимо, обернулась, опять внимательно посмотрела на него и спросила:

— Что ты здесь делаешь? Почему не на уроке?

— А тебе какое дело? — обозлился Витька и быстро пошел к дому. Пусть эта дура видит, что он просто гулял.

Повариха направилась к главному входу, единственному открытому входу в монастырь, и, когда она завернула за угол, Витька юркнул в «забитую» дверь. Откуда-то возник Нэпман и запер ее.

Витька пошел на занятия. Ему хотелось быть среди ребят и не хотелось видеть Нэпмана. Он вспомнил, что в спешке оставил раскрытой дверь в кладовку. В том же коридоре — комната Елены Евгеньевны. Значит, о пропаже узнают сразу. Поднимется шум на весь детдом.

После уроков пошел в столярку. Яростно и зло строгал доски. Здесь его и отыскал Нэпман.

— Куда дел? — грозно спросил он, — В крапиве нету.

— Спрятал,

— Куда?

— В кусты.

Недобрыми глазами посмотрел Нэпман.

— После отбоя принеси к большому дереву у ограды. Понял?

— Понял.

Витька знал, что за обедом объявят о пропаже и начнется кутерьма. Решил идти обедать со спокойным и независимым видом. По дороге дал подзатыльник маленькой девочке, можно сказать, ни за что, растолкал соседей по скамейке, которые оставили ему мало места, придрался еще к кому-то. Потом вошла Елена Евгеньевна и призвала всех к порядку, сказав, что должна что-то сообщить, а перекричать всех не может.

Витька не заметил, как низко склонился над своей миской. Он искоса поглядывал на воспитательницу и не мог понять, почему она так часто смотрит в его сторону. Ведь он сидит тихо. Шумят совсем за другим столом.

Когда все стихли, она сказала:

— Вот что я должна объявить вам, ребята…

Воспитательница почему-то умолкла, и Витька замер, перестал жевать, и ложка остановилась у самого рта.

— Так как старших ребят нет, — продолжала она, — на вас лягут дежурства по кухне.

Дальше она объявила, кто должен дежурить. В числе дежурных был назван и Витька. Только теперь он обратил внимание, что все продолжают есть, а он один сидит как неживой. Ему показалось, будто и Елена Евгеньевна это заметила. Он стал есть быстро и опять подумал, что это не дело: все едят нормально, и только он один то сидит как истукан, то хватает.

Во время «мертвого часа» в келью к Витьке пришла Елена Евгеньевна с Верочкой и сказала:

— Мы посидим у тебя, Витя. Хорошо?

Верочке девять лет. На вид ей лет пять. Ее отец — красный командир — погиб на фронте. Она никогда его не видела. Она видела, как махновцы убили ее мать. С тех пор она болеет. Никто не может определить, чем она больна. Верочка живет в одной комнате с поварихой и почти все время лежит в постели. У нее маленькое, бледное личико и очень большие черные глаза. Они будто не ее. Совсем взрослые. В них всегда удивление и упрек. Заведующий детдомом как-то сказал: «Когда смотришь ей в глаза, чувствуешь себя виноватым».

Елена Евгеньевна опустилась на табуретку напротив Витьки, который сидел на топчане, привлекла к себе девочку и сказала:

— Верочка все просится во двор, а доктор не велит. Но там сейчас и неинтересно… Вот и Витя не выходил сегодня. — Она помолчала немного, потом спросила: — Ты ведь сегодня дома сидел, Витя? Или выходил?

Как-то странно она говорит. Очень настороженно, медленно, глядя ему в глаза. Он не мог выдержать этого взгляда и не знал, что сказать. Она ждала. Он ответил:

— Нет.

— Вот видишь, Верочка, Витя сегодня тоже не выходил.

Витька смотрел исподлобья и влился. Может быть, поэтому Верочка сказала:

— Я пойду домой.

Она ушла. Елена Евгеньевна молчала. Витька тоже молчал. То, о чем он думал, говорить было нельзя. Он думал: «Вот навязалась на мою голову».

— Мне очень жаль Верочку, — снова заговорила Елена Евгеньевна. — Сегодня доктор разрешил ей выходить во двор. Но уже сыро, а у нее нет ботинок…

Витька перестал дышать.

— Кто-то забрал из кладовки всю обувь. Мы решили каждую пару выдавать на двоих, а Верочке — одной. Ни у кого больше нет такой маленькой ноги. Заведующий специально для нее доставал. Это было очень трудно… Напрасно я ей сказала об этом. Теперь она все время просит ботиночки. Просит хоть показать ей…

Витька искал, к чему бы придраться, чтобы нагрубить ей и чтобы она уходила отсюда ко всем чертям. Как раз в это время начали бить в рельс — значит, окончился «мертвый час».

— Я пойду, Витя, — сказала она. — У тебя уже совсем прошла голова?

— Угу, — буркнул Витька.

После «мертвого часа» надо было идти в столярку. Он не пошел. Он долго сидел на топчане и мысленно ругал Елену Евгеньевну. Потом незаметно пробрался в кустарник, разыскал среди грубых солдатских ботинок маленькую пару, подержал ее в руках, рассматривая со всех сторон, и бросил обратно в мешок, обернулся но сторонам и побежал прямо в столярку. Его отругали за опоздание, но потом похвалили, потому что работал он очень усердно до самого ужина. И здесь, за работой, твердо решил, что делать дальше. За несколько минут до отбоя он выйдет через главный вход, отнесет мешок к высокому дереву у ограды, и пусть Нэпман делает с ним, что хочет. А ботинки Верочки заберет и подкинет под ее дверь. Нэпман ничего не узнает… Подумает, так было…

За несколько минут до отбоя, когда дверь еще не была заперта, но почти все находились уже в кельях, а воспитатели — в канцелярии, Витька пробрался в кустарник и вынул маленькие ботинки. Они лежали сверху. Потом вытащил мешок. Но ему мешали Верочкины ботинки. Он опять положил их на место, взвалил мешок на плечи и, уже не думая больше, смело пошел к главному входу, не таясь, не прячась, не пригибаясь.

Он едва успел проскочить в дверь, как раздался сигнал отбоя. В коридорах никого не было. Еще издали увидел на кладовке замок. Не останавливаясь, прошел мимо и у комнаты Елены Евгеньевны положил свою ношу.

По дороге в келью натолкнулся на группу воспитателей.

— Уже был отбой, Витя, — сказала Елена Евгеньевна.

— Зайдите в свою комнату, — грубо оборвал ее Витька и побежал, не желая давать объяснений и слушать нотацию за грубость.

Не раздеваясь, лег и стал думать, что сказать Нэпману. Не лежалось, не думалось. Он встал. И тут вошла Елена Евгеньевна. Она молча прижала Витькину голову к груди, поцеловала в висок и не оторвала губ, а так и осталась стоять, склонившись к нему, гладя его худые лопатки и перебирая губами волосики на виске. И Витька прижался к ней, боясь, чтобы она не отошла и не увидела его слез.

…Не дождавшись Витьки и не найдя мешка, Нэпман пошел в город. Берегись, Витька, спуску теперь не будет.

Нэпман пил больше обычного, щедро угощал официантов и всех, кто подходил к столику.

Денег не хватило. Ему поверили. Знали, что на следующий день принесет.

Идти в детдом не было смысла. Все равно надо возвращаться в город — доставать деньги. Ночевал в какой-то хибарке на окраине, у скупщика краденого. Рано утром пошел на рынок. Здесь, между возами, ударили чем-то тяжелым по голове, когда полез в чужой, туго набитый карман. Он зашатался, но не упал. Навалилась ватага спекулянтов и кулаков, мелькнули перед глазами двое из тех, кого так щедро вчера угощал. А потом уже ничего не видели глаза, заплывшие кровью.

Били не по законам «темной», не по справедливости. Били кулаками, как оглоблями, ногами в низ живота и под ребра, чтоб не осталось следов. Били, когда обессиленные руки перестали прикрывать голову, когда рухнуло на землю тело. Резкий свисток остановил одурманенную погань. По дороге в больницу мальчишка скончался.

Его хоронили на монастырском кладбище. Он лежал в гробу в серой детдомовской рубахе. И не потому, что его модный костюм был изорван и окровавлен. Он лежал в простой детдомовской одежде, потому что никакой он не нэпман, а такой же детдомовец, бывший беспризорник, как и те, что шли за гробом. Теперь это видели и понимали все.

Владимир Чеботарев окончил училище, получив звание паровозного слесаря пятого разряда. Начав самостоятельную работу в депо, он не дал себе ни одного дня отдыха от занятий. Несколько месяцев проработал слесарем и решил, наконец, что пора сдавать экзамены на звание помощника машиниста.

Обычно перед экзаменами люди волнуются, в каком бы возрасте они ни были. Волнуются школьники, студенты, аспиранты, доктора. Волновался и Володя. Но не только потому, что боялся провалиться. Он знал: убеленные сединами машинисты-наставники, специалисты по тормозам, правилам, законам, не любят восемнадцатилетнего паровозника. Они прямо говорят: для того чтобы быть помощником машиниста, надо иметь волю, жизненный опыт, большую физическую силу. А где взять их в восемнадцать лет? И если юноша не сумел в совершенстве постигнуть программу, пусть лучше не ходит на экзамен.

Испытание Володя выдержал. Экзаменаторы давно уже перешли за границы программы: уже задавались вопросы, на которые не всякий машинист ответит, но каждый раз следовал четкий и ясный ответ.

— Вот тебе и пикетный столбик! — сказал улыбаясь машинист-наставник. — Ну что ж, пусть ездит!

На этом опрос прекратился.

Владимир знал, что сразу его не пошлют на поездную машину, пока он не получит необходимую практику на маневровом или хозяйственном паровозе, Но вышло по-иному.

Время после экзаменов тянулось мучительно долго. Каждое утро он являлся в помещение дежурного по депо, просовывал голову в окошко конторки и спрашивал:

— Скоро мне на дежурство, товарищ нарядчик?

— Вызовем, вызовем, — отвечал тот, не отрываясь от своих бумаг, едва взглянув на молодого помощника машиниста.

А Володя не уходил. Он смотрел сквозь окошко на огромную, во всю стену, заветную доску. Он искал среди сотен разноцветных пластинок только одну с надписью: «Чеботарев В. А.». Она отчетливо представлялась ему.

Так же как пластинки всех помощников, она будет окрашена в зеленый цвет, а фамилию выведут печатными буквами белой краской. Ему не терпелось увидеть ее собственными глазами. Увидеть в графе: «На маневрах», «На отдыхе» или лучше «В поездке», да в конце концов в любой графе, но только бы кончилась эта неопределенность. Прошло столько дней, а ничего не изменилось. Не передумали бы там…

Но спустя неделю на свой обычный вопрос Володя вдруг услышал:

— А-а, Чеботарев! Собирайся, парень, в четыре часа ночи поедешь. До Чулымской резервом, а обратно поезд возьмете. Держись, брат!

Владимир и обрадовался и испугался. Не простое дело — сразу с поездом. Почему это так решили? Хотя иногда бывает. То ли заболел старый помощник, то ли нарядчик плохо людей распределил, но поезд надо вести, а помощника нет. Значит, посылают первого свободного человека.

Надо бы спросить, кто машинист, номер паровоза, но Владимир стоял и смотрел на нарядчика, пока кто-то не оттеснил его от окошка. Он поспешил к выходу.

— Смотри, отоспись хорошенько, Чеботарев! — вдогонку крикнул нарядчик.

— Да, да, обязательно, — отозвался он, ускоряя шаги. Володя все рассчитал точно. Чтобы уехать в четыре, надо явиться к двум и не торопясь приготовить паровоз. Поэтому спать придется лечь в шесть вечера.

Придя домой, безразличным голосом сказал матери:

— Надо бы сундучок уложить, ночью ехать.

Вместе с нею старательно укладывал продукты, хотя сами по себе они его интересовали мало. Когда все было собрано и сундучок отставлен к стенке, Володя приготовил рабочий костюм. Собственно, костюм был давно приготовлен, он просто снял с гвоздя штаны и тужурку, потрогал их руками, осмотрел и повесил на место.

Потом мать ушла, а он несколько раз открывал сундучок, проверяя, не забыл ли чего. Но все было на месте.

Спать лег, как и хотел, ровно в шесть. Но заснуть не мог, видно, потому, что в доме еще никто не ложился. Правда, раньше ему случалось укладываться первым, и он тут же засыпал, но сегодня, наверное, сильно шумели. Когда легли все, ему опять не спалось, но это и понятно: разве уснет человек, когда перебили сон…

А потом у него нашлось занятие: он стал ждать рассыльного. Он прислушивался к лаю собаки во дворе, к шагам на деревянном тротуаре под окнами, к звукам на улице.

Он хорошо знал, что рассыльный придет, но на всякий случай решил на него не полагаться, а следить за временем, чтобы не проспать. Теперь то и дело поднимался, шел на кухню, где висели ходики. Но и с ними что-то случилось. Последний раз смотрел на циферблат с полчаса назад, а стрелка передвинулась только на семь минут.

Он снова лег, твердо решив не подниматься до прихода рассыльного и немного поспать. Но теперь ему не спалось, видно, оттого, что уже скоро вставать.

Шорох под окном послышался совершенно ясно. Володя затаил дыхание. И вот — осторожный стук палочкой по стеклу… Он продолжал лежать не дыша, не шевелясь. Стук повторился. Чуть-чуть громче.

— Кто там? — раздался голос матери.

— Помощнику Чеботареву Владимиру в поездку на четыре ноль-ноль, — послышалось с улицы.

— Володя… хорошо, хорошо, сейчас, — невпопад отвечала она, не зная, то ли будить Володю, то ли самой говорить с рассыльным. Быстро поднялась с постели, зажгла свет на кухне.

— Вставай, Володя! — позвала громко.

— А? Что? — будто спросонья отвечал он. — А сколько сейчас времени?

— Половина второго, ехать в четыре, поднимайся.

— Вот еще, рано как вызвали, вполне мог еще полчасика поспать, — недовольно бормочет он, и так, чтобы мать слышала.

— Сколько спать можно! — удивляется она. — Ведь в шесть часов лег.

Володя ничего не говорит больше. Он деланно зевает, по одевается быстро. Два ряда металлических пуговиц блестят на тужурке.

Наступает торжественный момент. Небрежно поднимает сундучок, смотрит, хорошо ли закрыта крышка на щеколду, и солидно говорит:

— Ну, я пошел, вернусь, наверное, завтра к вечеру…

Он идет с сундучком по деревянному тротуару, и гулко стучат ослабшие на гвоздях доски. То ли от ночной прохлады, то ли от возбуждения он вздрагивает. Отчетливо слышны паровозные гудки.

Близ станции и на путях много движущихся фонариков. По тому, как они покачиваются, Володя угадывает, кто идет, определяет походку. Вот мелькает, подпрыгивает огонек. Он движется то медленнее, то быстрее, взмахи его очень короткие. Это определенно девушка: списчица вагонов, может быть, стрелочница…

Вот большие, широкой дугой взмахи. Это идет молодой сцепщик, или дежурный по станции, или составитель. Настроение у него явно веселое, вишь, как размахался. Шаги уверенные. А этот фонарик то и дело переходит из одной руки в другую. Взмахи неровные, зигзагами. Человек нервничает. Вот его огонек поднялся вверх, отошел в сторону, снова опустился. Человек мысленно с кем-то спорит, жестикулирует, доказывает свою правоту.

Дальше виден фонарик, будто на тихих волнах. Он качается размеренно, спокойно. Сомнений не может быть: идет главный кондуктор. У этого всегда все хорошо уложено, он ничего не забудет дома, точно рассчитает время. Торопиться ему некуда, он никогда не опаздывает.

По огоньку можно определить, куда направляется человек. На работу идут быстрее, домой медленнее, усталой походкой. Чистые, досуха протертые стекла в фонарике — значит, идет на службу. Закопченные, грязные — на отдых.

Вот понеслись огоньки к только что прибывшему составу. Вслед за ними еще несколько фонариков. Они уже мелькают вдоль всего поезда. Это осмотрщики вагонов и автоматчики. Так издавна называются слесари по ремонту автоматических тормозов. Все они торопятся. Поезд стоит на станции недолго, и надо успеть проверить ходовые части и тормоза всех вагонов.

И только паровозники, даже в самую темную ночь, ходят без фонарей. Но их легко узнать по сундучкам.

Чем ближе Володя подходил к станции, тем больше встречалось людей. Ночью железнодорожный поселок живет почти такой же жизнью, как и днем. В служебных помещениях беспрерывно трещат телефоны, передаются сводки, назначаются свидания, спорят извечно враждующие представители различных служб. Круглые сутки работают столовая, душ, красный уголок. И глубокой ночью, и на рассвете стонут столы от могучих ударов костяшками домино: одни ждут своего поезда, чтобы вести его, другие, чтобы осмотреть вагоны, и у всех находится свободное время для игры в домино.

Неумолкающий гул голосов в помещении нарядчика паровозных бригад… И чего только здесь не услышишь! Но главная тема — профессиональная, паровозная. Здесь обсуждаются все тонкости вождения поездов, все происшествия на паровозах, ошибки и неудачи машинистов. Время от времени из-за перегородки крикнет дежурный по депо или нарядчик, чтобы прекратили шум и не мешали работать, и на несколько минут гул голосов утихнет…

Никто не обратил внимания на Владимира, протискивавшегося к окошку. Нарядчик сообщил ему фамилию машиниста и номер паровоза. Потом Володя увидел, как нарядчик достал из ящичка пластинку и повесил на доску в графу «В поездке». На пластинке четкими буквами было написано: «Чеботарев В. А.».

Он отыскал свой паровоз возле депо, поднялся в будку и осмотрелся. Тускло горели две коптилки: у манометра и водомерного стекла. Под ногами трещал разбросанный по всему полу уголь. Пахло едким дымом и мазутом. Машина словно дремала.

Сколько раз во время учения и практики он бывал на паровозе! Что нового мог здесь увидеть? И все же новые, неизведанные и волнующие чувства охватили его. На этом паровозе поедет он! Сегодня откроется счет километрам. Когда этот счет достигнет пятидесяти тысяч, он получит право сдавать экзамен па машиниста.

Поставил сундучок под сиденье, под свое сиденье за левым крылом, и снова осмотрелся.

— Эй, кто там? — послышался голос снизу. Владимир выглянул в окно. В свое окно за левым крылом.

— Помощник машиниста, — как можно солиднее ответил он.

— Ну, принимай! — И человек с лопатой полез в будку.

Владимир знает: это деповский кочегар. Пока нет бригад, он чистит топки паровозов, следит за огнем, за уровнем воды. Теперь надо принять у него топку, и он больше сюда не придет до следующего рейса.

Владимир потянул за рукоятку, и тяжелые чугунные дверцы топки легко разошлись на две стороны. Внимательно оглядел все внутри. Трубы не подтекают, связи и болты в порядке. Медленно тлеют огоньки по всей колосниковой решетке. Ни одного синего язычка, ни одного обугленного «блина» — значит, шлака нет, топка вычищена хорошо.

— Ну, я пошел, — сказал кочегар, видя, что претензий к нему нет.

Владимир подбросил в топку угля и захлопнул дверцы. Еще с минуту стоял, оглядывая все вокруг, потом решительно снял тужурку, повесил на вешалку позади своего сиденья и приступил к делу.

Захватив ключи, масленку и факел, спустился вниз. Предстояло смазать около ста точек. Он работал быстро и внимательно, но дело шло медленно.

Владимир нервничал. Ему хотелось все закончить до прихода машиниста, а стрелки на светящемся циферблате больших деповских часов бежали как сумасшедшие. Весь он перемазался и очень торопился.

Вскоре явился кочегар, здоровенный парень из близлежащей деревни. Поздоровался с Владимиром и полез наверх. Работы у него не много. Топит паровоз помощник, а не кочегар. К паровозу он отношения не имеет, его дело — тендер. Набрать в тендер воду и уголь, когда машинист подъедет к колонке и эстакаде, следить за тендерными буксами, заполнять углем большой железный лоток по мере того, как помощник выбирает оттуда уголь и забрасывает в топку, да еще выполнять мелкие поручения машиниста и помощника.

Владимира немного покоробило, что кочегар не остановился возле него, не спросил, что делать. Он велел кочегару хорошенько убрать в будке, хорошенько осмотреть тендерное хозяйство, хорошенько проверить уровень смазки в буксах. Кочегар выслушал Володю и добродушно, немного удивленно сказал:

— Ну, а как же? Я думал, тебе чего другого надо, а это я сам знаю.

Владимиру стало неловко. И чего, действительно, лезть со своими мудрыми указаниями, если человек работает давно и многое знает, пожалуй, лучше помощника?

Машинист пришел, когда у Владимира было почти все готово. Взяв молоток, пошел вокруг паровоза, тщательно постукивая по бандажам колес, по клиньям, валикам.

Потом все поднялись наверх, и машинист, дав сигнал, тронулся на контрольный пост, откуда почти без задержки выехал па главный станционный путь.

Здесь, не дожидаясь указания механика, Владимир прицепил к заднему левому фонарю красный флажок — знак того, что паровоз пойдет резервом, и удовлетворенно отметил про себя, что машинист одобрительно следил за ним. Потом Владимир попросил маршрутный лист, чтобы отметить у дежурного по станции. И снова увидел, что машинист доволен его действиями.

Вскоре и сам дежурный вышел на перрон и вынес жезл — разрешение ехать. Паровоз тронулся и начал быстро набирать скорость.

Было совсем светло. Владимир сидел за левым крылом паровоза, и хотя сиденье оказалось не мягким, а подлокотник не был обрамлен тяжелой бахромой, но счастье разливалось по сердцу. Время от времени он подбрасывал в топку уголь, подкачивал воду, по мере надобности открывал и закрывал цилиндровые краны. И все, что он делал, приносило ему радость.

Состояние у него было возбужденное, радостное и вместе с тем тревожное: давление пара никак не поднималось выше десяти, когда норма двенадцать. Чтобы увеличить тягу, он открыл сифон, но машинист велел закрыть.

— Куда тебе пар! — недовольно сказал он. — Ведь резервом едем, только уголь зря жечь.

Владимир и сам понимал, едут они налегке и десяти атмосфер вполне достаточно. Но все же ему хотелось видеть стрелку манометра на красной черточке — указателе предельного давления.

До Чулымской ехали долго. Паровоз держали почти на всех станциях, пропуская поезда. Добрались туда к середине дня.

Сдав машину деповскому кочегару, все вместе пошли отдыхать. Владимир старался идти степенно, солидно и не глазеть на людей, не выставлять напоказ свой сундучок, будто впервые взял его в руки. Но как-то так получалось, что его взгляд не пропускал пи одного прохожего, пока не дошли до дома для отдыха поездных бригад. Здесь отдыхают в ожидании поездов паровозные и кондукторские бригады. Здесь тихие, затемненные спальни, красный уголок, горячий душ, камера хранения. Едва ли не центральное место занимают кухня и прилегающая к ней столовая с длинным столом, обитым цинком. Здесь все приспособлено для того, чтобы люди могли приготовить те, что им хочется. В их распоряжении большой набор посуды, горячая вода.

В столовой и на кухне можно узнать все новости с любой из десятков станций участка. Здесь обстоятельно, авторитетно обсуждаются крупнейшие международные события и внутренняя жизнь страны.

Владимир вместе с машинистом и кочегаром помылся в душе и пошел на кухню варить суп.

Наступила минута, о которой тоже когда-то мечтал Владимир. Хоть старая традиция паровозников: в доме для отдыха варить суп. И какая бы ни была поездка, тяжелая или легкая, какие бы ни сложились отношения между машинистом, помощником и кочегаром, но на отдыхе открываются сундучки и на столе появляется сало, крупа, картошка, лук — все, что требуется для супа паровозника. В приготовлении этого блюда паровозники достигли предела совершенства.

Обычно готовит помощник машиниста или кочегар. А машинист нет-нет да и откроет кастрюлю, попробует, даст указание получше поджарить сало или помельче нарезать лук, а то и сам, набрав соль в ложку, высыплет в кастрюлю и старательно размешает. Потом кастрюлю торжественно ставят на стол, подложив деревянный кружок, и первую миску наливают машинисту.

Каким бы разным ни было материальное положение членов бригады, суп готовят и едят вместе. Второе блюдо — дело каждого. В сундучке паровозника припрятано его любимое, приготовленное специально для него.

Владимир признался, что варить суп не умеет. Ему поручили чистить картошку и лук, а готовить взялся сам машинист. Он охотно открывал Владимиру тайны кулинарии, комментируя каждое свое действие.

Пообедав, легли спать, и на этот раз Владимир заснул, едва лег. Он не повернулся на другой бок, пока не разбудили в поездку.

Паровоз готовил уверенно, внимательно следил за топкой и к выезду нагнал двенадцать атмосфер пару. Воды было три четверти водомерного стекла — тоже норма. К составу подъехали в полной готовности.

Этот первый рейс Володя провел отлично. Была в нем удивительная природная хватка. Он быстро улавливал все новое, впитывая в себя опыт старших, и в месяц постигал то, что другим давалось за полгода. Еще будучи на практике, легко освоил и искусство топить паровоз, что помогло ему в скором времени пересесть на пассажирскую машину.

Мечта Володи — стать машинистом — на глазах превращалась в реальность. Прошло менее двух лет, когда по комсомольской путевке его послали на курсы машинистов.

И ВСЕ ИЗ-ЗА ЗВОНКА.

Из детдома Виктора Дубравина направили в железнодорожный техникум. Учиться ему не хотелось. Решил уйти с первого курса. До каникул дотянуть, уехать, а обратно не возвращаться. Но тогда его удержали. Хитростью удержали. А вот сейчас, когда он уже на втором курсе, когда начали, наконец, изучать паровоз — эту удивительную машину, — его выгоняют.

На первом курсе, за неделю до зимних каникул, он выписал положенный ему как железнодорожнику бесплатный билет в Москву. Там не пропадешь.

Проездные документы не выдали. Сказали, что вызывает начальник техникума Николай Кузьмич Масленников. Значит, успел как-то пронюхать. Он всегда все знает.

Будь это не Николай Кузьмич, можно бы и наплевать. Без билета ехать не в первый раз. Но начальник — мужик стоящий, и Виктор его уважал. Должно быть, потому, что у него два боевых ордена: за Перекоп и еще за какой-то особый героизм. А возможно, и по другой причине: он не похож на начальника. Здоровается за руку, на переменах забегает в курилку и, если, случается, нет у него папирос, не стесняясь просит у ребят. За ним не пропадало.

Особенно хорошо он относился к бывшим беспризорникам, которых кое-кто сторонился. Их было шесть человек, и все они очень остро переживали любое напоминание о своем прошлом. С Николаем Кузьмичом получалось как-то по-иному. Он охотно рассказывал им о гражданской войне н сам с удовольствием слушал об их собственных «подвигах». Они его не стеснялись.

Виктор решил явиться на вызов и не мудрить, а как только спросит, честно признаться, что учиться не будет. Но оказалось, он вызвал всех шестерых. «Я, — говорит, — вам сюрприз приготовил. Вот путевки па экскурсию в Ленинград, с полным питанием на месте, а вот деньги па дорогу. Стипендию приберегите, после каникул пригодится».

Все обрадовались. Отказаться Виктору было неловко. Да и почему бы не съездить в Ленинград?

Только в поезде спохватились, что за путевки директор велел расписаться, а за деньги — нет. Стипендию и всякие ссуды выдавал только кассир. И всегда надо было расписываться и проставлять сумму прописью. А тут выдал сам, без всякой ведомости. Как-то нехорошо получилось.

Бросать техникум сразу после возвращения из Ленинграда было и вовсе неудобно. Решил потянуть месячишко. Когда снова собрался уходить, как назло, Николай Кузьмич позвал всех шестерых к себе на день рождения. «По возможности, — говорит, — принесите подарки. Подготовить успеете, впереди еще целая неделя». Он объяснил, что подарки принимает только контрольными работами с оценкой «хорошо» или «отлично». «Если не получится, — предупредил он, — тоже не страшно, можно и так прийти. Но не вздумайте покупать что-нибудь. Выгоню».

Все знали: не выгонит и даже не упрекнет. Только покраснеет. Странный человек. Если ему нанесут обиду или оскорбят, он краснеет от стыда. Даже непонятно, как он ордена за героизм получил.

Портить ему настроение в такой день не хотелось. И без подарка являться было стыдно. Виктор злился па Николая Кузьмича и мысленно ругал его.

На вечере, куда пришли преподаватели и много других людей, ребятам было не по себе. Кто-то сказал, что зря позвали сюда беспризорников. Они не слышали этого. Они это чувствовали. Если человек говорит даже очень вежливо, улыбается, но думает о них как о беспризорниках, они это чувствуют и уже сами не могут спокойно разговаривать.

Всем было неловко — и ребятам, и другим гостям. Только Николай Кузьмич ничего не замечал. Он произнес тост за Виктора и его товарищей, за их отцов, которые отдали жизнь за революцию, за всех, здесь присутствующих. Он поднял вверх шесть контрольных работ, на которых стояли оценки «отлично» и «хорошо», и сказал, что гордится своими питомцами и верит в них, потому что они, хлебнув немало горя, не пошли по легкому пути в жизни, а стараются быть достойными своих отцов, И он каждому из них в отдельности жал руку. Преподавателям тоже захотелось пожать им руки, и неловкость, которая была вначале, как-то прошла.

После такого вечера сразу бросать техникум было совершенно невозможно. И еще был подходящий случай уйти, наконец, и опять получилось так, что помешал Николай Кузьмич.

А вот теперь, когда самое трудное позади, когда он уже на втором курсе, его исключают.

Откровенно говоря, единственное, что ему жалко, это паровоз. Те, кто не понимает, думают, будто ничего особенного в этой машине нет. Они не представляют, какая в ней таится сила. Она вырабатывает в час около двадцати тысяч килограммов пару. Если этот пар сразу выпустить, его хватит, чтобы окутать всю Дворцовую площадь в Ленинграде вместе со всеми дворцами. Это целое небо. Но его загнали в один котел. Пар распирает котел с силой пять тысяч тонн. Он так давит на воду, что она не может кипеть. Она закипает только при двухстах градусах.

Виктор забросил остальные предметы. Снова появились «хвосты», от которых он едва избавился. Зато на уроках по курсу паровоза он просто бог. У него не хватает терпения плестись вместе с классом, и он ушел далеко вперед. Целые ночи просиживал над книгами о паровозе.

Так было и перед тем злополучным днем. Он засиделся за «Историей локомотива» и лег спать только па рассвете. Утром его едва растолкали. Первые два урока была математика. Он совершенно не подготовился. Не имел понятия о том, что задано. Сидел на уроке и ждал звонка.

Сорок пять минут идет урок. Это две тысячи семьсот секунд. И каждую секунду могут вызвать к доске.

Какая ни с чем не сравнимая мука — ждать звонка! Ждать, хотя урок только начался и еще не взялся за журнал математик, чтобы выбрать первую жертву.

Никогда не бывает в классе такой настороженной тишины, как в эти нестерпимо томительные секунды.

Преподаватель медленно достает из кармана футляр, аккуратно извлекает очки, щурясь, смотрит на них против света и, подышав на стекла, начинает тщательно протирать их. Наконец, надевает очки, с отвратительной медлительностью прилаживая за ушами дужки. Обводя долгим взглядом переставший дышать класс, торжественно раскрывает журнал.

Он тянет, будто нарочно, будто издевается, наслаждаясь своей властью. Он словно хочет продлить ее и мстит за все огорчения, что порой причиняют ему здесь. Все замерло, и слышно только, как шелестят журнальные страницы. Виктор следит за глазами математика. Они медленно скользят по алфавитному списку. Уже первые буквы пройдены. Вот взгляд задержался. Дубравин опускает голову… Секунда, вторая, третья… Тишина. С надеждой поднимает глаза. Миновало. Уже где-то на «С».

Наконец, фамилия названа. Будто вырвался общий вздох облегчения. Будто фотограф сказал: «Готово». Расслабли напряженные мышцы, все задвигались, заерзали. Скрипнул стол, упала книга, кто-то кашлянул, кто-то шмыгнул носом. Послышался шепот.

Наступает передышка минут на десять-пятнадцать. Хотя нет. Вызванный к доске уже через несколько минут допускает ошибку.

— В чем ошибка, скажет нам… — преподаватель обводит глазами класс.

Виктор ниже склоняется над тетрадью.

— …скажет нам Дубравин.

Виктор медленно поднимается. Смотрит на доску, вглядывается, шевелит губами: «…логарифм… икс… та-ак…».

Ну откуда ему знать, где ошибка? И кому нужны эти логарифмы, и кто только их выдумал! На паровозе логарифмов нет…

— Садитесь.

До конца урока остается тридцать семь минут. Успеет еще десять раз спросить с места и вызвать к доске… Нельзя так часто смотреть на часы. От этого время тянется медленнее. Надо о чем-нибудь думать.

Какое странное это явление — звонок. Кажется, ничто в мире не может доставить такой радости, так быстро преобразить подавленного и притихшего человека, как звонок. Хочется выкрикнуть какое-нибудь нелепое слово, щелкнуть по стриженому затылку товарища или закричать «ура». И уже нет сил усидеть на месте даже лишнюю минуту, дослушать до конца фразу преподавателя.

Какое странное это явление — звонок. Гремит, как барабанный бой врага, как сигнал бедствия. И целые толпы, будто под гипнозом, покидают веселые коридоры и добровольно идут на расправу. Звонок с урока — коротенький и тихий. О конце перемены он возвещает так, что могут лопнуть барабанные перепонки. Подойти бы да грохнуть по этому молоточку, по чашечке, чтобы разлетелись вдребезги… Снова долгие сорок пять минут. Две тысячи семьсот секунд…

Надо думать о чем-нибудь интересном. И он вспоминает. Ночь. Огромная станция забита поездами. Где-то среди эшелонов затерялся нефтяной состав. Сюда его гнали на большой скорости, а вот здесь будет дожидаться очереди часа полтора.

На паровозе все замерло. Задвинув окна, дремлют на своих мягких сиденьях машинист и помощник. Безжизненная спит машина. Только лениво и беззвучно перебегают огоньки в потемневшей топке да время от времени, точно испугавшись во сне, всхлипнет насос. И снова все тихо. Сзади, на угольном лотке, сидит кочегар Виктор Дубравин. Он практикант. Это первая его практика. Но на паровоз лишних людей не пускают. Он член паровозной бригады, без которого нельзя обойтись. Он нужен здесь. Вместе с машинистом и помощником он водит поезда с грузами пятилетки.

Теперь оба они спят. Он принимает на себя полную меру ответственности за паровоз и всю полноту власти над ним. Это ничего, что никто его не уполномочивал и спрос с него самый маленький. Не в каждую поездку выпадает случай похозяйничать на паровозе.

В будке десятки маховиков, рукояток, рычагов, приборов. Ими управляют машинист и помощник. Кочегару ничего не достается. Оп только и делает, что без конца швыряет уголь из тендера в лоток.

Даже в топку он не имеет права подбросить. Топить паровоз — дело тонкое и входит в обязанность помощника. Но управлять приборами он может. Откровенно говоря, теоретически он знает больше этого помощника. Он знает о таких вещах, которые редкому машинисту известны.

Виктор сидит на лотке и сторожит стрелку манометра. Она уже возле красной черточки. Еще немного, и тонко запоет струйка пара на котле, сожмутся могучие стальные пружины предохранительного клапана и, как огнемет, ударит в небо раскаленный пар, которому уже некуда деться в котле. Не будь этого клапана, котел разнесло бы на мелкие куски.

Но Виктор не допустит, чтобы пар без пользы уходил из котла. Стрелка манометра вот-вот закроет красную черточку. Пора.

Он подходит к приборам. Вид у него солидный, какой и положено иметь опытному паровознику. Повертывает одну рукоятку, приподнимает другую. Раздается щелчок, и с резким скребущим звуком вода устремляется в котел. Холодная вода — в бурлящий котел. Она собьет пар, снизит давление.

При первом же звуке инжектора схватывается помощник, резко повертывает голову машинист. Инстинктивно они бросают взгляд на водомерное стекло и манометр. Словно сговорившись, без единого слова оба устраиваются поудобней и тут же засыпают.

Виктор воспринимает это как похвалу. Он все делает правильно, на него можно положиться, можно спокойно спать.

Паровозники могут спать в любом положении, под любой грохот. Они не проснутся, если на соседнем пути будут бить молотком по буферным тарелкам. Но стоит мальчишке, бегущему мимо, из озорства шлепнуть ладошкой по тендеру, и машинист насторожится.

…Но почему смеется весь класс? На всякий случай он тоже смеется, и это вызывает бурный хохот.

— Я уже в третий раз обращаюсь к вам, Дубравин, — спокойно говорит преподаватель. — Прошу к доске.

Подавив тяжелый вздох, Виктор поднимается. Ну что они от него хотят? Он идет, думая о звонке. Сколько осталось? Посмотреть на часы не успел, а теперь неудобно. Заметит. Единственное спасение в звонке. Если осталось немного, есть смысл тянуть. Можно долго и тщательно вытирать доску, аккуратно, не торопясь, писать условие примера или задачи, перепутать что-нибудь и, когда преподаватель поправит, «по ошибке» стереть все. Потом начинать сначала. Когда условие будет написано, можно повторить его. Хорошо бы, конечно, выйти в коридор намочить тряпку…

Он вытирает доску левой рукой, чтобы видеть часы. Остается тринадцать минут. Эх, звонок-звоночек, не дождаться тебя…

Написав, наконец, условие примера, Виктор бодро говорит:

— Мы имеем логарифм дроби. Логарифм дроби равен логарифму числителя минус логарифм знаменателя.

— Правильно, — одобрительно кивает головой преподаватель.

— Приступаем к логарифмированию, — так же бодро продолжает Виктор.

Оказывается, логарифмировать нельзя. Оказывается, в числителе многочлен. Надо сначала преобразовать его. Как это сделать, он не имеет даже отдаленного представления… И для чего это надо делать, тоже непонятно. Его вполне устраивает и многочлен. И какой там многочлен, когда всего х^2—у2. Ему говорят, что это просто формула. Он и сам видит, что это формула. И что же?..

— Вы совсем ничего не знаете, садитесь.

Обиженный, понуро идет на место. Раскатисто звенит звонок.

На втором уроке Виктор спокоен. Теперь преподаватель уже не спросит с места, не вызовет к доске. Можно продолжать «Историю локомотива», Вчера прервал на самом интересном месте.

Урок в разгаре. На коленях — книга. Виктор незаметно, беззвучно листает страницы, ищет, где остановился. Вот смешная выдержка из «Горного журнала». Он уже читал ее, но снова пробегает глазами.

Первая авария на транспорте. Паровоз наскочил на телегу с маслом и яйцами. Против паровоза поднята страшная кампания. Стефенсон изобретает гудок, чтобы предупреждать о движении поезда. Противники паровоза совсем обнаглели…

Идет урок. Кто-то отвечает, кто-то рвется к доске, кто-то трепетно ждет своей участи. Виктор далек от всего этого. Он не замечает, как поглядывает на него преподаватель, не слышит, как наступает тишина. Настороженная тишина перед вызовом очередной жертвы.

…«Железные дороги помешают коровам пастись, куры перестанут нести яйца, отравленный паровозом воздух будет убивать пролетающих над ним птиц, сохранение фазанов и лисиц станет невозможным, дома близ дороги погорят, лошади никому не будут нужны, овес и сено перестанут покупать…».

И в полной тишине настороженного класса Виктор громко хохочет.

— Выйдите за дверь!

Да, это ему. Он даже пригнулся. Преподаватель гневно повторяет свое требование.

Тихо и пустынно в коридоре. Как не сообразил захватить книжку?! Теперь за ней не вернешься… Ужасно неприятно одному в пустом коридоре. В классах идет жизнь. За этими дверьми смех. А вот здесь слышен только голос преподавателя. Должно быть, объясняет новое.

Побродив по коридору, Виктор спустился вниз. Над стенными часами, под самым потолком — звонок. Подвел сегодня, чертов звонок. Висит себе, как святой. А сколько людей сейчас думают о нем, ждут его. До конца урока одиннадцать минут. Человек десять во всех классах успеют получить «неуды». В среднем по одному «неуду» в минуту. Сколько нежданного счастья может принести этот бездушный звонок. И как это просто. Повернул выключатель — и готово: ни одного «неуда».

Какой-то толчок, вспышка безрассудной удали и звон раскатисто понесся по этажам.

…Кто-то растерянно смотрел на часы, кто-то пытался удержать на месте людей. Но велика и непререкаема, как государственный закон, сила звонка. Ринулись в коридоры веселые потоки. Не удержать их.

Виктор и шагу не успел сделать, как подлетела к выключателю сторожиха.

— Ах ты, беспризорник проклятый, погибели на тебя нету! — кричала она, потрясая кулаками.

Прокатилась по телу и хлынула к горлу горячая волна, захлестнула дыхание. Виктор размахнулся, но какая-то не его, чужая, сила будто схватила за руку.

— У-у, старая… — слово вырвалось отвратительное, страшное, и уже не вернуть его.

Женщина зажмурилась, зажала ладонями уши…

Теперь его исключают. Все об этом знают. Ждут педсовета, который только формальность. Они думают, что он пойдет просить. Никуда он не пойдет, никого умолять не собирается. Жаль, конечно. Не хватило выдержки. Но все равно ни одного слова нотаций выслушивать не будет. Их дело — исключить, а поучать хватит. По самое горло сыт поучениями. И никаких извинений у нее просить не будет. Пусть не лезет.

К начальнику его вызвали вечером. Ни за что не пошел бы, не будь это Николай Кузьмич. Хороший он человек, только очень навязчивый. Виктор все время у него в долгу. То путевка в Ленинград или день рождения, то премия за производственную практику и лучшее место в общежитии, и еще, черт знает сколько всяких поощрений. Постоянно чувствуешь себя обязанным ему.

Виктор хорошо знал, что ждет его в кабинете начальника. Николай Кузьмич не повысит голоса, не скажет грубого или обидного слова. У него будет даже виноватый вид; ничего больше он сделать не может. Посоветует, как дальше жить, на прощание подаст руку. Чего доброго, еще покраснеет. И все это будет нестерпимо, и не будет возможности его не слушать.

Уж лучше бы вызвал завуч. Тот берет криком. Начинает разговаривать спокойно, а через минуту орет как сумасшедший. С ним легче. Послать его про себя ко всем чертям и хлопнуть дверью. Кричи на здоровье.

А вот как быть сейчас? И почему так не безразлична ему эта последняя встреча?

Виктор шел озлобленный, все больше накаляясь и настраивая себя против Николая Кузьмича, не в силах придумать, как отвечать на его спокойный тон. Несправедливый в своем озлоблении, он понимал это, злился еще больше и переступил порог кабинета начальника, готовый к любому безрассудному поступку.

Как и ожидал Виктор, тон у Николая Кузьмича был спокойный.

— Вещи собрал?

— Собрал.

— Когда едешь?

— Да хоть завтра… Общежитие могу освободить сегодня.

Николай Кузьмич откинулся на спинку кресла и каким-то колючим, незнакомым Виктору голосом сказал:

— Завидую тебе. Легко по жизни пройдешь… В душу мне наплевал и с эдакой легкостью попрыгунчика: «Да хоть завтра!» А отмывать кто будет?! — неожиданно закричал он и стукнул кулаком по столу. — Мне куда от людей глаза прятать? Или на всю жизнь, как короста, твои плевки прирастут ко мне?

Он вскочил и быстро заходил по кабинету.

— Нет, брат, шалишь! Ты походи, помучайся да каждый день в глаза ей посмотри…. Не исключу я тебя. Понял? — Он схватил со стола лист бумаги, напечатанный на машинке, и, тряся им перед носом Виктора, злорадно заговорил — Это приказ о твоем исключении. На подпись принесли. Видел? — И он в клочья разорвал бумагу. — А теперь убирайся! Иди к сторожихе, собери всех преподавателей и студентов, плюнь им в лицо: «Что, исключили? На-ка, выкуси! У меня здесь своя рука — сам Николай Кузьмич. Что хочу, то и делаю! Я вам еще не такое устрою. Вы у меня все запляшете! Сторонись, Дубравин идет!».

Тяжело дыша, он опустился в кресло. Обессиленный, бесстрастно н тихо сказал:

— Не могу я тебя исключить, Виктор. Понял? Ни одного из вас шестерых не могу. Не прощу себе потом. Иди. Поступай, как велит тебе совесть.

Виктор быстро и молча вышел из кабинета, потому что опять этот проклятый комок подступил к горлу. Да и все равно не мог бы он теперь ничего сказать, не мог бы выразить охвативших его чувств. Ни разу не мелькнула мысль о том, что его не исключили. Что-то очень большое, волнующее заслонило эту маленькую радость. Могучие руки, как в детдоме, поддерживали его и не давали упасть.

Не в силах разобраться в собственных мыслях и чувствах, он машинально двигался по коридору. Закончилось какое-то собрание, и шумная толпа ринулась в раздевалку. Виктор шел, и люди смотрели на его странный, растерянный вид, на устремленный куда-то взор и расступались, и каждый, кто взглянул на него, уже не мог оторвать глаз и не мог понять, что же такое с ним происходит.

Он вошел в раздевалку и остановился перед сторожихой. Она тоже встала, зажав в руках чьи-то пальто п шапку. Они глядели друг на друга.

Самый большой задира, упрямый и сильный, с болезненным самолюбием, ни перед кем не склонявший головы, он стоял расслабленный и беспомощный, и покорные глаза и подрагивающие губы — все существо его молило: «Прости меня, мать!».

Выпали из рук пальто и шапка, женщина рванулась к нему, встряхнула, взявши за плечи, зашептала:

— Ну что ты, дурачок, да я уже к начальнику ходила, это я во всем виновата, не бойся, он обещал…

ПРЕДАТЕЛЬСКИЙ СВЕТ.

После окончания техникума Виктор Дубравин легко сдал испытания на должность помощника машиниста. Он знал: пройдет не больше года, и так же легко получит он право управления паровозом.

Перед первой поездкой Виктор нервничал. Его производственная практика, начиная с первого курса, проходила в депо или на маневровых паровозах. А теперь предстояло вести товарный поезд.

Состав был длинный и тяжелый. В голове стояли вагоны с оборудованием для Ведовского цинкового завода и гигантскими деталями прокатного стана для Кузнецкого металлургического комбината, а в хвосте — фермы к новому мосту через Ангару. На первом вагоне висело красное полотнище с надписью: «Ни на минуту не задержим грузов второй пятилетки».

Машинист тоже заметно нервничал. На Омскую дорогу он перевелся недавно с одной из южных дорог, где паровозы отапливались нефтью. Как топить углем, знал только понаслышке, а на молодого помощника не надеялся. Он часто заглядывал в топку, предупреждал Виктора:

— Смотри же, парок держи, состав тяжелый!

Волновался и Виктор. Ему все казалось, будто в топке мало угля, и он, пока не тронулись, то и дело добавлял, подбрасывал, хотя знал, что наваливать много тоже нельзя.

От него не укрылись сомнения машиниста, и от этого еще больше волновался.

Но вот, наконец, главный дал отправление, и машинист умело тронул состав с места. Поезд пошел, тяжело набирая скорость. Виктор не спускал глаз со стрелки манометра. Она крупно вздрагивала, но возвращалась на красную черту предельного давления. Потом увидел, как она задрожала мелко-мелко и уже не вернулась на место, а сместилась немного влево: давление упало на четверть атмосферы.

Он быстро поднялся, взял лопату, раскрыл топку.

Пока паровоз стоит, тяги почти нет. Но в пути чем больше нагрузка, тем сильнее тяга. Каждый выхлоп отработанного пара выхватывает воздух из топки.

Виктор взглянул на огонь. Трудно было понять, что там творилось. Пламя бушевало, билось из стороны в сторону и в каждые четверть оборота колеса, с каждым выхлопом бросалось в трубы, будто частыми рывками его заглатывала пасть огромного животного.

Поезд шел на подъем медленно, тяжело, и так же тяжело вздыхала топка: чч-ах! ччч-ах! ччч-ах!

Виктор хорошо знал: разбрасывать уголь надо равномерно по всей колосниковой решетке. Слой должен быть ровным. Но он очень боялся прогаров — оголенных мест. Если останется хоть одно место, не покрытое углем, пусть даже маленькое, величиной в ладонь, пару не хватит. Струя холодного воздуха, как из брандспойта, будет бить по трубам, охлаждая их, охлаждая всю топку. Но и толстый слой ненамного лучше. Пока он схватится, пока раскалится, пар сядет.

А где в этой бушующей топке можно увидеть прогары или завалы? И первые несколько лопат Виктор бросил наугад, в самую середину, где сгорание идет интенсивней. После каждого броска он на секунду перевертывал лопату, и поток воздуха, стремящийся в топку, разбиваясь о лопату, расходился широким веером, срезая пламя. В эту секунду становилось виднее, что делается в топке, и он присматривался, куда бросать уголь.

Ему никак не удавалось топить враструску. Ему всюду мерещились прогары, и он швырял туда уголь, ложившийся кучками, как мокрая глина.

Обдаваемый жаром, обливаясь потом, швырял одну лопату за другой, пока не услышал окрик машиниста:

— Вприхлопку давай, вприхлопку!

Виктор в изнеможении стукнул дверцами. Да, так долго нельзя держать их открытыми. Взглянул на манометр. Где стрелка? Он слишком долго бросал уголь, охлаждая топку, значит, давление должно еще больше упасть.

После яркого пламени рябило в глазах и ничего не было видно. Он извлек из-под своего сиденья чайник, жадно прильнул к носику, глотая холодную воду и боязливо поглядывая на манометр. Глаза привыкли к темноте, и он увидел стрелку. Мучительно заныло сердце: одиннадцать атмосфер вместо двенадцати!

В ту же секунду раздался характерный щелчок: машинист закачал воду на свой инжектор. Сейчас она идет в котел. Холодная вода — в кипящий котел. Значит, пар еще больше сядет.

Взглянул на водомерное стекло. Да, механик прав, надо качать воду, иначе потом не наверстать упущенного.

Виктор плюхнулся на свое сиденье, высунулся в окно, все еще тяжело дыша открытым ртом. Ветер охлаждал разгоряченную грудь. Но сидеть нельзя. Поезд идет на подъем, значит, надо подбрасывать уголь каждые полторы-две минуты. Да, надо топить вприхлопку, хотя это трудно.

Теперь самый страшный враг — холодный воздух. Откроешь топку, и он врывается туда, охлаждая потолок, стены, трубы. Надо не пускать воздух в топку. Вполне достаточно той порции, что идет через поддувало.

— Давай! — бросил он кочегару и сам взялся за лопату.

Лопата с силой вонзается в угольный лоток, она уже полная, и он размахивается ею в закрытые дверцы. Еще доля секунды — и она ударится о чугунные плиты. Но именно в эту долю секунды кочегар рванет рукоятку, и дверцы раздвинутся.

Он стоит посередине будки, широко расставив ноги. Слева топка, справа угольный лоток. Левая нога — на паровозной площадке, правая — на тендерной. Между ними изогнутая металлическая плита, как между пассажирскими вагонами. И так же «играет» эта плита.

Положение Виктора шаткое, неустойчивое, и уголь летит не туда, куда надо. В одно и то же место он с яростью бросает несколько лопат.

Бросок лопаты — удар захлопываемой дверцы. Бросок — удар! Бросок — удар! Бросок — удар! Еще лопату, еще одну, вон в то место, и вот здесь, кажется, прогар. Еще последнюю. Но сил уже нет.

И снова холодная вода из чайника полощет горло, порывы ветра охлаждают грудь. Снова боязливые взгляды на стрелку, на водомерное стекло. Уже десять атмосфер — и только четверть стекла воды. Она приближается к указателю — «Наинизший уровень». Но фактически ее еще меньше. Поезд идет па подъем, и она собралась над потолком топки. Как только машина начнет спускаться с уклона, вода убежит в переднюю часть котла, потолок оголится, расплавятся пробки.

— Воду! — кричит машинист, и Виктор приподнимает рукоятку инжектора: снова холодная вода сгонит пар.

Каждые полторы-две минуты подбрасывает в топку и качает воду. Он больше не вытирает нот. Только облизывает пересохшие губы, механически глотая смоченную соленым потом угольную пыль, а глаза прикованы к манометру и водомерному стеклу. Пара все меньше и меньше. Кричит, проклинает помощника машинист.

Ччч-ах! Ччч-ах! Ччч-ах! — ухают выхлопы. Это уже не отдышка. Это предсмертные стоны.

Любой машинист взялся бы за лопату, помог бы молодому помощнику. Но этот и рад бы, но сам знал только нефтяное отопление. Он лишь без толку то и дело заглядывал в топку, разводил руками, беспомощно метался по будке.

Виктор без конца швыряет в топку уголь и каждый раз, обессиленный, бросается на свое сиденье к окну, жадно глотая воздух. Теперь почти все повороты пути, все кривые загнуты в его сторону. Машинисту не видны сигналы, и Владимир обязан особенно зорко следить за ними. Но его ослепленные глаза ничего не видят. Он вглядывается вперед. Он ищет семафор. Уже четыре станции проехали без остановки. Скоро опять станция. Надо искать сигнал.

И он увидел огонек входного семафора. Предательский зеленый огонек. Значит, разрешается въехать па станцию. Всматривается дальше, за границу станции. Там должен показаться огонь выходного сигнала,

Как жаждал увидеть он красный свет, перед которым надо остановиться. Спасительный красный свет! Можно будет спокойно заправить топку, накачать три четверти стекла воды. Можно будет, наконец, перевести дух…

Должен же быть когда-нибудь красный свет! Куда их так безостановочно гонят? Ведь существует старшинство поездов. Курьерские и пассажирские пропускают в первую очередь.

Виктор находит, какое место по старшинству занимает их поезд. Восьмое. Неужели же ни один из старших поездов их не догнал? Тогда бы они встали на запасный путь и с полчасика подождали, пока тот пройдет.

Виктору невдомек, что график движения поездов и составляется в зависимости от старшинства поездов, и если расписание не нарушено, то и курьерский не догонит ни одного грузового.

Он мысленно ищет новых возможностей остановки.

Могли бы подержать, например, у входного семафора. Ведь часто бывает так, что некуда принимать. Могли бы, наконец, остановить, чтобы выдать предупреждение: на таком-то километре ехать со скоростью не выше пятнадцати километров. Впрочем, предупреждение могут дать и с ходу, не останавливая поезда, как передают жезл. Ну, пусть хоть букса бы загорелась в вагоне. Тогда придется постоять, пока она остынет, потом тихонько доехать до станции и отцепить больной вагон. Да мало ли поводов для того, чтобы хоть немного постоять. А их все гонят и гонят…

Он всматривается вперед, он ищет красный свет выходного сигнала. И видит: ярко лучась, горит зеленый огонь. Значит, опять на проход, опять без остановки. Покачиваясь, идет к лотку, лопата врезается в уголь. Бросок — удар, бросок — удар… И снова ослепленными глазами ищет красный свет…

ЧТО ТЫ НАТВОРИЛ?.

Почти с пустым водомерным стеклом, при давлении в девять атмосфер дотянулись до станции, где предстояло брать воду. Здесь стоянка двадцать минут. Уже перекрыт регулятор, и машинист притормаживает у водоразборной колонки. Кочегар, спрыгнув вниз, подводит ее хобот к тендеру и громко кричит:

— Ха-ро-о-ош!

Резко шипит воздух, выходя из тормозных приборов.

Виктор чуть-чуть открывает сифон, чтобы дым не шел в будку, и раздвигает дверцы топки. Но что тут творится? Будто прошел ураган. В одних местах навалены горы угля, в других прогары до самой колосниковой решетки. То там, то здесь вспыхивают синие язычки от шлака. Откуда же взяться пару?

Он достает из тендера резак — толстенный железный стержень длиною в два его роста с загнутым плоским концом. Это паровозная кочерга. Пробивает слой угля до колосниковой решетки. Теперь резак скользит по ней вперед, ломая спекшиеся глыбы шлака. Он делает три такие дорожки, открывая доступ воздуху из поддувала. Огонь сразу ожил, и Виктор заулыбался.

Эх, Витя, Витя, что ты натворил?

Мокрая рубаха плотно облегает тело. От жаркого пламени пот с одежды испаряется, и пары уносятся в топку. Мокрой остается только спина. Спереди рубаха коробится, на ней появляются белые неровные полосы соли. Витя сдувает пот с верхней губы, облизывает ее, часто моргает и стряхивает пот с лица.

Он отбрасывает на тендер резак и достает скребок — инструмент, похожий на тяпку, с такой же, как у резака, длинной железной рукояткой. Скребок качает его из стороны в сторону, но, к счастью, никто этого не видит: машинист внизу осматривает машину, а кочегар стоит на тендере, наблюдая, чтобы вода не пошла через край.

Виктор разравнивает уголь и до отказа открывает сифон: пусть сильнее будет тяга. Теперь в топке гудит, идет парообразование, но пар не расходуется. Виктор хватает ключи, масленку, факел и быстро спускается вниз. Надо успеть добавить мазута хотя бы в поршневые и центровые подшипники, посмотреть, не греются ли они. Остальное проверит на следующей остановке.

Несколько раз вскакивает наверх, чтобы подбросить в топку и подкачать воду. Черными от угля и мазута руками вытирает пот с лица. На душе немного легче. Пар поднимается, прибавилось воды. Просто радостно стало, когда на слова подошедшего главного: «Поехали, механик!», машинист ответил: «Сейчас, дорогой, чуть-чуть парку поднагоним». Значит, он не поедет, пока не будет двенадцати атмосфер и достаточного количества воды в котле.

Но вскоре прибежал сам дежурный и закричал:

— Механик, вы уже опоздали против графика на сорок минут. Диспетчер сказал, если сейчас же не поедете, отставит вас до утра, пока не пройдет основной поток.

— А я готов, — отвечает машинист и медленно поднимается в будку. Дает протяжный сигнал отправления, но трогаться с места не торопится. Он выгадывает время. Пусть побольше будет пару. Подумав немного, дает два коротких свистка. Это сигнал поездной прислуге — от-тормозить. Сигнал ему фактически не нужен. Все для того, чтобы выгадать еще несколько минут.

Виктор радуется. Ему кажется, что теперь все будет хорошо. Но как только выехали, давление начало падать катастрофически. Он взглянул в топку — и обомлел. Вся поверхность угля покрылась синими язычками. Они прыгали, подмаргивали ему, переливались разными цветами, плыли. Кончики их становились зеленоватыми, потом появлялся голубой оттенок. Они очень красивы, эти страшные огоньки зашлакованной топки. Не знал он, что эти язычки породил сам в ту минуту, когда взялся за резак. Шлак, который он перемешал с углем, расплавился и, как стекло, залил колосниковую решетку. Теперь никакого пара не будет, пока не почистят топку.

Он бросил несколько лопат угля и вскоре снова открыл дверцы.

Топливо пересыхало, обугливалось и, лишенное кислорода, не сгоревшее, улетало в трубы.

Он снова проходит резаком по всей колосниковой решетке, появляется красно-белое пламя, но ненадолго. Шлак, поднятый наверх, снова расплавится, зальет колосники. Виктор понимает: это все! Дальше ехать нельзя.

С опустошенной душой и подавленной волей смотрит на манометр. Стрелка мелко дрожит и ползет, ползет вниз. Он злится на эту проклятую стрелку. Он не знает, что делать. Ему уже все равно. Никаких сил больше нет. Пусть бы сказал кто-нибудь, что делать, и он не сдался бы. Он может бороться, пока не умрет. Но как бороться?

Виктор не отрывает глаз от манометра. Слышит крик машиниста, но не понимает слов. И не старается их понять. Все кончено.

…Стрелка, стрелочка, дорогая, ну что же ты? За что ты меня, а? Молчишь, стрелочка? Дрожишь и, как вор, крадешься, ползешь вниз. Ну, ползи! Ползи, подлая! Можешь врезаться мне в самое сердце. Можешь повернуться там. Больнее не будет. Эх, стрелка, стрелочка…

А вода? Ее тоже все меньше и меньше. Тоже подлая!.. Вот она, стихия, покоренная им!

Но что же он стоит? Ведь проехали только половину пути. Машинист орет, что сбросит его с паровоза. Конечно, так и надо сделать. Его столкнут и вслед бросят сундучок. Поезд умчится, а он будет лежать. Он поднимется и уйдет куда-нибудь далеко-далеко. А сундучок не бросит. Сундучок еще пригодится.

Ччч-ах! Ччч-ах! Ччч-ах! — бухают выхлопы, готовые вырвать и унести в трубу всю топку вместе с колосниковой решеткой. Четверть оборота колеса — выхлоп. Колеса вращаются медленно, они едва движутся, и нет сил стерпеть муку, с какой выдавливается каждый выхлоп. Он так же мучительно и гулко отдается в сердце, тоже готовом вырваться.

И вдруг с бешеной скоростью завертелись колеса. Завертелись на одном месте, не в силах тащить состав, будто точилом шлифуя рельсы, спиливая бандажи. И выхлопы неслись каждые четверть оборота сумасшедше вертящихся колес, сливаясь, будто пулеметная дробь: ча-ча-ча-ча-ча-ча…

Из топки вырвало и вынесло в трубу обугленную массу. Густые клубы поднялись к небу и черными градинами застучали по обшивке, завихрились в будку едкой пылью.

Машинист перекрыл пар, и буксование прекратилось. Но и без того небольшая скорость еще уменьшилась. Левой рукой машинист медленно открывает регулятор, снова пуская пар в цилиндры, а правую держит на рукоятке песочницы. Снова тяжело бухают выхлопы, и снова неудержимая гонка колес, пулеметная дробь и черный град.

— Песок, песок лопатами! — в отчаянии кричит машинист. То ли трубки песочницы засорились, то ли он уже вообще ни во что не верит.

Помощник и кочегар, схватив лопаты, бросаются вниз. Они бегут слева и справа от паровоза и впереди него и швыряют на рельсы песок с путей. До перевала осталось не больше тридцати метров. Дальше уклон. Это спасение. Но надо еще вытянуть эти тридцать метров. А если нет? Если встанет? Горе тогда. Машинист затормозит состав и даст долгих три гудка для кондукторов. Да они и без сигнала поймут, что случилось, затянут ручные тормоза, подложат под колеса башмаки и пойдут ограждать поезд. За километр от хвостового вагона поставят красный сигнал, положат петарды.

Как взмыленные, будут биться у топки все трое паровозников, пока не вычистят ее, не нагонят пару.

А дежурный по станции, откуда они недавно выехали, и диспетчер станут без конца звонить на соседнюю станцию и спрашивать:

— Прибыл, наконец, к тебе этот проклятый состав?

— Нет, не слышно.

— Провалился бы он сквозь землю, хоть путь освободил бы!

А поезда будут идти и идти, скапливаться на станции, пока не забьют все пути, кроме главного.

Но, нагнав и полное давление пара, машинист не сможет тронуться с места на подъеме. Состав расцепят посередине, и главный кондуктор отправит половину поезда. Потом вместе с паровозом вернется за второй половиной.

А поезда все будут накапливаться, стоять. Но пассажирские держать нельзя, их отправят по неправильному, по левому пути. По этому единственному свободному пути успеют проходить попеременно в обе стороны только пассажирские.

А грузовые начнут скапливаться и с противоположной стороны. И все, от стрелочника до начальника отделения, будут проклинать машиниста. И ветер будет развевать полотнище с надписью: «Ни на минуту не задержим грузов пятилетки».

Вся эта картина промелькнула в голове Виктора, и его охватил ужас. Он с яростью швырял песок на рельсы, поглядывая вперед. Вот уже осталось метров пятнадцать, двенадцать, десять…

Буксование, наконец, прекратилось, поезд пошел ровнее. С трясущимися руками Виктор поднялся на паровоз. Но впереди снова два зеленых сигнала: входной и выходной. Значит, опять пускают на проход,

Виктор смотрит на машиниста. Что же он собирается делать? Ведь пару только восемь атмосфер.

Проезжая мимо дежурного по станции, который встречал с белым огнем в знак того, что можно ехать дальше, машинист дал три коротких сигнала: остановка.

— В чем дело, механик? — крикнул дежурный.

— Топку будем чистить, — мрачно ответил машинист.

И вот поезд стоит. Кочегар подтягивает с тендера резак, скребок и огромную лопату.

Чистка топки — тонкое дело и входит в обязанности помощника. Виктор открывает дверцы и берется за резак, хотя силы покидают его.

— Давай я, — говорит кочегар тихо, — я умею.

Виктор в нерешительности. Но из этого состояния его выводит механик.

— Машину смотри! — кричит он злобно. — Без тебя почистим!

Помощник еще минуту продолжает стоять, а кочегар уже сует резак в топку.

Захватив ключи и масленку, Виктор зажигает факел и спускается вниз. Значит, его отстранили: один из жалости, другой из недоверия. Горькая обида подступает к горлу. Но на кого обижаться?

Кочегар сгребает жар к передней стене, к самым трубам, и очищает от шлака середину. Работает очень быстро: топка сильно охлаждается, а в котле пар и бурлящая вода. Могут потечь трубы или связи. Он торопится, на нем взмокла одежда, пот струится с лица, но ему пе до этого. На очищенные от шлака места подгребает жар.

Шлаком уже забито все поддувало. Его тоже надо чистить. Это обязанность кочегара. Обычно помощник чистит топку, а потом кочегар скребком выгребает из поддувала. Но сейчас машинист, сбросив вниз скребок, кричит:

— Эй, выгребай поддувало, да поживей!

Окрик звучит оскорбительно, но делать нечего. Виктор молча берет скребок и сует в поддувало. Мимо него, видимо, возвращаясь с гулянья, шумно идут трое ребят. Ну и пусть гуляют. Ему надо выгребать горячий вонючий шлак, от которого даже на воздухе угорают. Он может совсем отбросить скребок и грести голыми руками…

Спустя полчаса на колосниковой решетке ярко горел ровный слой угля, раздуваемый сифоном. Закончив свои дела, Виктор поднялся, взял лопату, чтобы подбросить.

— Не тронь! — заревел машинист. Уходи с левого крыла, топить будет кочегар.

— Да нет, теперь хорошо, он справится, — смущенно забормотал кочегар.

— Видели, как он справлялся, с меня хватит! — зло ответил механик, и кочегар умолк.

В депо приехали в одиннадцать часов утра.

Сейчас Виктор больше всего боялся, как бы знакомые не увидели за левым крылом кочегара. Ему было стыдно.

Стояла хорошая солнечная погода, и его это раздражало. Ему хотелось бы идти домой ночью или в дождь, чтобы никому не попадаться на глаза. Будь он хоть без сундучка и без этих блестящих пуговиц, еще ничего, а сейчас чувствовал себя как в чужой одежде, будто чужую славу присвоил. А тут еще кочегару оказалось по пути с ним, и тот шагал рядом. Оба молчали. Как назло, один за другим попадались знакомые. «Привет, Витя!», «Здорово, механик!», «Поздравляю, Витя!» — только и слышалось со всех сторон.

Молодой слесарь, с которым Витя вместе учился, узнал его, когда уже прошел мимо, и на ходу спросил:

— Как съездил, Витька?

Не успел Виктор и рта раскрыть, а на помощь ему пришел кочегар.

— Здорово съездили, хорошо! С него причитается. — И кивнул на Виктора.

Но это уже было совсем невмоготу.

— Плохо съездил, завалился! — крикнул он вдогонку слесарю.

А тот по-своему понял эти слова, обернулся и, погрозив пальцем, сказал:

— Это ты брось, не отвертишься, все равно стребуем. Виктор шел, глядя далеко вперед, чтобы заранее увидеть врага. А врагом теперь казался каждый знакомый.

Вскоре он заметил идущую навстречу уборщицу общежития. Он знал ее как надоедливую и болтливую женщину. Уж она наверняка остановит, начнет расспрашивать. Но, на счастье, кочегар стал прощаться. Ему надо было перейти на противоположный тротуар и свернуть в сторону. Воспользовавшись этим, Виктор сказал:

— Пожалуй, и я пойду по той стороне, там идти удобнее — тротуар лучше.

И он направился вслед за своим спутником.

Но когда судьба издевается над человеком, жалости в ней нет. Она бьет, пока человек не упадет, потом бьет лежачего, бьет обессиленного и чем меньше он сопротивляется, тем сильнее ее удары.

Не успел Виктор ступить на тротуар, как из-за угла показалась Маша. Эта девушка работала на складе, куда он заглядывал не только по делу. Когда лишь мечтал о паровозе, именно ее хотелось ему встретить после первой же поездки. Но сейчас!.. Уж пусть бы лучше он не переходил на эту сторону, пусть бы хоть час терзала его болтливая уборщица, но только бы не встретить Машу.

Остановиться у него не хватило сил. Растерянно поздоровавшись, он неестественно быстро прошмыгнул мимо.

К вечеру у Виктора начался жар. Врач выписал лекарство, велел потеплее укрыться на ночь и дал бюллетень на три дня.

То-то посмеются над ним в нарядной. Машинист, конечно, рассказал, как он съездил, а то, что сказано в нарядной, распространяется быстрее звука. И уж ни один машинист не согласится его взять.

Наутро ему стало лучше, но вставать не хотелось. Он лежал лицом к стене и думал. Думал только об одном: как быть дальше? С паровоза он не уйдет. Но и позориться так больше невозможно, подводить машиниста нельзя. Впрочем, ведь его и не возьмет никто. Интересно, как ездят другие?

Он обернулся и, убедившись, что в комнате никого нет, быстро оделся и вышел. Температура еще не совсем спала, его немного мутило, кружилась голова.

Виктор шел в сторону депо, пи от кого не прячась, поглощенный своими мыслями. И когда увидел шедшего навстречу старого машиниста-наставника, которому сдавал экзамены, спокойно отметил про себя: этот уже все, конечно, знает, а ведь оп не любит молодых помощников. Наверное, торжествует сейчас.

И как ни странно, его не испугал предстоящий разговор, хотя он понимал, что разговор будет неприятный. Уже первые слова наставника подтвердили опасения Виктора.

— Ну что, герой, — иронически сказал наставник, когда они поравнялись, — завалился? Расскажи-ка!

Виктор молчал. Ничего больше не говорил и старик.

Виктору приходилось не раз бывать на собраниях, он знал, как достается бракоделам, и ему хотелось, чтобы наставник уж поскорей выругал его и отпустил. Молчание становилось невмоготу, и он спросил:

— Рассказать, что произошло?

— Что произошло, я тебе расскажу! — неожиданно резко ответил наставник. — Ничего не произошло! Понял? Ничего!

Теперь уж, действительно, Виктор ничего не мог понять. А тот продолжал:

— В каждом деле всегда разобраться надо. Понял?

— Понял, — с готовностью ответил Виктор.

— Так вот, падать духом тебе рано. Почему? А вот почему. Уголь вам дали один тощий, шлакующийся, а надо бы немного жирного подкинуть. Это раз. Теперь. Машинист не очень в топке углем разбирается. Это два. Так? Да к тому же паровоз ваш последний рейс перед капитальным делал. Там только накипи на трубах с палец толщиной. Это три. Значит, зови хоть самого Стефенсона или обоих Черепановых, пару не будет.

Виктор ушам своим не верил. И хотя старался спрятать радость, но лицо расплывалось в улыбке. Наставник не смотрел на него и продолжал:

— Только и радоваться тебе нет причин. Главное все-таки в том, что топить ты не умеешь. Это четыре. Но с первого раза и никто не умеет. Понял? Научишься. Машину ты знаешь хорошо, а это главное.

…Виктора назначили на маленький паровоз О^в, работавший на ветке. Она соединяла несколько леспромхозов со станцией Чулымская.

Работая на маленьком паровозе, Дубравин прежде всего учился топить. Узнал характер и повадки всех марок и видов топлива: жирного, тощего, длиннопламенного, шлакующегося, коксующегося… Узнал, что одни угли надо хорошо смачивать, другие надо лишь опрыскивать, а третьи вообще не переносят воду. Он видел, к какому топливу нельзя прикасаться резаком, а какое, наоборот, не будет гореть, если его не взрыхлять.

Теперь открывал шуровку уверенно, как настоящий хозяин паровоза. Он видел все, что делается на каждом сантиметре колосниковой решетки. Понял, что значит наиболее выгодный режим огня. Уголь у него ложился тончайшим слоем по всей поверхности и раскалялся в несколько мгновений.

Он виртуозно овладел узкой и длинной лопатой на короткой рукоятке, лопатой паровозника. Казалось, каждый крошечный уголек летел именно в то место, которое предназначал для него Виктор,

Вскоре Виктор Дубравин выехал с ветки на главную линию Великой транссибирской магистрали и пересел па мощный паровоз. Теперь каждая поездка приносила радость. Радость больших скоростей. Он возненавидел красный сигнал семафора, сигнал остановки.

Все чаще поглядывал он на правое крыло, все внимательнее присматривался к действиям механика. Машинист многому научил своего помощника и время от времени уступал ему место за правым крылом. Пока Виктор вел поезд, механик стоял рядом, чтобы мгновенно предупредить малейшее неверное действие.

Виктор познал устройство и ремонт паровоза. Но для того чтобы стать машинистом, этого было мало. Предстояло изучить более тысячи различных правил, положений, законов, норм, размеров, сигналов. Все это тоже одолел Дубравин.

Теперь он смог бы управлять паровозом. Но только паровозом, без поезда. А машинист, естественно, должен водить составы. Это тоже целая наука. Не освоив ее, человек не сможет стронуть поезд с места, не подтянет его к колонке, обязательно разорвет на первом же перегоне.

Ведь вагоны не стоят вплотную друг к другу, как книги на полке. Состав сжимается и разжимается наподобие гармошки или звеньев цепи. Вагоны могут толкать друг друга. Да кому не знакома эта картина на станциях, когда вдруг загромыхает, залязгает состав, и вагоны, каждый в отдельности, тычутся взад и вперед, и не поймешь, в какую сторону пойдет поезд? Даже сидя в пассажирском вагоне, можно ощущать эти толчки в противоположные стороны.

Так вот, вести состав, в котором каждый вагон действует «самостоятельно», нелегко. Уметь хорошо стронуть с места тяжеловесный состав — тоже искусство.

И все-таки пришло время, когда Виктор решил сдавать экзамен на машиниста. Испытание тяжелое. Те, кто выдает права управления паровозом, скидок не делают.

Четыре дня его экзаменовала деповская комиссия. Когда ему сообщили, что на все семьдесят три вопроса он ответил хорошо, это означало, что окончился первый подготовительный этап испытаний и ему предоставляется право на пробную поездку.

Дубравин вместе с машинистом-наставником пришел на первый подготовленный к отправке поезд, на чужой паровоз и встал за правое крыло. Наставник молча наблюдал за каждым движением будущего механика: как тот осматривает паровоз, что говорит помощнику, как готовится к отправлению. Так же молча следил за движением рук Дубравина, когда тот трогал с места поезд, преодолевал подъем, спускался с уклона, тормозил. Он следил за глазами машиниста, чтобы определить, когда тот начинает искать световой сигнал, правильно ли пользуется приборами, не нервничает ли.

Наставник, на которого ложилась ответственность за любое происшествие в этом рейсе, ни разу не вмешался в действия Дубравина, не сделал ему ни одного замечания. Пробная поездка прошла отлично. Это означало, что он получил право предстать перед экзаменационной комиссией Барабинского района. И здесь он отвечал на множество вопросов, и трудные испытания прошли хорошо.

Так закончились все подготовительные этапы, и Виктор получил командировку в Омск, в управление дороги, где и предстоял настоящий экзамен.

ПИДЖАК, ПРАВЫЙ НАРУЖНЫЙ…

В управление прибыл днем, когда испытания уже шли полным ходом. Человек, отметивший ему командировку, велел явиться на следующее утро. От нечего делать Виктор решил побродить по городу, а заодно заглянуть в технический кабинет, посмотреть, как сдают экзамены люди из других депо.

Экзамены на железных дорогах распространены как нигде. Ежегодно каждый рабочий, служащий, инженер, начиная от сторожа до министра, сдают Правила технической эксплуатации и должностные инструкции. Кроме того, непрерывно идут испытания на более высокую квалификацию. Кочегары сдают на помощников, помощники на машинистов, машинисты четвертого класса постепенно добиваются третьего, второго, первого. Вокзальные уборщицы экзаменуются на стрелочниц, стрелочницы на операторов, операторы на дежурных по станции — и так в любой службе.

Казалось бы, люди могли привыкнуть к экзамепам, относиться к ним спокойно. Но ведь любой сдающий, сколько бы лет ему ни было, всегда становится школьником. Поэтому никого и не удивляет, что порой убеленный сединами старик, боязливо озираясь по сторонам, сует кому-то шпаргалку или солидный начальник со звездами на петлицах украдкой листает под столом учебник.

В коридоре перед техническим кабинетом, куда пришел Виктор, было людно и шумно, как в вузе во время сессии. Кто-то заглядывал в щелку чуть-чуть приоткрытой двери, кто-то нервно и быстро листал записи в последний раз перед тем, как идти отвечать, кого-то уже вызвали, и он, подбежав к урне, часто-часто сосал папиросу, не в силах оторваться от нее. Счастливчики, уже сдавшие экзамены, делились своими впечатлениями.

Особенно шумно было возле какого-то парня, который сильно жестикулировал. Его голос слышался по всему коридору. Еще издали Виктор узнал в нем Владимира Чеботарева.

— А что вы смеетесь? — продолжал тот. — Я вам верно говорю: идешь на экзамен — надевай жилет! Я потом разъясню, зачем он, а сейчас не перебивай. Так вот, я и говорю, самое главное — расположить к себе комиссию.

Это совсем плевое дело, если психологию людей нанимать. Ведь они, бедняги, сидят целыми днями, и все время перед нимн измученные, перепуганные, страдающие люди. И сами они должны быть грустными, озабоченными и серьезными. А им давно все опостылело вот аж до каких пор, — резанул он ладонью по шее. — Им бы поболтать, развлечься хоть немного, а нельзя. Другой вспомнит что-нибудь смешное и даже улыбнуться не имеет права. Значит, понимать это надо, сочувствовать людям, разрядку им дать. Я как зашел, как глянул па их тоскливые лица, мне аж жалко стало: сидят, бедные, друг перед другом, да и перед нами марку держат. Ну, глянул я и говорю: «Ух, видно, жарко мне будет, разрешите для начала холодной водички напиться, а то потом руки дрожать будут». Так, верите, минут пять все смеялись. Они в таком безвыходном положении, что им любую глупость скажи, все равно засмеются. И не от того, что ты скажешь. Кто на законном основании про свои дела будет смеяться, кто просто засиделся и с полным правом на стуле повертится, разомнется. Им ведь и минутная передышка дорога. А мне все равно, главное — уже людей к себе расположил, на свою сторону поставил, и у них пропал интерес меня сыпать.

— Ну а если ты все-таки ничего не знаешь? — спросил кто-то.

— А ты не забегай вперед, все поясню, — отрезал рассказчик. — Ну вот, — продолжал он, — дадут тебе, например, «Устройство крана машиниста системы Казанцева» и скажут, чтобы посидел, подумал, подготовился. А что ж готовиться, когда на охоту идти? У хорошего хозяина должно быть заранее все приготовлено. Значит, садишься и смотришь на руку под столом. — И он показал исписанную химическим карандашом ладонь левой руки. — Тут оглавление, видите, тринадцать глав, по числу моих карманов. В них — шпаргалки по всему паровозу. Значит, и ищи то, что надо. Кран машиниста надо, вот, ищи тормоза. Против них, — он провел пальцем вдоль ладони, — стоит «ЖЛН», значит — «жилетный, левый нижний». Ну, лезу в указанный жилетный карман… Все грохнули от смеха.

— А ну, перестаньте смеяться! — притворно рассердился он, но тут же продолжал: — Спросят тебя, скажем, паровую машину, ты опять в оглавление. Против паровой машины, видите, стоит «ППН», значит — «пиджак, правый наружный», ну и так далее. К следующему экзамену я себе френч сошью, чтоб больше карманов было, и на штанах второй задний карман прорежу.

Все слушали, улыбаясь, а он, поощряемый общим вниманием, с еще большим жаром выкладывал свои секреты.

— Самое главное, — говорил он, — чтоб комиссия не поняла, когда ты в тупик зашел. Иной обрадуется легкому вопросу, важности на себя напустит, как индюк, и отвечает, будто профессор, а на второй вопрос — тыр-пыр, тыр-пыр, и вся спесь пропала. И веры в него больше нет. Рядом со мной сдавал один, так сначала он не говорил, а изрекал, солидно так, знаете, басом: «карр-карр-карр», потом слышу, уже чирикает: «чирик-чирик-чирик», а дальше только: «тютя-тютя-тютя», едва бормочет.

Самое страшное — дать себя забить! Задали тебе вопрос, на который не знаешь ответа, делай вид, будто самого вопроса не понял, переспрашивай хоть десять раз, они и начнут перебивать друг друга, стараясь попроще объяснить вопрос, а ты пытай их без жалости, пытай до тех пор, пока не проговорятся. Обязательно кто-нибудь проговорится. А уловил ответ, улыбнись так удивленно — ах, вот, мол, о чем вы толкуете, так это же совсем просто. И отвечай так, чтоб рельсы гудели.

Но не всегда надо так! — быстро проговорил он, будто спохватившись. — Вот задают тебе вопрос: «Какое давление воздуха должно быть в магистрали, чтобы тормоза считались подготовленными к действию?» Ну, другой, хотя и не знает, но для важности выпалит, как пулемет: «Для того чтобы тормоза считались подготовленными к действию, давление воздуха в магистрали должно быть…» — и осекся, будто на скаку перед тобой яма выросла. И никто не подскажет. А надо заставить комиссию подсказать, надо ее измором взять.

— Да как же ты ее изморишь? — рассмеялся сосед Виктора.

— А очень просто. Отвечай так: «Для того чтобы тормоза…» — и замолчи, вроде слово забыл. Тебе по закону сейчас же кто-нибудь из комиссии подскажет: «…считались…», а ты подхватывай: «…считались подготовленными к действию, давление в…» — и снова замолчи. И опять тебе подскажут: «…магистрали…», значит, твоя очередь продолжать: «…в магистрали должно быть…» Ну, уж тут обязательно, у кого нервы послабей, ляпнет: «пять…», а ты только добавишь: «…атмосфер». Если будешь так тянуть, они все время норовят подсказать тебе, как здоровый человек заике.

— Ну а если никто не подскажет? — не выдержал Виктор.

— Витька, ты?! — удивился Чеботарев. — Ну, слушай, ума набирайся. Если никто не подскажет, все равно выход есть! Тут уж на крайние меры иди: попробуй сообразить сам. Трудно это, конечно, но не скажешь же ты «двадцать атмосфер». Допустим, скажешь «четыре». По лицам видишь, что не попал, и сразу перестраивайся. «Хотя точно не помню, — говори, — ведь человеческая память не совершенна». Тут все и рассмеются. А ты лицо такое невинное делай, мол, и с вами может случиться, на другие-то вопросы я хорошо отвечаю. Значит, снова им разрядку дал и в честные люди вышел: забыл человек, так прямо и говорит, не мудрствуя. Или вот еще…

Но в это время раскрылась дверь техкабинета, и секретарь комиссии вызвал очередного экзаменующегося.

На вызов никто не откликнулся. Секретарь повторил фамилию и, не получив ответа, назвал следующего кандидата. И опять то же самое. Все молчали.

И вдруг Виктор почувствовал, как холодная волна прокатилась от груди к ногам и снова поднялась вверх. И прежде чем выкристаллизовалась неясно промелькнувшая мысль, он выпалил:

— Разрешите мне?

— Откуда? — сухо спросил секретарь.

— Из Барабинска. Виктор Дубравин.

В большой комнате, увешанной плакатами, схемами, чертежами, загроможденной различными паровозными деталями, оказалось много людей. Четверо экзаменующихся склонились над своими листками и что-то нервно писали, готовясь к ответам, один стоял у доски. Семь человек восседали за столом экзаменационной комиссии. Лица у них были напряженные, сосредоточенные, хмурые, точно такие, какими их только что описывал в коридоре Владимир. «Эх, рассмешить бы их чем-нибудь, расположить к себе, как советовал Чеботарев», — подумал Виктор, но только мысленно махнул рукой и решительно направился к столу председателя.

Сорок минут отвечал Дубравин и вышел с каким-то странным чувством не то облегчения, не то пустоты.

— Ну как? — набросились на него стоявшие у двери.

— Наверное, сдал, — неуверенно сказал Виктор, — вопросы попались легкие, вроде на все ответил.

РАЗЪЕЗД БАНТИК.

Права управления паровозом Виктор Дубравин и Владимир Чеботарев получили в один и тот же день. И на работу их послали в одно и то же депо. Но дружбы между ними не было. Тихий и скромный Виктор недолюбливал Владимира за хвастовство, за то, что где только мог, он показывал свое превосходство над другими. Владимир чувствовал холодок в отношениях, но это его не трогало. Он ни с кем не дружил и, казалось, ни в чьей дружбе не нуждался. Паровоз он любил, содержал его в отличном состоянии, легко перекрывал нормы, и его фамилия то и дело появлялась в приказах, где отмечали лучших, и он откровенно любовался своим портретом на доске Почета.

Виктор близко сошелся с Андреем Незыбой — начальником крошечного разъезда со странным названием Бантик. К этому названию Андрей имел прямое отношение.

Еще будучи выпускником института инженеров транспорта, он проходил практику на комсомольской стройке. От главной магистрали комсомольцы вели ветку через лес, где были обнаружены залежи какого-то важного стратегического сырья. Один из трех разъездов на этой ветке и было поручено строить Андрею. Работа легкая и простая: по готовым чертежам собрать из готовых щитов маленькое служебное здание, похожее на барак.

— Приезжать сюда мне некогда, — сказал ему начальник участка Бабаев, — надеюсь, ты и сам справишься с таким делом, тем более, что ребят тебе выделил хороших, работать умеют.

Проект здания Андрею не понравился. Он давно мечтал о самостоятельной работе, ему хотелось создать что-нибудь оригинальное, красивое, даже выдающееся, а тут — просто барак.

Вечером засел за чертежи. Сначала переделал крышу, потом окна, увлекся, и от старого проекта ничего не оставил. Утром показал своей бригаде эскиз рубленого домика, выполненный в красках, и все ахнули.

— Да ведь это же из сказок Андерсена, — восхитился Хоттабыч. Так прозвали здесь единственного старого человека, очень доброго, трудолюбивого и веселого. Он побывал на других комсомольских стройках, и его энергии и жизнерадостности могли позавидовать многие молодые рабочие.

Домик не походил на служебное железнодорожное здание. Никто об этом не думал. Он был красивый. Может быть, поэтому так придирчиво отбирали лес, подгоняли бревна одно к одному, рамы и двери зачищали пемзой, тщательно выкладывали ступеньки. Трудились, забывая покурить, и к сроку соорудили чудо-домик. Позади него и с боков не срубили ни одного дерева, впереди не разбили скверика и симметричных клумбочек. Пусть все останется, как сотворила природа в диком лесу.

Выкрашенный масляной краской цвета свежего меда, под красной черепичной крышей, выглядывавшей из лесу, домик и в самом деле походил на сказочный теремок. Люди смотрели на творение своих рук, искренне удивляясь, как это они сработали такую игрушку. И как раз в это время приехал Бабаев.

Несколько мгновений он стоял пораженный, глядя на домик, а вся бригада, переполненная радостью, смотрела на Бабаева. Потом он обернулся, отыскивая Андрея. А тот стоял, скромно опустив глаза, и медленно отделял узенькие ленточки от широкой стружки. Не в силах больше скрыть счастливой улыбки, поднял, наконец, голову.

— Вон отсюда! — заревел Бабаев. — Это… это… — начал он заикаться, не находя нужного слова, — это сумасбродство, это хулиганство, это черт знает что!..

Девять молодых парней и Хоттабыч растерянно смотрели на Бабаева и на Андрея. Им было стыдно за начальника участка, который так кричит, и обидно за Андрея. Тот молча и зло рвал на кусочки стружку поперек волокон. Бабаев продолжал кричать, и все поняли: сюда едет начальник строительства Тимохин. И действительно, вскоре у разъезда остановилась его дрезина.

Как и Бабаев, он несколько секунд смотрел на странное сооружение молча,

— Это что же за бантик такой? — обратился он, па-конец, к Бабаеву.

Вид у того был несчастный. Он молчал. Вперед выступил Андрей.

— Это не бантик, это разъезд «Седьмой километр». Тимохин рассмеялся.

— Откровенно говоря, чудесный домик, — сказал он. Кто-то предложил объявить Незыбе благодарность.

— Если каждый практикант будет строить то, что ему вздумается… — Тимохин умолк, не закончив фразы.

На следующий день Бабаеву был объявлен выговор, Андрея отстранили от работы. А домик так и остался. Не ломать же, коль он построен.

Название «Бантик» привилось разъезду. Иначе его никто и не называл. Когда дорога была сдана, он стал так именоваться во всех официальных документах.

После окончания института Андрея послали на одну из крупных станций. Работа поглощала все его время. Так продолжалось, пока он не поступил в заочную аспирантуру. Совмещать службу с учебой стало трудно. Руководители дороги предложили ему перейти на одну из станций с меньшим объемом работы. Андрей попросился на разъезд Бантик, где оказалось вакантное место.

Движение к тому времени увеличилось: ветку протянули дальше рудников, и она соединила две магистрали. Пассажирские поезда там не останавливались. Да и грузовые чаще всего проносились мимо.

Андрей сошел на станции Матово в пяти километрах от разъезда и пошел пешком. С обеих сторон близко к полотну, как стена, подступал лес. Неожиданно из лесу показались несколько девушек. Они несли нивелир с треногой и рейку. Андрей, которому не терпелось скорее увидеть свой домик, быстро догнал их и безразличным тоном спросил:

— Далеко еще до будки?

— До какой будки? — удивились девушки. — Здесь нет будок.

— Ну, до разъезда, что ли. — В его тоне слышалось явное пренебрежение.

— Хорошенькая будка, — рассмеялась та, что несла рейку.

Перебивая друг друга, девушки стали рассказывать, какой это сказочный домик.

Ему было приятно слушать. Чтобы определить, как вести себя дальше, осторожно спросил, почему разъезду дали такое несолидное название.

— Этого мы не знаем, — последовал ответ.

Андрей хотел было рассказать историю Бантика, но заговорила Валя. Так звали девушку с рейкой.

— Почему дали это название, неизвестно, а кто строил, знаем.

— Кто же? — вырвалось у Андрея.

— Очень хороший человек строил, — убежденно ответила она.

Андрей смутился.

— Построил и уехал, — продолжала она, — и никогда, наверное, не увидит своего разъезда.

— Ну и фантазерка вы! Почему же не увидит? — улыбнулся Андрей. Ему и в самом деле стало смешно. — Вы очень милые, — неожиданно сказал он и, поблагодарив девушек, размашисто зашагал по шпалам.

Андрей увидел, что все осталось по-прежнему. И краска такая же, и никаких фигурок с веслами или теннисными ракетками рядом. Он ненавидел эти неестественные серебряные фигуры — обязательную принадлежность почти всех станционных участков.

Он стоял, глядя на дом, и радовался. Солнце заходило, но было похоже, что наступает утро. Возможно, от тишины и свежести леса, а может быть, от щебетанья птиц, какое обычно можно услышать только ранним утром.

Тишину нарушил сигнал приближавшегося поезда. Сняв со стены большое проволочное кольцо на рукоятке, дежурный по разъезду заправил в нее жезл — разрешение машинисту следовать дальше — и вышел на платформу. Свесившись на подножке, помощник машиниста ловко подхватил на руку протянутое кольцо. Дежурный подобрал сброшенный жезл предыдущей станции и направился к себе.

Широко улыбаясь, бежал к нему Андрей.

— Принимать разъезд «приехал? — улыбнулся Хоттабыч, пожимая ему руку. Они вошли в здание и долго беседовали. С радостью узнал Андрей, что Хоттабыч здесь работает в качестве стрелочника. У него и решил поселиться.

Андрей любил скрипку и хорошо играл. Но присутствие людей его смущало. Он избегал слушателей. Почти каждый вечер уходил в лес, на свою любимую полянку и играл.

Иногда с ним уходила Валя. Она была студенткой техникума, находящегося в Матово, и на разъезде проходила геодезическую практику. Ему было приятно, что Валя любит и понимает музыку.

Все шло хорошо, пока не появился какой-то странный сигнал. Он раздавался через сутки в самые различные часы. Обычно перед разъездом машинисты давали только сигнал бдительности: один короткий гудок и один длинный. Так они предупреждали, что идет поезд, чтобы дежурный вовремя встретил и вручил жезл. Другие сигналы на разъезде и не требовались, хотя существует их множество.

Паровозный язык выразителен. Сочетание коротких и длинных гудков дает возможность машинисту передать поездной бригаде и станционным работникам все необходимое. Каждый сигнал люди знали, точно буквы алфавита. И как не может человек по своей прихоти придумать новую букву, так не придет в голову машинисту изобретать новый сигнал. А это был, бесспорно, новый сигнал: короткий, длинный, два коротких. В служебной инструкции таких нет.

Кроме официально установленного значения, в сигналах есть нечто выработанное самими машинистами в течение десятилетий. И многие сигналы даются не так, как они записаны в инструкции. Даже школьнику из железнодорожного поселка известно, например, что сигнал остановки — это три коротких гудка. Но если он услышит просто три коротких, поймет, что на паровоз забрался новичок. Опытный машинист даст этот сигнал так: «тут-ту-тууу!» Все три гудка будут разной тональности и продолжительности. Правда, иной раз можно услышать три совершенно одинаковых коротких и нетерпеливых, даже нервных «ту-ту-ту!», но это будет не просто остановка. Это значит, что машинисту уже в который раз дают сигнал куда-то ехать, а он топку чистит, или еще что-то мешает ему тронуться с места. И каждый железнодорожник поймет машиниста: «Слышу, слышу, не приставайте, никуда не поеду. Подойдите сами и все увидите».

А послушайте, как машинист дает тот же сигнал остановки у закрытого семафора перед станцией. Какие там короткие! Целую минуту гремит. И станционные работники поймут его: «Эх вы, зашились, даже на станцию впустить пе можете! Из-за вас и пережог топлива, и простой паровоза… Вот и выполняй с вами план!..».

Постоит машинист минут десять и снова даст сигнал остановки. Но значение его будет уже другое: «Ну сколько держать будете? Или хотите, чтобы я начальнику отделения пожаловался?» На станции опять поймут его, бросят в сердцах: «Ори, сколько хочешь», а все-таки начнут торопиться, чтобы поскорее избавиться от этого крикуна.

Новый сигнал ни на что не был похож. Сначала не придали ему значения, но, когда он стал регулярно повторяться, забеспокоились: дорога шла мимо разработок руды и имела специальное назначение.

Вскоре было установлено, что дает сигналы комсомолец Владимир Чеботарев.

Каждый машинист, как и положено, на разъезде снижал скорость. А Владимир будто нарочно несся так, что казалось, вот-вот кувырком полетят вагоны. Стоять с жезловым кольцом близко от несущегося поезда страшновато, а порой и небезопасно.

При очередном рейсе Андрей воткнул под жезл записку, предупредив, что, если в следующий раз скорость не будет снижена, он остановит поезд. Под жезлом, который Владимир сбросил на обратном пути, Андрей нашел ответ: «Если вы не справляетесь с работой, уступите ее другому».

Была у Андрея и более веская причина с неприязнью относиться к Владимиру. Ему часто приходилось бывать на станции Матово. Как-то в ожидании попутной дрезины домой Андрей вместе с Виктором сидели в станционном буфете. Туда же вошла группа паровозников, среди которых был Володя. Продолжая какой-то спор, компания шумно расселась. Разговаривали громко, не обращая внимания па других посетителей. Неожиданно в дверях появилась Валя. Она была в легком ярком платье, стройная, загорелая. Опустив глаза, подошла к буфету. Паровозники умолкли вдруг, проводив ее взглядом. Валя взяла мороженое и села близ буфетной стойки.

— Вот это да-а! — протянул кто-то из паровозников. — К такой не подступишься.

— Подумаешь, невидаль, — с пренебрежением сказал Владимир. — Захочу — в два счета познакомлюсь.

— Пари!

— Пари! — протянул руку Чеботарев.

— Надо подойти к ней, чтобы прекратить эту сцену, — поднялся Андрей. — Впрочем, пусть нахал останется в дураках. — И он снова опустился на стул.

Пари состоялось. Условия жесткие: Володя должен сесть за Валин столик и угостить ее фруктовой водой. Если она охотно примет угощение и будет активно вести разговор, а на прощание подаст руку — значит, знакомство состоялось. Окончательное заключение выносил арбитр, один из компании, в объективность которого все верили.

Ничего зазорного в том, что девушка выпьет стакан воды, предложенный соседом по столику, Андрей не видел. Но он знал: Валя этого не сделает.

Владимир подошел к ней и что-то сказал. Она ответила небрежным кивком головы, не скрывая недовольства его приходом. Сев напротив, он снова заговорил. Она продолжала есть мороженое, точно слова его относились вовсе и не к ней. Потом стала есть быстрее, и Андрей сказал:

— Сейчас уйдет. Как только поднимется, я пойду навстречу.

— Не стоит обращать на себя внимание, — посоветовал Виктор.

— Верно, — согласился Андрей. — Да и интересно посмотреть, с каким видом он вернется за свой столик. Там уже хихикают.

Не успел Андрей закончить фразы, как ложечка в руках Вали замерла па полпути. Она взглянула на Владимира и улыбнулась. Сначала едва заметно, потом широко и, наконец, рассмеялась, откинувшись на спинку стула.

Андрею нравились улыбка Вали и ее смех. Но Виктор видел, что ему стало не по себе. А Володя уже демонстративно требовал у официанта воду. Он налил ей и себе, и она, отпив несколько глотков, сама стала что-то рассказывать. Улыбка не сходила с ее лица, и глаза были обращены к Володе.

— Неинтересно смотреть, что делается за чужим столиком, — сказал Андрей, резко поднявшись.

На следующий день, взяв скрипку, он ушел на свою полянку один, хотя должен был зайти за Валей. И вообще он старался не встречаться с ней.

Спустя недели две по дороге домой Андрей остановился у переезда, пропуская пассажирский состав. Когда промчался последний вагон, Андрей увидел по другую сторону путей Валю. Она смотрела вслед поезду, провожая его грустным взглядом.

Пройти мимо было неловко. Андрей поздоровался. Она ответила рассеянно и, не поворачивая головы, сказала:

— Не могу спокойно смотреть на поезда. Мне кажется, поезд — это всегда судьба. Промчался он, и не догнать его. И будто из жизни что-то ушло. Почему-то жаль себя становится. Окончу техникум, уеду далеко-далеко…

Андрею надо было что-нибудь сказать. Он сказал:

— Это со стороны так кажется. А в поезде все обыденно.

— Все равно судьба, — возразила Валя. — Вот едет человек в Москву, торопится, дни считает, а за окном от него убегают поселки, города, люди… И летит, быть может, от своего счастья все дальше и дальше и никогда не узнает, где проскочил мимо.

Помолчав немного, спросила:

— Почему вы не берете меня больше с собой, когда уходите играть? И почему мы стоим? Проводите меня немного.

Они пошли. Андрей сослался на занятость, на то, что и сам теперь редко ходит в лес.

Почти у своего дома, без всякой связи с предыдущим, Валя сказала:

— Недавно я очень смешно познакомилась с одним машинистом…

— Знаю, — перебил Андрей. Он сказал, что видел их вместе в буфете, но умолчал о пари. Она заговорила об этом сама. Оказывается, Владимир рассказал ей правду.

— Почему же вы поддержали его в этом… — он замялся, подбирая слово помягче, — в этом не очень красивом пари?

— Потому что душа у него красивая. Открытая, простая, понимаете? Иной бы на его месте на всякие уловки пошел, а он сразу же во всем признался. «Сгоряча, — говорит — сболтнул, а когда предложили пари, не хватило духу отказаться… Протягивая руку, я понимал, что глупо все это, что вернусь к столу посрамленный, но назад уже хода не было. Если вы скажете: «Уходи», уйду немедленно». Вид у него был растерянный, наивный, он не мог в глаза смотреть. Мне стало…

Она неожиданно оборвала фразу и забормотала:

— Извините, я забыла… Мне срочно надо вернуться…

Не попрощавшись, быстро пошла назад, в сторону разъезда и, едва скрывшись за деревьями, побежала. Андрей видел, как она побежала. В его ушах еще звучал только что раздавшийся сигнал: короткий, длинный, два коротких…

Андрей лег спать поздно. Эта история не выходила из головы. До случая в буфете он относился к Вале довольно равнодушно. Так, по крайней мере, казалось ему. После странного знакомства девушки с Владимиром Андрей стал чаще думать о ней. А теперь этот сигнал потряс его. Значит, при первой же встрече договорились… Но, может быть, это случайное совпадение? Возможно, у нее действительно было срочное дело?

Весь следующий день Андрею было не по себе. А еще через день рассеялись все сомнения. Во время его дежурства где-то далеко раздался этот новый сигнал. С тяжелым чувством он вышел на платформу. Поезда еще не было. Андрей смотрел вдаль, на блестящие рельсы… Старые сосны ограждали их с обеих сторон, точно гигантские стены. Возле семафора, стоявшего на насыпи, лес отступал в сторону. И именно здесь, на высоком взгорке, появилась вдруг девичья фигурка. Почти одновременно показался поезд. Высунувшись из окна паровозной будки, подавшись вперед всем корпусом, сияющий Владимир кричал ей что-то, энергично жестикулируя, а она приветствовала его, медленно и плавно покачивая рукой.

Андрей видел только фигуру Вали, только ее силуэт, но знал: она улыбается.

С этого дня его не оставляло мучительное, щемящее чувство ожидания. Он ждал гудков. Помимо своей воли он будет знать теперь о каждом свидании Вали и Володи. Он обречен быть незримым участником этих свиданий.

Движение на дороге напряженное, густое. Каждые полчаса раздается сигнал бдительности: короткий, длинный. Он ждал еще двух коротких. Чем бы ни занимался, при звуке гудка прекращал работу. Ложась спать, прислушивался.

И Валя ждала сигналов, хотя не уславливалась о них, как думал Андрей. Все получилось само собой. Дня через два после знакомства с Володей, переходя пути возле семафора, она услышала серию гудков…

Отец Вали был машинистом. Она выросла в железнодорожном поселке на станции Матово и хорошо знала паровозный язык… Как и все дети поселка, по звуку определяла, какой паровоз дает сигнал. По гудку могла угадать даже настроение машиниста. Длинный сигнал иногда звучит гордо, победным кличем, а порой похож на жалобу, на плач. Короткий гудок можно дать бесстрастно, как ставят точку в конце фразы. А можно властно, будто восклицательный знак. Паровозный гудок может многое сказать…

В незнакомом сигнале, который она услышала возле семафора, было что-то зовущей, призывное. Валя невольно обернулась. Она увидела в паровозном окне Володю, который радостно махал ей рукой. Спустя несколько часов сигнал повторился. Поняла: он возвращается в свое депо. Это специально для нее дает сигналы.

С тех пор Валя часто слышала эти гудки. Теперь они раздавались далеко от разъезда: он заранее предупреждал о себе. Если в такие минуты она находилась поблизости, обязательно шла к семафору. Валя видела, как радует это Володю. И самой ей было интересно. Их коротенькие и такие оригинальные свидания казались очень романтичными. Постепенно привыкла к ним. Если долго не было сигнала, начинала беспокоиться.

Шли дни. Два человека жили на разъезде в ожидании сигнала, тщательно скрывая это друг от друга. Встречались теперь редко.

В очередное дежурство Андрея день был пасмурный. Около шести часов диспетчер передал по селектору:

— К вам идет шестьсот первый. Поставьте на запасный путь. Сначала пропустим пассажирский и два порожняка.

— Понято, — ответил Андрей и, позвонив стрелочнику, передал распоряжение диспетчера.

А через несколько минут раздался сигнал: короткий, длинный, два коротких.

Андрей пошел встречать поезд. С какой радостью отказался бы он от этой неизбежной служебной обязанности. Он старался не смотреть в сторону входного семафора. Он знал: она там. У него хватило воли на несколько секунд. Бросил взгляд на стрелку: переведена ли на запасный путь — и медленно, с затаенной надеждой повернул голову к семафору… Как ей не стыдно! Будто на посту. Стоит ждет.

Поезд приближался. Андрей развернул красный флажок: никуда теперь не уедет Чеботарев часа полтора, пока не пройдут пассажирский и два порожняка.

Доложив диспетчеру о прибытии шестьсот первого, Андрей посмотрел в окно. Он увидел Чеботарева, бегущего к семафору. Навстречу ему шла Валя…

Андрей встречал и провожал поезда. Механически повертывал рукоятку жезлового аппарата, механически извлекал и передавал машинистам жезлы. Точно автомат, принимал распоряжения диспетчера и докладывал о движении поездов. Он все делал правильно и бездумно.

Неожиданно и очень громко раздались в селекторе слова диспетчера:

— Можете отправлять шестьсот первый.

Казалось, только теперь он начал волноваться. Состояние, как перед катастрофой. Он взглянул на циферблат. Час сорок минут они были вдвоем… Зачем он подсчитывает их время?

Разбудив главного кондуктора, дремавшего на табуретке в соседней комнате, Андрей вручил ему жезл. Как и положено, вышел проводить поезд. Главный, кутаясь в большой брезентовый плащ, торопился к паровозу.

Вскоре раздался долгий, тревожный сигнал отправления. Андрей знал: Чеботарева на паровозе нет. Это помощник зовет своего машиниста. Прошло еще минут пять, и сигнал повторился. Протяжный, тоскливый. Эхо долго пробивалось сквозь лес и где-то растаяло. И снова все тихо.

Андрей сразу увидел Владимира, потому что смотрел на то место, откуда он и должен был появиться. Перескочив кювет, тот побежал по шпалам к паровозу. Поезд тронулся резко, с сильным грохотом и быстро набрал скорость. Андрей смотрел вслед, ожидая прощальных гудков Вале. Когда длинная красная змейка вагонов скрылась в лесу, донесся далекий сигнал: короткий, длинный… Сигнал бдительности. Должно быть, по путям шел случайный прохожий.

Тихо и безлюдно на разъезде. Медленно и бесшумно падают желтые листья. Шагает по дощатой платформе Андрей. Он смотрит на тропку, уходящую в лес. Здесь должна показаться Валя. У края перрона останавливается, стоит минуту и шагает назад. Он не хочет оборачиваться, пока не достигнет конца платформы. Должно быть, забыв об этом, делает несколько шагов и поворачивает голову… Напрасно так долго остается в лесу. Сыро, одета совсем легко…

Он увидел ее на опушке. Она шла, опустив голову. Наверное, поссорились.

Через час Андрей сменился. Он пришел домой, сел за рабочий стол и начал ждать. Перед ним лежали схемы, чертежи, расчеты. Но у него теперь было неотложное дело: ждать сигнала. Что будет потом, он не знал. Ему важно было дождаться сигнала, когда Чеботарев поедет обратно.

Он просидел за столом, сколько мог, и пошел на разъезд.

— Чеботарев не проезжал назад? — спросил он своего сменщика.

— Проехал, паразит. Несся так, что чуть стрелки не разворотил.

Четыре дня Андрей не видел Валю. Он работал, прислушиваясь к гудкам. Сигнала не было.

Узнав, что она заболела, встревожился и в тот же день навестил ее. Она обрадовалась. Оказывается, был грипп, а теперь осложнение на ухо. Оно забинтовано. Под глазами черные круги.

— Ничего не слышу, — улыбнулась Валя. — Понимаете, даже паровозных гудков не слышу.

Она слышала гудки. Она замирала при каждом их звуке. Ждала. Боялась пропустить сигнал.

Андрей пришел на следующий день. Повязки на ухе не было.

— Вам лучше? — обрадовался он.

— Да-а, то есть нет, не могу я больше не слышать. Ей казалось, будто порою слух пропадает совсем.

Иногда она слышит гудки, а бывает, что целыми часами их нет. Не может быть, чтобы поезда так долго не ходили. Она просила посидеть подольше и проверить, все ли гудки она слышит. Казалось, ей безразлично, что он подумает.

Андрей сидел долго. Никогда еще не было так велико желание услышать этот ненавистный сигнал. Гудков было много, но не те, которых они, в тайне друг от друга, ждали.

Андрей ушел, когда стемнело. Моросил мелкий дождик. Домой идти не хотелось. Он не знал, куда идти. Возле закрытого семафора пыхтел паровоз.

— Почему не пускают? — крикнул из будки знакомый машинист.

— Не пускают? — растерянно переспросил Андрей и вдруг рассмеялся. — Сейчас пустят.

Он ловко взобрался на паровоз.

— Сейчас пустят, — повторил он. И хотя тон и вид Андрея показались машинисту странными, он ничего не сказал, когда тот взялся за рукоятку сигнала.

Над разъездом, над поселком, над лесом прокатились могучие гудки: короткий, длинный, два коротких.

КУКЛА.

По пятницам в красном уголке депо созывалось оперативное совещание, на котором разбирались все происшествия за неделю.

Первые два ряда занимали машинисты-инструкторы и механики высшего класса — водители тяжеловесных и курьерских поездов. Это умудренные жизнью и трудом люди, солидные, медлительные, с подчеркнутым видом собственного достоинства. Скажите им, что есть профессии, интереснее машиниста, и они смолчат. Только взглянут на вас с сожалением и сочувствием, как смотрит взрослый на неразумное дитя.

Машинист — профессия гордая. В сутолоке перрона не всякий обратит внимание на человека в паровозном окне. Но всмотритесь: властный взгляд, уверенность, воля, даже величие в этой фигуре.

Не только по петлицам можно узнать машиниста в группе железнодорожников. В его облике как бы отражаются чувство особой ответственности за судьбы тысяч людей, доверяющих ему жизнь, гордость за это доверие, вера в собственные силы.

Первым на оперативном совещании докладывал молодой машинист, недавно получивший права управления. В пути у него заклинило диск золотника. Пока он безрезультатно пытался сдвинуть диск, пока вызывали вспомогательный паровоз, пока вытаскивали по частям состав, было задержано шесть поездов.

Машинисты задали несколько вопросов, и картина стала ясной. Дело не в плохом ремонте, как докладывал молодой механик, а в том, что по его халатности или неопытности воду из котла бросило в цилиндры. И зачем только он говорил неправду! Разве проведешь этих зубров, сидящих впереди!

Совещание единодушно решило: перевести машиниста в помощники сроком на два месяца и организовать среди паровозных бригад беседу на тему «Как предотвратить бросание воды в цилиндры».

Следующим разбирался случай, вызвавший большое оживление. Одаренный машинист Гарченко, поставивший на дороге уже не один рекорд, в день Первого мая приладил на своем паровозе красный флаг с надписью: «Вперед, товарищ Гарченко, за миллион тонно-километров!».

Так он проехал по всему участку, вызывая недоумение и улыбки людей.

— Ну за что вы меня ругаете? — наивно спросил Гарченко, когда ему предоставили слово для объяснения. — И в домах, и на улицах — везде праздник. Ну пусть хоть раз и на паровозе будет международный смотр сил. Вот, если бы министр путей сообщения приказал флаги вывешивать, вы бы что сказали? «Забота о живом человеке», — сказали бы. А если Гарченко, — значит, легкомыслие, Да будь моя воля, я бы в такой день на всех дрезинах флаги поразвесил. В задних рядах рассмеялись.

— Или вот лозунг, — повысил он голос, чтобы его слышали все. — На станциях и депо висят призывы бороться за миллион тонно-километров. Это же для одного человека написано. Для начальника дороги, потому что это цифра плана всей дороги, за которую он отвечает. А как мне за нее бороться, объясните, пожалуйста? Приятная и радостная цифра, а уму непостижимо.

Теперь рассмеялись все.

Многие из присутствующих ничего страшного в этом происшествии не видели, но знали: первые два ряда не спустят. Поднимется кто-нибудь из маститых и скажет: «Как может машинист — гордость транспорта, костяк рабочего класса железных дорог — позволять себе такое мальчишество и позорить всех паровозников!».

Первым взял слово старший машинист Виктор Дубравин.

— Нам хочется видеть все здание, куда мы кладем и свой кирпичик, — сказал он. — Мне непонятно, почему общая цифра плана неинтересна для Гарченко.

Дубравин сурово осудил его поступок, но неожиданно предложил взыскания не накладывать, потому что во многом Гарченко прав.

— Возьмите дом, что строится за кондукторским резервом, — продолжал он. — На нем лозунг, призывающий строителей дать к сроку шесть тысяч квадратных метров жилой площади. Как же они, бедняги, должны бороться за шесть тысяч, когда во всем доме не больше пятисот метров? Ведь это наверняка план всего района. Для кого же лозунг? Вот так и у нас. А вы дайте цифру для всей дороги и на одного машиниста. Тогда это будет не просто красивая картинка, а обращение партии лично к каждому. И каждый будет знать, где недобрал и где поднажать.

Люди были склонны принять предложение Дубравина и не тратить больше времени на обсуждение этого вопроса, когда попросил слова Владимир Чеботарев.

Это вызвало движение в красном уголке. Кто-то покачал головой, кто-то переменил позу, кто-то шепнул соседу: «Так я и знал». Все понимали: если Дубравин сказал «белое», значит, Чеботарев будет доказывать «черное».

Отношения между ними резко ухудшились. Когда на железных дорогах страны появились первые тяжеловесники, начальник депо решил, что и у него в депо должен быть рекордсмен. Выбор пал на Чеботарева. Машинист он, бесспорно, хороший и ездит лихо. Но условия ему были созданы особые. Его рекорды готовили десятки людей.

Последние экземпляры дефицитных деталей никому не отпускались — может быть, понадобятся Чеботареву. Когда он выезжал «под уголь» или за песком, его не задерживали ни на минуту. Да и уголек хорошему механику надо дать пожирнее.

Ремонт его машины делали лучшие бригады слесарей, они приносили отборные запасные части, хромировали и никелировали детали. Ремонт шел под особым наблюдением не только мастеров, но и начальника депо. Заглядывал в будку ремонтируемого паровоза и секретарь парткома.

Когда выезжал Чеботарев, к селектору приходили все руководители, вплоть до начальника отделения. И по всей линии шли депеши: приготовиться, поезд ведет Чеботарев, пропускать без очереди.

Деповские инженеры написали за него брошюру и подготовили технический доклад о его опыте.

И казалось, так это и должно быть, потому что хороший работник должен иметь хороший инструмент, с его пути должны быть устранены все помехи, его опыт следует обобщать и всячески помогать ему в работе.

Но постепенно у людей укоренилось чувство особой ответственности за машину и за рейсы Чеботарева. Едет Владимир, и гудят провода, несется в эфире: поезд ведет Чеботарев. Раньше времени выходят из своих будок стрелочники, торопятся дежурные на станциях и блокпостах, готовят обратный маршрут диспетчеры.

Едет Чеботарев, и по всей линии, от края и до края, горят зеленые огни.

Едет Чеботарев, и уже не хромом или никелем покрыт номер его локомотива, как было прежде, а литые в бронзе слова «Машинист В. Чеботарев» под тяжелым бронзовым гербом Советского Союза горят на паровозе как монумент, как памятник при жизни.

Бронзу отливали по специальному заказу Министерства путей сообщения. Да и весь локомотив капитально ремонтировали на заводе специально для Чеботарева. Конечно, это такой же типовой локомотив, как и все другие, но только чуть-чуть лучше пригнаны и отшлифованы детали, только больше лаку добавили в краски, только немного тщательней принимали машину контролеры ОТК, только сам Чеботарев ездил за ней на завод.

А коллектив — организм чувствительный. Пропало у людей желание делать для машиниста все возможное и невозможное, охладели к нему люди. Но даже и тогда Владимир первенства не отдал и еще больше утвердился в своей мысли о превосходстве над другими. Так, может быть, и впрямь было в нем что-то исключительное?

Все объяснялось просто. Линия на протяжении почти трехсот километров на запад и на восток привыкла к тому, что поезда Чеботарева должны проходить в особых условиях, пусть даже в ущерб другим.

Рейс в один конец и обратно занимает не больше восьми часов. Это очень удобно. Каждая из трех бригад, закрепленных за локомотивом, находится в поездке нормальный рабочий день, а пробег локомотива превышает норму.

Но бывает и так. Прибыл поезд в оборотное депо, паровоз отцепляют, а назад везти нечего. Бригаде дают два-три, а то и пять часов отдыха. Но кому интересно отдыхать в оборотном депо! Да и простой локомотива получается большим, не вырабатывается норма. Поэтому все стремятся ехать «с оборота», то есть прибыть в оборотное депо, взять другой поезд и ехать домой.

Так вот, не раз бывало так. Приехал Чеботарев на конечный пункт, машину отцепили и послали «с оборота». Когда он уже собрался трогаться в путь, к нему подошел машинист Евтубин и сказал:

— Совесть у тебя есть? Ты же знаешь, что я приехал раньше тебя, а второй наш локомотив торчит здесь уже полдня. Твоя очередь третья, а ты что же делаешь?

— А я здесь при чем! — возмутился Владимир. — Сам, что ли, я отцеплялся? Послали, я и поехал.

Формально Чеботарев прав. Он действительно не просил, чтобы его отправили без очереди. Он лишь полностью использовал современную технику. На его локомотиве, как и на многих других, стоит рация. Он может разговаривать с управлением дороги, с министерством, с кем угодно. И как только выехал из своего депо, тут же соединился с диспетчером. Он ни о чем не просил, только весело поздоровался, только сказал, что ведет поезд он — Владимир Чеботарев. И этого было достаточно: диспетчер давно привык отправлять его раньше всех, вот и отправил.

Все это, конечно, знал Владимир. Знал, что противозаконно поступил диспетчер, что обидел его товарищей. Но это его не трогало. Он спокойно дал сигнал и уехал, и еще долго возмущался в пути, что к нему посмели предъявить претензии. Да и, в самом деле, никакая официальная комиссия не установила бы здесь его вины.

Только два машиниста, оставшиеся в оборотном депо, смотрели укоризненно на удалявшийся поезд, а когда он скрылся, Евтубин сказал:

— Хорошо, что у нас один Чеботарев, а то совсем езды не было бы.

Владимир, казалось, не обращал внимания на недовольство товарищей. Неприязнь к нему объяснял завистью. И тут произошел случай, к которому он не имел отношения, но тем не менее окончательно подорвавший его авторитет.

…У окошка нарядчика паровозных бригад всегда шумно. Одни вернулись из поездки и оформляют маршрутный лист, другие ожидают подхода своей машины, третьи пришли узнать, когда предстоит ехать в очередной рейс, а то и просто послушать деповские новости.

И действительно, все новости, приказы, происшествия прежде всего узнают здесь. Тут завязываются споры о тонкостях локомотивного дела, маститые механики поучают молодых, а молодые изощряются друг перед другом в каверзных вопросах из теории и практики вождения поездов. Здесь идут горячие схватки острословов, и несдобровать тому, кто попадет к ним в немилость.

Такая обстановка и была в нарядной, когда вошел туда Дубравин. Обсуждалась последняя новость: начальник дороги приказал передать соседнему депо три паровоза. Два из них были приняты, а третий, сопровождаемый Николаем Ершовым, вернули обратно.

— Загнал свою машину на канаву Николай, — рассказывал Чеботарев, — а сам — в сторону, вроде ему и неинтересно, как принимать будут. Обошел мастер слева, ничего не сказал. «Ну, — думает Николай, — самое главное пронесло». Справа вроде все в порядке, избавился он, наконец, от своей гробины. А тут подзывает его мастер п так заинтересованно спрашивает: «Знаешь, где у нас поворотный круг?» «Знаю», — отвечает Николай, а сам чувствует — не иначе, подвох. «Это хорошо. Давай скорей на круг и дуй без оглядки домой. Мы тебе «зеленую улицу» схлопочем, может, и не успеет по дороге машина развалиться. А дураков в других депо поищите».

Стоявшие рядом паровозники рассмеялись.

— У Николая и так кошки на душе скребут, — продолжал Владимир, — а тут подходит какой-то слесаренок в кепочке козырьком назад и говорит: «Що вы, хлопци, на цьому паровози воду грили чи шлак возили?» — Владимир громко расхохотался.

— Что же ты зубы скалишь? — не выдержал Дубравин.

— А тебе что! — огрызнулся Володя. — Николая жалко? Так возьми себе его машину. А? Или только болтать можешь, слезу пускать?

— Тьфу! — сплюнул Дубравин и вышел из нарядной. Он шел и злился: забыл спросить нарядчика, когда ему ехать, хотя только за тем и приходил, злился на Владимира, на себя, что не смог как следует ответить этому зазнайке.

Возврат машины остро переживали все паровозники. И не потому, что начальник дороги объявил выговор начальнику депо и Николаю Ершову за попытку сплавить негодный паровоз. Этот факт получил большую огласку и лег на депо позорным пятном. Ведь паровоз хотели всучить своим же товарищам.

А с паровозом действительно творилось что-то неладное. Пережоги топлива, частые ремонты и вынужденные из-за этого простои резко снижали показатели работы и заработки трех бригад, прикрепленных к этому локомотиву.

Вернувшийся локомотив снова поставили на ремонт. Устранили все неполадки, но в первом же рейсе машина словно взбесилась. Ни пару, ни воды не держала, грелись подшипники, и Ершов едва дотянул до своего депо. Не заходя домой, пошел к начальству. Пусть делают с ним, что хотят, но ездить больше на этой гробине не будет.

…Виктор Дубравин решил не возвращаться к нарядчику, а зайти в контору и оттуда позвонить. Он все еще не мог успокоиться после стычки с Чеботаревым. Да и машина тоже… Что она, заколдована, что ли?

И пока он шел и злился, случайно мелькнувшая мысль вытеснила все остальные. Раздражало только, что этот зазнайка подымает, будто свое решение принял по его подсказке. Но решение теперь было твердое, в Дубравин направился к начальнику депо. Попросил принять у пего паровоз, один из лучших на всем отделении, а дать ему машину Николая Ершова. И оставить всех членов бригад этого локомотива, будь они даже нарушителями трудовой дисциплины.

Просьба Дубравина смутила руководителей депо. Он достоин самого большого доверия, но тем более нельзя его подводить. Он просто не рассчитал своих сил.

На следующий день ему предложили взять один из худших паровозов, но не машину Ершова, чуть ли не аварийную, которую раньше срока решили отправить в заводской ремонт. Однако Дубравин стоял на своем. Просьбу удовлетворили.

Многие машинисты не скрывали своего удивления: — Это безумие — отдать такой золотой паровоз и взять рыдван.

Дубравин не очень прислушивался к таким словам. Через его руки прошла не одна машина и какой бы строптивой ни казалась, он находил способ обуздать ее. После первой поездки Дубравин не пошел домой. Почти всю ночь провел возле локомотива, проверяя, измеряя, выслушивая узлы и детали. Нашел, наконец, почему бьет реверс, и, кажется, причину грохота в дышлах. Этот грохот, разносившийся далеко вокруг, просто угнетал его. Ему стыдно было ехать па паровозе. Подъезжая к станциям, он прятался в будке, откуда наблюдал, как озираются на паровоз железнодорожники…

Домой вернулся в пять утра. Ни о чем не спросила его жена. Маша все видела, все понимала. Он заговорил сам:

— Теперь хоть стук в дышлах прекратится. Нашел, в чем дело. А то совестно людям в глаза смотреть.

Дубравину не терпелось скорее увидеть результаты своих первых побед над паровозом. Со двора видны огромный косогор и высокая железнодорожная насыпь. Здесь скоро должен проехать напарник. Виктор вышел, поднялся на крышу погреба, чтобы было виднее. Остановилась на крыльце Маша. Вскоре послышался шум поезда. В обычном грохоте паровоза выделялись резкие и частые удары, точно по дышлу били кувалдой. Те самые, которых, как казалось ему, уже не должно быть. Как набат, неслись они над косогором, над пролеском, над всем рабочим поселком.

— Спустился Виктор, — рассказывала на следующий день соседке Маша, — как глянула я — сердце зашлось: такое лицо было у него…

Молча вошли в дом. Только в десять утра заснул. Через час вызвали в депо: срочное заседание. Не идти нельзя. Он член партийного бюро. После заседания, наскоро перекусив, побежал встречать свой паровоз. Он забросал вопросами напарника о том, как вела себя машина, И снова копался в ней, пока не пришло время отправляться в рейс.

После нескольких поездок, записав, что должны сделать слесари, Дубравин поставил машину в депо.

— Здесь мы ее уже видели, — усмехнулся кто-то из слесарей. — Ты ведь ездить взялся, а не в депо стоять.

Ничего не мог ответить Дубравин. Слесарь был прав.

С первыми деньгами, заработанными на новой машине, пошел в сберкассу. Снял с книжки сорок рублей и добавил к получке.

— Вот видишь, Маша, — сказал он, придя домой, — заработок почти не уменьшился.

Ей хотелось сказать, что дело не только в заработке, но зачем же огорчать Виктора? Пусть хоть этим будет доволен,

Шли дни и ночи. Они смешались у Дубравина, и он потерял им счет. Весь смысл его жизни и жизни его семьи был теперь в машине. Ему жаль было смотреть, как страдает Маша. Но скрыть от нее ничего не удавалось. Если он приходил домой, напустив на себя веселость, она говорила:

— Не надо, Витя, я ведь вижу. Что же ты от меня таишься?

Просыпаясь ночью, он лежал не шелохнувшись, боясь разбудить ее. Но стоило ему открыть глаза, как раздавался ее голос:

— Спи, Виктор, еще рано.

Все депо наблюдало за борьбой Дубравина. Приходили старые машинисты, чтобы помочь ему. Забегал на паровоз секретарь партийного бюро. Предлагали свою помощь комсомольцы. Кое-кто выжидал: «Ну-ну, посмотрим». Чеботарев в присутствии многих машинистов сказал: «Говорят, на старую машину запросился, а?».

За помощь и сочувствие благодарил Виктор, насмешки сносил молча.

Прошло два месяца. Шестьдесят тяжких дней. Шестьдесят бессонных ночей.

В очередной день зарплаты Дубравин впервые за эти месяцы не взял денег со сберкнижки.

Вечером он присутствовал на городском партийном активе.

В конце своего доклада секретарь горкома сказал:

— Успех нашего движения вперед не в том, чтобы ставить рекорды, создавая для этого особые условия отдельным людям. Успех зависит от таких людей, как Виктор Дубравин, взявшего на свои плечи тяжелую и, по мнению других, невыполнимую задачу. — И он рассказал историю с паровозом Дубравина, занявшего первое место в депо.

— Городской комитет Коммунистической партии Советского Союза, — закончил он, обведя взглядом зал, — поручил мне поздравить вас, Виктор Степанович, с большой победой.

Раздались дружные аплодисменты. Люди смотрели по сторонам, ища Дубравина. Он сидел в предпоследнем ряду. Когда была названа его фамилия, он смешался. Он не знал, что делать.

— Встань! — толкнул его локтем сосед.

Он встал и начал неловко кланяться. Теперь весь зал смотрел на него и аплодировал ему. Это было мучительно радостно. Он подумал: «Маше бы послушать в награду за все ее муки».

— Товарищи! — сказал секретарь горкома, наклонившись к самому микрофону. — Я думаю, не страшно, если мы немного нарушим обычный порядок собрания. Есть предложение дополнительно избрать в президиум товарища Дубравина.

И снова грянули аплодисменты. Секретарь еще что-то говорил, слов не было слышно, но по его жесту Дубравин понял: приглашают в президиум.

— Иди же, — снова подтолкнул его кто-то.

Он выбрался из своего ряда и удивился, какая длинная ковровая дорожка ведет к сцене. Он шел одни по этой широкой и мягкой дорожке через весь зал, и гремели аплодисменты, и люди поворачивали головы, провожая его, и он не мог решить, быстро ему надо идти или медленно.

Конечно, торопиться нельзя, будто только и ждал, как бы быстрее попасть в президиум. Но двигаться медленно еще хуже. Подумаешь, важность какая — плывет и задерживает все собрание. И в унисон своим мыслям он то замедлял, то ускорял шаг. И пока он шел через весь улыбающийся ему зал, так и не решил, куда ему надо смотреть. Идти, наклонив голову, как хотелось бы, неудобно. Люди приветствуют его, а он, гордыня, даже не взглянет на них. А смотреть всем в глаза — вот я какой герой, любуйтесь! — и вовсе нельзя.

Он злился на свои глупые мысли, но другие в голову не приходили.

Когда поднялся, наконец, по лесенке на сцену и хотел примоститься где-нибудь сзади, кто-то подтолкнул его к столу, в первый ряд президиума, где для него освободили место.

И тут в голову пришла уж совсем нелепая мысль. Он подумал, что его уже дважды подталкивал сосед, чтобы он встал и шел на это почетное место, и что давно-давно его тоже подталкивали, но не в президиум, а к «запертой» монастырской двери и к высокому дереву у каменной ограды, утыканной осколками бутылок, и какой он молодец, что все же вернул ботинки…

Во время перерыва его поздравляли знакомые и не то в шутку, не то всерьез говорили: пусть и не думает так просто отделаться, а сразу же после актива ведет в ресторан.

И тут к радостному возбуждению, в каком находился Виктор, примешалось вдруг что-то досадное. Будто чего-то еще не хватало, что-то было не досказано. Это мешало ему в полной мере насладиться счастьем.

Неожиданно Виктор решил купить Маше подарок, и от этой мысли сразу стало легче на душе. Хорошо бы цветы. Он никогда не дарил ей цветы. И не рвал для нее цветов. А когда доводилось им вместе бывать в поле, она собирала их сама. И вообще он ничего ей не дарил. День рождения или Восьмое марта не в счет. Подарки в такие дни — обязанность каждого. Да и то они всякий раз вместе советовались, что именно он должен ей подарить. И она же давала деньги на подарок, потому что зарплату он приносил ей, а брать в сберкассе было ни к чему. Часто получалось так, что, коль скоро он идет в магазин, пусть заодно возьмет мыло — уже кончается, и, самое главное, пару катушек ниток, потому что белые давно вышли, а она все забывает купить, и просто стыд и срам — пуговицу пришить нечем,

Виктор приносил свой подарок в общем свертке с хозяйственными вещами, и это был уже не подарок, а неизвестно что.

…О цветах сейчас и думать нечего, их не достанешь, Да и вообще магазины уже закрыты. Он отошел в сторонку, чтобы меньше попадалось знакомых, и оказался возле большого книжного прилавка. На стене надпись: «Книга — лучший подарок», Ему не хотелось покупать книгу.

Он вспомнил, что тут же, в фойе, есть еще один прилавок, где торгуют местными кустарными изделиями. Здесь ничего хорошего не оказалось. Безвкусно сделанные шкатулки, уродливые статуэтки, гуси, похожие на кенгуру, и другие некрасивые безделушки. Его внимание привлекла лишь очень смешная куколка из пластмассы. Это был негритенок. Вернее, маленькая негритянская девочка. Она придерживала края широкой юбочки, похожей на пачку балерины, и, казалось, вот-вот присядет в реверансе. Круглое личико и большие глаза с голубоватыми белками, губы надуты. Еще секунда — и она расплачется. На ее трогательную фигурку и лицо нельзя было смотреть без улыбки.

Он купил куколку. Продавщица завернула ее, и он положил сверточек в боковой карман, перевернув его, чтобы куколка лежала не вниз головой, как ее подала девушка, а в нормальном положении.

Когда Виктор вернулся домой, Маша сказала:

— Сейчас разогрею ужин, — и отложила в сторону свое шитье.

И снова, как там, в зале горкома, Дубравину стало обидно за Машу. Он усадил ее на диван и стал рассказывать о собрании. Она слушала молча. На лице ее была радость. Когда Виктор окончил, она попросила, чтобы он еще раз и со всеми подробностями, не торопясь пересказал, как он шел на сцену, и как весь зал аплодировал ему, и кто из знакомых там был.

— Ну что ты, Машенька, — взмолился он, вставая. — Вот поставь куда-нибудь. — И он достал из кармана свою покупку.

— Что это? — поднялась и она.

— Да так, безделушка, — небрежно ответил Виктор Степанович.

— Ничего не понимаю. В куклы у нас некому играть, да и где ты ее взял, не на активе же?

— На активе, — сказал он, словно оправдываясь. — Для тебя купил… Ничего подходящего не было, понимаешь?

— Для меня?.. Ты там подумал обо мне, да? — Лицо у нее стало серьезным, озабоченным.

— Ну да, вот видишь… совсем безделушка… пятьдесят копеек стоит… просто так… — Он говорил и видел, что Маша сейчас заплачет, и не знал, что еще сказать.

И она действительно расплакалась и, не выпуская из рук куколки, обняла его, а он не стал успокаивать ее или задавать вопросы, а только гладил ее волосы.

Потом она поставила куколку на комод, на самое видное место, и сказала:

— Будем ужинать.

Она вышла в другую комнату, вернулась с чистой скатертью и в другом платье, начала накрывать на стол не в кухне, как обычно, а в большой комнате. То и дело поглядывала на комод, а когда выходила, на куколку смотрел Виктор, Он неожиданно заметил, что у куколки вовсе не обиженный, а просто удивленный вид и совсем не хочется ей плакать, а складки у губ, потому что она сейчас улыбнется. И как только ему могло померещиться, будто она обижена…

На следующий день Владимир Чеботарев узнал все, что говорил секретарь горкома. С тех пор он и стал придираться к Дубравину. Делал это очень умно и не грубо. Он был находчив и остроумен и умел безобидными на первый взгляд шуточками высмеять человека. Виктору трудно было сладить с ним, и он начал просто избегать Чеботарева. Но тот не сдавался. Стоило Дубравину выступить на собрании, как он находил повод, чтобы свести это выступление на нет.

Когда обсуждался поступок машиниста Гарченко и Виктор предложил не наказывать его, все знали, что Чеботарев потребует сурового наказания. Так оно и оказалось в действительности.

Владимир говорил красиво и остроумно, решительно осуждая анархию, которая до добра не доведет. Он выразил удивление, как мог столь авторитетный и всегда точный в своих действиях старший машинист Дубравин поддержать такую партизанщину, и предложил объявить Гарченко выговор.

Выступление его не понравилось. Сам Чеботарев недавно был понижен в должности за лихачество, едва не приведшее к аварии. Не понравилось и потому, что машинисты его не любили. И все дружно проголосовали за предложение Дубравина.

ЗАПИСКА.

Вскоре после памятного сигнала, который Андрей Незыба непродуманно дал, чтобы успокоить Валю, он снова навестил ее. Девушку нельзя было узнать. Еще за день до того черные круги под глазами делали ее лицо изможденным, страдальческим. Теперь они лишь ярче оттеняли ее сияющие глаза, точно мазки грима, положенные опытной рукой мастера.

Валя говорила без умолку, легко перескакивая с одной темы на другую, часто смеясь собственным словам. Андрей никак не мог поспеть за ее мыслями и не мог понять, почему ей смешно. Он устал. Ему было невыносимо смотреть на нее, счастливую, и не было сил подняться и уйти. С той самой минуты, когда он дал сигнал, в нем не прекращалась внутренняя борьба. Сначала ему было хорошо, как человеку, совершившему благородный поступок. В таком состоянии он пребывал до утра. А проснулся оп с тревогой в душе. Кто дал ему право вмешиваться в чужую жизнь? Хотел сделать приятное больному человеку? А если это принесет новые страдания? Да и чем все это кончится?

— Вы скоро пойдете на дежурство?

Это она спрашивала его. Андрей вскочил.

— Да, да, извините, — заторопился он. — Действительно, расселся здесь…

— Нет, что вы, — смутилась Валя. — Вы не так меня поняли. Я просто спрашиваю. Вы ведь сегодня с шести?

Она не «просто спрашивала». Андрей видел это. Она стояла красная от смущения. Краска покрыла не все лицо, а выступила пятнами. Валя не могла на что-то решиться. Андрей попрощался и не уходил. Ждал, что она скажет.

— У меня к вам просьба, — выдавила она из себя, наконец. — Когда будет проезжать Чеботарев, прошу вас, положите это под жезл. — И она протянула сложенную вчетверо записку.

— Хорошо, пожалуйста, с удовольствием, — забормотал Андрей, беря записку и тоже глядя в пол. Еще раз сказав «до свиданья», неестественно быстро и неловко вышел из комнаты.

Дома посмотрел на записку. Вверху надпись: «Владимиру Чеботареву». Чуть ниже в скобках: «Лично». Буковки кругленькие, каждая похожа на колобок.

Записка, несомненно, вызвана сигналом, который он так необдуманно дал, чтобы успокоить Валю. Но ведь Чеботарев и не подозревает об этом сигнале. Как же чудовищно можно подвести ее! Что Чеботарев подумает о Вале, прочитав записку?

В голову приходит постыдная мысль, от которой он краснеет. Но другого выхода нет. Если прочитать это чужое письмо, станет ясно, что делать. Поступить иначе он не имеет права.

Андрей боязливо опускает занавеску, зачем-то бросает взгляд на дверь и садится к столу, на котором лежит записка. Он протягивает руку, но она сжимается в кулак. Когда же окончится эта мука? Надо решительно. Ведь это единственный выход. Он читает:

«Володя, если бы Вы знали, как я благодарна Вам за этот сигнал. Я рада, что Вы больше не сердитесь на меня.

Сейчас я больна (грипп) и еще целую неделю, наверное, не смогу прийти к семафору. Но прошу Вас, посылайте мне эти сигналы. Они нужны мне. Я буду их ждать.

До скорой встречи, Валя».

Он снова посмотрел на письмо и увидел только строки:

«Посылайте мне эти сигналы. Они нужны мне. Я буду их ждать».

Теперь она ждет. Начиная с шести, будет ждать каждую минуту. Она будет ждать весь вечер, и ночь, и следующий день, и так каждый день.

Андрей пошел на дежурство.

Как только принял смену, позвонили из Матово:

— Могу ли отправить поезд номер пятьдесят три?

— Ожидаю поезд номер пятьдесят три, — ответил Андрей, облегченно вздохнув: номер двузначный — значит, поезд пассажирский. Чеботарев водит грузовые.

Следующий был тоже пассажирский, в обратном направлении со станции Зеленый дол. И снова он обменялся с соседом стандартными фразами из инструкции. Только так могут разговаривать между собой дежурные. Это всегда раздражало его. Теперь радовало: не надо думать.

— Могу ли отправить поезд номер шестьсот сорок три? — запросило Матово.

— Ожидаю поезд номер шестьсот сорок три, — привычно ответил Андрей. Но мысли уже забегали. Номер трехзначный.

Из селектора раздался голос диспетчера:.

— К вам идет тяжеловес на большой скорости. Пускайте на проход, маршрут готовьте заранее.

— Кто ведет? — выдохнул Андрей.

— Чеботарев.

Несколько минут Андрей сидел неподвижно. Потом поднялся. Позвонил в Зеленый дол. Получив разрешение отправлять тяжеловес дальше, вынул из аппарата жезл. На нем выбито: «Бантик — Зел. дол». Через пятнадцать минут эту надпись будет читать Чеботарев: машинист обязан убедиться, что ему вручен жезл того перегона, по которому едет. Если под жезлом лежит бумажка, машинист недоволен. Значит, опять предупреждение: на таком-то километре идет ремонт, ехать с ограниченной скоростью. Вначале Чеботарев подумает, что это предупреждение. Прочтет немедленно. Решит, что Валя ослышалась, и не устоит против ее зовущих и чистых слов. Вполне успеет дать сигнал. А если не захочет?

Андрей снял со стены проволочный круг, открыл зажим. Сюда надо вставить жезл. Но сначала — записку. Свернуть ее трубочкой, вставить в гнездо и прижать жезлом.

Раскатисто прозвучал сигнал бдительности. Думать больше нельзя. Чеботарев ездит как сумасшедший, через две-три минуты будет здесь…

Прошло несколько дней. Валя почти поправилась. Она еще раз убедилась, насколько правы врачи: если настроение хорошее, болезнь проходит быстро. Володя часто посылает ей сигналы. Завтра она обязательно сама пойдет к насыпи. Надо только не прозевать. Хорошо бы узнать график его дежурств. Андрей может это сделать. Что-то перестал заходить. Не был с тех пор как передал записку.

Размышления Вали прервал Хоттабыч. Его прислал техник за дневником геодезических съемок. Когда старик уходил, Валя попросила передать Андрею: если сможет, пусть забежит на несколько минут.

— Вряд ли, — хмуро сказал Хоттабыч, — замаялся опять со своими думами.

Валя посмотрела с недоумением.

— Как Бантик свой строил, вот такой же сумной ходил. Должно, опять затевает чего-то.

— Какой Бантик? — почему-то испугалась Валя.

— Да наш. Разве не знаешь?

Хоттабыч охотно рассказал историю Бантика.

Валя задумалась. Проплыла перед глазами первая встреча с Андреем. Вспомнились ее собственные слова: «Очень хороший человек строил». Вот почему он тогда покраснел. Ей захотелось вдруг взглянуть на разъезд. И, неизвестно отчего, стало грустно. А старик уже рассказывал другую историю, должно быть, очень смешную, потому что самому ему было смешно. Валя не слушала.

— …хе-хе-хе, — смеялся Хоттабыч. — Так и мается каждый день. Уйдет на станцию пешком, а обратно на паровозе едет. Как увидит входной семафор, так и просится у машиниста погудеть. Точно малое дитя… Гуди на здоровье, жалко, что ли. Да гудеть-то не умеет, хе-хе-хе. Все сигнал бдительности норовит дать — короткий, длинный, — а остановиться не может, и получается еще два коротких. Такого и сигнала не бывает.

Старик снова рассмеялся, но, взглянув на Валю, осекся. Она смотрела на него своими большими глазами, прижимая пальцами полуоткрытый рот, точно удерживая готовый вырваться крик.

— Побегу, — заторопился он. Валя не ответила.

«Что это с ней?» — подумал Хоттабыч, осторожно выходя из комнаты. Но тут мысли его отвлеклись: па ступеньках он едва не столкнулся с Андреем,

Андрей решил уехать. Он попросил отпуск на месяц за свой счет. К его возвращению Вали уже здесь не будет, и кончится эта пытка. Теперь шел к ней, чтобы во всем признаться. Чем больше хотел помочь Вале, тем безнадежнее запутывался. Один неверный шаг — он проклял ту минуту, когда дал первый сигнал, — повлек за собой новые, непоправимые… А теперь уже ничего сделать нельзя. Ничего больше придумать он не может.

На стук Андрея послышался испуганный голос Вали:

— Да, — точно вздрогнула.

Валя не удивилась его приходу. Словно он и раньше был в комнате и только на минутку выходил. Казалось, она не может оторваться от своих мыслей и не замечает его. Так продолжалось несколько минут. Потом Валя как-то жалостливо, просяще посмотрела на него. Он решительно не мог придумать, с чего начать.

Совершенно спокойно, может быть, лишь немного устало глядя ему в глаза, она сказала:

— Ничего не говорите, Андрей. — И повторила: — Ничего. Я благодарна вам.

Он опустился на стул, подумав: «Зачем я сажусь?».

— Уезжаю завтра. — Помимо его воли слова звучали в тон ей, медленно, спокойно,

Она сказала:

— Это хорошо.

— Я зашел попрощаться. До свиданья.

— До свиданья, Андрей.

На следующий день за ним прислали дрезину. Проводить его до Матово пришел Хоттабыч. Дрезина тронулась, рывками набирая скорость. Андрей обернулся. Хоттабыч махал шапкой. Далеко позади показалась фигурка. Дрезина мчалась, и фигурка становилась все меньше. Временами ее заслонял Хоттабыч, который все еще махал шапкой. Потом оба они исчезли, И разъезд уже не был виден.

Навстречу по соседнему пути, только что пущенному в эксплуатацию, пролетел поезд. В паровозном окне мелькнуло задорное лицо Чеботарева. Сейчас они увидят друг друга.

Через минуту раздался сигнал: короткий, длинный, два коротких.

— Вот и все, — грустно сказал Андрей.

Он не верил, что Валя легко помирится с Владимиром. Ведь тот совсем забыл о ней. А сейчас увидел и так, из озорства, снова посигналил.

После всего, что узнала Валя, ее неудержимо повлекло к разъезду. Она шла туда, думая об этом домике, и мысли ее были заняты. Может быть, поэтому не расслышала сигнала. Она услышала только паровозный гудок, только звук.

Вскоре, закончив практику, Валя уехала домой, в Матово. Владимир знал, что Вали уже нет на разъезде, но каждый раз, проезжая мимо, зачем-то давал этот сигнал.

МАШИНИСТ ПЕРВОГО КЛАССА.

У Виктора Дубравина было много планов, но их поломала война. Отныне все его стремления свелись к одному: перевозить много и быстро.

В поездах, которые он гнал на запад, были танки, орудия, бомбы, снаряды. Марка мирных заводов непривычно выделялась на минометах и автоматах. На восток перевозил эвакуирующиеся заводы и раненых. Он хорошо видел и понимал, что делается в стране. И работал, как все советские люди: не зная отдыха, недосыпая и недоедая. На душе у него было, как у всех: тяжело и тревожно.

Но особенно тяжелый день выдался в феврале сорок второго года. Вернувшись из поездки, долго стоял у карты с флажками. Он не мог понять, почему такая могучая страна, с такими людьми терпит такой тяжелый урон. Шел домой, думал и не мог понять, как получается, что немцы все еще наступают.

Деревянный тротуар скрипел от мороза. К вечеру мороз забирал с новой силой. Подул легкий ветерок, он обжигал лицо. Виктор пришел домой, когда стемнело. Решил хорошо отоспаться, потому что в предыдущую поездку его вызвали раньше времени, и он не успел отдохнуть. Часов в двенадцать ночи проснулся от ветра, который бился в окно. Прислушался и понял, что, кроме ветра, в стекло стучится человек. Он знал, что это рассыльный, хотя так скоро не должны были вызывать в поездку.

Виктор поднялся, зажег свет, впустил рассыльного.

— Ехать, Виктор Степанович! — сказал тот, вздыхая. — Совсем зашились, все паровозы позастревали, а твой вернулся. Хотя отдых тебе не вышел, но велели вызывать.

— Во сколько?

— Нарядчик сказал — как можно скорей, помощника и кочегара я уже направил, — говорил тот, растирая руки над еще теплой печью.

— Что, холодно? — спросил Виктор.

— Мороз не так уж большой, сорок один, да ветер проклятущий полосует.

Поднялась Маша, молча стала собирать сундучок.

Виктор быстро оделся, взял легонький сундучок, как всегда, поцеловал жену, сказал: «Запирай двери» — и вышел.

Ветер завывал, обжигал лицо, качал в разные стороны. Опять начали одолевать вчерашние мысли. Когда все это кончится?

Возле паровоза суетились помощник и кочегар.

— Что успели сделать? — спросил он, поздоровавшись.

— Да мы только пришли, Виктор Степанович!

— Давайте быстрее, ребята. В буксы добавляйте подогретой смазки, на параллели и кулисный камень тоже подогретой. Проверьте, хватит ли песку, не смерзся ли он. По такой погоде без песку ни шагу.

Прибежал дежурный по депо, еще на ходу крича:

— Давай скорей, Виктор Степанович, давай, дорогой, там уже скандал на всю дорогу!

Это был тяжелый месяц для сибирских машинистов. Нескончаемым потоком шли на запад танки, орудия, воинское снаряжение, а навстречу — оборудование эвакуирующихся заводов с рабочими, эшелоны с ранеными, нефть, металл.» Почти все поезда в обоих направлениях были литерными, то есть подлежащими пропуску без очереди, немедленно, на правах курьерских или пассажирских.

…Дубравин дал сигнал и выехал на контрольный пост.

С высоты паровозного окна огромного и мощного ФД он видел забитую поездами станцию, и ему казалось, что такого скопления здесь еще не бывало… «Зашили станцию так, что и к поезду не проберешься», — бормотал он, выезжая с контрольного поста.

Возле стрелки его остановили, и он пришел в ярость. Как же не зашить станцию, если и поезда сформированы, и паровоз готов, а их держат! Но он ничего не мог поделать. Без разрешения нельзя даже трех метров отъехать. Спят они, что ли? Дать бы сейчас сигнал тревоги, сразу зашевелятся.

— Почему держите? — крикнул он стрелочнице, показавшейся из будки. — Под поезд хоть пустите, тормоза опробую!

— Пока, нельзя, — ответила стрелочница. — Двойной тягой отправят, ваш паровоз головной. Вот сейчас второй подойдет, пропущу его, а потом вас.

Дубравин не выдержал и пошел на станцию. Почему это при такой нехватке паровозов двойной тягой?

Ветер гнал снежную пыль вдоль вагонов, как по трубам, глухо ударял в пустые цистерны и, взвихряясь, тонко завывал в проводах.

В помещении дежурного по станции было много народу и стоял сильный шум. Без конца звонили телефоны; из наушников, лежавших на столе, то и дело доносился голос диспетчера.

Виктор Степанович поздоровался, но ему почти никто не ответил. Каждый был занят своим делом. Тут же находились военный комендант станции, различные представители, «толкачи» и заместитель начальника Омской дороги Василий Тихонович Кравченко.

Оказывается, надо было срочно отправлять три поезда особого назначения — два нечетных на запад и один на восток. А депо могло выдать только два паровоза. Решили поэтому нечетные два поезда сцепить и отправить их двойной тягой, а как быть с третьим составом, придумать не могли. Об этом и шел разговор.

Через несколько минут после прихода Дубравина с контрольного поста сообщили, что вышел под поезд второй паровоз.

— Давай скорей, Виктор Степанович, — обратился к нему дежурный, — ты пойдешь ведущим. Не застрять бы только вам где-нибудь на подъеме, махину такую даем, что и конца не видно. Не знаю, как и с места ее стронете.

Дубравин стоял, прикрыв глаза, и его высокая фигура едва заметно и неравномерно покачивалась, будто он дремал. Трудно было понять, то ли разомлел человек с мороза в этом жарко натопленном помещении, то ли сковала вдруг усталость от беспрерывной работы и недосыпания, или просто закружилась голова.

— Заснул, Дубравин? — окликнул его дежурный, и все обернулись к машинисту.

Тот поднял веки и, вытирая ветошью чистые руки, сказал:

— Прошу разрешить мне одному взять эти два состава. Тогда второй паровоз у вас освободится…

— Перестаньте фантазировать! — перебил его дежурный. — Немедленно отправляйтесь!

— Подтолкнет сзади паровоз и трону с места, а дальше поеду сам! — настаивал Дубравин.

— А если на перегоне встанете, кто подталкивать будет? — раздраженно возразил дежурный. — Кто за вас отвечать будет?

По лицу дежурного и по его нетерпеливым жестам было видно, что он скажет сейчас что-то резкое, но в разговор вмешался Кравченко.

— Вы поступаете как подлинный патриот, — обратился он к Дубравину, — но разрешить такую поездку нельзя. Во-первых, вы уже слышали, что это не обычные составы, а тяжеловесные. Во-вторых, длина состава достигает километра, значит, в случае необходимости вы даже на станции не сможете встать, чтобы не задержать движения остальных поездов, потому что он не уместится ни на одной станции. А в-третьих, при таком морозе и ветре дай бог вам хоть двумя паровозами стронуть с места и вытянуть эту махину. Вот обстоятельства, которые надо учитывать, — закончил Кравченко и, помолчав немного, добавил — Понимаете, если вы не вытянете на перегоне, значит, на два-три часа выйдет из строя все направление. Вот почему мы не можем рисковать.

В комнате стало тихо. Все смотрели на Дубравина.

— Ну, так вот, значит… — неопределенно протянул дежурный, давая понять, что разговор закончен.

А Виктор заговорил очень медленно, растягивая слова и как бы устало:

— Я это понимаю. Я все понимаю. Меня надо только подтолкнуть с места вторым паровозом и дать «зеленую улицу» до конца рейса… Я не подведу… Я ручаюсь…

Дубравин говорил тихо, казалось, даже неуверенно. В его словах не было ни пафоса, ни энергии, и почему они так подействовали на окружающих, сказать трудно. Но всем стало ясно, что надо разрешить ему вести этот немыслимый километровый поезд, несмотря на мороз и ветер, несмотря ни на что. И хотя голос и вся его фигура казались вялыми, люди, слушавшие его, один за другим поднялись.

— Родина скажет вам спасибо, Дубравин, — крепко пожал ему руку Кравченко.

Виктор Степанович вышел в соседнее помещение отметить у оператора маршрут, и в комнате заговорили все сразу. Потом Дубравин услышал, как из шума вырвался чей-то окрик: «Тише!», и все смолкли. Донесся голос Кравченко: «Я разрешил», и опять тихо. Ясно, что он говорил по телефону или по селектору. Через несколько секунд снова послышался голос за дверью: «Нет, отменять я не буду. Я беру на себя всю полноту ответственности за этот рейс. Может быть, действительно я превысил свои права как уполномоченный, но я выполнил свои обязанности как коммунист. И верю ему — коммунисту. Повторяю: всю ответственность беру на себя».

ДРОЖЬ.

Дубравин быстро шагал вдоль состава, который ему предстояло вести, поглядывая на рельсы, запорошенные снегом, на сцепления между вагонами. Он торопился. Время работало против него. С каждой минутой все сильнее застывает смазка в вагонных буксах и сковывает оси. Волокна подбивки примерзают к шейкам осей, держат их, точно клешнями, не дают вращаться. Снег па рельсах, мягкий и рыхлый, предательски хватает скаты будто тысячами магнитов, спрессовывается под колесами, и не передавить его. Смерзаются стяжки между вагонами, и весь состав превращается в одну сплошную массу, которую никакими силами не стронуть с места.

Он поднялся в будку, объяснил помощнику и кочегару, какой предстоит рейс. Пятнадцать атмосфер выдерживает котел паровоза ФД и все пятнадцать надо держать до конца рейса. Дубравин заглядывает в топку. Ровный слой раскаленного угля покрывает всю колосниковую решетку. Полукруглый свод перед трубами, во всю ширину топки, выложенный из огнеупорного кирпича, тоже раскален и кажется розово-прозрачным. Словно марево, струится вокруг него огненный воздух.

Снизу раздается знакомое, привычное: «Поехали, механик!» Пронзительный свисток главного — сигнал отправления.

Дубравин нажимает рукоятку свистка, и рев могучего ФД, заглушая вьюгу и станционный шум, разносится далеко вокруг и замирает где-то у угольной эстакады. Потом дает два коротких свистка: ото приказ заднему паровозу начинать подталкивание. И откуда-то сзади, совсем издалека, доносится такой же сигнал: «Приказ услышан и понят, толкание начинаю».

Виктор медленно открывает регулятор. Издавая резкий скрип, один за другим трогаются с места смерзшиеся вагоны. Он открывает еще немного регулятор, прибавляя пару. Паровоз вздрагивает, гудит, у него не хватает сил тянуть все увеличивающуюся тяжесть. Еще секунда — и завертятся на месте колеса, заухает топка. Этого допустить нельзя. Словно от далекого залпа тяжелой артиллерии, доносится глухое эхо: буксует задний паровоз. Дубравин дает короткий свисток и через несколько секунд слышит ответный сигнал толкача. Теперь тот будет стоять, пока снова не получит приказ: «Начать толкание». Виктор тоже перекрывает пар, машина облегченно вздыхает и, заскрипев на снегу, останавливается.

Ясно, что так стронуть с места смерзшийся состав не удастся. Надо «раскачать» поезд, раздавить снег на рельсах. Машинист быстро переводит рычаг реверса в заднее положение и снова открывает регулятор. Паровоз движется назад, сжимая вагоны, а они скрипят, сопротивляются, и вот уже он уперся в них, точно в стену. Надо немедленно перекрывать пар, иначе колеса начнут вращаться на месте.

Два раза раскачивал вагоны взад и вперед, пока снова не попросил машиниста толкача помочь ему. На этот раз дружными усилиями обоих паровозов удалось стронуть весь состав. Проехав метров сто, он дал сигнал толкачу, что тот ему больше не нужен и может возвращаться.

Теперь все зависело только от него самого. Больше никто не поможет. И не знает машинист, какая беда ждет его. Он открывает еще немного регулятор и подтягивает к центру реверс. Поезд медленно набирает скорость…

Где-то далеко-далеко сзади плывет в морозном мареве белый огонек последнего вагона. В сторону станции он показывает красный свет. И тот фонарик, что с левой стороны хвостового вагона, и тот, что в центре его, тоже показывают оставшимся на перроне красный огонь. Виктор Степанович знает: сейчас там стоят дежурный, все представители, уполномоченные, Кравченко. С надеждой и тревогой смотрят на эти красные огоньки. Они будут так стоять и смотреть, пока не скроется поезд и останутся только три красные точки в тумане. Виктор Степанович нажимает на рукоятку сигнала. Ревет ФД во всю мощь: длинный, короткий. Это сигнал бдительности. Пусть знают, что не дремлет механик. Пусть спокойно идут работать…

Он оборачивается в будку, освещенную двумя электрическими лампочками. Стрелка манометра подрагивает на красной предельной черточке — пятнадцать атмосфер. Воды — три четверти стекла. Смотрит, улыбаясь, на помощника, и тот, понимая его мысли, весело говорит:

— Сюда не смотри, Виктор Степанович, ниже красной не пущу!

Дубравин знает, что так это и будет. Не зря помощник прошел его школу и уже поглядывает на правое крыло.

Ветер стих, и ясное небо все усыпано звездами. Провода телеграфных линий провисли от тяжести намерзшего на них снега.

Дубравин смотрит в окно. Правая рука на подлокотнике, левая на рукоятке песочницы. Вслушивается в работу машины. Он видит ее всю, от переднего бегунка до тендерной стяжки, будто под рентгеном. Дрожит, стучит, грохочет гигантская машина ФД — «Феликс Дзержинский».

Еще немного открывает механик регулятор и снова подтягивает реверс. Пока поезд идет по площадке, по ровной линии, он выслушивает машину. Но не всю сразу, а как врач больного: сначала сердце, потом легкие, каждый орган отдельно. Он как бы выключает все звуки, кроме тех, что определяют работу выслушиваемой детали.

Машина в полном порядке. Скоро начнется уклон, а потом подъем. Теперь надо выгодно использовать всю тяжесть поезда. Надо дать такую скорость, чтобы легко выскочить на гору. А потеряешь скорость до пятнадцати километров, ничем ее не наверстать, поезд неизбежно станет, не вытянет паровоз.

И пять тысяч шестьсот тонн воинских грузов, растянувшись на километр, несутся вниз. Но путь слаб, и надо тормозить. Как обидно, что нельзя дать хотя бы сто километров в час: быстрее и легче выскочил бы на подъем. Когда, наконец, уложат такие пути, чтобы можно было ездить по-человечески!

Дубравин хорошо знает профиль пути. Знает все подъемы, уклоны, мосты, кривые. Без этого ехать нельзя. Ни один машинист не сможет вести поезд, если не знает профиля. Механика, пришедшего с другой дороги, не пустят на паровоз, пока он не изучит новый для него профиль. И даже после этого на первую поездку ему дадут проводника. Дубравин может ехать, не выглядывая в окно. По ходу машины с закрытыми глазами он определит, где находится.

Сейчас перед ним трудная задача. Поезд идет с уклона, а потом, почти сразу, — подъем. «Яму» состав должен проскочить или в сжатом состоянии, или в растянутом. Пока хоть один вагон в «яме», нельзя ни прибавлять пару, ни уменьшать. Иначе неизбежен разрыв поезда. Обычно Виктор дает нужный разгон и легко преодолевает подъем. Ну, а как быть с этим длинным составом?

В середине спуска он затормаживает поезд почти до полной остановки. Это тоже требует большого умения. Неопытный машинист может так затормозить, что вагоны начнут карабкаться друг на друга, полетят в стороны.

Уже на уклоне открыл регулятор, растянул состав и благополучно миновал обрывное место. Теперь надо преодолеть подъем.

Скорость упала до тридцати километров. Он решает сохранить ее до конца подъема. Но вот на кривой вздрогнула машина, посторонний звук вмешался в гул колес. Еще доля секунды — и паровоз забуксует. Значит, почти неизбежна остановка или большая потеря скорости, которая тоже приведет к остановке.

Он улавливает эту долю секунды, в которую надо дать песок на рельсы. Машина пошла спокойнее, но стрелка скоростемера чуть-чуть сдвинулась влево. Пора дать подкрепление из резервов. Он отпускает реверс на один зуб. Только на один: подъем еще велик, резервы потребуются.

Теперь все чаще вздрагивает паровоз. Левая рука — на рукоятке песочницы, чтобы не прозевать тот момент, когда ее надо открыть. Он высовывается в окно, чтобы одышать машину, чтобы уловить момент перед тем, как она вздрогнет. Пускать песок под колеса, когда они начнут буксовать, бесполезно, вернее, вредно. Он будет действовать, как наждак, стачивая бандажи и рельсы.

Все тяжелее выхлопы. Виктор отпускает реверс еще на один зуб. Осталось только два. А потом?

И вот уже скорость двадцать пять километров и реверс отпущен до отказа. Все! Машине отдано все, что можно. Вывози, родимая! Ничего больше не может сделать механик.

Но уже головная часть на ровном месте, уже с каждой секундой паровозу легче; еще сто — двести метров — и вынырнет сзади, будто из ямы, белый огонек хвостового вагона. На площадке можно снова набрать скорость, накопить резервы.

Скоро покажется белый огонек. Машинист оборачивается назад и явственно чувствует, что сердце остановилось: в трех местах поезда струятся кроваво-красные круги. Это кондуктора, вращая фонарями, дают сигнал остановки. Это приказ, который надо выполнить немедленно. И в ту же минуту он слышит крик помощника:

— Букса горит! Останавливают!

Надо остановиться. Надо остановить весь этот воинский груз, закрытый чехлами, почти на гребне подъема. Это даже не ганки и не пушки. Это что-то новое. Это с нетерпением ждут на фронте. Надо остановиться. Через сколько же часов растащат по кускам этот бесконечный состав?"..Я понимаю, меня надо только подтолкнуть…» Вытаскивать придется одному, вспомогательного не дадут: нет паровозов. А на станциях в это время будут скапливаться другие воинские эшелоны, и поезда с эвакуирующимися заводами, и составы раненых. «Я понимаю… Я не подведу… Я ручаюсь…» Нет, это не кровь, это красные от бессонницы глаза заместителя начальника дороги Кравченко. Они смотрят на него: «Родина скажет вам спасибо, Дубравин».

Надо остановиться… Но нет сил протянуть руку к регулятору. Остановиться на подъеме с таким составом, значит, никакими силами его потом не взять. Надо вытянуть поезд на площадку.

— Горит! Огнем горит! Останавливайте! — слышит он слева.

— Нет! — властно кричит Дубравин, не то отвечая помощнику, не то своим мыслям. — Смотри хвостовой сигнал, оба смотрите!

Сам он наполовину высовывается из окна, и глаза врезаются в темноту. Где же этот белый огонек? Или глаза, исполосованные морозом, ослепленные кровавыми сигналами, перестали видеть? И будто в ответ ему закричали помощник и кочегар:

— Есть! Показался!

— Хвост виден!

Виктор с силой рвет на себя регулятор и резко тормозит. С шумом вырывается воздух из тормозных цилиндров. Поезд останавливается. Дубравин опускается на сиденье, откидывается на спинку. Помощник и кочегар застыли в каких-то неестественных позах.

Так проходит минута. Замолкло все, только нет-нет да и всхлипнет автоматически действующий насос. Давление в магистрали должно пополниться до пяти атмосфер. Тогда насос выключится, тормоз готов к действию. Но кому нужен сейчас тормоз?

Дубравин поднимается. Лицо его серьезно и спокойно.

— Ну что ж, — вздыхает он, — смотрите машину, раз есть возможность.

Помощник и кочегар срываются с места.

Машинист снова выглядывает в окно. Вдоль поезда движутся два огонька: белый и красный. Белый — это главный кондуктор. Он скажет, что буксу сейчас перезаправят и можно будет ехать. Но как тронуться с места, он не скажет. Красный — поездной вагонный мастер. Он идет заправлять буксу.

— Почему так долго не останавливались? — еще издали кричит главный.

— Не мог, — отвечает Дубравин, — надо было вытащить на площадку хвост.

— Вот проклятые, чтоб им околеть! — в сердцах ругает главный тех, кто недосмотрел за буксой, и миролюбиво добавляет: — Пойду вызывать вспомогательный, вина не наша.

— Вызывать не надо, нет паровозов.

— По частям потащишь?

— Нет, все сразу.

Главный молчит: он не верит в эту затею. Но машинисту не хочется разговаривать, он просит лишь, чтобы поскорее покончили с буксой, пока поезд не замерз.

Спустя полчаса все было готово, и главный разрешил ехать.

Три раза Дубравин раскачивал вагоны взад-вперед, пока не решил, что пора попытаться стронуть с места весь состав. Он думает, что это возможно при одном условии: если ему удастся, действуя одновременно регулятором, реверсом и песочницей, в каждое мгновение трогать с места только один вагон. Нагрузка на паровоз будет возрастать постепенно, и, когда очередь дойдет до последних вагонов, паровоз уже продвинется метров на двадцать вперед, появится маленькая сила инерции, которая будет помогать ему.

Но как уловить эту ничтожную величину, на которую надо открывать окна цилиндров, чтобы скорость при трогании с места была одинаковой, пока не пойдет весь состав? Откроешь мало — у машины не хватит сил тянуть. Откроешь чуть-чуть больше — паровоз рванет, но состав всеми своими тысячами тонн будет упираться в рельсы, и машина забуксует. Если же превысишь это «чуть-чуть» на микроскопическую величину, поезд разорвется, как бумажный шпагат в сильных руках.

Где же эта граница, эта невидимая величина, единственно необходимая сейчас машинисту? Для каждого веса поезда она разная.

…Левая рука на регуляторе, правая на реверсе. Медленно сжимаются мышцы левой руки. Со скрипом от мороза, с глухим стоном трогаются с места смерзшиеся первые вагоны. За ними, все увеличивая скрип и стон, тянутся следующие. Тяжко и гулко грохнул выхлоп: ччч-ах! И вот уже напрягается, вздрагивает паровоз. Медленно, едва-едва поворачиваются колеса. Сейчас будет второй выхлоп. Но мелкая, словно судорожная, дрожь пробегает по всему корпусу паровоза. Он угрожающе рычит, и нет у него больше сил. Надо дать новую струю пара, как задыхающемуся больному воздух из кислородной подушки. Но сколько же его надо дать, чтобы не завертелись на месте колеса, не грохнула, как от взрыва, топка?

Дрожит рукоятка регулятора, и эта дрожь передается на руку механика, на плечо, на грудь, на сердце. По этой дрожи он словно определяет пульс механизма. Кончики нервов механика будто простерлись по всему огромному корпусу машины, будто перешла к нему ее сила, и не в котле, а в груди его бьются все пятнадцать атмосфер. И он ощущает каждую деталь механизма, как удары собственного сердца. Он улавливает неуловимую долю мгновения, в которую надо вдохнуть новые силы паровозу, и ту величину силы, единственно необходимую для этого мгновения. Он чувствует миг, в который надо дернуть и поставить на место рукоятку песочницы, чтобы она выплюнула на рельсы именно ту порцию песка, который только на эту секунду должен увеличить сцепление колес.

И вот уже опасная секунда миновала, но поезд становится тяжелее, машина уже не дрожит, а содрогается всем своим могучим телом. И снова кончики нервов улавливают доли мгновения, и снова укрощает машину человек.

Сколько времени продолжалась эта борьба, Виктор не мог бы сказать. Но вдруг его лицо, где каждая мышца будто сведена судорогой, становится мягче, Вес поезда перестал увеличиваться, значит, движется весь состав, значит, он взял его с места, значит, кончился кошмар остановки. Он оборачивается на помощника и кочегара, видит их окаменелые лица и широко раскрытые глаза, и его лицо расплывается в улыбке. И только большая сила воли помогает сдержать восторженный крик, готовый вырваться из груди.

Помощник бросается к окну, смотрит назад и весело кричит:

— Плывет! Плывет хвостовой огонек!

Теперь Виктор Степанович смело прибавляет пару и подтягивает реверс. Надо ехать на самом экономичном режиме, надо готовить резервы.

Дубравин садится, сталкивает на затылок шапку, вытирает платком весь в испарине лоб.

Одна минута потребовалась на то, чтобы стронуть с места поезд, но за эту минуту сорок раз содрогался паровоз и сорок раз машиниста бросало в пот.

До конечной станции доехали хорошо. Паровоз пришлось протянуть чуть не к выходному семафору. Потом состав расцепили посередине, он проехал немного вперед и осадил на другой путь первую половину поезда. Теперь они стояли рядом, две половинки. Дальше каждую из них поведет мощный паровоз.

Заправившись водой, Дубравин поехал в депо и сдал машину деповскому кочегару. Потом все трое забрали свои сундучки и отправились в дом для отдыха паровозных бригад.

Отдых! Принять горячий душ, поесть — и в теплую постель. Ведь он не спит уже которые сутки!

По дороге им встретился дежурный по депо. Оказывается, он ищет их.

— Диспетчер говорит: может быть, поедете обратно? Стоит литерный особого назначения, а ехать некому.

Дубравин смотрит на помощника и кочегара. Те молчат, но по их лицам он видит: «Мы готовы, Виктор Степанович, как вы, так и мы».

— А какой вес поезда? — спрашивает он.

— Тяжелый, — вздыхает дежурный, — три тысячи тонн.

— Ну, такой мы увезем, только пусть получше топку вычистят. Пока будут чистить, можно поесть.

Теперь они идут уже не в дом для отдыха паровозных бригад, а в деповский буфет, находящийся рядом. По маршрутному листу каждый получает триста граммов черного хлеба, сто пятьдесят граммов колбасы и десяток кругленьких, без оберток, конфеток. На маршрутном листе ставят штамп в рамочке: «Получено».

— Вот как здесь здорово снабжают, — говорит кочегар. — А в другое депо приедешь — один хлеб, да и тот сырой.

— Ну и люди! — улыбается Виктор. — Всегда чем-нибудь недовольны. Ведь это тебе сверх нормы дают, да еще по карточкам получишь. Чего же тебе еще?

Кочегар смущенно молчит.

Они садятся за стол и открывают сундучки. Там тоже кое-что имеется: молоко, вареная картошка, а у помощника даже кусочек сала.

Дубравин берет две конфетки к чаю, а остальные тщательно завертывает и прячет в сундучок. Колбасу разрезает на две равные части и половину тоже прячет.

Через сорок минут паровоз уже прицепили к составу.

Светало. Мороз упал до тридцати градусов. Телеграфные провода все так же прогибались под тяжестью снега. Утренний туман еще не рассеялся, и тускло-тускло мерцали огоньки стрелок и семафоров.

Снизу послышалось: «Поехали, механик!» Рев ФД прокатился по дремлющей станции. Дубравин опять трижды «раскачивал» вагоны, пока не тронулся с места весь «литерный особого назначения».

На этот раз тянулись долго. Поезд держали почти на каждой станции. В Барабинск приехали, когда начало темнеть. Дубравин устал. Громко, на всю улицу говорит репродуктор. Передают сводку Информбюро. Сводка хорошая.

Он идет по деревянному настилу, держа в левой руке сундучок, а правой мнет ветошь, которую забыл бросить. Спохватывается, что идет медленно и его качает. Надо ускорить шаг, надо обязательно отоспаться. Ведь снова могут вызвать раньше времени.

Ему хотелось идти быстро. Он шел медленно, тяжело. Перед домом приободрился. В кухне Маша приняла у него сундучок и тяжелый ватный бушлат с блестящими пуговицами, для которого было отведено особое место, чтобы не пачкал стену у вешалки.

Он присел на минутку в кухне на сундук. Теплота разливалась по всему телу, глаза слипались, Хотел снять валенки, но не было сил.

— Раздевайся, Витя, сейчас дам горячей воды, — сказала Маша, выходя в сени.

Хотел разуться, но голова повисла, и он просто уперся руками в валенок, чтобы не свалиться. Он так и остался сидеть, пока не скрипнула дверь. Вошла Маша и поставила на плиту кастрюлю. Виктор стаскивал второй валенок, когда она сказала:

— Пока умоешься, как раз суп разогреется.

А он уже клонился на сундук, уже совсем слипались глаза.

— Только пять минут, Машенька, — просит он, — заметь по часам;, я сейчас же встану…

— Да умойся хоть, Витя, покушай, ну что же ты?..

Но голова беспомощно стукнулась о доски, и Маше кажется, что это он со сна бормочет:

— Там, в сундучке, конфетки дочке… А ты колбаски поешь… хорошая колбаска… ты не ругайся, много дали, у меня осталось.

Тяжело вздохнув, она идет за подушкой, покрывает ее чистой тряпочкой и подкладывает под голову мужа. Потом подставляет табуретку под свисающие с сундука ноги. Она вытирает платком угольную пыль, оставшуюся в уголках его глаз, вытирает лицо. С минуту смотрит на мужа, снова тяжело вздыхает и выносит обратно в сени кастрюлю.

Теперь она будет прислушиваться к каждому шороху под окном… Только бы не стукнула по стеклу палочка, только бы не пришел рассыльный!

Дубравин был машинистом Транссибирской магистрали. Но теперь эта магистраль превратилась в дорогу жизни всей страны, подобно тому как ледяной путь через Ладогу стал жизненным нервом для осажденного Ленинграда.

Виктор был машинистом первого класса на первой линии борьбы.

Когда кончилась война, Дубравин получил орден Ленина. В первые послевоенные выборы стал депутатом Верховного Совета республики.

Трудно верилось в показатели, которых достиг Дубравин. И начальник Омской железной дороги издает приказ: командировать его во все депо. Пусть машинисты сами посмотрят на паровоз Дубравина, посмотрят, как трогается он с места, какие водит составы.

ПРОЩАЙ, МОЙ ТОВАРИЩ…

Спустя два месяца, возвращаясь домой, Виктор Степанович обратил внимание на какие-то странные квадратные ямы, выкопанные на равном расстоянии друг от друга вдоль всего пути.

Они виднелись и с левой стороны путей и уходили до самого горизонта, будто две толстые пунктирные линии по краям сплошных нитей рельсов. Дальше ямы были уже не пустые. В них оказались железобетонные тумбы, из которых торчало по четыре толстых штыря. И ему стало вдруг все ясно. Это фундаменты под мачты для электролинии. Через несколько километров показались и самые мачты.

Теперь никаких сомнений не было. Значит, после стольких разговоров действительно начинают электрифицировать участок.

Любая новая стройка в родном краю всегда радовала его. Он любил наблюдать ее от самого начала до конца. Вот он едет на паровозе и видит, что на пустыре готовят фундамент. А в следующих поездках смотрит, как быстро растут стены. Проходит два-три года, и кажется, что новое предприятие стоит здесь десятки лет, и странно, если бы его не было.

Особенно радовало строительство на железной дороге. Даже маленький кирпичный завод, даже новая баня.

И вот опять новая стройка, да не бани, а электрической железной дороги. Но эта стройка не вызвала радости. Даже как будто испортилось настроение.

Поезд шел быстро, и мачты мелькали, как частокол, ограждавший путь. В пейзаж, знакомый до каждого кустика и бугорка, врезалось что-то непривычное, чуждое. Будто отгородили машиниста от степей и лесов.

Чем ближе подъезжал Дубравин к дому, тем хуже становилось настроение. От прежней приподнятости и радости не осталось и следа.

Ну зачем ему пересаживаться на электровоз?

Паровоз принес ему уважение товарищей, почет, славу, полный материальный достаток. Он может проехать много километров без набора воды. Но электровозу не нужен и уголь. И звание мастера отопления паровоза тоже теперь ни к чему. Его искусство добиваться высокой степени перегрева пара, все его знания и опыт, все, за что он получил ордена, медали, все это никому больше не нужно.

Но главное не в этом. Что ему делать дальше? Он ведь никакого понятия не имеет не только об электровозе, но даже об электротехнике, без которой нельзя и приступать к изучению новой машины. Те немногие познания в области электричества, которые получил в техникуме, давно выветрились. Значит, начинать сначала, с голого места? И все это после того как он достиг вершин мастерства?

Дома, кое-как перекусив, ушел в свою комнату, сказал, что будет работать. И действительно, он решил ответить па последние письма избирателей. Открыл пишущую машинку, заложил два листа бумаги — один с личным бланком депутата, второй чистый — и начал думать, как ответить на лежащее перед ним письмо. Но не мог сосредоточиться, потому что мешал Валерик. Мальчик сидел в соседней комнате за пианино и разучивал новую для него песню, напевая в такт ударам клавишей:

Я-а зна-аю-у, друзь-я-а, что не жить мне без мо-ря. Как мо-ре мертво-о без мен-ня-а!

На слове «море» он фальшивил, начинал сначала и снова не мог найти нужную ноту.

Виктор Степанович прислушивался к звукам за дверью, с раздражением ожидая фальшивой ноты. Потом не выдержал и вышел к сыну.

— Неужели ты не слышишь? Мо-оре, мо-оре, а ты бьешь мо-ре-ее, — говорил он, ударяя одним пальцем по клавишам.

Он вернулся к себе, расправил под машинкой сморщившееся зеленое сукно письменного стола, напечатал: «Уважаемый товарищ!», но тут раздался телефонный звонок — из горкома партии сообщали, что через день заседание бюро и его просят присутствовать.

Положив трубку, отодвинул и закрыл машинку.

Как же переходить на электровоз, если это совсем другая машина? Почему он должен менять профессию? Да и сумеет ли освоить электровоз, к которому у него нет никакого интереса. Годы ведь ушли! На паровозе все ясно: в топке горит огонь, вода в котле кипит, и образуется пар, который толкает поршень в цилиндре то взад, то вперед. С помощью простых сочленений поршень соединен с колесом, и оно вращается. Этот процесс ясен. Все это можно увидеть собственными глазами.

А почему движется электровоз? Где-то, в сотнях километров от локомотива, вырабатывается никем и никогда невидимый ток, невидимо и бесшумно идет по тонким проводам, тая в себе огромную силу, которая заставляет вращаться двигатели. Здесь надо все только представлять в своем воображении ничего нельзя увидеть. Фантастика какая-то! Ищи этот невидимый ток, если он вдруг пропадет или пойдет не туда, куда надо.

Ему хочется сейчас же найти, по каким законам и куда движется ток. Виктор Степанович резко поднимается, приоткрывает дверь, громко зовет:

— Вела!

Из кухни вбегает старшая дочь:

— Что, папа?

— Принеси мне скоренько твой учебник по физике.

Он листает учебник. Законы Ома, Фарадея, Кулона, Джоуля… Ага, вот что-то о направлении тока. Это закон Ленца: «Индукционный ток всегда имеет такое направление, при котором его магнитное поле противодействует изменению магнитного потока, которое является причиной возникновения этого тока».

Что это значит?

Он снова листает учебник, выхватывая наугад фразы.

«Для синусоидального переменного тока эффективное значение его меньше амплитудного в корень кубический из двухраза…».

Сам черт ногу сломит.

Из-за двери доносится все тот же мотив:

Я-а зна-аю-у, друзья-я-а…

Но это немыслимо! Сколько можно разучивать одну музыкальную фразу? Теперь начался там какой-то спор.

Раньше ни шум, ни музыка, ни разговор за дверью не могли бы отвлечь его от работы. Напротив, ему приятно было ощущать жизнь семьи совсем рядом, этот шум был просто необходим, как певцу аккомпанемент, как машинисту грохот паровоза. Ведь этот грохот не только не мешает, а успокаивает, показывает, исправно ли работают механизмы. Сделайте паровоз бесшумным — и механик не сможет на нем ехать, он не будет слышать пульса жизни машины. Вот так же Виктору Степановичу надо было ощущать жизнь семьи за дверью своего кабинета.

Но сейчас все его раздражало. Он стал прислушиваться к спору. Оказывается, пришла младшая дочь, Тамара, и потребовала, чтобы Валерка освободил ей место.

Виктор Степанович представляет себе ее лицо: задорный носик, быстрые глазенки. Она решительно махнула рукой: «Марш отсюда!»— и метнулись в сторону косички.

Как странно получается! Валерик старше ее, он мальчишка, но всегда и во всем уступает ей. То ли он такой тихоня, то ли девочка очень боевая.

…Конечно, на электровозе чище и легче работать. Там все готовое. Не нужны ни пар, ни вода, ни уголь — сел и поехал. Машинисты приходят туда, как служащие в контору, при галстучках и с бутербродами, завернутыми в газетку. В зимние холода незачем открывать окна. Стекла обдуваются воздухом и не замерзают. Щетки очищают их, как в автомобиле. Но мало ли есть удобных и красивых машин! Надо же знать их, уметь на них ездить.

Виктор Степанович с раздражением смотрит на дверь. Он слышит голос жены. Аккорд обрывается…

Нет, все равно невозможно здесь сидеть.

Он поднимается, бессвязно объясняет Маше, что у него срочное дело, и уходит.

Механически направляется в депо, напевая застрявшее в голове:

Я знаю, друзья, что не жить мне без моря…

На двери дежурного по депо большой плакат. Сверху призыв: «Работать зимой так же, как летом!» Ниже надпись крупным шрифтом: «Как водить поезда в зимних условиях». А еще ниже буквами чуть ли не в ладонь величиной: «Опыт работы машиниста В. С. Дубравина».

Он смотрит на свой портрет, обрамленный текстом его доклада. Плакат напечатали в Москве. Сюда его приклеили давно. Виктор Степанович так привык к нему, что не только перестал обращать на него внимание, но просто больше не замечал. А сейчас этот лист бумаги резанул глаза.

Сняли бы хоть скорее, а то людям на смех. Теперь уже, наверное, печатают другие плакаты, в которых описывается лучший опыт электровозников.

И, как назло, глаза уставились в красное полотнище над воротами депо: «Паровозники! Будем работать, как лучший машинист В. С. Дубравин».

Это тоже теперь уберут…

— Привет, Виктор Степанович! — слышит он чей-то голос и ежится, будто его застали за нечестным делом.

— Привет! — поспешно отвечает он, оборачиваясь. Перед ним радостный, улыбающийся нарядчик.

— Дождались, Виктор Степанович! — говорит он, потирая руки и не замечая смущения Дубравина. — В белых перчаточках теперь поезда будем водить, Виктор Степанович! Идите скорее в брехаловку, там все собрались…

— Да… конечно… — силится улыбнуться Дубравин, с облегчением замечая, что нарядчик проходит мимо, не собираясь останавливаться.

Нет, в нарядную он не пойдет! Надо сначала самому разобраться во всем, что происходит.

Он идет в сторону вокзала.

На перроне людно. Только что пришел экспресс. Рядом стоит скорый «Ленинград — Хабаровск», прибывший немного раньше. Ярко горят станционные огни.

Сколько человеческих судеб! Сколько надежд, радости, горя везут люди в поездах!

Поток устремился в ресторан. А вот этот, в очках, смело пересекающий поток, ищет газетный киоск. Он купит все центральные газеты, если они остались, купит городскую, областную, районную, многотиражку и, если бы продавалась степная газета, купил бы и ее. Когда поезд тронется, он, усевшись поудобней и предвкушая удовольствие, будет читать о том, как живут далекие для него люди Барабинских степей. С таким же интересом будет смотреть газеты, добытые па других станциях, о жизни в Кулундинских степях, о прокатчиках Новосибирска, студентах Томска. Он берет от своего путешествия все, что может.

А вот выскочили трое в расстегнутых пижамах, с беспокойными, блуждающими глазами. Расталкивая людей, они тоже ищут киоск. Это преферансисты. Они проводят в поезде бессонные ночи, успели истрепать свои карты и ищут, где бы купить новую колоду.

Но самое интересное — наблюдать гуляющих. Молодой человек шагает размеренно, чинно, о чем-то сосредоточенно думая. Наверное, только что окончил институт и едет к месту работы. Он понимает, что инженер, прибывший из столицы с путевкой за подписью министра, должен иметь солидный вид…

Вот медленно прохаживаются пожилые люди: муж и жена. Они стараются не удаляться от своего вагона, идут молча. Возможно, ездили в отпуск или в Ленинград к сыну, а теперь возвращаются домой, полные впечатлений. Им не до разговоров. А вот эта парочка явно познакомилась только в вагоне. Они ходят от края и до края поезда. Оба очень молодые и очень стеснительные, держатся на почтительном расстоянии друг от друга. Интересно, о чем они говорят? Чем окончится их знакомство? Может быть, через несколько станций кто-то из них выйдет и больше никогда они не увидятся. А может быть… Кто знает, что может быть, как сложится их судьба!

Как сложится судьба! Нет, судьбу надо складывать, а не ждать, пока она сама сложится… Надо прежде всего решить: идет ли он на эту чистенькую, но чужую машину.

Работы по электрификации шли полным ходом. Две группы монтажников от Чулымской и Барабинска тянули линию навстречу друг другу. В поездах, которые водил Дубравин, все чаще попадались платформы с мачтами и проводом для новой линии. С каждой поездкой все длиннее становился путь, огражденный частоколом мачт, накрытый паутиной проводов. Эти провода мешали ему, будто загородили от него небо, будто весь путь загнали в туннель.

При очередной командировке в Москву на какой-то станции, как только к поезду прицепили электровоз, Виктор Степанович, спросив разрешения, поднялся в кабину. Он вошел и подумал: «Да, это, конечно, не будка, как на паровозе, а кабина, иначе ее не назовешь». Устланный линолеумом пол, стенки, как в вагонах метро, электропечь с регулируемым нагревом. Чисто, тепло, уютно. Перед механиком — щиток с кнопками и две рукоятки па контроллере. Это приборы управления, словно в трамвае. Правда, кое-что перешло сюда с паровоза: знакомый, родной кран машиниста для торможения, песочница, скоростемер… Паровозники называют его «доносчиком». Он показывает и одновременно записывает на лепту не только скорость движения, но и каждый шаг машиниста. По ленте видно, когда, как и где, в скольких метрах от светофора, или стрелки, или разъезда начал тормозить механик, какую степень торможения дал, как ехал на подъем и спускался с уклона, буксовала ли у него машина и сколько времени, где его действия были правильны, а где ошибочны. И если случится что-либо с поездом, только правду надо говорить, потому что «доносчик» все знает, все видел, все записал.

И автостоп здесь точно такой, как па паровозе. Если впереди покажется красный свет, где-то над головой возникнет удивительно противный звук, что-то среднее между скрипом ножа по тарелке и свистком футбольного судьи. Так будет продолжаться девять-двенадцать секунд. Если машинист никаких мер не примет, автостоп сам даст экстренное торможение и остановит поезд. Этот «нескромный» прибор вмешивается в действия механика не только при красном свете. Он начинает свою режущую слух «музыку» перед станциями, разъездами, всюду, где надо сократить скорость или призвать машиниста к бдительности.

Видно, не без задней мысли конструкторы дали ему такой противный голос: чем бы ни был занят машинист, он бросит все, только бы унять автостоп, только бы заставить его замолчать.

Дубравин обратил внимание на то, как чисто одет машинист, как легко и спокойно ведет состав. Странным казалось, что впереди кабины ничего нет. Даже у шофера перед глазами часть машины, а тут рельсы бегут прямо под ноги. Зато как хорошо видно все, что делается впереди, и справа, и слева.

Виктор Степанович задал несколько вопросов механику, и о чем бы ни зашла речь, получалось, что здесь во много раз лучше и легче, чем на паровозе,

По возвращении домой Дубравин увидел, что депо продолжает жить тревожной, настороженной жизнью. Ни один машинист не имел достаточного образования, чтобы начать изучение электровоза. Повсюду собирались паровозники, спорили, судили-рядили, как быть дальше. Бывший напарник Дубравина, прекрасный механик, так подвел итог одного из споров: «На мой век паровоза хватит. Пусть другие учатся». Эта фраза поползла по депо, звучала как призыв. Но многие механики сами побывали на электровозах, многие передавали то, что слышали от людей, и, когда началась запись на Омские краткосрочные курсы, десятки машинистов подали заявления.

Дубравин заявления не подал. А в депо только и говорили о новом виде тяги.

…По всей необъятной стране день и ночь идут эшелоны угля. По всей стране разбросаны тысячи железнодорожных угольных эстакад. Круглые сутки бесконечной конвейерной лентой поднимаются на эстакады груженные углем вагонетки, соединенные тяжелой цепью, чтобы заполнить бездонные бункера.

А внизу уже дожидаются, уже стоят в очереди, гудят ненасытные паровозы: давай уголь! И тысячи черных, как этот уголь, людей не успевают открывать бункерные крышки: каждая пятая угольная шахта в стране отдает всю свою добычу железнодорожному транспорту.

Пятьсот вагонов угля в час заглатывают пасти паровозных топок. И только двадцать из них расходуются с пользой.

Четыре процента! Таков в среднем КПД — коэффициент полезного действия — паровоза. А у электровоза — до семидесяти процентов.

Есть ли у него право не идти на электровоз? Он кадровый рабочий, дважды «Почетный Железнодорожник», депутат, коммунист. Что ж, бежать от новой техники в другое депо? Но ведь электровоз догонит. Да и бегал ли Дубравин когда-нибудь от трудностей? Чего Же бояться?

Лишнего труда, пока будет осваиваться машина? Так ему ли бояться труда! Сами названия медалей «За трудовое отличие», «За трудовую доблесть», «За доблестный труд» и орден Трудового Красного Знамени свидетельствуют, что он получил их за труд, за преодоление трудностей.

Да и не так страшен черт, как его малюют.

Решение созревало постепенно, оно укреплялось, цементировалось, пока не вылилось в страстное желание покорить эту новую машину, взять новую высоту.

Он начал учиться на деповских курсах без отрыва от основной работы.

У него сильная воля. Он не видел ни долгих зимних ночей, ни чудесных летних дней: сидел за книгами. С каждым днем распутывались бесконечные лабиринты электрических схем, он уже отчетливо представлял пути тока, так же отчетливо, как путь пара или воздуха в паровозе. Совсем не страшными оказались Ом, Фарадей, Кулон, Джоуль, Ленц…

Он сидел за книгами и работал на паровозе, как положено работать машинисту первого класса, признанному страной.

И только однажды дрогнуло и сжалось сердце: предстояло совершить последний рейс на паровозе. В последний раз он шел с сундучком. На электровозе железный сундучок не нужен. Там нет воды, угля, пара, грязи. Там не нужна железная оболочка для сохранения пищи. В последний раз он осматривал и готовил к рейсу паровоз. «Прощай, мой товарищ, мой верный слуга…».

Трудно было Дубравину прощаться с паровозом. Казалось, он свыкся с мыслью об электровозе, заинтересовался им, уже не терпелось ему совершить свой первый рейс. Он убедился, как велики преимущества электровоза, насколько легче на нем работать, какие огромные перспективы для развития транспорта открывает электротяга. И все же… Ведь он любил паровоз! Есть в этой машине какая-то особая сила, что притягивает к себе.

Да, паровоз — это уголь, мазут, копоть. Он морально отжил свой век и должен уйти со сцены. Но Виктор Степанович прощался с машиной, на которой проработал больше двадцати лет, как с живым существом, как с ветераном труда, идущим на отдых.

Дубравину был дорог отживший свой век паровоз, как дороги сегодня боевому генералу гимнастерка и шлем времен гражданской войны.

ПЕРЕД КАТАСТРОФОЙ.

Владимир Чеботарев совершил аварию и был переведен на должность помощника машиниста. Такая мера наказания широко практикуется на транспорте. Владимир понимал, что поступили с ним правильно, но тяжело переживал свой позор. Перед вечером зашел к нарядчику и тот сказал, что заболел помощник Дубравина и Владимиру придется ехать вместо больного. Настроение совсем испортилось. Решил зайти в столовую, потом часика два поспать и — в рейс.

В деповской столовой людно и шумно. Толпятся рабочие у буфетной стойки, у кухонного окошка. За столиком в углу сидят четверо. У ног каждого из них — железный сундучок. Это машинисты высшего класса, водители экспрессов и тяжеловесных поездов. Их легко определить и по осанке, и по чувству собственного достоинства, написанному на лицах, и по тому, с каким уважением здороваются с ними рабочие. Чуть поодаль, за отдельным столиком, низко склонившись над тарелкой — слесарь Тюкин. Он в грязной спецовке, зашел перекусить. Увидел Чеботарева, радостно вскочил:

— Володька! — и увлек его за свой столик. — Вот молодец, что зашел. — Обернувшись по сторонам, хитро подмигнул: — Я как знал, — И он быстро и ловко, не вынимая бутылки из бокового кармана, налил в стакан, подставил второй. По всему видно, что уже прикладывался к этой бутылке.

— Ты что! — возмутился Чеботарев. — Мне ж в поездку, — и он отодвинул от себя стакан.

— Так и я ж на работе, — пожал плечами Тюкин, словно это был самый веский довод за то, чтобы выпить.

Четверо маститых, наблюдавших эту сцену, переглянулись. Молча поднялся самый старший из них — машинист Карбышев, подошел к Тюкину. Молча встал возле него. У Тюкина забегали глаза.

— Вылей! — властно сказал Карбышев.

— А я не за ваши, за свои… а вы разве не пьете?

— Пьем! — отрубил Карбышев и выплеснул в пустую тарелку стакан, — Пьем! — И он медленно пошел на свое место.

Тюкин не осмелился ничего сказать. А Карбышев обернулся к Чеботареву:

— А ты тоже! Машинист, называется!

— Был машинист, да теперь помощник, — развязно ответил Владимир.

— С таким дружком и в кочегары недолго.

— У дружка руки золотые.

— Руки-то золотые, потому и сходит все с рук. Чеботарев не ответил. Поднялся, пошел. Вслед засеменил Тюкин.

— Сколько раз тебе говорил, — зло сказал Владимир, когда они вышли. — Выпить тебе негде, что ли? Вечно в столовую прешься.

— Да ну их к черту, — отмахнулся Тюкин. — Ты с кем едешь?

— С Дубравиным, — нахмурился Владимир.

— Мировая машина. Сейчас только клапан на инжектор поставлю и будут заправлять.

Так и не поев, Чеботарев отправился домой, а изрядно выпивший Тюкин — в депо. На канавах стояло несколько холодных паровозов. В окне одного из них ярко горела переносная лампа. Ниже номерного знака табличка: «Старший машинист В. С. Дубравин». На эту машину и поднялся Тюкин. Видно, что он уже здесь работал. Взял с сиденья медный клапан, размером с поллитровую банку и попытался ввернуть в тело котла. Резьба не наживлялась.

— Э, черт возьми! — выругался он.

— Давай быстрей, Тюкин! — раздается крик снизу. — Машина под первый номер идет.

— Сейчас, сейчас…

Он наживил, наконец, резьбу, завертывает ключом. Клапан идет туго, сил не хватает.

— Вот проклятый! — бормочет Тюкин. Решительно хватает кусок дымогарной трубы, валявшейся на полу, насаживает ее на рукоятку ключа. Рычаг получился длинный. Тюкин налег на него всем телом. Скрипя и подрагивая клапан пошел. Медный клапан шел не по резьбе. Острая стальная резьба котла резала тонкие медные нити, прокладывая себе новый ненадежный путь.

Клапан стоит точно пробка в бочке. Одна его сторона — под напором котла, вторая выходит наружу в будку машиниста.

…Холодный паровоз вытащили из депо и развели пары. А ненадежно поставленный клапан так и остался, точно мина замедленного действия. Где-то она сработает…

На душе у Чеботарева было тяжело, потому и шагал тяжело, смотрел вниз. Нет, он никуда не смотрел. Он думал, и думы его были горькие.

По звукам, доносящимся со станции, по зареву и отблескам угадывалась кипучая жизнь железнодорожного узла. Надрывались сигналы локомотивов, точно хотели перекричать друг друга, и в их голоса вплетались тонкие, визгливые или дребезжащие звуки рожков и свистков. Время от времени, заглушая все вокруг, заревет мощный паровоз и гулко ответит ему далекое эхо.

Выскочил из переулка Сенька, паренек лет десяти, с пионерским галстуком и рюкзаком за спиной.

— Драсте, дядя Володя. Вы в поездку?

— Угу.

— А мы в лагеря едем, — радостно сообщает тот, — всей школой едем.

— Угу, — снова мычит Владимир.

Отчетливо донеслась серия гудков — три раза но три: «ту-ту-ту, ту-ту-ту, ту-ту-ту!».

— Опять зашились, шестая машина подряд под уголь запросилась, — говорит Чеботарев как бы самому себе.

— А откуда вы знаете?

— Ну, слышишь, девятый путь высвистывает.

— Верно, дядя Володя! — восторгается он. У школы — гурьба ребят.

— Пока, дядя Володя! — припрыгивая побежал к ним Сенька.

А Чеботарев снова углубился в свои невеселые думы. Он идет уже по виадуку, бесконечно длинному и ажурному, взметнувшемуся над железнодорожным узлом. Зеленые, красные, желтые лучи выходных сигналов, стелющийся над рельсами синий свет карликовых светофоров, молочные огни стрелок, и над всем этим — гигантские прожекторные мачты, будто наклонив огненные головы, уставились на крыши вагонов и на рельсы. Широкая сеть тяжелых проводов, распластавшись над всеми путями, к границе станции сужается и, слившись в две нити, убегает куда-то, тая в воздухе.

На фоне станции в застекленной башне перед электрическим табло с бегающими огоньками виден человек. Он нажимает кнопки, что-то говорит в селектор. И в такт движению его пальцев меняют цвета огни светофоров, загораются на них цифры, щелкают на путях автоматические стрелки, качнувшись на стрелках, расходятся в разные стороны локомотивы, которые, казалось, вот-вот столкнутся. Все подчинено единой воле.

Вырвались из темноты глазницы электровоза, осветив стрелочную будку и стоящего за ней молодого железнодорожника с сундучком в руках. Он вглядывается куда-то, посматривает на часы, переминается с ноги на ногу. Из мощных репродукторов на столбах над всеми путями несется голос:

— Бригаде Титова, приготовиться! В шестой парк осаживаю нефтеналивной!

Осветилась и расплылась в полумраке фигурка девушки в форменной тужурке. Юноша с сундучком заметил ее, пошел, будто и не стоял за будней, не дожидался. И вот они уже идут вместе.

…Паровоз стоит у поворотного круга. За правым крылом — машинист Виктор Дубравин, за левым — помощник машиниста Владимир Чеботарев. Подрагивает стрелка манометра. Всхлипывает насос. Бьется огненная полоска между топочными дверцами.

— Под экспресс давай на контрольный пост! — доносится снизу крик.

Виктор поднимается, медленно передвигает рычаг реверса. Взялся за рукоятку регулятора. Он понимает: сейчас еще можно отказаться. Тогда дадут другого помощника.

— Что ты копаешься! — слышен нетерпеливый крик снизу. — Экспресс на подходе.

Это последний рейс Дубравина на паровозе. Он не хочет ссориться. Он открывает регулятор. Глухо ударили золотники, зашипели паром цилиндровые краны. Паровоз тронулся.

Почти безлюдный перрон под большим гофрированным навесом. Длинный пассажирский состав. В окнах свет. Звонкие удары молотка по колесам. Отцепился от состава и ушел электровоз. Подъехал и стукнулся буферами паровоз Виктора.

— Механик! Проверим тормоза! — кричит кто-то снизу.

Виктор дает два тихих коротких гудка и повертывает тормозную рукоятку, стоящую возле злополучного клапана.

На путях — шеренга красных огней светофоров. Главный кондуктор посматривает то на часы, которые держит в руке, то на светофор. Смотрит из окна и Виктор.

Погас красный луч и ударил зеленый.

— Поехали, механик! — кричит главный и дает свисток. Владимир открывает регулятор.

— Чч-ах! — ухнула топка. Плавно трогается состав. Б будке машиниста яркий свет четырех электрических лампочек. Справа — Дубравин, слева — Чеботарев. Оба смотрят в окна, Разбегаются рельсы, разноцветные огоньки.

Идет красавец экспресс. В станционных бликах сверкают вагоны, покрытые красной эмалью, и белые лакированные буквы: «ЭКСПРЕСС». Черным блеском отливает котел паровоза, перепоясанный медными, горящими обручами.

Сидят в будке два человека. Один справа, другой слева. Вращается на тендере огромный винт по форме точно такой, как в мясорубке. Он подает в топку уголь.

Манометры. Рычаги. Тяги. Вентили. Рукоятка инжектора. Клапан.

Миновали станцию. За окнами темнота. Два человека молчат. Несутся рельсы. Тревожно грохочут дышла, колеса. Мелькают блокпосты, телеграфные столбы. Далеко впереди зеленый огонь светофора.

— Зеленый! — кричит Владимир,

— Зеленый! — отвечает Виктор,

И снова молчат,

На большом циферблате дрожит стрелка: 90 километров в час.

— Уголь смочить бы надо, — говорит Дубравин.

— Уголь — моя забота, — отвечает Владимир.

— Ну, вот что! — недоволен Виктор. — Давай сразу договоримся: за правым крылом — я. И не дам тебе командовать.

— А за топку отвечаю я. Не хватит пару, тогда и будешь командовать.

— Тогда поздно будет… Скоро разъезд Бантик, — примирительно говорит Виктор.

— Да-а, Бантик, — задумчиво отвечает Владимир. Он смотрит в окно. Темно. Едва угадываются контуры деревьев. Видны лишь кудрявые верхушки, в темноте похожие на клубы дыма. Постепенно в его воображении они светлеют, и вот уже это не дым, а пар. И вспомнилось Чеботареву прошлое.

Пар клубится, вырываясь из паровозного гудка: короткий, длинный, два коротких. Под лучами солнца ожил лес. Владимир несется на паровозе и дает эти сигналы.

На светофоре — красное очко, и поезд останавливается. Соскочив с паровоза, мчится к дежурному, стоящему па платформе.

— Долго простоим?

— Минут тридцать. Пропустим литерный и два порожняка.

Он радостно бежит дальше, туда, к светофору на насыпи, где появилась фигурка Вали. Взявшись за руки, они идут к лесу. И вот уже сидят под сосной, на крошечной полянке, окруженной высоким, густым кустарником. Володя пытается отнять у Вали травинку, точно такую, какими усеяно все вокруг. Но ему, должно быть, необходим именно этот, Валин стебелек. Она вырывает свою руку, отводит далеко назад.

Его пальцы, скользя по ее руке, тянутся за стебельком, они уже у самой ее кисти, но вдруг застыли. Разжалась Валина ладонь, упал в траву никому больше не нужный стебелек…

Сидит Чеботарев за левым крылом, думает. Виктор высовывается в окно, смотрит вперед, дает длинный гудок.

Владимир слышит этот долгий гудок. Но в его ушах — другой сигнал. Перед его воображением все та же крохотная поляночка. Спиной к нему сидит на пеньке Валя, низко опустив голову. Он растерянно переминается с ноги на ногу, не зная, что сказать.

Гремит гудок.

— Это меня зовут, Валечка, — робко говорит Владимир.

Молча, не поворачиваясь, сидит Валя. Вздрогнули плечи.

— Ну, что ты, Валечка? Ты ведь сама…

Будто током ударило, вскочила Валя. Застыла, как окаменевшая, подняв голову, всем корпусом подавшись вперед лицом к нему. Великолепно и страшно это гордое, поднятое вверх лицо.

— Что сама?! — выдохнула она, наконец.

— Ну… сюда пришла…

Как удар хлыста, раздалась пощечина.

— Вот дура! — вырвалось у него. В сердцах он говорит еще что-то, но все заглушили гудки, зовущие его. И не оборачиваясь, он побежал к станции.

— Пар садится.

Эти слова Дубравина отрывают его от воспоминаний.

— Пар — моя забота, мы уже договорились с тобой.

— Ну, твоя, так твоя. Я просто, чтобы ты не прозевал.

— Я прозеваю, ты не упустишь.

— Ты это про что?

Чеботарев медленно открывает левый инжектор, тщательно вытирает ветошью руки:

— Про пар.

И снова оба смотрят в темноту.

— Зеленый!

— Зеленый!

Бьется огненная полоска между топочными дверцами, сверкает медью и краской тормозной кран. Рычаги. Вентили. Рукоятка. Маховик. Клапан.

Грохочут дышла и колеса. «Играют» затянутые в чехлы переходы между вагонами. Открылась дверь вагона № 7, проводник, уцепившись одной рукой за поручень, выглянул в темноту, швырнул с лопатки мусор.

В коридоре вагона пусто и тихо. Не угомонились только преферансисты. Табачный дым окутывал четырех игроков и двух болельщиков, но никто не обращал на это внимания. Один из игравших, похожий на плакатного лесоруба, без конца повторял: «Жми, дави, деревня близко». Что это означало, трудно было понять. То ли он поторапливал партнеров, то ли призывал бить карту, но каждый раз громко и добродушно смеялся своей остроте. Играл он плохо, часто рисковал и проигрывал, но, казалось, приходил в еще лучшее расположение духа. «Вот это влип, — восторгался он собственной неудаче. — Ну, жми, дави, деревня близко».

Рядом с ним чернявый юноша, суетясь и нервничая, поучал остальных, щеголяя преферансной терминологией, по-петушиному напускаясь на каждого, кто, по его мнению, допускал ошибку.

Как только на чемодане, заменявшем стол, появлялся туз, третий партнер, капитан танковых войск, неизменно отмечал: «Туз и в Африке — туз». Он же подсчитывал: «Три козыря вышло», «Пять козырей вышло»… И только четвертый игрок, сухонький старичок, действовал молча и сосредоточенно, но партнеры то и дело покрикивали на него:

— Кто же с туза под играющего ходит?

Или:

— Нет хода, не вистуй!

Старичок застенчиво оправдывался или молча сносил упреки.

Болельщики, получившие последнее предупреждение чернявого юноши («Еще слово, и я выставлю вас из купе»), точно немые, издавая нечленораздельные звуки, тыкали пальцами в карты игроков, не в силах сдержаться, чтобы не дать совета.

Два купе занимали спортсмены-легкоатлеты. Они ехали не то на соревнования, не то с совещания из Москвы. Из-за дверей купе слышался смех и громкий говор, но, когда они появлялись в коридоре, пассажиры в полной мере чувствовали, как велико их превосходство над всеми. Чувство собственного достоинства не покидало их. Они словно были одни в вагоне: никого не замечали, ни с кем не разговаривали, и вид у них был серьезный, деловой. На больших стоянках соскакивали на противоположную от перрона сторону и бегали взад-вперед — от паровоза до хвостового вагона, и лица у них становились еще более ответственными.

По соседству со спортсменами ехала молодая женщина с четырехлетней Олечкой и два небритых студента-заочника. Должно быть, им предстоял экзамен: обложившись на своих верхних полках учебниками, они озабоченно листали их, делали выписки, время от времени консультируясь друг с другом.

Полной хозяйкой вагона чувствовала себя Олечка. Ее огромные голубые банты мелькали то возле проводников, то в противоположном конце вагона. Она принимала деятельное участие в уборке, держась за рукав пылесоса, забегала во все купе, серьезно объясняя, с кем и куда едет, задавала бесчисленные вопросы, восторгалась беленькими домиками, проносившимися мимо окон… Всюду ее принимали радостно и ласково, спортсмены — снисходительно, и только преферансистам было не до нее.

Олечку обильно угощали. Вызывая улыбки, она запихивала в свои крошечные кармашки конфеты, солидно комментируя: «Это на после». А потом Олечка рассмешила всех, поплатившись за это свободой. Пожилая женщина, которая была недовольна своим местом, постельным бельем, сквозняками, плохим обслуживанием — одним словом, всем, позвала проводника, заявив, что у нее капризничает радио.

— А вы нашлепайте его, — посоветовала Олечка. — Когда я капризничаю, мама дает мне шлепков. Больно-больно!

Покрасневшая от смущения молодая мамаша молча потащила девочку в купе…

Пассажиры расходятся по своим местам. Только один человек стоит в коридоре у окна и смотрит в темноту.

Это Андрей Незыба. Он работает в Москве и едет в командировку. Скоро — столь дорогие для него места, и спать он не может: экспресс приближается к разъезду Бантик.

…Владимир Чеботарев поглядывает на манометр, то прибавляя, то уменьшая подачу угля в топку легким поворотом маленького вентиля. Время от времени поднимает ручку своего инжектора, и слышно, как вода пробивает себе путь в котел.

За правым крылом — Дубравин. Он держит одну руку на тормозном кране, вторую — на карнизе раскрытого окна и смотрит в темноту. Правый инжектор, тот, что ставил слесарь Тюкин, пока бездействует. Это могучий аппарат. За две с половиной минуты он нагнетает в котел тысячу литров воды.

Мелькают деревья, домики, зеленые огоньки. Скорость — девяносто шесть километров в час. Едут молча. Разговаривать нет времени, да и не услышать ничего за грохотом паровоза.

Одна за другой проносятся станции. Поезд скорый, остановок мало.

До станции Матово оставалось пятнадцать километров. Начинался уклон. Машинист рванул на себя рукоятку регулятора, перекрыв выход пара в цилиндры. А бешеное парообразование продолжалось. Гудел котел от напряжения. Надо немедленно дать выход пару или качать воду. И помощник открыл мощный правый инжектор.

Ненадежно поставленный клапан вышибло с силой снаряда. Он пролетел мимо уха машиниста, ударил в железную стену и рикошетом пронесся в тендер.

Кипящая вода, перегретая до двухсот градусов, увлекаемая паром, как огнемет, била в железную стену. Острей пылью брызнуло стекло четырех электрических лампочек. Свет погас. Густой, непроницаемый пар метался не будке. Как в смерче носились и с грохотом сталкивались бидоны, масленки. Цепляясь за приборы и вентиляцию, пар свистел и выл.

Дубравин не мог сообразить, куда ему деться. Спинка его сиденья упиралась в стену, о которую билась струя, и, разбрызгиваясь, окатывала его кипятком. Впереди — нагромождение приборов и тоже степа. Слева, совсем рядом, как шлагбаум, струя. Справа окно. Машинист зажат на площадке в полквадратных метра, отрезан от тормозного крана, хотя до него рукой подать.

В момент удара Дубравину обожгло лицо, грудь и руки.

А в поезде не знали о грозящей катастрофе.

— Может быть, завтра доиграем? — робко спрашивает партнеров старичок преферансист. — Поздно уже.

— Э-э, нет, — возражает капитан, — завтра жена и одного круга не даст мне сделать.

— До завтра еще дожить надо, — замечает болельщик.

— Жми, дави, деревня близко.

В коридоре появилась девушка в форме связистки.

— Кто забыл дать телеграмму? — говорит она.

— Вот хорошо, — выглянула из купе Олечкина мама. — Возьмите, пожалуйста.

Связистка подсчитывает слова:

«Приезжаем завтра экспрессом. Вагон 7. Лида».

В соседнем вагоне возле входа в умывальник четверо ребят в трусиках во главе с Сенькой, который встретил Чеботарева по пути в школу.

— Мишка не побоялся бы, а тебе слабо, — шепчет один из мальчишек.

— Мне слабо?! — тоже шепотом возмущается Сенька, бросая взгляд на стоп-кран. — Мне слабо?! — делает он шаг в сторону крана…

…В служебном отделении этого же вагона сидя дремлет проводник. Дверь ходит взад-вперед, и щелка — то больше, то меньше. Старик «клюет носом». Голова падает на грудь и снова поднимается.

— …И не пузырься, все равно слабо! — подстрекают Сеньку.

— Ах, так! — уже едва не кричит он, хватая стоящую рядом лесенку (кран высоко, не дотянуться). Встав на две ступеньки, решительно берется за рукоятку. Видно, что сейчас рванет. — Ну! — торжествующе говорит он. — Скажи еще раз «слабо».

Поезд дернулся, со стуком распахнулась дверь проводника. Он схватился, выглянул в коридор.

— Вы что делаете! — бросился к ребятам…Диспетчерская. Из репродуктора слышен конец фразы:

— …Экспресс номер один проследовал раньше времени на четыре минуты. На стрелках прошел с превышением скорости.

— Что они, с ума сошли! — возмущается девушка-диспетчер, нажимая на кнопку селектора. — Шумилов! — кричит она. — Машинист Шумилов!

— Я Шумилов! — отвечает машинист с тяжело идущего паровоза.

— Давай веселей, дорогой, чтоб не задержать встречный экспресс, он ведь с ходу идет.

— Успею, — отвечает машинист, взглянув на часы. Это тянется на подъеме длинный состав цистерн, на которых написано: «Огнеопасно», «Пропан». С противоположной стороны к этому же разъезду несется экспресс.

У Дубравина не хватило выдержки дышать паром, и он инстинктивно прижался к окну, высунув из него голову. Он понимал, надо потерпеть несколько секунд. Чеботарев, находящийся по другую сторону струи и далеко от нее, успеет остановить поезд.

Перед помощником — дверь на боковую площадку, идущую вдоль котла. На переднем брусе паровоза, между фонарями, концевой кран. Точно такой, как в вагонах. Только там есть надпись: «Для экстренной остановки поезда ручку крана повернуть к себе», а на паровозе нет надписи. И повернуть надо не к себе, а от себя. Но даже ученики младших классов железнодорожной школы знают: этим краном можно остановить поезд.

От будки до крана — двадцать шагов. Когда скорость почти сто километров, по узкой, не огражденной площадке быстро не пробежишь. Не держась, по ней и шагу не сделаешь: паровоз сбросит. Дубравин сознавал это и терпел. Он знал, что Владимир пробирается, держась за различные тяги, как за перила, а это замедляет движение. К счастью, с ним не помощник, а опытный машинист Чеботарев, который сообразит дернуть по пути рукоятку крана Эверластинга. Правда, уйдет лишняя секунда, но зато откроется широкий выход пару и воде наружу. Струя в будке сразу ослабнет.

Дубравин, окутанный паром, в жгущей одежде, сильнее прижимался к окну. Поезд мчался с уклона, увеличивая скорость, кран Эверластинга оставался закрытым. Дубравин понял, что Чеботарев убит. Убит паром в будке или сорвался с площадки.

Набрав побольше воздуху, втянув голову в плечи,

Дубравин окунулся в пар и начал левой рукой на ощупь подбираться к тормозному крану снизу. Струя коснулась мышц ниже локтя, и кожу сорвало, будто наждачным точилом. Чтобы дотянуться до крана, надо еще немного поднять руку. Тогда она окажется поперек струи. Боль можно бы вынести, но, прежде чем он повернет кран, пар съест руку.

Он рванулся к окну, потому что будка сильно нагрелась и дышать было нечем. Надо бы высунуться из окна побольше и ждать, пока выдохнется этот проклятый котел. Но Дубравин не рискнул так поступить. Приближалась станция Матово. Дальше был однопутный участок и очень крутой уклон. Встречные грузовые поезда не всегда укладывались в график, и пассажирскому приходилось ожидать их в Матово по нескольку минут. Не исключено, что и на этот раз где-то тянется встречный.

Дубравин решил сам добираться до концевого крана, куда не дошел помощник. Это всего пятнадцать метров. Ухватившись за подоконник, он подался всем корпусом в окно и одну за другой перекинул ноги. Снаружи под окном укреплена откидывающаяся вверх ажурная рамка для улавливания жезла. Она похожа на металлическую окантовку полочки. От нее идут два стержня взад и вперед. Удерживаясь на руках, Виктор перевернулся лицом внутрь будки и коленями встал на рамку. Он нервничал и сгоряча уперся не в самую рамку, а в стержень, который тут же согнулся. Колени скользнули вниз. Инстинктивно противясь этому движению, Дубравин дернулся вверх, и складная рамка захлопнулась. Постепенно локти разогнулись. Он остался висеть, держась за широкий мягкий подлокотник.

В таком положении и увидел Дубравина путевой обходчик. Он увидел бешено мчащийся поезд, густые клубы пара, валившие из окна, и человека, висящего на подоконнике. Потрясенный, бросился вслед за поездом и, когда скрылся последний вагон, продолжал бежать, не отдавая себе отчета в своих действиях. А может быть, думал старый путевой обходчик: человек упадет не на ноги, а на бок, потому что ноги сильно относило ветром назад,

До станции Матово оставалось километров пять. Андрей Незыба очень давно там не был. В самом начале войны из железнодорожников их узла сформировали специальный отряд и послали на фронт. В отряд попала и Валя. Пока ехали к месту назначения она часто думала о том, как странно складывалась ее судьба. Андрея назначили командиром отряда, он был энергичен, настойчив, решителен. Это никак не укладывалось в ее представления об Андрее. Она знала его как человека чистого, благородного, но чрезмерно мягкого. Не могли, конечно, укрыться от нее и его чувства. Внутренне она тянулась к нему, но разум протестовал. Юноша должен быть решительным, смелым, порывистым. Андрей казался слишком инертным, безжизненным. Другое дело — Чеботарев. Разве Андрей решился бы так с пей познакомиться! И уж совсем добили ее гудки Андрея. Как легко он уступал свою любовь! И не только уступал, но все делал для того, чтобы помочь Владимиру. Разве это герой?

Перелом произошел на фронте после первого же боя. О подвиге, мужестве, смелости Андрея в этом бою говорил весь отряд. А во втором бою их отряд был разгромлен. Ей удалось пробиться в какую-то деревушку, стоящую в стороне от основных дорог войны. Теперь она продолжала действовать в одиночку. Две недели задерживала она поезда, создавая пробки и дезорганизуя движение немецких эшелонов, пока ее диверсии, удивительно простые и остроумные, не были разоблачены.

Перед самым гребнем крутого подъема, где поезда едва-едва тащились, Валя натирала рельсы салом. И будто в стену упирались самые мощные паровозы, бешено вращались на месте колеса, лишенные силы сцепления. Поезда останавливались, их вытаскивали по частям, на долгие часы задерживали движение. Прозрачный и тонкий слой сала, вполне достаточный для того, чтобы остановить любой поезд, был абсолютно незаметен, и никому в голову не могло прийти ощупывать рельсы, пока кто-то на них не поскользнулся.

Чтобы не выдать себя, партизаны, действовавшие в этом районе, до поры до времени не могли совершать диверсий, но с целью разведки тщательно следили за движением поездов. Партизаны и заметили девушку.

Когда немецкие патрули устроили засаду, чтобы поймать диверсанта, партизаны предупредили ее и увели в отряд. Здесь она снова встретилась с Андреем.

На исходе третьего месяца пребывания в отряде Валя и Андрей решили больше не расставаться.

Это было невероятно, но Вале удалось где-то раздобыть скрипку и она иногда просила его играть. То были радостные минуты. Андрей по-прежнему избегал слушателей. Он играл для себя. Для себя и для Вали. Это было их маленькое, дорогое счастье. Вот он медленно расстегивал футляр, не спеша извлекал скрипку, тщательно натирал канифолью волос. Он словно испытывал себя: чем ближе было мгновение, когда смычок коснется струн, тем больше он старался отдалить этот миг. Но уме сами собой смыкались веки, он прижимался щекой к скрипке, ему слышалась любимая мелодия. Он медлил, не сознавая, что пальцы уже скользят по грифу. Он не мог уловить тот миг, когда начинал играть… А звуки, чудесные звуки рождались и заполняли все вокруг, весь мир. И казалось, нет в жизни ничего, кроме этой мелодии.

Партизаны с особым нетерпением ждали возвращения Андрея, посланного в разведку. Предстояла крупная операция, первый бой, где должны были участвовать все силы отряда. Андрея послали на разведку минных полей, ограждавших железнодорожное полотно.

Вернулся он ночью, а утром командир приказал его группе сделать три широких прохода в разведанных полях.

— Наша операция проводится во взаимодействии с регулярной армией, — предупредил командир. — Если враг откроет предполагаемое место удара, и мы, и армейцы понесем большой урон.

В белых маскировочных халатах группа тронулась в путь. Они должны были выполнить задание за три часа. К назначенному сроку партизаны стали возвращаться. Задерживался только Андрей. Уже начало темнеть, а его все не было.

Командир отправил группу бойцов на его поиски.

Что же случилось с ним?

Разослав бойцов по участкам, Андрей пошел вдоль опушки. Через три километра предстояло выйти на открытое место и подползти к заграждениям. Этот район, наиболее трудный, он решил взять па себя. Достигнув минного поля, одну за другой снял десятка полтора мин. Оставалась последняя, противотанковая. Вообще можно бы ее не трогать, па такой мине человек не должен подорваться. Но вдруг это «сюрприз»? На всякий случай решил снять.

Андрей разгреб вокруг нее снег, рассмотрел со всех сторон, установил, что вместо одного взрывателя поставлено три. Два из них вытащил без труда. Третий стерженек, торчавший из-под деревянной крышки, не поддавался. Видимо, взрыватель примерз к стенке мины. Андрей подышал на него и снова потянул. Взрыватель остался на месте, но пружина сжалась. Чека выпала в снег.

Мгновенно он понял, что произошло. Чеки больше нет. Кончиками пальцев он держит короткий, как патефонная игла, стерженек толщиною в грифель цветного карандаша. Сжатая пружина вырывает его из рук. Скользкий стерженек не удержать. Он вырвется, ударит в капсюль… Взрыв неизбежен.

Взрыв! Взрыв — это сигнал врагу. Это провал наступления или многие лишние жертвы… Лечь на мину и заглушить взрыв. Но ведь все равно услышат… Надо ее унести.

Сдирая кожу, он подсунул руку под мину. Вторая рука приросла к взрывателю. Упираясь одним локтем в снег, он пополз, держа мину на весу… Он ползет к врагам. Они обступят его, и он разожмет пальцы… Но тогда фашисты узнают, что он снял мину, что здесь готовится наступление. Нет, к врагам нельзя… К своим тоже нельзя. Они бросятся на помощь и погибнут вместе с ним. И все же Андрей решает ползти к своим. Жертвами окажутся несколько человек. А если враг обнаружит направление удара, убиты будут десятки, может быть, сотни.

Мина все сильнее давит на руку, прижимая ее к снегу, Андрей перевертывается на спину, кладет ношу на грудь. Сразу становится легко. Теперь левая рука совсем свободна. А правая… Все его силы сосредоточены в пальцах правой. Это сильные пальцы. Пальцы скрипача.

Он ползет на спине, упираясь в снег одной рукой и ногами. Он несет смерть товарищам. Он крикнет им, чтобы никто не смел подходить. Но разве они послушают? Еще и Валя прибежит. Поймет ли она, почему пришлось тащить сюда эту смерть?

Незаметно для себя, вопреки разуму он ползет не к своим, а куда-то в сторону. И вдруг его лицо, лицо человека, обреченного на смерть, озаряется радостью. Именно сюда и надо ползти. Надо двигаться вдоль ничейной линии, подальше от того места, где должны пройти партизаны. Ползти как можно дальше, пока не онемеют пальцы.

Он полз, прокладывая спиной дорожку в снегу. Когда голова не могла держаться на весу и падала в снег, это отрезвляло его. Он снова полз. Он терял нить мыслей, цепляясь только за одну: ползти. Ползти весь остаток жизни…

Совсем стемнело, когда Андрей наткнулся на дерево. Он хорошо знал весь район и эту одинокую березу. Она была далеко от того места, где был сделан проход. Теперь все. Можно разжать пальцы. Точно сведенные судорогой, они сжимают стержень. Значит, можно еще ползти.

Андрей уперся ногами в снег. Ему только показалось, будто согнул ноги. Они не пошевелились. Они больше не подчинялись ему.

Он все сделал, что может сделать человек. Он решил, что умрет под этой березкой вместе с ней. Противотанковая мина подкосит ее, как былинку. Андрею стало жалко березку. Еще бы немного отползти и совсем спокойно умереть.

Умереть! Только сейчас ощутил он весь страшный смысл этого слова. Еще полчаса назад он обязан был идти на смерть. А теперь? Почему он должен умирать теперь, когда все уже сделано? Ведь его ждет Валя. И командир ждет, и все партизаны…

Им овладело странное чувство, будто он совершает предательство по отношению к ним.

Ему так захотелось остаться жить в эти минуты, когда смерть казалась неизбежной, что слабевшее, почти безжизненное тело обрело новую силу. Еще неотчетливо понимая, что будет делать, он снял с груди свою смертельную ношу, от которой никак не мог отвязаться, за которую держался всем своим существом. Лег на живот и левой рукой извлек из кармана маленький нож. Если удастся поломать его вдоль лезвия так, чтобы получилось нечто вроде шила, его можно будет воткнуть в отверстие. Андрей понимает безнадежность своей затеи, но это последнее, что он может придумать. Он втискивает всю заостренную часть лезвия между крышкой и корпусом мины и пробует повернуть его вокруг оси. Нож остается цел, но одна дощечка крышки, скрипнув гвоздем, чуть-чуть приподнялась. Гвоздик!

Андрей трудно глотнул воздух. Стараясь не волноваться, действует ножом как рычагом. Только бы не сломать нож. Дощечка приподнимается еще немного. Андрей расшатывает гвоздик окровавленными пальцами, тащит его зубами. И вот он в руках, этот маленький гвоздик, от которого зависит жизнь. Пальцы дрожат, но ему удается втиснуть гвоздь в отверстие для чеки. Андрей разжимает онемевшие пальцы. Несколько секунд не может двинуться с места. И вдруг, точно испугавшись, быстро ползет назад…

Валя и несколько партизан находились в землянке командира, когда вошел Андрей.

— Что так долго? — обрадовано спросил командир.

— Трудная мина попалась, — ответил Андрей и, неловко козырнув, быстро отдернул руку.

Но все увидели его пальцы. Они были совсем белые, отмороженные… Андрей лишился трех пальцев на правой руке.

— Теперь я больше не минер и не скрипач, — сказал Андрей, когда они остались вдвоем с Валей.

— Ты человек, — ответила Валя. — Очень дорогой для меня человек.

Она не могла больше ничего придумать для его утешения. Она только напрягала силы, чтобы при нем не плакать. По ее настоянию в тот же день появился приказ командира, в котором говорилось, что Андрея и Валю «налагать вступившими в законный брак» и что выписка из приказа «подлежит замене в загсе на официальную регистрацию при первой возможности».

Неделю Валя не отходила от Андрея. В эти дни он понял, как дорог ей.

Отряд готовился к боевой операции. Готовилась и Валя. Уходя, она поклялась отомстить за Андрея.

Партизанам удалось разбить гарнизоны трех станций. Но одна группа бойцов, увлекшись успехом, ушла слишком далеко и напоролась на главные силы противника. В этой группе, где были самые отчаянные головы, находилась и Валя. Никто из них не вернулся.

Этот удар Андрей едва перенес. Он приписывал себе вину за гибель Вали. Казалось, он потерял интерес не только к жизни, но и к борьбе. Это происходило в период непрерывных налетов вражеских карательных войск на отряд. Его пришлось разделить на несколько групп. Командование одной из них поручили Андрею. Вот тогда он немного пришел в себя.

Еще год Незыба находился в отряде, пока его не отозвали в тыл как специалиста-железнодорожника. Андрей часто приезжал к Валиным родителям. Встретил он и Чеботарева. Но они могли рассказать ему только то, что он знал и сам.

Спустя пять лет после окончания войны Андрей женился на Валиной подруге. Жили они дружно, хотя любви у него к ней не было. С годами, казалось, он совсем забыл о Вале. А вот теперь, в нескольких километрах от Матово, нахлынули воспоминания о первой любви.

Он решил хотя бы с тамбура хвостового вагона, откуда хорошо все видно, посмотреть на станцию.

Поезд несся с уклона, увеличивая скорость. В будке машиниста никого не осталось. Паровозом никто не управлял. Только упрямо вращался стокерный винт. По форме точно такой, как в мясорубке, только раз в двадцать больше. Он подавал в топку все новые и новые порции угля, и шесть тоненьких сильных струек пара исправно разбрызгивали топливо равномерно по всей колосниковой решетке. Парообразование шло бурно.

Дубравин понимал, что на подлокотнике ему долго не провисеть. На левой руке не было рукава. Он куда-то делся. Было похоже, что па нее натянута длинная порванная резиновая перчатка, потому что кусочки кожи болтались на ветру. Но боли он совсем не чувствовал. Одежда мгновенно остыла и уже не дымилась.

Он висел, держась за мягкий подлокотник, стараясь сообразить, как поступить дальше. Под ним — песчаная насыпь. Насмерть не разобьешься… Но он не имеет права разжать руки. В поезде едет восемьсот человек.

Рядом с паровозом в багажном вагоне люди не спали. Они подтаскивали к дверям вещи, которые надо было сдать на первой остановке. В соседнем — тоже не спали. Это почтовый вагон. И тут готовились к остановке, где предстояло обменяться почтой. Дальше вагон, в котором первое купе занимал главный кондуктор. Здесь несколько случайных пассажиров-железнодорожников на один-два перегона. Они режутся в домино. Рядом в запертом купе бодрствует вооруженный человек. У него перед глазами запечатанный сургучом мешок. Это почта государственного значения.

В тамбуре одного из вагонов — парень и девушка. Он целует ее, она отстраняясь говорит:

— Не надо, Юра. Ну, прошу тебя, кто-нибудь зайдет.

— Да спят уже все! — и он снова тянется к ней.

— Ну, завтра, Юра, понимаешь? — Что-то вспомнив, роется в сумочке, и, широко улыбаясь, показывает ключ. — Завтра, Юрочка! — и она сама обнимает его.

— Здесь нельзя находиться, граждане! — строго говорит появившаяся проводница. Оба поспешно идут в вагон.

— Доигрался, — чуть не плача шепчет девушка…Купе спортсменов.

— С такой самоуверенностью проваливаются, а не берут мировые рекорды, — недовольно говорит тренер атлету. — Конечно, ты сильнее американца, но завтра они выпускают Горбу, это не шутка.

— Но я же все время тренируюсь, — оправдывается атлет… — А вот едем впритык. Это ни к черту не годится. Еще и поезд опоздает.

— Типун тебе на язык! Опоздает — значит, американцам засчитают победу без борьбы.

…Вагон-ресторан. Почти со всех столов сняты скатерти. Заперт буфет. За угловым столиком, развалившись, сидит пассажир. Вокруг него почти весь штат ресторана.

— Ну, совесть же поимейте, — уговаривает его официантка. — Ведь нам осталось три часа отдыхать.

— Ра-аботать надо, а не отдыхать, — заплетающимся голосом говорит пассажир.

На переходной площадке вагона-ресторана — двое. Кухонный рабочий кричит им сквозь застекленную дверь:

— Закрыто, закрыто, утречком приходите, свежее пиво будет…

Олечкина мама говорит соседке по купе, девушке в очках:

— Вы правы, но не хватает у меня духу укладывать ее. Видите, — показывает она фотографию: на плоской, без матраца, койке лежит на спине Олечка. Ноги в гипсе. В подбородок упирается какая-то конструкция, не дающая ей наклонить голову. — Все говорили, что ходить никогда уже не будет. Чудо спасло. И, представляете, сделал это совсем молодой врач. — Она улыбается и добавляет: — Завтра на вокзале отец впервые увидит ее на собственных ногах.

Андрей шел к хвостовому вагону. Перед тамбуром вагона-ресторана до него донесся недовольный голос проводника:

— Немедленно закройте дверь! Вот еще новости!

— Понимаете, мне очень надо посмотреть, прошу вас… Только станцию Матово.

Андрей замер в проходе между вагонами, уцепившись за перильца.

— Валя!

Она вскинула голову, вскрикнула, бросилась к нему и вдруг остановилась, точно перед пропастью. Взволнованно сказала:

— Какая странная встреча.

И вот они стоят в коридоре затихшего вагона. Валя плачет. «Плен… Годы скитаний по чужим странам». Больше ничего она не говорит. Андрей не расспрашивает. Вместе с документами военного времени у него хранится выписка из приказа командира партизанского отряда, «подлежащая замене в загсе при первой возможности». Так она и не представилась, эта возможность.

Должно быть, Валя думала о том же самом. Она сказала:

— Все годы перед глазами стоял наш разъезд. Я любила его, как человека. Как свою юность.

— Хочешь посмотреть на Матово из тамбура?

— Пойдем, Андрей.

Поезд шел, все увеличивая скорость.

…Мелко и медленно перебирая руками, Дубравин передвигался вперед, ища ногами хоть какую-нибудь, опору, потому что руки уже отрывались. И он нащупал ее. Это было ребро зольника. Сразу стало легко.

Уже не раздумывая больше, Виктор открыл рамку жезлоуловителя и, держась за нее, продвинулся до самого края зольника. Правее и ниже находился короткий отросток пожарной трубы. Он поставил на стросток одну ногу, а на нее вторую, потому что места для обеих ног не хватило. Уцепившись за какую-то тягу, опустился еще ниже на лафет бегунковых колес. Теперь над ним была узкая длинная площадка, такая, как с левой стороны котла, по которой можно дойти до концевого крана. Он поздно понял свою ошибку. С пожарного отростка надо было сразу карабкаться на площадку, а не спускаться вниз. Назад теперь не пробраться.

Оп держался за край площадки, упираясь ногами в лафет, сильно изогнув спину. На стыках рельсов лафет подбрасывало, и эта ненадежная опора прыгала под ногами. Мокрые волосы высохли и уже не липли к глазам. Совсем рядом с грохотом бились многотонные дышла, бешено вертелись огромные колеса. Один оборот — шесть метров. Двести пятьдесят оборотов делали колеса в минуту. Они сливались в сплошные диски, перекрещенные бьющимися дышлами.

Дальше идти некуда. Он смотрел на вертящиеся колеса и дышла и не мог оторвать от них взгляда. Они притягивали. Он не хотел, ему невыносимо было смотреть в этот страшный водоворот металла, он смотрел, и тело, уже не подчиняясь разуму, клонилось туда. Масляные брызги ударили в лицо. Это сбросило с него оцепенение. Ноги оторвались от лафета, в каком-то неестественном прыжке дернулось, подпрыгнуло и замерло тело. Теперь согнутая в колене нога лежала на площадке, словно вцепившись в нее, а руки обняли эту заветную полосу железа с обеих сторон: сверху и снизу. Голова, вторая нога и весь корпус повисли в воздухе. Колеса оказались совсем близко, и волосы едва не касались их.

Теперь весь смысл его жизни заключался в том, чтобы втянуть на паровозную площадку свое тело. И когда он сделал это и лицо приятно охлаждалось, мысли его отвлеклись, но он все же подумал, что забыл сделать что-то важное, без чего ему нельзя жить. Он никак не мог уловить, что же еще надо сделать. Надо решить какой-то главный вопрос. Вот вертится все время в голове, но никак за него не ухватишься. Значит, помощник так и не подтянул подшипник, хотя говорил он ему об этом дважды. Как же, он сам машинист, не терпит указаний. А теперь, когда переместились па площадку колеса, слышно, как стучит. Может выплавиться.

И снять он подумал, что отвлекся, хотя очень важно сохранить подшипник. Но это можно сделать потом. Сейчас надо заняться неотложным делом. Надо срочно купить дочери программу для поступающих в техникум. Обещал девочке — значит, надо сделать. Уже второй раз забывает… Но это же не главное. Главное было в том, чтобы тронуть с места смерзшийся состав после остановки. Так он и поступил…

Дубравин рассмеялся каким-то путающимся мыслям. И от этого смеха вдруг все вспомнил. Рывком поднялся и тут же опустился на колени. Ему было страшно. Он боялся упасть с площадки. Быстро полез, хватаясь за горячие трубы, рычаги, тяги.

Левая рука почернела. К оголенным мышцам легко приставали угольная пыль и кусочки промасленной ветоши. Лишь в тех местах, где только сейчас сползла кожа, когда он задевал рукой за что-нибудь, оставались красные со слизью пятна. Но и они быстро чернели. Лицо было тоже черное.

Пока Дубравин карабкался к концевому крану, поднялись, всполошились люди по дороге. Девушка-диспетчер, совершенно растерянная, кричала в телефонную трубку начальнику какой-то станции:

— Как-нибудь, умоляю вас, ну, как-нибудь остановите! Они проскочили красный…

В эту минуту из репродуктора раздался негромкий голос:

— Диспетчер!

Она бросилась к селектору:

— Я диспетчер! Я диспетчер!

— Я Узкое. — Голос тягучий, противный, будто человек зевает. — Уже вся станция завалена шлаком. Ну, когда же вы…

— Какой шлак? — трет она лоб. — Какой шлак, я не понимаю!

— От паровозов, говорю. Когда мусорную платформу пришлете?

— С ума сошли!

…Помещение дежурного на станции Узкое. Тускло горит свет. В углу на табуретке дремлет кондуктор в большом плаще. За столом дежурный.

— Во-от бюрократы! — тянет он. — Молоко на губах не обсохло, а уже начальство. Уже и разговаривать не хочет. Ну и ну!

…Прихожая частной квартиры. У телефона немолодая женщина в ночной рубахе. Говорит зло:

— Как где? Откуда я знаю? На линии, на линии, там, где всегда…

Хлопнув трубкой, идет в комнату. Укладывается в постель рядом с мужем.

— Звонили или показалось? — спрашивает он сонным голосом.

— Ни стыда, ни совести! — злится она. — Ночь-полночь звонят начальнику отделения по всякой чепухе.

Он вскакивает:

— В такое время по чепухе не звонят. Быстро идет к телефону, поднимает трубку:

— Дежурного по отделению!

…Несколько железнодорожников в служебном кабинете.

— Машинист Шумилов! — нажимает кнопку селектора один из них.

— Я Шумилов.

— Я дежурный по отделению. Немедленно останавливайте и осаживайте поезд назад, на вас идет экспресс. Оставьте поездную прислугу и кочегара, пусть кладут на пути петарды. Давайте сигналы общей тревоги беспрерывно…

— Матово! Матово! — снова нажимает он кнопку.

— Я Матово.

— Вагонами вперед к вам осаживает взрывоопасный. Принимайте его на второй путь. Идущий вслед экспресс пускайте по главному. Примите все меры, чтобы остановить его.

Владимир Чеботарев лежит возле своего сиденья. Бьется на ветру дверь на боковую площадку. Там, впереди — стоп-кран, Ему легко туда пробраться. И он пополз. Пополз быстрее, но нет, не на площадку. К выходу. Это всего три шага. Уцепившись за поручни, спускается на самую нижнюю ступеньку. Присел, оторвался одной ногой и рукой, сейчас прыгнет.

Бешено несутся на него каменистое полотно, пикетные столбики. В беспорядке разбросаны шпалы, подвезенные для ремонта. Нет, прыгать страшно. Разогнул колене, встал на подножку обеими ногами, держится за поручни.

…В багажном вагоне подтаскивают к двери домашние вещи.

— Еще вот это сюда, — показывает старичок девушке на детскую коляску с биркой. — Красивая штука! Агусеньки, — наклоняется он над коляской, будто там ребенок.

…Соседний вагон спит. Из купе высунулась заспанная встревоженная физиономия:

— Сортировку не проехали?

— Я ведь вам сказала, разбужу. Спите спокойно, — отвечает проводница, подметающая коридор.

…Начальник отделения в белье у телефона.

— Задержите все четные поезда. Те, что па перегонах, гоните быстрее на станции и разъезды. Освобождайте весь главный ход.

Нажимает пальцем телефонный рычаг и тут же спускает его.

— Дежурного не управлению дороги!.. Разъедините!.. Разъедините, я вам приказываю!.. Работайте только со мной!

…Кабинет дежурного по управлению дорогой. Телефоны. Селектор. Зеленое сукно. Человек с большими звездами в петлицах говорит в трубку:

— Санитарный давайте вслед экспрессу. Поднимите весь отдыхающий медперсонал и посылайте на автомотрисе. Восстановительный поезд гоните через Каплино.

…Экспресс. Служебное отделение вагона. Несколько железнодорожников, среди которых связистка.

— Хорошо идет, сукин сын, — замечает один из них, выглянув в окно.

— На то и экспресс, — говорит второй.

— А невыгодно им па пассажирских, — рассуждает сосед. — На грузовых сейчас такое творится… Взял сот-ню-другую тонн лишних или скорость побольше держи, вот и перевыполнение плана. А у нас что? За превышение скорости — взыскание. Лишних вагонов тоже не нацепляешь, — смеется он. — И как план перевыполнять?

Весь экспресс спит. Окна закрыты, занавески задернуты. Олечка дремлет. Мать, лежа с ней, похлопывает ее по спине, тихо напевает:

За окном свет и тень, Окна полосаты… Спи и знай: Лучший день — Это только завтра. Будем завтра играть в наших космонавтов! А сейчас надо спать: Завтра — это завтра.

Олечка открывает глаза, говорит:

— Завтра папа встретит нас, я спрячусь, а ты скажи, что я умерла.

— Фу, глупая, — возмущается мать.

На носочках расходятся преферансисты.

— С червей надо было ходить, — горячо шепчет юноша, — он ведь без двух сидел…

— А я ему по трефям, по трефям, хе-хе-хе, — хихикает старичок.

Двое шепотом набрасываются на него:

— Уж вы бы молчали!

— Всю игру портили,

Старичок умолкает, но не обижается. Он и сам чувствует себя виноватым.

…Пути на перегоне. Темные силуэты людей. Они бегут, укладывая на рельсы петарды.

Рельсы резко уходят вправо. Далеко-далеко впереди видны огни нефтеналивного. Оттуда беспрерывно гудки тревоги: длинный — три коротких, длинный — три коротких…

Несется экспресс. Люди на путях отпрянули в стороны.

Со страшным грохотом рвутся под колесами петарды. Несутся гудки.

…Майор милиции в служебном кабинете. Говорит по телефону:

— Нет, оставить только постовых!.. Да… Наш вагон прицепят к автомотрисе с медперсоналом… Зачем? Никакого оружия…

…Служебный кабинет. Черный кожаный диван. Стеклянный шкаф. За столом человек в белом халате. Говорит в телефонную трубку:

— Первая и четвертая больницы предупреждены…

…Рабочий кабинет в квартире. У телефона женщина лет сорока пяти. Из-за неплотно прикрытых дверей доносится веселый шум. За длинным столом поднимают бокалы.

— Нет, это не обком, это частная квартира, — спокойно говорит женщина. — Да, квартира секретаря обкома Жорова, но его нет… Не знаю, товарищ, давно должен был прийти. — Кладет трубку, садится. По щекам текут слезы.

Дожевывая пищу, из соседней комнаты со смехом вбегает человек лет пятидесяти:

— Это Петр звонил?

— Нет, — грустно качает она головой,

— Вы что, Вера Васильевна? — увидел он слезы.

— Не могу я больше, Леонид Андреевич. — У нас свадьбы не было, шахта тогда в прорыве находилась. Мне так хотелось хоть серебряную справить. Хотелось в белом платье побыть. Собрали гостей, а бюро горкома в два часа ночи закончилось… Пришел домой, когда я уже посуду перемыла… Ну, пусть… Но сегодня, на свадьбу единственной дочери… Мне стыдно смотреть в глаза Васе и его родителям. Они ведь не верят. Думают — гордыня, секретарь обкома…

Открывается дверь из прихожей, на пороге — Жоров.

— Ну, ты и подлая душа, Петя! — набрасывается на него Леонид Андреевич.

Вошедший сразу понял обстановку, быстро подошел к жене, у которой снова на глазах показались слезы.

— Не надо, Верочка, — говорит он, целуя ее. — Не надо, родная. Поверь, не мог… Еще ведь не очень поздно. Зато целые сутки никуда из дому не уйду и телефон выключу.

Женщина успокаивается.

— Переодевайся быстрее. — Она берет под руку Леонида Андреевича и возвращается к гостям.

Звонит телефон. Жоров неприязненно смотрит на аппарат. Потом на дверь, за которой скрылась жена. Телефон звонит. Посмотрел на часы, поднял трубку:

— Слушаю… Да…

…Застекленная вышка на аэродроме. За столами несколько офицеров в летной форме. Телефонный звонок.

— Дежурный по части майор Саблин слушает!

— Говорит секретарь обкома Жоров.

— Слушаю! — отвечает майор, плотнее прижимая трубку к уху. — Ясно! Поднимаю санитарные машины. Понял. Вертолет для вас посылаю на городскую площадку… Будет через семь минут.

Машинист Шумилов видит огни экспресса, несущегося на него, резко толкает регулятор. Но это уже от бессилия: регулятор давно открыт полностью, рукоятка не поддается.

Над полотном летят три вертолета с красными крестами. В кабине переднего — врач и медсестра в белых халатах. Они смотрят из окон вниз. Отчетливо видны два поезда: взрывоопасный, идущий вагонами вперед и догоняющий его экспресс. Быстро сокращается между ними расстояние. На паровозе экспресса по площадке ползет человек. С противоположной стороны, уцепившись за поручни, стоит на ступеньках второй человек.

…Несется вспомогательный поезд из четырех специальных вагонов. На открытой платформе небольшой кран, тяги, мотки проволоки, запасные части паровоза.

…Мчится санитарный поезд. Вагоны пустые. В операционном вагоне люди в белых халатах готовят инструмент.

…Здание больницы. Одна за другой выходят машины скорой помощи.

Кружат вертолеты. Смотрят вниз люди. Очень быстро сокращается расстояние между поездами. Хвостовые вагоны взрывоопасного уже влетели на станцию. У входной стрелки два человека. На платформе люди с красными фонарями описывают огненные круги — сигнал безоговорочной остановки.

Смотрят из вертолета:

Резко, едва не перевернувшись, цистерны свернули па боковой путь. Они несутся, извиваясь у стрелки.

Экспресс догоняет. Остались метры…

Рушится, оглушает сигнал тревоги.

Машинист взрывоопасного бросил рукоятку сигнала, уперся ногами, уцепился за раму.

Наклонившись, стрелочник держит рычаг стрелки. Между паровозами один метр. В это мгновение стрелочник рванул рычаг. Он успел перевести стрелку,

С вертолета видно:

Экспресс несется рядом с нефтеналивным.

С боковой площадки паровоза на переднюю спускаются четыре почти отвесные узенькие ступеньки. Паровоз бросало из стороны в сторону, и они вырвались из слабых и липких рук Дубравина. Он свалился на переднюю площадку и подполз к самому краю. Лежа на груди, свесив руки, нащупал концевой кран.

Двести семьдесят шесть тормозных колодок впились в колеса паровоза и вагонов. Шипя и искрясь, поезд встал на выходных стрелках станции Матово.

Ночь кончалась.

Гулкие шаги на левой площадке отвлекли Дубравина от путающихся мыслей. Шаги затихли совсем рядом. Поднять голову было трудно, но он услышал знакомый голос:

— Ты здесь, Виктор?

Он не поверил. Он оторвал голову от железной плиты, тяжело уперся черными руками в холодный металл и посмотрел вверх.

Перед ним стоял Владимир Чеботарев.

Дубравин сказал:

— Да, я здесь.

Через несколько минут в спящих вагонах раздался тревожный голос радиста:

— Товарищи пассажиры! Товарищи пассажиры! Если среди вас есть врач, просим его срочно прибыть к паровозу. Повторяю…

Голос был взволнованный, напряженный. Восемьсот человек проснулись, заговорили, полезли к окнам. Повеяло военным временем. Никто не знал, что делать.

Точно ветром подняло спортсменов. Они побежали к паровозу первыми.

— Может быть, йод нужен, — неуверенно спросила пожилая женщина, та, что была всем недовольна. — У меня есть йод… — И, словно убедившись в правильности своей мысли, выкрикнула: — Что же вы стоите, мужчины! Скорее отнесите йод!

Будто выполняя приказ, капитан танковых войск унесся с пузырьком йода. И вдруг люди стали рыться в корзиночках, сумках, чемоданах. Не сговариваясь, несли бинт, вату, какие-то пилюли, порошки. Мать Олечки вынесла термос с горячей водой. Появился и термос с холодной водой. Пассажир, напоминающий плакатного лесоруба, не раздумывая, вывалил на полку содержимое своего чемодана, на котором играли в преферанс, и удивительно проворно уложил туда все собранное. Он побежал к выходу вместе с чернявым юношей.

Шумно хлынул к паровозу народ. Совершенно растерянные торопились Андрей и Валя. Невесть откуда уже все знали, что в эту трудную минуту струсил и спрятался в безопасном месте помощник машиниста, который легко мог остановить поезд.

Чем ближе подходили, тем тише становился говор. В безмолвии остановились. С паровозной площадки раздался тихий голос:

— Товарищи! Тяжело ранен машинист. Он обожжен паром. — Человек огляделся вокруг и продолжал — Такое большое скопление людей на путях опасно. Оно может задержать движение встречных поездов и эвакуацию машиниста. Не исключены несчастные случаи. Ваш долг сейчас, товарищи, — вернуться в вагоны.

Молча попятилась, отступила, пошла назад толпа. Ни один человек не ослушался. Возле паровоза осталась только сгорбленная фигура помощника.

— Смотри! — вскрикнула Валя, показывая на него. Андрей обернулся. Чеботарев не видел их. Он стоял, понурив голову, вытирая ветошью руки.

На запасном пути остановился санитарный поезд. На маленькой вокзальной площади сел вертолет.

Из-за паровоза показались носилки с Дубравиным.

Позади них — старичок, тот, что играл в преферанс. Но теперь его не узнать. Сильное, волевое лицо, энергичные глаза. Какая-то сила во всей его фигуре.

Здание больницы. У крыльца — толпа. Она увеличивается.

Кабинет в больнице. За столом сидит старик преферансист в белом халате. Вокруг него, с величайшим благоговением на лицах, стоят врачи. Женщина приготовилась писать. Старик говорит:

— Так… Пишите… Открылась дверь:

— Павел Алексеевич, — говорит вошедший врач, — тут люди пришли, предлагают свою кожу и кровь, чтобы спасти Дубравина. Что им сказать?

— Скажите… Я сам скажу… Пишите, — снова обращается он к женщине: — Лондон… Так?… Президиуму международного конгресса хирургов… Написали? Независящим обстоятельствам присутствовать конгрессе не могу. Написали? Не могу, — повторил он убежденно. — Точка. Свой доклад высылаю нарочным. Все. Моя подпись…

Скопление людей у больницы.

На крыльце появился Павел Алексеевич. Медленно и как-то растроганно говорит:

— Я старый фронтовой хирург и ученый… — он умолк, словно подбирая слова, чтобы высказать свою мысль. — По всем законам медицины… — он медленно развел руки и беспомощно опустил их. — Но по всем законам физики и механики, — продолжал он, — по всем законам человеческой логики он не мог остановить поезд. Но он остановил… Вот так же мы будем бороться за его жизнь.

1970 г.

ПОЕЗД ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ.

Машинист Александр Иванович Жаринов позвал меня на свой день рождения. Ему стукнуло шестьдесят. Я так и знал, что пригласит. Не потому, что сам был моим гостем, когда я отмечал такую же свою дату. Нет, это не ответный визит вежливости, дело здесь в другом.

…Первое знакомство с ним принесло мне неприятности. Саше в ту пору было двадцать два. В депо Москва-Сортировочная бывшей Казанской железной дороги Жаринов возглавлял первую на транспорте комплексную комсомольско-молодежную бригаду слесарей.

Депо это особое. Придет время, человечество будет жить в коммунистическом обществе. И человечество будет помнить об этом депо.

Когда страна не могла выдавать рабочим положенную норму в полфунта хлеба и делила эту норму на два дня, когда зажали ей горло три смертельные силы: интервенция, разруха и голод, именно в этом депо увидел Ленин светлую зарю будущего, увидел первые «ростки коммунизма».

Трудно сказать, какая техника будет при коммунизме. Возможно, снесут за ненадобностью локомотивные депо. Но депо Москва-Сортировочная бывшей Казанской железной дороги все равно будет жить. Может быть, его превратят в музей или это будет просто увенчанный.

Красным знаменем монумент, который останется жить в веках как памятник героизму рабочего класса.

Какие же люди работают там сегодня?

Я расскажу об одном из них, Александре Жаринове. И не потому, что он лучше других. Нет, такие, как он, составляют основной костяк рабочих депо, его командного и инженерно-технического состава. Просто Жаринова я знаю лучше, знаю вот уже сорок лет, с того дня, как паше первое знакомство кончилось для меня неприятностью.

И еще одно весьма важное обстоятельство.

По биографии Александра Ивановича Жаринова можно проследить всю жизнь депо за последние сорок с лишним лет, ее взлеты, на гребне которых он находился, проследить и основные вехи трудовой жизни страны. И не надо, чтобы для этого он рассказывал или писал свою биографию. Она отражена на множестве стендов музея славы депо, в исторических монографиях о продолжателях Великого почина, в знаменах, присуждавшихся его бригаде, в почетных грамотах ЦК комсомола и книгах Почета, в кинокадрах, запечатлевших Колонный зал Дома союзов, где проходили конференции, пленумы, партийно-хозяйственные активы столицы, где в разные годы он выступал как машинист лучшего в стране локомотива, как руководитель бригады, получившей звание лучшей на сети дорог, как председатель совета колонны электровозов, завоевавшей первое место в великой железнодорожной державе.

Биография Жаринова — во множестве очерков и снимков, печатавшихся тоже в разные годы: о его подвигах во время войны и трудовых свершениях в мирные дни или в связи с его отчетами как комсомольского секретаря, как члена парткома, члена бюро районного комитета партии, как делегата партийного съезда.

Из рук М. И. Калинина принимал он первую свою награду — орден Ленина и тридцать лет спустя стоял у знамени исторической «Сортировки», к которому орден Ленина прикреплял П. В. Подгорный. Пятый десяток лет Александр Жаринов работает в этом депо. Он был учеником и подмастерьем рабочих — ветеранов партии, одним из того поколения рабочего класса, которое в тридцатые годы приняло героическую эстафету зачинателей коммунистического труда и пронесло ее сквозь десятилетия борьбы за ленинские заветы. И как символ этого на торжественном собрании в Колонном зале, когда отмечалось пятидесятилетие Великого почина, первому после выступления одного из участников исторического субботника, Якова Михайловича Кондратьева, слово было предоставлено Александру Жаринову.

Он был подмастерьем участников революции и стал достойным мастером нашего времени, воспитавшим десятки людей нового поколения. Более ста рабочих депо были приняты в ленинскую партию по рекомендации Жаринова. Он обучил их профессии, он помогал им в становлении идейном.

Чтобы лучше понять, откуда у простого крестьянского парня, каким и был Саша Жаринов, такая великая вера в идеи партии, такая неистребимая воля в борьбе за ее идеалы, такая огромная нравственная сила, заставляющая во имя общего блага идти на любые самопожертвования, надо знать, кто и как воспитал в человеке эти главные качества коммуниста, знать среду, взрастившую его.

До революции одна из наиболее грузонапряженных магистралей — Московско-Казанская железная дорога — принадлежала немцу П. К. фон Мекку. Потоки грузов из Москвы на восток России и оттуда в Москву постоянно увеличивались, принося владельцу все большие барыши. Фон Мекк получил возможность поставить дело на широкую ногу и возможности этой не упустил. По его приказу прокладывались вторые пути на особо загруженных участках, покупались за границей паровозы и вагоны, расширялась ремонтная база.

В 1903 году у станции Сортировочная, что в шести километрах от Москвы, на унылом склоне горы Соколиной было заложено новое депо. Через шесть лет строительство закончилось, и в 1909 году депо приняло первые паровозы. Так начиналась биография предприятия, которому было суждено сыграть особую роль в истории нашей страны, о котором уже в 1919 году знал каждый сознательный рабочий России.

Фон Мекк хорошо понимал, что главный источник его прибылей — дешевая рабочая сила. Поэтому техническое оснащение депо его не очень занимало. Условия работы здесь были крайне тяжелыми, почти все делалось вручную. Для спуска и подъема паровозов применялись винтовые домкраты, каждый из них приводили в действие своими мускулами пять-шесть рабочих. Когда нужно было приниматься за ремонт очередного паровоза, домкраты из одного стойла в другое перетаскивались опять же вручную, волоком, под знаменитую «Дубинушку».

Работали по 13–14 часов в день, а нередко и дольше — сверхурочные работы были не исключением, скорее, правилом. По вечерам станция и депо освещались очень скудно. В цехах — тускло горели редкие керосиновые лампы, у верстаков — коптилки. Не соблюдались самые элементарные правила санитарии. Старый рабочий слесарь депо Алленов уже в советские годы, вспоминая о прошлом, рассказывал: «В депо не было даже где помыть руки. Умывальники считались излишней роскошью. Обращаясь к рабочему, мастер именовал его не иначе как «вшивый черт».

От непосильного труда к концу рабочего дня люди буквально валились с ног. Травмы, увечья были самыми будничными явлениями. А получить медицинскую помощь было неоткуда. Зато в помещении депо целую стену занимала огромная икона, перед которой в церковные праздники служили молебны. Несколько лет существовал при депо даже церковный хор.

В начале марта 1917 года в депо была создана партячейка РСДРП. В нее вошли восемь передовых рабочих. Под руководством большевиков летом и в начале осени рабочие провели несколько коротких забастовок и вынудили хозяев принять свои условия.

Но главные бои были еще впереди. Готовясь к ним, рабочие «Сортировки» создали свой отряд Красной гвардии, который к октябрю уже насчитывал 130 человек. Под руководством вернувшихся с фронта солдат красногвардейцы овладевали военным искусством, постоянно несли дежурства по охране путей, складов с ценными грузами. Отряд быстро превратился в надежную боевую единицу, и в районном штабе Красной гвардии не раз убеждались, что рабочим депо можно поручить любое задание.

Когда утром 25 октября Московский комитет партии получил известие о том, что в Петрограде началось вооруженное восстание, и возглавил борьбу за переход власти в Москве в руки Советов, штаб Красной гвардии дал указание отрядам железнодорожников во что бы то ни стало найти оружие. Проверить станции, склады, пакгаузы, эшелоны. Шли тяжелые бои. Восставшим не хватало оружия.

В ночь па 28 октября красногвардеец М. Н. Маркин сообщил, что на станции Сокольники стоит состав с винтовками, но он тщательно охраняется. Отряд депо Москва-Сортировочная получил приказ захватить вагоны. Для его выполнения начальник отряда слесарь П. С. Кабанов, тот самый Кабанов, который потом станет одним из организаторов первого коммунистического субботника, отправил группу из 20 человек во главе с молодым рабочим П. Я. Уткиным. Вот как вспоминали впоследствии красногвардейцы, тоже будущие участники исторического субботника, Я. М. Кондратьев, Ф. И. Павлов, В. М, Сидельников о событиях той ночи:

«Перейдя Каланчевскую площадь, наш отряд вышел на линию Казанской железной дороги, соединился с отрядом Московских мастерских, которым руководил Смирнов, и двинулся под общей командой П. Я. Уткина к станции Сокольники. Имея па себе форму железнодорожников, мы для маскировки взяли некоторые инструменты, фонари и под видом работников станции направились К помещению блокпоста, в котором размещался караул, состоявший из солдат-ополченцев Финского полка.

План Уткина был прост. Одна группа красногвардейцев должна была обезоружить солдат, находившихся в помещении блокпоста, другая — снять часовых у вагонов.

Идем. Вот и блокпост. Одни идут дальше, другие вместе с П. Я. Уткиным, не вызывая никакого подозрения у солдат охраны, вошли в помещение, якобы погреться. Внезапно П. Я. Уткин подошел к начальнику караула и, вынув наган, скомандовал: «Руки вверх! Вы окружены!» От неожиданности тот растерялся, покорно поднял руки. Охрана была обезоружена. После этого, оставив несколько человек из отряда па блокпосту, П. Я. Уткин с остальными красногвардейцами в сопровождении М. П. Маркина (это он обнаружил вагоны с оружием и сообщил в штаб Красной гвардии), делая вид, что осматривают железнодорожное полотно, переговариваясь, окружили часовых и, обезоружив их, поставили свою охрану. В вагонах оказалось более 40 тысяч новых русских винтовок.

В эту же ночь все оружие было развезено по районам Москвы. Казанцы не забыли и себя. Два вагона с винтовками были перевезены в Московские мастерские, а красногвардейцы нашего отряда погрузили 12 ящиков на площадку маневрового паровоза, который уходил на экипировку в депо. Так был вооружен пролетариат Москвы в решающей схватке с контрреволюцией».

Рабочая смекалка помогла раздобыть и патроны. Было известно, что хранятся они на Симоновских артиллерийских складах, у станции Бойня. Туда, по заданию ревкома депо, направили маневровый паровоз, бригада которого полностью состояла из красногвардейцев. Охрана не заподозрила ничего дурного — обычное дело: пришел новый локомотив на смену тому, что давно уже здесь работает. Должно быть, так и положено у железнодорожников. Для видимости паровоз с красногвардейцами немного поработал на путях, а потом заехал на территорию склада. Как только он оказался поблизости от накрытой брезентом груды ящиков с патронами, кочегар и помощник машиниста быстро спрыгнули на землю. Не теряя времени, выхватили из-под брезента несколько ящиков с патронами и спрятали на тендере. Паровоз еще с полчаса покрутился по территории складов, а потом покинул ее, негромко посвистев па прощание. Патроны были благополучно доставлены в депо.

Оружие и боеприпасы пригодились в тот же день — 28 октября. После полудня красногвардейцы депо получили приказ прибыть в Лефортово, где в здании кадетского корпуса засели верные Временному правительству войска. Успех дела решила удачно проведенная разведка. Красногвардеец А. П. Отставное хорошо знал расположение зданий на территории корпуса — бывал здесь не раз: у кадетов прачкою работала его мать. Никому не известными закоулками он почти вплотную пробрался к расположению противника и точно засек дислокацию его огневых точек. Исходя из этих сведений и определили направление атаки. Схватка была короткой. Рабочие рассекли оборону кадетов, заставили их укрыться в изолированных друг от друга зданиях. Путь к отступлению оказался для них отрезанным, солдаты вынуждены были сложить оружие.

В это время восставшие уже захватили почту, телеграф, под контролем железнодорожников находились все вокзалы города.

В последние дни октября красногвардейцы депо Москва-Сортировочная несли охрану в районе Каланчевской площади. И здесь еще раз проявил себя инициативным и смекалистым бойцом красногвардеец Отставнов.

«В последних числах октября, — рассказывали впоследствии красногвардейцы депо, — произошел такой случай: перед отходом поезда с Николаевского вокзала под Южным мостом красногвардеец А. П. Отставнов увидел проезжающего извозчика, в пролетке которого сидел генерал. Не долго думая, А. П. Отставнов вскочил на подножку пролетки и крикнул: «Руки вверх!».

Ссадив генерала, доставил его в штаб. Присутствовавшие в штабе красногвардейцы, увидя генерала с поднятыми руками, а за его спиной А. П. Отставнова, рассмеялись. Только тогда генерал обернулся назад и увидел в руках красногвардейца не револьвер, а корку хлеба».

Отряд рабочих депо Москва-Сортировочная оставался на своем боевом посту до полного разгрома правительственных войск. По занятым восставшими железным дорогам в Москву подтягивались отряды питерских рабочих и балтийских матросов, красногвардейцы Иваново-Вознесенска, Тулы, Владимира и других городов. Стягивались силы для решающего штурма. В ноябре Кремль был взят. Власть в Москве полностью перешла Советам.

Частные железные дороги еще принадлежали прежним владельцам. Готовясь к национализации капиталистической собственности, партия большевиков ввела повсюду органы рабочего контроля. В Положении ВЦИК и СНК о рабочем контроле от 14 (27) ноября 1917 года говорилось: «Решения органов рабочего контроля обязательны для владельцев предприятий».

«Изучив ленинское положение о рабочем контроле, — рассказывает один из кадровых рабочих депо Я. М. Кондратьев, — коммунисты депо наметили пути претворения его в жизнь. На общем партийном собрании, проходившем совместно с сочувствующими, был утвержден состав рабочего контроля… Мы были не просто контролерами, а представителями партийной группы — деповскими комиссарами с большими полномочиями…

Ни один приказ или распоряжение администрации не выходили, минуя комиссара».

Однако наладить работу транспорта было чрезвычайно сложно. Не хватало топлива, паровозный и вагонный парк находились в полуразбитом состоянии, рабочие сидели на голодном пайке. Подняли голову меньшевики и эсеры. Они развернули злобную агитацию против большевиков, призывали к неподчинению новой власти.

«И у нас в депо, — рассказывали впоследствии Я. М. Кондратьев, Ф. И. Павлов, В. М. Сидельников, — немало побывало меньшевиков и эсеров, дурманивших головы рабочим. Однажды, это было 7 апреля 1918 года, на митинге в депо от районного комитета меньшевиков выступал такой распоясавшийся оратор. Когда он заявил, что большевики и Ленин, заключив Брестский мир, предали рабочий класс и революцию, председатель нашей ячейки РКП (б) т. Бураков прервал оратора и, обратившись к присутствующим, сказал: «Товарищи! Не слушайте провокатора. Если вы хотите знать правду, идемте сейчас с нами в Алексеевское военное училище. Там будет говорить Ленин».

И вот мы на митинге. В зале шумно. Выступали меньшевики и эсеры. Опять та же песня о гибели революции, о нестойкости большевиков и т. д.

Но вот председательствующий предоставил слово В. И. Ленину…

Нас поразила прямая и открытая ленинская речь. Владимир Ильич разоблачил меньшевиков и эсеров, объяснил, что они «льют воду на мельницу» Дутова, Корнилова и стремятся свергнуть Советскую власть…

Ленин говорил прямо, доходчиво и убежденно. Его слова соответствовали нашим думам и чаяниям. Они стали для нас программой действия».

В партархиве Института истории партии МГК и МК КПСС сохранился протокол собрания коммунистов депо. «13-го сего ноября 1918 г. мы, члены РКП (б), собравшись на общем собрании, заслушав и обсудив доклад тов. Колганова об утверждении ячейки, постановили: «Принимая во внимание состав ячейки в 28 человек членов партии и 2-х сочувствующих, собрание признает ячейку достаточно сильной и способной принять на себя руководящую (организационную) работу. Собрание просит Железнодорожный комитет утвердить упомянутую ячейку. Секретарь — Колганов». 16 ноября состоялось собрание коммунистов и сочувствующих, на котором было выбрано бюро ячейки.

В. И. Ленин, выступая с докладом на Чрезвычайном заседании пленума Московского Совета 3 апреля 1919 года, большое внимание уделил транспортной проблеме. «Работа по транспорту, — говорил Владимир Ильич, — требует величайшего напряжения. Нужно, чтобы рабочие на каждом собрании ставили себе вопрос: чем мы можем помочь транспорту? Не можем ли мы заменить мужчин женщинами на здешних работах и двинуть мужчин либо в ремонтные мастерские, либо на помощь железнодорожникам? Как это сделать — виднее рабочим, которые знают, кого и на какую специальность поставить. Это виднее людям практики, которые должны изыскивать новые и новые средства помощи».

На заседании пленума присутствовал комиссар депо слесарь Иван Ефимович Бураков, депутат Московского Совета. Ему казалось, что Ленин обращается прямо к нему.

5 апреля, в субботу, коммунисты депо, как обычно, собрались после рабочего дня па партийное собрание. Перед его началом стало известно, что Наркомат путей сообщения отдал приказ немедленно отправить на фронт четыре воинских эшелона. Но в депо не было ни одного отремонтированного паровоза. А рабочие уже разошлись по домам. Не должны были они появиться и на следующий день. На 6 апреля (25 марта по старому стилю) приходился в этот год праздник благовещение, депо не работало. Значит, за ремонт паровозов возьмутся только в понедельник и эшелоны смогут отбыть в лучшем случае во вторник. Не надо быть большим специалистом в военном деле, чтобы понять, как может отразиться па фронте двухдневная задержка пополнения, оружия, боеприпасов.

— Не может быть никакой разницы между нами и теми товарищами, которые сейчас дерутся на фронте, — сказал слесарь Михаил Кабанов.

Все поддержали его. И выход нашелся как бы сам собой — не расходиться по домам, а немедленно начать ремонт паровозов. Ведь если чувствовать себя, как на фронте, — нечего считаться с усталостью.

«По приказу комиссара депо И. Е. Буракова, — вспоминали впоследствии коммунисты В. М. Сидельников и А. И. Усачев, — мы вскрыли инструментальную и ящики слесарей и, разбившись на две бригады, приступили к ремонту двух паровозов — Чн-447 и У-517. Общее руководство ремонтом, доставку материалов, расстановку рабочей силы, помощь отдельным товарищам взяли на себя коммунисты Андрей Усачев и Иван Бураков. Работа шла хорошо. К 10 часам вечера в топках паровозов уже бушевало веселое пламя, а на паровоз Чн-447 уже вызвали паровозную бригаду. Вскоре услышали свисток — это Чн-447 выходил из депо. К 9 часам утра пошел под парами последний, четвертый паровоз. Мы не замечали времени и усталости. Никто не уходил, пока последний паровоз не вышел из депо».

Ночью 5 апреля железнодорожники депо Москва-Сортировочная в полной мере ощутили, что такое работа не по чьему-либо приказу, а по велению души. Люди, для которых еще недавно труд был только необходимостью, тяжким ярмом, почувствовали великую радость свободного творческого труда. Этой ночью они работали не ради платы, ими двигал бескорыстный порыв — необходимо было помочь товарищам, сражавшимся на фронте.

Осмысливая результаты своей работы в ту ночь, люди поняли, что стимулы, во имя которых они трудились, станут до конца ясны всем их товарищам, если в следующий раз они вовсе откажутся от вознаграждения за работу. Так было записано в протоколе № 16 собрания партийной ячейки депо — отработать бесплатно в субботу 12 апреля с 8 часов вечера до 6 часов утра.

Во всех цехах депо висели объявления: «Товарищи, 12 апреля 1919 года назначается субботник. Явка всех коммунистов и сочувствующих, свободных от работы, обязательна. На субботник приглашаются товарищи беспартийные. Секретарь бюро ячейки РКП (б) Шатков».

К 8 часам вечера коммунисты закончили все подготовительные работы. В депо притащили три паровоза, и субботник начался.

«Никто не жаловался на усталость, — вспоминал участник его коммунист П. С. Кабанов. — Мы работали с подъемом, подбадривая друг друга: «Кто скорее, кто лучше!» В перерывах нам Ксюша (Аксинья Васильевна Кабанова) грела кипяток. Работа сопровождалась шутками, остротами. Никогда еще труд не был таким вдохновенным и радостным».

К 6 часам утра три паровоза были отремонтированы. Мастер депо, вызванный рабочими, осмотрел и принял все локомотивы. Паровозы были направлены на станцию Сортировочная, где их уже ждали готовые воинские эшелоны, предназначенные для отправки на фронт.

День 12 апреля стал днем рождения коммунистических субботников, днем Великого почина. Первыми его подхватили коммунисты всей Московско-Казанской железной дороги.

7 мая после доклада комиссара депо Москва-Сортировочная И. Е. Буракова о первом коммунистическом субботнике партийное собрание приняло резолюцию:

«Ввиду тяжелого внутреннего и внешнего положения, для перевеса над классовым врагом коммунисты и сочувствующие вновь должны пришпорить себя и вырвать из своего отдыха еще час работы, т. е. увеличить свой рабочий день на час, суммировать его и в субботу сразу отработать 6 часов физическим трудом, дабы произвести немедленно реальную ценность. Считая, что коммунисты не должны щадить своего здоровья и жизни для завоевания революции, — работу производить бесплатно. «Коммунистическую субботу» ввести во всем подрайоне до полной победы над Колчаком».

Через три дня после принятия этой резолюции — 10 мая 1919 года — на коммунистический субботник вышли 205 членов партии и сочувствующих. За 6 часов работы в двух депо — Москва-Пассажирская и Москва-Сортировочная, в вагонном депо дороги, главных паровозных мастерских и главных вагонных мастерских было отремонтировано и выпущено на линию 4 паровоза и 16 вагонов, а кроме того погружено и разгружено 9300 пудов различных грузов.

Волны Великого почина расходились по стране. Труд в «красную субботу» давал поразительные результаты, его производительность была, как правило, в 2–3 раза выше обычной.

Коммунистические субботники не позволяли и в будни работать спустя рукава. Они делали зримыми те лозунги, которые выдвигала большевистская партия. Они имели огромное значение для перестройки психологии. Рабочие понимали, что теперь стали хозяевами страны, ведущим классом общества, им строить социализм.

Обо всем этом говорилось на митингах, собраниях, и тогда все казалось ясным, красивым. Но потом наступали будни. И привычная обстановка, привычная работа как бы отдаляли прекрасные слова о светлом будущем. Потому у иного рабочего и проявлялось в повседневном труде то, что особенно яростно бичевали газеты первых послереволюционных лет — разгильдяйство, расхлябанность. Ведь одно дело — радостно бить в ладоши на митинге, когда разгоряченный оратор, обращаясь к тебе, говорит, что ты хозяин своей страны, своего завода, а другое — куда более сложно в своем ежедневном труде проявлять себя таким хозяином, постоянно делать все так, чтобы чувствовать: работаешь ты на себя, на благо таких же, как ты.

В воспитании этой новой психологии субботники, родиной которых стало депо Москва-Сортировочная, сыграли чрезвычайно важную роль. Ибо человек, выходящий каждую неделю, чтобы добровольно и безвозмездно отработать 6 часов на благо своей страны, начинает не только в теории, но и в повседневной практике ощущать себя хозяином своей страны, и оттого он и во все остальные дни недели трудится по-хозяйски.

В. И. Ленин с гениальной прозорливостью увидел в субботниках ростки нового, коммунистического отношения к труду. Всего через два месяца после проведения первой «красной субботы» — в июне 1919 года — он написал «Великий почин. (О героизме рабочих в тылу. По поводу «коммунистических субботников»)». Дав высокую оценку героической борьбе Красной Армии на фронтах гражданской войны, Владимир Ильич писал: «Не меньшего внимания заслуживает героизм рабочих в тылу. Прямо-таки гигантское значение в этом отношении имеет устройство рабочими, по их собственному почину, коммунистических субботников. Видимо, это только еще начало, но и это начало необыкновенно большой важности. Это — начало переворота, более трудного, более существенного, более коренного, более решающего, чем свержение буржуазии, ибо это — победа над собственной косностью, распущенностью, мелкобуржуазным эгоизмом, над этими привычками, которые проклятый капитализм оставил в наследство рабочему и крестьянину. Когда эта победа будет закреплена, тогда и только тогда новая общественная дисциплина, социалистическая дисциплина, будет создана, тогда и только тогда возврат назад, к капитализму, станет невозможным, коммунизм сделается действительно непобедимым».

Дело, начатое рабочими депо Москва-Сортировочная, поддержанное другими коллективами, одобренное В. И. Лениным, приобрело огромный размах. Состоявшийся 29 марта — 5 апреля 1920 года IX съезд РКП (б) постановил:

«Превратить международный пролетарский праздник 1 Мая… в грандиозный Всероссийский субботник».

На этот призыв откликнулись десятки миллионов трудящихся всей России.

В августе 1919 года, когда партячейка депо Москва-Сортировочная обсуждала вопрос о продовольственном положении в стране, родилась идея: своими силами безвозмездно и в неурочное время отремонтировать паровоз и целый состав вагонов, сформировать из них маршрутный эшелон и отправить в Сибирь за хлебом для рабочих Москвы. Нарком одобрил инициативу рабочих. К сентябрю поезд уже был готов отправиться в путь. О дальнейших событиях рассказывал впоследствии токарь депо П. П. Дятлов, назначенный начальником этого эшелона.

«Получив в Наркомпроде мандат, я и машинист И. И. Рыжиков отправились в Моссовет за разрешением на выезд. Пока мы были там, пришло сообщение, что сейчас прибудет Владимир Ильич Ленин. Нас попросили не уходить. Взволнованные и возбужденные, с нетерпением ждали мы встречи с вождем. Но вот быстрой походкой с кепкой в руке вошел Владимир Ильич. Он поздоровался со всеми за руку и, взглянув на нас, спросил, откуда, зачем пришли, и попросил сесть. Робость наша сразу исчезла от простоты и задушевности его обращения. Мы рассказали, как у нас возникла мысль об эшелоне, как сами отремонтировали паровоз и вагоны и куда собираемся ехать.

Владимир Ильич очень обрадовался, что идея эта исходила от самих рабочих, предупредил, что путь опасный, что там действуют колчаковские банды, чтоб мы были осторожны.

Иван Иванович Рыжиков был мужик с хитрецой. Он вынул мандат, полученный в Наркомпроде, и показал Ильичу.

— Конечно, Владимир Ильич, неудобно вас об этом просить. Тут нарком Цюрупа подписал, а вот если бы вы еще подписали…

— А зачем? — быстро спросил Ленин.

— Для подкрепи, Владимир Ильич.

— Для подкрепы? — улыбаясь, переспросил Ленин, и веселые морщинки собрались в уголках его ласковых глаз. — Ну что же… — и он размашисто подписал на мандате: «Председатель Совета Народных Комиссаров Ульянов-Ленин».

Владимир Ильич поднялся, крепко пожал нам руки и сказал:

— Счастливый путь!

Из Моссовета обратно мы не шли, а как бы летели на крыльях. Встреча с великим вождем народа, его напутствие так нас воодушевило, так подняло дух, что никакие трудности и опасности пути нам не были страшны».

Эшелон вернулся в Москву всего через месяц — то была почти рекордная по тем временам скорость передвижения. Железнодорожники доставили в Москву 39 вагонов муки. Это был один из первых хлебных маршрутов, пришедших в столицу.

Большевики депо оказывали решающее влияние на все стороны жизни коллектива. Постоянно рос их авторитет, все больше передовых рабочих вступало в ряды партии. Только за год — с ноября 1918 года по декабрь 1919 года — партийная ячейка депо выросла более чем втрое: с 30 человек до 99. Это был сплоченный, надежный отряд большевистской партии.

В первые мирные годы деповские рабочие добились больших успехов — было ликвидировано паровозное «кладбище» на ближних участках дороги, снижена стоимость текущего и среднего ремонта, увеличен пробег паровоза после ремонта. В 1922 году партийная организация депо была признана лучшей на московском узле.

Вот в это депо и поступил на работу Саша Жаринов, и сразу оказался в выгодном положении. Восемнадцатилетний парень, не знавший жизни, он подпал под влияние слесаря И. Буракова, мастера А. Усачева, старых рабочих Я. Кондратьева, Ф. Павлова, В. Сидельникова. Выгодность положения молодого Жаринова в том и заключалась, что ему не пришлось годами докапываться до секретов мастерства и трудными или извилистыми путями вырабатывать свое мировоззрение. Он все получил из первоисточников, из постоянного общения с рабочими — участниками революции, слышавшими Ленина, свершившими Великий почин.

О многом узнал от них Саша Жаринов. Не из специально организованных бесед, как можно представить себе сейчас. Люди просто разговаривали, и ветераны партии Кондратьев, Павлов, Сидельников, когда приходилось к слову, показывали, что вот эту стену депо занимал иконостас, а вот в тех зарослях на восточном склоне горы Соколиной Иван Бураков тайно собирал рабочих, на этом месте Перовского шоссе в чайной «Кавказ» тоже собирались революционно настроенные рабочие.

И Иван Бураков и другие участники этих событий находились тут же, им можно было задавать вопросы: как же удалось небольшой группе красногвардейцев захватить эшелон, стоявший вот на этом пути, обезоружить усиленную охрану, отобрать сорок тысяч винтовок да еще за одну ночь развезти оружие по всем московским районам? Все это было удивительно, потому что речь шла не вообще о революции и ее участниках, а о своем депо и о людях, с которыми ты работаешь. И депо, и люди эти вошли в великую историю страны.

Стремление тоже совершить необычное стало у Саши не просто мальчишеской фантазией — «хорошо бы придумать что-нибудь выдающееся», а органической потребностью, как результат воспринятого коммунистического мировоззрения, как веление времени. Сашка был еще просто слесаренком, но люди уже видели, что это парень настоящий. Потому, наверное, Костя Бородулин в свою знаменитую бригаду, первую в стране комплексную бригаду слесарей, взял Сашку.

На первом собрании, когда еще никто не знал, что из этой бригады выйдет, получится она знаменитой или все провалится, Сашка сказал:

— Самое главное для пас — работа. Это дело ясное. Но мы сможем хорошо работать, если будем весело жить.

Никто не понял, о чем он толкует. На собраниях было принято говорить обратное: тех, кто хотел весело жить, обвиняли во всех смертных грехах. Поэтому никто не понял Сашку. Тогда он объяснил. Он. сказал: поскольку бригада молодежная, значит, каждый обязан научиться танцевать, и все должны ходить в театры и на концерты, а не только в кино. И на собраниях уже надоело обсуждать вопросы дисциплины и хорошо бы хоть раз обсудить какие-нибудь другие.

Ребята слушали Сашку, улыбаясь, поглядывая друг на друга и на секретаря парткома, который тоже присутствовал на этом профсоюзном собрании. Никто не решился поддержать Сашку, Но и с возражениями не торопились. А когда секретарь парткома сказал, что Жаринов, может, и прав, все обрадовались. И всем не терпелось скорее начать новую, интересную жизнь.

Сашка все время что-нибудь придумывал. Когда он стал бригадиром, ему пришла в голову не очень реальная идея. Вернее, он-то считал ее вполне реальной, но другим трудно было в нее поверить. Он взялся сделать промывочный ремонт паровоза за одну смену вместо 2–3 суток, положенных по норме. Должно быть, не понимал парень, что фактически хочет произвести чуть ли не технический переворот в ремонтном деле па транспорте. А такие перевороты запросто, одним махом не делаются.

Но никто не стал ругать его за мальчишество. Мысли-то в нужном направлении идут. Пусть пробует.

Тем, кто снисходительно улыбался, не веря в его затею, Жаринов приводил только один довод: где-то, в далеком депо Тайга, слесари уже выпустили паровоз из «промывки» за одну смену. Других соображений не высказывал, хотя новую организацию труда, которую он придумал, уже обсудил со своими ребятами и те его поддержали. Может, потому, что были молодыми, горячими, а по всей стране гремело только народившееся стахановское движение, и каждый день приносил новые рекорды, и у них уже не хватало терпения по трое суток топтаться вокруг одного паровоза.

Возможно, именно поэтому они поддержали Сашку, но не исключено, скорее всего, так и было — поняли, какую удивительную штуку он придумал. Удивительную потому, что новый метод оказался проще простого и удивляться надо было лишь тому, что никто до этого не додумался раньше.

А если говорить начистоту, ничего Сашка не изобрел. Просто парень был себе на уме и прикинул — как мог Алексей Стаханов добиться невиданного рекорда? Всего лишь правильно распределил обязанности между забойщиком и крепильщиками. И другие рекорды, о которых ежедневно сообщали газеты, основывались на том же самом принципе — правильно расставить людей. И когда Сашка с этой стороны посмотрел на свою бригаду, увидел, что никуда у них эта расстановка не годится. Большой заслуги его в том не было, любой увидел бы, захоти он вникнуть в дело.

Ну, стала бригада с самого утра работать по-новому. А к концу смены обнаружили, что делать больше нечего, поскольку паровоз готов. Никто не пошел умываться, чтобы поскорее идти домой или куда-нибудь по делам. Стесняясь того, что не хочется уходить от паровоза, кто ветошью вытирал какую-нибудь и без того чистую деталь, кто делал вид, будто осматривает что-то, и каждый находил повод еще побыть возле машины.

А слух про их дела уже пронесся по депо, слесари из других цехов шли к паровозу Жаринова посмотреть, про что это болтают люди.

Когда ребят из бригады восторженно хлопали по плечам и задавали конкретные вопросы: «Да как же это так?», они, как бы между прочим, с безразличным видом отвечали: «Да вот, закончили, делов-то всего пустяки».

А радость распирала их, и они не могли в одиночку нести ее в себе и тоже, будто между делом, все-таки хвастались, что и завтра выпустят паровоз, и каждый день так будет продолжаться. На самом деле, с того первого раза начали управляться с промывкой за день.

Вскоре газета «Гудок», где я тогда нештатно сотрудничал, учась в институте, опубликовала обращение бригады Александра Жаринова к слесарям всей сети дорог. А мне редакция поручила написать об опыте бригады, объяснив, какое огромное значение для страны будет иметь его внедрение на всем транспорте.

Таких ответственных заданий я еще не получал, но оно не показалось мне трудным. На «промывке» я и сам поработал, ремонтное дело знал прилично, а уж написать — дело не хитрое. Но когда выяснилось, что статью мою дали Кузьмичу, начал нервничать. Заместитель главного редактора газеты «Гудок» Дмитрий Васильевич Кузьмич, человек большой культуры, энциклопедически образованный, суховатый и строгий, совершенно не терпел многословия, неаргументированных выводов, стилистических небрежностей. Читал он с непостижимой быстротой, будто одну за другой фотографировал страницы. Его побаивались даже старые газетные «зубры», а уж такие новички, как Н. Томан, С. С. Смирнов и я, вовсе терялись перед ним.

Листая мою статью, Кузьмич неожиданно спросил:

— Вы пишете: «Это положение усугублялось тем…» А что значит «усугублялось»?

Мои попытки объяснить слово при помощи шевеления пальцев его не очень устроили. Он достал с полки том Даля, быстро нашел нужное место и, ткнув в него, сказал:

— Прочтите. Вслух прочтите.

И я прочитал: «Усугубляться — удваиваться, умножаться…».

— Так вот, может ли положение удваиваться или умножаться? — прервал он меня.

— Да, но все так говорят, — горячо возразил я.

— Не все. Только те, кто искажает русский язык, — спокойно сказал Кузьмич. — А вот вина ваша может усугубляться, то есть удваиваться, умножаться от того, что вы пишете слово, не зная его смысла. Следовательно, вам надо усугубить старание в изучении языка, если работаете в газете.

Были в той статье и более существенные недостатки, поскольку света она не увидела. Так первое знакомство с Жариновым, состоявшееся сорок лет назад, ничего, кроме неприятностей, мне не принесло. Но парень тот, Саша Жаринов, запомнился, и я решил в будущем все-таки написать о нем. Желание это осуществилось не скоро, хотя искать Жаринова труда не составляло. Он и сейчас работает в том же самом депо Москва-Сортировочная. Да и поводов писать о нем было всегда хоть отбавляй.

Опыт его бригады довольно быстро подхватили на железных дорогах. Промывка паровоза за одну смену стала нормой для всех деповских слесарей. И получилось, что бригада уже ничем не выделялась среди других и из передовой в стране превратилась в обычную. Но это была бригада ребят из того же депо, где состоялся первый коммунистический субботник, депо, о котором великие слова сказал Ленин. Жаринов понимал, что это значит, и ребята понимали, и у них было такое ощущение, будто работать, как другие, это все равно что отставать. Поэтому за смену они стали выпускать из промывки по два паровоза. А спустя короткое время я узнал из деповской газеты «Первый субботник», что они уже сдают за один рабочий день по три и даже четыре машины.

В бригаде его называли Сашкой или Санькой. Никто иначе не называл. Но это только в своем депо. Когда бригада осуществила уплотненный график ремонта паровозов, газеты снова публиковали ее обращение к слесарям железных дорог страны и под заголовком всегда писали: «Обращение бригады Александра Жаринова».

Сашка хорошо знал паровоз. Но начальство поняло, что не только в этом его достоинство. Многие хорошо знали машину, а работа у них не клеилась.

Сашка был хитер. Еще только став бригадиром, он начал являться на работу чуть пораньше, чем другие, разбирался, какие дела предстоят, какие пришли машины. Давая задание слесарю, говорил: «Если не справишься, скажи. Я сам сделаю». Ну кто из комсомольцев не устыдится прийти сказать: «Не справился»? Тут уж костьми ляжешь, а сделаешь.

Его любили за то, что он характер свой не выказывал. Смотрит: неправильно человек делает, подойдет и тихонько: «А может, вот эдак лучше? А? Прикинь-ка». Видит человек: конечно, дело говорит Сашка.

А иной, смотришь, совсем зашился. «Дай-ка подмогну в охотку», — подойдет Сашка. Подправит деталь, которую чуть было не запорол парень, и виду не подаст, что выручил человека. Зато уж если скажет: «Надо подналечь, ребята», о куреве забудут.

В горячем труде каждый был хорошо виден, и Жаринов примечал, кто чего стоит. Нескольких ребят, наиболее старательных, сметливых и ловких в работе, держал на уме. Особенно по душе ему пришелся Боря Бирюков. Должно быть, не без задней мысли находил всякие причины, чтобы на два-три часа бригаду оставить на него. А потом, не подавая виду, проверял, как парень справился с делом, как вышел из трудного положения. Отстающих в бригаде, можно сказать, не было, и Боря сам не знал, что ему бригадир уделяет особое внимание. Это Жаринов так незаметно передавал свой опыт.

Вскоре убедился: бригада вполне может обходиться и без него. Это радовало Сашку не только потому, что вырос его воспитанник, по и в связи с появившейся возможностью перейти на другую работу, о которой он втихомолку мечтал. И руководители депо видели — вполне ребята обойдутся без Жаринова. Поэтому назначили его мастером, а бригадиром — Бирюкова.

Сашке в ту пору стукнуло двадцать три. Все поздравляли его, ведь не на каждом шагу встретишь мастера в такие годы. А настроение у него было — хоть соболезнование принимай. Не па то он рассчитывал, готовя себе замену. Но капризничать и отказываться не стал и про свою мечту другим не решился сказать.

Новая должность никак не вязалась с его внешним видом. Выглядел он совсем мальчишкой. А ведь люди привыкли, что мастер — это солидный человек, смотрит поверх очков, поглаживает усы, лишнего слова не скажет, зря не улыбнется.

Никаких таких «достоинств» у Сашки не было. Он будто и не понимал, что теперь без солидности ему нельзя. Усов даже не отпустил. И вообще каким был заводилой, таким и остался.

Несмотря на это, дела у него шли хорошо. А он тосковал. Ему хотелось не ремонтировать паровозы, а ездить на них. Он завидовал машинистам. Может быть, от этой зависти изливал злость на нерадивых паровозниках. «Ну что ты пишешь в книгу ремонта? — набросился как-то на одного из них. — «Греются подшипники» пишешь. Неужели не чувствуешь, как они затянуты?» «Ишь, какой прыткий, — с издевкой ответил машинист. — Разобрал все, рассмотрел: конечно, стало ясно. А ты на ходу машину почувствуй. Съезди попробуй, не то запоешь».

Сашка ничего не ответил. Он пошел к начальнику депо и решительно потребовал, чтобы его отпустили на паровоз.

Начальник депо подписывал какие-то бумаги и одновременно разговаривал по телефону. В промежутках между этими делами сказал: пусть Сашка не морочит голову и не набивает себе цену, так как хорошо знает, что никто его никуда не отпустит, и лучше бы он по-пустому не тратил время, не отнимал его у других, а занимался бы своим делом.

Но совершенно неожиданно Сашку поддержал секретарь парткома. У того был свой дальний прицел. Комсомольская организация паровозников работала плохо, освобожденный секретарь ей не был положен, и секретарь парткома давно думал, что если предложить Сашкину кандидатуру, комсомольцы обязательно выберут его единогласно.

Так потом и получилось в действительности. Один год Сашка работал помощником, с блеском сдал экзамены на машиниста и встал за правое крыло. Вскоре назначили его старшим машинистом. Досрочно получил он и диплом механика первого класса.

Я собирал материалы о Жаринове, уже готов был сесть за очерк, когда началась война. Впервые написал о нем спустя много лет,

В первые же военные месяцы Московско-Рязанская железная дорога приобрела особо важное стратегическое значение. Через станцию Москва-Сортировочная шли на восток эшелоны эвакуированных предприятий. В обратном направлении с тыла на фронт — особо важные грузы. Эшелоны с танками и артиллерией посылал Красной Армии промышленный Урал, различное вооружение шло из городов Поволжья, из Баку и Башкирии направлялось на фронты горючее, с Кубани, из областей Черноземного центра — продовольствие. Участок Московско-Рязанской железной дороги от столицы до станции Рыбное, который обслуживало депо Москва-Сортировочная, в те годы нередко называли главным направлением.

Железнодорожники хорошо понимали, какая важная задача встала перед ними. В первый же военный день — 22 июня 1941 года — рабочие, собравшиеся в депо на митинг, приняли резолюцию, которая звучала как клятва, как военная присяга:

«Железнодорожный транспорт — родной брат доблестной Красной Армии. Советские железнодорожники полны решимости и боевой готовности обеспечить перевозками все нужды вооруженных сил, готовы отдать свою жизнь за победу нашего правого дела в Отечественной войне».

И все трудные четыре огненные года рабочие и командиры депо были неизменно верны этой клятве.

Вражеская авиация прорывалась к Москве. С июля 1941 года станция и депо не раз подвергались бомбежкам. На их территорию были сброшены фугасные и зажигательные бомбы. Но ни разрушения, ни жертвы не смогли вывести из строя железнодорожный узел. Четко была налажена работа команд противовоздушной обороны, которым удавалось в короткий срок ликвидировать очаги пожаров и разрушения.

Враг подступал к столице. Налеты вражеской авиации участились. Поезда нередко приходилось вести под огнем.

В ноябре 1941 года коммунист Иван Васильевич Мокринский, работавший тогда машинистом-инструктором, сопровождал воинский эшелон, шедший из Рязани в Москву. Уже совсем рядом со столицей — на станции Подлипки — оказался закрыт входной семафор, поезд вынужден был остановиться. И тут па него налетел вражеский бомбардировщик. Рядом с паровозом упала бомба. Мокринский видел фашистский самолет, который, чувствуя полную незащищенность эшелона, пролетел совсем низко над ним, видел свастики на крыльях, слышал грохот взрыва.

Потом наступила темнота, безмолвие. Когда Иван Васильевич очнулся, он лежал в десятке метров от паровоза, полузасыпанный землей. Пытаясь выбраться, почувствовал, что левая рука ему не подчиняется. Опираясь на правую, все же сумел высвободить тело. Поднялся на ноги, и, шатаясь, побрел к паровозу. Возле путей увидел трупы машиниста и помощника. Часть эшелона горела.

Мокринский с трудом держался на ногах, все вокруг виделось, как сквозь туманную пелену, рука висела, словно плеть. Но какое все это сейчас имело значение? Надо спасти вагоны, до которых не добрался огонь. Превозмогая боль, Мокринский залез па паровоз и вместе с подоспевшим дежурным по станции стал растаскивать эшелон.

Многие вагоны с боеприпасами удалось спасти. Машинист-инструктор, едва оправившись от контузии, довел эшелон до Москвы, хотя работать приходилось одной рукой — левая по-прежнему бездействовала.

В годы войны коллектив депо четырежды завоевывал переходящее Красное знамя Наркомата путей сообщения. За победы во Всесоюзном социалистическом соревновании депо получило переходящее Красное знамя Государственного Комитета Обороны. В предмайском социалистическом соревновании 1945 года депо заняло первое место по Московско-Рязанской железной дороге.

Среди рабочих депо героически трудился, не щадя ни сил, ни самой жизни, во имя победы и машинист Александр Иванович Жаринов.

В один из дней тягчайшего сорок первого года он привел состав из Москвы в Рыбное. Дальше вести поезд предстояло другой бригаде, он рассчитывал отдохнуть немного в оборотном депо, а потом взять состав на Москву. Отдых был необходим: ведь бригада ушла в рейс, не успев отдохнуть после предыдущего, да и рейс выдался трудным: уголь дали плохой, одну пыль, не хватало пару. Пока доехали до Рыбного, намучились изрядно.

Но отдохнуть не удалось. Паровоз погнали на поворотный круг, развернули и поставили под воинский эшелон в сторону Москвы. Дежурный по станции велел Жаринову поскорее проверить тормоза, сделать, что там ему надо, и немедленно отправляться, так как эшелон приказано пускать на правах курьерского.

Жаринов знал: такой приказ имело право дать только Министерство путей сообщения. На железных дорогах существует старшинство поездов. У каждого типа поездов — свои права. Составы с машинами и металлом пропускают раньше других грузов, продовольствие — еще раньше, скоропортящиеся грузы имеют преимущества перед продовольственными, а вообще «служебная лестница» поездов по их типам имеет не меньше пятнадцати ступеней и каждому поезду, в зависимости от того, чем он гружен, отводится свое место в графике. Одно и то же расстояние разные поезда покрывают в разное время. Есть составы, идущие вообще вне очереди. Но все равно самые важные — это пассажирские, которым положено уступать дорогу, не говоря уж о курьерских. Когда идет курьерский, составы, которые могут помешать ему, отставляются на запасные пути, а если курьерский опаздывает, из-за него порою ломают график, только бы поскорее пропустить.

Жаринов хорошо понимал: эшелон теплушек, получивший права курьерского, это кое-что да значит. Торопливо осматривал паровоз и радовался, что попался такой поезд. Задерживать никто не посмеет, до Москвы домчится быстро и отдохнет, наконец, дома. Работать приходилось целыми сутками вот уже какую неделю, и неизвестно, откуда только брались силы. Но дело не в силах. При такой работе того и гляди начнут слипаться веки — и беды не оберешься.

Военным комендантом на станции Рыбное был пожилой, очень спокойный человек. Если ему требовалось срочно отправить груз, он не отдавал строгих приказов, не делал важного и таинственного лица, а просто объяснял людям, чем вызвана срочность. Люди видели, что, действительно, груз нельзя держать ни минуты и старались, как могли.

Жаринову военный комендант сказал: — В теплушках — истребители танков со своим оружием. Они должны скорее попасть на участок фронта, где могут прорваться фашистские танки. Надо бы, конечно, на самолетах людей перебросить, но такой возможности нет. Понятно вам, как надо ехать?

Жаринов ответил, что ему понятно. Пока он осматривал машину и разговаривал с комендантом, его помощник Федя Нечушкин и кочегар Ефим Хрисанов хорошо заправили топку, подняли пар, накачали в котел полную норму воды.

Возле паровоза появились двое военных в полушубках.

— Скоро?

— Сейчас, сейчас, товарищи, — ответил комендант, — поедете без остановок.

Запыхавшись от быстрой ходьбы, подошел главный кондуктор в брезентовом плаще поверх длинного тулупа.

— Поехали, механик, — тихо сказал он Жаринову. Вдоль вагонов виднелись силуэты солдат, слышался неясный говор. Может быть, потому, что все говорили вполголоса, или оттого, что вот эти люди в полушубках через несколько часов прямо с ходу должны пойти в бой против танков, обстановка казалась тревожной.

— По вагонам, — приказал командир, и команда, тоже передаваемая вполголоса, покатилась вдоль теплушек.

Без сигнала Жаринов открыл регулятор. Лязгнули буфера. Поезд был не очень тяжелый и тронулся с места легко.

В будке стоял полумрак. Горели только крошечные фитильки у манометра и водомерного стекла: паровозные бригады строго соблюдали светомаскировку. К такому освещению успели привыкнуть; по ночам в зимние холода в будке машиниста закрывали и затягивали брезентом двери и становилось даже уютно. На этот раз не было ни мороза, ни уюта: будку продувал сильный ветер.

Жаринов держал большую скорость. Ветер бил сбоку, обжигая лицо, с воем врывался в будку. Люди молчали. Только время от времени раздавался голос Феди Нечушкина:

— Зеленый!

— Зеленый! — повторял Жаринов, и снова — только грохот вышел, всхлипывание тормозного насоса да вой ветра.

Промчался поезд километр-полтора, и опять голос Нечушкина:

— Зеленый!

— Зеленый!

Поезд шел с большой скоростью, и ничто не предвещало беды. Федор поминутно подбрасывал уголь в топку, и перед каждым броском лопаты кочегар Ефим дергал рычаг, рывком раздвигая топочные дверцы. Движения людей были ритмичны и синхронны, как у хорошо отлаженного механизма.

Если поезд пускают на правах курьерского — значит, и скорость машинист обязан держать максимальную. Жаринов взял от паровоза все, что могла дать машина. Пар опять начал садиться, но его это не очень беспокоило: уже показался входной светофор Подлипок, а дальше уклон до самых Луховиц, состав понесется по инерции, не расходуя пара. Пока снова придется открывать регулятор, давление поднимется до красной черточки на манометре.

Миновав Подлипки, Жаринов закрыл регулятор. Состав мягко покатился с уклона, набирая скорость. Машинист смотрел вперед, вслушивался в стук дышел, и то ли показалось ему, то ли действительно вмешался в этот грохот тонкий посторонний звук. Появился и исчез, но через минуту повторился: тоненький, одинокий, будто молоточком ударяли по бандажу.

Грохот паровоза для машиниста — не хаос звуков, а отчетливо улавливаемый каждый в отдельности голос десятков механизмов. Они не сливаются, как для непривычного уха, а слышатся совершенно раздельно, и, если исчезнет один из них или появится новый, машинист тотчас услышит. По выхлопу из дымовой трубы точно определит, какая отсечка, мгновенно услышит стук подшипника и без труда узнает, какой именно стучит, уловит любое изменение работы пресс-масленки по звукам трещотки. И если подозрительным покажется поведение любого из агрегатов, машинист будет слышать и воспринимать только звуки этого агрегата. Общий грохот ему не помешает выделить тот единственный звук, который интересует его в данную минуту. И ничего особенного в этом нет. Уловит же дирижер фальшь любого из десятков инструментов звучащего оркестра.

Высунувшись из окна, Жаринов смотрел на колеса и дышла, хотя в такой темноте ничего не мог разглядеть. И когда он так смотрел, ведущее колесо сверкнуло огненным кругом, будто приложили резец к наждачному точилу. Искры, похожие на бенгальский огонь, опоясали на миг обод колеса и исчезли. Снова стало темно, вроде ничего не случилось.

И тонкий звук, и эти искры, взявшиеся неизвестно откуда, для паровоза были посторонними, чужими и страшными. Возможно, они не повторятся больше, но столь же вероятно, что вот сейчас загремят дышла и их скрутит, изуродует непонятная сила.

Ветер противно завывал, и казалось, он тоже имеет отношение к огненному кругу.

Жаринов схватился за рукоятку тормозного крана. Это было инстинктивное, безотчетное движение, подобное тому, какое вызывает у человека чувство самосохранения при внезапной опасности. Но и логика подсказывала то же самое: надо немедленно остановиться, проверить машину.

Но как же останавливать такой поезд? Это ведь не автомобиль: остановил, обошел вокруг и поехал дальше. Остановить поезд — значит потерять много времени. Остановиться на перегоне — вообще стыд и позор для машиниста, а задержать такой эшелон… Потом сам себя загрызешь. От обиды и боли. Будто совершил предательство. Может быть, просто случайный камень или кусок железа невесть какими судьбами попал на бандаж и его метнуло по кругу, вышибая искры? Хорошо бы так. А если что-то серьезное? Случайный предмет мог застрять где-то и вот-вот свалиться на кулисный механизм или еще куда-нибудь да натворить дел. Надо останавливаться… Прибегут испуганный главный, командиры истребителей танков: «Что случилось? Почему встали?» Как отвечать им? Может быть, то время, которое он потеряет, только и есть в запасе у бойцов, чтобы занять огневые рубежи. Потеря его может стоить многих жизней. Этого времени может оказаться достаточно, чтобы прорвались к Москве танки.

Подобных мыслей у Жаринова не было. У него не было времени рассуждать. Но он как бы ощущал их в себе одновременно все, вместе взятые. Еще до того как сверкнул огненный круг, с той минуты, как он повел этот эшелон, они заполнили его и жили в нем. Не отчетливые мысли, выражаемые словами, а нечто единое, трудно объяснимое, рождающее чувство величайшей ответственности. Даже на подвиг идет человек, в критическое мгновение отдавая жизнь, не анализируя происходящего, не раздумывая, но и не безотчетно, как порою кажется, не в слепом порыве, а именно потому, что внутренне готов к подвигу и решение жертвовать собой или нет уже от него не зависит. Оно подготовлено заранее всем ходом его жизни, его натурой, всей суммой малых и больших явлений, порождающих любовь к Родине.

У Жаринова не хватило силы воли повернуть тормозную рукоятку. Он только сжал ее в кулаке от бессилия. Но ехать дальше, будто ничего не случилось, он не имел права.

По всем законам Жаринов должен был остановиться, но не позволяла совесть, не хватало духу. А оставаться в нерешительности, бездействовать тоже было преступлением.

Он крикнул:

— Факел!

Федя Нечушкин не знал, что произошло, не понимал, зачем вдруг понадобился факел. Но он был опытным и дисциплинированным помощником да и по голосу своего машиниста понял: приказ надо выполнить мгновенно.

Факел — кусок толстой проволоки с комком пакли на конце — как всегда торчал в бидоне с мазутом. Федя чуть приоткрыл топочные дверцы и сунул факел в топку. Вспыхнула пропитанная мазутом пакля.

С левой стороны будки, напротив сиденья помощника, есть дверь, ведущая на узкую боковую площадку, которая опоясывает котел буквой «П». Схватив факел, туда устремился Жаринов.

У паровозников существует правило, никем не установленное, но действующее с силой государственного закона: если во время хода поезда машинист оставляет свое место за правым крылом, его занимает помощник. А за освободившееся левое крыло помощника садится кочегар, хотя по закону такие перемещения не положены.

Кочегар Ефим видел, как Жаринов быстро прошел всю левую площадку, а затем Федя увидел его на правой стороне. Площадка не вплотную прилегает к котлу. Между ними остается узкое пространство. В это пространство близ бешено вращающегося ведущего колеса и протиснулся Жаринов, встав на ребро рамы. Стоять там было неудобно и рискованно. Рядом бились тяжелые дышла, дрожала и подпрыгивала опора под ногами, стараясь сбросить человека. Одной рукой он держался за площадку, а другой водил факелом, освещая колесо и связанные с ним детали.

Поезд несся с большой скоростью, и, хотя мороз был не сильным, ветер обжигал руки: впопыхах Жаринов забыл взять рукавицы. Он стоял скорчившись на краю у самого водоворота металла, его пронизывал ветер, на стыках и поворотах бросало из стороны в сторону. Жаринов старался держать факел так, чтобы огонь все время находился под площадкой и меньше бы нарушалась светомаскировка.

Поезд несся с уклона, набирая скорость. Федя Нечушкин стоял за правым крылом и нервничал. Высунувшись из окна, смотрел на машиниста, не понимая, что там происходит, и не зная, как быть, — Жаринов не позвал с собой, значит, идти туда он не должен. Будь другие условия, он не стал бы спрашивать машиниста, а сам побежал бы к нему на помощь. Но оставлять правое крыло нельзя. Нельзя оставить машину неуправляемой. Надо следить за сигналами, за ходом поезда. Со страхом вглядывался в светофор. Если придется затормозить, даже не резко, машинист может свалиться.

Он смотрел то на светлое пятно под площадкой, то на зеленый огонь светофора, боясь, как бы не появился красный свет, ожидая, когда, наконец, вылезет на площадку машинист.

Жаринову были хорошо видны ведущее колесо и все детали, связанные с ним. Нигде ничего подозрительного не оказалось. Никаких посторонних предметов не было. Как и положено, метался из стороны в сторону крейцкопф, билась маятником кулиса, стрекотала над головой трещотка пресс-масленки. Все звуки вокруг были правильными, законными.

Удержаться долго в таком положении невозможно. Но Жаринову не надо было больше оставаться на раме. Он убедился, что поступил правильно, не остановив поезд, и можно спокойно ехать дальше.

Он вылез на площадку, стараясь заслонить собой факел, чтобы огонь не так ясно был виден с воздуха. И пока вылезал, пламя с факела коснулось его ватного полупальто. Это был старый рабочий ватник, замасленный, пропитанный мазутом.

При тихой погоде могло бы ничего не произойти. Но раньше чем Жаринов успел закрыть ладонью то место, где начала тлеть ткань, порывом ветра раздуло искорки, и ватник вспыхнул. Огонь охватил не всю одежду сразу, а странным образом метнулся назад, на поясницу. Язычки пламени появились только на сильно промасленных местах, а по бокам от них расходились пятнами искры, как у раздуваемого фитиля.

Пока ватник только занялся, надо бы сорвать его с себя и отбросить в сторону. Но, видимо, в такой обстановке Жаринов не сообразил это сделать. А может быть, не решился. Дело в том, что горящий ватник на проклятом ветру превратится в костер у самого полотна железной дороги. А это было время, когда фашисты то и дело бомбили пути. Такой костер будет для них хорошим ориентиром, и они примут его как сигнал. Не могут не заметить огненный костер и из теплушек. Как они расценят это? На душе у людей и без того тревожно. Значит, надо бежать в будку не раздеваясь. За короткое время, пока добежит, ничего страшного с ним не случится.

В своих рассуждениях Жаринов ошибся. Он не мог представить, что может сделать ветер за это короткое время.

У машиниста был еще и другой выход. Сорвать с себя ватник, кое-как скомкать его, вместе с ним бежать в будку и там бросить в топку. Но п так поступить Жаринов побоялся. От того места, где он был, ему предстояло проскочить семь метров до передней площадки, спуститься на нее по четырем очень крутым, почти отвесным ступенькам, далеко отстоящим друг от друга, пересечь ее, взобраться по таким же ступенькам на левую боковую площадку и по ней пробежать двенадцать метров до будки. Расстояние, конечно, небольшое, но преодолеть его трудно. На всем пути стоят различные приборы и агрегаты, торчат рычаги, рукоятки, мимо которых и в нормальных условиях едва протискиваешься. На ходу поезда, когда человека бросает из стороны в сторону, не держась идти невозможно. Значит, правая рука будет занята, и горящий ватник придется нести одной левой, двигаясь очень медленно. Жаринов побоялся, что обгорят руки и пе хватит сил донести огненный ком до будки, все равно придется бросить его. Или еще того хуже, упадет он где-нибудь на ступеньках, не удержав равновесия, и ветер швырнет кусок горящей ваты на параллели, обильно покрытые маслом, на пресс-масленку: повсюду хватало масла, чтобы загорелась машина. А это значит — катастрофа.

Отбросив в сторону выгоревший факел, Жаринов ринулся по площадке вперед. Правой рукой он придерживался за поручень, а левой, спрятав ее в рукав, отжимал огонь вниз то от груди, то на спине.

Увидев в окно, что произошло, Федя Нечушкин рванулся на левую сторону, едва не сбив с ног кочегара, который еще ничего не видел. Ефим почуял беду и все-таки бросился не вслед за Федором, а на правое крыло, так как в будке он остался один, а поезд приближался к светофору.

Нечушкин успел добежать до передней площадки, когда вырос перед ним объятый пламенем машинист.

— Назад! — закричал тот помощнику.

Конечно, Феде надо было бежать обратно, потому что здесь, на ветру, на узкой площадке, он ничем не мог помочь. Он и ринулся назад, то и дело оборачиваясь. На голове, на груди и на ногах, ниже колен машиниста огня не было. А все остальное горело. И эта огненная масса неслась в будку.

Поезд приближался к станции. Кое-где из окон теплушек выглядывали люди.

Что делать с Жариновым в будке, было неизвестно. Сдирать ватник поздно. От него отрывались бы лишь клочья, да и занялась уже одежда под ним. Сорвать с дверей брезент и окутать им тоже нельзя. Пламя, конечно, погасло бы, но вся сила огня отдалась бы телу. Воды на паровозе всего полчайника. Вернее, воды много, целый тендер, но извлечь ее оттуда трудно. С наружной стороны тендера есть три водопробных краника. Встав на ступеньки и ухватившись одной рукой за поручень, можно открыть краник и подставить ведро. Но ждать, пока вода натечет, долго. Можно достать ее из люка, через который набирают в тендер, но, во-первых, он закрыт сеткой и ее не сразу вытащишь, во-вторых, надо иметь узкое ведро и веревку, в-третьих, люк находится в самом конце тендера, куда надо добираться через груды осыпающегося угля. Дело безнадежное.

Видимо, обо всем этом подумал Жаринов, пока бежал но площадкам, потому что, едва ворвавшись в будку, крикнул:

— Шланг! Качай воду!

Кочегар и помощник оторопели. Когда открывают инжектор и нагнетают воду из тендера в котел, она по пути подогревается до семидесяти градусов. Этой же горячей водой, специальным шлангом, поливают уголь. Шланг можно держать, только надев рукавицы, или тряпкой, иначе обжигает руки.

— Что стоите, шланг! — снова закричал Жаринов. Его окатили горячей водой, сбили пламя, сорвали одежду. До самого тела она прогорела только в нескольких местах. Кожа здесь обуглилась, кое-где покрылась волдырями.

Накинув на себя ватник Нечушкина, машинист встал за правое крыло. Впереди показалась станция Луховицы. Входной и выходной светофоры горели зеленым светом. На перроне стоял дежурный по станции с тусклым зеленым огоньком: поезд пропускали на проход. Жаринов не снизил скорости.

— Что же вы делаете! — взмолился Федор. — Надо остановиться.

— Ох, как надо, Федя! — ответил Жаринов, передвигая реверс еще на два зубца вперед.

Ему было больно. Особенно, когда одежда терлась о волдыри. Заходилось сердце, тошнило. Обожженных мест он не чувствовал, они вроде не болели. Сидеть не мог — стоя, казалось, легче.

Но просто стоять нельзя. Надо, в зависимости от профиля пути, то убавить, то прибавить пару, а регулятор открывается со значительным усилием, и работают не только мышцы рук, но спины и ног. Меняя отсечку, надо нагибаться. То и дело приходится тормозить или отпускать тормоз. И вообще надо много двигаться, а двигаться больно.

Станцию Воскресенск тоже прошли с ходу. Силы оставляли Жаринова. Он сказал:

— Следи за сигналами, Федя, ничего не вижу, мутит… Он не только не видел. Он уже ничего не мог делать. Федя понимал это.

— Может, в Раменском остановимся? — сказал он. — Там ведь медпункт прямо на вокзале.

— От Раменского до Москвы рукой подать, чего же теперь останавливаться… Дотяни как-нибудь, Федя… Вот садись на мое место.

Они привели поезд вовремя. Жаринова отправили в больницу. Там он пролежал два месяца. Заканчивал лечение дома.

Потом снова водил поезда. Через полгода ему опять не повезло. Это было зимой, во время очередной поездки. Он знал, какой опасный груз везет, и понимал, как он нужен фронту. Было темно. Не только потому, что выдалась темная ночь. На станциях, на перегонах и на самом паровозе огни не светили. Они горели, но не светили, потому что были закрыты черными дисками, и оставались только узенькие щелочки.

Поблизости был фронт. Александр Жаринов это знал. Он знал, что в вагонах патроны и гранаты и что другого пути из Москвы к этому участку фронта нет. Немцы тоже знали про этот единственный путь и не выпускали его из поля своего зрения. Разбитые вагоны валялись по сторонам от железнодорожного полотна.

Еще перед отправкой из депо к паровозу пришел военный комендант. Он попросил Жаринова постараться проскочить, потому что очень нужны бойцам гранаты и патроны. Просто позарез нужны. Он сказал, что солдаты и офицеры сейчас думают о нем. Конечно, не лично о нем, а о машинисте, который везет им патроны и гранаты. Они думают, удастся ему проскочить или нет. Может, потому так думают, что от этого сейчас зависит их жизнь. Он просил, если что случится, пусть Жаринов подумает об этих людях, и, принимая решение, помнит, что они его все-таки ждут.

Александр Жаринов повел состав. Время от времени помощник проверял, хорошо ли затянут брезент и нет ли щелей, чтобы не пробился свет от топки. Проехали больше полпути, когда все вокруг залило белым светом. Это немцы повесили «фонарь». Ударили зенитки. Они не давали вести прицельный огонь, и Жаринов увел состав невредимым из опасной зоны. Но случилось так, что маленький осколок попал в Жаринова. Можно бы не обращать внимания на такой осколок — он не больше кончика иголки, но дело в том, что он попал в глаз.

Было больно. Такую боль можно терпеть несколько секунд, ну, минуту. Потом боль перемещается на сердце. Жаринов не знал, что делать. Он прикрыл глаз ладонью и до конца спустил реверс. Бомбы опять падали, и никто не знал, когда это кончится. Он почувствовал на ладони влагу и не мог понять, слезы это или нет. Однако побоялся оторвать руку от лица и посмотреть. В том месте, где он ощутил влагу, ладонь стала липкой. Но это могло быть оттого, что рука у машиниста почти всегда в масле.

Жаринов велел помощнику не зевать, а смотреть, что делается вокруг. Он уже не обращал внимания на бомбежку. Вел поезд, переминаясь с ноги на ногу, время от времени пригибаясь, будто боль была не в глазу, а в животе. Но от этого боль не проходила.

Приближалась станция. Помощник сказал, что входной и выходной сигналы открыты и можно ехать напроход. Но Жаринову хотелось здесь остановиться: прямо на вокзале есть хороший медпункт.

Если бы не военный комендант, который приходил к паровозу перед отправкой поезда, Жаринов так бы и сделал. Но из-за этого коменданта пришлось теперь ехать дальше. Тем более, что дальше путь шел через лес и тут труднее обстрелять состав.

Груз они доставили вовремя, поездка закончилась, и Жаринова срочно отвезли в глазную больницу. Доктор осмотрел глаз и начал ворчать, что из-за своей беспечности люди сами себя губят. Вместо того чтобы сразу же обратиться за врачебной помощью, они все надеются на авось и приходят, когда им уже невмоготу.

Жаринова положили на белый стол, над которым двигался какой-то аппарат, потом навели на самый глаз электромагнит, что-то там загудело, зажужжало, и потом все смолкло. Вытащить осколок не удалось.

Сделали еще несколько попыток, кажется, увеличили силу электромагнита, но и это не помогло. Возможно, в глазу, сидел медный осколок, а медь магнитом не притягивается.

На следующий день в палату пришел врач. Он внимательно осмотрел глаз. Теперь не сердился, был какой-то душевный, ласковый, и все время подбадривал Жаринова. Александру это не понравилось. Он не знал, почему доктор стал таким добрым. Лучше бы этот доктор накричал на него.

Уже давно закончился осмотр, уже поговорили о всяких посторонних делах, а врач не уходил. Потом сказал:

— Человеческий организм так устроен, что оба глаза связаны друг с другом, и болезнь одного из них может перейти на второй.

Жаринов молчал. Он не понимал, к чему клонит врач.

Тот продолжал:

— Я советую вам сохранить второй глаз.

И снова Жаринов ничего не ответил. Он не знал, как надо ответить. А потом ему дали прочитать какую-то бумагу. Возможно оттого, что руки машиниста привыкли к молотку и рукоятке регулятора, легкий листок подрагивал в руке. И все же он прочитал:

«Я, нижеподписавшийся, Жаринов Александр Иванович, не возражаю против удаления мне левого глаза».

Он бессмысленно смотрел на бумажку, больше не читая ее. Просто смотрел. Потом протянулась чья-то рука с вытянутым указательным пальцем, и он услышал:

— Расписаться надо вот здесь. Где стоит галочка.

Раньше он не замечал этой галочки и только теперь обратил на нее внимание. Аккуратно, старательно расписался: «Александр Жаринов». Ему уже было все равно.

…В глазную больницу пришла гурьба Сашиных друзей — комсомольцев. Они радовались, что Сашка легко отделался. Люди лишаются рук и ног, получают ранения в живот, и это действительно большое несчастье. А с одним глазом, тем более правым, вполне свободно можно жить и работать. Кто-то рассказал, как далеко ушла у нас техника и как он сам видел человека с искусственным глазом: сколько ни присматривался, так и не определил, какой же глаз ненастоящий.

Сашка тоже радовался, что легко отделался, ему только жаль времени, которое придется провести в больнице.

Ребята все время шутили, и Сашка смеялся, чтобы все видели, какое у него хорошее настроение. Так, с веселыми шутками они и ушли. В длинном коридоре отыскали кабинет врача и ввалились к нему. Сказали, пусть делает, что хочет, но расписку Сашки они не признают и считают ее не законной. Доктору все равно не понять, кто такой Сашка, для доктора это просто машинист, поэтому и объяснять они ничего не будут. Но пусть поймет хотя бы, что это просто черт знает что, если Сашка останется с одним глазом. И вообще пусть внимательно посмотрит на них и выберет наиболее подходящий для Сашки глаз.

Доктор слушал их молча и смотрел на свои руки. Ребята, конечно, понимали, что пересадить глаз невозможно, но их слова врач понял правильно. Понял, как дорог им этот человек, понял их внутреннее состояние и воспринял их слова как выражение готовности идти на любые жертвы во имя спасения Сашкиного глаза. Пусть им только скажут, что надо делать, и они сделают невозможное.

Он поднялся и сказал, чтобы они ехали вместе с ним в какую-то центральную глазную клинику. Там они кого-то уговаривали бросить все свои важные дела и посмотреть Сашкин глаз. По всей видимости, это была большая знаменитость.

Отказать им было трудно. Осмотрев Сашку, консультант сказал, что медицина здесь бессильна, но коль скоро все равно надо удалять глаз, можно испробовать еще одно средство.

Каждый день Сашке делали процедуры, и каждый день приезжал кто-нибудь из ребят, чтобы проверить, как дела и все ли лекарства ему выдают по полной норме. Им говорили, что дела идут лучше, но ребятам казалось, будто их обманывают, чтобы они не приставали.

Потом врачи проделали над Сашкой какой-то рискованный эксперимент. Должно быть, люди рисковали с умом, потому что осколок в конце концов вытащили.

Конечно, теперь это был не тот глаз, что прежде, видеть он стал хуже, но все-таки видел, и прилично. А главное — это был настоящий, неподдельный Сашкин глаз.

Через полтора месяца, когда его выписали из больницы, выяснилось, что Жаринов вполне может вернуться на паровоз.

Недавно боевая деповская газета «Первый субботник» напечатала воспоминания Жаринова о тех днях.

«Как-то прихожу в депо, — писал он. — Уже поздний вечер, скоро мне в рейс отправляться, и мы с дежурным.

Иваном Антоновичем Дворниковым поглядываем опасливо на запад.

Немцы наладились в такие полусумерки налетать: небо застлано тучами, мгла крутая, их самолетам легко к объектам подбираться незамеченными.

Не знали мы, что на картах вражеских летчиков уже крестами помечены и «Сортировка», и наше депо: «юнкерсы» или «хейнкели» должны их уничтожить, сжечь, взорвать. А в родном моем депо Великий почин родился. Здесь мы, рабочие парни, комсомольцы, учились жить интересами всей страны, приноравливали свой шаг к стремительному бегу наших пятилеток. Мне за десять без малого лет труда в депо каждый уголок знаком и близок.

В тот поздний вечер все ближе стучали тяжелые зенитные орудия, с лязгом падали уже неподалеку осколки от их снарядов. Белые прожекторные полосы метались среди туч над самой станцией, а ноющий вой чужих моторов эхом отдавался в гулкой пустоте путевого двора.

Из туч выпала и поплыла вниз, разливая далеко вокруг неживой, слепящий огонь, осветительная бомба на крошечном игрушечном парашютике.

— Сейчас немец махнет фугаску, — почему-то шепотом сказал я Дворникову. — Ложись, Антоныч!

Но мы не легли и ждали удара стоя. А на станцию, на депо с гулом, переходившим в свист, стали падать десятки зажигательных бомб. Едва коснувшись земли, они вспыхивали слепящим бенгальским огнем. Прямо на глазах загорались пропитанные мазутом шпалы на путях. Из смотровых канав, где помощники и кочегары всегда смазывали локомотивы, с треском и искрами выбивалось пламя. Казалось, сама промасленная почва тлеет и вот-вот вспыхнет огнем. К счастью, фашист не бросил вслед зажигалкам фугасок: видно, посчитал, что и так все уничтожит гигантский костер.

Мы с Иваном Антоновичем без уговора метнулись разом к загодя приготовленным и расставленным повсюду мешкам с песком. На наше счастье, первые попавшие нам в руки мешки оказались сухими, и бомбы в самых опасных местах мы сравнительно быстро засыпали и затушили. Зажигалки фыркали, песок от них отскакивал, но мы хватали новые мешки и сыпали его на этих злобных зверенышей, пока они, придушенные, не умолкали.

Мы все метались от уже мертвых, безвредных бомб к живым, зло пыхающим огнем. Сколько прошло времени: минуты или часы, мы не ведали. Все темнее становилось на станции и на деповском дворе. Это значило, что и там, и здесь зажигалки побеждены, и фашисты не дождутся, чтобы Москва-Сортировочная погибла в огне пожара. Только в канавах еще билось пламя и с треском, в венце искр, рвалось наверх.

Мы подтащили сюда побольше мешков и принялись засыпать песок в канаву, на огонь. Но не знали, что сырой песок (а в канаве была вода) опасен для нас: бомба яростно отбрасывает его. В какой-то момент Иван Антонович неосторожно наклонился над канавой, и сноп фосфористых искр плеснул ему в лицо. К счастью, не попало в глаза. Я сбил огонь с его затлевшей одежды, как мог вытер ему лицо, на котором уже набухали волдыри ожогов.

— Беги в санчасть, Антоныч, я сам управлюсь!

— Не-ет, сначала потушим!

Потом мы побрели к деповской «курилке», уселись прямо на земле под стеной. Молча затягивались цигарками, пряча огонь, и не было сил подняться. Вокруг нас собрались люди, прибежала медсестра и принялась чем-то мазать Антонычевы ожоги, сам он только устало и виновато моргал. Через великую силу я заставил себя встать и потащился к своему локомотиву. Ведь он ждал меня, чтобы ехать в очередной рейс».

В приказе министерства о присвоении Александру Ивановичу Жаринову звания «Почетный железнодорожник» было сказано «За героизм и мужество, проявленные при тушении зажигательных бомб»…

Он снова водил поезда и налаживал комсомольскую работу. И это было очень тесно связано. Главное было в том, чтобы вовремя доставлять военные грузы. В этом теперь заключалась и партийная, и комсомольская, и профсоюзная, и всякая другая работа.

Паровозов не хватало, людей тоже не хватало. Но и здесь нашли выход из положения. Там, где надо было работать двоим, справлялся один, и к каждому паровозу прицепляли двойные составы. Стало хватать и людей, и паровозов. Тем бригадам, которые перевыполняли эти двойные нормы и отличались еще смелостью, находчивостью или военной хитростью, присваивалось звание фронтовых.

Первой в депо такое звание получила Сашкина бригада, а потом и вся его комсомольская колонна. Это не удивительно, потому что в колонне подобрались боевые ребята вроде Витьки Блаженова, который сам вскоре стал вожаком одной из колонн. А Сашка опять отличился, и его бригаде было передано на вечное хранение Красное знамя Московского горкома комсомола. Так с этим знаменем на паровозе он и ездил, не убирал его даже во время бомбежек. При таких условиях оно, конечно, не могло остаться в полной сохранности, и кое-где его повредило, но никаких взысканий или упреков за это Сашка не получил.

Немцев отогнали от Москвы, и они бомбили теперь не каждый день. За целую зиму на Сашкины поезда налетали всего шесть раз. Ни один осколок в него больше не попал. Правда, был случай, который мог стоить ему жизни, но все кончилось благополучно.

Ночью он вел поезд с людьми и машинами: эвакуировался какой-то завод. Подъезжая к станции, никак не мог найти карликовый светофор. Должен быть где-то близко, а нету. Сашка злился, думал, всему виной его глаз. Спустился по ступенькам вниз и на последней подножке присел, чтобы легче было разглядеть этот низенький светофор. А разглядев, понял: принимают не на прямой путь, а на боковой, где стоят вагоны. Взвился наверх, дал экстренное торможение, а потом и контрпар. Паровоз остановился, только чуть коснувшись буферами стоявшего впереди вагона. И всех-то их там оказалось четыре, но они были с бомбами.

По чьей вине пустили поезд на занятый такими вагонами путь, так, кажется, и не удалось выяснить. Но не останови Жаринов вовремя состав, катастрофа была бы неизбежной.

Прошел еще год, и вдруг депо попало в прорыв. Вместо суток паровозы стояли в ремонте пять-шесть дней. На заседании парткома кто-то сказал:

— И люди, и машины работали на износ. А мы все затягивали гайку, пока не сорвали резьбу. Теперь ничего не поделаешь. Целые узлы паровозов дошли до ручки, запасных частей нет, а люди спотыкаются от усталости и ничего уже сделать не могут. Надо, чтобы нам помогли.

— Это неправда, — сказал секретарь парткома. — Это неправда, что люди уже ничего не могут сделать, — повторил он. — Хотя верно, что они спотыкаются от усталости. Нет, резьба не сорвалась у наших рабочих, как говорят здесь, а просто кое-кто растерялся. Я предлагаю назначить мастером ремонтного цеха Александра Жаринова.

Все согласились. И начальник депо согласился.

На следующий день Александр узнал о назначении и отказался. Он не хотел уходить с паровоза.

Если разобраться по существу, он был прав. Как только ремонтный цех начал сдавать, Сашкина колонна, следуя примеру машиниста Панина, весь ремонт взяла на себя. Такое решение казалось невыполнимым. В самом деле, раньше на каждом паровозе работали три бригады. Во время войны стали работать по две бригады. Это уже серьезная перегрузка. Как же при таких условиях брать на себя еще ремонт! Но люди приняли решение делать его. На отдых времени теперь совсем не оставалось. Следили только за тем, чтобы каждому паровознику каждые сутки дать хоть немного времени для сна. Колонна Жаринова получила Красное знамя обкома комсомола.

Когда Александр отказался от нового назначения, секретарь парткома сказал ему:

— Конечно, не стоит идти. Поезда теперь не бомбят, ребята — один в один, заработки большие из-за перевыполнения плана, да плюс к тому в оборотном депо на каждый рейс выдают без карточек четыреста граммов хлеба, сто граммов колбасы и тридцать граммов конфет. Какой же смысл идти в депо, где никаких дополнительных пайков нет и положение трудное?

Александр посмотрел на секретаря парткома, в его насмешливые улыбающиеся глаза и сказал:

— Вот гады!

— Кто гады? — не понял тот.

— Немцы, кто же еще!

Он пошел домой спать, а под утро появился в ремонтном цехе. Приказа о его назначении еще не было, но все уже знали, что он дал согласие.

Жаринов разобрался с делами и увидел, как они плохи. Потом стала собираться утренняя смена. К третьему гудку пришли все. Еще никто не начал работать, люди и в самом деле спотыкались от усталости. А возможно, от недоедания. Александр подумал, что на работе они не очень устанут, дел немного: к ремонту четырех паровозов даже приступать нельзя, нет запасных частей. На остальных кое-что по мелочам можно сделать.

После третьего гудка Жаринов велел сообщить по радио: назначается выходной день.

Никто ничего не мог понять. Что еще за выходной?

— Сегодня воскресенье, поэтому выходной день, — сказал Жаринов и ушел в свою конторку.

Он уткнулся в книгу для записи ремонта, не отрываясь от нее, косился в цех. Он не знал, придет к нему кто-нибудь или обрадованные люди разбегутся по домам, а он останется один на весь цех. Несколько человек все-таки заглянули. Просто так, без всякого дела. Кое-кто, должно быть, из любопытства, узнать, зачем в конторке собираются люди. Конторка была маленькая, стало тесно.

— Давайте выйдем в цех, — сказал Жаринов.

Оказалось, не так уж мало людей набилось в конторке. Теперь к ним присоединились и те, кто не успел уйти домой. Люди чего-то ждали.

Александр встал на буксу, лежавшую возле конторки, и спросил:

— Что будем делать?

Все молчали. Потом кто-то сказал:

— Ты мастер, ты и должен знать, что теперь делать.

— Верно, — подтвердил Александр.

Он решил, что сейчас подходящий момент, чтобы произнести речь, к которой подготовился заранее.

— Товарищи! — сказал он, доставая из кармана бумажку. — Вот выписка из протокола № 16 собрания партийной ячейки нашего депо, состоявшегося 6 апреля девятнадцатого года. А вот приложение к этому протоколу:

«Согласно постановлению от 6 апреля (протокол № 16) коммунистическая ячейка при депо Москва-Сортировочная Московско-Казанской железной дороги постановила: отработать в субботу под воскресенье с 12 на 13 апреля в ночь, что и было проведено в жизнь. К работе было приступлено в 8 час. вечера и производилась до 6 час. утра. Работали па холодных паровозах, которые подлежали промывке. Было начато три паровоза: №№ 358, 504, 7024. Когда ремонт был исполнен в полном смысле и паровозы затопили, то все члены, работавшие добровольно, перешли в вагон, где пили чай, обсуждали текущий момент на Восточном фронте, спели «Интернационал» и стали расходиться по квартирам, а члены, занимающие ответственные посты, приступили по долгу службы».

Настоящий протокол был утвержден президиумом ячейки.

Так прошел в стране первый коммунистический субботник, — продолжал Жаринов. — Все это происходило вот здесь, в нашем депо. Если в тех условиях люди справлялись с ремонтом, то как же мы не справимся! А кое-что у них можно и позаимствовать. Где они брали запасные части? На разбитых паровозах. Верно? Так и мы сделаем. Товарищи! — с пафосом воскликнул Жаринов. — Мы рабочие. Гегемон революции…

Кто-то перебил его:

— Насчет гегемона ясно. Давай теперь думать, как паровозы ремонтировать.

Было совсем не смешно, и Александр обиделся оттого, что все рассмеялись. Но про обиду он тут же забыл — люди стали говорить дело. Из всего, что слесари предлагали, выбрали самое подходящее. Перед голосованием Александр сформулировал решение. Вот что он сказал:

— Первое. Затопить баню и пропустить через нее в первую очередь многосемейных и стариков. Просить комсомольцев с бывшего паровоза Жаринова сэкономить для этого топливо сверх обычной экономии. Второе. Послать группу слесарей туда, где лежат разбомбленные поезда, для отбора запчастей. Третье. Четырех человек послать в близлежащие деревни для закупки картошки. Четвертое. Поскольку в таком хаосе работать нельзя, провести воскресник по уборке депо, одновременно изучать внутренние ресурсы для изготовления запасных частей из подручных средств. Пятое. Приступить к выполнению решения всех пунктов через час после голосования.

Оказывается, трудно было только с места тронуться и дать небольшой разгон. Вскоре ремонтный цех стал лучшим в депо, а все депо получило на вечное хранение Красное знамя Государственного Комитета Обороны.

После этого уже никто не мог удержать Александра в цехе, и он снова ушел на паровоз.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 21 июня 1942 года группа работников депо Москва-Сортировочная была награждена орденами и медалями, и среди них машинист Александр Иванович Жаринов.

В торжественной обстановке в Кремле Михаил Иванович Калинин вручил ему орден Ленина.

Шли годы. Тяжелые послевоенные годы, но все-таки не сравнимые с периодом войны. Появились новые паровозы, новая техника. Реконструкция народного хозяйства страны коснулась и депо Москва-Сортировочная.

Как и в годы первых пятилеток, так и в послевоенную, рабочие депо выступили со многими ценными начинаниями. Широкий размах приобрело здесь движение ударников.

Вдруг совершенно по-новому предстал перед ними график работы паровозов. По этому графику паровозы должны были находиться в основном и оборотном депо десять с половиной часов в сутки, то есть почти половину времени бездействовать. Значит, все время простоя надо зря жечь уголь, значит, для обеспечения нормального движения поездов надо держать огромный парк локомотивов, почти вдвое превышающий фактическую потребность. За сутки, согласно норме, паровоз должен был делать лишь 200–250 километров. Это значит в среднем — меньше 8—10 километров в час.

Конечно, локомотив не может находиться в движении двадцать четыре часа. Надо и экипировку делать — брать уголь, песок, воду, смазку, надо и топку чистить, но для этого не требуется много времени.

Комсомольцы Александр Жаринов, Виктор Блаженов и другие передовые машинисты увеличили пробег за счет сокращения времени на экипировку и увеличения скорости, однако то были лишь крохи. При существующем положении дел большего добиться было нельзя. Простои были заложены в самом графике движения, во всей системе организации работ локомотивных бригад.

— Представляете, — говорил Жаринов, — прибываем мы, скажем, в пункт назначения Рыбное. Здесь нас отцепляют, мы отправляемся на круг, разворачиваемся, ставим машину в депо и уходим на 5–6 часов отдыхать. А паровоз в эти часы тоже «отдыхает», нас ждет, хотя для отправки его в обратный рейс надо лишь добавить угля, воды и почистить топку. На это и часа много. Да и в свое депо приедешь, локомотиву положено «отдыхать» несколько часов. Следовательно, если изменить систему работы, построить график так, чтобы паровоз не дожидался нас, эффект получится колоссальный.

Вспоминая то время, машинист Виктор Блаженов писал в своей книге «На стальных магистралях»:

«В агитпункт цеха паровозников вошел парторг Федор Александрович Шелонин. В руках у него был свежий номер дорожной газеты «Ленинский путь».

— Интересные новости, товарищи! Наш сосед, машинист депо Рыбное Геннадий Федорищев, рекорд поставил. Его паровоз пробежал в сутки 450 километров.

Подошел Александр Жаринов.

— Приближается тридцатая годовщина первого коммунистического субботника, а мы все по старинке работаем, — заговорил он. — Вот комсомольцы сделали небольшую разведку. Их паровозы пробегают в сутки на сто километров больше положенного. А у остальных машинистов опыта, что ли, не хватает или энергии мало?

Парторг знал здесь каждого. Слушая внимательно машинистов, он сделал правильный вывод: люди недовольны собой, хотят работать по-новому.

— А что если мы сейчас наши мысли выскажем в политотделе? Пойдемте-ка туда, — обратился он к паровозникам.

В политотделе горячо поддержали машинистов. Затем пригласили руководителей служб движения и паровозной. Самым тщательным образом все взвесили. Решили создать так называемые эстафетные поезда.

В то время к каждому паровозу было прикреплено три бригады. Новый график движения предусматривал следующий порядок.

Приезжает, например, в Рыбное Жаринов, а его уже там встречает вторая бригада. Паровоз разворачивают, экипируют, и она ведет состав в Москву. Бригада Жаринова идет отдыхать, а в Москве локомотив берет третья бригада. Она снова отправляется с поездом в Рыбное, где локомотив принимает уже отдохнувшая бригада Жаринова. Результат получился поразительный. Задача довести пробег паровоза до 500 километров в сутки оказалась вполне реальной.

В те дни, как сообщала газета «Первый субботник», многие паровозники достигли рубежа в 500 километров, а лучшие из них превысили его.

Дорожная газета «Ленинский путь» писала: «Бригада машиниста Наврот достигла 516 километров пробега локомотива, бригада т. Красильникова — 507 километров. Паровоз имени Олега Кошевого под управлением машиниста т. Чекалина пробежал за сутки 533 километра, а паровоз машиниста Бурцева — 518 километров.

Самого высокого пробега за эти дни достигли бригады старшего машиниста т. Жаринова. Суточный пробег их паровоза составил 552 километра».

Конечно, заслуга в этом была паровозников, однако большую помощь оказывали им движенцы, работники других служб. За эстафетными поездами особо бдительно следили диспетчеры, давая им «зеленую улицу». Неэстафетные поезда таким вниманием не пользовались.

Об этом и заговорили передовые машинисты, то есть именно те, кто достиг наибольших успехов — Жаринов, Блаженов, Нестеров, Наврот. Мнение у них было единым: пора покончить с восхвалением отдельных машинистов, необходимо увеличить полезную работу локомотивов всего депо. С этим они пошли в партийное бюро, получили там полную поддержку.

Вскоре езда по эстафетному графику для многих бригад была заменена уплотненным графиком оборота паровозов, который подчинял единому ритму работу всех причастных к движению поездов.

Опыт пятисотников начал быстро распространяться. Движение охватило всю сеть советских железных дорог.

В канун 30-летия первого коммунистического субботника в депо была создана колонна паровозов имени «Первого субботника», во главе которой встал Александр Жаринов. Теперь уже речь шла не о пятисоткилометровом пробеге. Созданная по инициативе Жаринова колонна поставила перед собой задачу увеличить пробег паровоза до 700 километров в сутки.

В те уже далекие дни со страниц газеты «Гудок» звучал его голос: «У нас хорошие паровозы, и они должны быстро двигаться… Семьсот километров в сутки мы еще не давали. Но 14 мая паровоз Наврота пробежал 624 километра, 15-го мой сделал 648 километров. Это уже недалеко до 700. Будут 700!».

Уверенность машиниста основывалась на прочном фундаменте. Спустя неделю, 26 мая 1949 года, в дорожной газете «Ленинский путь» Жаринов рассказал, как много еще неиспользованных резервов у вагонников, эксплуатационников, тяговых диспетчеров, а главное — у самих паровозников. «Согласно графику, — заявил он, — на плече Москва — Рыбное положено несколько остановок. Мы заявляем, что нам достаточно только одной».

Отказаться от законно положенной остановки — это значит лишиться возможности пополнить запасы воды, почистить топку, осмотреть машину. Это значит содержать ее в таком состоянии, чтобы уверенно ехать без проверки в пути, вести поезд так рационально, чтобы хватало воды, так топить, чтобы топка не шлаковалась. Это требовало больших усилий, опыта, знаний, требовало высокой сознательности рабочего.

Казалось бы, что такое — миновать одну или две станции? Впрочем, даже непосвященному нетрудно представить себе картину, как длинный тяжеловесный состав задолго до остановки снижает скорость, как тащится последние перед ней сотни метров, как подолгу стоит, занимая пути, с каким трудом трогается с места и сколько времени потом тратится, пока снова разовьет большую скорость.

Нет, сокращение стоянок по техническим надобностям — это огромный резерв для грузового движения. Именно так рассуждал Жаринов, принимая высокие обязательства. Но рассчитывал он не только на этот резерв. В совершенстве владея техникой, он, как и его товарища по депо, нашли еще много возможностей для увеличения производительности труда.

Спустя месяц деповская газета сообщила: «Машинисты тт. Жаринов и Черенков довели суточный пробег своих паровозов до 708 километров». Вскоре машинист Виктор Блаженов добился пробега в 722 километра, а Вадим Эрмансон — в 727 километров.

Вот тогда перед Жариновым встал новый вопрос. Большой пробег паровоза — это, конечно, хорошо. Но ведь не менее важно, сколько грузов берет машинист за каждый рейс. Мощные по тому времени паровозы серии Л способны тянуть куда больше, чем определено по норме. К этому выводу пришли и Блаженов, и другие передовые машинисты депо.

Началось движение тяжеловесников. Машинисты стали просить готовить им поезда на сотни тонн выше нормы. И это движение широко распространилось по всей сети дорог.

В первые годы развития стахановского движения передовые рабочие добивались порой фантастических успехов. Дело здесь не только в высоком мастерстве. Очевидно, решающую роль играли рационализация, изменение технологического процесса.

Увеличение веса поезда — задача посложнее. Даже лишние 100 тонн, особенно в зимнее время, когда снег на рельсах, будто тормоза, держит колеса, даются машинисту с огромным трудом. Лишний вес строго ограничен силой тяги локомотива. И хотя у него 2000 лошадиных сил, но, как и лошадь, имеющая одну силу, локомотив не возьмет больше возможного.

Потому людям и трудно верилось, что Жаринов вместо трех тысяч тонн привел состав длиною больше километра и весом пять тысяч тонн.

На партийном собрании член партийного комитета Александр Иванович Жаринов, заканчивая свой доклад «О государственном значении почина пятисотников», говорил: «В железном графике заключается секрет успеха. Секрет успеха в новом порядке эксплуатации локомотивов. Им предусмотрено все, вплоть до минуты, все выверено, все уточнено».

Он раскрыл, из чего складываются эти победные минуты, часы, километры, тонны. Подвел итог экономии, какой добился коллектив за счет резервов в основном и оборотном депо, а также в движении на участках.

К тому времени по эстафетному графику работало лишь четыре локомотива. Уплотненный график включал 75 процентов всего паровозного парка. Были созданы две колонны локомотивов — имени Ленинского комсомола и имени Первого субботника. Во главе первой встал Александр Жаринов, вторую возглавил один из лучших машинистов Сергей Тимофеев. Колонны заключили между собой договор на социалистическое соревнование.

Движение по уплотненному графику распространялось все шире, принося огромный экономический эффект. Опыт депо Москва-Сортировочная внедрялся на многих дорогах страны. Фамилии инициаторов нового соревнования не сходили со страниц газет. Казалось, на вершине славы находились машинисты Блаженов и Жаринов. Однако именно они, проанализировав положение дел, вскрыли новые возможности повышения эффективности труда и со своими выводами, аргументированными, убедительными, выступили в дорожной газете «Ленинский путь», предложив начать соревнование за комплексное перевыполнение всех технико-экономических норм.

В чем было существо нового предложения? Эффективность работы паровоза определяется многими составными. Главные из них следующие: среднесуточный пробег; полезная работа, складывающаяся из веса поезда и километража; пробег между так называемыми подьемочными ремонтами; расход топлива. Каждый из этих показателей состоит, в свою очередь, из ряда составляющих. Например, среднесуточный пробег находится в прямой зависимости от технической и коммерческой скорости, от времени, затрачиваемого на экипировку, на стоянки в основном и оборотных депо и т. д. Все эти технико-экономические показатели, заявили Блаженов и Жаринов, одинаково важны. От того, насколько та или другая локомотивная бригада выполнит эти нормы, зависит осуществление государственного плана перевозок, снижение их себестоимости. Если бригада успешно осуществила норму среднесуточного пробега локомотива, но уменьшила его межподъемочный пробег, то толку от этого мало.

Экономический эффект, который достигается повышением среднесуточного пробега, сводится на нет перерасходом средств, отпускаемых на межподъемочный пробег.

Бывает, что бригада перевыполнила задание по всем видам пробега паровоза, а при подсчете экономических данных оказывается, что она перерасходовала государственные средства из-за пережога топлива.

В своем обращении машинисты Блаженов и Жаринов взяли на себя высокие обязательства по всем показателям работы локомотива.

Эта инициатива, выраженная предельно конкретно и ясно, показала всем работникам железных дорог пути дальнейшего существенного улучшения работы и вызвала новое патриотическое движение среди паровозников.

С начала пятидесятых годов на Московско-Рязанскую дорогу стали поступать тепловозы и электровозы, постепенно вытесняя привычные паровики. Новая техника поставила немало сложных задач перед работниками депо. Машинистам приходилось переучиваться. Перестраивались ремонтные цехи, появлялись новые участки, мастерские, лаборатории.

Справиться с трудностями перестройки помогли добрые традиции коллектива. Здесь всегда помнили о том, что работать на предприятии, ставшем родиной Великого почина, — большая честь.

Эта атмосфера, царившая в депо, и привела к тому, что именно здесь почти через сорок лет после первых субботников зародилось замечательное движение современности — соревнование за коммунистическое отношение к труду. Его инициатором стал комсомольско-молодежный коллектив роликового цеха.

Почин молодых рабочих депо был одобрен Центральным Комитетом партии.

Соревнование охватило миллионы тружеников страны. Тысячи бригад и цехов, многие предприятия включились в борьбу за высокое звание коллективов коммунистического труда. И в первых рядах соревнующихся был постоянно коллектив депо Москва-Сортировочная. Комсомольско-молодежный коллектив роликового цеха справился в короткий срок с основными пунктами взятых обязательств. Ему — первому в стране — было присвоено почетное звание цеха коммунистического труда. А вскоре звания бригады коммунистического труда удостоились передовые локомотивные бригады В. Т. Блаженова, С. С. Шманева и А. И. Жаринова.

5 января 1961 года решением коллегии Министерства путей сообщения СССР и ЦК профсоюза рабочих железнодорожного транспорта всему депо Москва-Сортировочная присвоено звание предприятия коммунистического труда. Депо удостоилось столь почетного звания первым из предприятий страны.

Полувековой юбилей Великого почина превратился во всесоюзный праздник освобожденного труда. Инициатором его снова стал коллектив депо Москва-Сортировочная. В феврале 1969 года «Комсомольская правда» опубликовала письмо передовиков депо:

«Мы обращаемся к комсомольским организациям страны, — писали железнодорожники. — Давайте все выйдем 12 апреля на юбилейный субботник! Давайте покажем в этот день образцы бескорыстного труда на стройках, в цехах и лабораториях. Пусть в этот день будут посажены новые парки, сады и аллеи, пусть наши улицы приобретут праздничный вид! Пусть новые сотни тонн металлолома сдадут комсомольцы и пионеры, пусть каждый отдаст несколько часов безвозмездного труда на пользу обществу! Это будет дело, достойное имени великого Ленина».

12 апреля вместе с коллективом депо в субботнике участвовали министр путей сообщения Б. П. Бещев, герои битв на острове Даманском — ефрейтор В. Ф. Захаров, награжденный орденом Красного Знамени, и Герой Советского Союза Ю. В. Бабанский. Вместе с молодыми рабочими пришли в этот день в депо и участники первого коммунистического субботника — Я. М. Кондратьев, Ф. И. Павлов, В. М. Сидельников. Здесь же работали ученики старших классов двух расположенных рядом с депо школ, студенты Энергетического института, Института инженеров транспорта.

Об итогах Всесоюзного юбилейного субботника «Правда» писала: «Нынешний коммунистический субботник, ярко выразивший верность советских людей ленинским заветам и традициям, является составной частью всенародного движения за достойную встречу 100-летия со дня рождения В. И. Ленина и досрочное завершение пятилетки. Нет сомнения, что это патриотическое движение будет и впредь расти и шириться, что социалистическое соревнование будет еще активнее способствовать дальнейшему повышению производительности труда и эффективности производства, принесет новые успехи в коммунистическом строительстве».

Всесоюзный юбилейный субботник стал большим праздником для всех советских людей. Но, видимо, не нашлось бы в стране человека, которого взволновало это событие, как Жаринова. И причины к тому имелись. Для него этот день и дни предшествующие оказались совершенно удивительными.

…Когда только начался разговор об электрификации дороги, он подумал, что с его образованием — а окончил он лишь ФЗУ — далеко не уедешь. Конечно, освоить электровоз, хотя и с трудом, удастся. Но он должен знать машину в совершенстве, постичь теорию. Должен освоить и тепловоз, который вместе с электрическим локомотивом шел на смену отживающему свой век паровозу.

А Жаринов любил паровоз. Два с половиной месяца принимал он свою «Элку» — так назывались паровозы серии Л — па заводе, придирчиво проверяя каждый ее агрегат. Это был первый в стране локомотив на роликовых подшипниках. В своем депо бригады Жаринова покрыли на нем хромом и никелем все рукоятки, железные пояса котла, поручни и многие другие детали. Машину начищали, лелеяли и холили, и превратилась она в красавицу, которой любовались и в депо, и па станциях, и везде, где она появлялась. Кто-то назвал ее «царица Тамара». Слово «царица» не привилось, но имя «Тамара» закрепилось, и никто иначе эту машину не называл.

Ухожена была «Тамара» не только внешне. Безукоризненно работали ее агрегаты и приборы, она легко брала тяжелые поезда и давала большую экономию топлива. А это имело прямое отношение к заработкам людей.

Старший машинист Александр Жаринов со своими бригадами занимал ведущее место в депо и на дороге, а по многим показателям — во всей стране. Его опыт изучали, о нем писали в газетах, ему посвящали брошюры.

И вот началась электрификация депо. Начались тревоги и сомнения у Александра Ивановича.

Он находил для себя убедительнейшие доводы, чтобы остаться на паровозе, но поступить так не смог. Не мог он уйти из депо, с которым была связана вся его жизнь, не мог не отозваться на веление времени. Продолжая работать, уже далеко не молодой Жаринов, человек семейный, пошел в техникум. То были очень трудные годы. Но он не уступил своего первенства в депо, отлично учился, и, как всегда, был добрым и заботливым мужем и отцом. Он стал одним из лучших машинистов электровозов и тепловозов. Водил тяжеловесные скоростные поезда, снова ставил рекорды, снова выступал как вожак, и слава его не меркла.

В 1966 году комсомольско-молодежной колонне электровозов, возглавляемой Жариновым, было присвоено имя XXIII съезда партии. Не просто так назвали, не механически дали это звание, а в результате внушительной победы колонны в массовом соревновании, посвященном съезду.

Как руководителю этой лучшей колонны, как передовому рабочему, коммунисту Александру Ивановичу Жаринову был вручен гостевой билет на Московскую городскую партийную конференцию.

На обратной стороне билета было написано: «Действителен на все дни работы конференции». Он был рад этому. Надо сказать, что Жаринов, человек глубоко идейный, учил людей не только профессиональному мастерству. Одновременно лучших из своих учеников он готовил в партию, да и вообще был настоящим партийным пропагандистом.

«Как-то зашел разговор о том, — рассказывал Жаринов, — какими качествами должен обладать машинист.

— Он должен иметь техническое образование, — сказал один.

— И отлично знать машину и Правила технической эксплуатации, — уточнил другой.

— Нужна быстрота реакции, — добавил третий машинист.

— Зоркость! — сказал четвертый.

— Спокойствие и выдержка, — вставил пятый товарищ.

Дошла очередь до меня, и так как за 33 года работы в одном депо было у меня время поразмыслить над этим вопросом, то я и сказал:

— Все это верно, ребятки, и насчет знаний, и о быстроте реакции, и про зоркость, выдержку и спокойствие. Ну, а идейность? А коммунистическая сознательность, коммунистическое отношение к труду и вообще ко всему, что ты делаешь, чего добиваешься в жизни, что поддерживаешь и с чем борешься, — разве нам без этого можно обойтись?

Помнится, обсуждали мы случай в Южной Родезии, описанный печатью. Там за реверсом стоял опытный машинист. Имел он и техническое образование, и зоркость у него была хорошая, за километр увидел, что принимают поезд на занятый путь. И среагировал на опасность мгновенно — выпрыгнул! А вагоны — всмятку. А в них — семьсот африканцев. Представляете, семьсот жизней предал опытный машинист ради одной жизни — собственной. И прыгнул-то он не сгоряча, нет. Он действовал хладнокровно, расчетливо, потому что капиталисты-колонизаторы годами его муштровали, воспитывали, внушали: ты белый, а жизнь одного белого дороже жизни семисот негров. Вот вам и зоркость, и знание техники, и выдержка, и быстрота реакции…

А теперь вспомните случай под Ленинградом. Пятнадцать секунд жизни оставалось машинистам Бобкову и Кяхерю, когда увидали они, что их поезда, скорый и грузовой, летят по однопутному перегону один другому навстречу. Успели бы обе бригады спрыгнуть и спастись? Они и шага не сделали к дверям. Они применили экстренное торможение. Они выключили дизели. Они привели в действие песочницы. Они успели подать сигналы тревоги. И тут кончились последние секунды их жизни. А пассажиры и грузы были спасены! Вот как поступает человек идейный, коммунистически убежденный, человек с Лениным в сердце».

Таким, собственно говоря, является сам Жаринов. И естественно, приглашение на партийную конференцию его обрадовало. Он внимательно слушал и доклады, и выступления. В последний день проходили выборы делегатов столицы на партийный съезд.

Многие фамилии кандидатов были ему знакомы, хотя самих людей он не знал. Но это были люди известные, знаменитые, да иначе и не могло быть — ведь это Москва, столица Родины выбирала своих делегатов на партийный съезд.

Голос с трибуны звучал ровно и не очень громко. И вдруг точно включили мощный динамик.

— Жаринов Александр Иванович — знатный машинист депо Москва-Сортировочная.

Он не мог этому верить. Странное, сладко-щемящее чувство охватило его. Делегат партийного съезда… Это не могло не радовать его, но к радости примешивалось еще что-то, огромное, неохватное, непостижимое. Как сказать об этом людям? Впрочем, они узнают сами.

Он чувствовал себя поднятым на недосягаемую высоту, откуда виден теперь всем, и все теперь видят каждое его движение, каждый шаг, слышат каждое его слово. Как же оправдать такое доверие партии?

На всех заседаниях съезда эта мысль не покидала его.

И снова гремела трудовая слава Александра Жаринова. Накануне 50-летия первого коммунистического субботника он шел в райком партии, на заседание бюро райкома, членом которого являлся. Шел, как на обычное, очередное заседание, не подозревая, что его ждет.

Когда повестка дня была исчерпана, и люди стали расходиться, секретарь райкома попросил Жаринова задержаться. Сообщил, что в Колонном зале Дома союзов состоится торжественное собрание передовиков соревнования, где будут присутствовать руководители партии и государства. От имени участников первого субботника выступит ветеран партии Я. М. Кондратьев.

— А от имени поколения советского рабочего класса, принявшего эстафету, — закончил секретарь, — хорошо бы выступить вам, Александр Иванович.

Жаринов никак не мог подобрать слов, чтобы рассказать мне о чувствах, которые нахлынули на него в ту (минуту. «Может быть, только один раз в жизни, — говорил он, — пришлось пережить подобное, когда узнал, что избран делегатом съезда».

На вечере в Колонном зале довелось присутствовать и мне. Зал стоя приветствовал Леонида Ильича Брежнева, руководителей партии и правительства, когда они появились в президиуме. Среди членов президиума я увидел Жаринова. Он сидел вместе с участниками первого субботника В. М. Сидельниковым, Я. М. Кондратьевым, Ф. И. Павловым. Слева от него я увидел старейшего коммуниста, члена партии с 1896 года Ф. Н. Петрова. В президиуме, кроме членов ЦК партии, министров, многих знатных людей, были гости из социалистических стран.

Я волновался, видимо, не меньше Жаринова. Как-то он чувствует себя там? Ведь ему выступать.

На торжественном собрании выступил первый секретарь Московского городского комитета партии В. В. Гришин. Сердечно приветствуя собравшихся, он напомнил о том, как возник и распространился Великий почин, о высокой оценке, которую дал В. И. Ленин коммунистическому субботнику.

— Москвичи, — подчеркнул В. В. Гришин, — являются инициаторами движения за коммунистический труд. Возникнув более 10 лет назад по почину коллектива депо Москва-Сортировочная, это движение стало массовым… По поручению ЦК КПСС и Советского правительства, — продолжал товарищ Гришин, — я рад сообщить участникам настоящего собрания, что в связи с 50-летием первых коммунистических субботников и за большие успехи в производственной деятельности и развитии социалистического соревнования депо Москва-Сортировочная Указом Президиума Верховного Совета СССР награждено орденом Ленина, многие рабочие, инженеры и техники депо награждены орденами и медалями Советского Союза.

Тогда я еще не знал, но подумал, что, видимо, среди награжденных будет и Александр Иванович Жаринов. Так оно в действительности и оказалось. Он был награжден орденом Трудового Красного Знамени.

Затем с большой речью выступил ветеран партии, ветеран труда, участник первого коммунистического субботника Яков Михайлович Кондратьев. Его появление на трибуне зал встретил долгими громкими аплодисментами. Он говорил о величии и славных победах Родины, о путях, какими она шла к небывалым свершениям.

— Вспоминается обстановка в депо в день субботника, — говорил Я. Кондратьев, — холод, непролазная грязь, темнота. Работали с факелами, разводили жаровни, ветер сквозил во все щели, дым разъедал глаза, руки прилипали к металлу, но никто не жаловался на трудности, все понимали значение призыва Ильича о помощи фронту, работа кипела.

И вот встает председательствующий:

— Слово предоставляется знатному машинисту депо Москва-Сортировочная Александру Ивановичу Жаринову.

Отблески сияющих хрустальных люстр на мраморных колоннах, прославленные люди страны в ярко освещенном зале, руководители партии и правительства в президиуме, а на трибуне — Александр Иванович, Сашка Жаринов, совершивший взлет поистине космический от безвестного крестьянского паренька до знаменитого машиниста великой державы, увенчанного почетом и славой за свой героический труд.

Я знал, что речь у него заранее подготовлена и написана, но боялся, что в такой волнующей обстановке он будет чувствовать себя неуверенно, будет спешить, может быть, даже сбиваться. А он стоял на трибуне, широкоплечий и сильный, уверенно и твердо, как и должен был стоять здесь подлинный представитель советского рабочего класса. И слова его были уверенными, весомыми и волнующими. Он говорил о великом счастье жить и работать в нашу эпоху, жить и работать во имя человека.

— Наше поколение, — сказал он, — приняло от отцов эстафету коммунистических субботников. Славная история депо свидетельствует о том, что наследники Великого почина с честью пронесли через десятилетия эту эстафету. Мы гордимся тем, что именно в нашем коллективе, где всегда жили и живут традиции первых субботников, родилось новое замечательное движение современности — соревнование за коммунистический труд.

Заслуженный ветеран труда Яков Михайлович Кондратьев только что рассказал нам, каким было депо Москва-Сортировочная в то время, в каких тяжелых условиях работали участники первого субботника. Ныне наше депо не узнать. Выросли люди. Они стали разносторонне образованными, хорошо знающими технику. В корне изменилось их отношение к труду. Сегодня в депо вы увидите самую современную технику, созданную на отечественных заводах. И локомотивы наши совсем не похожи на те паровозы, которые ремонтировали Яков Михайлович и его товарищи.

Я слушал Жаринова, и меня не покидала мысль, что говорит он не только о депо, но рассказывает свою биографию, так похожую на биографию целого поколения, говорит о своем предприятии, как можно было бы сказать о каждом нашем заводе, фабрике, стройке.

— Правительственная награда — орден Ленина, — заявил Жаринов, — которой удостоен коллектив депо Москва-Сортировочная, и награждение лучших передовиков являются не только признанием наших достижений, но и оценкой роста самих людей труда. Мы горячо благодарим Коммунистическую партию, Советское правительство за высокую награду и хорошо понимаем ту большую ответственность, которая ложится на коллектив в связи с награждением. Позвольте мне заверить родную партию, Советское правительство, что коллектив депо Москва-Сортировочная приложит все силы, знания и опыт, чтобы оправдать это высокое доверие советского народа…

— Сейчас наше депо напоминает дружную семью, готовящуюся к большому рабочему, трудовому празднику. Создан штаб субботника, который определил 144 вида различных работ, все средства от субботника пойдут в фонд пятилетки.

12 апреля утром в депо состоится митинг, после чего весь коллектив приступит к работе. В ремонт будут поставлены три электровоза. Сразу после ремонта в этот же день локомотивные бригады поведут на них эстафетные поезда. Один — па родину Ильича, в Ульяновск, два других повезут народнохозяйственные грузы.

Вместе с нами будут работать наши дорогие ветераны труда, участники первого коммунистического субботника: Яков Михайлович Кондратьев, Федор Иванович Павлов, Василий Михайлович Сидельников, первые ударники коммунистического труда — Анатолий Павлюткин, Геннадий Гудков, Анатолий Лисицкий, Борис Макеев и рядом с ними молодежь, только что пришедшая в депо из производственно-технического училища.

Это будет настоящая эстафета поколений, поколений советских людей, отдающих свой труд, силы, знания великому делу партии, Родине.

Не сказал с трибуны Колонного зала Александр Жаринов, что самая почетная миссия в этом субботнике — вести поезд на родину Ленина — будет возложена на него, лучшего машиниста исторического депо.

Стойкой была трудовая слава Александра Жаринова.

Он водил скоростные тяжеловесные поезда, перекрывая все мыслимые нормы, добивался, чтобы многочисленные ученики шли в ногу с ним, и страна достойными наградами отмечала его трудовую доблесть.

Перевалив далеко за комсомольский возраст, он еще долгие годы оставался вожаком комсомольско-молодежной колонны электровозов, подлинным наставником молодого поколения «Сортировки». И каких достойных воспитал учеников!

Вот, например, Алексей Брыксип. Три года он работал помощником машиниста у Жаринова, три года учился мастерству, коммунистическому отношению к труду. Жаринов подготовил его к экзаменам на право управления локомотивом, которые тот с блеском сдал. Жаринов готовил его в партию и дал ему рекомендацию. Алексей Брыксин стал одним из лучших машинистов депо, знатным передовиком, подлинным коммунистом. Он ставил рекорды, которые порой превышали достижения Жаринова. Он стал депутатом Московского городского Совета, членом бюро районного комитета партии.

Одним из лучших машинистов депо стал еще один бывший помощник Александра Жаринова — Владимир Таланников, отец и дед которого были знатными людьми депо.

Нынешний секретарь партийного комитета депо, объединяющего двадцать две первичные партийные организации, депо, где каждый третий рабочий — коммунист, Станислав Учамприн тоже три года работал помощником у Жаринова. Ему 38 лет, но он прошел уже огромную школу жизни. Служил на флоте, экстерном сдал испытания на машиниста, окончил институт, работал инженером, старшим инженером, начальником дорожной лаборатории. Он знает все трудовые процессы в депо, знает локомотивы, знает, как подойти к людям. Потому и прошла его кандидатура единогласно на такой высокий пост, как секретарь парткома «Сортировки».

Бывшие ученики Жаринова, а их здесь не перечесть, — передовые люди депо, подлинные коммунисты. Да и не только его непосредственные ученики.

— Я многому учился у Жаринова, — сказал мне начальник депо Николай Григорьевич Рыбин.

Это не просто фраза. Рыбин — человек дела. Он из тех руководителей, которых, на мой взгляд, можно смело отнести к категории деловых людей в самом лучшем значении этого слова.

«Нам нужны, очень нужны деловые люди нашей социалистической формации, которые бы сочетали компетентность и предприимчивость с глубокой партийностью, с заботой об общенародных интересах» — эти слова товарища Л. И. Брежнева, сказанные на XVII съезде комсомола, думается мне, можно с полным основанием отнести к Н. Рыбину.

Свой трудовой путь он начал в дни войны. Отец на фронте, семья — 6 человек. Коля был старшим. В 16 лет он стал трактористом. А после окончания войны пошел на паровоз кочегаром. Потом стал помощником машиниста, машинистом, машинистом I класса на пассажирских поездах, машинистом-инструктором.

Работать Николай Григорьевич начал, имея семиклассное образование. И всю жизнь учился. Заочно окончил десятилетку, потом институт.

Человек скромный, он старался быть незаметным, но заметен был его труд, его высокая идейность. Его избрали секретарем парткома. Был он и заместителем начальника депо, и главным инженером, а с 1969 года стал начальником депо.

С удивительной теплотой говорят о нем рабочие. Он очень прост в обращении с людьми, не шумлив, не криклив, по-настоящему деловит. Он далеко смотрит вперед и далеко видит, но постоянно учится у людей и чутко прислушивается к ним.

Секретарь парткома Станислав Владимирович сказал мне: «Не посоветовавшись с председателем месткома Алексеем Константиновичем Мамаевым, он ни одной бумажки не подпишет, касающейся жизни и быта рабочих».

Не перестраховка ли это? Нет. Когда речь зашла о Мамаеве, Рыбин сказал: «Это удивительный человек. Он у нас лет двенадцать председателем месткома. Не отпускают его рабочие с этой должности. Никто из нас не проявляет такой заботы о людях, как он, никто не знает так людей, как он. Могу ли я с ним не считаться?».

Примерно то же самое об Алексее Константиновиче сказал и секретарь парткома.

Сейчас все мысли Рыбина заняты коренной реконструкцией депо. Еще только возглавив его, он задумался над этим. Конечно, по сравнению с прошлым депо стало неузнаваемым. Но время идет, и прошлым жить нельзя. Неудержимо развивается техника. Приближался пуск новых мощных электровозов, в частности двухсекционного ВЛ-10. А он по длине не вмещается в депо. Да и на поворотный круг не войдет. Если не реконструировать депо, значит, ставить преграду внедрению новой техники. И остальные цехи, в особенности экипировочный, линейного осмотра, требовали совершенствования.

Руководители депо твердо решили, что требуется коренная реконструкция предприятия. А управление дороги, да и кое-кто в министерстве не торопились с этим. И тогда втроем пошли они к человеку, которого избирали в Верховный Совет страны, к своему депутату Виктору Васильевичу Гришину. На беседу были приглашены специалисты из различных ведомств. И все сошлись на том, что руководители депо правы. И депутат так решил. Не может депо Москва-Сортировочная жить по-старому.

Состоялось заседание бюро городского комитета партии, на котором присутствовали руководители из Министерства путей сообщения, Московской железной дороги и других ведомств. Они доложили свои соображения. Было принято решение, конкретное, ясное. А вскоре соответствующие органы утвердили и план реконструкции.

Сейчас уже высятся новые корпуса, которые вошли в строй в этом году. Это первая очередь. Огромную работу проводит депо своими силами. Реконструкция идет, естественно, без остановки работы, производственные планы постоянно растут и перевыполняются. Ведь это — коллектив «Сортировки».

Верные доброй традиции своего предприятия, работники депо Москва-Сортировочная идут в первых рядах борцов за реализацию планов десятой пятилетки, за претворение в жизнь решений XXV съезда КПСС.

В коллективе депо родились новые передовые почины. С ценной инициативой выступили слесари линейного пункта Москва-Сортировочная. В предсъездовские дни они обратились к своим товарищам по работе с призывом бороться за устойчивую работу локомотивов на линии.

«Мы поставили перед собой задачу, — писали рабочие, — бороться за минимальные простои прибывающих из рейсов локомотивов с большим объемом ремонта, чтобы увеличить их среднесуточный пробег и меньшим парком обслуживать вое возрастающие пассажирские перевозки. Это явится нашим ответом на призыв партии и правительства повысить качество работы и эффективность производства».

Ко всем работникам депо был обращен их призыв:

«Дорогие товарищи по труду!

По всей стране ширится соревнование смежников под девизом: «Пятилетке качества — рабочую гарантию!» Для коллектива нашего и других депо столичной магистрали это означает, что мы общими силами должны вести соревнование под девизом «Каждому локомотиву — гарантию надежности!».

Коллектив нашего прославленного депо, ни один его работник — будь то рабочий или инженер — не может стоять в стороне от этого замечательного соревнования. Мы призываем всех рабочих, бригадиров, мастеров основных и вспомогательных цехов, инженеров и техников включиться в него, а это значит, что всем нужно трудиться плечом к плечу, не забывая ни на секунду о нашей конечной цели и друг о друге».

В предсъездовские дни совет комсомольско-молодежной колонны электровозов имени XXIII съезда КПСС, той самой колонны, которой много лет руководил Александр Жаринов, в своем письме партийному комитету писал:

«Свой ударный труд по досрочному выполнению принятых нами обязательств в честь XXV съезда КПСС нам хотелось бы завершить по доброй традиции отправлением со станции Москва-Сортировочная в день открытия съезда нашей Коммунистической партии ленинского эстафетного маршрута.

Такие ленинские эстафетные маршруты в знаменательные дни для нашей Родины отправлялись со станции Москва-Сортировочная и ранее. И каждый молодой машинист и помощник машиниста считали для себя большой честью заслужить право провести необычные составы до стыковых станций столичной магистрали.

Коммунисты и комсомольцы нашей колонны приняли на общественном совете решение:

24 февраля 1976 года, в день открытия в столице нашей Родины XXV съезда КПСС, отправить со станции Москва-Сортировочная эстафетный тяжеловесный поезд назначением до станции Лена и провести «го по всем участкам восточного направления под девизом «Москва — строителям БАМа».

Мы не сомневаемся в том, что лучшие комсомольско-молодежные бригады всех локомотивных депо поддержат нашу инициативу о проведении маршрута на сэкономленной электроэнергии и безвозмездно, с тем чтобы перечислить заработанные деньги за рейсы в фонд досрочного выполнения десятой пятилетки.

Это будет достойным вкладом комсомольцев и молодежи стальных магистралей страны в досрочное выполнение народнохозяйственного плана первого года десятой пятилетки и нашим трудовым подарком Родине к XXV съезду КПСС».

Несколько лет назад руководителя комсомольско-молодежной колонны электровозов имени XXIII съезда партии Александра Жаринова провожали на пенсию. Не на самом деле, конечно, а только для формы, потому что комсомольские вожаки на пенсию не уходят. Понятия эти несовместимые. Несовместимые по жизни, по правде жизни. А формальный повод для проводов был. Машинист имеет право на пенсию в пятьдесят пять лет.

Никто не принял всерьез эту дату в жизни Жаринова. Просто отметили ее, поскольку она наступила. А на следующий день он повел тяжеловесный скоростной состав на том самом электровозе, за правым крылом которого установил не один рекорд.

Ревизорский аппарат на железнодорожном транспорте строг и непреклонен. Машинист старше 55 лет не имеет права водить магистральные поезда. Но тут… «Не хватило у нас духу отпустить Александра Ивановича, — сказал начальник депо Н. Г. Рыбин. — Сильный, уверенный, многоопытный руководитель комсомольской колонны локомотивов, он и душой и телом оставался молодым. Жаринов — единственный машинист, которому было разрешено водить поезда после достижения пенсионного возраста».

И снова гремела его слава машиниста, и не один рекорд он поставил за эти годы.

На седьмом десятке жизни и на пятом десятке работы на «Сортировке» его назначили на пост дежурного по депо. Для непосвященных эта должность может показаться спокойной и тихой. В действительности нет в депо более напряженного, горячего, даже бурного участка работы. Новая огромная ответственность легла на его плечи. В его распоряжении — сотни локомотивов, ему подчинены все машинисты и помощники, в «го столе — ключи от всех локомотивов. Гигантской напряженности движение поездов. И для каждого поезда он должен «выдать» электровоз или тепловоз, обеспечить максимальную нагрузку для всех локомотивов, исключить их простой. Какие бы ни произошли происшествия с локомотивом, вопрос «что делать?» будет обращен к нему. Дежурный по депо, особенно в ночное время, — полный хозяин всего парка машин.

Свою трудовую вахту на новом участке он несет с тем же достоинством, как нес ее всю трудовую жизнь.

«Первое место завоевано коллективами смен дежурных по депо А. И. Жаринова и А. А. Шкуратова», — писала газета «Первый субботник» в 1974 году. «Слаженно и дружно потрудились коллективы смен дежурных по депо А. И. Жаринова и А. А. Шкуратова. По труду и честь — коллективам этих смен присуждено первое место», — сообщает та же газета в 1975 году.

День открытия XXV съезда был праздником для всех советских людей. Для Александра Ивановича это был двойной праздник и большое испытание. 25 февраля 1976 года в том же номере, где был опубликован Отчетный доклад ЦК КПСС, «Правда» поместила большую фотографию и такую заметку:

«У советских людей есть добрая традиция — встречать знаменательные события в жизни партии, народа трудовыми подарками. С хорошим, приподнятым настроением встретили открытие XXV съезда КПСС рабочие локомотивного депо Москва-Сортировочная. На этом предприятии свято хранят и развивают славные традиции героев первых коммунистических субботников.

Вчера по инициативе комсомольско-молодежной колонны имени XXIII съезда партии со станции Москва-Сортировочная-Рязанская отправился эстафетный комсомольский поезд по маршруту Москва — Лена. Из столицы тяжеловесный поезд повели машинист молодой коммунист Дмитрий Богданов и его помощник комсомолец Вячеслав Щугарев».

Идея эстафетных поездов, пересекающих огромные просторы Родины, родилась в колонне, которой руководил Александр Иванович Жаринов. Он вел эстафетные поезда в честь 50-летия Ленинского комсомола, в честь 100-летия со дня рождения В. И. Ленина, вел на последнем этапе поезд Байкал — Москва в честь завершения электрификации этой пятитысячекилометровой дороги.

В день открытия XXV съезда партии Жаринов нес в депо свою трудовую вахту. В 11 часов он тщательно осмотрел могучую машину ВЛ-10. Потом еще раз обошел ее вокруг и отправился на свое рабочее место. Вскоре явился Дмитрий Богданов. Александр Иванович выдал ему ключи от машины, выписал и вручил маршрутный лист и вместе с ним пошел к электровозу.

Богданов с помощником тоже осмотрели локомотив, а Александр Иванович сказал напутственное слово.

— Когда страна задыхалась от голода, когда мертвой хваткой стиснули ее интервенты, еще в то далекое время Ленин увидел в нашем депо зарю коммунизма… Пусть же этот герб электровоза «ВЛ» — Владимир Ленин, — стоит перед тобой, как символ наших побед, которые ты должен приумножить.

Жаринов, казалось, хотел еще что-то сказать, но растрогался, крепко пожав Богданову руку, добавил:

— Не подведи, Дима! Счастливого тебе пути и счастливой жизни!

Машина плавно тронулась и направилась на станцию, к поезду, где железнодорожники собрались на митинг. Александр Иванович провожал ее взглядом, пока она не скрылась из виду. Потом медленно пошел к себе. В тот день ему предстояло обеспечить локомотивами еще более тридцати поездов.

1976 г.

ГЕРОИ ТАШКЕНТСКОЙ БИТВЫ.

Я видел людей Среднеазиатской железной дороги в дни гигантского стихийного бедствия. Они показали себя боевым коллективом, способным справиться с задачами немыслимой трудности в критический момент жизни всей дороги.

Это было десять лет назад, о чем тогда я и написал. Они верили: вместо палаточных городков вырастут грандиозные архитектурные ансамбли, город станет краше, чем был. Об их подвигах, об их вере я и писал.

Все, о чем в те трагические дни можно было писать лишь «будет», сегодня — есть! Преданы забвению палаточные городки. В полной мере проявили свой талант архитекторы. Новое здание управления дороги, точно водяной стеной, ограждено с фасада фонтанами. Не осталось и признаков бушевавшей стихии. Но история подвига ташкентцев — во время землетрясения никогда не уйдет в прошлое и не забудется. На это истории и сегодня воспитывается стотысячный коллектив Среднеазиатской дороги, вся армия железнодорожников страны, миллионы советских людей.

Вот эта история, написанная в дни землетрясения ровно десять лет назад.

…Я слышал много сказок о Ташкенте. О японцах, которые привезли туда рыбок. Волшебных рыбок, предсказывающих землетрясение. Это добрая сказка: беспокоиться больше не о чем, хорошие рыбки заранее обо всем предупредят.

А вот злые сказки: с каждым толчком к поверхности приближается вулкан, с каждым толчком под Ташкентом обваливается почва, уже почти ничего не осталось.

Есть еще страшнее сказки. Но чем страшнее, тем интереснее. На то они и сказки.

Ученые объяснили существо процессов под Ташкентом, идущих на затухание. Попросили не верить сказкам: «Никакая гора не вылезет, никаких провалов не будет, вулкан не возникнет». Но бог с ними, со сказками, хватает и того, что было в действительности.

Землетрясение — это миг. В Ташкенте в этот миг сработало пятьдесят миллиардов киловатт. Это мощность двенадцати тысяч Братских ГЭС. Такие выводы сделали ученые. Когда происходит землетрясение, люди не занимаются теорией. Они видят и слышат, как все получается на практике. Трещат и рушатся дома, колеблется почва, горбятся, как ползущая гусеница, поезда, гудит земля, озаряемая багровым светом. И им это страшно. Страшно, потому что они люди.

Ташкентцам обидно, когда говорят или пишут, что ко всему они привыкли, и, конечно, им не страшно, и веселье бьет чуть ли не через край, и город будет еще краше, и остается лишь добавить: как все-таки хорошо, что было землетрясение.

Бред все это. Привыкнуть к землетрясениям невозможно. После толчка, пусть самого слабого, ждешь второго и не знаешь, какой силы он будет. Это страшнее, чем ждать второго захода бомбардировщиков, потому что и под землей не зароешься, и не прикроешь своим телом ребенка. А если за ночь происходит не два толчка, а двадцать?

Это правда, что ташкентцы мужественно переносят бедствие и в самые трудные минуты, подчас рискуя жизнью, остаются на своих постах. Об этом пойдет речь ниже, и будь моя воля, наградил бы каждого ташкентца почетной медалью, как за оборону города во время войны. Именно за то, что они мужественно выносят огромные трудности и величайшее напряжение.

Это правда, что Ташкент не знал и не знает паники или малодушия, правда, что он станет сказочным городом, зеленая зона которого в самом центре будет в несколько раз больше знаменитого английского Гайд-парка. Но пока еще повсюду палаточные городки. Это очень романтично — палаточный городок. Ассоциируется с туризмом, пионерскими лагерями, чудятся река, лес, отдых. Но это не то. В этих палатках температура порой больше сорока. И они долго удерживают тепло, и трудно в таких условиях заснуть, и трудно встать на работу. Это ведь не день, не два — месяцы.

Я расскажу о том, как живет только один отряд героического города — железнодорожники. И не потому лишь, что мне особенно близки и дороги эти люди, чья профессия и в обычные мирные дни требует мужества. Дело в том, что на их долю в ташкентской трагедии выпала наиболее трудная роль.

Ташкент — это ворота, узкая горловина, через которую идет основной поток грузов из центра страны в Узбекистан, Киргизию, Туркмению и Таджикистан. Через эти же ворота идет грузовой поток четырех Среднеазиатских республик в другие районы страны, в десятки стран мира, которым они поставляют свою продукцию. Эти потоки нельзя ни остановить, ни задержать. Чтобы справиться с перевозками в обычное время, железнодорожники Ташкента работали с полной отдачей.

После землетрясения нагрузка увеличилась в несколько раз. Из ста девяти тысяч квадратных метров их жилой площади, разбросанной по всему городу, пострадало восемьдесят тысяч. Кроме того, пострадали здания управления Среднеазиатской дороги, эксплуатационного отделения, станционные, вокзальные, к которым подведены сложные подземные и воздушные коммуникации, и еще железнодорожные больницы, учебные заведения, детские учреждения. Все это требовало немедленного восстановления. Именно немедленного, ибо без связи, централизованного управления стрелками, которым оснащен Ташкент, диспетчерской и других служб движение поездов немыслимо. Столь же немедленно требовалось создать условия для отдыха тем, кто лишился крова, а это семьсот пятьдесят семей. Значит, ташкентским железнодорожникам, кроме основной работы, пришлось взять на себя огромное, скоростное строительство, площадкой которого являлся весь город от края до края.

Но и это не все. Пятнадцать советских республик, Москва, Ленинград и другие города поспешили на помощь столице Узбекистана. На заводах и фабриках страны заказы для нее выполнялись вне очереди, грузились вне очереди, поезда пропускались на правах пассажирских. Огромные потоки людей — рабочие, студенты, проектировщики, различного рода специалисты, устремившиеся на помощь пострадавшим. Строительные материалы, механизмы, машины, оборудование… И все — в одну точку, в Ташкент.

Как же избежать хаоса на узле, переработать этот немыслимый поток и не закупорить «горловину» — проход в Среднеазиатские республики?

Проблемой ташкентского железнодорожного узла занимались Центральный Комитет и правительство, руководители Узбекистана, министр путей сообщения.

Не было на ташкентском узле хаоса. Как и обычно, шел поток грузов для Среднеазиатских республик. Ни одна строительная армия пятнадцати республик не могла бы предъявить претензии дороге. В восстановлении жилого фонда ташкентские железнодорожники перекрыли все мыслимые нормы, оставив позади все строительные организации города.

Это результат талантливо проведенной организационной работы, смелого решения сложных инженерных проблем, большого напряжения духовных и физических сил рядовых железнодорожников. В момент тяжелого испытания управление Среднеазиатской железной дороги оказалось боевым, подвижным, инициативным органом, способным решать сложные вопросы государственного масштаба.

Внешне управление дороги похоже на штаб, ведущий сражение. Израненное, с десятками кабинетов, готовых рухнуть, откуда переселились люди в вестибюли и коридоры нижних этажей вместе со своими столами, шкафами, телефонами, селекторами, это здание с глубокими трещинами и есть боевой штаб дороги и ее стотысячного коллектива, которым двадцать лет руководит человек большой души, образованный, одаренный и удивительный, член ЦК Узбекской компартии Азис Мовлянович Кадыров. Говорит он медленно и тихо, слова его весомы и убедительны. За двадцать лет никто не знает случая, чтобы он повысил голос. И это спокойствие даже в самые острые моменты передается окружающим.

За последние годы в управлении дороги не было объявлено ни одного взыскания. Но сотни людей премированы и получили благодарности, ибо в эти же годы Среднеазиатская неизменно занимала первое или одно из первых мест в соревновании сети дорог СССР.

Партийный комитет дороги не разобрал ни одного персонального дела, потому что их нет. По тем же причинам бездействовал товарищеский суд. Не только в управлении, но и во всем стотысячном коллективе дороги искоренено пьянство. Это было сделано несколько лет назад решительно и мудро.

Операция, хотя и рассчитанная не на один месяц, но все-таки на короткий срок, многим казалась рискованной.

Ее провели блестяще. Кадыров сказал: «Выпивка одного машиниста, диспетчера, стрелочника, любого человека, связанного с движением поездов, может стоить жизни сотням. Чтобы предотвратить это, мы вправе идти на любые меры».

Начал действовать неизданный, суровый закон: увольнять каждого, кто явится на работу нетрезвым или после выпивки. От такого человека исходит угроза безопасности движения. Перед каждой поездкой с машинистами, помощниками, кондукторами разговаривал нарядчик. Малейшего запаха спиртного было достаточно, чтобы отстранить их от работы. Так же поступали с работниками других профессий, будь то слесарь — «золотые руки» или «незаменимый» бригадир. Так поступали даже в тех случаях, когда отстранение от работы грозило срывом графика движения поездов, выполнению плана, любыми неприятностями.

Оказалось, «потери» дорога понесла ничтожные, не смогла использовать даже малого резерва, который готовила на случай возможных увольнений. А с выпивками было покончено.

На дороге действует система, являющаяся большим стимулом для каждого. Подобно тому как в армии положено через определенный срок повысить человека в звании, так и здесь следят за ростом людей. И молодой заместитель начальника пассажирской службы Гильям Захитдинов, и такой же по возрасту заместитель начальника внеклассной станции Ташкент Насым Усманов несколько лет назад, поступая на работу дежурными по разъезду, знали, что не будут забыты и от них самих зависит дальнейший жизненный путь.

На Среднеазиатской люди верят друг в друга. Никто никого не подсиживает, нет склок. Здесь такая атмосфера, что, попади сюда склочник средней руки, он обязательно перевоспитается. Ну а закоренелого просто, наверное, выгонят. Мне рассказали такой случай.

Приходит к Кадырову один из новых работников и говорит: такой-то сотрудник сказал о вас то-то и то-то.

— Ах, как нехорошо! — возмутился Кадыров и попросил секретаря пригласить того сотрудника.

— Мне можно идти? — торопливо поднялся жалобщик.

— Зачем? — ответил Кадыров. — Он придет, вы при нем и повторите все, что рассказали.

Жалобщик растерялся.

— Вы считаете, что он сказал обо мне неправду? — спросил Кадыров.

— Конечно.

— Так вот и надо было объяснить ему это. А теперь и я послушаю, как вы это сделаете.

Когда вошел приглашенный, Кадыров сказал ему:

— Извините, пожалуйста, надобность в вашем присутствии миновала. Ваш новый товарищ по работе, — показал он на жалобщика, — дал мне необходимую справку.

Новый работник оказался хорошим специалистом, да и человеком неплохим. Он воспринял дух дружбы, царивший в коллективе. Спустя год сам и рассказал товарищам эту историю.

Когда у человека беда, ему помогут в любом коллективе. На Среднеазиатской заботятся друг о друге и тогда, когда никакой беды нет. При мне заместитель начальника дороги Виктор Васильевич Приклонский уезжал в срочную командировку. Ехать предстояло на машине по горной дороге. Прощаясь с ним, Кадыров сказал:

— Я тебя прошу ехать не быстро.

— Да, да, — ответил Приклонский, явно не придавая значения этим словам.

— Нет, Виктор Васильевич, пожалуйста, я тебя очень прошу, дорога горная…

Так душевно можно просить взрослого сына, которому уже не прикажешь, но можно надеяться, что из уважения к отцу он не ослушается. II все это очень естественно, по-домашнему, тепло.

За несколько дней до этого Приклонский приехал в управление после очередного толчка и увидел во дворе связистку, прятавшую слезы. Кто то сказал, что в районе, где она живет, сильные разрушения, и женщина беспокоится о ребенке и муже.

— Садись, поедем, — приказал Приклонский.

Оказалось, дома у женщины все обошлось благополучно.

Приклонский — первый заместитель начальника дороги. Кажется, нет проблем, которыми бы ему не приходилось заниматься. У него уйма дел. Что же, он не мог поступить иначе? Отпустил бы телефонистку с работы и дал машину. Пусть едет.

Но ему даже в голову не пришла такая мысль. А вдруг дома ее действительно ждет удар? В такой момент кто-то сильный должен быть рядом.

Это не жест, не рисовка. И не индивидуальное качество одного-двух человек. Так живут и работают начальники служб Абдулла Азимович Азимов, Иноят Рахимович Шабурдахимов, один из руководителей дороги, которого называют человеком-энциклопедией, Александр Георгиевич Вареник и другие. Такова атмосфера в коллективе, долгими годами создаваемая Кадыровым и его помощниками. Когда люди говорят о его скромности, встает облик коммуниста ленинской гвардии. Его дом разрушен при первом толчке. Четвертый месяц вместе с семьей он живет в палатке, где отдохнуть довольно трудно. Уже отремонтированы десятки домов железнодорожников, уже переселились из палаток сотни семей. Квартиру Кадырова начали ремонтировать в самую последнюю очередь. Так он приказал, отправляя рабочих, когда они пришли в первый день после толчка, чтобы ремонтировать его квартиру. И это тоже не рисовка. Это его существо.

Стиль работы штаба дороги — деловой, творческий, естественно, сказывается па делах производственных участков. Бывший машинист, потом главный инженер тепловозного депо Марк Михайлович Шапиро показал мне свое хозяйство, и стало ясно, почему это депо является школой тепловозников всей страны, почему именно здесь был проведен международный симпозиум по эксплуатации тепловозов: высокая культура труда, большие производственные успехи, дружеская атмосфера.

Вся жизнь и работа ташкентских железнодорожников свидетельствовали: в беде они будут стойки, мужественны, и на каждого можно положиться.

Вот как они встретили беду.

ПЕРВЫЙ ТОЛЧОК.

После часа почти на телефонном узле дороги работа идет главным образом с диспетчерами и станциями: служебные переговоры, связанные с движением поездов. Время от времена звонят из Москвы, Алма-Аты, Душанбе… Работы немного, и дежурят всего шесть телефонисток.

Оля Простомолотова сидела за столом заказов. Она заполняла бланки, вписывая в них названия станций. Знала: перед самой сменой одновременно начнут звонить все диспетчеры, заказывая подряд все станции. И будут сердиться, что она занята. Если заполнить бланки заранее, все пойдет как по конвейеру.

— Девочки, откуда эта пыль? — сказала вдруг старшая по смене Маша Астахова.

Она не договорила. Все смешалось. Вздрогнули аппараты, качнулись стулья, затрещали стены, посыпалась штукатурка, погас свет. Стол, за которым сидела Оля, рванулся в сторону, наклонился, с него упала тяжелая застекленная рама с расписанием и со звоном разбилась. Из большого аквариума Олю обдало водой, забились на полу рыбки. Где-то сбоку висели провода, и они ударили искрами, точно при десятке коротких замыкании.

Оля закричала, закричали и другие телефонистки, и все смешалось с общим грохотом, треском, во внутренний дворик летели стекла, валились с верхних этажей кирпичи. Было темно, но багровое зарево струилось в комнате, и, точно кровавые глазницы, сверкали более ста маленьких красных лампочек, сигнализирующих о неисправности аппаратуры.

Неожиданно зажегся свет, и это тоже было как удар, и снова все вскрикнули. Увидели трещины на стенах, смещение аппаратуры. Поняли: землетрясение.

Со всех концов города, оставив во дворах и на улицах семьи, бежали в управление дороги командиры транспорта. Бежали начальники служб, отделов, секторов, участков. Бежали руководители депо, дистанций, околотков.

Через пятнадцать минут после землетрясения на всей Среднеазиатской была восстановлена связь. На коммутатор забежал начальник службы связи Георгий Сергеевич Нахалов. Телефонистки бросились к нему. Пусть скажет, что теперь делать. Впрочем, что делать, и без того, казалось, ясно: немедленно бежать домой. Почти у всех телефонисток дети, семьи. Но мысль — бежать домой — не пришла в голову телефонисткам. Как только ожил коммутатор, сотни абонентов потребовали связи. «Задержите движение поездов через мосты», «Проверьте действие светофоров», «Доложите о состоянии централизованных стрелок» — сотни совершенно неотложных указаний и вопросов. Надо действовать быстро и точно, ни на что не отвлекаясь. Надо немедленно соединять людей для телефонных переговоров. Шесть телефонисток и еще Полина Павленко, находившаяся на бюллетене, но уже успевшая прибежать, работали с нечеловеческой нагрузкой. Для такой нагрузки надо человек тридцать.

Работала с удивительной быстротой Оля. Как только появилась связь, на нее набросилась московская телефонистка.

— Что вы там делаете, почему не отвечаете, землетрясение у вас, что ли?

— Да, землетрясение.

— Неуместные шутки, давайте дежурного по управлению…

Оля работала и тихо плакала. Дома Владик, Валерик, мать да еще Вовка. Вовке полтора года, сестра оставила. Будь дома все благополучно, прибежал бы муж, успокоил бы… А может, и он на службу умчался?..

Плакала, пряча слезы, соединяя абонентов, Галка Пушкарская. Дома мать, отец, два брата. Дом маленький, одноэтажный, разве устоит…

К девяти часам начала подходить смена. Те, кто приходил, сразу включались в работу, но и ночная смена оставалась на своих местах, потому что дела было немыслимо много. В девять явились все телефонистки, которым положено было явиться, и ночная смена поднялась, так как для всех не хватало рабочих мест.

Оля бежала домой и не видела, что делается вокруг. А во дворе своего дома обнимала детей, заливаясь слезами, потому что все были живы и никто не пострадал, и не думала о том, что жить теперь негде, пока не привезли палатку.

Через день Оля снова дежурила. И опять были толчки, и опять треск и грохот, и так изо дня в день, или из ночи в ночь, и были такие ночи, когда толчки повторялись по двадцать раз, и так из месяца в месяц, и уже больше шестисот толчков, точно шестьсот ударов иголки в сердце. Но никуда она с коммутатора не уходит, потому что это ее коммутатор и здесь ее коллектив, где она выросла.

Она ходит на работу, а дома, как и все ташкентцы в эту пору, консервирует персики, виноград, помидоры, потому что из-за этого землетрясения не намерена сидеть зимой без свежих фруктов и овощей, и ходит в универмаг, потому что обувь па ребятах горит, и самой ей и мужу надо сшить кое-что для лета, и не пропускает ни одного фильма, потому что землетрясение и без того приносит ей беды, и не дождется оно, чтобы Оля отказалась еще и от кино.

СКОЛЬКО МОЖНО НЕ СПАТЬ.

Счастье поздно пришло в дом старого Алимджана. У него был шлак, и всю жизнь они работали вместе. Всю жизнь они перевозили чужое добро. Жили в перегороженном сарае. Одну половину его занимал ишак, вторую — Алимджан с семьей.

Автомобили всегда были врагами Алимджана. Они настигали его неожиданно, гудели, грохотали, и вместе с шлаком он бросался в сторону, и держал животное, чтобы оно не испугалось, и посылал проклятия вслед машинам.

Машины он ненавидел. Но главным его врагом были поезда. Они внушали страх. Появлялись как вихрь, неслись со страшной скоростью, и земля под ними дрожала. Каждый раз, когда надо было пересечь железную дорогу, он останавливал ишака, подходил ближе к полотну, долго смотрел вдоль линии то в одну сторону, то в другую, прислушивался, а потом с нестарческой поспешностью хватал за повод, хлестал ишака и бежал через пути, уже не глядя по сторонам, боясь, как бы животное не заупрямилось и не остановилось на рельсах. Бежал, подталкивая рукою ишака, подальше от этой проклятой дороги.

Когда приходилось пропускать поезд, он издали смотрел на паровоз, на людей, которые сидели внутри этого чудовища, и поражался им.

И вот его сын — машинист. Один из лучших машинистов тепловоза на Среднеазиатской железной дороге. Старик гордился своим сыном. С тех пор, как собственными глазами увидел его в окне тепловоза, счастье распирало Алимджана, и он не мог нести его в себе и делился этим счастьем с людьми.

Уже давно расстался старик со своим ишаком, но сидеть дома не мог. Шел туда, где можно было встретить людей, останавливался возле них, озабоченно озирался и как бы между прочим говорил: «Надо торопиться, надо встретить сына, моего сына Ису Мухамедова». И если никто не задавал вопросов и не спрашивал, кто его сын и откуда едет, пояснял: «Мой сын — машинист тепловоза, сегодня у него трудная поездка, надо мне поторопиться, чтобы встретить его».

Он гордился сыном. Но полное счастье старик познал незадолго до землетрясения. В том месте, где был сарай, Иса начал строить дом. Старый Алимджан помогал ему, и по узбекским обычаям помогали все родственники, и все родственники жены Исы — Дильбар, и даже товарищи его приходили из депо, чтобы помочь строить дом.

Когда дом был готов, все, кто строил его, пришли на новоселье и будто только там увидели, какой хороший дом они соорудили, с отдельным ходом на половину стариков.

Радовался Иса Мухамедов. Дильбар, которая готовилась защищать кандидатскую диссертацию, получила, наконец, уголок, где может спокойно работать, и самому ему, студенту-заочнику, тоже есть где заниматься, потому что дети теперь в отдельной комнате.

И вот нет у Исы больше дома. И нет дома у старого Алимджана на том месте, где стоял сарай. Дом рухнул, весь до самого основания, и счастье еще, что никто не пострадал. Как одному из лучших машинистов Исе Мухамедову создали и лучшие условия, какие можно было создать в такое трудное время. Его не поселили в палатке, где душно и где трудно находиться его маленьким детям и старикам, а предоставили для жилья кабинет начальника депо. В кабинете поставили перегородку, чтобы можно было поселить туда еще одну семью железнодорожника, у которого тоже маленькие дети и престарелые родители. Казалось, был такой большой кабинет, а перегородили, внесли кое-что из мебели, и стал он тесным.

В первую поездку после землетрясения Иса выехал в двенадцать дня. А к двум часам температура воздуха перевалила за сорок. В кабине машиниста — пятьдесят. В машинном отделении — шестьдесят пять. Совершенно обессиленный дотащился до оборотного депо. Думал, перекусит и заснет как мертвый. А ему не спалось. Глаза слипались, а спать не мог. Должно быть, сказалось нервное напряжение последних двух дней.

В конце концов Иса заснул, но что-то мешало ему, и он рано поднялся. Утром взял поезд на Ташкент.

Людям везет. Людям выпадают поездки ночью. А у него опять впереди бесконечный палящий день. Похоже, было жарче, чем накануне.

Опять медленно тащится поезд: были толчки и идет проверка какой-то аппаратуры, путей и мостов. Дышать нечем. Нельзя прикоснуться к металлу — обжигает. Даже за рукоятку контроллера нельзя взяться.

Надо зайти в машинное отделение, проверить работу двигателей. В такую жару все может случиться, надо быть особенно бдительным. На остановке пошел в это пекло. Стучит в висках, горит в горле. Мокрая одежда облегает тело. Надо все вынести. Несколько минут потерпеть, чтобы потом спокойно ехать.

Он выскакивает на площадку, жадно пьет из чайника перегревшуюся воду. Дежурный дает отправление, и Иса быстро набирает скорость: пусть хоть ветерок продует. И вот раскаленный ветер сечет лицо. Надо спрятать голову от обжигающей струи, а в кабине невмоготу.

Восемь часов уже длится поездка, а до Ташкента еще далеко. Никто не имеет права заставить машиниста работать больше нормы. Даже министр путей сообщения. Если норма вышла и машинист потребовал смену, диспетчер обязан немедленно поставить поезд на запасной путь и вызвать другую бригаду. В противном случае машинист ни за что не отвечает. Отвечать будет диспетчер.

…Монотонно стучат колеса. В такт ударам' покачивается тело машиниста. Перед глазами несутся шпалы и телеграфные столбы. В одном ритме: шпалы — столбы, шпалы — столбы…

— Зеленый! — кричит помощник перед каждым светофором.

— Зеленый! — отвечает машинист, отрываясь от оцепенения ритма. И снова шпалы — столбы. Мутит раскаленную голову и все-таки тянет ко сну. Он вскакивает и дает сигнал бдительности: короткий, длинный. Это для себя. Нельзя терять бдительность.

На первой же остановке звонит диспетчеру:

— Если будешь задерживать, немедленно потребую смену.

— Потерпи, родной, — просит диспетчер. Ему совестно перед машинистом, но ничего он не может сделать. Впереди много поездов, и держит их, кажется, один паршивый мостик, где что-то стронулось с места, и ехать по нему надо со скоростью пять километров в час.

И опять как в тумане: столбы — шпалы. Мокрый и обессиленный машинист держится. Он не задремлет, не потеряет бдительность. Будет работать за счет нервов, за какой угодно счет, но не запросит смены, как не запросит ее солдат во время боя. Слетела с глаз сонная пелена.

— Зеленый!

— Зеленый!

Двенадцать часов длилась поездка.

Сдав машину, тревожно заспешил домой. Ведь были новые толчки. Он только убедится, что все благополучно, и ляжет спать. Дома его окружили дети, родные, и, оказывается, возникли десятки проблем, которые разрешить может только он. Надо что-то делать с отцом. Каждое утро старый Алимджан молча уходит на «пепелище» и сидит там под палящим солнцем, и, покачиваясь, напевает старинную грустную песню, пока не заходит солнце.

Надо как-то устроить быт, потому что кабинет начальника депо не имеет кухни и ничего здесь не приспособлено. У Дильбар защита диссертации на носу, и надо ей как-то помочь, снять с нее хоть часть работы по дому.

Спать удалось лечь поздно вечером. За перегородкой еще не спали и горел свет. Люди разговаривали тихо, но все было слышно, хотя Иса и старался не слушать. Когда улеглись, наконец, все, погасили свет и он уснул, громко заплакала Гульнара. Дильбар стала ее успокаивать, дала напиться, но проснулась Лейла и дети за перегородкой. Всю ночь, стоило заплакать одному ребенку, схватывались остальные и просыпался весь кабинет начальника депо, и старшие раздраженно давали советы младшим, как успокоить детей.

Все-таки Иса хотел поспать немного, потому что впереди был трудный день и предстояла очередная поездка. А когда пришло время, он снова отправился в рейс.

Он работал так не один месяц, испытал сотни толчков, не знал, сколько их еще будет, но все пересилил, потому что он машинист Среднеазиатской и не уронит этого звания, потому что в Ташкент он возит лес и бетон, из которого уже заложили фундамент дома, где он получит квартиру.

ЧАСЫ ОСТАНОВИЛИСЬ.

Известно, что все стенные часы Ташкента остановились в одну и ту же минуту. На транспорте много разных механизмов, от которых зависит безопасность движения поездов. После каждого толчка их надо проверить.

Большую проверку ведет и служба пути. Рельсы, полотно, опоры мостов могут сместиться. После каждого толчка путейцы должны немедленно дать точный ответ: можно ли пропускать поезда? Несмотря на большое напряжение, было решено, что в Маргелан должен ехать лично начальник службы пути Александр Петрович Сивягин. Дело в том, что подошло время паводка и надо было надежно закрепить опоры двух мостов близ Маргелана. Один из них вел к тупиковой ветке, где находились крупный цементный завод, главный поставщик цемента для столицы Узбекистана, и угольные копи, а другой стоял на важнейшей для Ташкента линии.

На месте Александр Петрович убедился, что путевые и мостовые обходчики внимательно следят за уровнем воды в руслах рек, которые вскоре после паводка пересыхают, но сейчас представляют опасность. Воды пока мало, но если и поднимется она, как обычно, па метр, ничего страшного не случится. И все-таки, учитывая важность объектов, он дал указание дополнительно укрепить опоры.

Поужинать собрались, когда стемнело. Человек десять уселись в путевом бараке и начали есть, когда раздался далекий, будто нарастающий гул воды. Люди поняли, что такого на их веку еще не бывало.

Промчится вагон и точно рентгеном просветит рельсы, отметит ослабшие болты, укажет осадку балласта. Это лаборатория на колесах со сложной современной аппаратурой. Не напаслись еще таких вагонов на сотни и сотни тысяч километров железных дорог страны. Да и тележка-дефектоскоп, сооружение более чем скромное, пока обслуживает лишь главные магистрали. Многие тысячи километров путей остаются еще на полном попечении путевых обходчиков.

Кавый Хасанов — путевой обходчик. Каждый день или каждую ночь, заступив на дежурство, он отправляется в путь по шпалам.

Солнце Ферганы жестоко. К одиннадцати накаленный воздух звенел. Кавый Хасанов шел, время от времени вытирая пот, стараясь не смотреть на солнце, чтобы не потерять остроту зрения. Его внимание привлек извилистый волосок на рельсе. Не то тончайшая былинка, не то риска. Присел, поскреб ногтем. Достал из сумки вибрационный молоточек и стукнул. Молоточек не подпрыгнул. Кавый испугался. Если рельс целый, молоточек должен вибрировать. Ударил еще раз, и опять глухой стук. Значит, трещина, значит, возможна авария или катастрофа.

Выхватив из сумки факел-свечу, отогнул прижатые к ней четыре ножки, зажег ее и воткнул в землю. Неподалеку на специальной вилке поставил красный флажок. Свечу можно бы и не зажигать, она предназначена для ночи, но пусть на всякий случай горит и она. Она горит красным, режущим глаза пламенем, и никакой ветер не сможет ее задуть, и ливневый дождь не зальет, и песком не погасить.

Свеча горела тревожным красным пламенем и будет гореть пятнадцать минут. Он побежал, отсчитывая шпалы и звенья, пока не насчитал тысячу метров, и здесь закрепил на рельсах три петарды на расстоянии двадцати метров друг от друга, две с правой стороны и одну с левой. И снова побежал, но в обратную сторону, мимо факела, и в километре от него поставил еще три петарды. Возвращался к аварийному месту уже не бегом, а быстрым шагом, потому что по такой жаре бежать больше не мог. Бежать ему мешали и осколки, что сидели в нем со времен войны, — три осколка в груди и один под лопаткой, их нельзя было извлечь, потому что они находились близко к сердцу и к легким. Но теперь вообще можно было не бежать: с какой бы стороны ни появился поезд, он налетит на петарды, они взорвутся с грохотом, эти хлопушки, и машинист будет знать, что это приказ немедленно остановиться.

Кавый дошел до аварийного места, достал свой рожок и начал подавать сигнал тревоги: длинный — три коротких, длинный — три коротких…

Такое напряжение у Хасанова за последние три года было один раз. Обычно же он шагает по шпалам и в безумную жару, и в дождь и светит фонариком, если идет ночью, осматривая свое хозяйство. Восемь километров в одну сторону и восемь — в обратную положено пройти за пять часов. А два часа остаются для работы на собственном участке.

В его инструментальной сумке в особом отделении лежит зеркальце. Хасанов получил его на складе вместе с петардами, молотком, сигнальными флажками. Это один из важнейших его инструментов, положенных по табелю.

Он шагает по шпалам, то и дело приседая у стыков, ловит зеркальцем солнечного зайчика и направляет в стык между рельсами. Только так можно увидеть, есть ли там трещина. Чтобы не прикладываться щекой к земле при осмотре нижней части головки рельса, он тоже пользуется зеркальцем.

Для всех людей тысячи километров пути совершенно одинаковы. Так и сказала ему старшая дочь, когда он принес домой Почетную грамоту. Наивная девочка, хотя уже перешла в десятый класс. «Те же шпалы и рельсы, и больше ничего…» Он всем на околотке рассказывал, как остроумно ответил своей старшей дочери. «У миллионов людей, — сказал он ей, — все одинаково: глаза, уши, рот, нос… У всех одно и то же, но нет двух одинаковых. Любой отличит одного человека от другого. Вот так же легко отличить участки обходчиков. Они совершенно разные».

Кавый Хасанов был счастливый человек. Его любили люди. Особенно любили Менгелсания, Рафида, Расима, Минианглян, Магдан, Мадхад и Флорида. Менгелсания — это его жена, остальные — его дети: три дочери и три сына. У него был дом из четырех комнат, обставленных резной мебелью. Строить дом ему помогали жена и старшие дети. Мебель делал с помощью младших. Они перетаскивали с места на место выстроганные планки, убирали стружки и понимали, какие важные задания получают от отца. Они гордились тем, что трудятся наравне с ним. Когда он говорил трехлетнему Мадхаду, что пора кончать работу и идти ужинать — «Мы с тобой честно заработали ужин», — малыш солидно отдувался, и на равных правах с отцом тщательно мыл руки, и ел степенно, с чувством собственного достоинства.

Семье Хасановых жилось легче, чем другим, потому что в доме было много рабочих рук. Ну что стоит помыть посуду или убрать в квартире, если за это берутся сразу пять человек? При таких выгодных условиях ребятам было легко учиться, так как у каждого оставалось много свободного времени. Кроме того, младшие в любую минуту могли получить консультацию старших. Естественно, троек ребята почти не приносили. И у матери была возможность пойти на работу, правда, на легкую, но все равно подспорье в доме.

В семье было много радостей, и тоже потому, что она большая. Скажем, одному делается обновка, а радуются все. Рано или поздно каждый получал обновку, и каждый раз — общая радость.

Да что там обновка!

Однажды Кавый Хасанов вернулся с работы позже обычного. У калитки его ждала сияющая Расима с табелем. Он увидел много пятерок и две четверки и молча обнял дочь. Он знал, что Расима перейдет в девятый класс, но все в семье ожидали худших оценок. Значит, ошиблись. Значит, не отстает она от своей сестры, его гордости Рафиды, которая уже готовится в медицинский институт.

Он стоял, прижимая к себе дочь, ее волосы щекотали его щеку, он пригладил их, а она вдруг расплакалась. Он не успокаивал дочь. Понимал: плачет оттого, что видит, какую радость принесла ему. И в этом было его счастье.

Чаще всего люди не сознают своего счастья, пока не потеряют его. Кавый Хасанов каждый день жил своим счастьем, ощущая его каждой клеточкой. Ему очень везло в жизни. Он должен был умереть на войне, потому что после таких ранений, какие получил, люди не выживают. Врачи спасли его. Это счастье. Счастье видеть глубокое уважение товарищей, ощущать их горячие рукопожатия, их любовь, завоеванную трудом, честностью, добрым характером. Ему всегда везло в жизни. Он прожил с женой девятнадцать лет, так и не узнав, как в ее устах звучит упрек, не слышал раздражения в ее голосе. Может быть, в этом она подражала ему, но он не доискивался причин. И было у них общее великое счастье — дети. Хорошие дети.

У него было много радостей и, может быть, самая большая — Флорида. Флориде полгода. Я видел ее уже после смерти отца. Удивительная девочка. Крепыш с рекламной картинки. Милая, лукавая, веселая. Самая веселая в доме.

…Горе надвигалось от солнца. Оно жгло огнем и растопило вековые льды. Озеро Яшин-Кул, что значит Молниеносное, оправдало свое название. Прорвав подтаявшие берега, ринулось оно с высоты трех тысяч метров в ущелье Исфайрам, и миллионы тонн воды восьмиметровым валом устремились на Андижанскую и Ферганскую области.

Вал видели многие. Сначала до людей доходил гул, точно такой, как издает перекатывающаяся щебенка, но усиленный в сотни раз. Гул нарастал с противоестественной быстротой, пока, как сказала мостовая обходчица Матрена Гаращенко, не наступил конец света. Вал был черный, с двухметровым бурлящим гребнем, а сверху — не то пыль, не то пар или дым до самых облаков, и вся эта бушующая стена неслась со скоростью пассажирского поезда, сшибая дома, мосты, тракторы. Вернее, она не сшибала, а накрывала, рушилась на них, и только по обломкам видно было, во что они превращались.

Деревья, крыши домов, рельсы вместе со шпалами выпрыгивали из пены, какая-то сила подбрасывала их, а лавина доставала, заглатывала, подгребала под себя, кромсала и, точно в страшной игре, снова швыряла в воздух, чтобы тут же захватить и еще мельче перемолоть гигантскими валунами. Вода ревела, скрежетала, выла. Центральный Комитет Компартии Узбекистана поднял в воздух самолеты и вертолеты. По тревоге в район бедствия устремились спасатели, пришли в движение тысячи людей, готовились помещения для пострадавших и больницы, вышли с запасных путей вспомогательные и санитарные поезда, был создан штаб с неограниченными правами.

Вал был еще далеко, еще не доходил его гул до линии Ахунбабаево — Акбарабад, но и здесь было тревожно. Дежурный по переезду Арип Камалов вместе с шестнадцатилетним сыном Садыком пошел к мосту. Уровень воды резко поднялся, слышался гул. Это был еще не главный вал, то неслась только его разведка.

Камалов знал, что по ту сторону моста находятся специальный дозор по борьбе с паводком и бригада путейцев вместе с начальником службы Синягиным. Они знают, что здесь происходит.

— Скорей! — крикнул он сыну, и они побежали назад к своему дому. Вода настигала их. Камалов отставал от сына, потому что после ранения на войне он прихрамывал. Вода сшибла его и понесла, и Садык не видел этого. Воды было немного, но она неслась быстро, и Камалов никак не мог во что-нибудь упереться. Его перекатывало вместе с камнями. Потом ему удалось все-таки за что-то зацепиться, но по руке ударил камень, и его опять понесло.

Течение усилилось и стало легче, потому что прибавилось воды. Он больше не пытался остановиться, а только старался не захлебнуться и чтобы его не так сильно било. Он подгребал руками, чтобы не снесло на середину потока и в конце концов его выбросило на камни в километре от того места, где сшибло. Подняться Камалов не мог, так как был сильно избит, но понимал, что оставаться на месте нельзя — снесет. Он пополз, стараясь меньше тревожить раненную на войне ногу.

Садык не оставил бы отца одного, но он помнил, что без помощи оставалась мать. Вместе с ней были его сестры и братья: тринадцатилетняя Кария, Машрап, Абдумутали и двухлетняя Майрамхан. Издали он увидел, что они вышли из дому и стоят возле суры — широкой тахты из досок, врытой в землю. Он бежал уже по воде и изо всех сил кричал: «Убегайте, убегайте, вода!» Мать быстро поставила на суры двух младших, и Садык бросился к ним, но в это время вода сбила Карию и Машрана, стоявших на земле. Садык рванулся спасать их, но и его сшибло, он успел схватить только десятилетнего Машрапа. Теперь их всех несло под мост. Впереди билась Кария, потом ее, должно быть, ударило чем-то, и она исчезла под водой. Садык больше ее не видел. Труп девочки нашли на следующий день. А сам он вместе с Машрапом выбрался из водоворота, они переплыли через железную дорогу и выкарабкались на высокий берег.

В тот момент, когда их сбило возле дома, мать тоже не удержалась. Ее затянуло под суры. Она уцепилась за настил, через который еще не перехлестывала вода, и одной рукой старалась дотянуться до детей. Двухлетняя Майрамхан и пятилетний Абдумутали держались друг за друга. Возможно, страх лишил их голоса. Вода ударила в днище суры, ее стало опрокидывать, и мать в каком-то диком прыжке рванулась к детям, схватила обоих. Их понесло.

Не понять и не объяснить, откуда брались силы у женщины. Она удерживала за спиной детей и плыла без рук, то отталкиваясь ногами от дна, то падая па колени, чтобы дети не захлебнулись. Ее несло и крутило, а она отчаянно боролась и все дальше уходила к берегу.

Берег был близко. Позади на нее неслась шпала. Черная, пропитанная креозотом тяжелая шпала. Женщину несло в каком-то боковом потоке, и в этом же потоке крутило шпалу, которая неудержимо приближалась.

Она не знала, несет на себе трупы детей или они еще живы, но если они живы, шпала обязательно убьет их. Она сорвала детей со спины и, вцепившись в них, выбросила вперед руки. Шпала ударила ее по спине, и женщина потеряла сознание. Ее вынесло на берег. Она была жива. А детей понесло дальше, их, захлебнувшихся, нашли за несколько километров от второго моста, где дежурил Кавый Хасанов.

Вместе с Хасановым был путевой обходчик Калимд-жан Турсуналиев. Онп служили на одном околотке, их участки находились рядом. Работа была у них одинаковая, и они пользовались одинаковым уважением. Калим-джан был на пятнадцать лет младше своего товарища, ему исполнилось недавно тридцать два, и у него было трое детей. Он не знал столярного дела, как Кавый, но был садовником, и весь его двор увит виноградом, увешан изумительными по красоте огромными гроздьями. А рядом — персики, внизу — помидоры, огурцы. Разные у них были увлечения и одна великая радость — дети.

Кавый и Калимджап шли к мосту. Два часа назад приехал на дрезине старший дорожный мастер, просил усилить бдительность: в горах ливень, интенсивное таяние, уровень воды будет повышаться. Путевые рабочие еще утром надежно укрепили устои моста.

Появились обе мостовые обходчицы Матрена Гаращенко и Агриппина Апенкина. Вода прибывала с угрожающей быстротой, и все четверо заторопились к путевой будке, чтобы позвонить на станцию.

Они услышали гул воды, похожий на грохот горного обвала. Их догнал поезд, который шел со скоростью семьдесят километров, хотя на этом участке разрешалось держать не более сорока. Но машинист Константин Сабанин поступить иначе не мог, так как за ним неслась водяная лавина со скоростью шестьдесят километров. Машинист размахивал руками, кричал, чтобы люди убегали. Помощник машиниста Юрий Гаврилов, издали заметив четырех безумцев, соскочил на нижнюю ступеньку, уцепился одной рукой за поручень, а второй показывал на возвышенность, отчаянно крича: «Назад, назад, вода!..».

Он пронесся рядом с ними, они услышали его, но и без слов было все ясно: оставалась единственная возможность спастись, если побежать на близлежащее возвышение. Спастись было легко, и Турсуналиев закричал на женщин, чтобы они быстрее бежали. А сам он вместе с Хасановым бросился в сторону путевой будки, откуда спасения не было. Они понимали, что погибнут, по, должно быть, поступить иначе не могли, потому что вскоре с соседней станции, где ничего еще не знали, должен был выйти рабочий поезд, в котором обычно едут сотни железнодорожников и строителей. Поскольку все это происходило в субботу, значит, в поезде будут и многие жены рабочих с детьми, они ездят к родным и знакомым на выходной день.

Должно быть, другого выхода для себя они не видели, потому что их только двое, а в поезде — сотни, в том числе дети. Конечно, к будке с телефоном мог бы побежать один, а второй мог уйти в сторону, но, наверное, никто из них не хотел оставить другого. А скорее всего, решили бежать вдвоем, потому что с одним в такой момент всякое может случиться.

Однако было обстоятельство, из которого можно сделать вывод, что ни о чем они не советовались и ничего не решали, обстоятельство, которое заставило их, не раздумывая, идти на смерть.

Когда поезд только промчался — в нем было всего три вагона — все четверо обходчиков еще стояли рядом. Хасанов, взглянув на воду, закричал вдруг протяжно и страшно, как не может кричать мужчина. И этот крик, раздирающий душу, смешался с гулом воды. Схватившись за голову, обходчик побежал. Турсуналиев кинулся за ним, и оба скрылись в путевой будке. Что увидел Хасанов, сказать теперь невозможно, но вполне вероятно, учитывая время, расстояние, скорость движения воды, которая уже несла свои первые жертвы: именно в это время здесь несло детей Арипа Камалова.

Для Хасанова это было непереносимо, и это, видимо, явилось последним толчком к тому, чтобы отдать свою жизнь за спасение сотен жизней. Кавый Хасанов и Калимджан Турсуналиев в мирное время повторили подвиг Матросова.

Через день после гибели героев их тела доставили на станцию Кувасай, в их дома. Хоронили без почестей, без траурного марша. В общем большом бедствии не успели тогда еще разобраться, кто оказался героем. А потом разобрались.

— Мы преклоняемся перед их героизмом, их моральной силой и гордимся ими, — сказал первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана тов. Рашидов. — Мы представили их к высшей награде и не оставим их семьи. Товарищи Хасанов и Турсуналиев останутся среди нас, как борцы, их подвиг всегда будет помогать нашему народу строить жизнь…

Я был в семьях погибших. Видел цветущие виноградники Калимджана Турсуналиева и чудесный дом Ка-выя Хасанова. Мне рассказали: в самый тяжелый момент перед похоронами в комнату зашла соседка с Флоридой. Девочка, улыбаясь, подпрыгивала, что-то ловила руками. Кто-то прошептал: «Уходите скорее». «Нет, — вмешался стоявший рядом. — Подойдите ближе к матери, пусть посмотрит на свою дочь».

Услышав шум воды, Синягин бросился к мосту. Он решил перебежать на противоположную сторону. Он бежал, а гул все усиливался, и метрах в пятидесяти от моста увидел он этот поток, ударившийся в фермы и сорвавший их с опор.

— Назад! — крикнул он людям, бежавшим вслед.

Сообщив в управление дороги о случившемся, Синягин всю ночь думал, как быстрее восстановить мост. Утром поток спал. Рельсы на мосту уцелели, и хотя ферм не было, они повисли на опорах, встав вертикально, как забор. Важно было знать, что делается на противоположном берегу, и Синягин полез по этому качающемуся забору, над бурлящим потоком, потому что не считал себя вправе послать кого-либо на такое дело. Он увидел там, что земляное полотно и рельсы на протяжении полутора километров снесены. Не осталось следа и от домика мостового обходчика Арипа Камалова, находившегося близ моста. Встретил он и убитого горем Камалова, потерявшего в эту ночь троих детей.

Тем же путем, что и сюда, Синягин вернулся на левый берег.

Путейцы, съехавшиеся к мосту, оцепенели, узнав о смерти людей, увидев бессмысленные разрушения. Казались неправдоподобными эти многотонные изуродованные мостовые фермы среди опустошенных и мертвых виноградников, разорванные и перепутанные, как клубок ниток, рельсы, вековые чинары вырванные с корнями, исполинскими корнями, неотделимыми для человеческого глаза и сознания от земли, теперь вымытые и чистенькие, будто насильно обнаженные в своей девственности. Все было противоестественно и дико.

Люди зло смотрели на мутные воды, уже потерявшие главную силу, но не сраженные и не утихшие. Воды неслись по руслу, то прижимаясь к камням, то ударяя в валуны, пытаясь сбить их с места и снова увлечь за собой. А валуны отбивались от потока и держались накрепко, и он вздымался, разбитый в брызги, и падал без сил.

Люди молча смотрели на опустошения и на поток, сердца их наливались яростью, и ярость накапливалась, росла, потому что выхода ей не было, и некому было мстить за жестокость.

Люди молчали, и все вокруг молчало, и только шумел поток, как единственный, полновластный хозяин. И, будто протестуя против этой неправды, Синягин сбросил с себя одежду и в одних трусах вскочил на бульдозер. Еще не все поняли, чего он хочет, а бульдозерист уже оказался рядом с Синягиным на своей машине, и раздались выхлопы, сначала резкие и гулкие, потом чаще, чаще, пока не зашелся в грохоте двигатель, заглушив поток.

— Пошли! — крикнул Синягин водителю, махнув рукой в сторону противоположного, правого берега.

Мутные воды скрывали дно, и было неизвестно, как оно изуродовано и где образовались ямы, ясно, что этих двоих могло смыть. Толпа зашевелилась, надвинулась подковой на бульдозер и, как могучий страж, пошла вслед за ним. Позади загрохотали еще два бульдозера со стальными тросами и пеньковыми канатами наготове. Подкова разорвалась, пропуская их, и выровнялась, вытянулась вдоль берега.

Поток бился о валки гусениц, машины то проваливались до самых площадок, то выползали выше и двигались гуськом, рыча и отфыркиваясь, пока не перебрались на другую сторону потока. Не останавливаясь, пошли к береговой опоре, растаскивая валявшиеся деревья, доски, шпалы. На обоих берегах все пришло в движение. В тонкие металлические сети укладывали камни и сбрасывали в воду близ опор, укрепляя их основания. Вскоре к левому берегу подошел восстановительный поезд с мощным краном на железнодорожной платформе. Поднялся в воздух бак, по форме и размерам похожий на паровозный тендер, но без потолка и заполненный камнями: стрела вынесла его на двадцать пять метров вперед, и он, качаясь, повис над потоком, рухнул в том месте, которое было для него предназначено.

И тут же в воде оказались Гафур Азмабаев, Фаниль Губайдуллин, Садых Муллажанов, Муритдин Турсунов. С помощью крана они обкладывали бак валунами и связками камней, чтобы намертво закрепить этот фундамент для новой временной опоры из шпал.

И здесь, на воде, и на берегу люди работали, почти не разговаривая, потому что и без того понимали друг друга и говорить не хотелось. Не было у них распорядка дня, не было определенных часов для сна и еды. Каждый сам улавливал тот момент, когда силы покидали его, а голова больше не выдерживала раскаленного воздуха. Тогда бросал работу, чтобы дотащиться до навеса, а, отдохнув немного, снова шел к мосту.

Ночью площадку сильно освещали, и никто не мог себе позволить в это драгоценное прохладное время спать или предаваться отдыху. Это была не работа, а экстаз людей, одержимых местью за гибель товарищей. Они строили не мост, а монумент погибшим, символ жизни, во имя которой те отдали свою жизнь. Отдали сознательно, величественно и обрели бессмертие.

Люди работали до изнеможения, чтобы увековечить подвиг и дать жизнь Ташкенту, ибо в то время для Ташкента цемент означал жизнь.

На третий день к мосту пришел Арии Камалов. Горе его было так велико, что он не мог плакать, и никто не стал его утешать. Наоборот, кто-то обратился к нему и без всякой жалости спросил, почему он не работает. Может быть, это были единственные слова, которые ему были нужны. Он включился в общий ритм и яростно ворочал шпалы и камни, и, когда ему становилось невмоготу, никто не приходил ему на помощь: в легком труде горя не заглушить.

Люди работали, как в тумане, работали дни и ночи, и они могли бы так работать полных два месяца, на которые было рассчитано строительство, но на одиннадцатый день увидели, что мост готов и можно пропускать поезда,

1966.