МАГА УВОДИТ СТАЮ.

Часть первая. ВОЛЯ.

1. РАСПРАВА.

Вожак был зол. Злоба, жестокая, неудержимая, переполняла широкую грудь, клокотала внутри, перехватывала горло жгучими спазмами и вырывалась наружу низким, хриплым и грозным рычанием. Желто-зеленые яркие глаза остекленели от гнева. Он не мигая смотрел на врага, и казалось, только краткий миг отделяет его от нападения, от стремительного прыжка, после которого противник будет смят, уничтожен, растерзан… Но от броска его удерживал огромный опыт, умение в бою не подчиняться гневу, разумно и точно выбрать момент боевой удачи.

Старый опытный Вой хорошо знал своего врага. Это был Чужак, принятый им самим в стаю две недели назад. Семья шла тогда по следу двух лосей всю ночь. На рассвете волкам удалось настигнуть сохатых и окружить молодого быка. Несмотря на свою молодость, сильный и смелый лось упорно оборонялся, не подпуская волков, не давая им зайти сзади, все время угрожал смертоносными передними копытами. И в тот самый момент, когда матерая волчица в очередной раз отскочила от быка, увертываясь от удара, на лося из-за сугроба внезапно прыгнул незнакомый крупный волк, молниеносно рванул зубами, вырвал большой кусок мяса из ляжки. Кровь брызнула на снег, хлестнула алой струей — как сигнал, как призыв к всеобщему нападению.

Стая мгновенно кинулась на жертву… Волк-чужак не был отвергнут — он помог овладеть добычей. Три дня волки жили возле туши, пока не было съедено все, кроме нескольких костей. Присутствие и участие в трапезах Чужака они принимали мирно и молча.

Вожак не возражал. Его стая, его семья — небольшая, состоявшая всего из пяти волков, — пополнилась еще одним сильным и опытным бойцом.

И вот теперь он, Чужак, стоял напротив — ощетинившийся, озлобленный, готовый к борьбе с ним, вожаком, подчинение которому — закон для стаи.

Остальные четверо волков настороженно ждали, что будет дальше. Это была семья Воя. Волчица, матерая, умная Мага. Много зим она была его подругой, много раз приносила ему щенков. Именно так — «Ма-а-г-х-к-г-га» — подзывал он ее к себе, когда ложился на дневку, чуть поодаль от молодых, и хотел, чтобы волчица, свернувшись клубком, как и он, улеглась в шаге от него. Негромкое, едва различимое мычание раздавалось тогда из его приоткрытой пасти, и волчица тотчас являлась на этот зов.

Она стояла ближе всех к своему повелителю и другу, внимательно, очень внимательно наблюдая за выражением его морды, за движениями: не подаст ли знака, не призовет ли?.. Но кроме внимания, настороженности и готовности в ее глазах нет-нет да и загорался огонек любопытства, интереса: сумеет ли ее Вой справиться с врагом, повергнуть его? А вдруг нет?

В семье было два переярка: самец Ва (он всегда начинал вой именно с этого четкого звука «Ва») и самка Зуа (зевая, она сладко потягивалась, широко раскрывала пасть, кольцом изгибала язык и звонко вытягивала: «Зу-а-а»). Эти крупные и сильные волки-двухлетки стали уже неплохими добытчиками для семьи. Оба переярка стояли рядом с матерью-волчицей, на полшага дальше, чем она, от вожака.

Пятым в стае был единственный молодой прибылой волк. Вернее даже — волчонок, родившийся прошедшей весной. Набрасываясь на еду, он успевал несколько раз причмокнуть, сухо и четко издавая странный звук: «Ко! Ко! Ко!» Волчонку Ко еще не исполнилось года, он был худощав и недостаточно силен, но высок и осанкой напоминал отца. Можно было надеяться, что он, единственный оставшийся в живых из последнего помета, впоследствии станет таким же могучим, как вожак-отец.

Стоило Вою подать сигнал, и стая бросилась бы на Чужака, но он не мог этого сделать: победить, повергнуть врага должен был он сам.

Уже девять ночей стае не везло. Охота никак не удавалась. По приказу вожака последние трое суток волки промышляли даже днем, но кроме мелочи — трех зайцев — ничего не удалось добыть. Волки были очень голодны и озлоблены. И когда на рассвете Вой после короткого отдыха снова поднял стаю, Чужак оскалил клыки и пошел на вожака. Чужак восстал против его власти, не подчинился… Видимо, он сам недавно был вожаком " уже отвык подчиняться. Победа над ним была теперь уже необходима Вою как подтверждение своей силы и власти.

Чужак стоял, обнажив в оскале длинные, чуть начавшие желтеть клыки. Он был моложе Воя, но пять или шесть трудных зим, оставшихся позади, сделали его сильным и опытным. Чужак хотел хоть немного испугать вожака перед боем, поколебать его волю, его решимость.

Однако старый вожак был не из тех, кого можно взять на испуг. Многое повидал он на своем веку, многое пережил. Сейчас он сделал вид, будто замешкался и, словно растерявшись, повернулся вполоборота, подставив шею врагу.

Такой возможности Чужак пропустить не мог. Ненавистная и совсем незащищенная гривастая шея была почти рядом. Достаточно рвануть ее клыками, как хлынет теплая кровь вожака, и сразу можно стать хозяином стаи, пусть не своей, не родной, но все равно хозяином, повелителем. И разъяренный Чужак взметнулся в броске…

Вот тогда настороженная стая увидела и коварство, и силу, и молниеносность действий старого волка. Отскочив в сторону, Вой оказался сбоку от врага и тут же глубоко вонзил клыки в его загривок, ударив грудью. Из рваных, словно — ножевых ран на шее противника хлынула горячая дымящаяся кровь, и он, сбитый вожаком, рухнул в сугроб.

Старый волк гордо и спокойно стоял в стороне, не поворачивая головы, однако боковым зрением внимательно наблюдал, как стая быстро и жестко расправлялась с ослушником.

Рассветные сумерки рассеялись, первые лучи алого зимнего солнца, предвещавшего светлый и не холодный день, легли на белые сугробы. Вожак стоял словно в задумчивости, собираясь увести семью на дневку, подальше от этих мест, которые вызывали у него тревогу.

Опять в его стае было пятеро вместе с ним. Совсем недавно они потеряли шестого. Это был самец-переярок. Он погиб во время охоты. Могучий лось ударил его передней ногой в голову и убил. Он так и остался лежать на снегу с раздробленным черепом. И снег запорошил (то, закрыл белым сугробом, словно и не было на свете (того волка никогда. А стая ушла дальше. Нет, далеко не всегда волки рвут, уничтожают побежденного, раненного или убитого своего сородича. Это случается только по приказу вожака. Как наказание, как расплата за на рушение великого и единого закона стаи.

Вой все стоял, вслушиваясь в тишину. Волки уже обступили его, ожидая приказа. Ему достаточно было повернуться в сторону высокого старого сосняка и сделать два шага, как семья мгновенно расположилась походным строем — матерая Мага впереди, вслед за ней Ва, Зуа и Ко, оставляя ответственное, главное место замыкающего в строю вожаку. Они двинулись след в след, уверенные в безопасности своего тыла, где старый волк старательно охранял стаю.

Прошло несколько дней. Стая уже подкормилась на удачной лосиной охоте и спокойно дневала в густом темном ельнике. У самых корней кряжистого дерева, свернувшись в клубок, спала Мага, каждый ее выдох теплым паром клубился над ней, тотчас оседая белым инеем на низкой еловой ветке. Рядом в сугробах лежали другие полки.

Внезапно все пятеро вскочили словно по команде — невдалеке звонко залаяла собака.

Один только миг вожак раздумывал. Бесшумно и быстро следом за ним волки пошли на этот лай легким наметом. За оврагом, у молодого осинника, откуда слышался лай, вожак остановился. По направлению движения собаки, по тому, как она лает, старый волк уже знал, что пес гонит зайца. Человек, охотник, должен был находиться по другую сторону осинника. Лай приближался, и вожак понял, что путь гона пройдет здесь. Он вмиг выбрал место для засады. Лег. Семья последовала за ним, поняв его замысел.

Заяц, испуганный и стремительный, несся, прижав длинные уши, и ничего не видел и не слышал вокруг, кроме этой оглушительной, неотвратимой, гавкающей смерти, преследующей его по пятам. Но волкам сейчас нужен был не заяц. Лишь оба переярка и волчонок Ко проводили беляка глазами, но не шелохнулись. Опытная Мага на зайца даже не взглянула. Она знала, что вожак ждет собаку.

Увлеченный охотой крупный ярко-рыжий гончий пес легко бежал, добросовестно облаивая зайчишку, и вдруг учуял острый, леденящий его собачью душу запах стаи. Он попытался резко остановиться, уперся всеми четырьмя лапами и, бороздя снег, заскользил. Но было поздно. Крупный старый волк уже бросился на него.

Вою случалось и раньше нападать на собак. И каждый раз к его обычной охотничьей злобе словно прибавлялось свирепое чувство мести за постоянный страх перед человеком, перед собачьим лаем, за которым всегда следует человек.

Охотник ясно, отчетливо услышал последний, хрипло-надрывный, оборвавшийся лай и понял все. Он что есть духу заскользил через осинник, стреляя на ходу вверх, чтобы напугать волков. И — напрасно. На месте волчьей засады он увидел лишь утоптанный и густо забрызганный кровью снег…

Волки уходили спокойным шагом, мерно натаптывая свой бесконечный след по лесным тропам, по снежной целине.

Они шли, разрушая девственную гладь снегов и впечатывая свои следы — однообразный и четкий рисунок волчьей бродячей жизни — как право на эти просторы, на волю, на добычу.

День был светел — от снегов, от белых стволов берез, только волки, идущие ровной цепью, казались издали черными точками.

2. НАБЕГ.

Старый вожак встал. Следом один за другим поднялись остальные. Стряхивая снег, они не спеша потягивались, разминая крепкие тела.

Вой глянул мельком на родичей, мгновенно заметил все мелочи: кто куда смотрит, кто к кому ближе. Бодры, сильны ли? Готовы ли к бою, к охоте? Приседая на задних ногах, сладко, сонно потянулся. В мышцах ног и спины приятно защемило, он отчетливо услышал негромкое похрустывание в старых суставах.

Большая круглая луна лежала на вершинах дальних елей, словно наколовшись на их острия. Мелкие колючие звезды рассыпались на черном небе. Вой, стоя на снежном бугорке, разглядывал яркую луну, в свете которой глаза волков поблескивали оранжевыми огоньками. Неведомая сила, волнующая его широкую грудь, заставляла всматриваться в огромный таинственный диск, не отрывая от него глаз ни на мгновенье. Вот он подобрался, закинул голову. Из его приоткрытой пасти вырвался, понесся в ночной простор мощный, звонкий и тягучий вой, будто прорвалась через горло волка, выплеснулась в ночь вся тоска, которая накопилась, наболела. Озаренная луной снежная дорога уходила от опушки в поле и дальше — к человеческому жилью. Волки знали эту дорогу и шли по ней быстро, размеренно, без остановок. Не часто старый вожак выводил их на этот путь. Он понимал, какую смертельную опасность таил в себе запах человека, его жилья. Однако п трудные времена, когда с голоду подводило животы, стая становилась на этот тревожный путь, полная решимости и осторожности. Волки шли по обочине санного пути, время от времени на ходу задирая крупные головы к звездам, вслушиваясь в ночь.

В середине ночи звери подошли к избам. Вблизи человеческого жилья внимание вожака, и без того острое, удваивалось. Напряженный, скорый на решения, готовый мгновенно исчезнуть, раствориться вместе с послушной стаей во мгле, он быстро, точно и беззвучно вел волков к намеченной цели. Его особенная, чуткая настороженность передавалась остальным. Но никто из стаи, даже верная Мага, не знал, какой великий тайный трепет испытывал старый волк перед человеком. Это чувство родилось не сразу, далеко не сразу… Тревожное внимание к человеку, осторожность в борьбе с ним за свою волчью жизнь, за волю, за добычу с течением времени перерастали в великий этот трепет перед его оружием, мудростью, перед его вездесущностью и властью над лесом и над полем. Может быть, из-за этого чувства вожаку удавалось сохраниться самому и сберечь семью.

Деревня лежала на холме, окруженном лесами, луна высвечивала каждый дом, тяжелой махиной чернеющий на фоне яркого, светящегося снега. Волки обошли деревню, внюхиваясь в сложные запахи людского жилья. Только в одной избе светились окна — словно огромные огненные глаза с пугающе неподвижным взглядом. Звери держались подальше от этой избы. Черные дома с погашенными огнями казались им менее опасными.

К жилью подошли с подветренной стороны, чтобы собаки не подняли панику и не оставили стаю без добычи. Вой остановился невдалеке от крайней избы, принюхиваясь и приглядываясь. Остальные замерли рядом. Только Мага, озабоченная безопасностью стаи, осталась немного в стороне, как бы охраняя семью.

Место подхода выбрали удачно — собак в крайнем дворе не оказалось. Старый Вой бывал в этой деревне и раньше, но каждый раз все равно приходилось осматривать, вынюхивать, изучать все заново: там, где в прошлый набег удалось беспрепятственно утащить овцу, сейчас могли оказаться целая свора псов и люди с оружием.

Вожак оставил стаю за околицей и быстрой тенью скользнул вдоль изб. Сонная тишина деревни дышала запахами собак, людей; пахло коровьим навозом, молоком, загадочным и тревожным внутренним теплом изб. Но вот потянуло соблазнительным овечьим духом: в ближайшем хлеву овцы! Вой остановился, подавил голодные спазмы. Внимательно следившие за вожаком волки через миг уже были рядом. По узкой тропке вдоль забора он прошел к хлеву, остальные черными тенями двигались следом, и только осторожная Мага осталась на страже.

Вой знал, что едва учуяв волков, овцы поднимут шум. В деревне начнется паника. Действовать надо было молниеносно. Ему приходилось влезать в хлев и через крышу, и подкапывать заднюю стенку, но сейчас это казалось опасным — двор был чуть ли не в середине деревни. Надо проникнуть к овцам через дверь. Далеко не всегда хлев закрывают прочными запорами.

И Вой, оттянув лапой дверь на себя, просунув в щель морду. Овцы всполошились, суматошно, истерически заблеяли. Теперь только в крике о помощи и оставалась для них надежда на спасение.

Но крик этот был недолгим. Вожак просунул в щель вторую лапу, крепче уперся в землю задними ногами и что было сил надавил на дверь.

Вздулись, окаменели его мощные мускулы, огненные круги поплыли перед широко раскрытыми глазами. В горле пересохло. Натужный, короткий хрип вырвался из гортани. Вою казалось, что еще немного — и он не выдержит, отступит, так и не открыв дверь. Но тонкая проволока, скручивавшая петли, лопнула.

И в тот же миг деревня проснулась: безудержно залаяли собаки, засветились окна домов, захлопали двери. Люди выскакивали с ружьями на улицу, но не знали, куда бежать, где случилась беда. Овцы молчали… А стая уже уходила, унося добычу.

Вой и оба переярка тащили по овце. Еще одну зарезанную овцу поднял и проволок несколько шагов волчонок Ко, но унести не смог.

Грохнули два запоздалых и бесцельных выстрела, а волки уже скрылись в лесной чаще.

Недалеко от деревни состоялась трапеза. Вожак поглощал свою добычу один. Рядом, у второй туши, расположилась Мага и волчонок Ко. За третью овцу принялись молодые самец и самка, оттащив ее чуть в сторону. Черные тени скользили по залитому лунным светом снегу, снег поскрипывал, хрустел под ногами зверей, довольное урчание нарушало сонную тишину ночи. И только старый вожак знал, что за зло, причиненное человеку, их ждет расплата.

Разделавшись с добычей, волки ушли. Вожак долго уводил их, возвращаясь на свой след, путая и усложняя следы.

Два раза он выходил со стаей на проселочную дорогу, ведущую от деревни к городу. Ночью она была пустынной и не сулила опасных встреч, но главное — помогала затерять следы. И все-таки опытный вожак, вновь направляясь в лес, подавал стае пример, предусмотрительно мощным броском перелетая через высокую снежную бровку в кювет, откуда с дороги совсем не было видно волчьих следов. Стая строго следовала за ним.

Звери шли почти всю ночь. Только к рассвету был разрешен отдых…

И все равно, несмотря на долгий и сложный путь. Вой не был спокоен.

Для отдыха он выбрал место на низком, густо заросшем берегу лесного озера. Старый волк знал, что резким шуршащим шелестом тростник выдаст любого, кто ступит в его пределы. И стая залегла на дневку в самой середине тростниковых зарослей.

До полудня звери отдыхали. Сухие тростинки чуть слышно звенели, словно убаюкивали волчью семью, словно успокаивали своим легким шелестом, что надежно охраняют безопасность стаи. Вой дремал, выставив настороженно уши, дыхание его было ровным и глубоким.

Однако в середине дня отдых был прерван: волки вскочили, услышав крик раненого зайца. За тростником, на самой окраине лесной опушки — вожак сразу это определил, — лисица или рысь неловко цапнула длинноухого, дав ему возможность крикнуть. Звери готовы были рвануться к чужой добыче, но вожак не трогался с места, и все остальные, искоса с недоумением поглядывая на него, стояли в напряженных позах.

В другое время старый волк тоже бросился бы на крик подранка, однако сейчас он медлил.

Крик зайца повторился — резкий, раздирающий тишину, надрывный и жалобный. И тогда Вой быстро и почти бесшумно, несмотря на густые заросли, побежал вдоль берега — совсем не туда, куда стремилась стая. Не приближаясь к опушке, он вел ее, скрывая в тростниках.

Волк хотел подойти к тому месту, где кричал заяц, скрытно и проверить, какие запахи приносит ветер оттуда.

Прежде чем покинуть тростниковую защиту, Вой остановился. Мага, чуткая и настороженная, стояла рядом. Они уже чувствовали опасность, коварный подвох в этом крике. И потому дальше двинулись осторожным, крадущимся шагом.

На снежный лесной склон вожак поднимался медленно, все время тщательно нюхая ветерок, приносящий запахи. Большая голова зверя была приподнята и чуть повернута в сторону, откуда он ждал опасности. Так же внимательна была Мага. Ее тонкое чутье ничуть не уступало обонянию вожака.

И они оба одновременно уловили то, что их особенно пугало: отчетливый запах человека… Засада!

Быстрыми мощными прыжками отдохнувшая стая понеслась прочь от опасного места, не особенно выбирая дорогу. Снежная целина недолго сдерживала ее бег. Вырвавшись на ледяной простор озера, волки помчались длинными размеренными бросками — легко и неутомимо.

3. ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ.

Тревожный звук шагов раскатывался по лесу. Снегопад, начавшийся около полудня, скрадывал звуки, но шаги слышались ясно, отчетливо. Вой уловил их еще в состоянии дремоты. Мгновенно вскочил, отряхнулся от снега. Белые крупные хлопья, бесконечной лавиной летящие с неба, тут же снова запорошили его серую шерсть.

Шаги приближались. Вой услышал, как человек остановился на миг, снова пошел — громко, уверенно, не таясь. Вожак различил тонкий хруст ветки, сломавшейся под ногой человека. Дальнейшее промедление грозило опасностью. Вой поднял стаю.

Быстрым наметом, однако спокойно, без всякой паники волки уходили в сторону от человека. Старый волк уводил семью по самой неудобной и трудной дороге: по открытому месту, по глубокому снегу. Он знал: так безопаснее.

Много зим назад молодым переярком Вой впервые увидел человека, впервые узнал, что такое загон. Отец Воя уводил тогда семью под прикрытием деревьев и кустарников в противоположную от шумно идущего человека сторону, уводил, выискивая натоптанные тропы, чтобы быстро и легко бежать.

И когда уже казалось, что опасность позади, что человек, который долго и упорно гнал стаю, отстал, навстречу ей вдруг ударили выстрелы.

Вой видел, как уткнулся окровавленной пастью в снег вожак-отец, как, захлебываясь кровью, упала, вытянулась на снегу мать-волчица…

Одаренный от рождения находчивостью и быстрым, острым умом, Вой отполз тогда в сторону.

Он полз долго и упорно, распластавшись по промерзшей и жесткой заснеженной земле, полз, пока не затихли голоса людей и скрип снега под их ногами там, где они топтались у поверженной, уничтоженной семьи Воя, Удалось ли уйти еще кому из стаи, он не знал.

Того страшного урока было достаточно, чтобы он понял, разгадал секрет спасения во время такой охоты.

С той давней поры он уже не раз уходил сам и уводил стаю от загонщиков, выбирая самый трудный путь по открытым местам, по глубоким сугробам, где идти очень тяжело, где нельзя бежать. Он знал, что там безопасно, что засады ждут его именно в лесу, в удобных проходах, у опушек, где мало снега, на тропах.

Волки шли, с трудом пробивая глубокую снежную целину, время от времени перестраиваясь в цепочке: уставшего переднего подменял следующий. Только волчонок Ко все время оставался в середине — он не был еще так силен, как остальные.

Люди выследили стаю еще до снегопада, но когда пошел снег, поторопились с облавой, так и не окружив участок, где оставались волки, флажками. Впрочем, они все равно не остановили бы Воя: он был хорошо знаком и с этой грозной хитростью человека, умеющего использовать в своих целях даже волчью осторожность. Он не боялся кроваво-красных лоскутков и умел проводить через них стаю.

Семья уходила псе дальше и дальше — вожак спас ее и на этот раз.

Когда снегопад прошел, день уже клонился к вечеру. Холодные лучи зимнего солнца, проскользнув из-за туч, коснулись дремлющей стаи. Тревожное напряжение, не покидавшее Воя даже в полусне, стало постепенно спадать. Он дремал, свернувшись клубком, и перед его мысленным взором вставали, наслаиваясь друг на друга, видения: то озаренные луной черные дома деревни, то вспышки давних выстрелов, заливавших все вокруг белым жгучим огнем, то разъяренно лающие собаки.

Подобные полусны-полувидения приходили к вожаку, когда нервы его были взвинчены, измотаны постоянными облавами, преследованием, пугающим запахом человека. В такие дни чувство опасности не покидало его ни на миг — ни наяву, ни во сне. И тогда он уводил стаю в далекую лесную глушь, куда не забредали охотники и туристы, где человек не бывал никогда. Волки уходили две или три ночи кряду, иногда шли даже днем.

На долгое время прекращались набеги, охота на домашних животных. Семья ловила зайцев, нападала на лосей и кабанов. Случалось, что пищи не хватало и волки голодали, но вожак твердо выдерживал любые трудности и только к весне приводил стаю в родные места, чтобы у знакомых озерных берегов подготовить логово для новых щенят, для новой волчьей жизни.

Вожак еще отдыхал, но в его голове уже зрело решение: пора уходить в свои глухие угодья, спрятаться в глубине дальних чащоб лесного края. А перед уходом еще раз сделать набег на деревню — вряд ли люди ждут их повторного нападения на свой скот так скоро.

Едва сумерки длинными хмурыми тенями легли на сугробы, вожак поднял стаю и повел к деревне. Нет, в его сердце не было злобы на людей, да и голод сейчас не мучил его семью, но старый волк привык действовать неожиданно. Именно так он запутывал своих врагов, не позволяя им угадывать его действия.

К деревне подошли глубокой ночью. Луны не было, и дома выглядели совсем не так, как в прошлый раз. Теперь они словно срослись с темными снегами, словно затаились, соединенные воедино густой, непроницаемой чернотой ночи. Но волки достаточно хорошо видели и во тьме. Хотя они любили лунные ночи, но темные для набегов были надежней — темень скрывала от чужих глаз.

Оставив стаю у околицы, Вой двинулся в глубь деревни. Он чаще всего именно так начинал нападение. Но на этот раз, сделав несколько шагов, вожак замер. Жгучая тревога сжала сердце, больно кольнула под ложечкой. Шестым чувством волк уловил: деревня не спит, деревня ждет его…

Он стоял не шелохнувшись. Дома, черные и тяжкие, еще были укутаны мертвой тишиной, которая вот-вот прервется… Но вожак уже знал, что надо делать, чтобы спасти семью.

Стая была в нескольких шагах. Волки уловили его короткое тихое рычание и поняли все. Замешательство, возникшее в стае, длилось миг, и она тотчас ринулась прочь от деревни.

Сразу же, словно по команде, зловещая тишина раскололась выстрелом. Надрывно залаяли собаки… Семья старого Воя уходила, но он знал, что у края леса ее может ждать засада, хитрая человеческая засада, смертельно опасная для его родной стаи. И он остался, чтобы отвлечь врагов.

Метнувшись к ближайшей избе, он проскользнул вдоль забора и звучно, грозно взвыл. Сразу же грохнули два выстрела. Собаки, заливаясь злобным лаем, бросились на голос волка, за собаками спешили люди.

Вой знал расположение деревни и на бегу прикинул, где можно будет выйти к лесу. Наткнувшись на глухую стену, которой прежде не было, он рванулся в сторону, обежал двор и почти вплотную столкнулся с людьми. Волк круто повернулся. Три человека с ружьями наперевес гнались за ним. Им была очень нужна, просто необходима его волчья жизнь…

Вой помчался к двум сараям, между которыми был узкий длинный проход на улицу, ведущую к лесу. Вот он уже в знакомом коридоре между черными высокими стенами сараев, впереди — свобода! И вдруг опытный бесстрашный волк оцепенел. Он понял: наступил его конец- выход из коридора был плотно забит досками…

Вожак повернулся лицом к смерти, грозно оскалив клыки.

«В темноте не стрелять!»- крикнул один из людей.

Все трое стояли, полностью закрывая проход, направив ружья во тьму. Волк, конечно, не понял значения слов, но голос человека словно ударил его по ушам. Он стоял, загнанный в ловушку, обманутый, все тело его трепетало от злобы и бессилия.

Вожак знал, что стая ушла, потому что в отдалении не было слышно выстрелов, и теперь сам приготовился встретить последнюю свою пулю.

Внезапно яркий свет ослепил зверя — его осветили фонариком.

— Стой! Не стрелять! — крикнул тот же голос.

— Это почему?

— Ну и волчище!..

— Будем брать живым.

— Здоров он больно…

— Уж не боишься ли?

— Да брось, не болтай…

— Ребята, ждать нельзя, давай сразу!

И три мужика, здоровенных и по-крестьянски крепких, едва успев надеть рукавицы и выдернуть поясные ремни, одновременно быстро и решительно навалились на старого волка.

Он отчаянно, свирепо сопротивлялся, пытался отшвырнуть врагов, исступленно напрягал свои могучие мускулы, на миг отбросил одного, второго человека, но они тотчас навалились снова. Вой рвал зубами все, что мог, захлебывался от надрывного рычания, словно проклинал людей, деревню, свою волчью неудачную судьбу.

Наконец, после долгой и упорной борьбы, его удалось связать.

Люди стояли усталые, в изодранной одежде, окровавленные… — А он не бешеный?! А то ведь смотри: всех нас искусал, изранил, гад.

— Здоровый. Не беспокойся. Не бешенее нас с тобой.

Сбегались люди, везде мелькали огни карманных и переносных фонарей. И в шумной толчее два мужика тяжело несли на плечах толстую жердь, к которой был привязан матерый волчище. Он висел, опутанный ремнями и веревками, измученный, несдавшийся, молчаливый. И только глаза его пронзительно сверкали жгучим огнем непримиримости, неистощимой внутренней силы, данной ему родным лесом, и ненависти.

Блики фонарей метались, выхватывая из тьмы углы домов, заборы, лица людей, собак, которые рычали, гавкали, но все-таки не решались подойти вплотную к связанному полку… А люди спокойно несли его, разговаривая; курили, смачно посасывая сигареты; громко сплевывали на снег. Их голоса, резкие, ненавистные, иглами впивались в мозг зверя; запах людей, табачный дым наполняли его грудь, вызывая удушье. Но он молчал, сжав могучие челюсти. Свисая вниз головой, покачиваясь в такт шагам людей, старый вожак смотрел в бездонное беззвездное небо, раскинувшееся над деревней, над лесом, над бесконечными снежными дорогами. В черное небо последней вольной ночи. Ночи перед великими испытаниями.

4. МАТЬ-ВОЛЧИЦА.

Трое суток стая не уходила от деревни. Дневали в лесу, неподалеку, выбирая для отдыха кустарники на открытых склонах и опушках, чтобы подойти к ним незаметно было невозможно.

Отлежавшись, отдохнув днем, волки всю ночь бродили вокруг деревни. Мага не подводила стаю близко к домам, но и покинуть страшное место не могла. Беспокоясь о безопасности семьи, мать-волчица пыталась пресекать даже вой. Но волки все равно выли. Первым теперь начинал волчонок Ко. Вспомнив отца-вожака, он вдруг как-то отчаянно взвывал, тонко, печально, словно плакал. Тотчас подхватывали остальные — они выли громко, протяжно, всей своей волчьей душой зазывая вожака обратно в стаю. Тут и матерая Мага, забыв об осторожности, поднимала голову к небу и присоединяла свой голос к призывному вою стаи. Но только дальний и злобный лай деревенских собак был откликом на этот зов.

На четвертый день волчица увела семью. Дальше оставаться возле деревни было опасно.

Многому научил подругу старый Вой. И хотя у нее не было его силы, его стремительности и воли, но мудростью и осторожностью она обладала.

Мага уводила стаю подальше от деревни, однако в пределах своих угодий, своего охотничьего участка. Ва был ее первым помощником. Он пытался заменить вожака и шел в походном строю замыкающим, как почти всегда ходил отец.

Две ночи волки следовали за Магой, пытаясь попутно охотиться, но серьезных удач не было, и старая волчица шла дальше, расширяя и углубляя поиск, готовя стаю к первой большой и серьезной охоте без отца-волка.

Зимний рассвет уже окрасил снега розовато-сиреневым цветом, когда волчья семья пересекла сосновый бор и вышла к опушке. Тут Мага остановилась. Подняв морду, долго и тщательно нюхала воздух, резко повернувшись к своим, издала едва слышный хриплый звук, какой всегда в таких случаях исходил от вожака.

Звери вмиг рассыпались веером и, чуть отставая от матери-волчицы, двинулись развернутой цепью, крадучись, почти совсем бесшумно огибая горбатую малоснежную опушку. Там, пониже, в кустах, у края молодого осинника, рылись в мерзлой земле кабаны… Мага учуяла их издалека, и это позволило ей подвести стаю незаметно.

Довольно большое стадо охраняли два огромных клыкастых секача. Один из них был, несомненно, вожаком. Время от времени он поднимал густо обросшую бурой щетиной голову, прислушивался, нюхал воздух… Не обнаружив опасности, снова устремлял рыло в землю, негромко похрюкивая.

Движением головы Мага подала сигнал, и проворный Ва скользнул по склону, прополз через узкую лощину к осиннику и залег сбоку от стада. Остальные волки притаились с другой стороны.

Особенно беспокоил стаю секач-вожак. А он тем временем старательно поддевал клыками мерзлую землю. Она не поддавалась, твердая, будто окаменевшая; кабан раздраженно всхрюкивал, нажимал, оледенелый грунт лопался, и зверь смачно, с удовольствием, причмокивая и похрустывая, жевал добытый с трудом кусок корня.

Но вот вожак кабаньего табуна, как видно старый и опытный, вновь подняв клыкастую морду, насторожился. Он озирался, видимо уловив первые признаки тревожного запаха.

Маленькие глаза смотрели исподлобья внимательно и зло. Зверь нервно подергивал своим чувствительным пятачком, шумно втягивая воздух…

Ва понял: секач сейчас поднимет тревогу и табун бросится прочь. Нельзя терять ни мгновения, необходимо объявиться первому, испугать стадо и направить его бег туда, где притаились Мага, Зуа и Ко.

До кабана было несколько прыжков, сбоку от него, ближе к переярку, кормилась молодая свинья. Ее-то и выбрал волк для нападения. Быстрый и сильный молодой зверь кинулся на свинью. То ли она шарахнулась в сторону, то ли сам секач заслонил ее — так или иначе, вожак кабаньего табуна оказался напротив волка. Густая седая щетина на крутой кабаньей холке стояла дыбом. Длинные кривые клыки уже были нацелены на врага.

Двухлетний Ва впервые столкнулся нос к носу с секачом, мгновенная заминка едва не стоила ему жизни. Однако в последний момент ловкий Ва стремительно вильнул в сторону, и тяжелое живое бревно, вооруженное страшными клыками, пронеслось мимо.

Табун убегал, гулко топоча по тропе, тревожно хрюкая… Секач бросился вслед за своим стадом, услышав кабаний визг где-то впереди. Это выскочившие из засады волки овладевали своей добычей. Ва сделал свое дело! А догонять секача — хлопотно и опасно: переярок уже узнал силу и неустрашимость этого могучего лесного зверя. И он поспешил туда, где началось пиршество. На снегу лежали две свиные туши. Быстрым и неожиданным оказалось нападение волков на убегающий табун, да и вожака-секача отвлекли вовремя… Это была первая удачная охота после потери отца-полка.

Прошло две недели. Зима бушевала певучими метелями. Минувшей ночью намело особенно много снега, и волкам приходилось протаптывать новые тропы с подветренной стороны крутых сугробов.

Стая выискивала место дневки. Волки вышли на заснеженный лед озера. Поземка кружилась, плоскими свистящими кольцами металась по белой озерной глади. На этом, замерзшем теперь, большом лесном водоеме летом звери иногда ловили ондатр или норок, а весной даже случалось выхватить у берега щуку во время нереста… Как неуютно было здесь зимой! Как манил защищавший от ветра лес, пропахший мерзлой хвоей, пронизанный мягким молочно-белым светом! Скорее туда — к месту отдыха. Но заспешившая стая не успела далеко отойти от берега. Вслед ей большими прыжками несся и вскоре догнал крупный сильный волк. Издалека Маге показалось, что бежит Вой, и потому семья сразу остановилась, сбившись в ожидании в кучу. Вскоре волки разглядели, что пришелец был меньше Воя, да и бежал он иначе: голову на ходу держал чуть выше, чем вожак, и прыжки его не были такими плавными, как у старого волка.

Мага была спокойна, и стая принюхивалась к чужому, не проявляя враждебности. Мать-волчица внимательно изучала гостя. Хотя самец имел за спиной всего четыре зимы, но это был уже многоопытный, хорошо знающий лесную жизнь волк. И он мог стать для Маги, вовсе не собиравшейся отдавать власть над стаей кому бы то ни было, более надежным помощником, чем переярок Ва.

Пришлый сразу понял, кто руководит этой небольшой стаей, и проявил к Маге знаки уважения и внимания: не стал, как это принято по отношению к самкам, обнюхивать ее, а, подойдя к волчице, доверчиво повернулся боком, подставил беззащитную шею, признавая главенство Маги, ее власть.

Пока Пришлый знакомился с остальными, Мага присматривалась к нему. Он независимо, но дружелюбно, чтобы не создавать конфликта, обнюхал настороженного Ва; виляя хвостом, потыкался носом в шерсть стройной Зуа; по-отечески снисходительно оглядел волчонка и спокойно встал в стороне, высокий, красивый, выжидающе глядя на волчицу-хозяйку. Да, он был не так уж прост, этот Пришлый.

Волки еще немного потоптались и двинулись вслед за Магой.

Приближался февраль — время гона, время любви. Может быть, Пришлый потерял подругу или даже целую стаю? Может, он был волком-одиночкой еще с лета и ему опостылело одиночество? Волчицу ли он искал себе или вообще хотел жить в стае? Так или иначе, но он умно, осторожно входил в чужую семью.

Волки продолжали путь, и последним, замыкающим, теперь был Пришлый. Его уже приняли в стаю. Пока он еще не стал вожаком, он был только главным помощником хозяйки стаи, матери-волчицы, но уже занял в строю место отца-вожака. Идущий предпоследним Ва не оглядывался на Пришлого, не проявлял агрессивности, но был насторожен. Чужой и незнакомый волк на месте отца, воспитывавшего Ва со щенячьего возраста, раздражал своенравного переярка, вызывая в нем устойчивое недоброжелательство, проявить которое он не решался _ боялся ослушаться мать-волчицу и видел несомненное преимущество в силе Пришлого.

Теперь в семье снова было пятеро, и Мага обрела большую уверенность: стая может рассчитывать на удачу в охоте, на более сытую и безопасную жизнь.

5. ПЛЕН.

Было тихо и темно. Вокруг царил ядовитый, ненавистный запах человека, его жилья. Вой лежал связанный, его даже не отвязали от жерди — так и бросили в сенях на пол.

С тех пор, как его скрутили в том роковом простенке между сараями, прошло совсем немного времени. Была еще середина ночи. Вой отчетливо слышал, как за деревней выла его стая, упорно не уходя, посылая звучный, надрывный зов своему вожаку. Он хорошо различал каждый голос: его семья уцелела, ей удалось уйти!

До утра он пролежал на деревянном полу, слушая далекие голоса волков своей стаи. Преданность семьи вселяла в него новые силы, уверенность в себе, бесстрашие перед будущим.

Незадолго до рассвета пришли люди. Они обступили волка, снова осветили его фонарями. Он пытался оскалиться, но и этого не смог — только зарычал и чуть приподнял верхнюю губу — голова его была крепко связана… Два мужика подняли жердь, к котором был привязан старый вожак, и понесли его во двор, к машине.

— Ты положил сено в кузов?

— Ничего, обойдется. Не ангела везем, а волка.

— Нет, не обойдется. Я должен привезти его живым и здоровым.

Волк слушал людскую речь. Чуждые, отрывистые звуки терзали его слух, были по-прежнему ненавистны и мучительны.

Несколько часов старого Воя везли в тряском грузовике. Он лежал на мягком сене, вдыхая знакомый запах сухой травы, забивавший едкий дух машины. И это давало возможность дышать, не захлебываясь гарью и смрадом грузовика.

Около полудня приехали в город. Воя снова подняли и понесли. Он озлобленно рычал, хотя уже знал, что такое передвижение неприятно, но не опасно.

Волка внесли в сарай, где было светло, но не так, как на улице, чуть темнее. Положили. Наклонившись, люди подергали его путы и сразу быстро вышли из сарая. Натяжение веревок заметно ослабло, волк почувствовал, что они уже не сдавливают его тело. Какое-то время он лежал, прислушиваясь, потом шевельнулся — ничто не сдерживало движений. Зверь быстро встал — веревки упали, они были перерезаны…

Бесшумно и быстро старый вожак обследовал сарай: в прочных стенах щелей, даже малых, он не нашел. Одну из стен заменяла тонкая стальная сетка. Зверь захватил зубами три соседних проволочных ячеи, напрягся, но сомкнуть челюсти не смог. Сетка оказалась достаточно прочной. Он не отступал, снова и снова пытаясь порвать, перекусить, раздвинуть проволоку.

Вскоре он понял, что грызть сетку бесполезно, но все равно грыз ее — от бессилия, от нетерпения, от ненависти. В это время и послышались шаги человека. Вожак метнулся в дальний угол, замер, ощетинившись.

Человек молча подошел к сетке, наклонился. Волк рычал, скалясь в своем углу, ждал, что будет дальше. Человек открыл маленькое окошечко в самом низу и продвинул миску с едой и еще одну — с подои. Вой был голоден, хотел пить, но пищу и воду не тронул.

Человек пришел только на другой день. При его появлении зверь снова оскалился и злобно зарычал. Пища и вода оставались нетронутыми. Можно ли есть из рук человека?! Ведь это опасно! Вожак не понимал: зачем он здесь? Ему казалось, что его должны были убить. Почему же не сделали этого сразу?

Три дня волк не подходил к еде и питью. Вечером на третий день, уткнувшись мордой в миску, не нюхая, не приглядываясь, одним духом выпил воду. Тут же отошел в сторону. У него было такое ощущение, словно он проглотил что-то опасное, ядовитое. Но вода была водой — он утолил жажду.

Старый вожак, исходивший тысячи вольных дорог, уверенно водивший стаю, властитель, учитель, пример для подражания молодым, теперь целыми днями лежал, смотрел на пустой угол двора, куда выходил его вольер. Он видел небольшой край дома, голый куст незнакомого растения и заснеженную землю. Даже следов, кроме человеческих, не было — он хорошо различал это издалека.

Сарай немного напоминал ему большую пещеру. Только выхода из нее не было.

Вой смотрел на двор, а перед его взором стояли леса, заснеженные в эту пору, долгие, озаренные луной тропы. И стая. Родная, последняя его стая. В прошлом случалось, что семья Воя разрасталась, в ней бывало и по десять и по одиннадцать волков. Теперь многие из них сами давно уже стали матерыми, у них были свои стаи, свои щенки, свои переярки. Многие погибли. И только верная Мага постоянно была рядом. А сейчас и ее не стало…

Человек появился опять — он приходил раз в день, — волк, как и раньше, злобно встретил его. Человек палкой с крючком вытащил миску из-под воды, налил свежей и снова продвинул на место. В другой посудине появилась еда — и не какая-нибудь: миска до краев была заполнена кусками свежей лосятины! Не покидая своего угла, Вой видел это мясо, но его, даже голодного, не привлекала никакая еда.

На следующий день, увидев нетронутую пищу, человек впустил в вольер кролика. Но и кролика волк не тронул.

На пятый день на рассвете у вольера появились люди. Дверь в вольер, все эти дни прочно закрытая, распахнулась, и Вой увидел поставленную к ней впритык клетку. Длинной палкой люди понуждали «его покинуть свой угол. Вначале Вой огрызался, пытался вырвать палку, но вскоре понял, что его не оставят в покое. Под одобрительные возгласы он перешел в клетку. Вечером ее погрузили в вагон, и вот уже Вой ехал в громыхающем поезде, удаляясь от родных мест все далее и далее.

Именно в поезде на одной из ночных стоянок при свете, едва проникающем в щели закрытого багажного вагона, волк, почувствовав страшный, неодолимый голод, нашел миску с лосятиной и мигом проглотил все мясо.

Утром, едва поезд остановился, двери вагона открыли и стали выгружать клетку. Вой вновь увидел человека, который приходил к вольеру, приносил ему мясо, воду и кролика.

Потом клетку с волком долго, почти полдня, везли в закрытой грузовой машине. Длительная дорога измотала вожака. От резких едких запахов его тошнило, кружилась голова, отвратительный удушливый комок подкатывался к горлу. Особенно донимала зверя тряска. Он лежал на полу клетки, как мертвый, расслабленно вытянувшись и закрыв глаза. Но вот наконец грузовик въехал в какие-то ворота и остановился.

Клетку сняли с машины, и волк долго отлеживался, успокаиваясь и присматриваясь к новой обстановке. Место, куда его привезли, было тихим, спокойным. Лишь заснеженные березы негромко шумели на ветру тонкими ветками, напоминая Вою о далеких лесах, о вольной жизни.

Вольер с небольшой будкой в углу, где жил теперь Вой, стоял в стороне от дорожки, которая вела к другим зверям. Об их близости Вой знал по долетавшим до него звукам и запахам. Но соседство зверей-невольников не радовало его. Наскоро проглотив мясо и выпив воду, что приносил человек, доставивший его сюда, и показав человеку (в который раз!) желтые страшные клыки, Вой прятался в будку и дремал в ней. Он теперь не тратил напрасно силы на единоборство с железной решеткой, хотя тоска о воле не оставляла его ни на один миг. Временами он не выдерживал своего заточения и начинал отчаянно метаться по вольеру, бросаясь к решетке и обратно, пока не сваливался в полном изнеможении.

Однажды в солнечный день, когда лежавшего возле будки Воя ласкали слабым теплом лучи неяркого зимнего солнца, у решетки вольера появились люди. Вожак не бросился в укрытие, не позволил себе на глазах у людей убегать от них. Он только вскочил, приоткрыл пасть и зарычал. Он знал, что они не войдут в клетку, не нападут на него, но все равно не мог быть спокойным рядом с людьми. Волк стоял, пронзая их неотрывным ненавидящим взглядом, и ярость клокотала в его горле. Рычание зверя, глубинное, исполненное сурового мощного напора, встревожило людей.

— Ну и зверюга…

— Да…

— Что — «да»? Что ж ты мне привез?

— Привез хорошего волка. Разве сам не видишь?

— Да это же дичь таежная! Как я с ним работать буду! Он ведь сожрет меня вместе с ассистентами и оператором!

— Тебя сожрешь… Даже он подавится.

— Ну, ну!

— Да нет, я к тому, что… В общем — снимать его можно.

— Я же просил тебя: дре-сси-ро-ван-но-го!

— А где я тебе возьму дрессированного? Да еще крупного, выразительного! Так ведь ты говорил?

— Говорил…

— Вот я и привез тебе уникальный экземпляр…

— Да, хорош зверь! Огромен. Свиреп. И в глазах что-то такое, что даже холодок по спине пробегает. Ненавидит он нас.

— А за что ему нас любить? За мясо, которое я ему даю? Так он и в лесу не голодал.

— Уж конечно…

— Вожак!

— Старый… черт!

— Да не очень. Но и не молод. Как раз тебе для самых эффектных кадров.

— Пожалуй. Но снимать придется в клетке. Иначе — как же… Этот, я думаю, на контакт, на элементарное даже послушание не пойдет. Нечего и время зря терять. Такие не приручаются.

— Это точно.

— Посмотри, какие глаза… И не умолкая рычит, кипит весь. Давно его поймали?

— Недели две.

— Две недели? Ну и ну… А оскалился, будто поймали сегодня.

— С нерпой минуты так. Ничуть не отмяк.

— Жди. Уж он отмякнет… Но красив — слов нет!

— Потому и привезли.

— Да, я понимаю. Спасибо тебе за этого злодея… Люди ушли, а старый вожак долго не мог успокоить.

Он чувствовал, что они говорили о нем. И не только потому, что стояли рядом и все время глядели на него. Они реагировали на его рычание, на его взгляд, и он замечал это. Волка раздражала, приводила в бешенство та бесцеремонность, с которой люди приближались к нему, рассматривали его. И он ходил по клетке — быстро, нервно, то и дело поглядывая вслед ушедшим людям. Он был непримирим. В этом человек не ошибся. Зверь все время, каждый миг своего заточения, ждал возможности для побега. Он был полон неудержимого стремления вырваться из ненавистного плена и мчаться, лететь туда, где охотится в снежных лесах его стая, его семья, его братья-волки.

6. ПРИШЛЫЙ И ПЕРЕЯРОК ВА.

Красное зимнее солнце последними лучами озарило вершины сосен и увязло где-то за горизонтом в дальних синих сугробах.

Мага уже не спала, но, продолжая в полудреме отдыхать, дожидалась близких сумерек. Наступала пора охоты. Темные тени заползали в лощины и овраги, теснились у стволов деревьев, будто старались скрыть от волков долгожданную добычу.

Мага чувствовала себя тревожно. Казалось бы, для этого не было причин: люди давно не преследовали стаю, удача часто сопутствовала волкам в охоте. Но волчицу беспокоили отношения в самой стае. Фактически вожаком была Мага. Однако Пришлый во время общей охоты все чаще перехватывал у нее инициативу и в какие-то моменты полностью управлял стаей. Мага принимала это спокойно. Она понимала, что рано или поздно он станет полновластным вожаком, как и положено взрослому и сильному самцу-волку. Ее беспокоило другое: отношение к Пришлому переярка Ва. Молодой волк явно недолюбливал нового вожака. И хотя подчинялся, как и все, но и его подчинении сквозило раздражение.

Переярок не мог не видеть, как неожиданно находил Пришлый точный ход в тактике охоты, стремительно действовал, четко подавал сигнал стае. Не подчиниться — значит погубить охоту, оставить стаю без добычи.

Но молодой волк постоянно следил за Пришлым, находился вблизи от него, словно ждал команды матери-волчицы, чтобы напасть на Пришлого. Это ей не нравилось. Не то чтобы Мага боялась за нового вожака — она не могла допустить в семье раздора. Ведь из-за потери осторожности, из-за несобранности и разобщенности стаи люди могут вмиг уничтожить всех…

Сумерки еще не наступили, а обеспокоенная волчица уже поднялась. Тотчас встали и остальные. Вскоре волки уже были готовы к охоте. Стаю, как всегда в последнее время, возглавляли Мага и Пришлый.

Первым на след лося напал новый вожак. Он едва слышно заурчал, подзывая мать-волчицу. Обнюхав четко отпечатавшиеся следы крупных лосиных копыт, Мага тут же свернула в сторону. Без очень опытного вожака нечего было и думать о преследовании этого могучего и свирепого быка-одиночки. Волчица сразу узнала, что здесь прошел Большой Уг. Когда-то, еще при Вое, стая не смогла одолеть его даже с помощью ловко задуманной засады. Лось ушел, убив при этом сильного и смелого самца-переярка.

Волчица-мать двинулась дальше. Пришлый пытался задержать ее, еще и еще раз подзывая к лосиному следу, но когда понял, что бесполезно, побежал догонять стаю. Раздался короткий резкий крик зайца. Он сразу же оборвался. Это Зуа, подняв косого с лежки, быстро и удачно перехватила его. Рядом был Ва, они мгновенно разделались с беляком. Волки расширяли поиск — отходя в сторону, снова возвращались на след стаи, старались не упускать из виду Пришлого: он уже показал себя хорошим охотником. Вскоре мать-волчица обнаружила новые лосиные следы и, следуя за ними, длинными прыжками спустилась вместе со стаей с холма. Выйдя на лосиную тропу, понеслась по ней, увлекая за собой семью.

За оврагом тропа вновь поднималась на холм, и тут Пришлый, бегущий последним, внезапно отделился от остальных и стал огибать холм по снежной целине.

Мага поняла и оценила его маневр. Он догадался свернуть наперерез лосям.

Когда волки вышли на вершину холма, они увидели молодого лося-бычка, которого уже гнал.навстречу стае Пришлый. Ему удалось отбить лосенка от стада, и он гнал свою жертву уверенно и неотступно.

Дальнейшее произошло очень быстро — лосю не пришлось долго сопротивляться…

Звери жадно кормились, отрывая куски от добычи. И так уж получилось, что у одного большого куска мяса оказались Пришлый и Ва. Едва быстрый Ва вонзил крепкие молодые зубы в добычу, как Пришлый строго, как подобает вожаку, зарычал и сильно рванул кусок к себе — вожак должен есть один!

Переярок понял это действие как вызов и тотчас вызов принял. Отступив на шаг в сторону, подражая отцу — старому Вою, чуть присел на задние лапы, пригнул книзу голову, оскалился и зарычал.

Осторожный и хитрый Пришлый вынужден был тоже приготовиться к бою. Не осталась безучастной и Зуа. Спокойно, не рыча и не скалясь, она проскользнула между двумя березами, отделявшими ее от ссорящихся, и встала рядом с переярком Ва. Он был ее братом и ровесником, давним товарищем по охоте, и она ясно заявила, что вступает в бой на его стороне. Дело принимало опасный оборот. Но Мага была на страже. Быстрый прыжок волчицы — и Ва, едва не сбитый ею, отскочил в сторону и замолчал. Он не смел ослушаться волчицы-матери. Его верная подруга Зуа, делая вид, что ищет что-то в снегу, отошла в сторону. Когда-то так же сурово и решительно пресекал ссоры отец-волк.

Внимательно, с острым интересом смотрел волчонок Ко на все происходящее. Он познавал жизнь, познавал отношения внутри стаи, познавал своих собратьев и себя. Смотрел, запоминал, учился.

Ссора была прекращена, все как будто бы успокоились, но недовольство внутри стаи оставалось. И любой повод, любая самая малая искра могли вызвать новый пожар вражды. Мудрая Мага понимала это.

— Карл!

Звери подняли головы. Это был знакомый всем в округе старый ворон. Он давно присмотрел лакомый кусок, спрятанный в снег одним из волков, и с нетерпением ждал, когда насытившаяся стая покинет место трапезы. Но волки задерживались — они затеяли ссору.

— Карл! — сказал он еще раз раздраженно, напоминая серым бродягам, что их ждет дорога (а его — мясо!).

После потери старого вожака семья близко к жилью человека не подходила. Нападения на домашних животных были прекращены совсем. Волчица выбирала для охоты и отдыха места удаленные, глухие, труднопроходимые для человека и даже для волка. Потому и оставили люди стаю в покое.

Но сегодня, после двух переходов вслед за лосями, волки вновь оказались невдалеке от людского жилья. По многим признакам было ясно, что деревня недалеко: временами стая улавливала запах дыма, несколько раз пересекла натоптанную человеком тропу.

Но вот Мага встала как вкопанная. Одновременно остановились все. За бугром, совсем рядом с волками раздавалась отчетливая человеческая речь… Голоса приближались. Волчица поняла, что люди идут по петляющей между деревьями тропе. Она еще стояла какое-то мгновенье перед тем, как броситься прочь от этих пугающих звуков. И тут на бугре неожиданно появились люди.

Только миг волчица смотрела на них. И за этот миг поняла, что это детеныши человека, они безопасны, у них нет ружей, они не собираются нападать на волков. Но у них был тот же пугающий человеческий запах, волки уже уловили его и — по железному закону стаи — ринулись в глубь леса.

И Мага, и Пришлый, и молодые волки привыкли избегать человека, уходить при виде его не теряя ни мига, без раздумий и колебаний. Это правило осторожности было основным условием сохранения жизни.

Длинными мощными прыжками перелетая сугробы, мать-волчица уводила стаю. После утраты Воя она была особенно осторожной.

Две девочки, которые, весело разговаривая, шли из деревни в деревню по знакомой лесной тропе, тоже увидели замерших на мгновение зверей и тоже встали как вкопанные. Испугались. Вернее — даже не успели толком испугаться, как стая стремительно сорвалась с места.

— Волки…

— Ой!.. А они нас не съедят?.. — зубы у ребенка стучали.

— Да убегают они! Разве не видишь? — успокоила вторая девочка, бледная от испуга (она была постарше).

— Вижу…

— И вообще, — тоном учительницы добавила старшая, — волков не надо бояться. Мой дедушка говорит, что он не знает ни одного случая за всю свою жизнь, чтобы волки напали у нас на человека.

— Разве твой дедушка знает про все на свете?

— Может, и не про все, но про нашу деревню и про наши леса знает. Ведь он здесь самый старый. Про него говорят: «старожил».

Потеряв волков из виду, девочки пошли дальше. Они говорили о разном, но в их детской памяти осталась яркая картина: настороженно замершие среди сугробов волки, только одно мгновение во все глаза смотревшие на них…

Встреча с людьми напомнила волкам об общей опасности. Эти умные звери, тонко чувствующие обстановку, умеющие действовать не по привычке, не по шаблону, а исходя из обстоятельств — смело, разумно, подчас неожиданно, вновь, пусть на время, сплотились в единую семью.

7. АРЕНА.

Ясным зимним утром, когда старый волк лежал в шаге от сетки, наслаждаясь теплом солнечных лучей, произошло событие, наполнившее новыми сильными впечатлениями его истомленное неволей звериное сердце.

Сначала к сетке подошли люди и, разговаривая, разглядывали его. Вой сразу же поднялся и ушел в будку. Он уже не рычал при появлении человека, он устал бесполезно рычать и скалиться, убедившись, что люди по ту сторону сетки не боятся его рыка. Он стал молчалив и еще более угрюм.

Потом к вольеру приставили щиты, образовавшие узкий коридор с высокими стенами, и открыли зверю выход в него. По будке постучали палкой, выпроваживая волка вон. Возбужденный и раздраженный, со вздыбленной на загривке шерстью, Вой выскочил из будки и рванулся в отворенную из вольера дверь…

В несколько прыжков он проскочил длинный коридор и оказался на небольшой арене, огороженной такой же высокой стеной, как и коридор. Снег здесь был истоптан, пахло людьми, собаками, лошадьми и машинами. Вой быстро обежал площадку вдоль ограды. За все время заточения он впервые ощутил какое-то подобие свободы. И это возбудило его, вызвало желание двигаться, действовать, бороться за свое освобождение.

Старый волк, чуткий и внимательный, вдруг заметил, что сверху, над самой его головой, нависла площадка, на которой стояли двое людей. Площадка с людьми была поднята машиной. Ее неприятный гул слышался из-за забора. Он сразу вспомнил тот страшный день, когда уходил от стрелявшего по нему вертолета. Воя тогда спас не быстрый бег — он понял, что от этой летающей машины не убежать, от нее можно только спрятаться. И он устремился в очень густой можжевеловый кустарник и затаился в нем.

Площадка с людьми, поднятая киносъемочным краном, сразу напомнила волку вертолет, но здесь не было того оглушительного грохота да и выстрелов не слышалось. Зверь понимал свою беззащитность. Тем не менее он оскалился, зарычал и отбежал подальше, прижался к стене. Люди на площадке не только не последовали за ним, они даже переместились немного в сторону. Это успокоило зверя. Но тут внезапно в заборе открылась дверь, и на арену втолкнули трех собак. Крупные серые лайки западно-сибирской породы при виде волка мгновенно ощетинились, злобно залаяли. Увидев, что здесь, внутри ограждения, нет людей, нет их надежной поддержки и защиты, тотчас сбились в кучу подальше от зверя.

Старый вожак спокойно стоял в стороне, настороженно наблюдая за людьми наверху и искоса поглядывая на собак. Лайки были ему совсем не страшны. Но людям, очевидно, нужна была драка между собаками и волком, и они втолкнули еще двух лаек…

Собаки осмелели и, развернувшись фронтом, стали с яростным лаем приближаться к зверю, осторожно, медленно наступая на него. Сейчас их было пятеро — целая стая, а волк стоял на голой площадке один-одинешенек. Но старый Вой оставался совершенно спокоен. Ни люди, ни их крепкие и хорошо обученные собаки не знали, что за волк был перед ними. Они видели, что он более чем вдвое крупнее каждой из лаек, однако это было далеко не самым главным его достоинством и преимуществом.

Псы осторожно приближались, захлебываясь надрывным лаем, с каждым шагом распаляясь все больше и больше.

Старый вожак все еще выжидал, понимая, что за стеной-забором полным-полно людей, что он, как и прежде, в плену и нападать на собак — значит навредить себе. Но спокойствие покидало его. В нем уже начинала бурлить острая злоба на этих наглых, шумных и трусоватых зверей, так преданных человеку. Он не мог нападать на них, но и не обороняться тоже не мог. И он ждал момента, чтобы достойно отразить нападение.

Люди на площадке откровенно восхищались могучим лесным зверем — выдержанным, бесстрашным, умным. Вой услышал, как у них наверху что-то защелкало, заметил краем глаза, что площадка, однако, не перемещается, находится там же, где и была. Это оператор уже снимал уникальные кадры…

Негромкое стрекотание камеры ободрило собак и еще более обозлило волка. Он, продолжая оставаться внешне спокойным, не удержался и переступил на месте передними ногами. Тотчас две собаки из пяти стремительно отпрыгнули назад. Псы были в трех шагах от нею…

И вот настал момент, когда самый злобный, самый смелый из них рванулся к волку, чтобы вцепиться ему в загривок…

Старый Вой знал, что за первым сразу же кинутся остальные, он ждал этого момента и готовился к нему. Волк был не только сильнее и умнее собак, его движения были быстрее, стремительней чуть ли не вдвое… Едва пес метнулся к нему, как волк перехватил собаку в прыжке, вскинул над собой, резко встряхнул и, бросив, отпрыгнул далеко в сторону.

Пес рухнул с переломанным хребтом, распластался на снегу, предсмертно хрипя…

Будто незримая сила отбросила собак. Они еще лаяли, но в их лае уже слышались испуг и растерянность, они звали человека на помощь. А старый волк и не собирался на них нападать. Убийство пса было вынужденным: Вой должен был показать и людям, и своре свою силу, свое умение постоять за себя.

— Стоп! Всё! Великолепно! — сказал человек сверху. — Уберите собак! На сегодня — всё!

Волк с опаской косился на людей, не ожидая от них ничего хорошего. Но вот снова открылась дверь в заборе, и собаки как ошалелые кинулись прочь с арены. Одновременно открылся проход в коридор, по которому он пришел сюда. Вожаку не хотелось идти обратно в клетку, но здесь оставаться было опасно, и он неторопливо усталым шагом проследовал в свой вольер.

Когда старый волк улегся на полу, привычно свернувшись клубком, покой и сон долго не приходили к нему.

А рядом, в ста шагах от Воя, в небольшом домике, сидя за чашкой кофе, люди решали судьбу зверя.

— Ну и работка сегодня была! У меня такое ощущение, будто волк этот все понимает и просто не хочет перед нами раскрываться. Потому и на собак — ноль внимания. Раз ахнул, чтоб знали свое место, и снова — молчок.

— А наш-то лопух, твой «пожарник», куда смотрел? Стоял с брандспойтом и спал, что ли?

— Да не спал… Слишком уж быстро волк все это сделал…

— Быстро, быстро! А мы должны еще быстрей. Собаку не уберегли! Ну, теперь нам будет…

— Да. Это уж точно. А волк, пожалуй, и вправду все понимает. А?

— Может, так… А может, и не так…

— Ты — режиссер, ты и должен знать.

— А я не знаю… И никто, скорее всего, достоверно не знает. Ну, а как кадры?

— По-моему, должно быть здорово! Из проявки выйдет, я позвоню, сразу и посмотрим. Что ты дальше-то с ним будешь делать?

— А дальше вот что: завтра мы его выпускаем.

— Как?

— А вот так.

— Непонятно.

— Надо отснять момент стремительного бега зверя. Мне нужен его бег! А в условиях неволи, на арене, это невозможно. Ты же сам говоришь, что этот тип нам навстречу не пойдет. Придется нам пойти ему навстречу.

— Ну и как ты это мыслишь?

— Завтра с утра, если будет погода (а если не будет, то послезавтра), ты берешь второго оператора, ассистентов, ставите в разных местах три камеры — я покажу, где, — и, когда я дам команду его выпустить, снимаете сразу тремя камерами. Потом смонтируем. Возьмите трансфокаторы. Надо быть готовыми достать его в любой момент. Если он рванется на волю, этим кадрам цены не будет. Удивительный, уникальный зверь!

— Но ведь тогда его не поймать!

— Конечно.

— Придется за воротами поставить стрелков с ружьями.

— Нет. Я работаю честно. Если ему воля, значит — воля. И потом, кто тебе сказал, что здесь можно стрелять? Здесь хоть и пригород, но еще не лес.

— Лес ведь рядом!

— И рядом лес — не лес, а зеленая зона, там тоже стрелять и с ружьем ходить нельзя.

— Так сбежит ведь!

— Ну и пусть сбежит! Он свое нам отработал и завтра последнее отработает. А гонорара мы ему не платим. И вообще, чего ты ерепенишься, что это, тигр, что ли? Если б он был первым волком, выпускаемым в лес, я бы задумался. А то их там и без него хватает. Пусть будет одним больше. Разве он не заслужил хотя бы за сегодняшние съемки? Шучу, конечно. Просто мне нужен его бег. Не монтаж на соплях, а настоящий могучий, выразительный бег крупного волка-вожака. Понял?

— Понял.

— Вот и действуй.

— Ох, смотри, командир, достанется тебе. Отвечать придется за этого волка.

— Да понимаю я! Что ж поделаешь? Работа такая.

— Ты мне должен молоко выписать. Я снимаю фильм во вредных условиях.

— Фильм снимаю я. А ты только нажимаешь на кнопку кинокамеры, — засмеялся режиссер. — Поэтому довольствуйся пока кофе.

— Знаешь, старина, ты конечно, в зверях разбираешься лучше, чем я, но не нравится мне эта затея. Плохо это может кончиться… Прислушайся к доброму совету.

— А ты, дружище, лучше береги здоровье и думай за себя, а не за меня. Пей кофе.

На этот раз старому вожаку повезло. Ему не пришлось лишний день дожидаться съемок: погода выдалась тихая, солнечная.

Пришел человек, убрал посудину из-под еды, принес миску с водой и оставил дверь в клетку приоткрытой. Вой насторожился.

Находясь в плену, зверь каждое мгновение ждал беды, подвоха, а может быть, и гибели. Поэтому, увидев незапертую дверь, не бросился вон из клетки, не рванулся на свободу, такую желанную и как будто бы близкую. Нет ли ловушки за этой дверью? Он притаился у входа, принюхиваясь и прислушиваясь. Все было спокойно.

Быстро выскользнув из клетки, вожак прижался к стене и снова замер, осматриваясь. Его как будто не видели. Он быстро, крадучись, двинулся вдоль стены, прошел мимо двух других клеток, в которых зверей не было.

Дальше вдоль стены идти было нельзя: она поворачивала под прямым углом в глубь двора, а его путь лежал к воротам, через толстые железные прутья которых он видел вдалеке деревья. Чутким ухом зверь уже слышал, как там, в отдалении, шумит под слабым ветром дорогой его сердцу лес.

Волк решительно шагнул из-под прикрытия стены и потел к воротам. Сделав два-три шага, вдруг рванулся, вкладывая в рывок все силы, все свое безудержное стремление к свободе…

Три кинокамеры, из разных углов двора нацеленные на него, работали, запечатлевая на пленку стремительный бег вольнолюбивого лесного зверя. Он уже почувствовал за собой наблюдение, и это еще более подхлестнуло его.

Тем, кто видел его в эти мгновения, казалось, что зверь летит, распластавшись в воздухе. В каждом движении сквозил, в каждом броске вырывался наружу необузданный напор воли, внутренней силы старого вожака.

Железные ворота были заперты, но калитка рядом с ними — открыта. Волк промчался через нее и бросился к лесу.

До самых деревьев он несся не переводя духа и все ждал и ждал погони, выстрела… Но вот лес спасительным своим пологом прикрыл старого волка. Он был густым, настоящим, хотя исхоженным. Сильный дух человека перемежался здесь со знакомыми запахами зайца, лося, белки, хоря, мышей…

Теперь-то он найдет путь к родным местам, к стае, спасенной им ценой своей неволи…

Вой торопился. Целый день и почти всю ночь он то шел, то бежал одному ему ведомыми путями. Под утро прилег отдохнуть, устроившись в мягком пушистом сугробе. Впервые за много дней он хорошо спал, не вздрагивая во сне, не вскакивая вдруг от постоянной напряженности.

Леса были людными, всюду пролегали тропинки, лыжни и даже наезженные дороги. Пока снегу было немного, Вой шел по целине, стараясь обходить места, отмеченные человеческим запахом. Но утром повалил крупный снег, и идти по целине стало очень трудно — волк проваливался по грудь. Взбодренный сном, он еще долго шел, упорно одолевая снежную преграду, потом вдруг вышел на лыжную трассу и смело побежал по накатанной лыжне.

Внезапно впереди показался лыжник. Он шел навстречу волку, шел быстро, размахивая палками, его лыжи с легким свистом скользили по снегу. Это был, конечно, не охотник, не враг, он торопился, занятый своими человеческими делами. Вой и прежде встречал лыжников в лесу, но видел их издалека, а сейчас, ближе узнав людей, понял, что лыжник видит его, но не обращает особого внимания, видимо, приняв за собаку… И старый волк продолжал спокойно идти навстречу человеку, потом так же спокойно, с достоинством отступил в сторону, про: пуская лыжника.

— Мерси! — сказал тот, промчавшись и обдав зверя облаком мелкой снежной пыли. Вот он уже исчез за поворотом лыжни, глубоко убежденный, что встретил овчарку, отставшую от хозяина…

А старый волк продолжал свой путь, и встреча на лесной лыжне стала для него еще одним уроком, обогатившим его и без того немалый жизненный опыт.

8. МАГА УВОДИТ СТАЮ.

Тихим солнечным утром стая переходила отлогий безлесный холм. Снега здесь было немного, и волки двигались быстро и легко. Уже все взбежали на плоскую вершину холма, когда волчица первой уловила в небе далекий рокот, похожий на раскат грозы. Но Мага знала, что это не гроза. И не только потому, что гроза бывает летом. Волчице был хорошо знаком этот рокот, одинаковый и летом, и зимой. Она никогда не смогла бы спутать его с грозовыми раскатами. Это был вертолет.

Далекий звук услышали все и вопросительно обернулись к Маге. Только она, опытная мать-волчица, знала, что надо делать в таких случаях. Ее научил мудрый старый вожак. Он, едва заслышав звук вертолета, бросался в чащобу, стремительно уводя стаю туда, где можно спрятаться, затаиться, переждать… Следуя его примеру, Мага торопливо повела волков в молодой густой сосняк, пробралась в самую чащобу и залегла, прижимаясь к снегу, в середине стаи, побуждая волков сделать то же. Когда вертолет застрекотал над сосняком, они уже лежали, вжавшись в снег под деревьями, и сверху их нельзя было заметить.

Вертолет улетел, но волчица знала, что он может вернуться, и потому лежала. Глядя на нее, лежали все.

Второй раз страшная грохочущая машина летела совсем низко, чуть ли не задевая верхушки деревьев. Шум был такой, что каждому хотелось бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого грозного оглушительного вихря… Но Мага знала, что встать — означает погибнуть. Спасти могла лишь выдержка. Она чувствовала, что звери испытывают неудержимое желание вскочить, удариться в бег. Но прежде они обязательно поищут ее глазами, посмотрят на нее, на мать-волчицу, на предводительницу стаи. Потому она и легла так, чтобы все могли видеть, что она здесь, что она лежит, не убегает и запрещает убегать им.

Грохочущая смерть улетела. Утих, растворился в морозном воздухе страшный рокот, но волки еще долго лежали не шелохнувшись. Вынужденная остановка переходила в дневку, успокоившиеся звери уже дремали, набираясь сил для очередного ночного поиска. Вначале Мага присоединилась к общему желанию остаться на дневку здесь, но потом, еще выждав и убедившись, что вертолет не вернется, решила все-таки перейти для отдыха в другое место. Хотя вокруг было спокойно, осторожной Маге укрывший стаю сосняк не казался теперь таким уж безопасным…

Она подняла волков, пересекла с ними глубокий овраг, провела через две лощины и выбрала для лежки место в самой середине густых и высоких зарослей ивняка.

Период гона, любви у волков еще не настал, но Пришлый заигрывал с Магой все чаще и чаще. Он ходил кругами вокруг нее, иногда игриво кусал за спину, призывно урчал. Зуа и Ко принимали это как должное — Пришлый занимал в стае место вожака и почти уже стал вожаком. Иногда он рыком одергивал кого-либо из волков, и Мага молчаливо поддерживала его. Но переярка Ва Пришлый не трогал. Не хотел раздражать его. А переярок вел себя довольно хитро и агрессивно. При матери-волчице Ва был сама кротость, но стоило ей отойти в сторону, как он уже крутился возле Пришлого и ждал малейшего предлога, чтобы затеять ссору. Пришлый видел это, понимал и избегал стычек. Тем более, что за последний месяц Ва заметно вырос, стал еще более сильным и самоуверенным.

Однако злоба копилась и у Пришлого. Ва уже настолько был ненавистен ему, что он не мог спокойно дневать, если переярок отдыхал рядом. Но чувства свои новый вожак вынужден был прятать еще глубже, чем его недруг. Против Пришлого встали бы все, кроме Маги, да и она не одобрила бы его драки с переярком.

Последнее время Ва очень не нравились ухаживания нового вожака за матерью-волчицей. Он привык видеть в роли ее друга и повелителя только отца-волка и никого более не мог признать ни настоящим вожаком, ни близким другом Маги. Тем не менее другой уже занял место старого Воя и настойчиво пытался вытеснить память о нем в волчьей стае.

Это не удавалось — слишком силен был здесь авторитет пропавшего старого волка, и это еще больше беспокоило, злило Пришлого. Стая теперь уже не была такой монолитной, целеустремленной, как прежде. Каждый норовил жить сам по себе, несмотря на все усилия мудрой, опытной Маги.

Самка-переярок и волчонок не могли не видеть сложных отношений между Пришлым и Ва, и это накладывало отпечаток и на их поведение. В стае накапливалось взаимное недовольство, раздражение, злость…

Ночь выдалась тихой, безлунной. Черные тучи затянули псе небо, и тягучая мгла окутала деревья, кусты, легла на сугробы.

Волки переходили замерзшую реку, свежий снег лежал на льду тонким слоем, и идти было легко. Еще с середины реки Мага, идущая впереди, уловила отрадный дух лосиного мяса. Ближе к берегу его почувствовали и остальные, стая ускорила шаг. Вскоре волки нашли лосиную тушу. Она оказалась замерзшей — лось был убит давно.

Старый Вой никогда не разрешал есть мясо животных, которых убили не сами волки. К своим запасам Вой возвращался в голодные времена, и стая подкармливалась за счет старой добычи, хотя спрятанное мясо порой оказывалось уже полуразложившимся. А к тушам, вот так беспризорно лежавшим у дорог или в лесу, неизвестно кем брошенным, старый вожак стаю не подпускал. Он сам осматривал находку, затем, подняв заднюю ногу, презрительно ставил «метку», своим пренебрежительным отношением предостерегая волков. И никто из его семьи не ел такого мяса даже в самые худые времена, хотя волки из других семей в подобных случаях охотно насыщались. Мага не понимала поведения вожака, но ослушаться его не смела да и не хотела. Она, как и вся стая, не подходила туда, куда не разрешал Вой.

Другое дело, когда стая натыкалась на отбросы возле человеческого жилья. Тут вожак не возражал против поживы, но тоже проявлял крайнюю осторожность.

Сейчас Воя не было рядом, и волчица решила подойти поближе к лосиной туше вместе со всей стаей. В этом была ее ошибка. Когда она, постояв некоторое время невдалеке от убитого лося, повернула обратно, волки не последовали за ней. Стая осталась на месте и, словно не замечая, что мать-волчица уходит, ринулась к туше.

Матерая Мага не знала, чем опасно найденное мясо, да и опасно ли оно вообще. Но она знала другое: чтобы выжить и сохранить стаю, необходимо строго выполнять все законы, установленные старым Воем.

Волки тем временем обнюхивали мясо, не обращая на нее никакого внимания. Рассерженная их неповиновением волчица тотчас метнулась обратно к туше и, не дав никому прикоснуться к мясу, ударила грудью, отшвырнула вначале Ва, затем Пришлого. Остальные, увидев ее гнев, сами отскочили в сторону.

Но переярок не уходил. Отстаивая свое право на самостоятельность, он оскалил клыки и зарычал. Пришлый мгновенно сориентировался: за неподчинение матери-волчице строптивого Ва можно сурово наказать. Еще миг, и он напал бы на переярка. Но не успел — Зуа уже стояла рядом с братом, да и Мага спохватилась и зарычала на нового вожака.

Волчица заставила стаю подчиниться, но то, что произошло, очень встревожило ее. Она теперь ясно видела, что стая становится неуправляемой, что нет, давно уже нет того порядка и послушания, что были при старом вожаке. Может быть, приход Пришлого в семью сыграл свою роль в возникшем разладе? Теперь ей придется постоянно и внимательно следить за каждым. Только так можно уберечь семью от беды.

Ссора у туши отвлекла Магу от охотничьего поиска. Совсем неожиданно для нее невдалеке раздался резкий скрип снега. Волки бросились вперед, мгновенно преодолев расстояние в десяток прыжков. Поздно! Крупная рысь с добычей в лапах уже сидела высоко на дереве, словно дразня волков. Риса (это была она) не раз уходила от стаи Воя и Маги. Вот и сейчас, вовремя заметив врагов, она прервала ужин и, не расставаясь с пойманным зверьком (каким именно, Мага так и не смогла разобрать), стремительно пробежала по снегу и влезла на дерево. Стае не оставалось ничего другого, как проследовать мимо более удачливой соперницы.

Тихая зимняя ночь словно вслушивалась в негромкий мерный хруст снега под ногами волков. Звери шли на охоту. Мага вела их по знакомым местам, где не раз она и старый вожак загоняли лосей, кормили стаю.

Деревья застыли, стояли не шелохнувшись, будто во сне. В чуткой тишине гулко разносился по лесу малейший скрип или хруст. В такую ночь трудно неслышно подобраться к жертве. И вышедшие на охоту звери должны были проявить особую находчивость, осторожность, выдержку. Не обладая этими качествами, выжить в суровом зимнем лесу просто невозможно.

9. ВЫДРА.

С утра падал крупный пушистый снег, заметая тропы, и к полудню Вой, утомившись, прервал свое путешествие. Старый волк устроился в неглубокой яме среди бурелома на крутом склоне холма. Отдыхал он до сумерек, когда снегопад наконец прекратился. Пора было снова двигаться в путь. Но прежде следовало подкрепиться — в течение двух суток, с тех пор как он ушел из плена, Вой ничего не ел, кроме маленькой куропатки, на лунку которой наткнулся совсем случайно. Волк жадно съел птицу, оставив только несколько перышек. Но все равно остался голоден.

Поглотал снегу, утолив немного жажду, спустился к озеру, к открытой воде. Здесь в большую полынью впадал быстрый в устье, незамерзающий ручей. Волк попил, осмотрелся: нельзя ли чем-нибудь поживиться? А вот и заинтересовавший его след — глубокая полукруглая борозда в снегу. Конечно же, здесь еще утром прошла в свою нору выдра.

Может быть, к ночи она покинет убежище и двинется обратно через озеро к другому незамерзающему ручью, который она должна навещать?

Не приближаясь к следу выдры, старый волк повернул назад, к зарослям ивняка, и залег за кустом. Надо было выжидать. Если выдра выйдет ночью, он обязательно ее перехватит.

Давно миновали сумерки, мгла стала густой, едва проницаемой. Потом появилась луна, круглая, яркая, и озарила озеро, берег, ближайшие деревья пронзительным, призрачным светом. Стало видно как днем.

Подмораживало. Вожак все лежал не шелохнувшись, то не спуская глаз со следа выдры, то полагаясь на слух, не менее надежный, чем зрение.

Не всякий хищник способен так долго и терпеливо выжидать в засаде, как старый Вой. Он пролежал всю ночь, ни на миг не ослабляя сосредоточенного внимания, не поддаваясь ни дремоте, ни усталости. Собранный, настороженный, увезенный в удаче.

Только под утро, когда луна утратила свою оранжевую яркость, а звезды поблекли и выцвели, волк услышал негромкий, но отчетливый плеск. Он напряженно впился взглядом в полынью.

Выдра выбралась на край льда, быстро и ловко отряхнулась, состояла, подняв морду вверх, вслушиваясь в тишину зимней ночи. Ее гладкое тело поблескивало и серебрилось в сиреневом сумеречном свете рождающегося утра.

Не заметив опасности, выдра пошла по льду, все более удаляясь от полыньи. Она легко скользила на своих коротких ногах, бороздя снег массивным хвостом.

Вожак все еще выжидал, готовый к прыжку, к нападению. Путь выдра отойдет подальше от воды.

Старый Вой сорвался с места и понесся длинными прыжками. Увлеченный азартом охоты, он не заметил небольшой можжевеловой ветки, зацепился передней лапой за нее, споткнулся, перевернулся через голову, но это его не остановило и даже не задержало.

Чуткая выдра стремглав бросилась обратно к воде. Но вожак рассчитал все заранее: путь к полынье был ей отрезан. «Выдре оставалось только защищаться. Вой, однако, был настороже и предусмотрительно уклонился от ее зубастой пасти. Он метался вокруг зверька, пытаясь схватить за спину, но выдра все время поворачивалась к нему мордой.

Улучив момент, она приблизилась к полынье. Теперь оставалось сделать один длинный бросок, и выдра была бы спасена. Но для этого надо было повернуться спиной к волку. Это означало погибнуть.

Она пыталась пятиться, но ей мешал длинный толстый хвост. Вой сразу же разгадал маневр противника и больше не давал зверю сделать ни шагу, все время стараясь зайти со спины.

Вожак взял выдру у самой воды. Он сжал свои мощные челюсти так, что хрустнули позвонки жертвы, и понес ее легко, без усилий. Неужели этот небольшой зверек, свисающий сейчас из его пасти, сопротивлялся ему, огрызался, даже угрожал своими зубами?..

Теперь старый волк мог продолжать путь. Он был относительно сыт и остаток ночи, а потом и часть дня шел туда, откуда его увезли люди — к своим родным лесам и озерам. Слабо шумели отягощенные снегом деревья. Мороз отпускал. По залитым солнцем сверкающим сугробам в нужном Вою направлении бежала твердая лыжня. И зверь пошел по ней. Зачем же тратить впустую силы и время, пробираясь по снежной целине? Ведь недавно даже встреча на лыжне с человеком обошлась без последствий… И только Вой вспомнил эту встречу, как на повороте показался лыжник. Как и в прошлый раз, он несся навстречу зверю. И хотя вожак ожидал этого, появление человека было неприятным и пугающим. Тот заметил зверя, но, видимо, тоже принял за собаку, потому что никаких признаков беспокойства не проявлял. Волк очень внимательно наблюдал за ним. Человек был безоружен. Кроме лыжных палок у него ничего не было.

Старый Вой посторонился, пропуская лыжника. И в этот момент, скользя мимо, человек бросил взгляд на зверя. Глаза его округлились.

— Во-о-о-лк! — закричал он громко и, остановившись, оборонительно замахал лыжными палками.

— Ребя-а-а-та-а! Во-о-о-лк! — Он звал кого-то, кто шел за ним сзади.

А старый вожак уже мчался, пробивая широкой грудью верхушки сугробов. Теперь он знал: его будут преследовать. Не сегодня, так завтра люди с ружьями пойдут по его следу. А раз так — надо долго, упорно, без остановки уходить.

И он уходил. Бесстрашно выбирался на широкую наезженную дорогу, изрядно пробежав по ней, спрыгивал в близко подходивший к обочине кустарник, прятал, маскировал следы. Стремительный этот уход от возможного преследования утомил Воя.

Он залег под утро на снежной вершине холма, под крутым сугробом, с подветренной стороны. Ветер гнал поземку по склону к вершине, а вместе с поземкой и все лесные запахи. По ним Вой знал обо всем, что происходит за гребнем сугроба. Другой склон холма был в поле его зрения. Волк сладко дремал, уткнувшись мордой в густую шерсть своего горячего бока. Свист поземки баюкал, пробуждая в памяти картины былой жизни в кругу родной стаи. Он вспоминал свою волчицу, их многочисленных общих волчат, так быстро растущих. В последних своих переярков, Ва и Зуа, Вой успел вложить немало охотничьего опыта. Своего опыта — богатого, надежного, изощренного. Теперь, без отца-вожака, этот опыт, наверное, очень пригодился им. Не напрасно поощрял он и добрые отношения между переярками. С его одобрения хитрая Зуа со щенячьего возраста, с первых выходов на охоту бывала рядом с братом, следовала за ним, помогала ему, с ним играла.

Привязанность переярков друг к другу, симпатии внутри семьи укрепляли стаю, делали ее сильней.

Ветер подвывал и посвистывал, поземка накручивала снежные спирали, а вожак отдыхал перед новым большим переходом.

10. КРУГ СМЕРТИ.

Последняя охота была удачной. Благодаря опыту Маги, хитрости и находчивости Пришлого удалось отбить, отогнать от лосиного стада молодую корову. Волки ожидали, что отбитая лосиха, гонимая страхом перед хищниками, побежит по тропе, все больше удаляясь от своего стада.

Но неожиданно для всех корова поняла свою ошибку и повернула назад напрямик по снегу, неглубокому в этом месте, пытаясь вновь соединиться с остальными лосями. Осуществи она свою попытку — охота намного усложнилась бы.

Лоси стояли в оборонительной позиции, и подступить к ним было очень трудно, почти невозможно.

Но на пути устремившейся к стаду лосихи вырос стремительный, сильный Ва, и судьба коровы была решена…

Насытившуюся стаю Мага увела на дневную лежку в густой молодой сосновый лес.

Остаток ночи волки отдыхали спокойно, но едва забрезжил пасмурный рассвет, как мать-волчица почувствовала тревогу. Она сама не понимала причины своего беспокойства и поэтому продолжала лежать, свернувшись клубком, хотя то и дело поднимала голову, внимательно вслушиваясь в тишину, внюхиваясь в запахи леса.

Но Мага все-таки подняла стаю. Волки вставали неохотно, недоуменно поглядывая на мать-волчицу. А она, встревоженная, быстрым шагом повела их из рощи. Пробираясь сквозь чащобу, Мага осторожно лавировала между сухими нижними ветвями деревьев, чтобы не треснуть веткой, не издать звука, не выдать путь стаи. Остальные повторяли ее движения, и семья шла совсем бесшумно.

Когда молодой Ко, нарушив строй, отбежал в сторону, мать-волчица оскалила клыки и так взглянула на него, что он мгновенно встал на свое место.

Выйдя на бугорок, Мага уловила запах человека…

Она повернула вправо, прошла немного — запах усиливался. Двинулась влево — там тоже пахло человеком. Продолжая уводить стаю, волчица шла против ветра, все больше ощущая людской запах. Звери выбрались из сосняка, пересекли неглубокую лесистую лощину, и Мага замерла, остановив всех… Невдалеке на невысоких кустах была натянута веревка, на ней угрожающе мелькали на ветру обжигающие глаза флажки… Они пугали, на них было страшно смотреть и еще страшней — подходить к ним. Но Мага подошла. Очень внимательно обнюхала один за другим несколько флажков и вспомнила, как еще в детстве она оказалась в роще, огороженной веревкой с такими же флажками. Вся ее стая потопталась тогда у веревки и пошла обратно. А потом, когда начался шум, раздались крики и выстрелы, Мага лежала, умирая от страха, вжавшись в сугроб… Она пролежала целый день, вздрагивая от ужаса при каждом скрипе шагов человека, и ушла только ночью. От стаи осталось трое: отец-волк, самец-переярок и она. Отцу и старшему брату удалось прорваться через человеческую засаду, и потом она отыскала их по следам.

Она и после встречала эту хитрую ловушку — протянутую по кругу веревку с флажками. Знала, что это круг смерти, панически боялась красных флажков. Но опытный и мудрый Вой всей своей властью и волей заставил ее пройти под этой веревкой. И она преодолела жгучий, душащий страх и, подчиняясь вожаку, прошла за ним.

Несколько раз старый Вой уводил стаю из оклада, спасая от облавы, от смерти. Мага потом уж не так боялась флажков, уверенная, что Вой проведет стаю через ограждение, и смело шла за ним. Но — за ним! А сейчас его не было.

Поздний рассвет все ярче высветлял снежный покров леса. На белом фоне лоскуты флажков на шнуре виделись особенно отчетливо и человеческий запах от них с каждым мгновением казался все пронзительнее. Было очень тихо в лесу.

Мать-волчица стояла в шаге от веревки. Она колебалась, хотя и знала, что обязательно надо пройти под ней, как бы не было страшно.

Снежная шапка, сорвавшись с еловой лапы, с глухим стуком упала совсем рядом. Сухо чиркнув по суку, скользнула в снег шишка. И упавший ком снега и шишка словно отсчитывали мгновения, отпущенные Маге на раздумье. Короткие, дорогие мгновения между жизнью и смертью.

Мать-волчица приняла решение. Она быстро подошла к стае, стоявшей в ожидании невдалеке, встала, как обычно, впереди и спокойно двинулась к флажкам. Волки — за ней.

Линию смерти вслед за Магой смело переступили Ва и Зуа, идущий вслед за переярками молодой Ко заколебался. Ему было очень страшно. Он еще ни разу в жизни, в отличие от Ва и Зуа, не переходил через такую преграду. Но мудрая Мага знала, что с ним может случиться такое, И едва только волчонок замедлил шаг, как мать-волчица повелительно-строго зарычала, и он быстро нырнул под веревку. Идущий последним Пришлый тоже не заставил себя ждать. Теперь спасение стаи зависело от быстрого бега. И волки помчались за Магой что было сил. Когда усталость уже подкашивала ноги, звери переходили на шаг, потом снова стремительным галопом продолжали уходить от страшного места, едва не ставшего местом их гибели.

Когда солнце, выглянувшее из-за туч, уже склонилось далеко за полдень, только тогда стая остановилась. Перед тем как расположиться на отдых, каждый долго кружился на месте, утаптывая снег, устраиваясь поуютнее, поудобнее…

Ночь залила снега лунным призрачным светом. Звери не были голодны, но хотелось куда-то идти, торопиться. Их влекла извечная тяга к дороге, к походу, к поиску. Влечение это было особенно сильно в такие светлые тихие часы.

Поздней ночью поднятая волчицей стая готова была снова двинуться в путь. Сбившись вокруг Маги, волки стояли на залитой пронзительным лунным светом опушке. За ними темной стеной высился замерший лес. Мать-волчица всматривалась в звездное небо, в яркую луну. •Казалось, она вот-вот завоет. Раньше первым подавал свой голос отец-вожак. Пришлый не решался на это. Может быть потому, что рядом, как всегда, стоял настороженный Ва, внимательно за ним наблюдавший.

Мага запрокинула голову и завыла. И всем вдруг показалось: она снова зовет вожака — настоящего вожака стаи, отца-волка, старого могучего Воя.

Тягучий, пронзительный, печальный вой безудержно летел над притихшим зимним лесом, над заснеженными полянами.

Громко и высоко подтянул волчице Пришлый. И переярок Ва завыл, как отец-волк когда-то: чуть с хрипотцой, раскатисто, всей грудью.

11. ШКВАЛ.

В стае, во время общей охоты, старый Вой нередко прибегал к своему излюбленному способу добычи лосятины. Былой опыт особенно пригодился ему сейчас, когда он был один.

Волк бесшумно подобрался к лосям. Осторожно, не спеша, ползком он приблизился вплотную к стаду.

Бык, корова и два молодых бычка спокойно жевали тонкие осиновые побеги. Внезапно между ними вырос огромный свирепый волк. Он точно рассчитал, в каком месте надо выскочить, чтобы сильней испугать молодых лосей. Вой полагался единственно на их испуг, потому что только испуганный молодой бычок может поступить безрассудно, бросившись бежать от волка куда глаза глядят из-под защиты взрослых.

Старый волк не ошибся: один из бычков, обезумев от страха, рванулся в сторону… Корова издала вслед ему надрывный, жалобный, останавливающий стон. Но испуганный бычок ничего уже не слышал, уносясь все дальше, гонимый матерым вожаком…

Теперь Вой был сыт, но не собирался на отдых. Он упорно продолжал свой путь. В сумерки вышел к железной дороге, поднялся на насыпь, предварительно убедившись, что поблизости нет людей, не слышно и поезда.

Грохот состава даже издалека всегда был ему неприятен. Словно кто-то чужой и очень сильный пробегал через лес, громко заявляя о своей силе и власти… Быстро перебежав железнодорожное полотно, Вой углубился в лес по одной из тропинок.

Было уже темно. На черном небе робко мигали звезды. Старый вожак неожиданно вышел к жилью человека. Яркий свет немногочисленных фонарей на столбах вдоль единственной широкой улицы ослепил вожака, вышедшего из тьмы. Он постоял, сверху, с холма, наблюдая за улицей, за домами. Решал — как идти.

Поселок широко раскинулся на его пути. На обход уйдет немало времени. А идти через поселок — очень опасно. Но он выбрал все-таки краткую дорогу.

Вой побежал по краю большака, у обочины, мелкой трусцой, как обычно бегают собаки. Навстречу прошли несколько человек, не обратив на него ни малейшего внимания. А он, будто век ходил собачьими тропами, то и дело встречаясь с людьми, настороженный, хитрый, упорный, следовал своим путем.

Неожиданно на улицу высыпала толпа людей — кончился вечерний киносеанс в клубе… Вой забеспокоился.

Ему хотелось броситься по дороге со всех ног и как можно быстрее скрыться в лесу. Но лучше было не выдавать себя — авось не узнают…

Так уж получилось, что ему, невезучему, на этот раз повезло: люди приняли его за собаку, а настоящих собак он не встретил.

Когда Вой вышел на опушку, шум от поселка уже не долетал до него. Стояла звонкая морозная тишина. Луна, сиявшая над снежными просторами, навевала смутное беспокойство. У него вдруг засосало под ложечкой. Совсем плохо было одинокому волку!

Он потоптался на снегу, глубоко вдохнул чистый жгучий воздух, запрокинул вверх голову и завыл.

На его голос, мощный, грудной, хрипловатый, тотчас отозвались незнакомые волки.

И он бросился к ним, как человек, проплутавший долго в лесу, бросается к первым встреченным людям…

К стае, расположившейся неподалеку за холмом, Вой подошел спокойно, с достоинством. Волки внимательно наблюдали за ним. Зачем явился сюда этот чужак? Они уже по голосу поняли, что это вожак, видимо лишившийся своей, убитой людьми, стаи.

Чуть впереди семьи стоял отец-волк. Высокий, крупный, чуть моложе и меньше Воя, он не проявлял никаких признаков враждебности, хотя гость был полностью в его власти, потому что за отцом стеной стояли рослые сильные переярки и неподалеку — волчица с нескладным волчонком. Увидев их, Вой невольно вспомнил свою стаю, и ему еще сильнее захотелось разыскать ее. Он не сделал попытки познакомиться с волчьей семьей, которая явно ожидала этого. С недоумением смотрели волки на странного пришельца, который, едва глянув на них, прошел мимо.

Не поддаваясь усталости, старый волк продолжал свой путь до рассвета. Наступающий день сулил ему отдых, сон, теплую лежку…

Однако еще с половины ночи безотчетная тревога возникла в его сердце. Перед самым рассветом она усилилась. Захотелось куда-то залечь, поглубже зарыться в снег, спрятаться от надвигающегося тревожного рассвета.

За бугром он увидел край солнца. Оно было необычным — словно окруженным ободком инея. Это тоже испугало Воя.

Он быстро залег среди бурелома, забравшись в яму, заваленную старыми, полусгнившими, до сердцевины промороженными стволами.

Было очень тихо. Солнце поднималось над лесом, рассеивая утреннюю мглу. Небо светлело. Казалось, мир и покой царили в природе.

Но Вой не верил этой пугающей тишине, и предчувствие не обмануло его.

Шквал пришел внезапно сильным ударом ледяной воздушной волны, срывая с деревьев снежные их покровы. Холод стал пронзительным.

А в душе зверя тревога прошла, и он отдыхал, защищенный от шквала и стужи снежным укрытием.

Он слышал, как порывы ветра остервенело обрушивались на деревья, кусты, словно хотели сломить стойкость скрюченных, черных и обмороженных растений.

Сосны раскачивались, снег слетал с деревьев, увлекаемый шквалом, и белая мутная сыпучая пелена стелилась по лесному простору.

12. ЯГЕЛЬ-КЛАДОНИЯ.

В трудные, голодные времена Вой нередко уводил стаю далеко на север. Мага хорошо помнила путь в те места, где когда-то охотилась на оленей вместе со старым вожаком. Добывать их было значительно легче, чем лосей. В охоте на них волки не подвергались серьезной опасности.

Вот и сейчас — не желавшая приближаться к жилью человека, но вынужденная искать добычу для семьи — мудрая Мага повернула на север. Стая быстро преодолела большое расстояние, и вскоре волки уже обнаружили оленьи следы. Они привели к стаду.

Олени паслись, тщательно выкапывая из-под снега серовато-серебряный лишайник. Они так смачно сжевывали его, словно не было в лесу ничего вкуснее, чем этот нежный ягель-кладония (который иногда называют оленьим мхом).

Стадо располагалось так, что к нему нельзя было подойти незаметно. С одной стороны раскинулось примыкавшее к озеру открытое болото, с другой — редкий лесок. Но деревья не могли служить прикрытием — ветер на оленей дул именно оттуда. Наверное поэтому стадо чувствовало себя в полной безопасности. Оно мирно, спокойно кормилось, но их предводитель — крупная самка, чутко подняв голову, украшенную высокими рогами (только самка северного оленя — единственная из всех оленух мира — носит корону), была постоянно на страже.

Некоторое время волчица-мать, стоя в отдалении, из-за деревьев наблюдала за стадом. Желанная добыча — нот она, рядом, но пока — недоступна.

Когда Мага резко повернулась к стае, все поняли: решение принято. По ее знаку Пришлый и переярок Ва помчались в сторону болота. Сама волчица вместе с волчонком и хитрой Зуа двинулась напрямую к оленям.

Олени сразу же обнаружили подходящих хищников — колки шли по ветру. Но когда оленуха-предводительница подала сигнал и олени насторожились, это вовсе не обеспокоило волчицу, не нарушило ее ровного хода. Все шло именно так, как было задумано.

Однако стоило оленям сорваться с места, как опытная Мага понеслась следом, развернув веером двух своих помощников, чтобы направить бег стада к озеру.

Одновременно со стороны болота бросились на стадо два самца-волка. Для оленей теперь оставался один путь — на лед озера.

Он зеркально поблескивал впереди под лучами низкого утреннего солнца. Недавний сильный ветер сдул со льда снежный покров, и поверхность озера оставалась теперь голой и скользкой…

Олени бежали быстро, и волки стали отставать, но лед озера, гладкий, коварный, был уже рядом. Олени несколько раз пытались повернуть в сторону, и тогда хищники ловко перекрывали пути отхода. Стадо приближалось к сверкающей глади льда…

Первым зарезал оленя Пришлый. Он опередил переярка, который был совсем рядом.

Ва готовился напасть именно на этого оленя, но соперник перехватил облюбованную добычу. Разгоряченный и злой Ва едва сдержался от нападения на собрата — надо было продолжать охоту, не упустить момента. Он перемахнул через поверженного оленя и тотчас настиг другого. Молодой крупный бык рухнул грудью на лед, подогнув передние ноги…

На льду олени были беззащитны. Они не могли быстро бежать: копыта скользили, ноги разъезжались в стороны, и волки резали их умело, быстро, уверенно.

Добыча была богатой. Чуть ли не половина небольшого стада осталась лежать на льду озера.

Голодная стая торопливо насыщалась. Переярок Ва остервенело дергал тушу, словно сводил счеты с ненавистным Пришлым. Он то и дело кидал на нового вожака полные сдерживаемого бешенства взгляды. Ему казалось, что он уже достаточно силен, чтобы схватиться с Пришлым.

Побаивался Ва только раздражать мать-волчицу. Ссоры самцов утомляли ее, отвлекали от охоты, грозили бедой всей стае. Мага уже не раз огрызалась и на Пришлого, и на переярка, едва случался к этому повод.

И сейчас, когда переярок злобу на своего врага срывал на безжизненной туше, он понимал, что сделай он только шаг в сторону Пришлого — волчица-мать не станет церемониться…

Насытившись, звери кусками растащили свою добычу но кустам. И все-таки две оленьи туши остались на льду, едва тронутые хищниками. Волки убили больше, чем им было нужно. Убили, захваченные азартом охоты, жадностью, страхом перед голодом.

На этот раз удачная охота не погасила враждебности между взрослыми самцами стаи. И, уводя семью на дневку, волчица-мать вынуждена была постоянно поглядывать на них, чутко вслушиваясь не только в звуки утреннего леса, но и в шорох шагов стаи.

13. НОРА.

До самого рассвета старый волк шел не останавливаясь. Бледный месяц скользил за деревьями, словно сопровождал вожака в его нелегком пути.

Солнце еще не взошло над лесом, когда Вой узнал родные места. Подняв голову, он увидел на высокой ели знакомого черного ворона. Птица внимательно разглядывала Воя: тот ли это вожак, который некогда жил здесь, охотился, странствовал? Тот ли?

— Къ-э-э-а-а… Къ-э-э-а-а… — хрипло и негромко произнес ворон, продолжая наблюдать за волком. Затем, как бы приветствуя его, громко добавил:- Ка-р-р-л-л!

Вой поднялся на высокий холм и остановился, осматривая окрестности. Перед ним широко простирались знакомые леса. Наконец-то он в своем краю!

Глубокие снега, голод, опасности — все было на его пути. Но тяга к родным местам, зов родного леса оказались сильнее.

Теперь-то он без труда найдет свою стаю, если она жива, если без него не случилось беды. Скоро-скоро он увидит и Магу, и остальных!

Но судьба распорядилась по-иному… Вой двигался ровным, легким, быстрым шагом. Поднявшееся солнце пронизывало лес золотистыми лучами. Зверь шел по просеке погруженного в покой старого соснового бора.

Но покой был обманчивым. Волк замер, услышав вдруг скрип охотничьих лыж. Да, это был охотник: лыжи издавали характерный звук, без легкого посвистывания, присущий только охотничьим лыжам. Вой не успел даже броситься в лес, в чащобу, как увидел врага.

Для человека встреча оказалась тоже неожиданной. Он совершенно случайно наткнулся на зверя. Но это был опытный охотник, и всего две секунды потребовалось ему, чтобы снять ружье с плеча, вскинуть и выстрелить…

В этот момент волк уже уходил. Когда ружье, полыхнув огнем и едкой гарью, швырнуло ему вслед смертоносный свинец, он летел в длинном прыжке над сугробом. Следом за первым, почти сливаясь с ним, ударил второй выстрел.

Волк почувствовал, как острая, жгучая боль пронзила его тело сзади, сугроб перед его глазами вдруг наклонился, солнечно-белый, слепящий, земля ушла из-под ног… Охотник стрелял крупной картечью. Он был доволен удачей: и тем, что при случайной встрече с волком-одиночкой в ружье оказались патроны именно с таким зарядом, и тем, что, с пятидесяти метров ударив дуплетом, свалил здоровенного зверя. Он видел, как волк дважды перевернулся, увлекаемый инерцией мощного прыжка, и замер, уткнувшись в сугроб.

Перезаряжая ружье на ходу, охотник бросился к нему. Он торопился, хотел поскорее завладеть этим редким охотничьим трофеем и при необходимости добить зверя уже вблизи. В этот момент в холодных объятиях сугроба вожак очнулся. Мгновенно все вспомнив, изо всех оставшихся сил отчаянно рванулся в сторону густого соснового молодняка.

Человек совсем не ожидал, что через две-три секунды после падения раненый зверь очнется и бросится наутек. Когда, перезарядив ружье, он выстрелил, волк уже скрылся в густой сосновой поросли.

Он бежал, с трудом превозмогая боль, которая словно разламывала задние ноги, и они временами немели и едва подчинялись ему. От потери крови кружилась голова. Старый вожак знал: смерть идет за ним по пятам. Понимая, что человек на лыжах по ровной местности и с горы движется быстрее, он выбирал дорогу через бурелом, по скальным уступам, через ямы и густые кустарники, чтобы человек отстал.

Благодаря своей могучей воле старый Вой совершил переход, непосильный для раненого зверя. Оставив человека далеко позади, запутав следы, волк стал приискивать себе убежище. Он двигался шатаясь, с трудом делая каждый новый шаг, но тщательно выбирал место для долгой лежки, для лечения.

Наконец он забрался в узкую обомшелую яму под корнями большой старой сосны. Подход к ней был завален буреломом, яма, похожая на нору, напоминала логово, здесь было тихо и темно.

Волк заполз в самую глубину, лег, вытянувшись, и некоторое время отдыхал. Затем, изогнувшись, стал ощупывать языком и зализывать раны. Единственная картечина, прошив навылет левую ногу, застряла в мякоти правого бедра.

Зверь долго старался нащупать картечь языком. Нащупал. Преодолевая колющую боль, надорвал рану, расширив ее, подцепил языком картечину, пытаясь достать до нее зубами…

Несколько раз отдыхал, измученный болью. После долгих попыток он выгрыз злополучный кусок свинца и снова стал зализывать раны. Потом уснул и спал очень долго.

Наступила ночь. Ее сменил день. Последовала вторая ночь. А старый вожак не выходил из своего убежища. Время от времени он просыпался, долго и терпеливо лизал больные места и снова засыпал. Это не был его обычный чуткий сон. Он спал глубоким, крепким сном. Только такой сон мог спасти его.

На третьи сутки раны стали затягиваться. Вой стал испытывать зуд. Очень хотелось почесать рану, ткнуться и нее носом, зубами. Однако зверь знал, что этого делать нельзя, и по-прежнему все лизал и лизал свои раненые ноги.

На пятый день боль уже совсем не беспокоила Воя, если он не шевелился. Но стоило ему встать, потянуться, боль появлялась, хотя уже не такая жгучая, нестерпимая, как прежде…

На девятый день у него появились видения. Раньше, когда он отдыхал, погрузившись в чуткую дремоту, к нему приходили сны об охоте, погонях, засадах. Иногда снились люди — это были самые страшные сны. Но — только сны. Сейчас, едва он переставал зализывать раны, как его словно живые обступали волки его стаи. Он сам уже не мог понять, сон это или явь.

Вот к нему приближается, увеличиваясь в размерах, голова Маги, кажется, он уже чувствует ее горячее дыхание. За Магой мелькают хитрая Зуа и волчонок Ко. А вот появился и переярок Ва. Не он ли так неумело и негромко подвывает?

Внезапно Вой очнулся и понял, что это не переярок, а ветер подвывает у входа в нору… Наступила самая вьюжная часть зимы. А он все еще отлеживался в норе.

14. ЧЕРНАЯ ТЕНЬ.

Уже несколько дней и ночей Пришлый не отходил от Маги ни на шаг. Он крутился вокруг нее, пытался лизнуть, коснуться носом ее морды, бока… Мага благосклонно отвечала на его заигрывания. Разинув пасть и свесив длинный язык, она словно смеялась, довольная оказываемым ей вниманием.

Быстрая и любопытная Зуа вертелась неподалеку, внимательный Ва тоже был постоянно рядом. Предельно. настороженный, он не спускал глаз с Пришлого, замечая все мелочи его поведения. То, что мать-волчица теперь была особенно приветлива с новым вожаком, злило обоих переярков, особенно своенравного Ва, переполняя чашу его волчьего терпения.

Было ветрено. День кончался, и сумерки, наползая на лес, словно приглушали звуки уходящего зимнего дня. Гаснущий закат еще озарял вершины деревьев слабыми темно-багровыми отблесками.

Волки остановились на опушке, словно забыли о предстоящей охоте. Они топтались на месте, принюхивались друг к другу. Казалось, звери вдруг потеряли чувство принадлежности к стае, подчиненности, послушания матери-волчице…

Матерая Мага раздраженно и обеспокоенно зарычала, пытаясь образумить семью, но никто, кроме волчонка, не обратил на это внимания.

Это было неожиданно. Волчица-мать знала, что в стае живет внутренняя вражда. Но неповиновение ей, непослушание — такое было впервые.

Ва и Зуа, ощетинившись, стояли напротив Пришлого. Кипучая волчья злоба прорвалась грозным рычанием.

Молодой Ко, стоя чуть в стороне, косился на Пришлого и тоже злобно рычал, чтобы не отставать от своих…

Ва кинулся на врага так стремительно и свирепо, что было ясно: давно он ждал этой возможности. Теперь Пришлый ответит за все!

Переярок еще не успел сцепиться с Пришлым, как молодая волчица тоже бросилась на врага. Казалось, эти два сильных крупных переярка быстро расправятся с противником, но не тут-то было.

Пришлый оказался значительно сильней, чем они предполагали. Он грудью отшвырнул напористого Ва, не схватываясь с ним крепко, насмерть, потому что нападающих было двое. Отбросив волчицу следом за ее братом, Пришлый отпрыгнул в сторону. Во время этой мгновенной схватки он пытался полоснуть клыками по горлу нападавших, но оба они ловко увернулись, не сумев, однако, задеть и его.

Мать-волчица застыла в нерешительности — разнимать противников было бесполезно. Принять чью-то сторону она тоже не могла: ей хотелось сохранить всех.

На короткое время драка прервалась. Враги стояли напротив, морда к морде, пронзали друг друга взглядами и рычали. Такие перерывы в схватках недолги. Три-четыре торопливых возбужденных вдоха и выдоха, и звери снова кинутся в ожесточенную, суровую, беспощадную битву.

Мага смотрела на происходящее, не в силах изменить что-либо. Волки ее стаи ей уже не подчинялись. Они подчинялись сейчас только своей свирепости.

Вот-вот.битва должна была вспыхнуть с новой силой. Кто выйдет из нее живым? Но случилось неожиданное.

Мага сначала ничего не поняла. Оба переярка, до сих пор остервенело рычавшие, готовые через мгновение вновь кинуться на врага, внезапно смолкли, как по команде поджав хвосты. Пришлый тоже вдруг потерял боевой пыл и растерянно поднял голову, уставясь на вершину ближайшего холма. Волчица-мать проследила за его взглядом и, ошеломленная, взволнованная, обрадованная, увидела Воя.

На фоне светлого закатного края неба, отбрасывая длинную черную тень на заснеженный склон холма, замор, властно оглядывая стаю, ее старый вожак. Повелительно рыкнув — он не любил и не допускал драк внутри стаи, — Вой снова застыл в сдержанном ожидании. Стая бросилась к нему.

Он сразу увидел перемены: волчонок заметно окреп за месяц отсутствия волка-отца. У молодого Ко за это время грудь немного раздалась вширь, стали толще лопатки — обросли мускулами, на холке начала отрастать волчья грива. Казалось бы, недолго отсутствовал старый волк, но за этот месяц даже оба переярка изменились: взматерели, стали умней, — в их взглядах чувствовалось больше уверенности, опыта, проницательности.

Мага вся светилась радостью, подходя к своему вожаку.

Очень долго ждал он этих мгновений. Долго шел к своей стае. Даже когда внезапная картечь прервала его путь, его стремление к родным местам, к семье, и тогда он верил, знал, ничуть не сомневался, что вернется, увидит их, волков своей стаи, снова займет принадлежащее ему по праву место вожака.

Ему тяжко было в норе, особенно в последние дни и ночи, когда он уже почти выздоровел. Тоска заползала в самую глубь волчьего сердца и беспокоила его, изводила.

Он вышел из норы на четырнадцатую ночь — в сумерки, перед рассветом. Над его убежищем намело большой сугроб, оставалась, только узкая щель. Старый волк выбрался, отряхнулся, огляделся. Раны не болели, он был.здоров… Постоял, прислушиваясь. Поземка свистела и подвывала. Запах леса, ночи, запах жизни пьянил, кружил голову зверю.

Не было луны и звезд, длинные серые тени лесного рассвета заползали за кусты и деревья. Высокие ели и сосны шумели, поскрипывали, они словно оповещали всех, что могучий вожак вернулся.

Хотя он был рядом со стаей, но нашел ее не сразу. Целый день бродил в поисках следов своей семьи, возбужденный, отощавший, но как прежде сильный и неутомимый…

После его возвращения Пришлый сразу покинул стаю. Старый Вой запретил его трогать, и тот ушел, обозленный и одинокий.

Волки еще долго стояли на бугре вокруг своего вожака, и их тени на снегу, черные и длинные, постепенно сливались с постоянной спутницей волков — густой мглой зимней ночи.

Часть вторая. ЛОГОВО.

1. ПОХИЩЕНИЕ.

Апрель выдался ярким, солнечным, теплым. Подтаявший снег осел на склонах холмов и оврагов, многочисленные ручьи наполнили лес плеском и журчанием.

Уже несколько дней Вой и Мага оставались вдвоем. Волчица подолгу бродила по знакомым местам, где прошедшей весной она щенилась и выращивала волчат, из которых судьба сохранила одиого-единственного — Ко. Она внимательно осматривала обнажившиеся южные склоны, покрытые прошлогодней травой, придирчиво выбирала место для гнезда — приближалось время появления щенков. Старый волк не отставал от нее ни на шаг.

У подножия отлогого холма Мага задержалась. Ее цепкий взгляд приметил узкий лаз, полускрытый кустарником. Он вел в довольно просторную сухую пору. Волчица влезла внутрь. Обнюхала стены, пол и стала аккуратно расчищать вход, выгребая наружу листья. Потрудившись, легла отдохнуть. Рядом пристроился Вой. Покойно и удобно чувствовали себя здесь звери.

И вдруг Маге показалось, что вход снаружи слишком мало прикрыт травой и кустами, слишком заметен для постороннего глаза.

Она быстро встала, выбралась из норы и двинулась, огибая холм, в поисках нового убежища. Только что найденная нора, глубокая, удобная, уже подчищенная, была брошена без колебаний — она не подошла волчице.

Старый вожак шел следом. Он знал, что Мага не остановится, не вернется.

Четыре раза задерживались волки у старых нор: волчица подчищала и вход, и внутреннее помещение, примерялась, ложилась в нору, выходила наружу, придирчиво осматривала прикрытие вокруг входа. Логовом стала пятая нора. Она располагалась на южном склоне лесистого холма, вершина которого была густо покрыта высокими соснами, мерно поскрипывавшими на ветру старыми стволами. Это была барсучья нора, давно покинутая прежними хозяевами.

Барсуки сделали глубокие подземные ходы. От центрального гнездового помещения было вырыто несколько отнорков — выходов наружу, что могло в случае опасности весьма пригодиться будущим волчатам.

Заботливая Мага тщательно расширила два главных входа и саму нору, расчистила будущее жилище от осыпи и сухих прошлогодних листьев, скопившихся у выходов.

На охоту она ходила теперь недалеко. Ловила мелких зверьков, зазевавшуюся птицу, отыскивала в траве полевок и все время возвращалась к своему новому жилью. Однако и Мага и Вой дневки проводили не в норе, а около. Волки словно боялись обживать логово, еще не имея детенышей…

Волчица принесла пятерых волчат. Весь день она облизывала их, принюхивалась к ним, наслаждаясь неповторимым щенячьим запахом, смешанным с запахом ее же собственного материнского молока. Волчата были очень маленькими, они свободно умещались между ее задними и передними лапами. Немного поспав, зверьки просыпались, жадно и с удовольствием высасывали из набухших черных сосков жирное густое молоко, снова засыпали.

Вожак все время находился вблизи, отлучаясь лишь •на короткое время за добычей. Сейчас он был единственным кормильцем и постоянно, возвращаясь с охоты, приносил еду.

Старый волк подходил к норе и бросал перед Магой куски мяса от большой туши или целиком мелких зверьков. Затем сразу же отходил в сторону и устраивался на отдых. Волк-отец дневал на склоне холма, чуть выше норы, в нескольких шагах от нее, иногда отдыхал в кустах можжевельника ниже по склону.

Стояли солнечные, ясные дни. Снега сошли, лес зазеленел, зашумел на ветру, наполнился птичьими голосами, густыми весенними запахами.

Казалось, и для волчьей семьи наступили безоблачные дни.

Волчата смотрели на мир только что открывшимися глазами. Правда, мир пока ограничивался для них стенами уютной норы, но благоухающий весенний лес уже раскрыл им свои объятия.

И вот этой размеренной спокойной жизни пришел конец.

Однажды ранним туманным утром волчица уловила негромкий непривычный звук, очень обеспокоивший ее. Это был звук шагов — под неосторожной ногой шелестели трава, прошлогодние листья. Мага услышала их издалека, она лежала возле норы, поджидая с охоты Воя.

Поняв, что идет человек, волчица выскочила из своего убежища и затаилась в кустах неподалеку, наблюдая за подходившим к ее логову врагом. Неотвратимая, страшная опасность надвигалась на ее малышей. Но встать на их защиту она не могла — удерживал вековечный страх перед человеком.

Мага лежала, плотно прижимаясь к земле, охваченная мелкой нервной дрожью. Лихорадочно горящие глаза волчицы неотрывно смотрели на человека — высокого, неуклюжего, с ружьем и рюкзаком за спиной, который, стараясь ступать осторожно, шел прямо к ее норе, к ее крохотным беззащитным щенкам.

Учуяв человека, бросил свою добычу — крупного зайца — возвращавшийся с охоты Вой. Осторожно, крадучись, он пошел на запах человека, на звук его шагов. Может быть, враг минует его логово? Вожак подобрался совсем близко, чтобы видеть вход в нору.

Человек в это время уже разглядывал вход в волчье убежище, изучал следы. Убедившись, что нора жилая, присел, раздумывая. Ход уводит глубоко в землю, как и должно быть. Без лопаты никак не обойтись. А лопату он не захватил. Да и зашел сюда так, на всякий случай. Он и не надеялся на такую удачу — не рассчитывал, что старая барсучья нора окажется волчьим логовом.

Вожак смотрел на человека из-за кустов. Пристально, не мигая, словно в оцепенении. Он тяжело дышал от возбуждения, от злобы. Ноздри его расширились, верхняя губа нервно подрагивала, обнажая крупные острые зубы. Неистовое бешенство бушевало в его груди. Он еле сдерживал свою злобу, понимая смертельную опасность, которая грозила его семье и ему.

Внезапно человек поднялся и быстрым шагом пошел прочь от норы. Волки долго провожали его взглядами и, едва он скрылся в березовом молодняке, кинулись к логову.

Надо было спасать семью — немедленно уносить подальше и прятать детенышей. Стремительно и ловко волчица скользнула в глубь норы, схватила одного из щенков зубами за холку и бросилась наружу. Она торопливо трусила по лесу, пробираясь сквозь густые кусты. Быстро бежать Мага не решалась, чтоб не покалечить еще слабого волчонка. Следом за ней спешил старый вожак. Он бережно нес в зубах второго малыша.

Обычно волк-отец не перетаскивает щенков, это делает волчица, хотя иногда, во время близкой опасности, бывают и отступления от правила. Вот и сейчас вожак помогал матери-волчице, и она не возражала, полагаясь на его ум и опыт.

Далеко уйти от норы волки не могли: в норе оставались еще три малыша, которым грозила гибель.

Спрятав принесенных волчат в углубление под сосной, Мага и Вой тотчас ринулись обратно. Еще двух волчат они отнесли от норы и уложили рядом с первыми. Все четверо негромко урчали, толкались лапами, устраиваясь поудобнее, не понимая еще, какая им грозит опасность.

Волк-отец остался с ними. Он то стоял, замерев и прислушиваясь, возле щенков, то нервно ходил взад-вперед неподалеку, но успокоиться и прилечь никак не мог. Он ждал Магу с последним волчонком. Время шло, а волчица не появлялась…

Когда она вернулась к логову за пятым щенком, то поняла, что опоздала. Человек, сняв «рюкзак и ружье, уже копал лопатой землю, расширяя вход в волчье убежище.

Мага затаилась в кустах, не в силах покинуть опасное место.

Охотник отложил лопату, протиснул свое большое тело в нору. Через минуту щенок уже был в его руках… Он подержал малыша в ладонях, потрепал его по ушам. Волчонку, не знакомому с запахом человека, таким страшным для взрослых волков, руки эти показались приятными, ласковыми, и он лизнул человеческую ладонь.

— Ух ты, подлиза!.. — сказал человек. — Один и остался, остальных-то, поди, мать унесла. И как она успела? Но ничего, мы еще твоих братцев с собаками поищем…

Он положил волчонка в рюкзак, закинул его на спину и, подобрав с земли ружье и лопату, пошел быстрым деловым шагом.

Таясь за кустами и деревьями, волчица шла следом. Высокая неуклюжая фигура мелькала перед ней сквозь листву. Над тропой стоял отвратительный запах самого человека, горелого пороха, железный острый запах ружья. Неведомая великая сила тянула мать-волчицу вслед за своим малышом. Только на краю леса, у самой деревни, Мага остановилась. Постояв, медленно двинулась обратно, туда, где в ее защите, помощи и заботе нуждались другие волчата.

2. ЧЕРНЕЦ.

Вспомнив, что опасность еще висит над ее семьей, Мага заторопилась.

Старый вожак услышал ее бег, когда она была еще далеко, и бросился навстречу волчице. В ее зубах не было волчонка…

Вой и Мага перетаскивали щенят псе дальше и дальше от прежнего логова.

Пряча следы, они проходили по каменным карнизам скал, дважды шли по ручью, меняли направление пути.

День ушел далеко за половину, когда волки подобрали наконец новое жилище. Они решили обосноваться в неглубокой яме под корнями вывороченной ураганом сосны.

Спрятавшись в новом логове, волчица отдыхала, обнимая лапами малышей, беспокойно тыкавшихся в теплый живот матери. Изголодавшиеся щенки усердно насыщались, жадно потягивая ее набухшие соски.

Вожак возвращался с охоты перед самым рассветом.

Он еще не изучил местность вокруг нового логова, но уже чувствовал, что где-то рядом пасутся овцы. Иногда он видел свежий помет, небольшие клочки шерсти на кустах, улавливал густой овечий запах. Это отвлекало его от лесной охоты, возбуждало желание найти отару. Сейчас он неожиданно вышел прямо на овец. Большое стадо мирно паслось на лесной опушке. Не чувствуя опасности, овцы широко расползлись по пастбищу, некоторые паслись даже за деревьями. Пастух сидел на пеньке в стороне от стада. Невдалеке от него крутился крупный деревенский пес. Стоило только напугать глупых животных, как они с громким блеяньем в панике заметались бы по опушке. И тогда, в суматохе, нетрудно незаметно схватить овцу и унести. Но логово с волчицей и волчатами совсем близко. Выдать свое присутствие — значит подвергнуть опасности семью. И мудрый осторожный старый волк отказался от такой заманчивой и легкой добычи.

Спокойно отступив в лес, подальше от овец, он не спеша двинулся к логову.

Пришел июнь, солнечный и теплый. Волчата — две самочки и два самца — быстро подрастали. Они уже выходили из логова, резво играли на молодой траве: затевали возню, кидались друг на друга, кувыркались, негромко урча. Но вот кто-то ненароком больно задевал другого, и тот, сразу ощетинившись, показывал братьям Ц еще небольшие, но острые и ослепительно белые клыки. У щенков уже начинал проявляться волчий характер…

Мага и Вой подолгу наблюдали за играми малышей, ни на миг не забывая о постоянно грозящей им опасности. Они зорко всматривались в окружающий лес, вслушивались в многочисленные звуки.

Среди волчат выделялся крупный щенок с темной, почти черной мордой. Он был самым спокойным, самым неторопливым, в его походке уже чувствовалась уверенность, которой и в помине не было у его брата и сестер. Волчица-мать чаще, чем других, лизала этого необычного щенка, но, несмотря на ее старания, морда его не только не посветлела, а, казалось, с каждым днем становилась все черней.

Черномордый волчонок был заметно больше других, даже голова его была длинней и шире. И поведением он стал отличаться от своих сестер и брата. В самый разгар игр и возни он мог внезапно встать, отойти в сторону, серьезно и недовольно разглядывая остальных щенят, которые тотчас оставляли его, забиваясь в отдаленные уголки ямы, все еще служившей им логовом.

Мать-волчица почему-то не одергивала его, когда он пугал остальных щенят. Она чувствовала в нем зреющую внутреннюю силу, и это и страшило, и радовало ее.

Вскоре волчата уже признавали первенство Чернеца, они послушно следовали за ним на прогулках вокруг логова, которые совершались под присмотром родителей. Чернец, спокойный и неторопливый, словно сознавал свое особое положение: держался всегда уверенно, без суеты, к волчатам относился дружелюбно, однако избегая особой близости.

Иногда родители приносили малышам полуживую добычу: зайца, куропатку или тетерку, и щенки легко расправлялись с ними.

Но вот однажды Вой принес к логову большую пепельно-черную, местами отливавшую зеленоватым металлическим блеском птицу. Ее могучие крылья были помяты, краснобровая голова с длинной черной бородой безжизненно болталась.

Когда щенки окружили птицу, она, встрепенувшись, с неожиданным ожесточением стала обороняться. Изрядно помятый глухарь не мог ни улететь, ни убежать, но и сдаваться не собирался. Он сильно ударил клювом одного из волчат. Тот взвизгнул и отпрянул. Дважды еще щенята пытались напасть на птицу, и дважды глухарь отбивался, больно ударяя и пугая волчат.

Мага и Вой спокойно смотрели на происходящее, не вмешиваясь. Можно было бы показать щенятам, как нужно брать такую добычу. Но волки ждали, когда же наконец попытается сделать это стоявший до сих пор чуть и стороне Чернец. Пока он лишь внимательно наблюдал!а неудачными попытками других волчат схватить глухаря.

Но вот настал момент, когда напуганные волчата отступили. Глухарь шипел, ожидая нового нападения. И тогда Чернец неожиданно быстрым и ловким для щенка прыжком кинулся к птице, сделал едва заметное обманное движение, глухарь попытался его ударить клювом, промахнулся и был схвачен волчонком точно за середину шеи… Волчонок действовал как опытный, находчивый, даже изощренный в охоте волк!

3. ДЕРЕВЯННЫЙ МОСТ.

В жаркие дни Мага и Вой уводили волчат к озеру. Неподалеку от логова в низине лежало небольшое озерко, густо заросшее у берегов камышом. Здесь, в зарослях, было удобно купаться даже днем: высокая трава надежно прятала зверей от чужого глаза. Волки учили малышей плавать, уверенно держаться на воде. Первенствовал, как всегда, Чернец. Едва погрузившись в воду, он быстро и ровно поплыл. Его черная морда стремительно рассекала воду, он греб сильно и уверенно. Родители уже привыкли к тому, что Чернец все схватывает на лету, однако сегодня он опять удивил их.

Стоял жаркий июльский день. При полном безветрии комары, оводы и слепни особенно докучали волчьей семье. Вой повел стаю к озеру.

Щенки плескались, наслаждаясь прохладной водой, пили ее, снова в камышах поблизости от родителей. И вдруг черномордый волчонок на миг насторожился и тотчас кинулся в сторону открытой воды.

Это встревожило вожака. За свою долгую жизнь ему еще не приходилось видеть, чтобы несмышленый щенок проявлял такую самостоятельность. Старый Вой поспешил следом.

Чернец тем временем скрылся из виду, и вожак лишь слышал, как он плывет. Затем раздался сильный плеск. Волк-отец рванулся вперед, но на чистой глади озера не увидел волчонка. Только круги на воде говорили о том, что здесь только что плыл зверь.

Старый волк заволновался, озираясь. И в это мгновенье из-под воды шумно вынырнул щенок. В зубах у него трепетала ондатра…

За самовольный поступок Чернецу полагалась трепка, однако добыча искупала его вину, и волк-отец, только фыркнув негромко, повернул к берегу. Чернец как ни в чем ни бывало последовал за ним.

В этот же день черномордый щенок отыскал около озера два утиных гнезда. А ведь волчата еще не были обучены этому. Из всех видов охоты они знали пока только один — мышкование. Чернец и тут не знал равных: с бесконечным терпении выискивал он норки полевок и ловил их, ловко вспугивая зверьков или раскапывая подземные ходы.

Так один за другим проходили летние дни. Волчата были веселы и здоровы. Мага и Вой — спокойны.

Однажды на рассвете, когда щенки играли возле логова, произошло еще одно неожиданное событие. Связано оно было со старым вороном Карлом.

Наверное, Карлу иногда надоедало смотреть на землю сверху, с вершин высоких деревьев, и он спускался ниже, чаще всего устраивался на заранее облюбованном пне. Но в таких случаях он был особенно осторожен. Никогда и никому не удавалось даже приблизиться к нему прежде, чем он взлетит. Но Чернец приблизился.

Заметив, что ворон сидит на пеньке невдалеке от логова и наблюдает за волками, щенок незаметно отделился от семьи, юркнул в сторону, в кустарник, сделал большой полукруг по лесу и вышел к ворону сзади.

Медленно и совершенно бесшумно Чернец подползал к Карлу. Когда оставалось совсем немного до птицы, волчонок вскочил и быстрее молнии метнулся к добыче… Карл, учуяв движение за спиной, быстро обернулся и зло, раздраженно выкрикнул хриплым низким басом прямо в раскрытую пасть волчонка: — Ка-а-а-р-р-р-л-л-л!

Его возмущенный вид словно говорил: «Куда ты лезешь, глупец? Не видишь, что ли, ведь это я, Карл!».

Чернец ни на миг не растерялся. Однако и ворон не дремал. Выплюнув в морду волчонку свое «Карл!», прозвучавшее как проклятье всему волчьему роду, породившему такого резвого нахала, старый ворон взмахнул крыльями и взлетел. В зубах у Чернеца осталось черное перо, вырванное из хвоста Карла…

Ворон уселся на самой вершине старой ели и, покачиаясь, закаркал. Он долго еще не мог успокоиться. Наверное, впервые за долгую жизнь у него вырвали перо.

В начале августа погода также была хорошей. Мага и Вой приносили волчатам обильную добычу. Щенки г удовольствием ели и созревающие ягоды.

Однако к середине месяца пошли обложные дожди, почва намокла, лес пропитался сыростью, но было необычно тепло, даже душно для позднего лета.

Однажды на рассвете, когда родители уже покормили малышей, началась гроза. В конце лета на севере грозы редки. Тем более такие сильные. Мага забеспокоилась. Глядя на нее, забеспокоился и вожак, хотя обычно он меньше обращал внимания на погодные капризы, чем мать-волчица.

Логово, в котором теперь жила семья, не было выбрано так тщательно, как то первое, откуда пришлось Лежать волкам из-за охотника. Оно было расположено недостаточно высоко и в случае сильного ливня могло быть затоплено. А ливень надвигался.

Черные низкие тучи, казалось, легли прямо на вершины деревьев, словно придавливая своей тяжестью лес. Испуганные волчата жались к матери. Вожак лежал около логова, настороженный, готовый каждое мгновение к любым неожиданностям.

Молния сверкнула раз, другой, и сразу хлынул дождь. Не дожидаясь пока логово и вся поляна вокруг окажутся и моде, старый волк, коротко взвыв, поднял выводок.

Гонимые страхом и приказом вожака, волки устремились к старому сосняку, который рос невдалеке, на возвышенном месте, и где было всегда сухо, даже в самые ненастные осенние дни. Но путь к нему был отрезан ручьям, вмиг набухшим от ливня. Перебраться вброд через него было невозможно. Вожак повернул вдоль ручья в поисках переправы. Вскоре волки остановились возле сооруженного людьми легкого настила с перилами. Мостик был построен именно на случай наводнения, чтобы в дни разлива ручья его можно было перейти. Однако поток сейчас был настолько бурным и полноводным, что вода уже перехлестывала через мостик. Поколебавшись мгновение, вожак дал сигнал к переправе. Но и краткая задержка обернулась бедой. Волки уже почти достигли противоположного берега. Два-три прыжка — и они были бы на твердой земле. И тут вдруг — какое невезение! — под напором воды старый настил рухнул. Звери оказались в воде. Круговерть и шум потока, грохот смытого моста оглушили их. В общей суматохе Маге и Вою трудно было уследить за щенками.

Когда семья выбралась на берег, маленькой волчицы среди волчат не было. Матерые метались по берегу, вглядываясь в воду, но напрасно…

Мокрые и понурые вернулись волк-отец и мать волчица к малышам. Вскоре уменьшившаяся волчья семья уже устраивалась под кучей валежника в удобной небольшой яме, заросшей пушистым мхом и скрытой густыми зарослями соснового молодняка. Стихия еще бушевала, но теперь она была не страшна зверям. Щенки, свернувшись клубками, лежали вокруг волчицы-матери, усталые, продрогшие, напуганные. Они дремали, согревались, набирались сил. Старый вожак облюбовал себе удобное сухое место, но не в яме, а под сосенками на бугорке. Он охранял покой семьи.

4. МЕСТЬ.

В дождях прошел остаток лета. Выдавались и солнечные дни. И тогда особенно радовала глаз буйная сочная зелень вдоволь напоенного влагой леса. Казалось, щедрые силы природы безбрежны — так обильна была земля травами, цветами, плодами и разным зверьем. Однако так было лишь до первых колючих ветров осени. Они положили конец изобилию, свету, теплу.

Волчата к осени подросли, окрепли. Игры их возле логова все больше напоминали охоту, но стаей щенки еще не охотились. Особенно заботливо опекала волчат Мага. Возвращаясь с добычей, она негромко подвывала — извещала щенков, что она спешит к ним, что она рядом. Волчата тотчас откликались и, когда были очень голодны, сразу же выбегали ей навстречу, удаляясь от логова. Это было опасно, и Вой не одобрял таких прогулок, хотя и сам иногда, уже после отклика волчат, тоже подавал голос, чтобы они не разминулись с родителями. Ночи стали темными, и матерые возвращались с охоты почти всегда в глубокой темноте.

Этой ночью щенки сильно проголодались и ждали ушедших на охоту родителей с особым нетерпением. У брата и сестры Чернеца голод притуплял осторожность, заставлял забывать о страхе перед огромным, малознакомым, опасным окружающим миром. Они готовы были опрометью бежать навстречу родителям, чтобы быстрее схватить часть их добычи. А у Чернеца, кроме жгучего желания насытиться, голод, как ни странно, вызывал еще и беспокойство, ощущение опасности, повышал осторожность.

В напряженном ожидании проходило время. Наконец до логова донесся негромкий волчий вой. Он долетал издалека, к тому же шум леса заглушал его. Подвывала ли это Мага, было неясно, но голодные, истомившиеся и ожидании еды и родителей щенки кинулись на этот вой, откликаясь на ходу…

Мать-волчица снова подала голос, и почему-то так же издалека, будто стояла на месте.

Выскочив из убежища, волчата обнаружили, что с ними нет Чернеца. Почему он остался в логове, почему молчит? Щенки привыкли брать с Чернеца во всем пример, ему подражали, его слушались. Отсутствие брата умерило пыл щенят, они замешкались.

Но вот снова донесся глухой и протяжный вой, и, немного поколебавшись, волчата двинулись ему навстречу, все время оглядываясь: не появится ли Чернец, не пойдет ли следом? Теперь они подавали ответный голос уже не так громко, как вначале, когда выскочили из логова.

Возвращаясь с охоты, волки-родители тоже услышали Ной, который выманил волчат из убежища. Они сразу попили, что воет не волк. Звук был фальшивым и слабым: человек подражал волку! Человек мог выманить щенят из логова! Надо остановить, перехватить малышей, предотвратить их встречу с врагом…

Лучше охотника, который заманивал ее щенков, слышала их негромкие отклики Мага и торопилась к ним так, как только может торопиться мать, чтобы спасти детей.

Старый вожак кинулся в другую сторону — навстречу врагу. Достаточно приблизившись к притаившемуся в черной тени деревьев человеку, Вой застыл в ожидании. Долго ждать ему не пришлось — человек снова издал звук, похожий на волчий вой.

И тогда вожак, отбежав на безопасное расстояние, тоже завыл. Он нарушил закон молчания, который волки соблюдают, уходя от людей, нарушил — чтобы отвлечь врага от логова, от детенышей, от волчицы-матери. Вой его был мощным, вызывающим. Вожак словно хотел показать человеку, как воют настоящие волки.

Не дожидаясь, пока охотник приблизится, старый волк прервал свою громкую песню и рванулся в сторону, в глубь черного ночного леса, уводя человека от логова, от семьи.

Мага тем временем успела перехватить щенков и спрятаться с ними в логове, где, проявляя выдержку, отсиживался Чернец. Он единственный из волчат вовремя учуял опасность и сделал все, чтобы избежать ее.

И мать, и щенки слышали, как завыл старый Вой сразу после поддельного воя, и затаились, с тревогой ожидая избавления от беды и возвращения отца-волка.

Кончились ясные сентябрьские дни. Желто-оранжевая и алая листва облетала, застилая лес мягким шуршащим ковром, открывая для глаз обширные пространства.

С началом октября стая заметно расширила участок охоты. Волчата уже окрепли, выросли и были готовы к суровой походной жизни стаи.

Первый выход молодых волков в долгий зимний поход вожак совместил с первой коллективной охотой. Он повел стаю туда, где паслась знакомая ему отара овец.

Не успела семья ущс достаточно удалиться от логова, как навстречу ей вышли двое волков.

Звери сбились в кучу. Волчата настороженно смотрели на гостей — они не знали никого, кроме отца и матери. Но Мага и Вой приветливо встретили этих двоих. Ведь это были Ко и Зуа…

С ними уже не было ловкого и смелого Ва. Он подыскал себе подругу еще в конце прошлой зимы и сейчас, наверное, где-то в дальних лесах тоже выводил на первую охоту своих, выращенных за лето, волчат.

Зуа, видимо, не встретила достойного самца, чтобы завести свою семью, и осталась с младшим братом. Сейчас они возвращались в стаю Маги и Воя.

Когда за холмом показалось овечье пастбище, матерые остановили волков. Вожак знал, что овцы до первого снега должны быть здесь. Теперь-то он пустит на них стаю!

Все лето он вынужден был терпеть эту отару, не трогать ее. Потому что рядом было его логово, его щенки. И теперь предстоящая охота увлекала его, словно это была расплата за то, что овцы посмели пастись так близко от логова, от семьи его, старого Воя…

Момент для разбоя был благоприятный: пастух сидел на пеньке и завтракал, собака лежала у его ног. Сторожа не беспокоились — овцы паслись плотной кучей, не разбредаясь.

Волки напали на отару в самом удаленном от пастуха месте. Напали открыто, не таясь. Вожак, ворвавшийся в стадо, молниеносно резал одну овцу за другой. Будто сама овечья смерь, страшная и неотвратимая, метался он от жертвы к жертве и резал, резал, резал…

Зачем это было нужно старому волку? Ведь он понимал, что столько добычи ему не унести. Может быть, запах крови опьянил вожака, затуманил голову, заставил на время забыть об осторожности и расчетливости, к которым приучили суровые условия существования? А может, сказался безудержный, неуемный характер и волк дал выход накопившейся свирепости и жадности?

Пастух заметил волков почти сразу после нападения и стал стрелять, чтобы отпугнуть стаю. Но за считанные мгновения хищники успели зарезать многих овец, хотя унести с собой смогли только трех. По одной уносили матерые, а третью, как ни странно, нес Чернец…

В первый же момент нападения на отару мать-волчица схватила зарезанную вожаком овцу, закинула ее себе на спину и понесла. Пока Зуа и Ко нападали на других овец, а прибылые щенки крутились около них, Чернец попытался повторить действия матери. Схватил ягненка поменьше, уже зарезанного, и, точно копируя, повторил движения матери. Однако, не умея рассчитывать силу броска, не удержался на ногах и несколько раз перевернулся вместе с тушей, которую так и не выпустил. Через миг он снова повторил маневр и снова перевернулся — слишком тяжел был ягненок и слишком силен был бросок. И тогда волчонок понял, что надо сделать, чтобы устоять: забрасывая ягненка на спину справа, Чернец отставил в сторону обе левые ноги, прочно оперся на них и таким образом удержал равновесие.

Когда раздался выстрел пастуха, Чернец уже несся с ягненком на спине, догоняя мать-волчицу.

Через два дня на рассвете выпал снег. И хотя снег был первым и мог еще расстаять, это ничего не меняло: начиналась зима, ранняя северная зима, длинная и суровая.

Вой знал: по следам на чистом снежном покрове людям легче искать стаю. А искать ее после нападения на отару они обязательно будут. Значит, надо подальше уводить семью — и без малейшего промедления.

Как всегда, во главе цепочки стала Мага. За ней спокойно пристроились Зуа, потом Ко. В середине заняли место волчата. Не так просто было им попадать след в след за взрослыми. Молодые волки сбивались, меняли ногу. Только Чернец, идущий предпоследним, впереди отца-вожака, как всегда спокойный и неторопливый, ступал размеренно и точно, словно не замечая суеты и неуверенности других щенков.

Волки торопились. Оставляя позади себя опасность, они шли, не подозревая того, навстречу другим опасностям.

5. ПРЕВРАТНОСТИ ВОЛЧЬЕЙ СУДЬБЫ.

Дни становились короче. Почти каждую ночь мело.

Однажды перед рассветом стая наткнулась на следы лося и неожиданно быстро его окружила.

Большой Уг — это был именно он — дремал, лежа и сугробе, утомленный долгим переходом, совершенным накануне вечером. Из-за свиста метели он не заметил опасности вовремя.

Едва учуяв волков, лось вскочил — напряженный, решительный, бесстрашный. Он понимал: бежать бесполезно. По сильному резкому запаху, хлынувшему на него и 1-за кустов, он знал, что здесь, рядом, целая стая, и в течение нескольких мгновений приготовился к бою: взбежал па открытую вершину холма, чтоб волки не смогли подобраться незаметно.

Утренние сумерки рассеивались. В лесу светлело. Теперь Уг чувствовал себя уверенней. В полумраке он видел плохо, тогда как волки отлично видели даже в полной тьме.

Прежде чем перед лосем появились серые хищники, он услышал их шумное дыхание, хруст и скрип торопливых волчьих шагов. Вблизи он разглядел и вожака, вспомнил прежнее знакомство с ним.

Опытный, бывалый бык сразу оценил силы врага: почти половина стаи — молодые волки, они не полезут в бой, от взрослых можно отбиться.

Вой тоже узнал лося. Его на испуг не возьмешь! Предстоит нелегкая борьба с сильным и очень умным зверем.

Первой сбоку кинулась на лося Мага. Стремительно повернувшись в ее сторону, сохатый резко выбросил вперед свое разящее переднее копыто, и ловкая волчица едва увернулась от смертоносного удара.

Пытаясь использовать момент единоборства быка с волчицей, к нему разом бросились Вой, Зуа, Ко и даже Чернец.

Казалось, участь быка была предрешена…

Но это был не кто-нибудь, а Большой Уг! Молниеносно повернувшись по кругу, он пуганул волков, и они отпрянули. Последним в серии его выпадов был не обманный, а направленный быстрый и мощный выброс передней йоги, который должен был уничтожить волка, раскроить, размозжить ему череп. И этот удар предназначался Чернецу.

Однако впервые участвовавший в охоте на лося волчонок, предугадав маневр сохатого, успел отскочить. Наблюдательность, осторожность, ловкость и быстрота в сочетании с обостренным чувством опасности помогли Чернецу спастись и на этот раз.

Еще долго крутилась стая вокруг сохатого. Рычание и лязг волчьих зубов смешивались с хриплым, возбужденным дыханием лося, но на истоптанном снегу не было пиано ни одной капли крови.

Когда полуденное солнце проглянуло из-за туч, словно напоминая волкам о предстоящей дороге, вожак решил прекратить бесполезную и опасную охоту. Большой Уг оказался стае не по зубам…

Волки уходили не торопясь, ступая след в след, уверенно и спокойно, будто ничего не произошло, будто не было сейчас неудачной охоты, будто не были они озлоблены, утомлены, голодны…

Большой Уг еще долго стоял, боясь расслабиться, но потом тоже двинулся- в противоположную сторону.

Прошло еще два дня, и стая все-таки попала в облаву.

На рассвете, когда семья еще отдыхала после удачной охоты на зайцев, внезапно забеспокоился, заволновался Чернец. Он выбирался из мягкого сугроба на краю опушки, стряхивал с густой шерсти снег, топтался, нюхал воздух, снова устраивался в сугробе и снова вставал, вселяя тревогу в мирно дремавших, сытых, усталых волков.

Казалось, ничто не предвещало опасности, но, понаблюдав за волчонком, старый вожак поднял стаю и быстро повел ее в глубь леса.

Волки уже довольно далеко отошли от опушки, как вдруг неожиданно увидели быстро скользящего на лыжах человека. Вдоль его следа оставался тонкий, бесконечно длинный шнур, на котором полыхали знакомые флажки смерти.

Напуганная стая обернулась к вожаку. Он должен найти верный, безопасный выход из облавы. Но старый вожак пока такого выхода не знал.

И вдруг Чернец, робко поглядывая на отца-волка, сделал несколько шагов в сторону… Старый Вой сразу понял его и вместе со стаей рванулся, чтобы успеть уйти, успеть опередить человека, пока он не замкнул страшный круг веревкой с красными флажками.

Семья проскочила там, где вскоре должен был появиться охотник. Еще мгновение — и они скрылись бы в лесной чаще. Но этого мгновения у зверей не оказалось в запасе. Человек увидел стаю. Уверенный, что волки остались в окладе, охотник при виде их настолько растерялся, что даже схватил с плеча ружье, бесполезное на таком расстоянии. Однако стрелять не стал…

Сначала бегом, потом торопливым шагом волки уходили от смертельной опасности.

Хотя семья вырвалась из облавы, острая тревога не покидала Чернеца. Он шел в общей цепочке, постоянно оглядываясь, вздрагивая, озираясь, словно предчувствие близкой беды не давало ему покоя. Волки пересекали открытую заснеженную поляну рядом с густым березняком. И здесь случилось неожиданное.

Увидев, что идущая впереди Мага круто повернула, огибая на пути бугор, молодые волки решили срезать угол. Цепочка распалась, волки уже не шли след в след. И вдруг высокий пронзительный стон, похожий на крик о помощи, вырвался из груди Чернеца. Все обернулись на звук…

Испуганный и растерянный молодой волк стоял на утоптанной звериной тропе, которую не успел еще пересечь, его переднюю ногу сжимал незнакомый темный предмет. Но старые волки знали, хорошо знали, что это такое… Помочь Чернецу было нельзя. И Мага и Вой понимали это. Чтобы спасти остальных волков, нужно было уводить стаю.

Волчонок долго смотрел в ту сторону, куда ушла родная стая. Он все еще не мог поверить, что остался совсем один. Один во власти страшной западни. Оцепенение сменилось буйством: Чернец выл, метался, стараясь вырвать ногу из капкана. И чем больше он рвался, дергал ногу, тем сильней она болела, оставаясь прочно зажатой в капкане. Капкан был не волчьим. Чернец совершенно случайно наткнулся на эту ловушку, поставленную на более мелкого зверя. Но вырваться из прочных стальных челюстей оказалось невозможно. Оставалось перегрызть лапу… Может быть, Чернец и сделал бы это, но не успел.

Из-за снежного бугра вышел охотник. Наверное, он услышал вой Чернеца, а может, просто шел по следу стаи.

Увидев человека, Чернец заметался еще отчаянней, кинулся прочь, но капкан, привязанный к толстой осиновой чурке, волочился за ним, мучил лютой болью в ноге и связывал движения. А человек уже бежал к зверю, держа ружье наизготовку, чтобы он не ушел, случайно вырвавшись из капкана.

Что мог сделать для своей защиты волчонок? Он злобно оскалился, зарычал, шерсть его вздыбилась. Охотник, подойдя, увидел, что это не взрослый волк, и спокойно разглядывал щенка.

Это был знакомый нам человек — бородатый зоолог. Но Чернец не мог знать о его доброте. Он боялся и ненавидел людей и ожидал от них лишь одного — смерти.

Неожиданно и быстро человек накинул на зверя ват-пик, ловко связал его, осторожно снял с ноги капкан. Он уложил волчонка в мешок, встал на лыжи и спокойно двинулся к дому, на знакомую нам лесную базу зоологов, находившуюся в нескольких километрах отсюда.

6. ЯМА.

Волчья семья уходила от преследования в малолюдные места. Поднявшаяся поземка колко швыряла снег в глаза зверям, замедляла движение стаи, зато заметала ее следы, помогала скрыться.

И прибылые, и взрослые волки нет-нет да и оглядывались назад: не появится ли оставленный ими в беде Чернец? Может быть, ему удалось вырваться из капкана… Помочь они ему были не в силах, но и забыть так скоро не могли. Наверное, больше других тревожилась о покинутом волчонке Мага. Не потому ли ей изменили обычно обостренное внимание и осторожность? В этом трудном походе прокладывать путь Маге помогали, сменяя друг друга, и Вой, и Зуа, и Ко.

Сейчас, по грудь увязая в снегу, впереди опять шла мать-волчица. Вот она поднялась на небольшой снежный бугор и вдруг исчезла…

Волки остановились в растерянности. Через миг вожак уже стоял возле того места, где только что была Мага. Перед его взором зиял провал в обрушившемся сугробе. На дне глубокой ямы барахталась волчица. Придя в себя после неожиданного падения, она призывно взвыла. Тотчас ей ответило несколько волчьих голосов. А старый Вой, отбежав от ямы, стал быстро рыть пологую траншею в ее направлении. Остальные волки, быстро поняв, в чем дело, бросились ему помогать.

Прошло совсем немного времени, и волчица была спасена.

Зимний день вступал в своп права, а звери все шли и шли. Понимая опасность, которая по-прежнему преследовала стаю, вожак решил продолжать переход и днем.

Внезапно волчица замерла и обернулась назад. Через миг старый Вой стоял с нею рядом, слушал лес и чутко внюхивался в слабый ветерок. За голосами дневных птиц волки различали едва слышные шорохи. Остальные члены семьи замерли кто где стоял, внимательно глядя на матерых, и тоже слушали лесную тишину.

Но вот вожак резко шагнул в сторону и лег в снег, утонув в сугробе по уши. Мгновенно улеглись все, и там, где только что стояла волчья семья, теперь немо белели снега, обнимая стволы деревьев.

Еще миг тревожная тишина оставалась висеть в морозном воздухе, затем все отчетливо услышали неприятный, скрипучий звук человеческих лыж.

Волки лежали, глубоко вжавшись в снег, осторожно, беззвучно дыша. Человек не должен был видеть стаю. Едва высунувшись из-за сугроба или из-за деревьев, звери внимательно следили за ним. А он быстро скользил за деревьями, уже удаляясь от стаи.

Еще одна встреча с человеком обеспокоила вожака, усилив его тревогу. Запах человека угрожающей волной хлынул в ноздри, и сердце старого Воя гулко застучало в широкой груди, забилось сильно, взволнованно.

Когда затихли самые отдаленные звуки, вожак поднял волков. По глубокому снегу идти было трудно, но звери шли и шли, не отдыхая и не останавливаясь. Незадолго до сумерек стая улеглась — надо было отдохнуть перед ночным переходом, а может быть, если повезет, перед охотой, если она случится ночью.

За все годы своей нелегкой волчьей жизни Вой впервые так остро переживал потерю волчонка… Такого волчонка, как Чернец, старый вожак еще не имел в стае никогда. Матерые уже настолько привыкли к Чернецу, к его находчивости и сверхосторожности, что сейчас им его не хватало. Теперь в трудный миг матерым не на кого было взглянуть в поисках решения, кроме как друг на друга…

Вот уже год, как не было в семье ловкого и сильного Ва, сейчас у него была своя стая, и Вой даже не знал, где кочуют эти волки. Но отсутствие Ва в родительской семье не беспокоило волка-отца и казалось незаметным, потому что это было естественно. И то, что Зуа осталась в родительской стае на третий год, было в пользу семьи. Но уйди она сейчас, ее бы никто не стал задерживать. А вот Чернец выбыл из стаи преждевременно. Ведь он, несмотря на редкие способности, был еще щенком, волчонком первого.года. И если всегда потеря щенка была для стаи серьезной неприятностью, то утрата Чернеца казалась непоправимой бедой.

Когда оледенелая луна повисла в ветвях ближайшей сосны, вожак поднял семью, и они снова пошли по хрусткому, подмерзшему к ночи снегу.

7. ТРИ ПОДКОПА.

Сутки Чернеца продержали в темном сарае. И все это время лайки во дворе не могли успокоиться — терпеть соседство извечного врага они никак не хотели. Долго не утихали их непримиримый лай и остервенелое рычание.

Даже когда, утомившись от бессильной ярости, псы умолкали, все равно кто-нибудь из них время от времени злобно взлаивал.

Это нервировало волчонка. До самой ночи пролежал он в дальнем углу, вздрагивая при каждом звуке, долетавшем до него из-за двери. Но едва стемнело, Чернец поднялся и тщательно обследовал свою темницу. В углу он обнаружил большой незнакомый предмет, от которого жгуче пахло чем-то ядовитым. Это была бочка с бензином. Волчонок, понюхав ее, отпрянул назад, несколько раз чихнул и даже закашлялся.

Половину ночи он нервно ходил из угла в угол, не находя себе места, возбужденный, растерянный, испуганный. Торопливо и беспокойно сновал он по сараю, чуть прихрамывая — побаливала ушибленная капканом нога, — и все никак не мог найти пути к спасению: дверь была крепко заперта, других отверстий он не нашел. И только незадолго до рассвета волчонок вдруг сообразил, что в земляном полу сарая можно сделать подкоп под стеной и вырваться на волю. Он тут же бросился рыть землю, хотя понимал, что до рассвета вряд ли успеет осуществить свой замысел. Зверь спешил, напрягался, рыл, не жалея сил. И все же не успел.

Ранним утром пришел человек. Осторожно приоткрыв дверь, чтобы не выпустить пленника, он протиснулся в сарай, освещая себе путь фонариком.

Человек сразу же обнаружил яму под стеной и кучу вырытой земли. Кто это сделал и для чего — гадать не приходилось. Человек осветил волчонка, притаившегося в дальнему углу. Звереныш оскалился, гортанно и зло зарычал, засверкал глазами, шерсть его вздыбилась.

— Ладно, ладно, — сказал человек, словно надеялся успокоить его, — не бойся, не обижу…

Он рассматривал подкоп под стену и удивлялся. «Ну и ну! Везет мне на оригиналов! Волчонок-умница. А какой упорный: грунт ведь в сарае подмерз, его и лопатой-то брать не просто, а он лапами вырыл… Но все равно в лес ему еще рановато…».

Человек засыпал вырытую волчонком яму и, чтобы зверь снова не выгреб рыхлую землю, передвинул на это место бочку.

Когда он ушел, Чернец еще долго лежал в своему углу, словно отдыхая от пережитых волнений.

Пока человек не причинил ему никакого вреда. Даже наоборот: он освободил его от капкана, укрыл от собак, оставил воду для питья. Вот и сейчас принес и поставил у дверей миску, из которой тянуло таким знакомым запахом баранины. Но зверю сейчас было не до еды…

Место для нового подкопа он выбрал недалеко от бочки и снова стал упорно рыть твердую землю. Временами, ожесточаясь, он пускал в ход даже зубы. Когда был пройден верхний мерзлый слой, дело двинулось быстрей.

Человек появился в полдень. К этому времени яма уже ушла под стену, однако еще не была достаточно глубока, чтобы в ней можно было укрыться. Поэтому волчонок опять забился в дальний угол сарая.

Зоолог осмотрел новый подкоп, удивляясь упорству щенка, еще раз засыпал яму, прикрыв ее доской, конец которой подсунул под тяжелую железную бочку, и удалился. Он покидал щенка с острым чувством беспокойства. Волчонок, наверное, не успокоится, не оставит свои попытки к побегу.

С редким случаем пришлось ему столкнуться.

Он, всю жизнь изучавший зверей, хорошо знал, что волки делают подкопы, нападая на домашний скот, укрытый в хлевах. Но никогда не слышал, чтобы волк пытался уйти от неволи таким способом. К тому же перед ним не взрослый видавший виды волк, а волчонок. У него нет и не может быть богатого опыта, он не успел еще даже усвоить опыт родителей. Откуда же такая сообразительность, дерзость и упорство?

К вечеру волчонок вырыл в сарае третью яму. Рядом с ней в свете фонаря человек увидел кровавые следы. Было ясно: зверь изранил лапы. Надо было что-то предпринимать…

Оставлять щенка в сарае было нельзя. Его следовало перевести туда, где нет земляного пола, то есть в дом, в сени. Ученому необходимо было понаблюдать за этим интересным, удивительным зверем. Поэтому он и не мог сейчас отпустить его.

Не засыпав на сей раз ямы, человек ушел в дом и тотчас вернулся с большим куском мешковины в руках. Чернец не мог без сопротивления довериться рукам человека. Он зарычал, показал в грозном оскале свои острые ярко-белые зубы, но, когда на его голову накинули грубую тряпку, зверь уже не сопротивлялся так отчаянно, как в первый раз, там, на снегу, с капканом на ноге… Пока человек нес волчонка в дом, укутанный в мешковину зверь вел себя очень спокойно, будто отдыхал.

Его пришлось поместить в небольшой чуланчик в сенях, рядом с жилой комнатой.

Чернец очень долго зализывал пораненные лапы, потом подошел к мискам, которые человек принес сюда из сарая. Человеческий запах теперь уже не так страшил и отталкивал волчонка. Жажда и голод тоже делали свое дело. И он наконец выпил воду, а немного полежав, съел мясо и принялся осматривать чулан. По сравнению с сараем здесь было сухо, тепло, не пахло собаками. Через небольшое окно под самым потолком проникал тусклый вечерний свет, смягчая острое чувство замкнутого пространства. Но уйти отсюда было невозможно. Это Чернец понял, тщательно обследовав новое место заточения. И тогда, встав напротив двери, закрывающей ему путь к свободе, он завыл.

Тонкий, звучный, тревожный волчий вой заметался по избе, будоража затхлую тишину старого деревенского дома. Тотчас откликнулись собаки во дворе остервенелым лаем. Они захлебывались от ненависти. Но в этом злобном лае Чернец улавливал отчетливые (может быть, незаметные для хозяина собак — человека) признаки глубокого, тяжкого страха, который собаки всегда испытывают перед волком.

8. ИГРЫ.

Прошедшей ночью стае повезло. После долгого и упорного поиска перед самым рассветом колки заметили след двух оленей и даже обнаружили верхним чутьем их запах, который еще держался в морозном воздухе. Значит олени недалеко. И семья бросилась вдогонку. Эти животные, обитающие намного севернее, наверное, отбившиеся от стада, а может, всю зиму странствовавшие вдвоем, представляли заманчивую добычу.

Вой достаточно хорошо знал их повадки и сразу начал быстрое преследование. Учитывая, что олени осторожны и быстроноги, но не отличаются особой сообразительностью, вожак угадывал их путь и вел стаю не по следу, а напрямик, срезая углы и сокращая путь. Вскоре, оставив Магу и Зуа позади, Вой с остальными волками уже мчался наперерез оленям. А те, обнаружив нападающих с двух сторон хищников, растерялись, заметались, кинулись в стороны, увязая в сугробах…

Целый день сытая стая отдыхала, укрывшись в мягких пушистых сугробах. Только с вечерними сумерками колки поднялись, чтобы вновь накинуться на оленьи туши. И хотя острого голода они не испытывали, но все же рвали и глотали мясо, почти не прожевывая, с обычной торопливостью и жадностью.

Если еда была, звери привыкли наедаться до отвала. Ведь неизвестно, когда стая снова будет с добычей.

Сейчас в семье царило веселое, бодрое настроение. Раздражение, всегда владеющее голодной стаей, исчезло. Еще вчера звери зло огрызались по каждому пустяку, готовые пустить в ход свои острые клыки, теперь они блаженно жмурились, высовывая длинные серые языки, заигрывали друг с другом. Один старый вожак не проявлял особой веселости, был, как всегда, сдержан и спокойно наблюдал за стаей.

Игры обычно первыми начинали прибылые. Они приставали к Зуа и Ко, иногда даже к матери-волчице. Но если на своих старших единоутробных они буквально набрасывались, перепрыгивали через них, садились верхом и кубарем катились с ними по снегу, то с волчицей-матерью заигрывали осторожно, крутились вокруг нее, не задевая, словно выясняли, настроена ли она на игры. От Маги можно было получить и трепку. Такое тоже случалось.

Сумерки сгущались, темнота окутывала притихший лес, даже поземка умерила свои тоскливые всхлипы.

Старый волк смотрел, как резвились молодые. И в его цепкой звериной памяти возникали прежние игры, походы, волки, с которыми он провел прошлые зимы, давние и бурные зимы его заметенной снегами волчьей молодости.

Он словно видел сейчас воочию сквозь белую снежную пелену времени своих братьев: и старших переярков, давно погибших от руки человека, и братьев-ровесников, с которыми рядом пронеслось по лесным опушкам и оврагам его щенячье детство. Это было так давно, но он хорошо помнил то время. Оно оставалось в нем, отделенное от всех остальных времен жестким барьером той первой в его жизни облавы, устроенной людьми. Облавы, уничтожившей родительскую стаю.

Старый вожак с тех пор никогда не участвовал в играх. Но всегда с удовольствием наблюдал за резвой, суетливой возней и прибылых, и переярков своей стан.

Он вспоминал и недавние игры, в центре которых всегда был необыкновенный волчонок — Чернец. Спокойный и уравновешенный, в эти минуты он преображался. Он даже научил волков новой игре, которой раньше старый Вой никогда не видел.

В первый раз Чернец затеял эту игру еще в начале зимы. Мать-волчица отдыхала, лежа на снегу рядом с Зуа, и Чернец вдруг с разбегу перепрыгнул через них, обсыпав обеих волчиц снежной пылью.

Потом, уже готовясь к играм, волки сами ложились в ряд, и кто-нибудь один перепрыгивал через всех, затем ложился к остальным, а прыгал следующий. Семья с интересом следила за высоким быстрым полетом очередного прыгуна. Волки поворачивали головы ему вслед, и их приоткрытые пасти словно смеялись…

Все происходило очень быстро: один летел в снег, другой вставал, сразу же разбегался, прыгал… Снежные фонтаны, взлетали над стаей, слышалось шумное дыхание зверей, рычание, визг.

Такое же дикое веселье царило и сейчас. Но старый вожак ясно видел, как не хватало семье Чернеца. Несмотря на свой возраст, он прыгал чуть ли не выше всех и в момент прыжка задорно взвизгивал — звонко и певуче, словно призывал зверей последовать за ним. Это создавало какое-то особое настроение в стае, все возбуждались и действительно следовали за Чернецом, самозабвенно отдаваясь игре. Даже мать-волчицу, несмотря на ее весьма почтенный возраст и отяжелевшее тело, волчонку удавалось вовлекать в эти веселые игры-состязания, которые объединяли стаю, поднимали в ней дух.

Вот и сейчас, взбодренные игрой, волки решительно двинулись в нелегкий ночной поход. Матерые уводили семью в одном направлении — в глухие безлюдные места. И хотя по охотничьей надобности стая часто отклонялась от этого направления, но, завершив охоту и отдохнув, снова следовала своим путем.

Этой ночью идти было особенно трудно. Волки оказались в глухом старом ельнике, заваленном буреломом и валежником. Лес здесь изобиловал огромными валунами. Каменные глыбы, заснеженные, оледенелые, преграждали путь, взбираться на них было утомительно и опасно: одно неверное движение — и зверь мог соскользнуть, упасть с высоты, сломать себе хребет… Чаще приходилось огибать валуны, выбирая более проходимые участки. Идущая во главе стаи Мага уставала больше других. Иногда, по глубокому снегу, ее подменяла Зуа.

Вожак все время шел последним. Трудности пути свидетельствовали о том, что стая близка к цели. В этой таежной глуши даже не было просек. Сюда не дотягивались человеческие пути. Это знал старый вожак, это, и только это, давало ему покой. К утру уже можно остановиться и начать метить свой новый охотничий участок, новый район обитания, не занятый другой стаей.

Семья была спасена и на этот раз. Не удалось сохранить только одного волчонка — самого умного, самого ловкого, самого необходимого стае.

9. ПОБЕГ.

Изба постоянно источала сильные запахи умершего дерева. И Чернецу иногда во время дремы казалось, что он лежит в огромном дупле сухой сосны.

В доме человека Чернец находился уже месяц. У него сложились непростые, но в общем добрые отношения с человеком — хозяином этого дома. Совсем не такие, какие были у его отца — старого Воя, когда тот попал в плен к людям.

Когда человек входил в чулан с едой и питьем, волчонок теперь не только не скалился на него, но даже приветствовал своего нового знакомого. Хвостом, правда, не вилял, но радостно вставал навстречу, глаза его весело блестели.

Уже несколько дней человек выводил волчонка на прогулку. На поводке, как собаку. И зверь подчинялся — шел рядом спокойно и послушно. Правда, все время озирался, остро и тревожно воспринимая запахи двора.

Чернец долго не подпускал к себе человека, не позволял ему дотронуться до себя, погладить. Волчонок не рычал, не злился, только внимательно и настороженно следил за ним, готовый в любой миг отпрыгнуть, шарахнуться в сторону, в дальний угол.

Еще труднее было приучить его к ошейнику. Сначала человек касался новым, не пахнущим собакой ошейником морды зверя, его шеи, давал тщательно обнюхать. Но стоило застегнуть ремешок на шее волчонка, как тот начинал метаться по чулану.

Только через сутки волк подпустил человека и тот снял с него ошейник. Несколько раз повторялась эта процедура, пока зверь наконец не принял ошейник как необходимость, неприятную, но не опасную.

Ученый гулял с волчонком во дворе, удалив оттуда на время собак, водил его даже по краю леса, держа на длинном прочном поводке.

Он вымыл в чулане полы и постелил для волчонка кусок толстого войлока в тот самый угол, куда зверь любил чаще всего забиваться. Через несколько дней он обнаружил, что волчонок уже отдыхает на войлоке.

Между зверем и человеком рождалась, пока едва заметная, привязанность. И хотя настороженность, острое внимание при встречах еще угадывались в глазах волчонка, человек видел, что зверь рад его появлению. И, как часто бывает в подобных случаях, привязанность эта постепенно становилась обоюдной. Ученый испытывал все большую симпатию к этому умному щенку, обладающему удивительным умением приспосабливаться к чужой для него среде. Никогда раньше не приходилось ему встречать такого чуткого зверя. Казалось, он пытается не просто понять действия человека, но и прочитать его мысли. Зоолог был убежден, что зверь отчетливо ощущает его состояние, его настроение. И это вызывало у него все больший интерес к волчонку.

Он решился ввести еще одно новшество: перестал запирать чулан, где жил его лесной пленник. Конечно, дверь из сеней вниз, в холодную прихожую, закрывалась изнутри на толстый крюк, да и наружная дверь тоже теперь запиралась на задвижку. Но волчонок мог уже выходить из чулана. Даже путь в комнату, где жил человек, теперь был для него открыт. И Чернец тотчас воспользовался предоставленной свободой.

В первую же ночь он выбрался в сени и до самого утра изучал помещение: обнюхивал углы, щели, доски, несколько раз, мягко поднимаясь на задних ногах и упираясь передними в дверь, пробовал открыть ее, подавленный возвращался в чулан, снова приходил в сени и снова псе обнюхивал, разглядывал, вслушивался.

Очень долго и тщательно он нюхал дверь в комнату человека. Стоял, застыв как изваяние, у самой двери, боясь шелохнуться, чтобы не прозевать, не пропустить малейший шорох, скрип, шуршание. Он словно прощупывал ночную сонную тишину жилого помещения, словно заново знакомился с его запахами — сильным запахом человека, его одежды, источающей горький дух горелого пороха, который всегда пугал Чернеца.

На рассвете человек поднялся, чтобы проведать зверя. Услышав за дверью его шаги, волчонок молнией метнулся в чулан, лег на войлочную подстилку. Ученый вошел, внимательно посмотрел на щенка и по некоторым мелочам догадался о том, что произошло. Ему показалось, что Чернец тоже понял, что человек догадался о его действиях. Волчонок встал, потоптался, снова лег.

— Ладно, спи, нечего тревожиться, — сказал зоолог и снова ушел к себе.

Чернец лежал, втягивая чуткими ноздрями запахи, принесенные человеком. Они волновали зверя, возбуждали, усиливали и без того не покидающую его тревогу.

Мелькали короткие зимние дни, медленно тянулись длинные ночи — тоскливые дни и ночи неволи.

Внешне приняв сытую и спокойную жизнь в доме человека, волчонок не переставал думать о свободной жизни в лесу, в своей стае. И словно откликнувшись на его страстный немой зов, стая вернулась в родные места и старый вожак в одну из мартовских, довольно еще темных ночей привел ее к базе ученых.

Не по-мартовски безудержно выла, высвистывая, вытягивая жалобную мелодию, вьюга. Она то плакала в трубе, словно обожженная печным огнем, то скулила за окном, словно обиженная, что не пускают в избу.

Зоолог сидел у открытой печной топки, слушал завывание ветра и думал. Волчонок, видимо, спал: выходя в сени, человек видел через отворенную дверь чулана, что он лежал на своей подстилке, свернувшись клубком. Несколько раз за последние дни волчонок пытался войти в жилую комнату, подходил к чуть приоткрытой двери, подолгу простаивал у входа, внюхиваясь в запахи, но так ни разу и не вошел — все возвращался к себе в чулан. Почему? Что же ему мешало? Ведь он уже привык к новой жизни. Во взгляде его исчезли страх и тревога. И все-таки он не был похож на тех волков, с которыми ученому приходилось встречаться, о сравнении волчонка с собаками и вообще речи быть не могло.

Неторопливые размышления зоолога прервал волчий вой. Среди завываний вьюги он отчетливо различил голос волка. К нему сразу же присоединились другие голоса — из-за вьюги трудно было точно определить, сколько их было.

Зоолог предвидел, что это произойдет: рано или поздно волки придут к его дому, как приходили в зимнюю пору и раньше. Более того, он предчувствовал, что придет именно стая пойманного в капкан волчонка во главе со старым умным вожаком, известная ему с давних пор, и их вой прозвучит призывом для его приемыша.

Волки выли звучно, протяжно, голоса их приближались к избе. Собаки во дворе захлебывались злобным и суетливым лаем. Им было страшно.

Человек тоже забеспокоился — собакам грозила опасность. Они были привязаны у своих будок, сплошного забора вокруг избы не было, и волки могли этим воспользоваться.

Ученый надел полушубок, шапку и валенки, взял ружье и вышел из избы, надежно закрыв за собой дверь сеней и наружную. Он видел, как волчонок нервно бродил по своему чулану, взволнованный воем стаи.

Вьюга швыряла в лицо колючий снег, завывала, соревнуясь с волками, и прикрывала их метельной завесой. Невидимая стая выла где-то совсем рядом.

Это чувствовал и волчонок. После ухода человека он разволновался еще больше: заметался по чулану, несколько раз выходил в сени, снова возвращался в чулан. Он узнал голос отца-волка. Мощный, призывный, неповторимый. Он давно тосковал по этому голосу, по голосам родной стаи. Он ждал этих голосов как спасения, как избавления от плена, хотя понимал, что стая помочь ему не может. Но теперь наконец она рядом, и он сам должен пробиваться к ней.

Да, это была семья старого Воя. Чернец не знал, да н где ему было знать, что родная стая уходила очень далеко, что долго, больше двух месяцев, охотилась она в дальних глухих лесах. Там же во второй половине февраля матерые уходили от молодых волков на полторы недели. Это был период гона, краткой волчьей любви. Семья жила неподалеку, однако к отцу и матери никто из молодых не приближался. Сразу после воссоединения стаи, уже в марте, вожак повел ее в родные угодья. Матерым надо было устраивать логово, да и всех остальных с приближением весны потянуло в родные места с неодолимой силой.

Слушая знакомые голоса стаи, волчонок метался. Он несколько раз ударил лапами в дверь, ведущую к выходу, но она даже не приоткрылась. Прыгнул и навалился на нее всей тяжестью тела — результат тот же. Заметив, что дверь в жилую комнату затворена неплотно, он поддел ее лапой и распахнул. Не раздумывая, вошел. Теперь его ничто не могло остановить! Ведь за окном призывно раздавались голоса отца и матери, сестер и братьев… Волчонок кружил по комнате человека. Его уже не пугали, не отвлекали всевозможные вещи, сильно пахнущие человеком. Он был сосредоточен на одном: вернуться в стаю! Кроме ее тягучего воя для него сейчас не существовало ничего.

Вот снова густым низким голосом завыл старый вожак. Снова семья подхватила этот вой, вторя отцу-волку, дружно и громко.

Словно последний, главный сигнал был подан Чернецу. Глаза его вспыхнули отчаянной решимостью. Он поднял голову к потолку и взвыл, коротко и звонко, откликаясь на зов семьи. Разбежавшись, быстро опустил голову и зажмурил глаза. Волчонок бросился в окно, туда, где за прозрачным стеклом, на воле, ждала его родная стая.

Тяжелый Чернец легко пробил двойные стекла и с высоты второго этажа кубарем свалился в сугроб. Размашистыми сильными прыжками он пустился догонять стаю.

Человек хорошо видел все происходящее. Он обернулся на звон стекла и долго смотрел вслед убегающему пленнику. В глубине души он даже был доволен, что волчонок сам нашел выход, чтобы вырваться из неволи.

10. КТО БУДЕТ ВОЖАКОМ.

Высоко в небе сияла полная луна. Казалось, она видит все: каждое дерево, каждый кустик, каждую тропку и нору. Старый вожак любил водить стаю в лунные ночи, когда в притихшем замерзшем лесу было видно совсем как днем. Чуткий и опытный вожак в такие ночи издали улавливал малейший скрип снега или хруст ветки, в чистом морозном воздухе легко различал запахи зверей и птиц. Сегодня, как и всегда, он замыкал походную цепочку, обменивался с шедшей впереди матерью-волчицей короткими негромкими звуками. Все знали, что при всем ее опыте и мудрости сейчас она только выполняет волю вожака и стая движется туда, куда решил ее вести старый вожак. А он, спокойно шагая сзади, не только видел свою стаю, но и управлял ею.

В его семье снова стало семеро. Счастливый случай вернул в нее потерянного волчонка. Стая крепла, обретала опыт. Беспокоило вожака лишь возникшее между молодыми волками соперничество, скрытая борьба за место в походном строю, за авторитет в стае, за ответственную роль в коллективной охоте, за право первой добычи… Когда Чернец до своего плена занимал место в строю рядом с вожаком, переярок Ко мирно принимал это. Но когда после возвращения Чернец вновь занял это место, где теперь уже ходил Ко, старшему брату это не понравилось: Ко в первую же ночь после возвращения Чернеца в стаю оскалил на него клыки. Переярок Ко был крупным и сильным. Но и прибылой Чернец не отставал от брата. Кроме того, он был необыкновенно быстрым и осторожным. Переярок это знал, однако возмущение и злость были сильней…

Старый вожак не допустил ссоры. Он предостерегающе зарычал, и оба молодых волка мгновенно смолкли и скользнули в разные стороны. По тону его рыка все в стае тотчас поняли, что если разлад повторится, расправа с ослушниками будет суровой.

В нарушение закона стаи отец-волк поставил предпоследним в строю прибылого волка, а не переярка. Так старый Вой поступил впервые. И только из-за Чернеца. Волчонок был необыкновенным зверем. Ни умом, ни осторожностью, ни ловкостью, ни быстротой с ним никто не мог сравниться.

Только мудрый и сильный вожак, пользуясь поддержкой умной и преданной волчицы-матери, может сохранять стаю, поддерживая жесткую дисциплину. И тогда стая становится непобедимой. С такой стаей не может соперничать никто. Кроме человека…

Встреч с другой стаей Вой не опасался. Он чувствовал силу подчиненных его воле волков.

Сегодня такая встреча состоялась. Мага первая расслышала знакомый звериный шаг — шаг волчьей цепочки. Другая стая шла навстречу матери-волчице, идущей впереди своей семьи. Волки хорошо знали границы своих угодий и никому не позволили бы их нарушить. Но встреча произошла как раз на окраине охотничьего участка, поэтому и Вой, и Мага миролюбиво встретили чужую стаю.

Обе семьи продолжали идти своим путем. Молодые с интересом поглядывали на семью соседей, но матерые шли не поворачивая головы. Когда цепочки поравнялись, мать-волчица, замедлив шаг, вдруг вскинула голову к небу и завыла. Тотчас завыл и старый вожак и остальные. В ответ им дружно подали голоса волки чужой стаи. Стаи словно обменивались взаимными приветствиями. А ночной лес вторил им пугливым эхом и снова замирал в ожидании и тревоге.

Когда чужая стая ушла, семья Воя углубилась в старый сосновый бор, снопа — в который раз — надеясь на охотничью удачу.

Март в этом году был, как обычно, трудным и голодным.

Лоси держались на малоснежных опушках и открытых полянах, загнать их по насту никак не удавалось. Волки озлобились, поднимались после отдыха неохотно, голодные, нервные, измотанные. Под суровым взглядом вожака с усилием сдерживали раздражение.

Только к концу марта, когда морозы по ночам стали ослабевать, им удалось задрать крупную лосиху, и стая основательно подкормилась.

С первых дней апреля в леса пришло сильное потепление. Со всех бугров и склонов хлынули ручьи, обнажилась прошлогодняя трава, желтая и вялая, очистились от снега пушистые мхи. Солнце щедро посылало живительные свои лучи промерзшему за зиму лесу. В его лучах звери отогревались — дневать стало приятно.

Семья перебралась в район логова, туда, где в прошлом апреле Вой и Мага выкармливали щенков. Бывает, что волки из года в год обосновываются в одном и том же логове, если оно не раскрыто людьми. Но матерая Мага и старый вожак, проявляя свою обычную повышенную осторожность, устраивали гнездо в норе где-нибудь неподалеку от прошлогодней. Старые места были проверены жизнью, они казались более надежными, чем новые и неизвестные.

Звери вели привычный образ жизни: раскапывали в оттаявшей почве целебные корешки, в сумерках и на рассвете мышковали, выслеживали лосей, кабанов, а Чернец даже пытался поймать у норы барсука, но безуспешно.

Волчонок после неволи внешне не изменился. Но в его памяти навсегда остались дни, проведенные в плену у человека. Чернец помнил зоолога, его дом, его запахи. Непонятное, незнакомое чувство привязанности жило в самых глубинах волчьей души и тревожило Чернеца, не давая ему забыть человека.

Теперь Чернец вместе с другими волками пришел к своему родимому логову, в те места, где он рос, и новое, еще более сильное чувство нахлынуло на него, пробуждая радостные воспоминания. Эти обтаявшие, почти сухие склоны пахли детством — веселым беззаботным детством Чернеца. И голова кружилась от этих запахов, и сердце чаще билось в широкой груди повзрослевшего волка.

Он быстро нашел родную нору, влез в нее. Она была заброшенной, неуютной, сырой. Но ведь именно отсюда он, Чернец, вышел в большой лес, в большой мир. Выбравшись из норы, оживленный, радостный, Чернец тут же затеял игру со своими сверстниками — прибылыми, выросшими в этом же логове. Он набросился на них, весело визжа, и все трое, свернувшись в быстрый шумный серый клубок, покатились по склону холма. Они долго возились, набрасываясь друг на друга, катаясь по прошлогодней траве. Играли точно так же, как это было прошлым летом, когда волчата только начали выходить из логова.

Волки жили еще единой семьей, матерые пока не отделились, не отошли от остальных, но мать-волчица уже беспокоилась, в нерешительности останавливаясь иногда у старых, заброшенных нор, встречавшихся на ее пути.

И вот он настал, этот день, когда Вой и Мага должны были на время оставить стаю, чтобы найти, подготовить и обжить новое логово. Приближалось время щенения, волчица чувствовала это и с волнением ждала его.

На рассвете теплого апрельского дня, когда прозрачная, чуть сумеречная, северная весенняя ночь отступила перед ярким восходом, матерые покинули стаю. Внимательный Чернец сразу же двинулся следом, хотя сигнала к походу родители не подавали. Волчонок прошел всего несколько шагов — старый вожак остановил его коротким гортанным рыком. И тогда волчонок понял, что отец и мать покидают семью. Он долго смотрел им вслед, а рядом с ним становились тем временем и Зуа, и Ко, и прибылые. Чернец озабоченно оглядел стаю и внезапно понял, что произошло важное событие: на время отсутствия отца-волка он должен будет возглавить стаю. Это следовало из поведения волков.

Великая ответственность ложилась на молодого волка, который с ведома отца оставался временным хозяином стаи, несмотря на то что в ней были более опытный, сильный старший брат Ко и трехлетняя волчица Зуа… Для Чернеца начиналась новая жизнь. Природа, наделив этого зверя редкими качествами, как бы заранее предопределила ему роль вожака.

11. СНЕЖНАЯ ВЕРШИНА.

Прошло три года.

Лунной мартовской ночью Чернец осторожно вел стаю по старым родительским угодьям. Это была уже его собственная стая…

Впереди шел он сам, следом двигались два переярка — самец и самка, затем — три прибылых, и замыкала строй подруга Чернеца, четырехлетняя матерая волчица. Семья возвращалась из далекого северного края, куда надолго уводил ее Чернец. Там легче было прокормиться, легче было охотиться, следуя за стадами кочующих оленей. Поэтому Чернец редко приводил стаю в леса, где он вырос. И тем не менее о существовании неуловимой стаи, возглавляемой необыкновенным вожаком, в этих местах знали. Знали, что вожак может увести волков из-под носа самых опытных и находчивых охотников, что он безошибочен в охоте — строит ее так верно, рассчитывает все так точно, что жертве уйти не удается. Даже прибылые в его стае после несколько месяцев обучения становятся падежными помощниками в охоте…

Сейчас был уже позади долгий утомительный поход через заснеженные леса и замерзшие озера, через реки, скрытые толстым слоем льда. Вожак ступал по утоптанной дороге, по которой когда-то водил его отец, старый Вой. Чернец чувствовал, что вот-вот произойдет желанная встреча. Легкое возбуждение участило удары его сердца.

Стая обошла по опушке старый бор, пересекла овраг. И вдруг Чернеца охватило неизъяснимое волнение: он во главе своей семьи приближался к знакомой лесной поляне…

Внезапно чуткое ухо волка уловило тревожные звуки. Они доносились оттуда, с поляны. Вскоре вожак и его стая уже отчетливо услышали злобное рычание, лязг зубов — шум жестокой волчьей схватки.

И тогда Чернец кинулся к поляне. Стремительно мчались рядом с вожаком волки его стаи.

Еще издали Чернец понял и оценил происходящее: две волчьи стаи насмерть бились из-за добычи. Волки грызлись, катаясь в снегу, взбивая снежную пыль, окрашивая сугробы кровью. И только в центре битвы невозмутимо стоял крупный волк. Быстро поворачиваясь вокруг, он отшвыривал грудью врагов, нанося им раны крепкими зубами. Чуть в стороне лежала туша только что убитого лося — причина, из-за которой и возникла эта ожесточенная драка.

Чернец сразу узнал отца-волка, сразу сообразил, что чужая многочисленная стая близка к победе.

Не задержавшись ни на миг, он рванулся в самую гущу битвы и в несколько мгновений раскидал врагов старого вожака, как будто это были овцы, а не волки.

Обе стаи замерли, растерянно глядя на могучего черномордого волка, на время притушив свою ярость.

Показывая всем ослепительно белые, непомерно большие клыки, окруженный своей преданной стаей, пришелец чувствовал себя хозяином положения. И он был на стороне старого седого вожака.

Стая врагов Воя, только что вдвое превосходившая его семью числом, теперь потеряла свое преимущество. Это видели все.

Вожак чуть было не победившей стаи колебался. Он понимал, что надо уводить волков, оставив добычу. А ведь лось убит на его территории, правда, убит не им, но в его владениях, хотя и на самом их краю. И все-таки важнее- спасать семью, решил он и, пользуясь короткой передышкой, издал негромкий призывный хрип, легким наметом бросившись в сторону. Его стая рванулась за ним. Никто их не преследовал…

Чернец, Вой, Мага и их волки долго смотрели вслед уходящим противникам. Смотрели молча и без ненависти Затем дружно кинулись к добыче. Торопливо разрывая мясо, жадно его глотая, звери насыщались, утоляя томительный многодневный голод, который всегда неотступно идет по следам каждой стаи.

Сытые, отяжелевшие волки окружили старого вожака. Хотелось залечь на отдых, но все ждали приказа. Чернец спокойно рассматривал стаю Воя. В ней он знал только матерых. Кроме них в семье был всего один прибылой и два крупных самца: переярок и волк-трехлетка. Они зло поглядывали на Чернеца, уже забыв про его решающую помощь в борьбе с соседями-соперниками.

Чернец знал, что стаи объединились всего в несколько дней, они лишь временно будут жить в угодьях отца-волка и вместе охотиться, пугая округу многоголосым воем. Возглавит общую стаю, конечно, старый Вой. Потом она снова разделится на две семьи, и волки исчезнут в лунном свечении снегов. Чернец уведет семью на север, в полюбившиеся ему края. Там проложил он свои собственные волчьи дороги. Они зовут его. И зов этот непреодолим.

Только сейчас Чернец заметил, как сильно поседел отец-волк: и лоб, и подбородок, и щеки — все стало белым. Даже высокий загривок старого вожака припорошила густая седина — свидетельство долгих, трудных зим, наполненных боями и скитаниями.

Вой сделал несколько шагов вперед — и все вдруг увидели, что волк-отец хромает… Это было так неожиданно. Ведь вожак должен быть не только самым мудрым и смелым, но и самым сильным и здоровым. Тишина, чуткая и глубокая, была нарушена скрипом снега: волки нервно затоптались на месте. Растерянность овладела стаей.

Что случилось со старым вожаком? Может быть, дала о себе знать старая рана? Может, он просто поранил ногу? Эта хромота, наверное, пройдет… Но сейчас он хромал…

Отец-волк, пожалуй, сам больше других понимал, что сейчас ему будет нелегко заботиться о сводной стае. Он раздумывал только мгновение.

Так же прихрамывая, старый вожак обошел зверей, стоявших полукругом, и спокойно встал рядом с огромным черномордым волком. Стал сбоку от него и чуть сзади ^- это означало, что он определил другого вожака для общей стаи — Чернеца. Вот кто теперь поведет волков, вот кто будет заботиться о них, о соблюдении суровых законов стаи.

Назначение нового вожака было принято враждебно двумя членами семьи Воя: переярком и трехлетним волком, первым помощником отца-вожака. С самим Воем они, конечно, не собирались ссориться, но уступать первенство какому-то незнакомому, молодому вожаку не хотели.

Вперед выступил крупный высокий волк. Он был сильнее и умнее своего брата-переярка, за его плечами стоял опыт трех нелегких зим. Он задержался в родительской семье и был первым, надежным помощником матерых, обладал решительностью, ловкостью, смелостью, как и большинство волков, выращенных Воем и Магой. Волк первый шагнул навстречу черномордому, грозно оскалив клыки. Он считал себя вправе претендовать на место вожака, если уж отец-волк не собирался возглавить сводную стаю.

Едва противник встал напротив, как Чернец, настолько стремительно, что тот даже не успел приготовиться, ударил его грудью. Удар был сокрушительным. Соперник оторвался от земли, перевернулся через голову. От неожиданности он взвизгнул и рухнул в снег, посрамленный и растерянный.

Теперь всем было ясно, что старый вожак верно сделал свой выбор.

Чернец негромко зарычал, призывая зверей следовать за собой, и двинулся через поляну. За ним пошли волки его семьи, потом потянулись и остальные. Замыкал стаю седой отец-волк.

Звери шли по лунному лесу, их черные тени быстро скользили по бело-голубым снегам. Негромкое поскрипывание выдавало путь волков, идущих походным строем.

Чернец направился к вершине лесного холма, где когда-то впервые пробовал выть, подражая волку-отцу. Размеренным шагом, цепочкой, стая поднималась вслед за ним. Вершина холма была обнажена, и Черней, помнивший свои щенячьи игры здесь, знал, почему деревья не растут на самой вершине: иод снегом была голая плоская скала. Звери сгрудились на открытой вершине холма вокруг Чернеца и стоявших рядом с ним Воя и Маги.

Чернец выжидающе взглянул на старого вожака — тот ответил ему таким же выжидающим взглядом И тогда новый молодой вожак шагнул вперед, чуть приподнялся на цыпочки, как это делал волк-отец, вскинул голову к звездам и, широко раскрывая пасть, чтобы громче, раскатистей был его тягучий зов, завыл. Стая тотчас подхватила вой вожака, и по заснеженному лесу, вторя волкам, прокатилось многоголосое грозное эхо. Долго звучала в морозной лунной ночи эта неповторимая, пронзительная песня.

Когда на плоскую снежную вершину легли первые лучи холодного зимнего солнца, стая уже уходила к дальним холмам очень длинной и очень ровной цепочкой.