Химеры урочища Икс.

Об авторе.

Кукушкин Валерий Александрович родился в 1950 году в Ярославле. Проблемами космических пришельцев и аномальных явлений (АЯ) заинтересовался в 1967 году после наблюдения НЛО. Является координатором Группы по изучению АЯ, зарегистрированной при Ярославском областном астрономо-геодезическом обществе «Меридиан». Член международного Древнеастронавтического общества, объединяющего исследователей возможности древних космических визитов на Землю. Принимал участие в работе ряда научных конференций по проблеме АЯ, выступал на эту тему в периодической печати, по радио и телевидению.

С 1989 года организовал два десятка экспедиций в «урочище Икс» — аномальную зону на берегу Рыбинского водохранилища, изучение которой стало главным делом его жизни.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Мы теперь знаем, что для человечества в целом Посещение прошло в общем бесследно. Для человечества все проходит бесследно. Но, конечно, не исключено, что, таская наугад каштаны из этого огня, мы в конце концов вытащим что-нибудь такое, из-за чего жизнь на планете станет просто невозможной. А. и Б. Стругацкие. «Пикник на обочине».

История умеет хранить свои тайны, и главные помощники ей в этом — люди. Наша память коротка и консервативна, мы рассуждаем о сиюминутном и судим о прошлом с этих позиций. А между тем, допустим, положение человечества на Земле далеко не так прочно, как это ему представляется. Вселенная, ничтожным атомом которой является наша планета, развивается по законам, главнейший из которых — закон непрерывного созидания новых ее творений через разрушение старых Вероятно, где-то в глубинах космоса в эту самую минуту вершатся трагедии: вместе с угасающими и вспыхивающими звездами, покрывающимися льдом или опаляемыми нестерпимым жаром планетами, объятые ужасом перед неотвратимьм, уходят в небытие древние цивилизации неизвестных нам разумных существ Как знать, не проклинают ли они при этом свою близорукость в оценке тайн собственной истории, при разгадке которых они могли бы бросить свой мысленный взор через настоящее в будущее, дабы предвидеть трагедию и подготовиться к ней.

Является ли Земля исключением в игре вселенских сил? Гарантировано ли человечеству избавление от подобных катастроф? Нет, нет и нет!

65 миллионов лет назад, в конце мелового периода, в акваторию Тихого океана упал метеорит поперечником порядка двух километров При этом была уничтожена большая часть флоры и фауны планеты, включая динозавров.

Как считают многие, приблизительно 10,5 тысяч лет назад на нашей планете произошел ужасный Всемирный потоп, уничтоживший працивилизацию и значительную часть фауны. Он возник вследствие падения в Атлантический океан в районе полуострова Флорида огромного астероида поперечником в 10 километров. Это страшное событие произошло на памяти человечества, но мы о нем почти уже забыли; оно стало «тайной». А ведь такие катастрофы происходят на Земле в геологическом масштабе времени часто — ее тело сплошь избито метеоритными кратерами.

Нет, история человечества никогда не была всего лишь историей войн, бунтов и революций. Разве не стер с лица земли взулкан Везувий Помпею и Геркуланум? Разве землетрясения, цунами и тайфуны не разрушают наши города, не топят корабли? Разве не падали ниц перед кометами, предвещавшими мор и конец света, приводившими народы в смятение? Разве не поклоняются миллионы людей на протяжении сотен лет метеориту в Мекке? Разве чудовищный взрыв над Тунгусской тайгой в 1908 году не потряс наше воображение, не подтолкнул к поиску причин этого явления сотни ученых?

Человечество, как часть Вселенной, включено в игру земных и вселенских сил. И его история — это также и история воздействия таких сил на человечество или — при нынешней его мощи — человечества на эти силы. Эти силы природные, а может быть, и искусственные — воздействуют на наш мир сейчас, воздействовали и в прошлом.

Разум — такое же творение Вселенной, как и все прочее. Как говорил К.Э.Циолковский, мы состоим из тех же элементов, что и космические тела, и в конечном итоге все мы вышли из недр звезд… Можно ли вырвать человечество из, вероятней всего, существовавшей и существующей системы отношений с Иным Разумом? Стоит ли обеднять этим наши представления о прошлом и настоящем, опять-таки рискуя не предугадать возможного будущего?

Казалось бы, Земля исследована. Заснята из космоса. В воздухе постоянно самолеты. Человек проник всюду… Но ученый, рассматривающий космический снимок, сколько бы он ни снял с него информации, все-таки отстоит дальше от конкретной точки Земли, чем искони живущий на ней крестьянин. Филологи с увлечением обрабатывают рассказы тех же сельских жителей, выуживая массу ценнейших данных об истории края и культуры. Однако народной памяти, так сильно помогающей при воссоздании истории человеческих отношений, нельзя отказать в способности сохранять и историю в более широком смысле этого слова, как мы понимаем его здесь. Историю космическо-человеческую.

Несколько лет назад старуха Тайна сама постучалась к нам в двери. Точнее, в двери Ярославского планетария постучался посредник Тайны, от которого мы, затаив дыхание, с изумлением узнавали странное, видя, как перед нами медленно и торжественно разворачивался старинный свиток, где полустершимися письменами легенд, человеческих или нечеловеческих судеб и природных явлений был записан неизвестный никому кусок истории. Мы привыкли к сообщениям о необычных событиях, происходящих где-то там, далеко, в Австралии, Индии, Боливии или Индонезии… Но чтобы здесь, в России!.. Да, в нескольких часах езды от крупного города. В болотах. В заброшенных деревнях. Среди дикого зверья, которому нет до этого дела. В одиноком, чудом сохранившемся домике. Как в «Пикнике на обочине» у Стругацких. Зона. Чертовщина. Таинственный шар.

Как сказал Геродот, «я обязан передавать то, что говорят, но верить этому не обязан». Сообщение и факт — разные вещи; не всякое сообщение оказывается фактом. Проверка сообщенного — дело выматывающее, растягивающееся на годы, в чем мы и убедились. Работа, которую ведет наша Группа по изучению аномальных явлений (АЯ), по этой причине еще не закончена. И еще не время делать выводы — они будут позднее, если работа даст результаты, достаточные для построения выводов. Поэтому я расскажу не столько о том, что мы узнали, сколько о том, как это узнается, как химеры и призраки старых легенд обретают — или не обретают — плоть.

В основу моего повествования легли записи рассказов очевидцев, протоколы собраний, дневники, письма, полевые записи, отчеты об экспедициях, личные воспоминания и воспоминания друзей. Естественно, я не могу гарантировать дословную точность высказываний, да это и не нужно, главное — передать характер бесед, их дух. Но должен сказать, что многие моменты, имевшие место как в Ярославле, так и в экспедициях, врезались в память с точностью большей, чем стенографическая. Это — переживания, сомнения, страхи, радости, огорчения… Описывая лишь то, что происходило на самом деле, я не могу обещать читателю, что поднесенное мне судьбой будет для него столь же захватывающим, как научно-фантастический роман. Наедине же с собой я часто думаю, что в жизни это бывает еще более захватывающим…

ПРИКОСНОВЕНИЕ К ТАЙНЕ.

— Что вы все-таки думаете насчет Посещения? — Пожалуйста, — сказал Валентин. — Представьте себе пикник… Нунан вздрогнул. А. и Б. Стругацкие. «Пикник на обочине».

Преданья старины.

Во второй половине сентября 1988 года мне позвонил Евгений Каштанов, ученый секретарь Группы по изучению аномальных явлений, и сообщил, что в планетарий приходил какой-то человек — то ли Гусев, то ли Осев, я не расслышал — и рассказал целый ряд историй, могущих, по его мнению, представлять для нас интерес. Присутствовали при этом в основном астрономы (наша Группа тогда входила в состав астросекции Ярославского отделения Всесоюзного астрономо-геодезического общества (ЯроВАГО). Для удобства я буду называть членов собственно астросекции астрономами, а нас — аномальщиками).

И рассказчик, и астрономы хотели бы, чтобы он повторил свои истории и для аномальщиков.

— Что, они действительно представляют для нас интерес? — спросил я.

— Думаю, да. Посуди сам… — Евгений начал обстоятельно и последовательно излагать услышанное. Я крутился на стуле: был конец рабочего дня, времени в обрез, а телефон — служебный. Дело, как я понял, сводилось к следующему: сто лет назад, по рассказам стариков, на окраине деревни, родом из которой был рассказчик, что-то свалилось с неба, образовав воронку. Чуть погодя там нашли кусок светлого металла. «Черт побери, — подумал я, — а мы-то здесь при чем? Пусть астрономы этим и занимаются!». Улучив момент, я вклинился в рассказ товарища с этим замечанием.

— Видишь ли, история имеет довольно необычное продолжение. — Каштанов помолчал. Я сидел как на иголках. — Дело в том, что в 1944 году. Впрочем, лучше изложить все по порядку. У тебя есть время?

— Нет! — с облегчением выпалил я. — Ты уж извини, пожалуйста.

— Хорошо. В таком случае приходи в планетарий 21 сентября к 18 часам.

* * *

Все собрались в назначенное время Александр Петрович Гусев — невысокий, плотный, располагающий к себе 60-летний мужчина с добрым лицом явно волновался Он перебирал какие-то бумаги с рисунками, подсаживался к столу, затем вновь вставал Собрание еще не объявили открытым, и я, воспользовавшись этим, подошел к нему и представился Мы еще не знали тогда, что вскоре после этой встречи станем товарищами Начав говорить со мной и увидев, что его внимательно слушают, Гусев заметно успокоился.

— Ведь дело-то как было Дело, конечно, необычное, станешь говорить — не все поверят, да ведь и молчать как же.

Гусев сел к столу, разложил рисунки. Услышав, что рассказ уже начался, большинство, не ожидая объявления, заняли места, приготовившись слушать и записывать. Скептики заранее придали своим лицам скучающе-брюзгливое выражение.

— Не знаю, с чего и начать, — Александр Петрович задумался.

— Сам-то ведь я и родился, и вырос в деревне. В Ярославль переехал лишь в 52-м, так что, считай, теперь уж больше половины жизни здесь прожил. Сейчас вот последний год перед пенсией. А к старости родные-то места все чаще припоминаются, считай, уж сорок годов прошло с тех пор, как последний раз там был. Да и тут еще вот что, — Гусев замялся, волнение его вновь усилилось. — Сын погиб у меня в армии. Был я привязан к Ярославлю, а сейчас. В общем, сидели мы как-то с женой вечером, вспоминали прошлое, смотрели старые фотографии, читали письма сына. И так, поверите ли, на родину захотелось. И тут попалась мне в руки бумажка, написанная мною еще в 1944 году — а мне тогда 16 лет было, — и вдруг припомнилось мне все, до деталей, и 44-й год, и что до того было, и после. Так, поверите ли, четко все припомнилось, вплоть до рассказов стариков.

А началось все это не в 44-м, а намного раньше, году примерно в 1890-м. Деревня наша тогда большая была сто-сто двадцать дворов, и людей, считай, несколько сот человек жило. Что говорить! Сейчас-то там — чисто поле. Уже в 50-х годах последние жители деревню покинули. Ну так вот. Рядом с нашей деревней есть озеро.

И видели люди сто лет назад, как над тем озером летело что-то, озеро перелетело и ударило в берег, на окраине деревни. Отец мой мне рассказывал, что образовалась там яма пяти саженей в поперечнике. И яма эта была на возвышенности, которую с давних времен называли «осарки» — что это значит, я не знаю. Место это было голое, ничего там не росло, кроме одной молодой осинки, и ее ударом этим не сломило — лишь согнуло, и осталась она стоять как раз на валу этой ямы. Те, кто к яме подходил, говорили, что вокруг был разбросан шлак — откуда он взялся? Одни куски были черные, ноздреватые, другие — зеленоватые, плотные и тяжелые. А в самой-то яме. Там, как говорили старики, остались пролетевшие над озером «каленые огненные стрелы», и они шевелились.

— Как «шевелились»? — мы замерли в изумлении.

— Не знаю, что под этим разумели старики, но говорю как слышал, — Гусев снова развернул свои рисунки. — Вот как примерно все это расположено.

Мы склонились над самодельными картами. Здесь были указаны деревни и озера, а также их названия, обозначены ручьи и дороги и даже указаны расстояния между отдельными пунктами. Человек, помнивший все это на протяжении сорока лет, либо должен был обладать хорошей памятью, либо. Что «либо»? Не дурачить же нас он сюда пришел!

— Что же было дальше? — Мы вновь расселись по местам.

— Дальше? Дальше вот что. Животные сильно боялись этого места, а потом и еще хуже стало — из ямы на деревню пошла как бы это сказать. В общем, как тогда говорили, пошла оттуда зараза.

— В чем же это проявлялось?

— Стали болеть животные. Ну а что это значило для крестьянина, если у него, скажем, корова доиться перестала или с лошадью чтонибудь — сами понимаете. Да и люди стали чувствовать себя плохо, особенно те, кто к яме ходил. Местный священник, видя такое дело, распорядился привезти то ли десять, то ли двенадцать подвод негашеной извести, приготовленной для ремонта находившегося довольно далеко от нас каменного храма. Яму завалили смесью песка с известью, а потом — землей. Говорили, что священник давал крестьянам целовать крест и брал с них обещание, чтоб никому об этом не рассказывали и в яме бы той не копались. Ям же со «стрелами» было вообще-то две; одна из них находилась в лесу, метрах в восьмистах от деревни. Что с той ямой было не знаю.

— Ну и что же, прекратились в деревне болезни? — спросил кто-то.

— Да как вам сказать. Место это, конечно, стали считать проклятым. И чтобы освятить его, поставили там деревянную часовенку, очень красивую. Помогло это или нет — не знаю, но, говорят, были такие случаи, что во время службы в ней людям вдруг становилось плохо, а поп с дьяконом не могли служить больше получаса путались, не то говорили. А через осарки ведь тропка была — по ней вокруг озера обойти можно было; ну и с той поры ходили там с опаской, а уж детей и вовсе не пускали — беда, если заметят! Также говорили, что лет через десять после падения «стрел» один из мужиков, построив в селе избу, положил под угол ее кусок белого металла, найденный им в яме поверье такое в народе было, что, мол, камни с неба счастье в дом приносят. Ну так после этого не могли в том доме жить в головах — тяжесть, по ночам кошмары мучают.

— Где же этот металл? — спросил я.

— Не знаю. Но, как видите, и после засыпки ямы не все «чисто» в деревне было. А ведь на осарки-то хочешь не хочешь, а ходить приходилось — житницы там стояли, а поставлены они были там потому, что мыши на той горке не водились. Считалось, что если на осарках недолго находиться, то это можно, а в противном случае могла и болезнь привязаться — такое, я слышал, бывало. К слову сказать, на осарках этих вплоть до 38-го года находили ромашки с черными лепестками.

А вот в озере — там другое дело. От деревни до озера — метров сто было и купались там, и рыбу ловили, и белье женщины с мостков полоскали. Было у женщин, конечно, и свое место для купания — небольшой заливчик, окруженный кустами, и находился он как раз напротив осарков. Так вот, стали после всех этих событий замечать, что после купания в том заливчике люди как бы молодели кожа становилась упругая, чистая, усталость пропадала. И если в воде находились минут пять, не больше, то даже и болезни многие излечивались, были даже, говорят, случаи, что и от бесплодия исцелялись. Многие в том заливе специально купались, в том числе и мужчины. Помню (я еще мальчишкой был), один мужичок, Кукин Егор Егорович, по утрам все ходил туда с будильником. Спрашиваю его как-то «Ты чего туда ходишь?» А у него, оказывается, ноги сильно болели, вот он и лечился там: ноги держал в воде определенное время, и что бы вы думали — вылечился! Но если человек в воде находился долго, то, опять же, мог заболеть.

— Интересно, — Мы зашевелились, загомонили, полагая, что история подходит к концу. — Значит, и польза от всего этого какая-то была?

— Польза была, да ничтожная сравнительно с вредом, — Гусев помолчал. — Много в России деревень загубили — по известным причинам, а здесь еще вот и «чертовщина» была — некому там сейчас и лечиться. Но это не все. Слушайте, что было дальше.

Спустя лет десять после падения «стрел» с неба спустился, как говорили старики, «большой железный пароход в огне», вырыл в земле рядом с горой, что неподалеку отсюда, яму и ушел туда. С тех пор стали замечать, что земля и вода на нашем и соседних озерах иногда начинают трястись. Особенно хорошо это заметно на озерах.

Рыбаки многие рассказывали сначала вся вода крупно трясется — через лодку это чувствуется хорошо, — затем частота вибрации все увеличивается, появляется звук, звук этот становится все выше и выше, и вскоре уже слышен как бы звон комариной стаи. Стали также замечать, что если из зоны вибрации вовремя не уйти, то человеку становится плохо он как бы пьянеет, теряет контроль над собой, не понимает, что делает. Еще до 17-го года, рассказывали, был такой случай в одну из житниц, что на осарках, забрались воры — хотели зерно унести, да попали как раз под вибрацию. Так и не смогли ничего вынести, дверь в житнице открыта, замок здоровенный рядом валяется, а сами едут на телеге, песни поют.

Стали со временем замечать, что попавшие под вибрацию заболевают. А в деревне нашей люди жили по добрым старым обычаям, по хорошим заповедям, не богато, но добротно, работали на совесть, ну а в праздники гуляли, веселились, но чтоб вином зря баловаться — ни-ни! А тут просто из жизни, из практики люди вынесли, что, если попал под вибрацию и не хочешь заболеть нужно выпить; не много, но обязательно нужно, иначе плохо будет.

Так поступали даже и старые люди, которые до того вина в рот вообще не брали.

Лица скептиков озарились долгожданной ухмылкой плотоядного характера.

Гусев, заметив это, смутился. Чем больше я слушал старика, тем большее он вызывал уважение, хотя, конечно, то, что он рассказывал, было фантастично! Если бы он просто хотел поводить нас за нос, то навряд ли стал бы выдавать такие детали.

— Что же было потом?

— Потом? — Александр Петрович помолчал, как бы раздумывая, стоит ли говорить дальше. Решившись, он продолжал. — Потом, через небольшое время после спуска «парохода», стали все чаще замечать каких-то странных «человечков» небольшого роста, сантиметров 130–150, и… с землисто-зелеными лицами.

Мы насторожились: несмотря на необычность услышанного, нам было известно, что о встречах с такими странными зеленолицыми «человечками» сообщения были со всех материков, кроме, разве, Антарктиды. То, что говорил сейчас Гусев, совпадало со слышанным нами ранее. Трудно было допустить, что мы являемся жертвами всемирного заговора, да и Гусев на роль «агента» не подходил.

«Интересно, знаком ли он с уфологической литературой?» — подумал я. В 1988 году в нашем Отечестве людям, не занимающимся аномальщиной, такая литература была все еще мало доступна.

— И что же «человечки»?

— Всякое про них говорили… Впрочем, кое-что мне и самому довелось увидеть. Году, наверное, в 47-м, в сентябре, три или четыре женщины, набрав по мешку клюквы, возвращались с той стороны озера в деревню.

За день устали. И тут заметили в лесочке костер, вокруг которого сидело несколько человек. А ведь в деревнях-то люди какие — с каждым любят поздороваться, а коль незнаком — разузнать, кто такой да к кому приехал.

Ну вот, одна из них мешок на землю поставила и пошла к костру. А те сидят, не замечают. И уж совсем близко подошла, смотрит, люди-то ростом вроде ребят. Тут один из них голову к ней повернул, она и обмерла: лицо-то у него зеленое! Увидев ее, они все от костра врассыпную так и бросились.

Придя в деревню, женщины рассказали об этом. Я на другой же день сел в лодку и поплыл к тому месту. Действительно, нашел кострище, в нем — остатки березовых дров; и рядом лежали заготовленные «дрова» — срез чистый, будто полированный. А ведь место тут болотистое, растут все больше сосенки, а до ближайшего березового леска с километр будет. Ну да не это удивительно: вокруг кострища — следы в виде подковок с тремя шипами. Вот такие примерно Александр Петрович нарисовал форму следа на бумаге. — Как копыто.

— То есть без ступни? — Для нас это было полнейшей неожиданностью.

— Да, как бы одна пятка!

— А может, след животного какого-нибудь?

— Нет! Что ж я, следов зверей не знаю? — уверенно сказал Гусев. — К тому же, такие точно следы я сам до этого уже раз видел.

— Как это было?

— А вот как. Году, наверное, в 46-м бабушка моя, Марфа Герасимовна, говорит мне: «Завтра, Саша, в огороде лук убирать будем». А это как раз на Ильин день приходилось. Утром смотрим — лук весь вырван с корнем и валяется на грядках. А вокруг — такие же следы. В мягкой огородной земле глубина их была сантиметра два-три. А сам огород находился метрах в ста от кратера…

Был с бабушкой году в 39-м и еще один случай, когда утром она обнаружила, что ночью в дом кто-то через окно забрался, причем одна из рам была выставлена и находилась снаружи дома. Бабушка припомнила потом, что вечером накануне ей очень рано спать захотелось… А под окнами, на завалинке, все те же следы!

Но однажды бабушка Марфа видела «зеленого» этого и совсем близко. Было это примерно в 38-м году. Вечером пошла она в хлев к корове. А хлев тут же, в доме, находился, надо было лишь по лесенке спуститься. Только она открыла дверь — и видит: внизу, у кормушки, стоит человечек, на корову смотрит, а та как ни в чем не бывало сено жует. Он руку протянул, тоже сена взял — и в рот. Бабушка вскрикнула, он обернулся, — а лицо-то зеленое! — сено на пол бросил и по лесенке-то мимо нее цок-цок-цок… и вышел.

Спокойно шел, не спешил, а как мимо проходил, бабушка хорошо рассмотрела, что нос у него прямой и одежда в обтяжку. Бабушка, как от испуга оправилась — в избу. Говорит мужикам: «На дворе-то у нас домовой, только что видела!» Те смеются. А на другой день в доме все чистили и мыли — к празднику готовились, и вот, когда бабушка стала ту лесенку, что на двор ведет, мыть, увидела на ней отпечатки подковок и всем их показала. А в кормушке у коровы нашли какие-то зеленые таблетки…

Почти все мы слушали старика внимательно. Хотя, честно сказать, наше поколение, начитавшись фантастики, имеет свой стереотип «контакта»: это нечто торжественное, с дарами знаний и технологий, со слезными лобызаниями. А здесь — все как-то обыденно. И пусть это даже не пришельцы в традиционном понимании слова, а просто какие-то неизвестные с нашей же Земли, все равно это — контакт. Но в таком виде. В коровьем хлеву… С одним человеком — и так часто.

— Ну, Александр Петрович, о встречах с неизвестным иные люди всю жизнь мечтают, да так этого и не дожидаются, а бабушке вашей повезло так, что позавидуешь.

— А она тайну осарков знала, — спокойно сказал Гусев.

— Как так?

— А вот так. И сама мне об этом говорила.

— В чем же состоит эта тайна?

— Это и я не раз у нее спрашивал, но она отвечала, что говорить об этом нельзя.

— Были ли подобные случаи с кем-то другим?

— Много. Я и сам раз с таким человеком чуть не повстречался…

— Как это было?

Александр Петрович помолчал, припоминая.

— Было это опять же на осарках. Ходить-то туда приходилось — житницы там стояли. Ну вот, пошла туда по делу. Барбашова тетя Дуня. Обратно — бежит. И я как раз был первым, кто ей попался. «Такое, — говорит, — дело: пошла я на осарки, смотрю — а рядом с тропинкой торчит из земли пень, как гриб, раньше его и не было, да и место там чистое, одна трава. Я, — говорит, приостановилась, глядь, а впереди-то и идет этот; меня увидел и в житницу шмыг! Я уж дальше идти и не осмелилась». А я сам-то что — молодой, побежал туда, в житницу забегаю — никого; а на стене, под самой крышей, висит большое зеркало и вращается. Жутко мне стало, вышел. А когда возвратились с ребятами, никакого зеркала уже не было. Мы прутом железным стали под стены житницы тыкать — и вот, в одном месте, под стеной, что к озеру, как бы люк железный простукивается. Раскапывать то место мы не решились.

Или такой случай был. Павел Гусев, мой двоюродный брат, шел с озера мимо житниц. Видит, стоят «зеленые» люди и меж ними одна женщина в длинной юбке. В это время началась вибрация. Он заспешил, прошел сквозь их строй. К дому подходит, а там около липы, что у его избы, еще одна «зеленая» женщина стоит. Он в избу вошел — плохо ему стало. Это было году в 46-м.

Не так далеко от деревни нашей находился хутор Печениха. Жил там мужик, которого в народе почему-то прозвали Печеным, а как его настоящее имя было, я не знаю. С начала века, говорят, и в течение пяти-семи лет под домом у него в одно и то же время начиналась вибрация. И вот однажды к нему в избу заходят эти и говорят: «Уезжай! Здесь нельзя: трасса; не изменить». Начал у него после этого дохнуть скот. Потом жена заболела. А где-то в 20-е годы уехал он оттуда…

Но если о всех проделках этих человечков рассказывать, то это будет долго, заметил Александр Петрович, — а дело-то в том, что происходило и множество других событий. Да и в рассказах своих я по времени слишком забежал вперед лучше бы рассказывать по порядку.

Мы согласно закивали.

— Так вот, в 38-м году с неба спустился еще один корабль. Опять же видели в тех местах людей, но уже высоких, в серебристой одежде и как бы со шнуровкой. А вскоре случилась беда: загорелись торфяники, а ведь низовой пожар — страшное дело! Пожар возник у другого озера, где сел корабль, но уровень воды в том озере был низкий, да и подойти к нему уже не было возможности, чтобы прорыть канаву из озера к очагу пожара и залить его — там уже провалиться можно было. Огонь подбирался к нашей деревне с каждым днем все ближе и ближе, и было видно, как подсыхали сосны. А ведь вокруг деревни — хлеба и травы, все погибнет, а там и деревне конец. Что делать? Решили канаву рыть из нашего озера навстречу огню. Согнали людей из всех ближайших деревень.

Работали быстро, но не успевали. И вдруг пожар погас сам. Старые люди потом говорили, что погасил его корабль, под землей пробивший канал из другого озера. Но сосны сухие на тех местах, наверное, и до сих пор стоят.

Примерно в это же время или раньше случилась и еще одна диковина. Жили-то ведь раньше не богато: хоть хлеб выращивали, а самим мало что доставалось, ну и мужички частенько рыбкой на озерах промышляли. Вот пошли они раз на небольшое озерцо километрах в двух от деревни рыбу ловить. Приходят — и видят: еще вчера было одно озеро, а сегодня — два! Новое озеро появилось совсем близко от старого. В одну ночь! Вода была в нем мутная, живности никакой. С одной стороны от этого озера лес был повален, а с другой появился песчаный бугор. Странным было и то, что, как скоро заметили — а деревенский-то мужичок приметлив! — уровень воды в новом озере в течение суток колебался сантиметров на сорок. Ну и решили прокопать меж озерами протоку. Однажды видят: поперек протоки стоит ель на сучьях. Мужики сразу сообразили, что на ту ель сети можно вешать: новое озеро, как насос, воду туда-сюда гонять будет — и рыбка сама собою ловиться станет! Потом к ели-то подошли, смотрят — нет, не нашим братом она сюда поставлена: у комля поперечником сантиметров в 30 будет. Чтоб притащить ее сюда, да через лес, да с торчащими ветками — нужно человек двадцать. А место среза гладкое, будто обожженное. Все же лишние ветки пообрезали, стали сети вешать. Рыба и в самом деле ловилась.

Но первое время вместе с рыбой и водорослями вытаскивали в сетях большое количество легких стеклянных капелек зеленоватого цвета, которые тонули в воде очень медленно.

— А не слышно ли было сильного шума или удара в ту ночь, как появилось озеро? Не видели ли что-нибудь в небе? — спросил ктото из астрономов.

— Нет. Просто появилось озеро — и все тут.

— И большое оно?

— Да метров около трехсот будет…

— Что же было дальше?

— Ну а дальше и на этом озере чудеса начались. Видели там много непонятного. Иные рассказывали, будто бы по воде там бегают поросятки, несколько раз видели даже заморского барашка…

— Что же это за барашек такой?

— Не знаю. Но так его и называли — «заморский барашек», то есть не такой, как у нас. Появлялся он на дороге, что шла мимо озера, оттого ходить по ней боялись… Да что говорить! Видели там ведь даже и русалок…

А однажды такой случай был. Пошли мы с мужиками на это озеро рыбу ловить. Сеть заводили на лодке. Стали тащить, а она возьми да и зацепись… Ну вот Козлов Борис и говорит: я, мол, сейчас спущусь в воду, отцеплю. Остальные ему помогают. А он на дно встал, да и говорит: «А ведь здесь лист железа лежит». Мужики засмеялись: хватит, говорят, шутить. А он им: «Да не шучу я! Вот ей-Богу, иду, как по палубе корабля, а она качается!» Мужики попритихли. Видят, действительно, человеку вода по грудь, но идет легко, не вязнет. А дно-то ведь там топкое… Прошел он еще, наклонился. «Тут, — говорит, — из железа вроде как труба толстая торчит, мне доходит до пояса». Стал он ее ощупывать. «Сверху, — говорит, — она гладким железом закрыта, а с боков отверстия и устройство вроде кардана».

А поперечник той трубы был, по его словам, около полуметра. А я-то рядом был на лодке, еще говорю ему: «Ты, Борис, как капитан Немо на „Наутилусе“. А он: „Да ведь труба начала в палубу втягиваться…“

Тут уж нам всем не до шуток стало. Вошла труба в палубу полностью, заподлицо с ней. Козлова на лодку подняли, и он быстро стал как бы пьянеть… Мы сеть собрали да и долой с озера — какая уж тут рыбалка!

Борис-то, знаю, после этого случая в бане парился, хворь из себя выгонял. Погиб он довольно скоро: с машины бревно упало — и задавило его…

На этом же озере году в 46-м Виктор Барбашов видел, как из воды поднималась „голова на тонкой шее“ — как бы шар какой-то. Другие, говорят, видели поднимавшиеся „ушастые шары“ — возможно, это одно и то же.

Стали люди замечать, что вибрация воды на озерах и земли меж ними начинается и заканчивается в строго определенное время и в определенные дни. „Корабли ходят“, — говорили в народе. Так уж в те дни и часы и опасались на таких местах появляться. Скажем, чтоб кто-нибудь на эти два озера после трех часов дня пошел, а тем более вечером — ни-ни!

Был еще такой случай. Рыбачили мы с ребятами на другом озере. Решили потом искупаться. А Павел Лукичев и давай глубину мерить, то есть опускаться как можно глубже ногами вниз. Вдруг наверх выскакивает, кричит: „Ноги обжег, кипяток внизу!“ И — к берегу. Мы посмеялись, да видим, он не шутит, испугался. А как на берег-то вышел, действительно, ноги красные, будто горячей водой обварил.

Перед этим как раз я один на озере рыбачил и слышал как бы плотный писк даже уши заложило.

Мы слушали молча. Гусев освоился и говорил уже свободно, не подыскивая слова. „Корабли“, „русалки“, „барашки“… Конечно, каждая деревня имеет свои предания о каких-то странных событиях, в большей или меньшей степени измененных или приукрашенных при пересказах. Главными героями таких преданий часто бывают колдуны, домовые, черти, случается, обстоятельства заставляют и мертвецов жертвовать личным покоем ради общественного… Но вот о бегающих по озерам „поросятках“, подводном кипятке и вибрации как-то слышать не доводилось. Что за причина заставила людей начать „массовое производство“ легенд в столь сжатые сроки? И было это ни на что не похоже. Пахло здесь и классическим мифотворчеством, никак не могущим обойтись без русалок, пахло и метеоритами, и АЯ, и „тарелками“, и „пришельцами“. Из каких овощей состоял этот винегрет?

Обилие имен, дат, названий настораживало, но — странное дело! — все эти данные оказывались довольно плотно увязанными между собою, что не характерно для историй вымышленных, рано или поздно обнаруживающих тенденцию к досадным накладкам.

Кроме того, обилие имен давало возможность проверить рассказанное. Старик, судя по всему, не боялся этого.

— А доводилось ли видеть сами „корабли“? — наконец спросил кто-то.

— Да, видели. — Александр Петрович повернулся к спрашивающему. — После войны, году в 45-м или 46-м — не помню, но вот число я запомнил точно — 22 июня, день начала войны, — один репатриант, инженер (он работал на лесоучастке лесорубом), ловил утром рыбу на нашем озере. День был пасмурный. Тут рядом-то с деревней заливчик такой есть небольшой… Вдруг, говорит, неожиданно раздались свист и шипенье. Совсем недалеко от него всплыл „корабль“. Был он серого цвета, нос четырехгранный, наверху имелась рубка, форма корпуса — „как у сваи“. Корабль быстро погрузился обратно.

Инженер, конечно, поскорей ушел оттуда. „Корабль, — он говорил, — оттого быстро и погрузился, что с него меня увидели“. После этого случая у него очень сильно болела голова.

Еще раньше, году в 37-м, рыбачили мы с Иваном Гусевым, председателем колхоза (он потом на фронте погиб), на одном из озер — их много там. В середине озера как бы островок из песка.

Вдруг началась тряска, меня, помню, сильно трясло. Я-то не видел, что происходит, а Иван кричит: „Вон, вон, смотри, корабль-то погружается!“ Тут у колов лодка была привязана. Мы отвязали ее да и поскорей переплыли в другое место.

Помню, было и такое: Матвеев Тихон Тимофеевич, живший на хуторе близ нашей деревни, говорил с моим отцом о взлете корабля из-под воды. Заметив, что я прислушиваюсь к разговору, взрослые (а я был тогда еще маленьким) выгнали меня из избы…

Медаков Павел, лесник, говорил мне году в 45-46-м, что на одном из озер „стоит корабль“ и на берегах этого озера часто видят „зеленых“, а на другом озере „корабль уходит под обрыв“. Да и дядя Кирилл Дробин, и Патеров Иван Никитич говорили, что видели корабли на озерах. Длиной они примерно с две лодки, то есть метров по 10–12 Возможно, это был один и тот же корабль, который под землей переходил из одного озера в другое Ведь вот я вспоминаю, говорили, что корабли эти могут проходить даже сквозь камень.

Но где-то на „двойном“ озере, по рассказам, лежал неисправный корабль. То же говорили и про другое озеро по соседству.

Я помню, шел как-то с этого озера и повстречал Улю Иванову — мы с ней учились вместе. Так вот она сказала мне, что воду с того озера пить нельзя: там лежит корабль. Да я и сам знал, что рыбу, которую там ловили, нельзя было жарить — „вспухала“ в объеме раза в полтора, а как горячий кусок есть станешь — сильно жжет горло. Есть можно было только в холодном виде. А лучше всего — солить и сушить, а уж только после этого варить из нее суп.

А то еще такое было. В войну-то ведь недалеко от нас находился пост ВНОС (пост воздушного наблюдения, оповещения и связи). Служили там девушки-зенитчицы. И вот уж в конце войны, году в 44-45-м, заметили оттуда, как к „двойному“ озеру подлетал „оранжевый корабль“, на борту которого горел прожектор. Был даже дан выстрел в воздух — об этом потом много говорили.

Да и недавно, году в 50-51-м видели, как на то же озеро делал посадку „корабль с фарами“.

Что они там на озерах делают — Бог их знает. Да вот сами посудите. Однажды в начале века на нашем-то озере, на бережку, видят — на кустах сети развешаны. Не наши сети, с мелкой ячеей.

Старики-то сразу сказали: „Нечистое дело, черт рыбу ловил“. Порешили сети сжечь. А они в огне не горят — как студень становятся. Стали топорами рубить — от сетей летят искры. Но изрубили все-таки. Погрузили их на четыре лодки и затопили на той стороне озера. Говорят, один человек после этого умер.

Все, что рассказывал Гусев, мы сразу же записывали. Впоследствии я много раз слушал Александра Петровича. Он приходил ко мне домой и рассказывал. Я, боясь что-либо упустить, вновь начинал записывать. Потом оказывалось, что какой-нибудь рассказ был записан дважды, а то и трижды. Но что интересно имена и названия повторялись точно. Годы назывались либо точно (часто упоминалось и время года или даже месяц), либо приблизительно, но даже в этом случае разница в датах никогда не была более одного года.

— А во время войны, — продолжал между тем Гусев, — неподалеку от нашей деревни был концлагерь. Но не немцы там содержались, а наши же, советские люди — времена-то тогда какие были! Точно знаю, что много было там интеллигентов, даже и из Кремля женщина-врач была, которая меня впоследствии от болезни вылечила.

— Значит, заключенным разрешалось из лагеря выходить? — спросил кто-то.

— Разрешалось. Да и как не выходить: они ведь работали на лесоповале и на полях, в основном картошку для нужд фронта выращивали. Приходили и к нам в деревню. Обычно приходили косить крапиву на задворках — они суп из нее варили. Ну, еда едой, худо-бедно была, а вот мужичкам из лагеря, может, и винца когда хотелось, да где ж его взять? И что же вы думаете? Наладились они к строго определенному времени — к часу дня — ходить на осарки, а ведь в это самое время там находиться нельзя было. Ну, а им-то что терять… Придут, постоят, да и захмелеют — вибрация как раз в это время была, корабль в подземный свой путь отправлялся точно по расписанию.

— Приспособились, значит, — засмеялись мы.

— Да, приспособились, человек-то ведь ко всему приспосабливается.

— А как же случилось, что вас не обычный доктор лечил, а врач из лагеря?

— Вот это-то и есть один из самых интересных случаев, что произошел со мной. — Гусев оживился. — Но начну сначала. Дело было так В 44-м году картошки на полях собрали много. Куда ее девать? Сразу-то всю на фронт не отправишь. Ну и решили на осарках вырыть ямы и хранить ее там. И вот, когда одну яму рыли, — а уж глубоко вырыли, метров около трех, — работник, что в ней находился, позвал вдруг всех нас. А я как раз там был и видел все как есть собственными глазами. Ну вот, позвал он нас, мы к краю ямы подошли, видим — пытается он со дна ямы лопатой какой-то шар поднять. А шар поперечником миллиметров в 180–200 будет, в грязи, и будто бы известью выпачкан. И никак у рабочего с шаром этим ничего не получается: и так он его, и сяк — никак не поднять. Бросили ему лом. И ломом поднять не может. А у шара-то уже видны стали с боков как бы прорези сквозные. Вот он лом-то в прорези эти вбил, подналег, да и скрутил ему голову!

— То есть как „скрутил“? — не поняли мы.

— А так Шар-то, оказывается, приделан был к трубе, что под углом примерно градусов в 45 уходила под землю, в сторону кратера — потому его и поднять не могли. Ну, а работник ломом шар от трубы той и отломал. В этот момент то ли сам шар, то ли что-то в земле под шаром зажужжало.

— Зажужжало?!

— Да. И шар стал греться.

— ?!

— Рабочий схватил его руками и тотчас же бросил — горячий, говорит. И потом в течение минуты у всех у нас на глазах человек этот как бы опьянел говорить стал несвязно, ну буквально как пьяный, потом зашатался и упал на шар, прямо шеей. Из ямы его на веревках вытащили — он без сознания, а шея и руки сильно обожжены. Шар из ямы выбросили. Мужчину позже привели в сознание, но о случившемся он ничего не помнил дня три. После этого у него на руках и шее кожа облезла. Звали этого человека, помню, Романом, рыжеволосый такой. После освобождения из лагеря он уехал, да на родине прожил недолго умер. Жена его еще потом нам в деревню письмо прислала — сообщала о его смерти.

— Что же шар? — с нетерпением воскликнули мы.

— Шар, — Старик помолчал. — Отец-то ведь мой был сельским кузнецом. Ну вот, пока взрослые вокруг работника суетились, я шар этот взял — и в кузницу. Водой его отмыл и стал пробовать ковать — от шара летят искры длинные и лопаются с треском, и запах при этом неприятный. От ударов грязь совсем отвалилась, и стало видно, что снаружи шар как бы золотисто-серебристый, оплавленный, и в поверхность вкраплены зерна светлого металла вроде цинка. Вид и узор этих вкраплений напоминал соты, но были они помельче и не симметричные. Внутри шар был полым, стенки всего миллиметров в 10, сверху отверстие, миллиметров в 80 поперечником, против него, снизу — остатки обломанной трубы сантиметра 3 диаметром, вдававшейся внутрь шара и приваренной аккуратным тонким швом, а сбоку шара, по всей окружности, шли овальные вертикальные прорези — их было семь или девять. Нигде никаких острых углов — все как бы заглажено. Внутренняя поверхность шара была черная, словно вороненая. И на внутреннем пространстве, между верхним отверстием и боковыми прорезями, друг против друга находились две гравировки, будто бы тонким острым резцом чернение насквозь прорезали до светлого металла.

Гравировки эти были такими… — Гусев стал рисовать.

Мы склонились над бумагой. От диска, окруженного какими-то лучиками, вправо шли девять точек, над третьей был изображен серпик вроде лунного, над восьмой — крупная черная точка. Схема Солнечной системы? В верхней части рисунка была изображена синусоида с увеличивающимся шагом и какой-то завитушкой на конце, внизу, в рамке, знаки типа „равно“ и „дельта“. От третьей (считая от диска) точки вниз шла пунктирная линия, на которой в нескольких местах имелось изображение „ракеты“, двигавшейся „от Земли“.

— А здесь что было? — спросил кто-то, указывая на полупустое место в левой части рамки.

— Здесь, видно, ломом изображение побили, — ответил Александр Петрович. Пунктир этот вообще-то заходил на внутреннюю поверхность снаружи, через „окна“, но наружная часть шара была сильно побита и поцарапана — ничего не разобрать.

Я уже говорил вам, что мне в то время было 16 лет. Все это я зарисовал и записал. Не смог только я скопировать надпись в одну строку над этой гравировкой — очень уж сложный шрифт, вроде арабского… Гравировки эти видел и тоже зарисовал заведующий лесным хозяйством Александр Лукичев. Но он уже умер…

— Эти рисунки и записи у вас сохранились? — спросил я.

— Нет. Перебирали мы с женой старые фотографии, письма, наткнулся я в бумагах и на эти записи, а потом, когда все припоминаться стало, дай, думаю, еще раз посмотрю — а рисунка-то уж и нет!

— Куда же он делся?

— Рисунок этот я вклеил в „Малый атлас мира“. Брат мой, помню, перерисовал его себе в блокнот. „Атлас“ потом сдали в макулатуру, а блокнот у брата куда-то затерялся…

— Далеко ли от места падения „стрел“ был найден шар?

— Нет, метрах в двадцати… А картошка в той яме так и сгнила. Ее шлаком сверху завалили, да спустя несколько дней верхний слой стал как бы колыхаться и проседать. Туда шест сунули, а он и прошел без сопротивления до самого дна. В войну целую яму картошки сгноить — за такое можно было и поплатиться. Вот уж бригадир-то наш поволновался: побыстрей, да чтоб никто не заметил, мужики завалили яму шлаком, а сверху, я помню, еще и пирамидку из крупных шлаковых кусков сложили, чтобы, значит, место это отметить.

— Ну а что же стало с шаром?

— А шар этот у нас в кузнице дня три провалялся, да потом как-то незаметно исчез…

— Как это исчез?

— Ну, как… Время-то ведь какое было — война. Не до загадок тогда было людям. Да и мало ли что… Вдруг, скажем, шар этот фашисты забросили? А с ним кто-то из наших занимается… За такие дела ведь тогда круто обходились. Короче, все жители деревни были заинтересованы в том, чтобы шар исчез. И он исчез… Лишь году в 51-м я случайно встретился с сыном Александра Лукичева, Павлом; разговорились, стали вспоминать. А Павел-то летчиком служил, вернулся, кажется, из Венгрии, денег — полные карманы. Ну, мы с ним, конечно, выпили, сидим, то, се… Я в то время историю с шаром хорошо помнил, но как-то не придавал ей значения. Вот Павел-то мне и говорит: „А помнишь, шар-то в 44-м нашли?“ — „Помню“, — говорю. — „Ну так вот, он ведь у нас на чердаке лежал, это мой отец тогда его взял, очень уж он ему понравился“.

— Ну а сейчас где же шар?

— Не знаю. С Павлом я виделся уже спустя годы, заговорил с ним про шар, да он как-то увел разговор в сторону…

— Вы начали этот рассказ с упоминания о своей болезни…

— Да. — Гусев помолчал. — Не могу сказать точно, от чего это произошло, но случилось все после того, как я шар в руках подержал. Занемог вдруг, да и сильно: поднялась температура, побледнел, ослаб, месяц пролежал в поту и слабости. Врачи приезжали, осматривали, понять ничего не могли. А мне все хуже да хуже, уже есть ничего не мог. Что тут делать? Вот мать-то и уговорила ту женщину-врача, что из Кремля, осмотреть меня. Фамилия ее была Высокосова.

Та тоже долго поставить диагноз не могла. Потом дала мне таблетку — новые таблетки тогда появились, сульфидин назывались. Мне полегчало. Да и старики еще посоветовали матери понемногу мне водки давать. Так и выздоровел.

На минуту в комнате воцарилось молчание. Одни пытались както соотнести услышанное с известным, понимая, что информация все-таки требует проверки. Другие вполне откровенно и многозначительно улыбались. Гусев вновь на время утратил уверенность, тем более что отдельные и довольно едкие замечания, вроде бы ни к кому не обращенные, подобно ржавым гвоздям уже вбивались со стороны в его речи. Мне всегда было непонятно, что заставляет присутствовать при таких рассказах тех, кто слушать их не хочет.

— А наблюдались ли еще какие-нибудь странности в этих местах? — спросил кто-то, желая замять чужое нерасположение и подбодрить старика.

— Были. Много. — Чувствовалось, что продолжение рассказа стоило Александру Петровичу определенных усилий. — Да вот хотя бы в 46-м году пришел из армии Гусев Григорий (в деревне-то нас, Гусевых, много жило) и решил перед селянами вроде бы похвастаться тем, как точно он по компасу ориентироваться может; а в войну он в связи служил, по азимутам провода телефонные прокладывал. Ну вот, стал он компас устанавливать, и вдруг, у всех на глазах, стрелка отклонилась влево. Было это в пятницу, в восемь часов вечера.

Сначала подумали — случайность. Мало ли что? Но стрелка вела себя так каждую пятницу, в одно и то же время: в 20 часов отклонялась в сторону осарков и примерно в 21.30 возвращалась на место.

После войны, опять же, купил кто-то радиоприемник „Родина“ — были такие, — и вот, стали замечать, что по пятницам в одно и то же время на коротких волнах, то есть от 16 до 40 метров, всегда идет помеха.

Или вот, скажем, в 45-м году, в марте, фотографировал я часовню — очень уж красивая она была, — и вдруг началась вибрация, в ушах — словно писк комариный. Пленку я проявил потом, а она вся как „расстреляна“ — сплошь в точках.

— Ну а что ж „зеленые человечки“?

— Видели их часто, и дела свои они продолжали делать, — ответил Александр Петрович. — Вот хотя бы с теткой Валдонихой однажды случай был. Месила она как-то рано утром квашню и через окно видит — в огороде у нее зеленый человек мак режет, а трое таких же на дороге сидят. Она хотела на улицу бежать, да не одета как следует… Пока собралась, на улицу вышла, а те уж все четверо не спеша так уходят. Тогда многие в деревне отмечали, что пропадал мак молочной спелости.

Вообще человечки эти вели себя странно. Известно стало, что в 38-м году почтальона Яшу, который нам в деревню газеты и письма носил, человечки эти постоянно на дороге у озера, где „барашек ходит“, встречали, ничего плохого ему не делали, но брали газеты, тут же их читали и возвращали ему.

Году в 45-м беседовал я с Павлом Гусевым. Это — муж Ули Ивановой. Рассказал он мне про тестя своего, Ивана Иванова, такую историю. Случилось это году в 37-38-м. Пошел он на одно из озер, где лежит неисправными корабль (это оттуда рыбу-то есть нельзя).

Пришел, а там „зеленые“. Они-то вот ему и рассказали, что в одном из отсеков корабля возник пожар, отсек затопили, ну а сам корабль затонул. Говорили с ним вежливо. Упросили его, чтоб покупал и передавал им бумагу и чернила, и денег дали. Тот несколько лет тайно ото всех делал это. Потом, не знаю, вследствие ли встреч с „зелеными“ или по какой другой причине, но он ослеп…

А однажды слышал я историю страшную. Уж не знаю, правда ли…

— Расскажите, Александр Петрович!

— Говорил мне об этом дядя Андрей, живший также в нашей деревне. Звали его все Гепеуха, поскольку, будучи в армии, он служил в ГПУ. Было это не так давно. В избушке совершенно один жил лесник. Раз в несколько дней приходил в село за хлебом. Пришел однажды, заходит к своему начальнику, говорит: „Мне эти зеленые надоели — сил нет: каждый вечер таскаются. Сделайте что-нибудь, или я ружье со стены сниму и убью кого-нибудь из них…“ Ну, начальник смеется: „Пить меньше надо, тогда и чертики зеленые чудиться не будут“. Проходит какое-то время — перестал лесник ходить за хлебом. Что такое? То ли заболел, то ли зверь задрал…

Пошли к нему. Дверь в избушку раскрыта, сам он лежит мертвый на полу, глаза выдавлены, на лице — выражение ужаса… Ружье на стене висит. А вокруг дома — следы „зеленых“…

А еще в то время, когда я в деревне жил, случилась такая история. Было это году в 37-м. На хутор Филиппов, к бабушке Анне, пришли „зеленые“. Сам-то хутор состоял из одного дома — его построил Ефимов Филипп Александрович. Если напрямую, так от нас до хутора километров шесть будет… Так вот, зашли эти люди, весьма вежливо попросили у нее йоду — у нас, мол, на соседнем озере корабль, так вот, одному из наших люком руку придавило. Один из них был с треногой, и на ней сверху что-то вроде фотоаппарата, какие, знаете, раньше были: большой ящичек с объективом. Пока говорили, бабушка им молока налила, они попили. Та пузырек с йодом нашла, подает им. А пузырек-то был закрыт деревянной затычкой через тряпочку. Затычку эту вместе с тряпочкой они выбросили с отвращением. На горлышко пузырька натянули что-то по виду резиновое Затем установили треногу, направили аппарат на пузырек.

Бабушку после этого на улицу выпроводили. Там еще один „зеленый“ стоял. Кончили они свое дело, вышли из избы, бабушку за угощение и за йод поблагодарили — и ушли…

— Значит, с ними можно было и ладить все-таки?

— Можно, — ответил Гусев. — Только ведь как к ним подладиться что им нужно? Люди говорили, частенько они со скотиной и птицей что-то делали…

— Со скотиной?..

— Да. Был, говорят, такой случай, еще до революции, году где-то в 1910-13-м. Пропала вдруг у крестьянина лошадь. Он туда, сюда — нет ее! Потом и у другого мужика опять же лошадь пропала, а там и третья… Подумали перво-наперво на цыган. А те говорят: „Не брали!“ Клянутся — видно, что не лгут. А пастух пошел как-то в лес лыко драть. Глядь — а лошади-то все три стоят, к дереву привязаны; трава вокруг объедена, в чем у них и душа держится… Он — к мужикам: так, мол, и так. Те засаду устроили, смотрят, идут к лошадям двое — из нашей деревни, отец и сын. Тут-то их и схватили.

Устроили дознание, а те говорят: „Простите, черти попутали, деньги большие обещали за лошадей этих“. — „Какие черти?“ — „А такие: зеленые и на копытах“. Не поверили им. Собрали сход всей волости и порешили: сына помиловать по молодости лет, а отца — убить.

— Как так убить? Возможно ли было такое?

— А вот слушайте. Собрался сход, кричали много, и все-таки так решили, поскольку эти двое своими действиями три семейства, своих же селян, под голод подводили. Священник несколько раз слово брал и все просил о помиловании. Да ведь виданное ли дело: у своих, у крестьян, воровать! На том и порешили. Составили бумагу. А в деревне жил один пьяница — совсем пропащий мужик. Говорит: „Дайте я убью“. И вот, что же вы думаете — собрали всю деревню, ребят отвели подальше, осужденного того к дереву привязали — и он, и священник до последнего о помиловании просили, — и пьяница тот прямо ему из ружья… Такие, говорят, порядки были… В народе про вора этого так потом говорили: „Продал душу дьяволу“. А цыгане с той поры через деревню в кибитках своих — с гиканьем, и уж чтоб остановиться — упаси Боже!

…За окнами шумели редкие машины. Осенний день клонился к закату. Мы находились в планетарии, в центре города. Сидевший перед нами человек говорил о давно прошедших временах, людях, событиях. О странных, невероятно странных событиях! И я вдруг ощутил то, что впоследствии ощущал не раз: время, в котором я существовал, перестало иметь лишь сиюсекундную значимость; оно вдруг дало трещину; затаив дыхание, я погрузился в нее и обнаружил, что движение времени, протекавшего над моей головой и уносившего к старости и разрушению весь этот город, всех людей, весь мир, — это течение лишь вовне; в глубине же его плотная граница была лишь спереди, в настоящем. Я обернулся назад и увидел огромное мутное пространство: давно ушедший мир, сохранившийся здесь в неприкосновенности — в него можно было войти; этот человек говорил о нем, и он стоял рядом — нас было двое. Испугавшись новизны ощущений, я вынырнул наверх. Ярко горел электрический свет.

— А было, говорят, и такое, — продолжал свой рассказ Гусев. — Стали в одной из деревень дохнуть куры. Тоже беда. Оказалось, что пастуху зеленые человечки дали мешок „муки“, так как корм у него кончился. И попросили „муку“ эту рассыпать по деревне. После чего куры-то и стали дохнуть.

Или вот какой случай произошел летом 40-го года у Прасковьи Гусевой. Звали ее все Лешиха, поскольку отца ее, лесника, прозвали в народе Лешим за то, что он знался с „зелеными“… Пошла она на двор, а там рядом с коровой стоит этот. Корова ведет себя спокойно. На боку у нее — белое пятно, а из середины его кровь идет. Лешиха на того „зеленого“ кричать стала, ругать его — а он и внимания не обращает. Пошел не спеша на задворки. Там его еще трое ждали. Она и их отругала. А они все четверо так потихоньку и пошли…

Моя бабушка тоже мне рассказывала, что после войны решили как-то поросенка зарезать. Зарезали, стали в огороде шкуру палить, смотрят — а сзади, внизу, шов заросший, в виде креста, именно шов, какие при операциях делают. А поросенок-то незадолго перед этим вел себя странно: есть перестал, кричал, почему и заколоть его решили Да и сама бабушка говорила, что в это время дня три какой-то страх на нее нападал.

— А может, просто шрам был у животного, или, скажем, чем-нибудь кожу он себе так сильно распорол, что действительно швы накладывать пришлось? — спросил кто-то.

— Нет. — Гусев уверенно помотал головой. — Уж бабушке ли не знать свою скотину!.. Не было ничего такого, да и, сами понимаете, когда крестьянин поросенка маленького покупает, так уж осмотрит как следует — не больной ли? Нет, никаких швов до этого не было.

А то еще такое дело было, я сам тому очевидец. Случилось это опять же году в 45-46-м, примерно в сентябре. Пастух рано утром вышел, а на улице-то туман; но увидел все-таки, что на осарках, на крыше одной из житниц сидит здоровенный глухарь. Пастух сразу ко мне заходит. „Сашка, — говорит, — вон глухарь-то какой здоровенный на крыше сидит!“ А у меня как назло — ни одного патрона. Я — сразу к Гепеухе (а мы с дядей Андреем, несмотря на разницу в возрасте, друзьями были). Давай, говорю, ружье-то скорей! Тот ружье и патронташ схватил — и на улицу. А было у него 12 патронов. Подошли мы к глухарю метров на 50. Гепеуха прицелился — ба-бах! Мимо! А глухарь-то сидит! Он — еще патрон. Опять мимо?! Не может быть! Подошли ближе. Выстрелили. Видно, что дробь по птице хлещет, бьет ее, перья рвет, а глухарь сидит — как окаменел, ничего не чувствует. Мы уж совсем близко подошли, бьем, уже обозлились. Остался последний патрон, а был он с крупной дробью. Дядя Андрей выругался — чертово, говорит, место! — да уж вот этим-то зарядом глухаря и сшиб. Ну, глухарь — как решето, и упал лишь потому, что последним этим выстрелом ноги ему перешибло. Пришли домой к Гепеухе. Сидим, разговариваем о деле таком необычном. Потом решили еще раз глухаря осмотреть. И что же? Из груди у него — сразу-то мы и не заметили! — высовываются две проволочки, как бы медные, каждая в четверть длиной (четверть — расстояние между расставленными большим и указательным пальцами). Мы грудь ножом разрезали, а там — небольшой четырехугольный предмет, довольно тяжелый; проволоки из него выходили.

Глухаря сварили, но запах от него идет неприятный — нельзя есть. Швырнули его собаке Султану — и та не ест. Я еще, помню, с тех проволочек трубочки срезал — для блесны. А предмет тот четырехугольный и хозяйка, тетка Авдотья, видела. Мы его потом в крапиву забросили…

* * *

Разговор закончился поздно. Услышано в тот вечер было много. Масса необычной информации, выданной Гусевым, к концу беседы занимала в пространстве уже значительный объем; ее авангарды вторглись в головы слушавших. Одни были сокрушены и капитулировали, другие, заключив тайный договор, разворачивали свои войска совместно с новым союзником, третьи медленно отступали, не видя необходимости начинать кампанию, четвертые остались за стенами собственных крепостей, давая авангардам „врага“ обтекать их, пятые сами ринулись в атаку. Гусев ушел, но воздвигнутое им государство уже жило: оно нападало и защищалось, его границы деформировались, стены воздвигались и рушились. Выпущенные им через трещину времени призраки, выйдя из далекого, размытого, мутно-дымного прошлого, вошли в наше настоящее. Мы произносили их имена, называли их деревни, говорили о событиях их жизни. Еще было неясно, что там, у них, произошло, но имена и названия эти, произносимые нами сейчас, вновь обретали под собою плоть; так мастер, найдя забытую всеми форму, вновь вливает в нее гипс и, глядя на отливку, видит иную эпоху, идею, характер своего далекого собрата.

Темная и холодная каменная громада города, облепленная мокрыми осенними листьями, оказалась вдруг забытой нами; ее форма ушла куда-то в запасники сознания, и взамен проявилась и окрепла другая: в золотистом воздухе возникло бесхитростное русское селение. Солнце опускалось. Стадо коров, шумно дыша, возвращалось с пастбища. В низинах и над озером уже поднимался туман, и над ним будто бы парила в воздухе аккуратная деревянная часовенка. Сильно пахло сеном. Босоногий мальчишка бежал по дороге, потом остановился и, отвернувшись, стал смотреть куда-то. В тяжелой от влаги траве надсадно кричали кузнечики…

На дальних подступах.

— А как вы все-таки толкуете Посещение?.. — Хорошо, я вам скажу. Только я должен предупредить вас, Ричард, что ваш вопрос находится в компетенции псевдонауки под названием ксенология. Ксенология — это некая неестественная помесь научной фантастики с формальной логикой. Основой ее метода является порочный прием — навязывание инопланетному разуму человеческой психологии. А. и Б. Стругацкие. "Пикник на обочине".

1.

— Ерунда все это! Когда я слушал Гусева в первый раз, и он знал, что его слушают люди из астросекции, он и рассказывал обо всем этом как о падении метеорита. А как только его начали слушать аномальщики, сразу же появились "корабли", "зелененькие", глухари с "передатчиками". Он подлаживается под нас и выдает то, что нам хочется.

— Торопиться с суждениями не надо, — возразил астроному Евгений Каштанов. Любая легенда неизбежно имеет в реальной жизни какую-то отправную точку…

— Легендами пусть занимаются фольклористы. Но если вы, аномальщики, хотите делать Науку, то для работы необходим объект изучения…

— Легенды тоже объект для работы, и к делу нужно подходить всесторонне, сказал кто-то. К разговору подключалось все больше людей.

— Но вы не имеете и легенд как таковых: вчера это были одни легенды, сегодня — другие.

— А что в рассказах изменилось?

— Я уже говорил…

— Нет, погодите. Встаньте на позицию Гусева. Человек приходит в планетарий. Для него это место — государственное учреждение, он вошел сюда с содроганием сердца. Начал рассказывать. Назвал имена, даты, селения — все это можно проверить. Человек понимает: то, что он рассказывает — необычно, и опасается выглядеть смешным. Но он выдает нам не то, что "нам хочется", а то, что мы можем принять из известного ему. Допустим, он ориентируется по нам, по нашему поведению, глазам, вопросам, репликам. А как же иначе? Начни мы все смеяться — и он бы ушел, прояви мы больше сердечности — он рассказал бы больше…

— Ну да, про зеленых чертиков и русалок… Если пить всей деревней — и не такое увидишь.

— Не надо так… Я не понимаю, почему один и тот же рассказ должен считаться для фольклориста достойным внимания, а для аномальщика — нет.

— А потому, что фольклорист за сообщением о таинственной вибрации увидит прежде всего слова о "комарином писке" и найдет отправную точку легенды реальный писк реальных комаров. А аномальщик, начав с реального "комариного писка", закончит несуществующей вибрацией…

— Мы бы хотели сами решать, с чего нам начинать и чем заканчивать. Мы ведь не учим вас, как нужно искать метеориты, так позвольте и нам действовать самостоятельно.

— Пожалуйста. Но нужно же иметь и здравый смысл. А то, видите ли, загорается торф, а потом гаснет. Вывод: его погасил корабль!

— Никаких "выводов" пока что никто и не делает! А по части "корабля" такова легенда. И не нужно пытаться сейчас переписывать историю села, его легенды и суеверия. То, что мы услышали, очень интересно. Для нас вопрос прост: стоит этим заниматься или нет?

— Чем? Этим? — Спорящий швырнул бумажку, оставленную Гусевым: от третьей, считая от звездочки, точки шла "ракетка". — Интересно. Потрясающая информация: сначала они вдвоем с кем-то записывают и зарисовывают все это, потом тот, второй, умирает, шар пропадает, потом о нем вспоминают, потом наглухо забывают, а бумажку сдают в макулатуру. Я еще и не такое могу придумать…

— Придумывать не надо. Поиск упавшего метеорита начинается со сбора данных очевидцев, то есть по сути — тех же легенд, не так ли?

— Да, но…

— Затем эти сообщения обрабатываются. Делается вывод, допустим, о целесообразности проведения экспедиции. У вас ведь были экспедиции за метеоритами, и неоднократно…

— Да…

— И много метеоритов вы нашли? Пока — ни одного.

— Это разные вещи!..

— Мы пока что не сделали ни одной экспедиции по проверке интересных для нас сообщений. Но хотели бы сделать. Вы же рубите все это на корню. Зачем?

— Никто ничего не "рубит"…

— Если вы хотите помочь — помогите. Если не хотите помогать — так по крайней мере не мешайте.

— Речь идет о степени доверия информации! Если мне скажут, что рядом с метеоритом толкались какие-то зеленые человечки, которые читали наши газеты, то меня — слава Богу! — такая информация не устроит.

— А нас информация о зеленых человечках "устраивает". И мы ее хотим проверить. Кстати, предварительную проверку информации можно было бы начать с отработки метеоритной версии. Яма на осарках "пахнет" метеоритом?

— Нет. Иначе снесло бы деревню.

— Шлак?

— Никакого шлака при падении метеоритов не образуется.

— Но житель деревни, по сообщению, подложил под угол дома найденный в яме блестящий металловидный камень…

— Пусть кладут что им угодно. Повторяю: никаким метеоритом здесь не пахнет что еще там за шевелящиеся "стрелы"? И вообще я против применения термина "кратер" к этой вашей яме, если она вообще существует.

— А не может быть кратером внезапно появившееся озеро?

— Нет! Был бы слышен звук падения и удара.

— Это уже что-то…

— Это — ничего. Понимаете? Применение ничего — к ничему. Никаких метеоритов там не падало! А то, видите ли, звери копытами натоптали или сельские озорники следов понаделали, а у них там стрелки компасов отклоняются! Химеры все это! Наука… — Астроном сел на своего конька, и его понесло…

* * *

— Нам нужно собраться одним и обсудить все спокойно. — Мы шли по ночным улицам.

— Пусть каждый подготовит свои соображения. Там будет ясно, стоит ли дело начинать, и если стоит — с чего. Мы пожали друг другу руки и расстались.

2.

Собрание аномальщиков в здании пединститута было бурным. Присутствовавший на нем Гусев, повторив основные моменты истории, как-то потом растерялся и затерялся в гуще дебатов. Несколько раз он пытался пересказать отдельные воспоминания, но в данной ситуации это было уже делом второстепенным. Нужно было решить главное: заниматься этим или нет? Дело грозило большими затратами сил и времени, и, чтобы не вкладывать их в "химеру", нужно было найти хоть какую-то материальную зацепку во всем этом, убедиться, что за "химерами" что-то стоит. Но как?

Простейший путь был — съездить на место и разведать все самим. Но дело осложнялось двумя моментами. Первый — приближалась зима: где ночевать? как работать? Второй — место это совершенно случайно оказалось на территории закрытой зоны: как туда пройти? Поначалу мы все же надеялись успеть оформить соответствующие документы и попасть на место. Разведки планировались на 28–30 октября и 6–8 ноября. Холода не путали. Определившись на месте, можно было бы решить, работать над сообщениями зимой или нет, готовить ли основные экспедиции. Но было поздно: выяснилось, что из-за приближения зимы удобные для нас пути сообщения оказались закрытыми.

В этих обстоятельствах "химеры" следовало либо принять пока на веру и работать с ними, либо — отвергнуть. Последнее было легче всего, но исходить все-таки разумнее было из большой предполагаемой значимости возможных результатов работы, даже если речь шла просто о сохранении легенд. А ведь речь шла, возможно, о большем: за легендами могла стоять неизвестная нам история Руси. Человек пришел в планетарий и рассказал часть этой истории. Отвернуться от нее — значило обречь историю на забвение. Но как убедиться, что это не вымысел? Искать других жителей деревни? Так это уже само по себе — начало работы…

— Работать над сообщениями, я думаю, стоит, — сказал Юрий Колотиев. Александр Петрович уже назвал часть имен — этих людей необходимо найти и опросить.

— Но в деревне все так говорили… — Гусев торопливо стал разворачивать рисунки.

— Мы понимаем, Александр Петрович, но без этого нельзя…

— Вероятно, для экономии времени имеет смысл вести работу по двум направлениям одновременно: первое — искать и опрашивать очевидцев, второе допустив, что за рассказами что-то стоит, подыскать простейшие объяснения наблюдавшемуся. — На бедного Гусева было жалко смотреть. — В этом плане начать все-таки следует с отработки метеоритной версии. А поскольку метеоритчики от этого отказались, работу предстоит проделать нам самим, и достаточно качественно, — закончил Колотиев.

— Метеорит в форме шара?!

— Не будем спешить. "Стрелы" упали примерно в 1890-м, шар найден в 1944-м: связаны ли между собой эти события?

— Но если допустить, что все рассказанное было, то не слишком ли много "естественных" причин собралось на столь малом пространстве?

— Одно может вытекать из другого…

— Например?

— Метеорит имел необычный состав…

— Нет, это объяснение неизвестного с помощью другого неизвестного, — сказал я. — Состав метеоритов достаточно хорошо известен. Легче допустить, что наблюдения странных существ были результатом галлюцинации.

— Но что могло ее вызвать?

— Допустим, падение метеорита привело к усилению выделения из земных недр ртути. Отсюда — галлюцинации, страх и болезни у людей и животных. — Я подкрепил свое предположение ссылками на специальные работы.

— Маловероятно, чтобы ртуть выделялась в таких количествах, — заметил Каштанов. — Вспомним рассказ о засыпке кратера негашеной известью, а затем землей. При гашении извести под слоем земли могла развиться высокая температура. Так как это было недалеко от часовни, то рядом с ней, возможно, находилось кладбище. Под воздействием температуры из костей могут начать выделяться соединения азота, в том числе так называемый веселящий газ.

— Совершенно верно! — поддержал Каштанова астроном Сергей Бородулин. — Эти же соединения могли вызвать и почернение лепестков ромашек. Становится понятным и поведение глухаря: веселящий газ способен действовать как обезболивающее…

— Нет, часовню поставили уже после падения… метеорита, — произнес Гусев, а кладбища в деревне не было: покойников хоронили в соседнем селе.

— Это не исключает наличия в толще осарков каких-нибудь останков… Красивая версия зашаталась.

— Не могли ли выделиться какие-нибудь соединения из почвы уже в момент падения "стрел" — ведь откуда-то же взялся шлак?

— Да, шлака там много, — подтвердил Гусев, — в глубину метра два с половиной — три будет.

— Метеоритчики правы: при ударе метеорита шлак не образуется, встречаются лишь стекла — небольшие застывшие массы расплава мишени, так называемые тектиты, весьма похожие на те, что вылавливали в озере, "образовавшемся в одну ночь". Кстати, когда образовалось озеро?

— Точно сказать не могу, — проговорил Гусев, — но, как можно было заключить из разговоров селян, позднее 1890 года…

— Метеоритная Мекка!

— Можно ли хотя бы примерно определить траектории полета тел?

— Ну, давайте посмотрим. — Гусев вновь взял свои рисунки, мы развернули карты. Получалось, что пролетевшие над озером близ деревни тела, упавшие затем на осарки, шли примерно с запада-юго-запада. На внезапно же появившемся озере песчаный бугор располагался с восточной стороны, а вывал леса — с западной, следовательно, если это озеро появилось в результате падения какого-то тела, то прилетело оно с запада. Траектории были очень близки!

— Хорошо. Поскольку, как говорил Александр Петрович, была и еще одна яма в лесу, образовавшаяся одновременно с ямой на осарках, можно допустить, что все это — следы падения или трех отдельных метеоритных тел, или, что вероятней всего, осколков одного тела, разрушившегося при входе в атмосферу. Да и расстояния между местами падения небольшие — 800 метров и 2 километра.

— Для начала неплохо. Падение трех больших метеоритных тел — зрелище впечатляющее. Воспоминания об этом потом могли обрасти такими "деталями"…

Бедный старик! Зачем он согласился присутствовать на этом собрании…

— Александр Петрович, — в перерыве мы подошли к Гусеву, — вы, пожалуйста, не переживайте сильно за результаты таких обсуждений: мы доверяем вам, но нельзя считать, что так все и было, ведь вы пересказываете услышанное, а где гарантии, что рассказанное сохранилось без изменений в течение ста лет…

— Я понимаю, конечно…

— Сначала нужно попытаться объяснить все наиболее простыми причинами, а вот уж если из этого ничего не выйдет…

— Да, конечно. Я вот знаете что подумал? Хорошо бы в соседней деревне порасспросить бабушку Меланью Березину. Ей уже годов сто будет, помнить она должна много.

— Мы уже начали составлять списки тех, кто может помочь поискам.

Собрание продолжалось. Конечно, метеоритная версия объясняла многое, но наличие шлака, разница во времени падения предполагаемых метеоритов, отсутствие звука и ударной волны при падении говорили против такого предположения. К тому же, если принять во внимание "корабли" 1900 и 1938 годов, то метеоритов получалось непомерно много. Или это действительно были таинственные корабли? В Ярославской области?!

— У меня есть данные, — я специально рылся в литературе по истории авиации, — что 24 сентября 1941 года бомбардировщик ТБ-3, совершавший ночной полет на высоте 200 метров, сбился с курса и пошел на вынужденную посадку примерно в этих местах. Безусловно, полет огромной четырехмоторной машины на малой высоте ночью породил у населения много слухов, которые, распространяясь, могли принять самые фантастические формы. Необходимо также учесть, что при посадке ночью в те времена применяли мощные химические источники света, что довершало эффект. Вспомните: нам самим сейчас приходится прилагать огромные усилия для того, чтобы доказать очевидцам, что они наблюдали не НЛО, а пуск ракеты с космодрома Плесецк; земная техника принимается за неземную — так велико стремление человека к неизвестному.

Вообще конец 30-х годов — период необычайно интересный: именно на это время приходится последний этап расцвета советского дирижаблестроения. Какой-нибудь дирижабль вполне мог ночью 38-го года зависнуть над озером, чтобы пополнить запасы воды — ее применяли в качестве балласта. При этом на землю могли спуститься "с неба" и "люди в комбинезонах". — Я мельком глянул на Гусева: он волновался. — Вообще озера — хорошие места посадки для гидросамолетов и летающих лодок; случай посадки "корабля с прожектором" на озеро, а также случай взлета "корабля" "из-под воды" (на самом деле — с воды) можно объяснить этим.

— Безусловно, — поддержали меня из зала, — самолеты и дирижабли, да еще испускающие лучи света — редкость для сельского жителя тех времен; для того, чтобы их уверенно опознать, тем более ночью в сложных погодных условиях, требуется знать что-либо об этих машинах.

— Не исключено, что в этих местах производились испытания какой-нибудь новой, а может быть даже — и секретной военной техники… — предположил кто-то.

— Это возможно, но, так как в сообщениях речь идет о полетах "кораблей" начиная примерно с 1900 года, то уверенно можно говорить лишь о возможности полетов воздухоплавательной техники, а это секретом никогда не было, сказал я. — Что касается, например, запусков ракет, то ни один из полигонов, насколько можно судить, в этих местах не находился, и первую в СССР жидкостную ракету запустили лишь в 1933 году.

— Но это не может объяснить того, что, по рассказам, после падения "стрел" и полетов "кораблей" стали появляться измененные растения.

— Почему же? — в дискуссию снова вступил Каштанов. — После взрыва Тунгусского космического тела в районе взрыва отмечено появление растений-мутантов. Только мне-то думается, наиболее интересно сообщение о находке шара. Это хорошо, что мы начали с метеоритной версии, но был метеорит или нет — еще под вопросом. Над этим предстоит много работать, поскольку предполагаемое событие отстоит от нас на сто лет. Александр Петрович честно рассказывает с том, что слышал, но из этого не вытекает, что слышанное им — истина. А вот шар — другое дело! Человек был очевидцем его обнаружения. Если шар действительно был, — Евгений бросил извиняющийся взгляд на Гусева, — то должна остаться. И труба, которую предстоит найти! По материалу трубы мы определим многое: является ли она обломком нашего, земного бура или…

— Да, я тоже думаю, что шар и труба — наиболее интересные объекты, подключилась к разговору Татьяна Кузнецова. — Это именно то, с чем можно работать непосредственно. Да, возможно, труба — это обломок старого бура: мало ли что могли здесь искать, скажем, еще до революции, более того — бур мог сломаться именно потому, что наткнулся на какой-нибудь шар. Являлись ли труба и шар одним телом?

— Труба была приварена внутри шара тонким аккуратным швом, — вставил наконец-то слово несчастный старик.

— К тому же, что это за "какой-нибудь шар"? — спросил Анатолий Леонидов.

Татьяну вопрос не смутил.

— Попробуем рассуждать так. Допустим, осарки — это просто старая сельская свалка, куда могли попадать и необычные для нас вещи; вспомните, как интересно рыться в хламе сельского чулана. Теперь: на что похож описанный шар?

Присутствующие зашумели.

— Если мне не изменяет память, что-то похожее я видела среди атрибутов магии, да и число прорезей — магическое: семь или девять. В деревне мог жить и помещик, а это был народ с чудачествами… — закончила Татьяна.

— Особенно если усадьба сгорела, что бывало нередко, и попорченные вещи действительно выбросили… Или холм — заросшее пепелище.

— Подождите! Усадьба… пожар… Это все могло быть, да слишком уж натянуто выглядит, — вновь заговорил Евгений. — Давайте исходить из того, что известно. Была часовня. Культовые сооружения, как правило, ставились на возвышенных местах. Известно, что многие каменные храмы стоят на месте деревянных. А те, в свою очередь, на месте предыдущих, сгоревших построек. Вспомните: деревянные города и села в старые времена могли выгорать по нескольку раз, это подтверждают археологические раскопки. И все равно все восстанавливалось! И церкви, как правило, ставились на месте предыдущих. Допустим, что осарки — именно холм, на котором погибли от пожара одна или две церквушки. "Шлак" — это смесь угля, земли, возможно остатков кирпичного или каменного фундамента, извести…

— А в этой смеси могли находиться и обгоревшие культовые предметы!

— На что же все-таки похож шар?

— Я замечал, что многие церковные люстры имеют центральный элемент в виде золотистого шара с фигурными прорезями!

— Да, это так. При пожаре светильник оказался погребенным под слоем угля и мусора. А шар наверняка имел какой-то стержень для крепления к цепи…

— Есть и другое соображение: у основания креста церквушки, особенно если он железный, как правило, располагается золоченый шар!..

— Совершенно верно! Крест, ниже — шар, но на этом конструкция не кончалась: крест через шар мог крепиться к пропущенной сквозь каркас маковки трубе, причем ниже шара эта конструкция стыковалась по системе штырь-труба…

— Крест при пожаре упал с высоты под углом, вонзившись трубой в землю… Позднее крест могли извлечь, а все остальное осталось в земле.

— И если крест и шар были золочеными, — а золочение могли произвести и с помощью ртути, что весьма прочно, — наружная поверхность шара могла сохранить позолоту и до 1944-го года…

— В то время как внутренняя поверхность шара оказалась закопченной, черной…

— И все это было засыпано слоем угля и хлама…

— И именно от трубы в 44-м и отломали шар!

Здорово все сходилось! Я старался не смотреть в глаза Гусеву.

— Да… — не выдержал Юрий Колотиев. — От трубы отломали шар диаметром в 20 сантиметров. Золотистый снаружи и черный внутри. Шар при этом зажужжал и стал греться. Человек потерял сознание и получил ожоги. А шар имел внутри две почему-то не закоптившиеся гравировки и был с овальными отверстиями. Вы видели когда-нибудь такие шары у основания крестов?

— Труба была тонкая, сантиметра три в диаметре, и стенки у нее были всего по два-три миллиметра. — Гусев произнес это как-то в пространство, ни на кого не глядя. — Никакого стержня из шара не выходило…

Воцарилось молчание.

Каштанов порывисто поднялся.

— Вот уже в течение двух часов мы пытаемся объяснить рассказанное Александром Петровичем с позиции событий естественного характера. Мы все понимаем, что этой информации пока следует доверять лишь в определенной мере. Если допустить, что сведения о событиях столетней давности дошли до нас в мало измененном виде, то с позиции презумпции известного можно считать приведенные выше соображения достаточными для объяснения сути событий; большую часть "избыточной" информации можно отнести к продуктам классического мифотворчества, что также отвечает установкам презумпции известного.

Итак, объяснено почти все. Почти. Потому что, если мы условились доверять информации в какой-то степени, то в этой степени необходимо доверять всей информации. Рассуждая с этой точки зрения, следует признать, что сообщения о шевелении "стрел" в кратере, о "зеленых человечках", оставляющих следы, о всплытии "кораблей", таинственной "вибрации", отклонении стрелок компасов и, наконец, о шаре полностью объяснить с принятой позиции мы не в состоянии. Не исключено, что здесь имело место наслоение разнородных событий, скажем падения метеорита и чего-то иного — такое допущение снимает ряд противоречий и не выглядит неестественным. В то же время следует признать, что мы, рассуждая "от естественного", ведем себя все-таки крайне нелогично, громоздя приведенные объяснения одно на другое. Разделяющиеся в воздухе метеориты, массовые галлюцинации, пролеты самолетов и дирижаблей, пожары церквей…

Известно, что природа для достижения каких-то эффектов использует минимальные средства. Исходя из этого, логично допустить, что в истоке большинства предполагаемых событий, сообщения о которых мы имеем, лежит какая-то одна — общая для них — причина. Такой причиной, я думаю, могло бы быть проникновение на Землю представителей внеземной цивилизации (ВЦ), а также их изделий. Эта гипотеза научна, и хотя до сих пор мы не имеем ни одного бесспорного доказательства присутствия на Земле представителей ВЦ, пренебрегать ею не следует.

Допустим, что в 1890 году некто забрасывает сюда в две-три точки одновременно какие-то устройства для исследования Земли. Допустим, это буровые автоматические устройства. Они имеют вид неких стрел. Эти устройства падают достаточно быстро для того чтобы при ударе о землю образовать небольшой кратер, но не настолько быстро чтобы оказаться поврежденными и создать сильную ударную волну. Попав на землю они приступают к выполнению программы, начинают "шевелиться и уходить в землю. Одно из них оказывается неисправным — оно останавливается в 20 метрах от кратера, и на него-то в 44-м году и натыкаются. Через 10 лет прибывает первый пилотируемый корабль — "пароход в огне", в 38-м году — еще один. Прибывшие сюда существа преследуют свои цели и не стремятся к контакту с нами.

Обсуждение выдвинутого предположения было достаточно жарким.

— Итак что мы имеем? — Я придвинул записи, подводя итоги собрания Сообщенные Александром Петровичем данные, безусловно, представляют для нас интерес. В истоке этих легенд, судя по всему лежат какие-то реальные события. Вместе с тем следует отметить что по причине непроверенности информации относиться к ней необходимо лишь с определенной степенью доверия. Из-за невозможности организовать проверку сообщений сейчас же мы и сочли полезным провести предварительное обсуждение имеющихся сообщений с целью выявления возможных причин возникновения легенд. Мы считаем, что в первую очередь для этого должны быть привлечены причины известного характера. С этой позиции выдвинуты следующие вер сии:

1) метеоритная,

2) версия о выделении из земли ртути или соединении азота и появлении в связи с этим галлюцинации или заболевании,

3) версия о пролете над данным районом самолетов и дирижаблей или их посадках в ночных или необычных условиях,

4) версия о проводившихся в данном районе технических экспериментах,

5) "археологическая" версия о находке в земле предметов человеческой культуры, показавшихся необычными.

Выдвинута также и интереснейшая версия № 6, вполне научная, но не имеющая пока в своей основе материальных доказательств — о посещении Земли представителями ВЦ.

Мы допускаем, что могло иметь место и наложение событии разнородного характера, что затрудняет понимание общей картины явлении.

Какие выводы можно сделать из сказанного? Информация безусловно, представляет для Группы большой интерес и мы с ней будем работать. За зиму необходимо отыскать бывших жителей селения и опросить их. Также необходимо дополнительно проверить состоятельность высказанных сейчас предположений и попытаться найти рассказанному Александром Петровичем новые объяснения. Необходимо добиться разрешения на проведение экспедиции и провести саму экспедицию, которая как мы считаем, должна быть комплексной и иметь в своем составе аномальщика, метеоритчика, археолога и врача Разумеется, в этой экспедиции нам невозможно будет обойтись без уважаемого Александра Петровича.

3.

Группа желающих работать по теме организовалась быстро и сама собой. Собрания проводились плановые и стихийные. В массе информации, догадок и новых сомнений ориентироваться было сложно. Но работа шла.

Мы обходили старые ярославские храмы, рассматривали кресты, заходили внутрь. Шару требовалось найти аналог. Но то, что мы видели, не совсем подходило под описание находки 44-го года.

В адресные столы многих городов были разосланы запросы о гусевских земляках. Занималась этим Ирина Бойкова. Вскоре начали поступать справки. Иногородним мы затем посылали письма.

"Уважаемый Павел Григорьевич! Группа по изучению располагает данными приблизительно в 1890–1900 годах, в 38-м, в 44-м падение тел предположительно метеоритов большое значение то, что удастся вспомнить каким бы фантастическим ни представлялось может пролить свет". "Уважаемая Таисия Кононовна", "Уважаемый", "Уважаемая". Письма разлетелись.

Мы начали опрашивать бывших жителей деревни, обитавших ныне в Ярославле. Чужие районы. Незнакомые улицы. Ветер и снег. Чужие подъезды.

Звонок. Открывает старая седая женщина.

— Здравствуйте. — Мы представляемся и кратко объясняем цель своего прихода.

— Здравствуйте. — Женщина улыбается и приглашает нас в квартиру.

— Вы ведь жили в такой-то деревне?

— Как же! Жила, жила. Я ведь и родилась там. Да вот уж давно в Ярославле живу.

— Нам говорил о вас ваш бывший односельчанин — Александр Петрович Гусев…

— Гусев? Это который же Гусев?.. Ах, Саша! Да, да, Саша… Как же, помню Саша…

— Он говорил о каких-то странных событиях, что имели место в деревне…

— События… какие же события?..

— Что-то вроде падения метеорита…

— Это оттуда, значит… Да, да… Говорили… падало…

— Не можете ли вы что-нибудь дополнить?

— Дополнить? Да вы садитесь. Дополнить… Вы вот интересуетесь, много узнали, рассказали бы, как там деревня сейчас, живут еще? Нет? Деревня… как же… я там родилась… И Сашу Гусева помню…

Люди были в основном старыми и радовались, когда мы произносили полузабытые ими имена и названия. Но их ни в коем случае не следовало выводить на искомую нами информацию: они все должны были вспомнить сами. И когда имена и названия кончались и им нужно было вспоминать самим, их радость меркла. Другие, не столь старые, были хорошо отдрессированы Системой и молчали или уводили разговор в сторону. Аналогичная реакция прослеживалась и по результатам письменных запросов. Узнать таким путем удалось мало.

Больший "улов" дали розыски, предпринятые нами в библиотеках. Евгений Каштанов и Сергей Бородулин считали, что сообщения о так называемых омоложениях могли быть сильно преувеличены. Действительно, речь шла лишь о приобретаемом после купания в заливчике ощущении свежести да о том, что кожа в результате становилась упругой и чистой. Судя по всему, омоложения как такового и не было; с равным, а то и большим успехом можно было бы пачкаться в целебных грязях. Известно, что некоторые вещества, например фенолы в небольших концентрациях, могут дать точно такую же реакцию… Другой вопрос — откуда эти фенолы могли взяться? Но, вероятно, затрачивать усилия на поиски ответа не имело смысла: прежде нужно было установить, имеются ли в воде заливчика вещества, способные вызвать такую реакцию. Что касалось исцелений, то этот вопрос был еще более сложным: исцеления происходить могли, но для этого достаточно было и веры в возможность избавления от болезни.

После консультаций со специалистами-ботаниками выяснилось, что ромашки в принципе могли бы изменить окраску своих лепестков (правда, не до черного, а до фиолетового цвета) при избытке в почве соединений азота. На этом также следовало остановиться: необходимо было либо найти необычную ромашку, либо произвести анализ почвы. Такие данные ничего не отвергали из сказанного Гусевым, по на их основании ничего нельзя было и утверждать.

Чем могли вызываться заболевания? Животные — очень чувствительные "датчики", показаниям которых следует доверять. Долго перечислять, на что болезненно реагируют животные, легче сказать: нормальная, "нулевая" реакция у животного — лишь на нормальную окружающую среду; все, что выходит за пределы нормы, может вызвать у животного чувство беспокойства, страха, а то и болезнь. Человек в физиологическом отношении — то же животное, но как датчик он уже мало на что годен, он слишком "загрублен", что, естественно, не спасает его от негативных воздействий выведенной из нормального состояния природной среды. Так что болеть и бояться может и он.

Безусловно, если сто лет назад на землю свалилось что-то инородное, то это была УЖЕ НЕ ТА ЗЕМЛЯ — как по причине присутствия в ней инородного тела, так и ввиду нарушения состояния верхнего слоя земли до какой-то глубины, что могло вызвать, скажем, изменение режима движения грунтовых вод, поднятие их к поверхности. Отсюда — изменение теплового режима поверхности, возможность выделения из вод каких-то растворенных газов. Могли усилиться в таком месте и выделения собственно подземных газов или какихто летучих веществ, хотя бы той же ртути. Пусть в малой степени, но обязательно должен был нарушиться и установившийся здесь режим переходов энергии из литосферы в атмосферу (или наоборот). Уже сумма хотя бы части таких факторов могла вызвать и у животного, и у человека негативные последствия от пребывания в зоне с "изломанными" характеристиками.

"Изломанность" же ее могла начать формироваться не сто лет назад, а гораздо раньше. При дешифровке космических снимков Земли выявляется огромное количество так называемых кольцевых структур, имеющих различное происхождение. После нанесения их на карту наша планета по виду становится похожей на Луну. Безусловно, среди этих структур имеется огромное количество образований и метеоритного происхождения — это так называемые астроблемы, "звездные раны" Земли.

Внимательно изучая карты Ярославской области и прилегающих возвышенностей, можно заметить кольцевую структуру поперечником порядка 100 километров. Зона, о которой рассказывал Гусев, располагается в ее пределах. После затопления Рыбинского водохранилища на его западном берегу выявился ряд гораздо более мелких кольцевых структур — на это нам еще в начале нашей работы указывал председатель астросекции Анатолий Огнев. Имеются поблизости и прямолинейные русла речек, что может служить признаком наличия глубинных разломов или зон повышенных тектонических напряжений.

Ситуация усугублялась позднейшей техногенной аномалией — заливом огромных масс воды в чашу Рыбинского водохранилища. Последнее обстоятельство сильно усложняло предполагаемую картину геофизических процессов в районе будущих работ, а также вынуждало нас отбрасывать все сколько-нибудь сомнительные сообщения об аномальных явлениях позднее середины 30-х годов, когда зона и прилегающее к ней пространство общей площадью в 4500 квадратных километров постепенно превратились в котлован огромной стройки, в котором для коренных жителей этой российской Атлантиды происходило много непонятного и ранее невиданного.

Имелись насчет возможных причин болезней и иные соображения, доверять которым, правда, следовало с осторожностью. Уфолог Эмиль Бачурин (в книге ошибочно указано имя Эдуард) со ссылкой на вышедшую в 1987 году книгу Л. Леферье "Болезни контактеров" пишет, что обобщенные в этой книге случаи, происшедшие в основном в США и Канаде, говорят о возможности заболевания людей как в момент наблюдения НЛО, так и после пребывания на местах их посадок. Опираясь на данные Леферье, Бачурин выделяет несколько основных типов негативных воздействий на человека таких объектов и мест их посадок:

1) головные боли, усталость, быстрая утомляемость, тошнота;

2) частичная или полная амнезия (потеря памяти);

3) временные параличи, потеря способности передвигаться;

4) кожные заболевания и опухоли;

5) "аризонская лихорадка" и прочие лихорадочные состояния;

6) изменение состава крови.

Не будем здесь останавливаться на вопросе, что такое НЛО. Даже если допустить, что НЛО как изделия ВЦ существуют, мы, безусловно по незнанию часто заносим в эту категорию и массу сугубо природных явлений. А уже "обычная" шаровая молния, некогда тоже относившаяся к разряду АЯ, может проделывать удивительные "чудеса", испаряя с пальцев людей без каких-либо следов ожога кольца или превращая алмаз в уголь. Кто возьмется доказать, что "настоящие" АЯ не сделают подобного или чего-нибудь похлеще, и по отношению не только к косной материи, а и к живому организму?

Что было на осарках — НЛО или какое-нибудь другое аномальное явление, с этой точки зрения неважно: заболевания могли иметь место. Много ли нужно, чтобы человек или животное заболели? Оставим в покое фантастические догадки о не менее фантастических возможных причинах заболеваний и спустимся поближе к матушке-земле. Тот же Леферье, по словам Бачурина, отмечает, что "аризонскую лихорадку" впервые подцепили исследователи знаменитого Аризонского кратера (США). Странным было то, что уже жившие в этих местах индейцы и белые ничем подобным не болели. Но ведь Аризонский кратер — метеоритного происхождения. Метеоритов на сей момент собрана не одна тонна, изучены они весьма детально, и ничего смертельно опасного для человека в них не обнаружено. Между тем у заболевших аризонской лихорадкой на восьмой день наступает пик подъема температуры, который обычно заканчивается exitus letalis, смертельным исходом. Так откуда же болезнь? Возможно — из потревоженной ударом метеорита земли.

Но вопросы: были ли метеориты? было ли АЯ? был ли НЛО? — в нашем случае легко снимались вопросом: а были ли заболевания? На этом и здесь следовало остановиться.

Были найдены и аналоги сообщениям Гусева о таинственных "экспериментах" "человечков" над животными. Для удобства я дам краткую информацию об этих фактах по вышедшей несколько позднее описываемого периода книге Бориса Шуринова "Парадокс XX века" (М., 1990), где обобщена большая часть таких случаев, известных за рубежом. Правда, — это сразу следует отметить, — из приведенного в книге материала не следует, что манипуляции с животными проделывались "энлонавтами"; в книге отмечено лишь, что известно "много случаев загадочной гибели или исчезновения животных, связываемых с наблюдениями НЛО в этих же районах". Шуринов пишет: "Начиная с января 1974 года загадочная гибель животных фиксировалась в различных штатах США… 4 марта 1975 г. в газете "Нью-Йорк таймс" приводились многочисленные примеры калечения животных на севере Техаса и в Оклахоме. У животных отсутствовали отдельные части тела (язык, ухо, ноздря и т. д.). Губернатор штата Оклахома возглавил группу по расследованию каждого подобного факта. По заключению специалистов из Миннесотского университета, все операции над животными были проведены на профессиональном уровне. Кроме того, животные были полностью обескровлены, "как если бы это было сделано при помощи иглы".

Отмечается, что "животные гибнут ночью, чаще на рассвете", причем, согласно статистике, собранной по таким случаям в Пуэрто-Рико, из общего числа погибших животных на долю домашней птицы приходится 76,2 %. Размеры раны, нанесенной неизвестным образом птице, порядка 6 миллиметров, при этом ткань оказывается как бы извлеченной каким-то инструментом, а кровь на краях раны отсутствует.

Полиция и Федеральный отдел сельского хозяйства в 1975 году детально разбирались со случаем умерщвления 10 гусей и 3 кур, принадлежавших Б.Белло (США). Выяснилось, что 9 гусей скончались после изъятия из их тел "проб" ткани диаметром 8 миллиметров и глубиной в 2,5 сантиметра, причем края ран зарубцевались, крови не было видно. "После случившегося в течение нескольких дней собаки отказывались идти на птичий двор".

Описаны и случаи, по отношению к которым наиболее применим термин "операция". Б.Шуринов отмечает: "Биофизик из Пуэрто-Риканского университета д-р Анхель де ла Сьерра, детально изучивший один случай, отметил, что разрез, сделанный на ухе поросенка, похож на тот, что делается в экспериментальной хирургии при выявлении причин глухоты".

В ноябре 1973 года в США (штат Колорадо) отмечен случай с лошадью, "исчезнувшей, а затем найденной после долгих поисков, причем причины ее гибели остались необъясненными".

Не правда ли, странно? Гусев в 1988 году рассказывает о случаях, подобные которым станут известны широкому читателю в нашей стране лишь в 1990-м. Глухарь со вставленным в грудь кубиком, воровство лошадей, прооперированная свинья, страх животных перед местом странных событий… Шуринов закончил свою книгу в 1980-м, разумеется, приняв меры к сохранению авторства; с рукописью было ознакомлено весьма ограниченное количество уфологов, информация не могла проникнуть "в массы". Может быть, Гусев смог получить сообщения о таких фактах из-за рубежа? Это представлялось еще менее вероятным.

Любопытные сопоставления, как я уже говорил, возникли у нас сразу же по прослушивании рассказов о "зеленых человечках". Имеется большое количество качественных наблюдений как самих НЛО, так и их таинственных пассажиров. Не будем здесь вдаваться в предположения, что есть что, не будем пороть горячку о "пришельцах". Подойдем к делу проще: что-то есть, и люди это "что-то" наблюдают и рассказывают об увиденном ими самими или с чьих-то слов. Как Гусев. Далее. Эти странные "что-то" и "кто-то" наблюдаются людьми уже давно, вероятно тысячелетия.

Говоря о "чистых" случаях наблюдений, будем считать, что рассказанное правда, из чего не вытекает, что все это действительно происходило: галлюцинации были в прошлом и никуда не исчезли сегодня. Характер галлюцинаций глубоко индивидуален и определяется жизненным опытом человека. Но тот же опыт задается обществом: образы нечисти и пришельцев достаточно обкатаны в общественном сознании и легко усваиваются индивидуумами. Поэтому при галлюцинаторном методе их производства такие образы хорошо отнивелированы, и результаты статистической обработки соответствующей информации могли бы ввести в заблуждение многих легковерных: "пришельцы" одинаковы, следовательно… Но отсюда следовало бы лишь, что внутри каждого из нас… сидит "пришелец".

Это обстоятельство заставляло серьезных исследователей феномена держать ухо востро, но при всем скепсисе приходилось признать: статистический анализ выявлял наличие общих черт наблюдаемого на "догаллюцинаторном" уровне, опережающем общественные штампы представлений. Полученная таким образом информация лежала вне известных аналогов и, обнаруживая некую систему, представляла огромный интерес.

Воспользуемся некоторыми данными из основательно сделанной и широко известной работы Жадера Перейры, которой пользуется и Б. Шуринов в "Парадоксе". Дотошный Перейра из имевшихся у него данных о 333 случаях контактов с "энлонавтами" забраковал 103 — царский жест, делающий честь исследователю. О росте энлонавтов можно было судить по 197 случаям. В 62 5 % из них он находился в пределах от 0,7 до 1,6 метра. Цвет кожи был указан в 77 отчетах и в 9 % из них упоминался зеленый цвет. Каждый четвертый НЛО оставил на почве материальные следы. Вокруг шестой части "наследивших" объектов найдены отпечатки следов существ. То, что рассказывал Гусев, достаточно хорошо вписывалось в выявленную Перейрой схему, хотя и относилось к несколько более раннему периоду.

В то же время нам не удалось найти упоминаний о следах в форме "копыт". Правда, в Библии, в книге пророка Иезекииля, дано описание ног существ, летевших на колеснице "А ноги их — ноги прямые, и ступни ног их — как ступня ноги у тельца". Этим интересным текстом, написанным около 2600 лет назад занималось большое количество исследователей, по мнению многих из них здесь, возможно, описан корабль пришельцев и его экипаж.

Лишь спустя какое-то время я узнал, что так называемые "отпечатки копыт дьявола" были известны мировой аномалистике. Правда, отмечалось, что появляются они часто в весьма необычных местах на стенах, крышах и т. д. Кто их оставлял — было неизвестно.

Возможно, феномен этот имел длинную предысторию. И может быть, не одним лишь гусевским землякам посчастливилось воочию наблюдать тех, кто оставлял такие следы? Удивительные существа с удивительными возможностями. Существа, которых удавалось увидеть крайне редко. Не отсюда ли берет свое начало образ черта? Народная фантазия выбитая из колеи "естественных" событии получила толчок для творчества и забрела в область невероятного наделив этих существ рогами и хвостами. Не исключено что библейский образ "херувимов", летевших на воздушной колеснице лучше сохранил реальный облик копытоногих пришельцев, поскольку народная фантазия обладает большой свободой лишь в устной традиции, образы, достаточно жестко зафиксированные в письменном тексте, меньше подвержены деформации извне.

Многое из рассказанного Гусевым в силу обстоятельств было передано нам в "дотарелочной" терминологии "пароход" 1900 года, летающие корабли, в конце концов — каленые огненные стрелы.

Это могло помочь в работе хотя, конечно, "люфт образности" и сто лет назад был не меньшим, чем сейчас. По сведениям зарубежных уфологов, в старинных рукописях упоминается об "огненных стрелах", летавших в небе Франции воскресной ночью 940 года и 2 ноября 979 года. О чем идет речь? О метеоритах? Что имел в виду английский хроникер Матвей Парижский, упоминая о наблюдении монахами аббатства св. Альбана в ночь на 1 января 1245 года летевшего в небе корабля, "хорошо освещенного и волшебно окрашенного"? В 1320 году над Англией же пролетел еще один корабль" багрового цвета — таких сообщении можно найти много. О каких "кораблях" здесь говорится? О каких "пароходах" толковали гусевские старики? Можно ли одно считать аналогом другого? Такие добытые нами данные были пока что "мертвыми".

Просматривая литературу по археологии, я наткнулся на весьма любопытное замечание. В статье Б.А.Колчина, помещенной в сборнике "Древняя Русь. Город, замок, село" (М, 1985) говорилось: " Наряду с железом в Древней Руси широко применялась углеродистая сталь (…) Древнерусские письменные памятники сталь упоминают под термином "оцел". Мне бросилось в глаза сходство этих слов "оцел" — "осарки". Не производно ли второе слово от первого? В таком случае с определенной натяжкой можно было допустить, что шлак, о котором говорил Гусев, образовался не в 1890-м в результате падения "стрел", а намного раньше, и был не следствием воздействия этих "стрел" на почву а результатом человеческой деятельности — отбросами железоплавильного производства. Возможно, осарки были свалкой этого древнего шлака и "стрелы лишь выбросили шлак на поверхность Не являлось ли место событий, вдобавок ко всему, еще и археологическим памятником? Несмотря на всю необычность такого предположения, оно представлялось все-таки более вероятным, чем допущение об оплавлении земли при "тихом" падении "стрел", пусть даже и "огненных".

Но наиболее интересным было обнаружение в книге "Средняя Азия и ее соседи в древности и средневековье" (М, 1981) аналога таинственного шара. Речь шла о скифском навершии. Здесь следует дать краткое разъяснение В музеях бывшего Советского Союза хранится огромное количество скифских изделии, извлеченных из древних курганов на территориях Украины, Казахстана, Алтая и Волжско-Уральских степей. Несмотря на обилие находок, до сих пор точно не установлено, существовало ли собственно Скифское царство на какой-то строго определенной территории. Сказать точно можно лишь то, что скифы чувствовали себя вольно на обширных, территориях, были весьма мобильны и действовали к югу от указанных районов вплоть до Египта. Древние мощные государства Востока были неприятно поражены появлением столь беспокойных соседей: фараон Псамметих откупался от них данью, ассирийский царь Асархаддон намеревался отдать в жены скифскому царю свою дочь, дабы усмирить будущего родственника, мидийский царь Киаксар (VII–VI вв. до н. э.), зазвав скифских вождей на пир, перебил их, не видя, вероятно, иной возможности ослабить мощь Скифии. Все эти меры не дали должных результатов, и в конце VI века до н. э. могущественный Дарий I, царь государства Ахеменидов, вторгся на земли скифов со своим войском. Спустя небольшое время, бросив раненых, добычу и обозы, Дарий возвратился в теплые края.

В богатых скифских курганах часто находят бронзовые или железные предметы, получившие название наверший. Эти изделия обычно имеют в верхней своей части зооморфное или антропоморфное украшение или какой-либо геометрический знак, ниже часто располагалась пустотелая конструкция в виде шара, конуса или цилиндра с прорезями по бокам, в самой нижней части находилась втулка для крепления навершия на шесте. Относительно назначения этих наверший ученые ведут споры. Здесь нет необходимости перечислять все точки зрения — их много. Приведу лишь одну, высказанную Е.В.Переводчиковой и Д.С.Раевским в уже упоминавшейся книге: "Скифские навершия служили венчающим элементом вертикальных столбов, игравших важную роль в религиозных ритуалах скифов, как погребальных, так, вероятно, и иных. Эти столбы трактовались как материальные воплощения образа мирового дерева или космического столпа, являющегося определяющим элементом скифской космологии".

Сюда же следует добавить, что из 163 найденных на территории СССР наверший 121 обнаружено в курганных комплексах, причем чаще всего эти предметы обнаруживают либо парами, либо по четыре штуки. В подавляющем большинстве случаев их находят "среди костяков коней, сопровождающих погребение или впряженных в погребальную повозку".

Люди уже в древние времена догадывались, что жизнь на Земле дарована Солнцем. Светилу поклонялись, и его изображения, в том числе и стилизованные, помещали на предметах культа — это так называемые солярные символы. Встречались они и на навершиях.

По данным, которыми мы располагали, отдельные навершия имели втулки диаметром до 9 сантиметров. Если допустить, что у навершия из Келермеса, похожего на описанный Гусевым шар, поперечник втулки был близок к указанному, то диаметр шаровой части навершия, судя по помещенному в книге рисунку, мог достигать именно тех размеров, которые назвал Гусев. Намечалась и слабая параллель между стилизованным солярным символом на наверший и странной "гравировкой" внутри шара. Правда, имелись и натяжки: отношение поперечников втулки и шара на келермесской находке равнялось 1/3, в то время как у гусевского шара оно было порядка 1/6. К тому же втулки наверший были короткими, и вряд ли требовалось большое усилие, чтобы отделить навершие от полусгнившего шеста. Разумеется, все это были очень "сырые" соображения, требовались консультации у археологов.

Евгений Каштанов, с которым я поделился догадкой, тоже был поражен сходством навершия и шара, но сделал замечание, не согласиться с коим было невозможно степняки-скифы питали слабость лишь к путешествиям в южном направлении, север их почему-то не привлекал.

Но, может быть, речь шла о каком-то одиночном захоронении? Или захоронение было не чисто скифским и имело место заимствование обряда у скифов другими племенами? Могло ли навершие попасть из Скифии на север торговыми путями? Евгений высказал другое предположение да, скифы так далеко на север не заходили, но обычай захоронений с навершиями и не был чисто скифским. Обычай этот, возможно, корнями своими уходил в доскифскую эпоху — эпоху ариев.

Принято считать, что древнеарийские племена за две-три тысячи лет до нашей эры покинули степную зону и начали миграцию на юг и юго-восток, войдя в пределы Средней Азии, Иранского плато и Индии. Где находилась прародина ариев, до сих пор с точностью не установлено, однако высказывались мнения, что ее местоположение могло быть достаточно северным. Во всяком случае, культурное влияние древних ариев могло простираться на север дальше тех районов, до которых доходили скифы. Таким образом, если обычай захоронений с навершиями был еще арийским, то находки типа описанного Гусевым шара в наших местах в принципе нельзя исключить, тем более что чисто скифские навершия выполнялись, как правило, в известном "зверином" стиле, то есть с фигурками животных в верхней части, а до того как этот стиль сформировался бубенец навершия изготовлялся часто именно в форме шара. Не могло ли случиться так, что зеки в 1944 году по чистой случайности сделали то, что мечтал бы сделать каждый археолог: вынув из земли навершие-шар, они извлекли из глубины тысячелетий один конец цепи, звенья которой — обычаи, предания, верования, языки, — сцепляясь, протягивались в седое прошлое отсюда, с севера Руси, через века, леса, болота, степи, пустыни и горы, и последнее звено цепи этой там, на другом конце, может быть, когда-то было разогрето жарким дыханием далекой Индии.

Чем больше мы вчитывались в строки книг, тем отчетливее осознавали, что наш родной Север таил загадок ничуть не меньше, а то и больше чем оставили нам мощные культуры юга. Пусть с трудом, но ученые всего мира подвигаются в познании истории Юга, читая ее по каменным обломкам культур. Но как подвинуться в познании истории Севера, деревянные постройки которого давно обратились в прах? Народы двигались на Юг, имея меньший риск погибнуть в его пустынях, чем в снегах Севера. Редко войска южан входили в северные болота и леса, а если входили, то уже не возвращались. Страшные слухи о Севере множились, и не было желающих проверить их.

Древние легенды южан повествовали о диковинном месте, где день и ночь длились по полгода и чудно сияли "плененные воды".Там жили "происходящие от радуги" 10 апсар — блистающих водяниц, так в поэтизированной форме говорилось о северных сияниях. В Древней Индии знали о "Семерых Риши" (созвездие Большой Медведицы), находящихся "высоко в небе" и вращающихся вокруг центра мироздания, в верхней части которого бог Брахма укрепил Дхруву — Полярную звезду. Большая Медведица видна лишь в северных районах Индии низко над горизонтом, так что эти знания, вероятно, были занесены сюда древними ариями, пришедшими из более северных широт. Древнегреческие авторы помещали на крайнем Севере обитель "блаженного народа" — гипербореев. Эти люди отличались справедливостью и жили по 1000 лет. Но попасть туда было невозможно: в ледяных, окутанных мраком пустынях обитали свирепые грифы четырехногие существа с когтистыми лапами и парой крыльев, а также "люди с козлиными ногами" Геродот (V в до н. э.) знал о некоем гиперборее Абарисе, который мог совершать путешествия на особой "стреле", перелетая через реки, леса и моря.

Уже ближе к весне мы предприняли попытки установить происхождение названий некоторых деревень в местности, где нам предстояло работать. Что могло означать, например, название бывшей деревни Хотавец? Нам показалось, что оно звучит как-то не по-русски. Зная, что в русском языке и санскрите, литературном языке Древней Индии, имеются сотни почти одинаково звучащих слов, я попытался по "Тибетско-русско-английскому словарю с санскритскими параллелями" Ю.Н.Рериха найти подобное слово. Самым близким оказалось "хотар" — жрец. Однако по данным Евгения Каштанова получалось, что в основе названия деревни лежал корень "кат" (сравните: "хата" и так далее). На языках индоевропейцев, финно-угров, тюрков и монголов этот корень входит в состав слов со значением "жилище", "дом", "поселок", "город" и т. д. Тот же корень, как полагают, содержится и в названии польского города Катовицы.

Конечно, все наши поиски были предварительными и предпринимались с целью хоть как-то сориентироваться в массе имеющегося материала. Мы не претендовали на близость найденного к истине, не посягали на обоснованность имеющихся знаний. Последнее слово должны были произнести специалисты. Но на обложках закрываемых нами книг все чаще мелькало далекое и таинственное слово — Индия.

4.

Долгожданная весна приблизилась вплотную. Несмотря на большой объем работы, проделанной за семь месяцев, мы не могли охарактеризовать полученные сообщения с большей степенью определенности, чем раньше. Бесспорным было лишь наличие сообщений о падении с неба какого-то тела или тел. Дабы не путаться самим и не ввергать в путаницу и смущение других, мы решили в качестве предположения говорить о простейшем — о возможности падения метеорита.

Еще в январе 1989 года руководству зоны было отослано письмо, в котором мы спрашивали, возможно ли проведение экспедиции. В середине февраля был получен ответ, где говорилось, что "вопрос этот необходимо обговорить с представителем вашей секции".

К началу мая мы провели 10 собраний, на которых переговорено и предложено было все, что можно, и сверх того. Отношение к услышанному от Гусева складывалось у каждого из знаний, предположений и интуиции; эти субъективные отношения сталкивались, укреплялись или подрывались. Спорить, собственно, было не о чем, требовалось выработать к услышанному общее отношение, чтобы работой экспедиций перекрыть весь спектр правдоподобных гипотез.

Первый шок от необычности информации давно прошел, и на многое можно было взглянуть спокойнее. Сомнения вновь поднимались. Гусев видел свои записи в 85-м, но к нам пришел в 88-м. Почему? Почему оказались сваленными в одну кучу "русалки", "поросятки" и "зеленые человечки"? Если это — одного поля ягоды, то почва у них общая — мифотворчество. Если же это разные вещи… На гравировке внутри шара было 9 "планет". Допустим, шар изготовили люди; но дальние планеты открыли недавно, стало быть, и шар "молодой". Раз так, его назначение должно быть нам понятно. Но каково же оно? Допустим теперь, что шар сделали пришельцы.

Почему спутники указаны лишь над Землей и Нептуном, ведь их сейчас нам известны десятки?.. "Планет" на схеме девять. Да, и мы знаем, что их девять, но все большее количество астрономов и специалистов по космической навигации приходит к выводу, что траектории дальних планет и космических станций отклоняются каким-то массивным телом; вероятно, за Плутоном есть еще одна планета. Так почему бы всезнающим пришельцам не отметить ее на схеме? Почему "ракета" слишком похожа на земную? На такой колымаге от звезд не прилетишь… Или пришельцы — из нашей Солнечной системы? Но автоматические станции показали, что соседние планеты мертвы… Какая же во всем этом может быть система? Общее то, что одно исключает другое. Следовательно, все ложь? Но ведь вскрывается и наличие некой системы, измыслить которую Гусев был не в состоянии. Даже ряд систем. С галлюцинациями, метеоритами, самолетами и пришельцами. С навершиями.

Этим винегретом можно объяснять все, но не удастся ничего: нагромождение таких объяснений — либо признак бессилия объясняющих, либо указание на то, что за сообщенным реально бывшего намного меньше… Что еще осталось от АЯ? Болезни? Отклонения стрелок компасов? А были ли они? И из темного угла сомнений вылезало нечто, упрятанное нами до поры до времени в саркофаг под замок. Одно слово, разом объясняющее все — ХИМЕРА.

И вот мысль бьется в ночи, как мотылек о стекло, не находя выхода. Нужно бы спать, но варианты крутятся, крутятся, наматываются один на другой, перемножаются, сплетаются… И как хаос воды, скал и ветра способен создать на планете фантастические, но реально существующие пейзажи, так и здесь из хаоса рождается картина. Хорошо. Допустим, "стрелы" ударили в холм. А вдруг это не холм, а все-таки… древний курган! Так, так… А в кургане-то золото. В уставшем мозгу вспыхивает ослепительная картина: метеорит бьет в курган Испуганные крестьяне пятятся и крестятся. Священник, наверняка знающий о метеоритах, приближается к дымящейся воронке. В рыхлой, выброшенной ударом земле что-то ярко блестит. Он наклоняется раз, другой. Он догадывается! Так! Как бы он поступил дальше, если бы захотел завладеть золотом? Место нужно закрыть, крестьян — застращать.

Так, говорит, ребятки, "стрелы" шевелятся, так вот, целуйте крест да молчите, да чтоб ни шагу туда! А то, мол, болезни. Да и тот же священник, судя по всему, спустя некоторое время будет призывать селян помиловать конокрада. Фу ты, черт, до чего докатиться можно, напраслину на человека возвести. Да и были ли "стрелы"? Конокрады и казнь? Кратер-то хоть остался? А вдруг и вправду — курган? Пусть без золота. Если слух об этой догадке пойдет гулять, нынешние деляги перероют не то что холм, а и прилегающие территории. Нужно молчать.

Каштанов, выдвинувший "пришельческую" версию, теперь отошел от нее. Значит, есть какие-то основания. Астрономы опускаются до прямого вредительства. С археологами связаться не удалось. Комплексной экспедиции не будет. Приборов и денег нет. Точных карт — тоже. Судьба продолжает бить Гусева: сын погиб, жена больна, а теперь еще слегла и престарелая мать — он уехал ухаживать за ней. На душе у него, должно быть, тяжко после наших разбирательств и насмешек астрономов. Вот что он пишет о событии 44-го года: Павел "должен помнить, я ему "шар" показывал в кузнице. Ведь некоторые ваши товарищи сомневаются в достоверности моего сообщения. Но я-то точно помню все как было". Держись, Александр Петрович!

Завтра, уже завтра я еду на переговоры в зону, я постараюсь договориться об экспедиции Я закрываю глаза и вижу голое поле, где некогда стояла деревня, и небольшую возвышенность со столетней осиной. Скоро мы там будем.

СЕЗОН-89.

Чертово место.

Он вздрогнул. Длинный тоскливый скрип донесся вдруг из тумана. Рэдрик вскочил как подброшенный. Но уже снова было тихо. А. и Б. Стругацкие. "Пикник на обочине"

1.

7 мая я отправился для переговоров, захватив с собой на всякий случай и легко собранный рюкзак.

Встретили меня хорошо. Проведение экспедиции было делом вполне реальным. Из осторожности я вел речь только о возможности падения метеорита. Предосторожность была не лишней: многолетнее заплевывание проблемы АЯ дало результаты, удовлетворительные для заказчиков музыки; прямой разговор на темы за границами метеоритной версии мог кончиться традиционно — от нашего присутствия здесь избавились бы раз и навсегда.

Но нужно было попробовать закинуть удочки, благо сделать это было легко: я завел речь о болезнях, якобы имевших место после падения "метеорита". К сожалению, мой доброжелательный собеседник добавить что-либо на этот счет не мог. Ситуация была такова. От самой деревни, в которой когда-то жил Гусев, ничего не осталось, и ныне это место именовалось урочищем; единственным полужилым зданием в урочище была какая-то "избушка", где один месяц в году обитали косари. Поселок, в котором я находился, был в восьми километрах от урочища, и, кажется, никого из жителей гусевской деревни в поселке не сохранилось, хотя со стариками имело смысл поговорить. Люди, руководившие зоной, посылались сюда свыше, они честно делали порученное им дело, но история умершей деревни лежала вне их интересов, к тому же одни люди приходили, другие уходили, и в этом медленном вращении, замкнутом на выполнении определенной задачи, все лежащее вовне, пусть даже интересное чисто по-человечески, было обречено на постепенное забвение.

— Вот вы сказали, Василий Васильевич, что в избушке бывают косари, значит, зона не вполне закрыта? — спросил я.

— Да, в том месте богатые травы, и по договоренности совхоз-землепользователь имеет право скашивать их.

— Можем ли мы воспользоваться домиком для ночлега во время экспедиции?

— Пожалуйста, но для удобства вам будет лучше искать метеорит, когда там не косят, то есть кроме июля…

— Можно ли будет предпринять раскопки, если такая необходимость возникнет?

— О, это сложный вопрос… — Собеседник стал перечислять, куда и к кому следует обратиться. — Но в принципе это возможно. По окончании работ вы, разумеется, должны будете представить нам отчет о результатах экспедиций.

— Вы не имели бы ничего против, если бы мы сделали разведку уже в июне, до приезда косарей?

— Пожалуйста. Но, вы сами понимаете, ситуация имеет свои особенности… Ваша секция должна представить нам план предполагаемых работ, программу их выполнения и методики. Вы также должны точно указать место работ, мы выпишем вам пропуск. Разумеется, выходить за пределы указанной зоны нежелательно. Вы также должны будете ознакомиться с правилами поведения на этой территории и неукоснительно выполнять их. Потребуется и официальное письмо от имени ЯроВАГО в адрес нашей организации, на основании которого и будет разрешено проведение экспедиции…

Я записывал. Черт побери, дело оказывалось более громоздким, чем мы полагали. В комнату вошел еще один человек.

— Кажется, у нас гости? Здравствуйте.

— Здравствуйте. — Я привстал.

— Вот ярославцы будут искать у нас метеорит, — произнес мой собеседник и кратко рассказал о наших планах.

Я кое-что добавил, не забыв упомянуть и о том, что место это, судя по всему, весьма болотистое, а детальных карт мы не имеем.

— Ну, я думаю, — заметил Василий Васильевич, — в нынешних условиях, когда мы начинаем отходить от повальной секретности, вы для удобства работы можете снять кроки с карт ДСП.

— Странно, — произнес вновь пришедший как бы сам про себя, — почему их всех интересует почти одно и то же место?..

Я насторожился, но ничего не понял.

— Поскольку мы будем там работать, — сказал я, — мне все-таки хотелось бы составить о месте более точное представление. Вы говорите, до урочища восемь километров, это два часа хода туда и столько же обратно. Нельзя ли сегодня побывать там? Оценить состояние дорог, осмотреть место ночлега… Имеется ли там топливо…

— Вы правы. Напишите сейчас два заявления: одно на право входа в зону, а другое — с просьбой предоставить вам место в нашей гостинице, поскольку уехать вы сможете лишь завтра. — Василий Васильевич стал мне объяснять, как пройти до урочища; выделить сопровождающих, на что я надеялся, у них не было возможности.

"Да, — подумал я, уже закончив с заявлениями и рассматривая на улице план путешествия, — заблудиться будет немудрено".

— Здесь нужно быть очень осторожным, — сказал знакомый голос. Я обернулся. В лесу много зверей и есть ядовитые змеи.

— Ну, думаю, я не первый, кому предстоит пройти там, — произнес я, надеясь вызвать собеседника на откровенность: странные слова о "всех" нас не выходили у меня из головы.

— Первая половина пути довольно проста, но после поворота дорога очень плохая, через лес. Идти нужно рядом со старой телефонной линией. Скажите, а почему вас интересует именно это маленькое озеро, ведь рядом есть и большое? — Собеседник, кажется, хотел разговорить меня; мы, улыбаясь, смотрели в глаза друг другу, подозревая, что в головах у нас крутятся одинаковые мысли.

— Видите ли, по сообщениям… — я еще раз, и более детально, изложил суть дела, почувствовав, что "чертовщинка" отторгнута не будет: в таких случаях не имеет смысла хитрить. — Тем более, — добавил я, — вы говорите, что там скашивают траву. Если в это место было что-то привнесено извне и это "что-то" было таким сильным, что изменило окраску ромашек, то где гарантия, что растения, пусть в меньшей мере, не изменены сейчас? А ведь через траву и животных все это проходит в человека. Что мы едим и чем кормим своих детей?

— Да. — Собеседник, выслушав меня, помолчал. — Вы знаете, до вас мы имели официальные запросы, в том числе и из других стран, с предложениями ознакомиться с состоянием окружающей среды в данном районе. И такие работы были проведены. Работали, если не ошибаюсь, китайцы и американцы. А до них работала и советская экспедиция… Правда, метеоритчиков здесь пока еще не было… — я получил свою порцию откровенности.

— А что за специалисты здесь были?

— Экологи… и биологи… Впрочем, наши работали в какой-то большой яме недалеко отсюда…

Сердце у меня подскочило и провалилось куда-то вниз…

— Где?

— Примерно там, — собеседник махнул рукой. — Впрочем, все это я знаю лишь по слухам…

"Место спуска корабля 1900 года, — лихорадочно пронеслось в голове. — Гусев прав!".

Мы поговорили еще немного и расстались. Времени было уже порядочно, хотелось есть. Я был предоставлен сам себе. Селение словно вымерло. "Что делать? думал я, сидя на бревнышке и поглощая бутерброды. — Даже если я без ошибок дойду до урочища и обратно, возвращаться придется уже в темноте. Да и в урочище какое-то время надо побыть, осмотреться… Заночевать в домике? А как я определю, что именно это поле и есть урочище, а именно этот домик и есть тот домик?.. Карт нет, в лесу пусто, спрашивать не у кого. Разве что у зверей…".

На Ярославль можно было ехать уже через пять минут. Идти или не идти? Раздался шум двигателя. С куском во рту и разрешениями в кармане я ринулся на остановку. Благоразумие на этот раз взяло верх. В отличие от некоторых моментов в будущем, когда о благоразумии приходилось думать, уже находясь в обстоятельствах, созданных непродуманными действиями.

Расположившись на сиденье и глядя на уходящий назад поселок, я поймал себя на том, что в голове крутилась только что услышанная история о поспешно бежавшей при странных обстоятельствах советской экспедиции, так и не представившей никаких материалов.

2.

"Программы" и "методики" готовились в страшной спешке. Уже в середине мая они вместе с "заявлением" от ВАГО и моим письмом ушли по назначению.

Готовились списки снаряжения. Срочно был изготовлен щуп из нескольких колен для обнаружения слоя извести. Гусев находился далеко, я написал ему о результатах поездки."…Прошу дать телеграмму… и я приеду сразу же", ответил он. Ехать планировали вчетвером. Ответа из зоны не было, и я 26 мая телеграммой известил ее руководство, что начало экспедиции планируется на 2 июня; в случае несогласия они должны были дать телеграфом "отбой". Время шло, ни ответа, ни "отбоя" не было. В самом конце мая я послал и телеграмму Гусеву. Нервы были напряжены: люди то соглашались ехать, то отказывались, одни заменялись другими, все крутилось и вертелось; чувствовалось, что зимние разговоры вокруг "страстей" для многих не прошли даром и любопытство в их душах боролось с боязнью. Не зная, на кого положиться, я упаковал почти все основные вещи в свой рюкзак, ставший весьма увесистым, полагая уже в дороге распределить груз между всеми. Неопределенность была полнейшая. Мы, трое аномальщиков, должны были встретиться на месте перед отправлением, но все ли придут? Гусев должен был присоединиться к нам в конце пути; получил ли он телеграмму, сможет ли приехать? Что думало обо всем этом руководство зоны? Пропустят ли нас?

2 июня, за полчаса до отправления, как и договаривались, я был на месте. Спутники что-то задерживались. Я взял билет и ждал до последнего, но никто не пришел. За минуту до отправления я занял свое место, испытывая полнейшее смятение: многое, что лежало в рюкзаке, было слишком тяжелым и ненужным для одного, а то, что было нужно, осталось у отсутствующих. Но дело было не только в вещах. Мелкое предательство выбило меня из колеи, и последующие почти пять часов дороги не способствовали успокоению: предстояло два часа ждать Гусева, но приедет ли он?

По прибытии в зону, действуя несколько авансом, я взял пропуск на двоих. Разговорившись с уже знакомыми и познакомившись с новыми людьми, я узнал, что место, куда мы собрались, действительно было несколько с "чертовщинкой". Напрямую об этом не говорилось, но, по рассказам, находиться там было неприятно: иногда чувствовался беспричинный страх. Впрочем, поговорив далее, мы пришли к выводу, что виной этому лес, а может быть, и присутствие в нем зверей.

В ожидании Александра Петровича я прошелся по поселку. Это было чистое, красивое селение. Ребятишки весело здоровались со мной, я раскланивался с каждым встречающимся — народ здесь оказался добрым, гостеприимным. Некоторые, увидев незнакомого человека, останавливались, чтобы поговорить. Подойдя к магазину, я увидел на крыльце стройную женщину с большим черным бантом в волосах. Поздоровавшись с нею, я вошел в магазин, но там не было ни покупателей, ни продавцов.

— Вы купить что-нибудь хотите? — спросила женщина и бросила сигарету в дорожную пыль.

— Нет, я так просто зашел, — ответил я и объяснил свое положение. Мы познакомились. Продавщицу звали Наташа.

— Так вы в то урочище собираетесь? — удивилась она. — Ничего интересного там вроде бы нет. Впрочем, я слышала, что вы будете искать метеорит… Мне моя мать рассказывала, что в начале века на какой-то горке там нашли большой кусок светлого металла. Один из крестьян его еще под угол дома подложил…

— Скажите, Наташа, а можно ли сейчас поговорить с вашей матерью?

— Можно. Но эту историю она рассказывала мне очень давно, а уж теперь и сама ее не помнит — я спрашивала ее как-то…

Точно в назначенное время прибыл Гусев. Мы оба были искренне рады встрече.

— Ну что ж, пойдем вдвоем, — сказал Александр Петрович, услышав мои объяснения. — Дорогу я помню, да для начала можем зайти к моему старому знакомому, Кузовенкову — он живет здесь и должен кое-что знать.

Спустя небольшое время мы подошли к домику на окраине села.

— Здесь, — сказал Гусев, заметно волнуясь.

Мы постучали в дверь. На пороге появился худощавый мужчина лет шестидесяти. Он улыбнулся нам, не понимая, чего мы от него хотим.

— Не узнаешь? — спросил Александр Петрович. Часто мигая и одернув куртку, он, желая помочь товарищу, несколько даже картинно повернулся в профиль.

— Сашка, ты?..

— Я!

— Ну, здравствуй…

Друзья обнялись и расцеловались.

— Сколько лет, сколько зим… Располнел ты, однако, и не узнаешь, — говорил Кузовенков, похлопывая Гусева по плечу.

— Батюшки, уж не Саша ли Гусев к нам? — Пожилая женщина стояла на крыльце, из-под руки всматриваясь в сцену встречи.

— Здравствуй, Катя!..

— Здравствуйте… Да что ж ты гостей в избу-то не пригласишь…

Александр Петрович представил меня, и мы вошли в дом.

— Сейчас я вам окрошечки приготовлю, — засуетилась хозяйка.

Друзья разговорились. Припомнили старое, знакомых. "А где сейчас такая-то?" — спрашивал Гусев. — "Уехала, еще лет десять назад", — отвечал Кузовенков. "А такой-то?" — "Умер". — "А такая-то?" — "Умерла".

Следя за беседой, я видел, как Александр Петрович, действительно радуясь встрече с товарищем, не забывал и постепенно подвигать разговор к наиболее интересному для нас.

— А помнишь, ведь и много "чудес" тогда приключалось в деревне, да и старики рассказывали… — говорил он.

— Бог его знает, — отвечал скромный Кузовенков, поглядывая на меня, — я уж и не припомню что-то…

Подкрепив силы окрошкой, молоком и хлебом, мы минут сорок спустя собрались уходить — следовало спешить. Оставив у хозяев легкую обувь и получив указания насчет новой дороги, мы расстались.

— Будьте осторожны, в лесу много зверей, — крикнул напоследок хозяин. Мы обернулись: старики стояли на крыльце рядышком и, улыбаясь, махали нам руками.

3.

— А вот ведь дорога-то не та, — говорил Гусев, — вон она, старая дорога, слева, видишь? Вон и мост разбитый…

Приближаясь к родной деревне, Александр Петрович находился в приподнятом настроении. Мы шли по песчаной дороге, на которой суетилось множество муравьев и важно выступали жуки-скарабеи. Слева лес был чистым, огромные папоротники сменялись кустами можжевельника и вереска. Справа шел черничник и пахло болотом.

— Я ведь здесь сорок лет не был, — говорил Гусев, — вот уж и лес изменился: раньше где-то здесь огромное дерево стояло, теперь нет его… И ведь знаешь что я припоминаю: здесь вот слева-то, чуть дальше, раньше был красный камень в виде куба — мне о нем рассказывали…

— Чем же тот камень был интересен?

— А вот чем. Был он в форме куба меньше метра размером. В верхней части, говорят, вделана была железная воронка, и если послушать, то можно было различить, что на большой глубине журчит вода. Ходить к камню запрещалось, так как замечено было, что ночами иногда из той воронки исходил вверх сноп сильного света. Говорили, что рядом с кубом была яма "как рюмка", с очень гладкими стенками, и что странно — вынутой земли нигде не было рядом.

Сколько мы ни шли, на дороге не встречалось ни людей, ни машин. Зато, действительно, попадались следы лосей и кабанов. Было жарко, и рюкзак давал о себе знать. Вокруг нас вилась целая туча комаров и слепней; эти изверги, похоже, были не в состоянии прокусить лишь подметки… Спустя час показалась развилка. Мы остановились перед ней.

— Не пойму, та ли это повертка (так здесь называют повороты дорог)… Александр Петрович стоял, раздумывая. — Ну не по этой дороге я ходил — и все тут! — Помочь ему я ничем не мог. — Нет, давай-ка подальше пройдем, вроде как рановато поворачивать…

Мы двинулись дальше. Дело шло к вечеру. Волнения и усталость сказывались все сильнее. Гусев замолк, припоминая дорогу.

— Вот ведь, вишь, какое дело, — говорил он, будто бы извиняясь, — не та это дорога, да и не был я здесь давно…

Чем дальше мы шли, тем больше глодали его сомнения. Чувствовалось, что переживал он за это сильно, полагая, видимо, что оплошка с дорогой бросит тень недоверия и на точность его рассказов вообще.

— Нет, не туда мы идем, — сказал он наконец.

Мы сбросили рюкзаки и присели отдохнуть. Я попытался подбодрить его.

— Теперь уж надо идти по этой дороге, — сказал Александр Петрович. — К жилью выйдем, там все и узнаем…

Через час мы действительно вышли к небольшому селению. На широком мосту, рядом с которым торчал из воды ржавый остов судна, стояли люди.

— Так вы мимо прошли, — говорили они, отвечая на наши вопросы. — Вот вам по той повертке и надо было идти. А теперь… Впрочем, бегите вон к машине, она сейчас в ту сторону поедет.

Мы забрались в раскаленный фургончик, скамейки которого были покрыты толстым слоем пыли. Нас повезли и спустя некоторое время высадили у какой-то другой "повертки". Машина скрылась в пыли, мы углубились в лес. Спустя еще час мы вышли на какую-то дорогу, рядом с которой виднелось болото.

— Теперь правильно идем. — Гусев улыбался, хорошее настроение вернулось к нему. — Теперь я места эти узнаю. Сбился.. — И он в который раз объяснил мне, как все это вышло.

Шли мы уже медленно, ноги и спины устали. Разговор не клеился.

Впереди показался простор.

— Скоро на месте будем, — оживился Александр Петрович. — А вот, Валерий, и канавка, которую в 38-м рыли, чтоб пожар низовой залить.

По бревнам дороги мы прошли через метровую протоку. Кусты кончились, и показалась одинокая избушка. Было семь часов вечера; двенадцать часов прошло с того времени, как я покинул Ярославль.

Дверь избушки была раскрыта. Нары, железные-кровати, железная печь, стол и скамья составляли все ее убранство. Птичьи перья — остатки пиршества какого-то крылатого хищника — лежали на столе. Мы сбросили рюкзаки и вышли наружу. Большое чистое поле, обрамленное лесом, расстилалось перед нами. Справа тускло сверкало озеро. Пейзаж застыл в невероятной тишине.

— Ну вот я и дома. Здравствуй, родина.

На глазах старика блестели слезы.

4.

— Горячую пищу сготовить не успеем, но чаек заварить надо, а, Александр Петрович?

— Без чаю никак — бормотал Гусев, уютно устроившись на скамеечке перед кострищем. — Знаешь, Валерий, давай здесь будем называть друг друга на "ты".

— Давай. Я, пожалуй, за водичкой пойду.

— Нет. Нужно вместе.

До озера было метров 120. Цепляясь за кусты, мы едва одолели подход к воде. Берега как такового не было, под ногами пружинил и раскачивался слой мха и травы. На траве стояла алюминиевая лодка — кто-то здесь бывал. Из воды торчал ряд сгнивших сваи.

— Вот и хорошо, что лодка есть. Завтра я покажу тебе здесь интересные места.

Набрав в котелок коричневой воды для чая, мы умылись. Сразу полегчало.

Возвращаясь к избушке, я шарил по полю глазами, ища осину на возвышенности, но ничего подобного не было.

— А где же осарки, Александр Петрович?

— Да вон они рядом, — он махнул рукой налево.

Все было как-то неожиданно просто. Правда, в 150 метрах слева одинокой осиной не пахло — там громоздился небольшой лесок.

— А что, Александр Петрович, давай на осарки за хворостом сходим, близко.

— Да не знаю я. Боязно. Поздно уж.

Я глянул на лицо Гусева, и моя беззаботность стала куда то испаряться. Смеркалось. На небе громоздились черные тучи. А мы ведь на многие километры — одни, подумал я. Кругом лишь зверье. Почему-то припомнился один из "доверительных" разговоров зим ним вечером в кругу аномальщиков: "Не исключено, что Гусеву нужно попасть в урочище, но он боится это сделать один, вот и придумал историю, у него могут быть свои цели". Фантазия о набитом золотом кургане и хитроумном священнике вновь пронеслась в моей голове.

— Так куда же за хворостом идти? До леса далеко.

— Ну, пошли на осарки — Гусев встал.

Мы приблизились к деревьям и, поднявшись по небольшому откосу, вошли под их кроны. Здесь было почти темно. Прямо перед нами открылась заросшая яма метра в два глубиной и шириной около пяти, правильной, почти сферической формы углубление ее, врезанное правой частью в возвышенность, слева длинной узкой ложбиной выходило на равнину поля.

— Кратер?

— Не знаю, — Гусев сокрушенно качал головой. — Заросло-то все как. Ведь этих берез сорок лет назад не было. Одна осина да вот она!

Действительно, правее, в нескольких метрах от нас, стояла старая толстая осина на краю другой, маленькой ямы, за осиной виднелась дугообразная горка высотой в метр.

— Вот он кратер, — сказал Гусев.

Я с сомнением отвернулся от большой ямы и пошел к осине.

— Осторожней, Валерий. Вон сушняк: возьми немного, на чай хватит.

Мы наломали веток. Оглядывая осарки, я видел множество заросших березами и малинником картофельных ям. Уже двигаясь с грузом обратно я пнул сапогом по краю горки, выбив из нее какой-то черный ноздреватый кусок. Я поднял его и, выйдя на поле где было заметно светлей, рассмотрел: это был шлак.

Пока закипала вода и Александр Петрович раскладывал наши съестные припасы, я вытащил снятую на кальку копию карты, разложил ее на скамеечке и, установив сверху компас, сориентировал карту по сторонам света. Мне хорошо запомнилось, что более длинные стены находившейся в нескольких метрах от нас избушки стояли точно по линии север-юг.

— Вот куда мы завтра пойдем, — Александр Петрович ткнул пальцем в карту и потом махнул рукой на север. Там, всего лишь в двух километрах от нас, находилось озеро, "образовавшееся в одну ночь". Гусев положил на карту свой компас.

Облака сгущались все более. Мы стояли у костра. В который раз за этот вечер я обратил внимание на странное выражение лица Гусева: на нем смешались и застыли радость — он снова был в родных местах, и горечь: мы стояли на мертвом месте. Я огляделся кругом. Неужели здесь когда-то бурлила жизнь, жили люди? Голое поле. Тишина…

— Смотри! Что это?

Я обернулся. Гусев стоял над картой, указывая на что-то рукой. Я глянул и обомлел: у нас на глазах стрелки обоих компасов медленно поворачивались влево, в сторону осарков. БЫЛА ПЯТНИЦА. ДВАДЦАТЬ НОЛЬ-НОЛЬ. Все, как рассказывал нам Гусев в Ярославле.

Потрясенные, мы стояли у костра. Приборы были простейшие: два компаса и двое часов; я записывал их показания. Отклонение составило уже 45 градусов! Все! Стрелки остановились. Где теперь был юг, а где — север? Какое положение стрелок считать истинным?

Механически, будто бы в каком-то чаду, мы тут же, у костра, жевали бутерброды, запивая их чаем и не спуская глаз с компасов. Мысли толклись в голове без всякой пользы: они утомляли, не более. О сне нечего было и думать: ХИМЕРЫ ОЖИВАЛИ. Нужно было лишь наблюдать. Так прошло полчаса. В 20.30, описав дугу в 45 градусов, стрелки возвратились на место. В 21.10 какая-то сила очень медленно вновь натянула нити магнитных полей. Мы уже успокоились, но почти не разговаривали.

— Наверное, дождь будет, — произнес Гусев. — Вон какая туча идет.

Черное клубящееся облако быстро шло над озером, надвигаясь на нас и стремительно увеличиваясь в размерах.

— Александр Петрович, ты следи за компасами и все записывай, а я за водичкой сбегаю: нужно еще чайку на вечер вскипятить. — Я выплеснул остатки кипятка и пошел к озеру.

В небе будто бы что-то открылось: странный лиловый свет залил все вокруг, предметы словно бы сами источали его; представления о расстояниях исказились. Наступила поразительная тишина: не слышно было ни птиц, ни кузнечиков. Туча мчалась прямо на нас. Остановившись, я некоторое время рассматривал ее правильную форму: черная большая "голова" вверху посередине и как бы два огромных крыла, с которых неряшливо свисали, отклоненные назад большой скоростью, седые струи дождя. "Как волосы мертвой старухи", промчалось в голове сравнение. Нужно успеть. Я бросился бежать к озеру; облако будто бы прыгнуло навстречу.

Внезапно словно какой-то пресс опустился с неба, прижав к земле траву и деревья. И в следующее мгновение дикий порыв ветра взметнул ветви деревьев и травы; листья и солома летели по воздуху. Дождь хлынул разом. Все, не успел! Я остановился, а затем бросился назад. Александр Петрович уже затаскивал в избушку наши пожитки.

— Что делать с компасами? — крикнул он мне.

Карта была готова сорваться и улететь. 21.15, 306 градусов — четко высветились показания стрелок на часах и компасе при целой серии вспышек молнии. Я сгреб все с лавочки и заскочил в домик. Здесь было темно. Над избушкой грохотало.

При свете свечи мы сидели у стола. Горошины дождя хлестали по окнам, молнии и громы бесновались. Вдарило где-то рядом: небо с треском разодралось в клочья. Еще раз. Еще! "А ведь так и по домухе садануть может — одна торчит в поле…" — подумалось с суеверным страхом.

Такой грозы я еще не видывал. Молнии выбивали за окном застывшие кадры стихии: стелющиеся ветви деревьев и летящие листья. Через мгновение картина менялась, но смотреть фильм не хотелось: инстинктивно мы отодвигались от окон-экранов.

— Валерий, погасил бы ты свечку… Не ровен час…

Я дунул на пламя. Никакие законы физики не в состоянии были объяснить то, что чувствовалось отчетливо: огонек свечи на многие километры вокруг был рукотворным, содеянным нами, с головой выдавая нас окружавшей дикой стихии; метнувшись, он погас, и мы растворились, исчезли в хаосе мрака, воды, вспышек и грома.

— О Господи… — шептал Гусев.

5.

— Не-е-т, уж это ни в какие ворота… — сдерживаясь, бушевал я в шестом часу утра, взывая к Гусеву, поскольку истерзанная грозой природа к моим речам была равнодушна. — Александр Петрович, ведь когда мы установили компасы, стрелки стояли на нуле?..

— На нуле, — подтвердил Гусев, — оба компаса.

— И потом стрелки пошли влево?

— Влево, к осаркам.

— И остановились на 315 градусах?

— Ну, ты же писал.

— Александр Петрович, если стрелки пошли с 360 градусов к 315, а потом и до 306 дошли, то и в записи должно быть то же. А здесь — все наоборот! Ни черта не понимаю.

Действительно, все цифры стояли, поменявшись местами. Желая в этом все-таки разобраться, я вновь положил на скамейку карту и установил компас. Если верить прибору, за ночь наша избушка развернулась на 53 градуса! Именно на такую величину север оказался правее вчерашнего положения. Получалось, что стрелка была оттянута к западу еще до начала наблюдения. В этом случае величина ее вчерашнего отклонения была в два раза больше, чем мы поначалу думали, и составляла 107 градусов!

"Все равно виновата гроза она навела в осарках токи, которые и отклонили стрелку", — повторил я про себя вчерашнюю догадку. "Да, такие грозы здесь бывают каждую пятницу, — ехидно пропищал в сознании чей-то голосок, — ровно в 20.00". Я не обратил на хама внимания.

Думать следовало о другом как вдвоем сделать работу за четверых. Предстояло составить хотя бы примерный план осарков, с помощью щупа поискать известковый щит над кратером (по словам Гусева, для засыпки кратера со "стрелами привезли 10–12 подвод извести. В "Очерках обозной жизни Ф.М. Решетников пишет: "Мы накладываем на телегу летом восемнадцать и двадцать пудов, а зимой и двадцать два пуда. Судя по всему, падение стрел произошло в теплое время года. Таким образом в яму могли навалить около трех тонн извести. При диаметре ямы в 10 метров толщина слоя извести составила бы порядка двух сантиметров, а с песком могла дойти до четырех), определиться с местом находки шара, отобрать пробы почвы и шлака, описать и заснять ямы, отобрать колонку верхового торфа, определить толщину верхнего слоя гумуса над шлаком осарков, найти и обследовать озеро, "появившееся в одну ночь", попытаться обнаружить на его берегах следы вывала леса и песчаный вал, поискать ненормальные растения.

С утра мы работали на осарках. Разрешения на проведение раскопок мы не имели, но даже обследование верхней части почвы показало, что, судя по всему, холм длиной метров в 60, шириной в 20 и толщиной в 2,5 метра сплошь состоял из шлака. Прямо сверху мы отбирали пористые куски, из которых выбегали рыжие муравьи. Был найден большой кусок шлака, очень похожий на крицу — слиток сыродутного железа из маленькой печи-домницы, такие крицы служили в Древней Руси не только сырьем для получения качественного железа и стали, но и своеобразной монетой. Неужели действительно вся эта огромная куча — отходы железоплавильного производства? А вот и кусок тяжелого зеленоватого шлака, о котором говорил Гусев, я поднял его — и в ямке заиграл малиновым цветом кусочек кирпича. Нет, это был не кирпич, а обломок глиняного цилиндрика, прикипевший к вспузыренному шлаку. Сопло! Я был прав! Да это — отходы железоплавильного производства. Куча — рукодельная. Наверняка где-то недалеко в старину располагалось и селение. Еще одно сопло — крупное и шестигранной формы, это уже позднее.

Простукивание щупом участка между большой ямой, которую я втайне считал кратером, и малой ямой (с осиной перед "валом") показало наличие какого-то уплотнения на глубине 2,7 метра, но определенно говорить об этом было нельзя: щуп постоянно останавливался натыкаясь на куски шлака; при более сильном ударе он разбивал их и уходил глубже, с еще большей легкостью острие щупа пронзало и слой уплотнения. Разобраться во всем этом было сложно.

Комары донимали. Утомившись, мы умылись на озере и сидели около костра у избушки.

— И все-таки я думаю, что шар находился в седьмой яме, — произнес Александр Петрович, указывая на самодельную карту: мы успели набросать план осарков и присвоить номера ямам — их оказалось около двадцати. Несмотря на неизбежные погрешности нарисованной от руки карты, мы уже имели возможность с помощью рулетки точно привязывать к поверхности по отмеченным ориентирам места археологических находок, точки отбора проб, результаты прощупывания.

— Очень уж много деревьев там выросло Даже если и разрешат копать, замучаемся корни рубить. А заметил, Александр Петрович, как деревья растут? Либо точно из центра ямы, либо по ее окружности.

— Да-а. Заросло все сильно. Отдохнем, поедим и пойдем на ТО озеро — к вечеру туда ходить нельзя.

Точность, с какой подтверждались рассказы Гусева, и его глубокая убежденность в действенности рекомендаций "стариков", помноженная на крестьянскую осторожность, оказывали на меня достаточно сильное воздействие.

Солнышко припекало. Суп булькал в котелке. Вчерашние страсти отошли уже в нашем сознании довольно далеко, когда в воздухе раздался сильный удар по металлу — что-то стукнуло по алюминиевому днищу лодки, стоявшей на боку; через кусты в 150 метрах от нас разглядеть ничего было невозможно.

— Странно, мы там только что были и никого… — Я замолчал, подчинившись движению руки Гусева. Часы показывали 9.20.

6.

Если сегодня запад все еще находился на юге, то, идя на восток, можно было попасть на север, но если юг уже был на месте, то мы могли двигаться и точно на север в надежде, что нас угораздит попасть на желанное "двойное" озеро. Погрешность в три километра на двухкилометровой дистанции представлялась сущим пустяком сравнительно с вопросом, посчастливится ли нам попасть обратно в домик, если север к тому времени надумает прогуляться до запада, питающего слабость к теплу, гонимому на восток…

Пройдя поле до конца, мы уперлись в уже знакомую нам канавку. В подзорную трубу в направлении озера, всего в километре от нас, виднелись редкие мертвые сосны; в этом месте, по сообщению Гусева, когда-то и бушевал низовой пожар. Форсирование полутораметровой канавки после вчерашнего ливня представлялось делом затруднительным. Кое-как по шесту мы перешли на другую сторону, на практике убедившись, что самый короткий путь здесь — не самый близкий.

По лесной дороге ездили редко, это было видно по следам. Зато по следам же можно было понять, что местные звери приобщились к культуре и вместо героических вояжей по кустам и буеракам предпочитали пользоваться дорогами; нас, уставших от суеты городских жителей, это возвращение в лоно цивилизации не радовало, да и не было уверенности, что просветительские идеи, внедрившись в лохматые головы аборигенов до уровня "равенство", уже дошли до категории "братство".

— Следы медведя, — Александр Петрович склонился над дорогой. — Точнее, медведицы. Видишь, рядом отпечатки лап медвежонка. Давай-ка будем железом по железу постукивать; что у зверя в голове — неизвестно.

После вчерашнего разверзания хлябей небесных на дороге стояли огромные лужи. До озера, как нам сказали в поселке, нужно было перейти "через две гривки". Дорога понизилась, и болота теперь вплотную подступили к ней с обеих сторон. Иногда мы выходили из луж на участки дорожной грязи, и если их можно было считать "гривками", то озеро мы уже давно прошли.

— Погоди, Валерий, озера, я помню, видны были прямо слева от дороги, и перед поворотом на них здесь вот стояла старая сосна…

Мы, судя по всему, находились на какой-то гривке, так как деревья здесь были крупные. Справа и слева, подобные вымершим животным, громоздились пласты мха и земли, вывороченные вместе с корнями упавших деревьев. Среди них, возможно, была и старая сосна. Мы прошли еще дальше, мимо дерева с синей пластиковой лентой на ветке (что здесь было отмечено?), но озер не было. Медведица находилась где-то рядом; мы были на чужой территории, и злоупотреблять терпением мохнатой родительницы, от которой в случае чего спастись было невозможно, не стоило; по неопытности я недооценивал щекотливость ситуации, а Гусев, по опытности, вероятно, ее переоценивал.

Какое-то время мы двигались по дороге.

— Нет, — Гусев остановился. — Если судить по времени, озера мы прошли. А места здесь сильно изменились — я их не узнаю Пошли обратно.

Мы повернули, вновь всматриваясь в чащу. Так ничего и не обнаружив, мы благополучно возвратились к избушке.

7.

Весла путались в стеблях толстых листьев кувшинок, цеплялись за подводные коряги. Наконец лодка вышла на середину крохотного заливчика. Грести пожелал Гусев. Вода и дальше от берега была коричневатой. Озеро, раскинувшееся недалеко от избушки, имело форму эллипса и просматривалось во все стороны хорошо. Длина его была около полутора километров.

— Давай погребу, Александр Петрович.

— Нет, я сам.

Гусев греб не спеша. Лодка повернула направо. Открылись еще два заливчика; осарки находились примерно напротив второго из них.

— Вот здесь вот люди и лечились. — Гусев сложил весла, и лодка плыла по инерции. Ничего особенного здесь не было: та же вода, тот же берег, разве что по нему никто не ходил лет двадцать-сорок. Виднелся кем-то и когда-то сработанный маленький мосточек.

Мы омыли руки и лица. Остроты по поводу ожидавшегося с минуты на минуту омоложения, подобно шустрым муравьям, так и крутились у меня на языке, но, взглянув на Гусева, я вновь присмирел. Прошлое властвовало над ним. Оно, оказывается, властвовало и надо мной: я поймал себя на мысли, что несостоявшиеся шутки были призваны подбодрить нас.

Мы переплыли во второй заливчик.

— Здесь всплывал корабль… — Комментировать Гусеву более ничего не приходилось: я слышал об этой истории не раз. Признаюсь, нам было несколько неуютно, как если бы мы, рассуждая о Несси, подозревали, что чудовище находится под нами. За кустами, на небольшом удалении от нас, угадывались березы, росшие на осарках.

— Давай погребу, Александр Петрович…

— Нет, Валерий… Погоди. — Гусев вновь взмахнул веслами, разворачиваясь, и было заметно, что он старался не грохотать металлом по металлу: лодка и без того гремела, как пустая бочка.

"Что же ударило по дну этой лодки сегодня утром?" — подумал я, не утруждая себя поисками ответа и стремясь отделаться от этой мысли так же стремительно, как вчера, во время грозы — от пламени свечи.

— А там вот зеленые человечки костер жгли. На той стороне. Точно напротив нас. А березовый лесок — вон где. Видишь? — Я кивнул. — А здесь вот, на этом берегу, где-то и сети с мелкой ячеей были развешаны. Помнишь, я тебе рассказывал? — Я кивнул еще раз. — Верховой торф вон где, на той стороне, как нам указали, завтра туда и поплывем. На, погреби…

Я развернул суденышко и повел его обратно. Места, конечно, были здесь красивые, да какие-то заброшенные, неуютные. Ничего интересного мы не заметили.

8.

Дополнительный осмотр осарков показал, что изменения здесь произошли большие, нежели Гусеву поначалу показалось. С северо-восточной стороны от кучи находились еще две большие ямы. Их, по мнению Александра Петровича, раньше здесь не было. Должно быть, отсюда брали землю для засыпки подполий, когда деревню снесли, — решили мы. Никаких остатков часовни, установленной когда-то вблизи кратера, обнаружить также не удалось. Ее местоположение, как припомнил Гусев, можно было определить по яблоням, но где они? В двух местах близ осарков стояли полусгнившие искривленные стволы яблонь — они это или нет? Вечером, при скользящем освещении, я обратил внимание, что на поле, к северу от осарков, под обильной травой просматривались какие-то возвышенности в виде прямоугольников, но по размерам они больше подходили под грядки, а не под могилы, которые я, вопреки утверждениям Гусева, пытался отыскать для спасения "азотной" версии. Никаких измененных растений найти не удалось. Может, это было связано с тем, что землепользователь, как выяснилось позднее, подсеивал нужные сорта трав, изредка перепахивая и удобряя поле, и новые виды растений заглушили росшие здесь?.. Может быть. Хотя на поле довольно четко просматривались участки более яркой зелени, часто — рядом с небольшими углублениями; здесь, вероятно, раньше стояли дома, и определенная растительность, несмотря на подсеивание, сохранилась.

В целом масса подтверждений рассказам Гусева однозначно убеждала меня в его правдивости, хотя, честно сказать, мы оба, понимая, что одного заезда недостаточно для прояснения ситуации, все-таки были сбиты с толку тем, что созданные нами в Ярославле стройные картинки предположений здесь оказались начисто разрушенными действительностью, которая к тому же за последние сорок лет проявила тенденцию к саморазвитию. Вместо прояснения ситуации мы имели в головах ее безнадежно усложненный вариант.

Спускался вечер. Ноги гудели от ходьбы. Окончательно изъеденные комарами, мы возвратились к избушке.

* * *

Набрав листьев смородины, которые мы добавляли в чай, я подошел к домику — и стал свидетелем бесхитростной сцены, глубоко врезавшейся мне в сердце.

Александр Петрович стоял перед избушкой, наблюдая за ласточками, сновавшими через оконце на чердак и обратно — там у них было гнездо. Птички летали совсем рядом с нами, будто бы радуясь возвращению людей. Одна из них, уцепившись лапками за косяк двери, крутила головой, глядя на нас черными умными глазками.

— Ласточка, ах ты ласточка… — нежно говорил ей Гусев. — Люди ушли, а ты все живешь под крышей. Ах ты добрая ласточка…

9.

Наблюдения за компасами с 12.30 дня в течение обеда и вечером, с 19.30 до 20.30, в этот день не дали ничего. Север оставался на месте.

В немыслимой тишине мы сидели у костра. Медный лист заката бросал на пейзаж скупой отблеск пламени, горевшего под горизонтом. Красная зелень отягощенных росой кустов и деревьев выступала из луж волнующегося тумана. Совсем рядом из зарослей с удивительной для дикой природы точностью выдавал свои позывные коростель.

— Вот ты видишь это углубление? — спросил Гусев, указывая на яму в нескольких метрах от домика. — Здесь раньше прудик был, а рядом стоял дом. Историю эту рассказала мне бабушка, которая в нем жила, — Марья Барбашова. Случилось это году в 39-м, в Михайлов день, уже выпал небольшой снежок. Старушка только лишь закончила есть, как в избу вошел невысокого роста человек с темным лицом и в серой одежде; штаны доходили до самого полу. Бабушка испугалась поначалу, а потом видит — перекрестился тот человек на икону в углу, поздоровался, попросил разрешения отдохнуть. А ведь сельский-то житель — он гостеприимный… На столе еще самовар стоял, вот она ему и предложила поесть да чаю попить. От еды он отказался, а чай стал пить, добавляя в него порошок. Когда сидел, ноги под лавку прятал. Разговорились, и бабушка постепенно успокоилась. Назвал он и имя свое. Длинное имя. Запомнилось мне лишь окончание этого имени — "…рама", ну а запомнить-то его легко. Вот сидят они, говорят. Вдруг вынимает человек этот как бы портсигар с острыми углами и кладет на стол. Потом сверху портсигара потянул за пуговку и вытащил из него проволочку Старушка и спрашиваетчто, мол, это и зачем? Человек тот улыбнулся, стал объяснять.

Бабушка-то мне так и говорила: и снаружи тот человек чудной был, да, видно, и характера такого же: стал сказки рассказывать. Мне, говорит, на корабль опаздывать нельзя, а там поломка. Ну да я, мол, не беспокоюсь, так как место это разбирали неоднократно и к сроку улететь успеем. Ну, думает старушка, чудной человек, видно, сказкой меня за чай благодарит. Сидела, сидела, да и в сон ее потянуло. "Ты уж, батюшка, — говорит, — извини, а я прилягу пойду". Помнит, из соседней комнаты видела, что и тот на лавку лёг. Да и уснула. Проснулась, будто толкнул кто… "Что ж это я, дура старая, чужого человека в дом пустила, а сама спать улеглась?" Встала, глядь — а того уж и нет. Она — на улицу. А уж смеркалось… Видит, от крыльца идут по снежку следы странные, будто человек на одних каблуках шел. Она по следам этим пошла, видит — поворачивают они на осарки, а уж туда ли они шли — неясно, так как здесь, на полянке, снег-то ветром сдуло…

Я сидел перед костром. Высохший прудик был в десяти метрах справа, осарки в ста двадцати прямо передо мной. Все находилось невероятно близко. Девять долгих месяцев рождалась идея побывать здесь И вот все сбылось. Как много было передумано — и как невероятно все оказалось и запуталось. Вон, прямо по курсу — чужой "космодром". Полдня я сегодня топтался по нему… Странным было то, что, находясь на месте, я перестал удивляться. Не верилось, что всего лишь вчера мы пришли сюда. Отклонились стрелки компасов… Я думал об этом совершенно спокойно. Все это было, конечно же, давным-давно. Это меня не занимало сейчас. Какая-то мысль сама собою зарождалась в мозгу так глубоко, что он не мог пока прочитать ее Я насторожился, боясь спугнуть эту мысль, и уловил лишь часть ее: "рама". Имя человека. Зачем оно мне? Мысль крутилась, как колесо застрявшей машины, и в тот момент, когда Гусев начал снова что-то говорить, в мозгу вспыхнуло еще одно слово: Индия!

— Много здесь чудес бывало, — продолжал Александр Петрович. — На месте-то так одно за другим и припоминается… Вот что я тебе еще не рассказывал. Слышал я, что в километре от деревни, на поляне, нашли однажды всаженную в развилку дерева большую стрелу, в рост человека. Стрелу эту из дерева вытащили и забросили на крышу хлева. После этого у хозяина хлева перемерли все животные, а какое-то время спустя скончалась и жена…

— А что же эта стрела из себя представляла и куда ее потом дели?

— Об этом не знаю. Говорили люди: "стрела" — и все тут… Я еще, помню, принес как-то ветку елки с того места — хвоя какая-то была на ней ненормальная. Бросил на двор. Так телка-то у нас после этого вся в поту была. Бабушка как узнала, откуда ветка — меня отругала, а ветку в землю закопала.

А было еще и такое. Рассказывала об этом Перепетуя Паршина. Муж-то ее умер в 43-м году… Вот она и говорит: а ведь отец-то мой (так она мужа называла), нехорошо сказать, а в последние годы перед смертью как бы умом повредился… Я бы, говорит, об этом и не знала, да году в 37-38-м муж исповедовался при мне, вот я и слышала. Рассказал он священнику вот что. Сидел он однажды на скамеечке на берегу реки — было такое место устроено для отдыха, — и вдруг, говорит, словно опьянение напало… Напротив-то елка была, так, говорит, будто бы на ней что появилось, а что — не помнит, и как бы музыка началась… Уснул он так-то. Потом чувствует — смотрит кто-то в затылок, обернулся — а сзади стоят несколько "зеленых" людей, и позади них "на ногах" стоит нечто большое по размерам, а по виду "как хлеб", то есть в форме каравая. Ну вот, стоят эти люди, ничего плохого не делают — и будто бы приглашают его идти за ними. Страху у него никакого не было, встал он и пошел за теми людьми, и поднялись они все в тот "каравай". Сразу же понял он, что требуют от него снять одежду, — он снял. На одежду ту посветили они светом и дают знать, что, мол, одеться можно. Тот их понимает, оделся Стали они ему показывать "маленькое кино", видно все хорошо, как наяву; видел он, говорит, землю, где люди те живут: леса у них мало и лошадки маленькие. И говорят они ему такое: мы здесь в пятый раз, каждый раз по пять лет бываем, и дорога сюда и обратно — по два с половиной года, и вот идут к нам те, кто сменить нас должен, и хотели они здесь быть вроде как к 38-му году, да не ладится у них с дорогой, поломалось что-то, а мы, говорят, ждать тоже больше не можем — припасы кончаются, так уж ты, мол, передай от нас тем, что мы попросим, да молчи об этом… Хорошо помню, Валерий, что Перепетуя говорила об этом после смерти мужа, то есть году в 47-м. Ну а в ту пору в деревне не всякий и черно-белое-то кино со звуком видел, вот и было бабке Перепетуе в диковинку — что, мол, за "маленькое кино" Паршин видел. Из этого да из рассказа его о "каравае" и вывела она, что он с ума сошел…

— Но он согласился передать что-то тем? — спросил я.

— Точно сказать не могу. Сама бабушка умерла в 53-м году, я с ней еще раз беседовал в 51-м, сразу как из армии пришел, но разговор у нас тогда шел о другом — она ведь многое знала. Сын ее после смерти матери переехал куда-то… Впрочем, бабка Перепетуя говорила мне, что после того случая муж ее, как он священнику признался, передавал этим газеты…

Дружественные отношения, возникшие между нами, тихий вечер, свет и тепло костра совершенно успокоили Александра Петровича; он говорил, не опасаясь, что его неверно поймут, высмеют. Я наслаждался его простой и здоровой речью; так говорили те, кто жил здесь; их язык был доступным и емким.

О Русь моя! Из меня, как из куска русского железа, в городах наших, пропахших духом иноземным, соблазнившихся на него, пытались выковать нерусское изделие; и я совсем уже было продался: забыл то, чего не давали мне знать, ушел оттуда, где не был; я не смотрел на сокрытое, не вслушивался в неслышимое, не стучался в запертые кем-то двери… Почти, уже почти я принял за тебя, Русь, городской суд о тебе, гордость за тебя почти променял на чванство тобою. Но где ты была? Что от тебя оставили?.. Где жители твои? Где леса и чистые воды? Где мудрость и святость? Мудрейших истребили. Останки твои, как мощи, ссыхались средь невежества и дикости, в осмеянии, презрении и поругании.

И вот пришел я поклониться мощам твоим. Пришел в урочище, где жили "химеры". Не видно мне смердящих городов отсюда. Какой год? Какой век на дворе? Не знаю я… Здесь травы и ветви, птицы и насекомые все те же, что и тысячу лет назад. Как снаряд, брошенный огнем в поднебесье, одолевает земное тяготение, лишь пока он быстр, так и мы, ослепленные и упоенные движением, оставляем землю, пока огонь молодости мчит нас, но приходит раздумье, предтеча мудрости, и стремимся мы обратно, и льнем к оставленному, припадаем к ключам твоим после дальнего пути.

Так и я вернулся туда, где не был, и спала с меня инородная окалина, и, падший, взирал я на древние тлевшие небеса и текущие туманы. Прости меня, мать. Я у ног твоих…

* * *

Невероятно длинный день сказывался: утомление прекратило наш разговор, умиротворение заполняло нас, делая слова ненужными. Мы смотрели в огонь. Кричал коростель. Поздний ужин был готов, но я не смел нарушить задумчивость Гусева. Становилось прохладно.

— Ну что, Валерий, пора ужинать — да на покой…

Мы зашевелились, принесли из домика посуду, разложили в нее варево. Я сел, но Александр Петрович продолжал стоять в какой-то нерешительности.

— Садись, Александр Петрович…

— Да вот, — смущенно проговорил Гусев, — не знаю, как ты отнесешься к этому… Давно я здесь не был… Может, отметим немного приезд? Есть у меня…

— А что ж… Давай, Александр Петрович.

Гусев сходил в избушку.

— Не попробовать ли нам шпунтика? — спросил он.

— Что это такое?

— А вот раньше здесь напиток такой применяли, чтоб и не хмельному быть, и согреться как следует. Давай кружку. — Гусев бросил в кружки по кусочку сахару, влил горячий чай и добавил водки. — Ну, за что же выпьем?

— За твое возвращение, Александр Петрович…

— …и за начало работы!

Мы чокнулись. Со шпунтика, действительно, захмелеть было трудно: вкус напитка не воспалял стремления поглощать его, но в животе разгорелся и пополз по жилам огонь, снявший усталость и отогнавший ночную прохладу…

10.

Утром встать пришлось в четыре часа. Александру Петровичу отправляться с причала нужно было на два с половиной часа раньше, чем мне, но до самого причала идти нам, конечно, следовало вместе. Перед этим нам предстояло позавтракать и отобрать пробы верхового торфа.

На озере было тихо. Выведя лодку из заливчика, мы прошли мимо плывунов скоплений полузатопленного дерева, образующих островки с собственным перегноем и даже растительностью. Минут через двадцать мы причалили к западному берегу.

Идея датировать момент падения предполагаемого метеорита по слоям торфа принадлежала астроному Анатолию Огневу. На протяжении длительного времени он разрабатывал методику определения количества космической пыли по ее отложениям в торфяниках. Дело было новым и интересным. Скорость образования торфа в среднем — 1 миллиметр в год. Отобрав метровую колонку торфа, можно было отследить интенсивность выпадения на определенный район Земли космической пыли на протяжении 1000 лет! Если учесть, что на Землю каждый год этой самой пыли вываливается из космоса не менее 40 000 тонн и что "пылят", сгорая в атмосфере, метеориты и более крупные тела, негативное воздействие которых на историю жизни на Земле признается все большим количеством исследователей, работа эта представляла большой интерес. Нас в данном случае не интересовал животрепещущий вопрос, почему вымерли бронтозавры. Задача была более узкая. Наш "метеорит", по рассказам, прежде чем врезаться в осарки, прошел над озером, предположительно с западной стороны Там же имелись и отложения верхового торфа Достаточно было отобрать колонку торфа в 15 сантиметров высотой, чтобы астрономы, разделив ее на сантиметровые "бутерброды", могли определить пылевой фон с 1840 года; если бы оказалось, что в слое 1890 года количество пыли больше, то…

Солнце уже поднялось, но стояло за лесом. Александр Петрович снова греб. Я не спеша сделал четыре снимка на память. Срезав колонку торфа, мы отправились обратно. Теперь греб я. Спустя некоторое время мы, вновь пройдя рядом с плывуном, причалили к топкому берегу. Еще раз засняв Гусева на берегу, я быстро отнес фотоаппарат и торф в избушку, где стояли собранные с вечера рюкзаки, и возвратился на озеро. Не спеша мы умылись. Время подходило к семи часам; в половине восьмого мы решили отправиться к причалу, уделив на дорогу времени с запасом, поскольку возвращаться нужно было по неизвестному нам участку дороги, который мы обошли, заблудившись по пути сюда.

"Что же это я забыл?" — подумалось мне. Чувство неустроенности, которое испытываешь, когда точно знаешь, что забыл что-то, но никак не вспомнишь что, все усиливалось. Я поглядел на Гусева. Он тоже стоял в задумчивости. Было бы чертовски обидно оставить здесь что-то, может быть, весьма нужное. Опустив руки в карманы, я проверил документы, деньги и ключи Все было на месте. Но чувство неустроенности не только не исчезло, но, напротив, усилилось до тревоги. Мы стояли на зыбучих кочках, с недоумением глядя друг на друга. Судя по изменившемуся лицу Гусева, он тоже чувствовал что-то неладное. "Да что же это? — подумал я. — Уж не зверь ли рядом?" Стоя спиной к озеру и лицом к Гусеву, я всматривался в заросли, отделявшие нас от избушки. Солнце поднималось над лесом. Все было залито его прозрачным светом, но мы оба стояли, ожидая чего-то неладного.

Чувство тревоги нарастало. Я взглянул на Гусева — и только сейчас понял, что его неподвижный взгляд устремлен не на меня, а на ЧТО-ТО ЗА МОЕЙ СПИНОЙ. Он медленно поднял руку, указывая на ЭТО пальцем. Сделалось страшно. Я обернулся. Ярко освещенная вода озера слегка волновалась. "Что же он увидел?" — промчалось в голове.

— Вон, вон! Видишь?

Бросив взгляд по направлению его пальца, я увидел недалеко от плывуна, в тридцати метрах от нас, черное лоснящееся тело правильной формы в виде яйца высотой сантиметров в пятнадцать с какими-то "ушками" по бокам, на тонкой шейке высовывавшееся из воды. На "яйце" сидела большая чайка. Заметив направленные на нее руки и взгляды, она, сильно оттолкнувшись ногами, взлетела в воздух. "Яйцо" не шелохнулось.

Глядя на огромный, залитый солнцем пейзаж, в который была воткнута одна-единственная крохотная черная точечка, излучавшая страх, я вдруг ощутил ирреальность происходящего. Тягостная тишина давила. Это было как сон. Ерунда, подумалось мне. Ничего такого просто не может быть. Это обыкновенная коряга. Хватит трястись!

— Александр Петрович, давай подплывем к ней…

— Нет!

Я глянул на чертово яйцо невероятно правильной формы, поймав себя на мысли, что, предлагая Гусеву плыть, я рассчитывал на его отказ. Да, плыть к этой гадости не хотелось. Но что это было? Вдруг.

— Александр Петрович, я поплыву один.

— Нет!

— Подожди, я сбегаю за подзорной трубой, — Я рванул к домику и, выдрав трубу из рюкзака, через минуту был на месте. Стоя на качающейся кочке, разгоряченный бегом и атакуемый тучей комаров, я, несмотря на движения трубы, рассмотрел объект детально, поскольку через оптику он был виден как с трех метров. Идеально точная форма, четко выделяющаяся на светлой воде. "Шар с ушами" "Шар на тонкой шее" Вот он, перед нами! Что же это я маху дал.

— Александр Петрович, подержи… — Я сунул товарищу трубу и вновь бросился к домику за фотоаппаратом, проклиная себя за несообразительность.

Возвратясь, я заметил, что Гусев отошел от берега. Шар изменил свой вид. Возможно, он развернулся: "ушки" уже не были заметны. Теперь он выглядел как яйцо с торчащим в правую сторону цилиндрическим "носом". Черт побери, мы же дважды буквально через него должны были проплыть, а ничего не заметили! Открыв и настроив фотоаппарат, я уже хотел было заснять шар, когда раздался новый возглас Гусева.

Клянусь всем, еще две минуты назад этого не было! Почти на одной линии с шаром, в двадцати градусах левее, в сотне метров от южного берега озера ярко блестел на воде еще один объект, необычайно светлый! Схватив в руки трубу, я впился в него взглядом.

Объект был из светлого материала типа алюминия. Основная его часть представляла собой вертикально стоящий цилиндр размером больше двухсотлитровой бочки. Слева к цилиндру был пристроен как бы плоский длинный ящик, еще более светлый по виду. Стоявшее слева солнце бросало на цилиндр два ярких блика. Отражение объекта на воде колебалось в невысоких протяженных волнах, но сам он стоял жестко.

— Это корабль, Валерий. Надо уходить.

Слова, произнесенные Гусевым с полной уверенностью, потрясли меня. Все это было невероятно! Мысль о каком-то сне под сверкающим небом вновь прошила меня. "Это контейнер для научной аппаратуры, — сказал я сам себе. — Кто-то специально поставил его здесь. Надо узнать у руководства зоны". Трезвая мысль не помешала волне страха продраться меж лопаток.

— Валерий, надо уходить.

Я взглянул на Гусева. На лице его тоже был страх, но, в отличие от моего, на нем не было сомнений. Старик точно знал, ЧТО он видел. Я вскинул фотоаппарат и, вогнав оба объекта в кадр, сделал два снимка. Оставалось еще три кадра; при таком наплыве чертовщины они могли пригодиться при переходе через лес. Времени было почти половина восьмого. Это подхлестнуло меня.

— Александр Петрович, давай подплывем к шару!

— Нет! Он светит на меня.

Я посмотрел на шар — он был словно из грубой черной лоснящейся кожи. Да что же это происходит? Волны озноба прокатывались по телу. Повернувшись к Гусеву, я увидел, что он, пятясь, схватился за сердце и упал назад.

— Александр Петрович! — Я бросился к нему. Ситуация вмиг стала острой, но Гусев быстро приходил в себя. Лодка была рядом. "Может, подплыть?" мелькнуло в голове.

— Пошли, Валерий…

Бросив взгляд на озеро — оба объекта стояли на своих местах, — я пошел вслед за Гусевым. Было 7.30 утра. Спустя пять минут мы покинули урочище.

11.

— Меланья Березина скончалась несколько недель назад, упокой, Господи, ее душу! Вам бы чуть пораньше… Она умерла в сто лет и многое знала.

Я сокрушенно качаю головой. Гусев уехал в двенадцать. В оставшиеся два часа до отправления я опрашиваю жителей поселка, но после двухсуточного натиска "чертовщины" здесь все идет как-то гладко-неладно.

О "чертовщине" мы договорились молчать. За два с половиной часа хода через лес мы успокоились, и я, ставя себя в положение людей со стороны, понимал, что говорить об этом не стоит. Действительно, все эти "чудеса", как называл их Гусев, выпали на нашу долю гроздьями. И где? В нескольких часах езды от Ярославля! Если бы мы продолжали двигаться от города в том же направлении, мы не попали бы в более глухие места: мы просто приехали бы в другой город. Центр России. Европа. Цивилизация. Черт знает что! В двух часах ходьбы от урочища живут люди, с интересом выискивающие сообщения об аномальщине в газетах.

Конечно, пороть горячку не стоит. Что мы видели? Отклонения стрелок компасов — да, это точно. Записи "наоборот" — это уже под вопросом: мало ли как могло получиться. Ну и "шар" с "кораблем" — коряга странной формы (может же одна на миллиард иметь такую форму? — вот на нее мы и напоролись) да пустая бочка из-под бензина. Вот и все. Так что из "чудес" — лишь показания компасов, да и то перед грозой; приедем в Ярославль — физики посчитают. Да, конечно, в целом все это странно, но потому-то оно и маловероятно: приехать в указанное место и, как на выставке, сразу пронаблюдать все. Как по заказу Такое смутит кого угодно, и мы здесь не исключение… Хотя, с другой стороны, выстраиваются же время от времени планеты на "парад": начни знакомство с Солнечной системой с этого — и доверие к информации исчезнет…

Нужно либо молчать и продолжать работу, набирая данные, либо говорить об этом, но осторожно. Очень осторожно, чтобы не вылететь из зоны раз и навсегда и не подливать масла в огонь отношений с начальством в Ярославле. Говорить, конечно же, нужно о метеорите. Это тоже не понравится астрономам, но что делать? Им эта тема не нужна, а мы не сможем ничего понять, не отработав эту версию. Не исключено, что на ней все и кончится. Упал метеорит — и баста. Остальное? Галлюцинации. Если что-то и останется после метеоритной версии, мы протащим это через версии "ртутную" и "азотную". Конечно же, то, что мы видели на озере сегодня утром, может не иметь вообще никакого отношения к этим версиям: мы видели корягу и контейнер. Но как это уточнить? Положение, черт побери, щекотливое. И, беседуя с руководством зоны, я стараюсь прояснить обстановку, выйдя из воды сухим.

— Как экспедиция? Да как вам сказать, Андрей Вячеславович… Осарки сильно заросли… есть яма, возможно, это кратер. Чертовщина? Ну да, поскольку нам об этом много говорили, то мы авансом и выдали версии, вы знаете… Для двоих успели сделать много. — Я перечисляю, что мы успели, показываю план осарков с нанесенными отметками, роюсь в записях. — Кстати, что там за бочка плавает в озере?. Да, бочка, у южного берега… Почему не может? Вылили бензин — и бросили… Нет? Странно… а может, это и не бочка. Мы ведь издалека видели. Ну как "что"? Допустим, контейнер… Ну да, контейнер для аппаратуры, я слышал, так делают. Кто-нибудь из ваших взял да и поставил… Нет, я точно не утверждаю, что это контейнер, да, собственно, и черт с ним! Но представляете: утро, солнце, природа и вдруг — бац! — бочка… Да, уточните, пожалуйста…

Экспедиция заканчивается. Список старожилов большой. Для опроса нужно приезжать сюда еще раз. Заодно уточнить и насчет бочки. Здорово же мы с Гусевым испугались! Хотя… были и компасы… Это первые, но — результаты. Вопросов пока больше.

По приезде в Ярославль их прибудет на один: на отснятой мною пленке окажутся засвеченными именно те два кадра, на которых засняты "коряга" и "контейнер". Это, вероятно, тоже случайность.

"Они идут на север".

Я знаю, рассказывают, что в Зоне будто бы кто-то живет. Какие-то люди. Не пришельцы, а именно люди. Будто Посещение застигло их тут, и они мутировали… А. и Б. Стругацкие. "Пикник на обочине".

1.

Мой рассказ о результатах поездки укрепил актив Группы в мысли о необходимости продолжения работы в этом направлении. В то же время мы понимали, что предпринимать какие-либо ответственные шаги в этом деле было нельзя, даже если бы мы имели разрешение на раскопки: мы мало знали. Следовало по крупицам собирать нужные знания, всегда имея в виду, что какая-нибудь "мелочь" могла поставить крест на всем этом раз и навсегда. До тех же пор мы не имели права что-либо трогать на месте исследований, чтобы не привнести в зону никаких изменений. Наблюдать, измерять и спрашивать вот все, что мы себе позволили бы, даже имея разрешение копать. Основная экспедиция отодвигалась на неопределенный срок. С нашей стороны выставлялись терпение и стремление работать. С противоположной стороны стояло терпение руководства зоны: надолго ли его хватит, если результаты пойдут лишь через годы, если они вообще пойдут… Нужно было, поддерживая интерес к работе, не перегнуть палку, не отпугнуть людей возможностью применения неординарных решений и подходов при проведении работ. Нужно было, зная о больших сложностях получения разрешения на раскопки, начинать пробивать это разрешение уже сейчас.

Наблюдавшееся нами отклонение стрелок компасов сильно заинтересовало инженера-физика Евгения Каштанова. По его расчетам получалось, что гроза, начавшаяся вскоре после наблюдения АЯ, не могла произвести такого эффекта. Источник помех искусственного характера — некая катушка с малым числом витков, по которой протекал ток большой силы, — вот что могло вызвать отклонение стрелок. Причем источник этот должен был находиться приблизительно в точке (или в направлении точки), где мы через день наблюдали… "шар с ушами"! А ведь Каштанов к моменту своего заключения еще не получил от меня данных о местности и расположении на ней объектов нашей работы и мест наблюдения АЯ!

Был реконструирован и внешний вид самого "шара". Я предположил, что в первый момент наблюдения он был повернут к нам "затылком": видны при этом были лишь "уши". Затем "шар" совершил поворот по часовой стрелке на 90 градусов, и стал виден ранее скрытый от нас "нос", но стоящее ребром "ухо" уже не просматривалось. Впрочем, я не исключал, что "шар" мог как-то трансформироваться. Полученная реконструкция не напоминала нам ничего из известного. Чуть погодя я сделал макет объекта в натуральную величину.

Что касается "корабля", то его размеры впечатляли. Используя сделанный мною сразу же по приезде из экспедиции рисунок, я по угловым размерам и расстоянию до объекта вычислил его величину. Определялись два размера: минимальный и максимальный. Кстати, через год, 30 октября 1990 года, подготавливая доклад для собрания-конференции Ярославского отделения ВАГО о работе нашей Группы в зоне, я, чтобы не шокировать людей, привел именно минимальные оценки. Средние же размеры объекта были такие: высота — 2 метра, длина — 2,6 метра. Позднее по моей просьбе Гусев тоже оценил угловые размеры "корабля"; у него они получились еще более впечатляющими.

Привезенные образцы шлака мы попытались пристроить в лабораторию. Фрагменты сопел были скрупулезно обмерены и сравнены с описаниями таковых в специальной литературе. На основании этого был сделан вывод: да, это действительно сопла, причем поздние, большого диаметра, от довольно крупных домниц.

По составленным планам осарков, несмотря на их невысокую точность, уже можно было работать. Главными результатами были следующие: мы имели точное представление о месте работ; мы наблюдали проявление магнитной аномалии, причем в указанное заранее время; Гусев не преследовал каких-либо иных целей, кроме им объявленных; основной массе данных Гусева можно доверять до такой степени, что большую часть их следовало считать достойными проверки.

Все это подхлестнуло наш энтузиазм. Организовать вторую экспедицию в урочище до конца июня мы не успевали, а в июле избушка оказывалась занятой косарями, поэтому посещение урочища решили отложить до августа, но в июле можно было провести опрос жителей ближней деревни. Это и стало основной целью экспедиции № 2. Проведение фольклорных изысканий в той мере, в какой оно представлялось для нас на данный момент допустимым и возможным, не требовало много людей и времени. 7 июля я выехал для работы.

2.

Сколько я ни щелкал выключателем, света не было. Свечи захватить, конечно, не догадался. Ноги гудели от дневной беготни, в животе бурчало. Ощупью найдя банку консервов, я вспорол ее ножом и, отломив хлеба, принялся за еду. Небольшая пачка затасканных листов — плод дневных деяний — лежала на столе. Так, что же удалось узнать? Чиркнув спичкой, я всмотрелся в каракули.

Кавина Марья Ивановна: светящиеся шарики в 20-е годы на горе, где в 1900 году спустился "пароход в огне". Хорошо. Еще Кавина… Еще Марья… Все это люди из других, далеких деревень, здесь живут давно, но не с рождения, сказать ничего не могут. Но вот дали адреса знающих… Пролет "НЛО" слишком похоже на запуск ракеты. Разберемся. Вот еще: беспричинный страх при пребывании на осарках. Ладно… Яму 1900 года обещали показать. Вот адрес женщины: живет рядом, многое может рассказать, но в очень тяжелом состоянии, говорят, при смерти. Беспокоить ее я не стал. Очень многие из знавших о "метеорите" скончались. "Вам бы чуть пораньше", — говорили люди. Кто ж знал. Я жую консервы, и за стеклом темного окна кто-то большой тоже жует. Что за черт! Вглядываюсь, и из темноты на меня смотрит большая длинная морда с черными глазами. Лошадь. Да-а, с материалом негусто. Что скажешь, лошадь? Верно: спать пора.

Я забираюсь в холодные простыни. Глаза слипаются. Бочек на озере тоже нет, но дали адрес… Надо узнать. А вообще нормально приняли… Еще вот говорили, была здесь большая экспедиция. Что они искали?. Завтра нужно сходить в библиотеку и лабораторию и обратиться. К кому же обратиться? Записывал ведь… Лошадь жует… Э-э-э, да ты мои записи жуешь… А ну отдай!.. Я тянусь к морде лошади из глубины кратера, но срываюсь — и проваливаюсь во тьму.

3.

— Так вот вы как живете?.. — говорил мне Гусев, присаживаясь к столу. (В Ярославле мы с ним снова называли друг друга на "Вы".) — Я ведь вот еще что о чудесах припомнил… — Он вытащил листок с записями.

— Одну минутку, Александр Петрович. — Я тоже вооружился карандашом и бумагой. Гусев, одетый в чистый рабочий костюм, успел уже извлечь из кармана конфету и всучить ее моему сыну — большому любителю послушать "дедушку Сашу".

— Вот ведь бабушка-то моя, — начал рассказ Гусев, — она ведь об осарках и людях тех много чего знала А я вот сейчас с матерью больной сижу, да так после поездки в родные места одно за другим все и припоминается… Бабушка ведь моя очень интересный человек была: она и на "том свете" побывала, да только, говорила, рассказывать об этом нельзя… — Заметив мое недоумение, он пояснил: — Она уснула однажды на трое суток (сон есть такой, знаете?), и ее совсем уж было собрались похоронить, а она возьми да и проснись!

Бабушка вообще много необычного знала. Говорила она, например, что 3300 лет назад в наших местах были горы. Но какие-то "темные силы" произвели взрыв страшной мощи, так что весь гумус оказался унесенным отсюда к югу.

Так вот, припомнил я, она ведь говорила и о полетах людей, да я тогда мал был, все за сказки принимал… Однажды, помню, во время грозы она и говорит: "Вот Илья Пророк на колеснице своей с громом едет". А мы с другом как раз в избе вдвоем были — и, конечно, смеемся над суеверием, объясняем ей все, как нас в школе учили. А она говорит: "А что вы смеетесь? Да, есть колесницы, и летают с громом". На улице — дождь. Куда уйдешь? Вот мы и упросили ее рассказать о колесницах этих. Помню, говорила она, что летают на них "люди огромного роста", сидят они сами на "втором этаже под стеклянным колпаком", а ноги их стоят на "первом этаже"; из колесницы той идут "трубы" метров по 11 длиной — так, кажется, — и летают они с громом, но подымаются и садятся во время грозы, потому их никто не видит. Она и место указала: взлетали они с площадки, что находится между осарками и озером, чуть ближе к деревне. Ну, нам интересно, сидим мы с дружком, перемигиваемся. "А куда, — спрашиваем, летают-то они?" — "На небо" — "А куда на небо? Что там есть?" — "Есть там Большой Пес… " Тут мы, ясно дело, со смеху покатились… Она нам давай что-то объяснять, а мы, считай, от смеха по полу на четвереньках ползаем, сами как псы, и как друг на друга посмотрим — так и валимся без сил…

Ну да это, пожалуй, не главное, что я рассказать хотел. — Гусев заглянул в свои записи. — Ведь вот когда мы в экспедиции-то были перед домиком сидели… у прудика-то… я еще про человечка рассказывал, что к Марье-то Барбашовой заходил…

— Ну-ну, помню, — я энергично закивал.

— Хм. — Гусев покрутил головой, как он часто делал, начиная рассказ. — Ведь вот, Валерий, какое дело. Имя того человека заканчивалось на"…рама". И ведь припомнил я, что говорили старики о людях, так же одетых, как и тот, и даже вроде как и имена они имели похожие. Да и со мной с самим случай-то был, вот ведь!

— Что ж за случай?

— В 43-м году, летом, нужно было послать срочную телеграмму от нашего лесоучастка о высылке парохода, поскольку плоты были уже связаны и получалась задержка с их отправлением. А телеграмму дать — нужно вокруг болот да озер идти: круг большой! Да и кому идти? Ну а мне тогда 15 лет было, я все эти места с удочкой излазил. Вот меня и попросили сходить… Из дома вышел примерно в 5 часов утра. Иду быстро… Километров 15 уже одолел, вышел на зимник, а там остается прямой трехкилометровый участок пути, выложенный жердями, сколоченными как бы в узкие мостки — назывался он "труба". Вижу, впереди идут четверо. Показалось мне сначала, что все они идут с удочками — до большого озера им как раз метров 200 оставалось. Ну, думаю, мальчишки на рыбалку пошли. Я их догоняю, по мху иду мягко, они меня не слышат. Нет, смотрю, не мальчишки это: один так уж больно высок — метра два, а то и больше будет, сухощавый, идет как бы прыгая при каждом шаге. Второй был на голову ниже его. А еще двое — примерно на две головы ниже второго. И не с удочками они идут, а все четверо — с посохами; идут, на посохи налегают. Я уж к ним близко подошел, слышу, разговор какой-то не наш: звук "х" почти в каждом слове слышен.

В этот момент все четверо повернули по тропинке к озеру, и один из маленьких меня заметил. "Магараджа оуони! Магараджа оуони!" — прокричал он раза три, указывая на меня большому. Я, конечно, не могу сказать, что слова эти точно запомнил, но кричал тот, маленький, так или почти так… Они все остановились, на меня смотрят. Что делать? На болоте ведь в сторону не свернешь… Иду к ним Вижу — у того, у большого, лицо-то зеленоватое! И такая же, но меньше ростом, стоит рядом женщина. Двое маленьких держались за руки. Эти курносые, с раскосыми глазами. У всех костюмы серые, с капюшонами — те были откинуты. У маленьких на головах картузики с козырьками.

Прошел я мимо них метрах в семидесяти… Большой смотрел на меня со злобной гримасой, грозил кулаком. Я видел, что зубы у него длинные, "лошадиные". Маленькие смотрели на меня из-под руки. Когда я проходил мимо, ветер шел от них, и я ощутил резкий, неприятный запах. Но ничего они мне не сделали…

А то еще один случай был, тоже странный…

— Расскажите, Александр Петрович…

— Было это году в 38-м, я еще совсем мальчишкой был. Пошли мы в начале июня с товарищами — с Лешей Волковым, да с братьями Гусевыми, всего четыре человека — в лес за колосовиками. Был у нас с собой котелок. Набрали грибков, костер в лесу развели, сидим, варим себе пищу. Выходит из лесу старичок с бородкой и усами, волосы — до плеч, с посохом, ростом мал, сухонький, лицо зеленоватое, по виду — как индус. Одет в черную рубаху-косоворотку с большим числом пуговиц — просто одна к одной! На поясе — красный кушак, сапоги с рубчиком, носком — вверх, будто пустые. Вышел, поздоровался, пожурил за то, что огонь в лесу развели. Стал спрашивать о деревнях, но особенно интересовался нашей. Во время разговора совершенно естественным жестом вынул трубку и стал искать табак, да, опомнившись, обратно ее спрятал: табака, мол, нету. Мы тем временем поосмелели, говорим, у мужиков табак есть, дадут. Он смеется: мы не то курим… Таким же естественным жестом он снял кушак, который оказался красным платком, свил его и одел на голову, получилось вроде чалмы. Я заметил, что из кармана его тянулась проволочка со звездочкой и укреплена она была… в ухе. Когда старичок платок на голову повязал, стало видно, что рубаха охвачена пояском с наконечником.

Старичок не спешил, времени у него было "полтора часа". Ну, мы и разговорились. Он как-то к слову о Боге что-то такое сказал. А Леша-то Волков и говорит: "Нет Бога!" Старичок нахмурился: так, мол, говорить нельзя, накажет вот Бог-то… Мы это, конечно, мимо ушей. Кстати, вот ведь совпадение — Леша-то вскоре погиб, так уж получилось. Да. Ну, грибки тут подоспели, мы сели есть и старичка пригласили. Помню, у него при себе оказались как бы тарелка, но глубокая, вроде кружки или банки, ложка и кружка со славянскими буквами. Когда он ел, мы обратили внимание на то, что зубы у него спереди — и верхние, и нижние — очень ровно стояли, образуя как бы плоскость; было заметно, что во рту зубы располагались в виде буквы "П", челюсти в плане как бы квадратные были, а впереди — мы это тоже все отметили — стоял большой металлический зуб, который, вероятно, мешал ему есть. Едим. Беседуем. Мы уж старичка этого странного понемногу расспрашивать стали, кто он да откуда. Помню, он сказал, что на реке у него "стоит проветривается корабль", и еще говорил, что не нужно бы ему с корабля-то уходить. С ним, говорит, еще трое были, но те вернутся через сутки — у них есть где переночевать. Стал нас спрашивать: что, мол, за люди там с собаками? Мы ему насчет концлагеря объяснили. Он как-то не сразу понял… Потом вдруг спросил, много ли здесь лягушек и змей. А то, говорит, не помню, опустил ли сетку на люк…

Марья Барбашова рассказывала легенду, очень красивую. Давным-давно в Индии жило небольшое племя мудрецов. Но возникла вражда с соседними племенами, обстоятельства складывались так, что племя могли попросту вырезать. О том, как индусы попали на Русь, я слышал по-разному. Одни говорили, что индусы сами знали тайну полета, а другие — что им помогли в этом "зеленые". Как бы там ни было, остатки племени 2000 лет назад прибыли сюда, поскольку здесь, как и на их родине, было много болот. Индусам помогло зашедшее сюда племя славян. Первые несколько лет все шло хорошо, но суровые зимы затем вызвали болезни, люди стали умирать. После этого они якобы улетели отсюда на другую планету, но возвращались.

Сначала улетели двое молодых индусов. Потом уже остальные — на большом корабле. Сейчас уж не припомню, как рассказывалось: то ли сто человек на нем улетело, то ли сто семей…

На планете, куда они прибыли, земля была гористой, леса мало, день и ночь длиннее, чем на Земле. Светили там два солнца. На той планете обитали зеленолицые люди небольшого роста, без ступней. Женщины их были очень красивы: миниатюрные, стройные, как статуэтки. Один из земных юношей влюбился в такую девушку, а она — в него… Но и с той, и с другой стороны существовали жесткие законы, запрещавшие кровосмешение. Однако дело было очень необычным, и вожди, ввиду исключительности случая, разрешили такой брак. После этого у индусов, вошедших в связь с "зелеными", стали рождаться дети маленького роста, без ступней и с зеленоватой кожей.

На Землю, именно в данный район Руси, индусы прилетали каждые пять лет.

Я уже говорил, что в деревне жила бабушка Перепетуя Паршина — она у нас вроде ведуньи была. Так вот Перепетуя мне рассказывала, почему сами-то "зеленые" оказались на Земле. Они были вынуждены прилететь сюда из созвездия Большого Пса после того, как одно из двух солнц в их системе — Сириус "выкинуло штуку": начало гореть ярче. По расчетам зеленолицых ученых жизнь на их родной планете (она в два раза больше Земли) не могла после этого продлиться более трехсот лет. Поэтому было постановлено бросить все силы на решение главной задачи — выживания. Часть "зеленых" перелетела на Землю, основав здесь свои базы, но всех перевезти было нельзя. Единственным спасением для них было уйти под поверхность планеты, зарыться… Были созданы корабли, способные двигаться во всех средах: космосе, атмосфере, воде, земле, даже проходить сквозь камни…

Я слушал Гусева — и целый рой мыслей, воспоминаний и ассоциаций проносился в моей голове.

Впервые о планете "зеленых" Гусев заговорил еще в конце прошлого года. Заговорил — да и осекся, уловив, должно быть, что-то такое на моем лице. Я-то тогда был весь в сомнениях по поводу его предыдущих рассказов о "зеленых", а тут еще и Сириус… Честно признаюсь: когда Александр Петрович заикнулся о таинственной планете, я, чтобы не смущать его (и скрыть свое смущение), стал лишь делать вид, что записываю за ним. Да тут-то он меня и поймал, понял своим тонким крестьянским чутьем. И — свел беседу на другое… Полное доверие между нами установилось только в экспедиции. И теперь я уже записывал его рассказ по-настоящему…

Самым удивительным было то, что этот рассказ весьма плотно стыковался с… африканскими мифами, которые в последние годы сильно озадачили ученых. Почти в шести тысячах километров от нас, в далеком Мали, жрецы племени догонов скотоводов и земледельцев, не имевших даже собственной письменности, передавали из поколения в поколение тайные знания о… строении Вселенной и системе Сириуса! По мифам догонов, эта система состоит из трех звезд, вокруг одной из которых обращаются и планеты. Давным-давно одна из этих звезд взорвалась, затмив на какое-то время своей вспышкой свет главной звезды. Рассказывается также, что в древности из системы Сириуса на Землю прибыл некто по имени Йуругу — главный герой мифологии догонов. Затем сюда же, рядом с озером, спустился в огромном "ковчеге" другой мифологический персонаж — Номмо. Он доставил на Землю и первых людей. Когда они освоились на новой для них планете, Номмо погрузился в воды озера, чтобы оттуда тайно наблюдать за развитием людей.

Обитаемая планета в системе Сириуса… Вспышка звезды… Корабли, способные двигаться в различных средах… Озера — вот что! — озера, ямы, связанные с посадками кораблей… Тайное наблюдение за нами из-под воды озер… Русь Индия — Сириус — Африка… М-да…

Как, каким образом оказались вдруг связанными в один удивительный узел мифов века, народы и пространства?

Гусев помолчал немного. Потом, разгладив на столе листок с записями, заглянул в него и продолжил:

— Старики говорили, что в озере, по которому мы в лодке плавали, прижилась какая-то "индийская травка", я сразу-то забыл сказать об этом, надо было бы посмотреть… Вы вот как еще поедете, так посмотрите и поспрашивайте непременно…

Рассказывали также, что находящаяся под Весьегонском деревня Крешнево — а это ведь не так далеко от нас — раньше называлась Кришнево, от имени индийского бога Кришны. А сам Весьегонск, расширяясь, поглотил деревню Дели…

Вот ведь, Валерий, за два раза припомнились мне все эти истории. Первый раз — после смерти сына, я рассказывал… А второй — когда в родных местах еще раз побывал. В голове-то так все и закрутилось! Еще там, в урочище, вспомнил я ту историю о человечке, что к бабушке заходил, имя которого заканчивалось на"…рама". А потом все эти чудеса начались, шары да корабли, и я, честно сказать, поиспугался… А вот уж как к матери-то приехал, поостыл ото всего этого, вновь все и нахлынуло…

У нас в деревне об индусах-то очень много знали. И те, говорят, в деревню наведывались каждые пять или десять лет: последний раз, кажется, то ли перед войной, то ли сразу после нее такое было. Так уж и говорили "Индус пришел". Встречали их хорошо, но без шума — дело вроде как обыденное. Жила даже старушка Барбашова Дуня, которую еще маленькой девчонкой индус научил их гимнастике, так она и в старости такая, понимаешь, гибкая да подвижная была, иной раз руку или ногу так завернет что и молодому не смочь.

Старики говорили, что в случае особой необходимости индусы летали от нашей деревни прямо в Индию.

— И сколько же времени занимал этот полет? — спросил я.

— Да насколько помню, с полчаса примерно.

Я замер в изумлении. Потом взял в руки атлас. От селения, о котором мы говорили, до Индии было 4000 километров! Аппарату требовалось двигаться со скоростью 8000 км/час. Даже боевые реактивные скоростные самолеты дают в 2,5 раза меньше. За такое время можно обернуться лишь при суборбитальном полете.

— И вот примерно в самом начале этого века случаи произошел о котором у церковников записи должны сохраниться. Как бы вот только найти их.

— Что ж за случай, Александр Петрович?

— Случай такой. В русской семье в соседней деревне, родилась девочка с глазами "как сливы" и смугленькая. Муж заподозрил жену в неверности. Та — в слезы, он не верит. Пошла она к священнику исповедовалась, рассказала все как есть. Тот выслушал с мужем переговорил, но убедить его в невинности женщины не удалось. Дело приняло огласку, муж настаивал на разводе, а женщине-то каково? Да с ребенком. Прослышали об этом в ближайшем женском монастыре. И вот зимой на тройке приезжает из того монастыря мать-настоятельница с двумя монашенками. Такая, говорят тучная женщина была: монашенки-то ее с обеих сторон под руки поддерживали. И привезла она тогда с собой книгу, которую вели уже триста лет. Записывалось там все необычное. Переговорила она с тем мужчиной и доказала ему, что жена его невиновна, но "грех с индусами был шесть или семь поколений тому назад" (одно колено (от собственного рождения до рождения детей) обычно принимается равным 25 годам То есть грех произошел в 1900 — (25 х 7) — 1725 году. Есть данные что человек как тип повторяется через 7 поколении), и в книге ему эту запись показала. Так семья была сохранена.

— Ну а что же девочка?

— С девочкой вот что. Выросла она красавицей стройная да гибкая. Такая говорят, певунья была. А ведь в селе то как. Раз был в свое время скандал так уж об этом не забудут. Дразнили ее. И ведьмой и цыганкой называли. Взрослые, конечно такого не скажут а ребята — кто во что горазд. То ли из-за слухов этих то ли по какой другой причине, но несмотря на ее красоту парни обходили ее вниманием. Примерно тридцати лет от роду она умерла.

Мы помолчали. Бесхитростная эта история на нас обоих возымела сильное действие, было до безнадежности жаль зазря ушедшую красоту.

После экспедиции я вежливо, но настоятельно отвел в сторону чувства отвечающие за мое личное доверие или недоверие словам Гусева я просто записывал и запоминал. Перед моими глазами уже со всей ясностью вставал район, где все это могло происходить, район который оказался внешне не таким, каким я представлял его себе в сентябре 88-го, район, который и событийно оказался не таким каким его рисовал мне в 88-м мой скепсис. Там могло быть и что-то большое и иное настолько иное, что судьба умершей девушки на фоне этого выглядела обыденной реальностью, материально-достоверной до мелочей.

— Да, Александр Петрович, — невесело пошутил я. — Мы думали, что в этой задаче одно неизвестное, "икс" — "зеленые, но оказывается есть и "игрек" индусы.

Вот это был номер! Наши с Каштановым зимние "арийские" изыскания сверх всякого ожидания оказались созвучны с только что услышанным. Конечно, все это не так просто даже если и достоверно. Но.

— Я вот припоминаю, — Гусев складывал свой листок — в деревне всякий раз, когда заходила речь обо всех этих чудесах старый дед Гаврила заканчивал беседу одними и теми же словами: "Они идут на север!".

Свет из-под земли.

А вот ночью когда проползаешь мимо очень хорошо видно как внутри светится словно спирт горит языками такими голубоватыми. Это ведьмин студень из подвалов дышит. А. и Б. Стругацкие "Пикник на обочине".

1.

Похоже, нервотрепка перед экспедицией — неотъемлемый элемент самой экспедиции. Кто едет? Кто не едет? Этот уже не может, да что ж делать, милый, в июле избушка была занята. А тому надо бы попозже. Уж не осенью ли ты ехать собрался? Нет, едем сейчас, 28 июля. Сезон уходит! Что этими силами сделаем? Что успеем, то и сделаем! Больше? В следующей экспедиции. Готовьтесь. Предложения — только деловые: для болтовни зима была. Деньги? Свои, конечно. Продукты — тоже. Так, кто что берет? Быстренько, пишу. Что, новая программа? Эксперимент с хронометрами? Бери хронометры и действуй! А кто же — я, что ли? Говоришь, вдруг будет дождь? А вдруг его не будет? Так, едут четверо? Все, остальным — не мешать. Ты звонишь ему, он — мне. В 6.30 быть на вокзале.

Пропуск нам выписали. Пришлось же за ним побегать. До зоны остаются последние 8 километров, но я уже что-то вымотался. В Ярославле — беготня, поиски приборов, уговоры, собрания. Заявление на отпуск на работе. Телеграмма Гусеву. Почти раздобыл вертолет, все сорвалось. НЕРВЫ. Нервы, мать честная! Рюкзак собрал в начале ночи. Спал мало, а в дороге не удалось. Теперь беготня здесь. Люди работают, переходят с места на место попробуй их поймай.

Георгий Козлов, Юрий Колотиев, Владимир Урявин в ожидании пропуска устроились под березой Урявин — врач, специалист по мануальной терапии, измеряет ребятам давление. Работа началась — предстоит исследовать влияние зоны на человека. Еще во время дороги Юрий Колотиев, психолог, тоже подсунул нам какие-то хитроумные тесты. Измеряется и мое давление. Сколько там атмосфер? Выше нормы? Впервые в жизни. Зато все остальные — в полном порядке.

2.

"Двойное" озеро — хоть ты тресни! — как в воду кануло. Вместе с Урявиным и Колотиевым мы уже давно продираемся сквозь заросли. К тому месту, где мы были с Гусевым, ребят я вывел точно. Но еще сразу же при входе в лес мы, продвигаясь по дороге, время от времени уходили в чащу влево, метров на 150–300, двигались параллельно дороге и вновь возвращались на нее. Все было вроде бы правильно: если мы с Гусевым в тот раз прошли мимо озера, не заметив его то сейчас бы его уж никак не упустили. Если мы с Гусевым до озера не дошли, то сейчас мы по дороге продвинулись дальше, вновь отклонились влево и стали двигаться вперед. Неужели и сейчас не найдем? Устали мы уже изрядно, тем более что двигаться в основном приходилось по болоту. Вконец утомившись, мы расположились на мягких кочках.

Насчет "двойного" озера намерения у нас были серьезные. Еще в прошлый раз у руководства зоны я уточнил данные о глубине "нового" и "старого" озер. Как мне сказали, "там два метра воды и пять метров органики". Мысль была простая отобрать пробы с "настоящего", минерального дна — не попадутся ли там тектитоподобные тела. Для этого срочно был изготовлен простейший бур ударного действия. Его рабочая часть длиной 75 сантиметров навинчивалась на уже имевшиеся колена щупа, длина которых была увеличена с таким расчетом, чтобы бур можно было опустить на 8 метров ниже поверхности воды. Поскольку нам предстояло пройти через 5 метров органики, "откусывая" ее по 75 сантиметров, нужно было как то попадать буром под водой каждый раз в уже готовое отверстие. Для этого было изготовлено направляющее устройство в виде пирамиды, опрокинутой срезанной вершиной вниз, с балластными емкостями по бокам; его предполагалось затопить, опустив на веревках с берега.

Сейчас все это хозяйство вместе с фотоаппаратами, аптечкой и еще десятком мелочей в рюкзаке валялось на мху рядом с нами. Ребята, может быть, устали больше меня: измерения показали, что по прибытии на место давление у троих человек упало ниже нормы. И лишь мое, взвинченное нервотрепкой и беготней, опустилось до положенного.

Тишина вокруг стояла необыкновенная. Комары тоже утихомирились. Беседа текла неспешно.

— Так значит, Гусев утверждает, что и индусы ко всему этому имеют какое-то отношение? Любопытно… — Юрий покачал головой. — Не слишком ли много для одного места?

Вопрос был задан как бы просто так, в пространство. Все это время мы говорили вроде бы о другом, но наши мысли крутились вокруг одного и того же. Историю надо было распутывать, а она запутывалась все более. Да еще озера эти проклятые… Неужели и они имеют ко всему этому отношение? Если нам не удастся "отделаться" от озер, работа может затянуться сверх меры. Допустим, сейчас мы эти озера найдем. Что дальше? Бурение, отбор проб. Будем искать вывал леса и песчаный вал. То есть — отрабатывать метеоритную версию. Если бы это проделали метеоритчики и сказали: нет, это не наше, — тогда было бы легче. Тогда мы начали бы со своего… А пока нам надо идти от версии, которая первой приходит на ум всякому — метеоритной, то есть работать не по теме АЯ. Да и само по себе наличие района работы длиной около трех километров при наших-то средствах и обеспечении… Да-а. Озера, конечно же, надо найти, провести там бурение и сделать все самые необходимые работы для проверки этой "естественной" версии, но орешки нужно щелкать по очереди. Главное пока — осарки.

— Ну что, пошли? — Мы стали подниматься.

— Стойте, — шепотом проговорил Владимир.

Мы вслушались. Потрескивали сучья. Затем будто бы с шипеньем сжалась большая влажная губка. Забормотали пузыри в болоте. Снова треск, уже ближе. Кто-то большой и тяжелый идет по дуге, приближаясь к нам. Вот медведица остановилась где-то рядом и фыркнула. Мы на чужой территории, зверь дает нам понять это — и выполняет задачу весьма тактично.

Мы встаем, не стесняясь шуметь, — разговор идет на предложенном зверем языке, — и вновь выходим на дорогу. Пройдя метров триста, так, чтобы медведица осталась за нами, вновь входим в лес и движемся редкой цепочкой. Озер нет.

3.

Результаты прощупывания на осарках, проведенного нами на этот раз достаточно тщательно, вроде бы позволяли сказать, что перед "кратером", со стороны центра осарков, действительно на протяжении трех с лишним метров прощупывалось нечто более плотное, чем окружающее вещество Интересным было и то, что уплотнение это, правда не так отчетливо, прослеживалось почти до центра "кратера". Отсюда, из самой чаши, более плотный слой обнаруживался на глубине всего 0,7 метра. Неужели это — известковый щит? Копнуть всего на 70 сантиметров! Черт побери, это сразу прояснит многое! Посовещавшись, мы решили, что нас устроит один-единственный кусочек этого уплотнения. Ямку решили сделать минимальной в плане и копать с величайшей осторожностью, тщательно отслеживая слои. На куче объемом в 2000 кубометров этот булавочный укол под категорию "раскопа" попасть никак не мог: его объем составил бы пять тысячных долей процента.

Владимир Урявин, выслушав инструкции, принялся за работу. Остальные разошлись по своим местам: я пошел развешивать бирки с номерами на картофельные и прочие ямы, Колотиев с Козловым поочередно работали щупом; чуть погодя один из них должен был отправиться готовить обед.

После того как мы в течение вот уже почти суток потоптались по осаркам, они стали приобретать более-менее "обжитой" вид: тропинки пересекали кучу в нескольких направлениях, крапива была примята, ветки, норовившие воткнуться в глаз, убраны. В таком виде границы ям и самих осарков можно было уточнить, чем я попутно и занимался. Проходя мимо "кратера", я видел склонившегося над ямкой Владимира; соскабливая лопаткой почву, он углубился штыка на полтора.

— Что-нибудь есть интересное?

— Ничего. Один перегной. Вероятно, на дно ямы долгое время падали листья. Не упустить бы нам момент измерений.

— Не упустим. — Я отошел от "кратера" и побрел к своим ямам.

Урявин действовал методично: в светлое время дня каждые два часа все мы, включая и его самого подвергались медицинской экзекуции. Исключение составило лишь время блуждании в поисках озер.

Отойдя метров на тридцать, я вновь взялся за бирки и карты отмахиваясь от комаров и лавируя в крапиве. Прошло какое-то время. Вдруг со стороны "кратера" донеслись крики. "Уж не нашел ли он что-нибудь? — подумалось мне Ведь не исключено, что это действительно кратер". Бросив все я быстро пошел на шум. На краю ямы стоял один Георгий.

— А где ребята?

— Юра повел Урявина к избушке.

— Повел?

— Да. Мы работали здесь, а он копал, и вдруг ему стало плохо кажется, потерял сознание. Но быстро пришел в себя.

Я выглянул из-за кустов ребят на поле уже не было видно. Что же случилось?

— Слой уплотнения он прошел, но никакой извести там нет, — сказал Георгий Дальше лежат лишь какие то деревяшки. Видно мы их и приняли за известь.

Я спустился в "кратер". Лопатка лежала на куче перегноя рядом с ямкой. Ничего особенного я нигде не заметил. Щуп легко вошел в почву. Навинтив еще колено, я вогнал его на 3 метра от дна раскопа — щуп шел совсем легко, наконечник его сейчас находился в пяти метрах под поверхностью осарков. Вытащив щуп, мы отметили что наполовину он был мокрым вошел в грунтовые воды. Больше здесь делать было нечего. Чуть погодя мы забросали ямку землей.

4.

Ночью осарки выглядели совсем по-другому. Владимир отлежался за день и тоже пошел с нами хотя вид у него был весьма бледный. Георгий остался у костра, мы хорошо видели огонь отсюда. Ночь была довольно светлая звездная. Постояв, мы вошли под деревья.

Здесь было темней и чувствовалось тепло: то ли воздух застаивался в ветвях деревьев, то ли шлак прикрытый рыхлой шубой перегноя, так сильно нагревался за день. Нужно было оценить возможность проведения ночного фотографирования — интереснейшей программы, позволяющей выявить энергоактивные точки исследуемой зоны, если таковые, конечно имеются. Мы спустились в "кратер". Здесь температура была еще выше. Светлячки уютно чувствовали себя в этой природной теплице вспыхивая голубыми огоньками.

Ложбина, выходившая из ямы на поле, смутно угадывалась по обилию росших в ней деревьев. Как-то неопределенно белели стволы берез. Пока мои спутники, переговариваясь, стояли над местом дневного события, я, отвернувшись, закрыл глаза, желая лучше приспособиться к ночному видению. Постояв так, я повернулся к ребятам. Лучше было видно или хуже — Бог его знает. Разве что вон тот ствол березы минуту назад не был таким голубым теперь, в прозрачном звездном свете лившемся сквозь просветы в листве, он выглядел каким-то флуоресцирующим. Да вот и этот ствол тоже.

Красиво, но странно все-таки, раньше такого видеть не доводилось. Я внимательно всмотрелся в ствол и мне вдруг показалось что свечение оторвалось от него и стоит передо мной. Не может быть! Не упуская его из виду, я отошел в сторону, береза сместилась влево, но свечение осталось в центре поля зрения. Крепко зажмурившись, я снова открыл глаза. Точно! Столб прозрачного голубоватого пламени выходил из черной земли и отвесно поднимался вверх. Все еще не веря себе, я повернулся к ребятам и увидел еще один точно такой же столб вокруг которого они стояли, столб выходил из места раскопа. Ребята продолжали разговаривать, не выражая никакого удивления.

"Не видят", — догадался я. Действительно, на светлом или неоднородном фоне увидеть эти столбы было сложно, а ведь парни сейчас стояли друг против друга.

Подозвав их к себе, я предложил им всмотреться в пространство не указывая точно его границу. Сначала один, а потом и другой увидели световой столб, точно указав и место, из которого он выходил! Слава Богу, а я-то уж думал.

— Теперь смотрите сюда. — Еще десять секунд.

— Вот он, вот!

Все точно!

— Так, подождите… Если этот столб был и днем, но видеть его мы естественно, не могли.

— …и ты Володя, сорок минут копал, находясь внутри этого столба…

— …и если потом тебе стало плохо…

— …то сейчас мы не должны входить в эти столбы. Нам нужно отметить их положение и избегать попадать в эти места и днем.

Мы внимательно осмотрелись. Еще в четырех местах "кратера из земли выходили столбы прозрачного голубоватого свечения, которое впрочем, выглядело более материальным, чем просто свечение и напоминало больше как бы холодное жидкое пламя.

Столбы имели диаметр 25–30 сантиметров не изменявшийся на всей наблюдаемой длине, и были круглыми в сечении. Они выходили из земли и прослеживались до высоты не более двух метров — дальше их трудно было наблюдать на фоне просвечивающего сквозь деревья неба; мы были погружены в "кратер" как раз до уровня наших глаз. Ладонь руки, передвигаемой горизонтально при вводе в столб подбрасывалась вверх и довольно ощутимо — так было у всех троих. При этом у двоих ладонь ощущала жар, а у одного — холод и покалывание. Мы обнаружили еще несколько таких столбов, поднимавшихся со дна картофельных ям. По зарегистрированным субъективным ощущениям впоследствии мы и днем стали отыскивать опасные для нас точки истечения энергии неизвестного происхождения.

При наблюдении за осарками со стороны мы все трое довольно уверенно отметили наличие над "кратером большого размытого столба свечения диаметром до четырех-пяти метров. На фоне темного облака это свечение представлялось уходящим отвесно вверх на 100–200 метров — дальше глаз переставал его различать. Аналогичные свечения при тех же субъективных ощущениях мы наблюдали спустя два года. Все предпринимавшиеся нами на протяжении описываемых десяти экспедиций попытки зарегистрировать свечения на фотопленке успехом не увенчались, но это особый разговор. Таким образом объективных доказательств наличия этих свечении мы не имеем, и в силу этого к рассказанному здесь следует относиться как к любопытному эпизоду из экспедиции, но еще не как к факту.

5.

— Озеро имеет довольно простую форму в виде эллипса. Заливчики есть, но небольшие. Пойдем вдоль берега вокруг всего озера. Контейнер большой. Если он здесь — мы его найдем.

Юрий кивнул. Мы отчалили. Едва пройдя первые 30 метров, остановились.

— Так говоришь, шар здесь торчал?

Я кивнул, оглядываясь. Да, он был где-то в этом месте в радиусе двух метров, не более. Мы внимательно осматривали поверхность воды. Длинный островок плывуна находился чуть дальше. Коряги из воды торчали, особенно возле плывуна, но это были именно коряги. Того, что мы искали, не было. Собственно это стало ясно при наблюдении с берега в день прибытия — я рассказывая ребятам о случившемся, встал тогда именно на то место где находился в восьмом часу утра 4 июня. Прошло лишь 54 дня забыть ничего было невозможно, тем более что переживания тогда носили не слабый характер.

— Плывун тогда здесь был?

— Здесь. Ничего не изменилось.

Значит, и "коряга", если она коряга, тоже должна была остаться здесь, резонно заключил Юрий.

Единственное, на чем можно было остановить внимание — торчавшая из воды чуть дальше и правей полузатонувшая палка. Верхняя часть ее имела полукруглую форму, а чуть ниже торчали в разные стороны и слегка вверх короткие сучки. Если бы эта коряга была погружена в воду до уровня сучков (а это было почти так), то при наблюдении издалека ее саму вместе с отражением можно было бы видеть в форме некоего "ушастого яйца". Правда, ей не хватало "шеи" и "носа", к тому же стояла эта коряга "не на месте", размер ее был неподходящий да и волнение на воде в тот день исключало наблюдение пары объект-отражение в четком виде. На всякий случай палку мы осмотрели детальней, но это была действительно почерневшая от времени и усаженная пиявками полузатонувшая палка, неустойчиво опиравшаяся одним концом на дно.

Осмотр озера занял много времени. Мы плыли в 10–30 метрах от низкого берега. Экспедиция уже заканчивалась. Сделано было много, но удовлетворения мы не испытывали. Осарки, "обложенные" в пятницу компасами, молчали. Были найдены пластинки предположительно извести, но это пока что ни о чем не говорило: известь, как оказалось, древние плавильщики железа добавляли в смесь угля и руды в качестве присадки. Толщину гумуса на осарках определить было сложно: наплывы шлаковых кусков кое-где выходили на поверхность, а сам гумус, похоже, дождями замывался в обширные поры между кусками. Не было ни таинственной пары озер, ни необычных растений, ни странных следов, для заливки которых мы таскали с собой банку гипса. Были, конечно, свечения и странный случай с врачом. Но свечения удалось отметить лишь субъективно, а сознание… сознание Урявин мог потерять и случайно — чего не бывает.

"Контейнер" с озера тоже исчез.

Озера.

— Я понял, — сказал Нунан. — Пикник на обочине. — Именно. Пикник на обочине какой-то космической дороги. А вы меня спрашиваете: вернутся они или нет? А. и Б. Стругацкие. "Пикник на обочине".

1.

6 октября по знакомой дороге я вел небольшую экспедицию, в которую вошли Юрий Колотиев и Сергей Смирнов. Нагрузились, как всегда, сверх меры, и, несмотря на октябрь, нам было не холодно. Свечениям, судя по всему, на сей раз было несдобровать: Сергей решил взяться за них основательно и, будучи фотографом-профессионалом, тащил с собой целую кучу фотооборудования. Организация скромной экспедиции вновь вылилась в целую эпопею. Лето прошло. Хаос в стране медленно и неумолимо набирал силу. Неопределенность была во всем. Ничего вроде бы не запрещалось, но все застыли в каком-то ожидании. Торгаши лезли изо всех щелей, пытаясь подмять под себя что было возможно. Проведение простейшего анализа превращалось в проблему, за все стремились драть деньги. Те, кто имел возможность сделать что-нибудь, замерли в ожидании: нельзя ли будет через месяц за то же самое содрать побольше… В результате начинавшейся государственной перетряски, вскоре полностью вышедшей из-под контроля ее творцов, значительная часть исследований стихийно остановилась.

На пробивание приборов и анализов, на просьбы, заискивания, выпрашивания и было убито время между третьей и четвертой экспедициями. Добыть почти ничего не удалось. Даже такую элементарщину, как буры для определения возраста и скорости прироста годовых колец деревьев. Правда, в рюкзаке у меня был самодельный бур… Археологов тоже не удалось привлечь к работе: они были сильно загружены.

Дорога повернула налево. Говорить о трудностях надоело, и мы шли, глядя под ноги. Впереди тоже кто-то шел, и мы его понемногу догоняли. Подозреваю, что подсчетом времени, оставшегося до привала, был занят не я один. Привал по установившейся традиции делали у "повертки", мимо которой мы с Гусевым в первый раз прошли.

Идти было еще долгонько. Тоскливая осенняя дорога все тянулась и тянулась. Коренастый мужичок впереди шел не спеша, переваливаясь. Фуфайка на нем была какого-то неопределенного грязно-бурого цвета. Мы перлись, отупевшие от тяжести. "Что он там такое увидел?" — лениво подумал я. Действительно, мужичок, должно быть, шел, что-то разглядывая у себя под ногами, наклонив голову так низко, что из-за спины ее не было видно. "Моряк, должно быть, решил я, глядя на его неспешно-остойчивую походку и кряжистую фигуру. Сколько же в нем росту будет?" "Моряк" повернул по дороге вправо, и на правом боку его "фуфайки" стали отчетливо видны клочья более светлой шерсти.

— Медведь! — шепотом воскликнул я. Ребята остановились как вкопанные. Черт побери! Мы ж все смотрели! И как это раньше… Да ведь и близко!

"Моряк" шел правым галсом, делая два узла в час, и не обращал на нас внимания — он нас просто не слышал. Стала видна и опущенная к земле морда.

— Фотографируйте, — вновь шепотом скомандовал я, с удивлением отметив, что оба моих спутника с великим послушанием сбросили рюкзаки и полезли в них за аппаратами. Но успеть было трудно — зверь уже повернул по дороге влево и скрылся за кустами.

Какое то время мы постояли, затем стали приближаться к повороту. В это время сзади послышался шум мотора. Надо было предупредить водителя, как бы чего не вышло. Мы встали по обе стороны дороги. Красный "Запорожец" выскочил сзади и помчался на нас расплескивая лужи. "Стой! Стой" — махали мы руками. Водитель заметив наши рюкзаки, вмиг оценил ситуацию и крутя головой, промчался мимо. За поворотом одновременно рявкнуло и визгнули тормоза. "Жадность фраера погубит!".

Мы выглянули из-за поворота. Ни "моряка", ни "фраера не было: следы протекторов, вильнув влево, уходили дальше, следы лап с когтями исчезали справа. Там же слышался хруст валежника. Дорога была свободна.

2.

Таинственные озера, судя по карте, лежат точно к северу от нас. Необходимо их найти во что бы то ни стало.

Все втроем мы шли по уже знакомой нам с Юрой дороге. Разумеется, в обход знаменитой канавки. Воды налило много.

Моросил мелкий дождь. Мы работали уже сутки. Вчерашние бдения с компасами опять ничего не дали. Ночное фотографирование — тоже: ребята проявили пленки прямо в избушке и насчет каких-либо свечении — ни гугу. Собачий холод донимал нас всю ночь, в избушке дуло изо всех щелей, в том числе и из-под полу, а мокрые дрова едва горели в допотопной печи, выдавая тепла ровно столько чтобы из дерева выпарилась влага и оно не погасло. Мокрый неуютный мир обступал нас со всех сторон. Вечером ожидался скудный ужин и ночью обильный холод. Дорога вошла в лес.

— Значит, что же получается? Если мы идем на север, и именно эту дорогу Гусев здесь и нарисовал, то озеро, "образовавшееся в одну ночь", располагается по линии запад-восток? — спросил Колошев.

— Да. — Я посмотрел на копию рисунка Гусева. — Вывал леса с западной стороны, песчаный вал — с восточной. "Старое" озеро располагается по линии север-юг.

— "Старое" оставим в покое. Если "новое", второе озеро образовано метеоритом, то, заметь, направление его полета — с запада на восток. Предполагаемое направление полета "каленых стрел" — с юго-запада.

— Озеро и "кратер" — дети одних родителей, ты хочешь сказать, — заключил Сергей.

— Да, но "детей" трое: еще один "кратер", что в лесу, мы до сих пор не нашли, — добавил я.

— Но совпадает ли время появления на свет этих "детей"? Вот кабаны прошли.

— Это определить сложно пока. Из сообщений известно лишь, что "кратеры" появились одновременно.

— Конечно, все это вообще — под вопросом мы пока не имеем честно говоря, ни одной достоверной, материальной зацепки. Хотя бы за что-то.

— Все это вопрос времени. Чтобы иметь "зацепки", надо найти, скажем озеро.

— Да. А уже время его появления мы могли бы определить допустим по возрасту вещества деревьев из вывала, если он был.

— А что, нам много вещества проанализировали? Содержание космической пыли в торфе не определено до сих пор. Что там за синяя лента на дереве?

— Чья-то метка. Пройдем дальше, здесь уже все исхожено.

Местность снова понизилась. На дороге стояли огромные лужи, и нам приходилось их обходить, цепляясь за мокрые кусты. Обильно окропленные "росой небесной", мы продолжали двигаться дальше.

— Вот опять же "кратер". А кратер ли это?

— Все покажут раскопки.

— Без археологов мы не имеем права ничего там трогать.

— Да что археологи! Приборными методами не засняты никакие характеристики осарков. Нет возможности провести даже геодезические съемки. А без этого рельеф нельзя нарушать.

— Все-таки, вероятно, большая яма и есть кратер. Все остальные слишком мелки, и я не думаю, чтобы яму в свое время завалили полностью — углубление должно было остаться.

— Но на уровне уплотнения известь не обнаружена.

— Возможно, прав Огнев: воды озера, которыми подтоплены осарки, дали одну реакцию, а известь — другую, в толще шлака образовалась химическая корка, которую при прощупывании мы и приняли за известь… Сама известь может находиться, скажем, еще ниже; мы до нее не докопались.

— В таком случае она может лежать и выше; почему мы думаем, что известь непременно должна быть в виде корки? Она, погасившись, смешалась со шлаком и землей, размылась дождевой водой…

Лес снова поредел. Хилые деревья торчали из болота среди упавших полусгнивших собратьев. Серая хмарь, пропитавшая всю Вселенную, струилась от промокших звезд и захлебнувшегося Солнца; ее клочья, как паутина, вязли средь черных мокрых стволов; холодный пар налипал на деревья, струями сбегая по ним книзу, напитывая мох и переполняя болото; ничего не испарялось обратно, и вскоре мир должен был утонуть в воде и грязи. Сквозь хмарь свинцово блестели озера.

3.

Как пройти? Свернув с размокшей дороги, по которой некогда гулял "заморский барашек", мы медленно передвигались от кочки к кочке, возвращались, снова шли вперед. Дорога была найдена.

Первое, "старое" озеро было небольшим: никак не длиннее 150–200 метров и вдвое уже. Непонятным было то, что большая его ось располагалась не параллельно дороге, как изобразил Гусев, а перпендикулярно! Может, не те озера? Но здесь иных нет…

Сбросив груз, мы передвигались по тонкому, раскачивающемуся под ногами "берегу". Встречались затянутые ряской "окна". Вот и протока! Все верно. Если не считать того, что второе озеро вследствие ошибки Гусева тоже оказалось развернутым на 90 градусов. Это меняло дело. Теперь, если доверять рисунку, вывал леса должен был находиться на северном берегу озера, а песчаный вал — на южном. Это могло означать — слава Богу! — что предполагаемый метеорит шел по очень редкой траектории север-юг, то есть почти навстречу полету "стрел". Приятная ошибка, черт побери! Ничего, Александр Петрович, бывает…

Точные карты нам сейчас, конечно, было не сделать, но мы выполнили то, что можно: определили азимуты наибольших осей озер, визуально — расстояния, зарисовали вид береговой линии. Шел дождь. Мокрый карандаш на мокрой бумаге давал жирные линии.

Озера располагались под прямым углом друг к другу. "Старое", первое от дороги озеро, которое теперь правильнее было назвать Восточным, внешне ничем не отличалось от "нового" — Северного. Топкий чистый "берег" состоял из плавающего на воде мха. В десяти-двадцати метрах от берега стояли сосенки, возвышавшиеся не более чем на пять метров; при большей высоте они падали, не имея за что уцепиться корнями. Протока, если она была искусственной, давно потеряла свою форму. Длину ее можно было определить метров в сорок при наименьшей ширине в четыре.

Северное озеро в плане напоминало полуокружность, хорда которой, располагавшаяся по линии север-юг, и составляла восточный берег, на котором мы сейчас стояли, пройдя вдоль протоки. Длина Северного озера была не больше трехсот метров, ширина — вдвое меньше. Визуально, конечно же, ни следов вывала, ни песчаный вал разглядеть было невозможно. На остатки метеоритного кратера озеро не походило. Весь пейзаж был до скуки плоским. Однообразие усиливалось полнейшей тишиной — птицы уже не пели, и шум сеющего дождя был как вата в ушах.

Бурение решили провести на Восточном озере, поскольку, по сообщению Гусева, тектитоподобные тела начали находить именно здесь. Сергея вновь отправили на дорогу забить землей балластные емкости направляющего устройства и договорились, что в случае чего он будет кричать нам, благо до дороги было метров сто. Мы с Юрием, облюбовав место около кочки с березкой, принялись таскать стволы сосенок, устраивая подход к воде и настил между кочкой и "берегом".

Минут через сорок приготовления были закончены. Балансируя на жердочках, я дал раскрутиться в руках рогульке: направляющее устройство торжественно опустилось на веревках к воде, заполнилось ею и, пуская пузыри, погрузилось на дно. Три метра колен с буром пошли туда же. Закрепив на штанге ручки, какое-то время я постукивал буром по конусу, направляя рабочую часть в отверстие. Когда металлический звук прекратился и бур мягко вошел в органику, слой воды, что легко можно было определить по длине колен, составил, как нам и говорили, два метра. Погрузив штанги на 75 сантиметров, я извлек на поверхность первую колонку, которую мы вытряхнули на полиэтилен. Собственно, ничего интересного в этой грязи не было. Юра тут же приступил к отмывке пробы.

Сергей стоял "на подхвате" и в качестве фотокорреспондента запечатлевая для истории мои потуги пробиться к недрам планеты. По мере углубления скважины потуги эти для меня становились все более ощутимыми. Как Главный Конструктор и изготовитель инструмента я не мог передоверить его никому, тем более что никаких предварительных испытаний проведено не было — все проверялось "в бою". Инструмент приходилось держать на вытянутых руках, отыскивая отверстие, затем погрузив его до предыдущей отметки, навинтив новое колено и передвинув ручки, требовалось жать не имея возможности налечь на него телом, которое при этом неизбежно оказалось бы в воде. Вжав бур сколь было можно требовалось, согласно "инструкции", произвести удар, для чего на вытянутых руках безнадежно увязший в грязи бур следовало поднять. В момент выдирания бура приходилось буквально застывать в большом напряжении. Затем вновь следовал "удар". Операции проделывались в состоянии балансирования на жердях. Все это напоминало крайне замедленные кадры кино.

Фильм затягивался. Колонки извлекались все медленней, тем более что колена при этом приходилось то развинчивать то свинчивать. Мои промокшие друзья напоминали нахохлившихся птиц. К концу шестого метра от воды, железа и напряжения руки у меня окончательно окоченели, но от остальных частей тела из-под фуфайки валил обильный пар бур, вероятно, вторгся в расплавленную магму. До истинного дна оставался один метр! Насадив еще колено и рискуя повредить что-нибудь в США я всадил трубу с дрыном в дырку, но дна не достал. Теперь — что говорить! — нам только оставалось дивиться на нашу собственную предусмотрительность — именно для такого случая и было изготовлено запасное колено. Штангу, извлекая, теперь приходилось разбирать на три части. Навинтив резервное колено, я за два захода вогнал все железо в органику. Ручки, насаженные на самый конец штанги погрузились в воду.

Головка бура находилась в восьми метрах под водой. Колена кончились. Дна не было.

Черт побери, такого оборота никто не ожидал! Столько мучении — и впустую.

— Юра, что у тебя в пробах?

— Ничего! Что будем делать?

Мы стояли под дождем. Набрякшая от воды одежда торчала колом. Закончив упражнения с буром, я тотчас же замерз, руки и ноги вообще окоченели. Промокшие вещи валялись на влажном мху между кустами, на которые была натянута пленка, в середине ее скопилась вода.

— Знаете, давайте привяжем к штанге стволик сосны — сказал Колотиев.

Мы зашевелились. Спустя некоторое время усовершенствованный бур вонзился в органику. Ну, подумал я, если эти проволоки отвяжутся, торчать ему там, пока не сгниет.

Небольшую колонку песка извлекли с глубины девяти метров!

Удача подбодрила. Несмотря на холод и голод, опять же по предложению неутомимого Юры решили ткнуть щупом и на Северном озере. Ко всеобщему величайшему удивлению, слой песка прощупывался здесь на глубине всего пяти метров! Для болотистой местности столь резкий перепад уровней дна был странен.

Мы с Сергеем уже отправились собирать вещи, когда упорство Юрия было вознаграждено в третий раз. Неизвестно зачем, но он решил погрузить щуп еще глубже. После двух ударов пройдя в песке 20 сантиметров, тот свободно пошел вниз.

Мы орудовали щупом. Да, на пяти метрах — двадцатисантиметровый слой песка. А что же глубже? Щуп свободно прошел на все восемь метров — дна не было.

4.

— Необходимо проконсультироваться у геологов а еще лучше — у гидрогеологов. Что там за "слоеный пирог"?

Если все-таки допустить, что там свалился метеорит — давайте для удобства пока считать, что это предполагаемое падение и полет стрел — события разные, — не могло ли получиться так: метеорит пробивает органику, врезается в песок — истинный кратер находится там — и часть этого песка слоем разбрасывается вокруг, со временем песок слегка уплотняет органику, погружаясь в болото, затем сверху он заносится устремившимся в углубление торфом и наконец, все это вновь зарастает органикой. В этом случае и мог бы получиться "слоеный пирог".

— Все это опять же — заботы метеоритчиков.

— Мы слишком мало знаем пока даже для того, чтобы строить догадки. Почему там все так? Подождем мнения гидрогеологов.

— Но метеоритную версию нам придется отрабатывать до той границы, где она начнет отделяться от версии аномальной.

— Если даже здесь не было метеорита, то из этого еще не вытекает, что состоятельность аномальной версии обеспечена. Озера могут быть в этих отношениях вообще полным нулем. Так что об "отделении" говорить рано…

— А по-моему, "отделение" уже началось: траектории полета предполагаемых тел не совпадают.

— Были ли сами "тела"? Это и предстоит установить с полной определенностью и на озерах, и на осарках.

— Даже в случае, если Северное озеро отойдет метеоритчикам или кому угодно другому, возиться с озерами нам придется: непонятное, если верить Гусеву, там наблюдали.

— "Если верить", то да. Но не следует забывать, что Гусев пока — почти единственный поставщик данных. Вся наша работа пока строится на доверии этим данным, что, вообще-то, не вполне серьезно.

— Да, это так. Но поиски очевидцев продолжаются. К тому же почти все, с чем мы сталкивались до сих пор, подтверждает правоту Гусева.

— "Почти все" — это тоже хорошо: озера-то оказались "развернутыми" на 90 градусов! Не знаю, как вас, а меня это "почти" радует. Озера — это уже неважно…

Свеча и печь освещали избушку. Покончив с трапезой, мы сидели вокруг железной печи. Разговор угасал. День выдался тяжкий — на озерах мы вымотались основательно. Заготовка дров тоже убивала прорву времени: нужно было сжигать дрова, чтобы хоть как-то подсушить разложенные вокруг печи дрова, чтобы те хоть как-то горели ночью. Это была сказка-неотвязка: мы таскали, таскали и таскали промокшие ветви, плахи, набухший от воды "сушняк", и все это тлело, тлело и истлевало в прах, но тепла не было. Несмотря на то, что мы заткнули сеном все замеченные щели, заложили окна и ход с улицы под пол. Чем больше мы таскали дрова, тем больше сами намокали под дождем. Конечно, можно было мокнуть и меньше, но сидеть без дров. Однако наступала ночь, и без огня нам пришлось бы худо.

На полу рядом с печью валялись и полусгнившие стволы яблонь, когда-то у кого-то росших, должно быть, в саду. Не об этих ли яблонях говорил в прошлый раз Гусев, утверждая, что по их положению он мог бы вспомнить место расположения часовни?.. На всякий случай места обнаружения яблонь я записал.

Мокрая одежда висела над печью. Мы сидели на скамеечке, почти засунув голые ноги в печь. Сергей курил, мы с Юрой допивали чай. Сегодня, уже ближе к вечеру, Сергей, обладавший неплохими экстрасенсорными способностями, работал с биорамкой на осарках. К слову сказать, он, до этого здесь ни разу не бывавший, с помощью Г-образной алюминиевой биорамки — простого, но действенного прибора "лозоходцев" XX века — точно указал направление на "кратер", еще когда мы шли сюда. Ночью, если прекратится дождь, мы хотели еще раз слазить в "кратер" и пофотографировать. Работа на этом заканчивалась. И в четвертой экспедиции, и в первом полевом сезоне. Нужно было лишь пережить эту октябрьскую ночь.

* * *

Свечения вновь ушли от нас: ночью Сергей, открыв дверь избушки, увидел невдалеке прямо напротив себя горящие глаза какого-то зверя. В этой кромешной тьме мы решили не рисковать.

Утром след зверя на траве был еще заметен. Уходя, часть оборудования мы оставили на чердаке избушки.

По приезде в Ярославль я сообщил Гусеву в письме об обнаружении озер, указав на его ошибку и прося не расстраиваться из-за таких пустяков. Через пару недель пришел ответ: на рисунке он указывал не ту дорогу, от которой "плясали" мы, а другую, старую, по которой ездили раньше; она шла перпендикулярно "нашей". Стоило развернуть рисунок на 90 градусов, и озера встали на свои места. Гусев не ошибся. Проклятые озера, распространяя болотный дух, вновь заняли место в наших помыслах.

СЕЗОН-90.

"Корабельные люди".

…А окраины пустеют. И уж некуда возвращаться вставшим из могил покойникам. А. и Б. Стругацкие. "Пикник на обочине"

1.

Старое землисто-синее лицо мага было будто маска.

— Это отравление, — сказала женщина.

— Да, — произнес маг, и вновь всех поразила неестественная белизна его острых матовых зубов — они были будто бы из заточенных кусочков мела — и яркая краснота десен. — Мне нужно отдохнуть, как и ей, — он указал на стоявшую поодаль красивую женщину восточного типа в шапочке с меховой опушкой и спрятал магический маятник из специального сплава.

Из троих хорошо чувствовала себя лишь исцеленная. Еще минуту назад она широко раскачивалась, стоя на будто бы приросших к полу ногах; глаза были закрыты, рот улыбался. Маг с помощью маятника выискивал в ее теле болезни, и женщина в шапочке пронзительным пением изгоняла их.

Нечего было и думать переговорить с синелицым: толпа алчущих исцеления обступила его.

Мне исцеление пока не требовалось: по болотам я лазил и так хорошо, но "дипломат" надоело таскать хуже рюкзака.

Конференция бурлила. Ярославцев нечего было и искать: мы растворились в массе прибывших со всех концов Союза и из-за рубежа. Гвалт. Стенды. Очумевшие авторы в сотый раз пытаются втолковать суть разработок непрерывно подходящим и уходящим слушателям. Пенопластовый шарик на коромысле под стеклянным колпаком поворачивается под давлением взгляда. Приборы. Книги. Глаза и говорящие рты. Первая Всесоюзная конференция по проблемам энергоинформационного обмена в природе. Москва, ноябрь-декабрь 89-го.

— Привет, Валерий!

— Привет! — Я оборачиваюсь, но сказавший это уже уходит. Где он? Кто? Да и мне ли сказали? Толпа. Отдохнуть бы в зале. Там, под давлением взглядов академиков, относительный порядок.

"…Первая группа сенсов уже перестала существовать как таковая, — голос из динамика перекрывает шум в фойе. О чем они там? — Условия работы в лабораториях слишком жесткие. Да, да! Нас уже всех выкрутили наизнанку. Я уже не могу больше "гулять" по этим разрушенным и, простите, вонючим потрохам и чистить, чистить…".

К кому же ткнуться? Кажется, вот сильная группа. Отработали — и идут, и никто их не преследует. Да, я видел, вот этот коренастый работает здорово. Шеренга казахов и русских приближается ко мне.

— Здравствуйте, — я обращаюсь к коренастому и представляюсь.

— Вы, если не ошибаюсь, работаете как сенс…

Кратко — лишь бы не сказать лишнего! — объясняю суть дела. Иосиф Хан, дипломированный врач-экстрасенс Республиканского центра охраны здоровья из Алма-Аты, слушает внимательно, в глазах — огонек интереса.

— Что, камни здесь?

— Да.

— Давайте попробуем. Но где?

Действительно, где? Выбираем лестницу, спускающуюся в гардероб — здесь ходят мало. Но за нами тянутся любопытные. Иосиф властным жестом останавливает их.

Долгое время нам нравилось думать, что памятью обладают лишь живые системы. В лучшем случае допускалось, что и обыкновенный камень может "запомнить" хороший удар, если молотком отбить от него кусок. Но появились запоминающие фото-, магнитные и лазерные системы; вещество оказалось способным сохранять информацию о привнесенном воздействии, даже если оно было ничтожным по мощности. Запоминающие устройства становились все экономичнее, сила записывающего воздействия — все меньше, и мы не знали, как глубоко находится порог чувствительности вещества. В принципе ЛЮБОЕ явление оказывало воздействие на окружающее вещество, возможно на всю Вселенную, любой камень помнил ее историю. В измененном веществе запечатлевались наши слова и мысли. Причем по характеру изменения можно было судить и о характере воздействия, то есть — читать записанное, говорить с камнями. Правда, столь тонких приборов мы еще не знали, но во все времена имелись люди с необычайно высокой чувствительностью психики.

Шлак на осарках "помнил" не только историю Вселенной, Земли и свою собственную — он должен был "помнить" и о том, что случилось в небе над деревней в 1890-м. И Иосиф Хан должен был прочитать это.

— Давайте камни. — Я раскрыл "дипломат" и передал Хану шлак. — Отойдите. Стойте за спиной. Не мешайте.

Хан положил куски шлака на перила. Я старался ни о чем не думать. Закрыв глаза, Иосиф вытянул правую руку и повел ею над обломками.

— Пишите. — Он говорил монотонно, в каком-то забытьи. — Тело в виде шара с дырочками летит высоко, падает, падает. На высоте меньше километра, но выше пятисот метров разделяется на три части, каждая падает, достигает земли. К шару имеют отношение корабельные люди.

— Кто-о???

— Корабельные люди.

— Но кто это?

— Не знаю. Все.

2.

Надеяться можно было лишь на самих себя: это становилось очевидным, по мере того как уходило время. Дело шло к весне. Новый полевой сезон был не за горами. Всю осень и зиму я тыкался в разного рода организации, пытаясь заинтересовать их нашей работой, показать ее возможную значимость. Читал лекции, убеждал — все было тщетно: страх и неуверенность все больше сковывали государство и эта заторможенность бесконечно перемножалась на старую привычку действовать по указке сверху и на новое стремление — драть деньги ни за что. Денег у нас не было. Указы сверху спускать тоже было некому.

Дело усложнялось тем что, убеждая, мы были связаны необходимостью молчать как о месте расположения зоны, так и о тех странностях, которые мы там наблюдали, поскольку данных было мало и мы не могли уверенно говорить о зоне как аномальной, мы сами не знали являлось ли виденное — аномальным.

Несмотря на нашу активнейшую деятельность, практически было сделано ничтожно мало. В лаборатории атмосферного воздуха облСЭС врач-лаборант Наталья Баглаева проанализировала образец шлака. Ртуть данным методом не обнаруживалась. Но если она и была в количествах ниже предела чувствительности метода, то при таких ее концентрациях ни о каких галлюцинациях говорить не приходилось. По инициативе Владислава Широченко шлак был проанализирован в лаборатории спектрального анализа Ярославского моторного завода. Содержание железа составляло 81 %, кальция — 2,8 % и так далее вплоть до следов рубидия. Эти данные поставили нас в тупик: столь высокий процент содержания железа был нетипичен для шлаков железоплавильных производств (сейчас ясно, что анализу подвергся кусок крицы). Заключены были и некоторые предварительные договоренности с лабораториями институтов о возможности обеспечения экспедиции приборами, но время шло а приборов не было. Установили и связь с археологами. Владимир Праздников, заведующий сектором археологии Научно производственного центра по охране памятников истории и культуры выразил желание помочь в столь необычном деле.

Зимой пришлось пережить неприятнейший момент — Сергей Смирнов, зайдя как-то вечером, обмолвился в беседе:

— Урявин что-то у нас скуксился.

— Что, заболел? — спросил я, не подозревая ничего особенного.

— Да. Как бы и плохо не было.

— А что такое?

— Так что после "кратера" скрутило его.

— То есть. — Я не находил что сказать. — Ты думаешь.

— А что тут думать? — Сергей за словами в карман не лез. — Бледный как тень. И с каждым днем все бледней. Ни он сам, ни его друзья врачи причины болезни найти не могут. Он хочет встретиться с тобой.

Меня бросило в озноб. Мысли прыгали, в голове путались. И среди них крутилась одна: зазвал парня, заманил, что теперь?

— Но послушай, я ведь в этом кратере крутился в целом шесть дней. Я наконец-то начал соображать. — Затем Колотиев был там четыре дня. Да и ты столько же, сколько и Урявин — два, и ни с кем ничего.

Созвонившись с Владимиром, мы договорились с ним встретиться в баре, чтобы разговором не привлекать внимания домашних.

Необычайно бледный, выглядел он действительно плохо. Никаких претензий ко мне у него, конечно, не было. Но он не исключал возможной связи между сорокаминутным пребыванием в "столбе" и ухудшением самочувствия. Это было мнение врача, и к нему следовало прислушаться.

— Но в последнюю экспедицию мы в "кратере" никаких свечении не видели, да и пленки остались чистыми, — заметил я. — Исходя из этого следует допустить, что свечения, если они есть, по каким-то причинам возникают и исчезают. Следовательно, мы не можем точно утверждать, что если в тот раз свечение наблюдалось ночью, то оно непременно было и днем.

— Согласен.

— Потом, у меня есть и соображения иного характера. Если тебе интересно.

— Давай, — Владимир расправлялся с курицей.

— Ты заболел. Чем-то непонятным. Допустим, причина — не "кратер". Что это может быть за причина? Чтобы ответить на этот вопрос нужно спросить: чем ты отличаешься от нас? Ты знаешь, чем ты лечишь: руками. Не надо объяснять, что нахвататься чужих болячек таким образом можно легко.

— Не исключено. Но это моя работа, и я заинтересован в том, чтобы следить за собой.

— Затем, при таком способе лечения можно быстро "сесть", потеряв собственную энергию, что и происходит со многими сенсами.

— Это тоже не исключено.

— В зоне было шесть человек, но плохо тебе одному. Возможно, ты просто вымотался со своей работой, и тебе нужно как следует отдохнуть.

— Да, отдохнуть бы не мешало. Может, ты и прав. Здесь, конечно же, пока ничего нельзя утверждать наверняка — мы слишком мало знаем. Но на людей зона влияет: наше самочувствие изменилось при входе в нее. У Козлова давление упало так, что он не смог выполнять тяжелую работу. Пока нельзя отрицать двух вещей: первое — мне стало плохо в "кратере", и второе — общее ухудшение самочувствия наступило после экспедиции. Возможно это — следствие того о чем говоришь ты, случайное совпадение. Но нельзя исключать и наличия прямой связи. А место это очень интересное, и заниматься им стоит.

При таком положении дел нечего было и думать о привлечении Владимира в новую экспедицию для продолжения программы медицинских исследований. Но, ввиду создавшейся ситуации, именно эту программу и следовало делать в первую очередь. Как?

Экспедиция, с величайшим надрывом подготовлявшаяся вот уже десятый месяц, все больше и больше шла к срыву. В мае в институтах началась ежегодная горячка, разговор о возможности предоставления приборов вежливо сводился к просьбам "войти в положение" и "подождать до осени". Сотрудники киностудии, куда мы обратились с предложением заснять совместный фильм о нашей работе, назвали астрономическую для нас цифру стоимости одной минуты фильма, их не интересовала возможность снять "живьем" материал который не исключено, мог быть и сенсационным. Приближалось лето. Люди готовились к отпускам. Сроки поджимали. В июле косари снова должны были занять домик. Все рушилось.

Но самой большой неожиданностью было то, что на очередном собрании нашей Группы по организации экспедиции № 5 ожидавшейся мною битвы за право участвовать в экспедиции не состоялось. Люди выслушали рассказ о трудностях, одобрили задуманные программы и записываться в участники не стали. Это был удар. Позднее я понял, что причин для этого могло быть три. Первая — из ста человек, состоявших в Группе, исследователей было мало, основная часть людей была не прочь послушать о приключениях — и всего лишь другая часть была не прочь съездить куда-нибудь на выходные, чтобы совершить пару-другую научных открытий, но когда речь шла о необходимости трудиться в поте лица, возможно — годами… Вторая причина — люди были напуганы сообщениями о предполагаемых АЯ, зарывшись в решение чисто практических вопросов, я не мог представить, в какие дебри страхов могут уходить в одиночку и мелкими группами люди, имеющие прорву свободного времени, которое они заполняли фантазиями, почерпнутыми из наводнившего печатный рынок бреда фанатиков от уфологии, отталкиваясь от "фактов" — виденного нами "корабля пришельцев" и наличия мощного, отклонявшего своим электромагнитным полем стрелки компасов "радиопередатчика на подземной базе гуманоидов".

Третья причина — безмерно распухшие слухи о "каком-то враче, который после экспедиции чуть не умер этой зимой".

Все мы шли к одному и тому же с разной степенью накала. Конечно, имелись люди, на которых можно было положиться, но по объективным причинам часть из них в указанный срок работать в зоне действительно не могла.

Выношенный в течение десяти месяцев детальнейший план проведения экспедиции в июне месяце рухнул. Недруги торжествующе переглядывались.

3.

Работа могла продолжаться лишь при одном условии: не опускать руки. Помощи со стороны ждать было неоткуда, и, чтобы хоть что-то успеть за второй полевой сезон, нужно было жать. Из последних сил. Каждый день был подчинен этой мысли. Встав на дорогу, следовало идти по ней до конца.

14 июля, как только появилась возможность, несмотря на неблагоприятное время, небольшая экспедиция из трех человек отправилась в дорогу. Моими спутниками были археолог Владимир Праздников и физик Олег Рукавишников. Задачи экспедиция имела скромные и потому — выполнимые. Их насчитывалось всего три. Первая — определение археологической ценности места будущих раскопок. Вторая — продолжение переговоров с руководством зоны о возможности проведения раскопок. Третья — проверка сохранности оставленного на чердаке избушки оборудования.

Размеры шлаковой кучи произвели на археолога впечатление — такого видеть ему еще не доводилось. Массу кучи можно было оценить в 4000 тонн. Причем рядом находилась еще одна такая же.

Впервые в жизни я увидел операцию вскрытия тела Земли археологом. Отличие от хирургического вскрытия состояло лишь в том, что вместо скальпеля была лопата. Возможность "смертельного исхода" для "пациента" — исторической истины — не исключалась и здесь.

— Сопла, безусловно, поздние, — сказал Владимир. — Вероятно, это XVIII век. Но сколько лет куче — трудно определить. Ее могли начать наваливать и на рубеже первого и второго тысячелетий. Более точную датировку можно будет сделать по фрагментам керамики, которые здесь должны быть, особенно — по горлышкам сосудов.

— Представляет ли это место для вас как археолога ценность?

— Ценны, конечно, любые места, где жил человек. Но мы не будем здесь работать. Осарки — ваши.

— Если мы и будем здесь что-либо вскрывать, то лишь ямы, где и до нас уже все перерыли. Тем не менее мы обещаем работать осторожно, и, поверьте, если встретится что-нибудь интересное для вас… А что вы можете сказать об этой яме? — я показал на "кратер".

— Определенно — ничего. Она может быть чем угодно. Если здесь стояла какая-нибудь постройка, то это — остатки подполья, канава могла служить для отвода воды из-под постройки. Можно допустить, что здесь стояла большая домница и канава — остатки канала для шлаковыпуска. Возможно, домницы располагались вокруг ямы.

— На небольшой глубине под дном "кратера" прощупывается как бы слой дерева. Можно ли допустить, что яма — остатки домницы земляночного типа?

— Может быть. Но ответы на все вопросы вы получите, лишь проведя раскопки…

Ночной визит.

Он смотрел в сторону шоссе. Прожекторы больше не метались по кустам, они замерли, скрестившись на том самом мраморном обелиске, и в ярком голубом тумане Рэдрик отчетливо увидел согнутую черную фигуру, бредущую среди крестов. Фигура эта двигалась как бы вслепую… вытянув вперед длинные руки с растопыренными пальцами. А. и Б. Стругацкие. "Пикник на обочине".

1.

Лето кончилось. Наступила осень — время наших атак на институты. Получалось далеко не все, но получалось: упорство и время делали свое дело.

Большую роль сыграла и проведенная нашей Группой в Ярославле Рыбинске и Костроме выставка по проблемам АЯ. В Группе было уже 300 человек, соответственно выросло и количество специалистов, в том числе — и желающих работать на существующих условиях. Мы активно выступали в местной и центральной печати, на радио и телевидении. Отношение к нам менялось. Не все ученые поддерживали наши идеи и подходы, но то, чем мы занимались, было интересно почти всем.

Специалисты зональной межведомственной лаборатории физики твердого тела кафедры физики Политехнического института начали работу с образцами шлака, заинтересовавшего их до такой степени, что по их просьбе мы в качестве аналогов предоставили им образцы разных шлаков, включая и шлак с Череповецких металлургических заводов; археологами был предоставлен шлак XIV века. На выставке я познакомился с гидрогеологом Виктором Малышевым, который активно включился в нашу работу. Для экспедиций он предложил дозиметры и буссоль. Председатель астросекции Анатолий Огнев предоставил в наше распоряжение армейский миноискатель, спальники и надувную лодку. Владимир Гаврилов, главный геодезист Верхне-Волжского треста инженерно-строительных изысканий — организации, входящей в состав ЯроВАГО и фактически содержащей его на свои средства, — передал нам для работы в экспедиции металлоискатель и любопытный прибор ТПК-1 — трассоискатель подземных коммуникаций; этот прибор заменял собою два, поскольку мог работать как в пассивном режиме, пеленгуя источники радиоизлучения, так и в активном — позволяя обнаруживать и пеленговать под землей металлические предметы.

Для проведения программы по определению качества прохождения в зоне радиоволн мы подготовили приемники, для ночного фотографирования фотоаппаратуру, вспышки и термитные шашки, вновь шла подготовка к бурению, готовилась масса "мелочей", без которых никак не обойтись: хронометры, секундомеры, биорамки, компасы, бинокли. Все это добро свозилось ко мне, и в углу комнаты вырастала куча, глядя на которую я начинал сомневаться, утащим ли мы ее… Ведь мы готовились ехать не менее чем на неделю и осенью, а это означало, что нужно было брать с собой большое количество продуктов и теплую одежду.

Еще летом мы получили разрешение на проведение раскопок от землепользователя, а это означало, что, имея разрешение от руководства зоны и археологов, мы могли начинать раскопки — в кучу складывались и лопаты. Туда же шли топоры, пилы, гвозди, веревки, фонари.

Работать планировалось двумя группами, одна из них должна была сменить другую. Количество участников экспедиции было достаточным. На собраниях обговаривались последние детали. Вопросы решались быстро. Мы все были захвачены этим вихрем приготовлений, удачи, атмосферы деловитости. Долгое ожидание подходило к концу. Задуманное и вымученное сбывалось.

Впрочем, нравилось это далеко не всем. Рассказывая о наших успехах в деле подготовки экспедиции одному из деятелей ВАГО, любившему дозировать меру своего к нам благоволения и заботившемуся о том, чтобы содеянное им для нас было у всех на виду, я заметил, что лицо его медленно мрачнело, теряя отпускной кайф. Вероятно, наша бурная деятельность в то время, когда всем положено отдыхать, расценивалась как антизаконная, ведь мы обходились без благодетелей.

Но размышлять над этим было некогда: куча вещей в углу комнаты таяла — их развозили и растаскивали по Ярославлю, увязывали, упаковывали, рассовывали по рюкзакам.

2.

21 сентября первая группа выехала для работы Не все шло гладко: вместо пятерых нас было трое — Игорь Мельников, Олег Рукавишников и я.

По прибытии на место мне пришлось приложить усилия, чтобы раздобыть трактор с тележкой: нечего было и думать протащить втроем имущество через последние восемь километров по залитой дождями дороге.

Впрочем, трактору тоже было нелегкою Дорога местами напоминала реку, ухабы были страшные. Несколько раз трактор застревал в грязи. Время шло, короткий осенний день близился к концу, а мы все тащились и тащились. Наконец, к вечеру телега увязла так, что вытащить ее уж никак было невозможно. До избушки оставалось меньше километра. Телегу отцепили, трактор проехал вперед и тоже застрял. Намертво. Нужно было помогать трактористу. Уже в темноте постоянно увязающая и сползающая с дороги в болото машина кое-как развернулась и, с грехом пополам пройдя рядом с телегой, отправилась в обратный путь. Вскоре грохот мотора и свет фар скрылись в лесу.

Мы принялись перетаскивать вещи. Около двенадцати ночи, грязные, мокрые и голодные, мы разместились в избушке, растопив печь остатками дров. Дорога заняла семнадцать часов.

3.

Проклятый шлак глушил все. Приборы безнадежно фонили. Нечего было и надеяться среди этих шлаковых завалов с высоким содержанием железа определить местонахождение трубы или "каленых стрел", даже если они были металлическими. Промучившись с этим до обеда, мы решили поработать приборами на Северном и Восточном озерах — где-то там, по легенде, лежал "неисправный корабль". В избушке остался Олег, а мы с Игорем, нагрузившись, двинулись в путь.

Шел дождь. Разубедить Игоря не удалось, и мы, соблазнившись коротким путем, стояли перед знаменитой канавкой, не зная, как одолеть ее. Зря потеряв время, отправились в обход. Беседа шла неспешная. Я пересказывал истории Гусева, привязывая их к местности, мой спутник говорил о себе. Человек он был очень интересный. Еще до службы в армии он знал, что получит там тяжелейшую травму головы. Так все и случилось. Скончавшись на операционном столе, Игорь, а точнее то, что принято называть душой, в этом новом своем качестве разглядывал со стороны свое мертвое тело, слушая разговоры хирургов. Боли исчезли. Его новое, "эфирное" тело парило, с легкостью подчиняясь мысли. Смерти не было, а он стал свободен как никогда, хотелось улететь из этого тягостного, болезненного материального мира. Он уже отправился туда, куда манил его таинственный зов, но вспомнил о матери и решил не огорчать ее своей смертью. К ужасу и удивлению врачей труп зашевелился — душа Игоря вернулась в истерзанное тело. С той поры много раз Игорь поражал друзей и близких своими новыми, экстрасенсорными способностями, приобретенными в экспедиции "на тот свет".

Дорога была сильно затоплена. Когда мы подошли к озерам, пробраться к ним оказалось тяжело: тысячи тонн воды, упавшей с неба на болото, буквально задавили его, торчали лишь верхушки кочек, мох оказался не в состоянии всплыть. Идти приходилось осторожно, так как легко можно было попасть в "окно".

Дождь, холод, сырость, хмарь и тишина. Ничего не изменилось здесь за год, даже погода. А может, ничего и не менялось? Может, в этом забытом Богом уголке с самого сотворения мира все длится и длится этот серый, безрадостный денек? Как там в Библии? "Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою". Не совсем то, но близко.

И здесь приборы — "по нулям". Конечно, мы делали эти замеры больше для очистки совести, честно пытаясь в толстенном слое органики нащупать массивный "корабль" (если он был металлическим). "Корабля", вероятней всего, не было. Но мы имели и результат: если допустить, что "корабль" все-таки находился где-то под нами, то данные приборы для его обнаружения были непригодны.

Озера плоско простирались на плоском пейзаже. Все было гладко как на ладони. От картины веяло какой-то вымученной простотой — так пишут художники с бедной фантазией.

Озера предстояло обойти. Ходить по болотам в одиночку нельзя, и уговор об этом был серьезнейший. Но в нашей группе не хватало двоих, день шел к концу, время нужно было экономить, а случиться здесь ничего не могло — все находилось на расстоянии прямой видимости. Воспользовавшись красноречием и правами начальника экспедиции, я уговорил Игоря провести две работы одновременно и поодиночке: ему — закончить работу с приборами, а мне обойти озера. Тот с неохотой согласился.

Я отправился в путь с коленами щупа в руках. Мох колыхался под ногами, они вязли, словно в тесте. Уже через триста метров идти стало как-то утомительно. Холод не чувствовался, наоборот, стало жарко. Жару прибавилось, когда я подошел к северной оконечности Северного озера: здесь было много "окон". Нащупывая дорогу, приходилось постоянно возвращаться. Наконец я прошел на место предполагаемого вывала леса. Подо мхом лежали деревья, но нельзя было сказать, что их здесь лежало больше, чем в других местах. Имелась ли система в их ориентации — неизвестно, это можно было определить, лишь измерив ориентацию сотен стволов, но в мои задачи это сейчас не входило — мне достаточно было составить общее представление о районе работы.

Время от времени я свинчивал колена щупа и с легкостью протыкал им мох, нанося глубины на карту. Работа шла, на холод, несмотря на шедший временами снег, жаловаться не приходилось, а жажду я утолял клюквой, в изобилии красневшей на кочках. Пройдя по северному берегу, я повернул на западный, начав приближаться к Игорю, но уже по другой стороне озера. Здесь было все то же самое: расстояние до дна 4,5 метра, пружинистый полузатопленный мох и кислая клюква. Встречались экскременты лосей, а в одном месте потрудился и "дядя Миша".

Южный берег озера, где, как рассказывал Гусев, после образования этого озера "в одну ночь" был когда-то песчаный вал, выглядел так же плоско, как и остальные.

Ярославская, Вологодская и Тверская области с послевоенных лет поражены одним страшным рукодельным недугом: безмерно поднявшимся уровнем грунтовых вод после затопления Рыбинского водохранилища. В Ярославле, отстоящем от водохранилища на 80 километров, по этой причине разрушаются фундаменты старинных построек.

Здесь, где мы находились, был поднят и уровень воды вообще. Поэтому, не исключено, песчаный вал мог скрываться подо мхом, всплывшим над старыми берегами озера при увеличении его глубины. Действительно, в том самом месте, на которое указывал нам Гусев, дно начало приближаться к поверхности! Вот вместо четырех с половиной метров — четыре… три с половиной… три! И это — после обильных осенних дождей.

Я находился уже в районе протоки, выходившей из Северного озера в Восточное. Продвигаясь в этом направлении, я продолжал мерить дно. Вот я прошел над наивысшей точкой подводного холма. Глубина вновь увеличивается: 3,5–4,0 5,0–5,5 — щупа больше не хватает. Что там дальше — уже известно, ведь мы бурили на Восточном озере в прошлом году, там до дна 9 метров. Резкий перепад уровней!

Мы с Игорем стояли по разные стороны протоки, расстояние между нами было метра четыре. Мы поговорили, поделившись новостями. Ему, правда, ничего интересного намерить не удалось, но все-таки результаты есть!

Перемахнуть бы через протоку да идти "домой". Но как? Было видно, что какой-то крупный зверь недавно переплывал в этом месте, да ведь я-то не зверь… Собственно, между нами и дорогой было совсем немного: достаточно было каждому по своей стороне пройти вдоль небольшого Восточного озера и одолеть какие-нибудь сто метров болота. Возвращаться обратно, в обход Северного озера, мне не хотелось — устал я уже изрядно.

— Игорь, выходи осторожно на дорогу и жди меня там, я пройду этой стороной.

Мы расстались, и как оказалось, довольно надолго.

Я продвигался к дороге. Болото здесь было затоплено очень сильно. Вода вытекала из переполненных озер, двигаясь между ними и дорогой; этот поток, текший подо мхом и над ним, находился как раз на моем пути. Я прошел сколь было можно, но пришлось возвратиться — вода доходила почти до колен. Еще попытка, и вновь неудачно. Пройдя чуть правее, я снова пошел по качающимся кочкам. Слишком глубоко. Еще попытка. Пройти удается дальше, но там опять сплошная вода. Черт побери! Обхожу еще правее и вновь пытаюсь прорваться. Вода затекает в сапог. Назад!

Усталость давала о себе знать. Хождение по мхам было чем-то сродни хождению по глубокой грязи: и там и здесь приходилось бороться не столько с расстоянием, сколько с самим собой: сначала ты проваливаешься под собственным весом, затем выдираешь ногу, чтобы ею же вновь провалиться, пока выдираешь другую… Но, в отличие от грязи, здесь можно было провалиться значительно глубже. Шел дождь. Капли как песок сыпались на промокшую фуфайку.

— Игорь, ты где?

— Здесь, на дороге…

Голос сквозь лес доносился слабо. Я вновь принялся штурмовать болото. Проходил вперед, возвращался, продвигался чуть дальше, снова шел вперед и снова возвращался.

— Игорь!..

Молчание. Я свищу что есть силы, и до меня долетает слабый ответный свист. Направление верное. Должен же здесь быть проход. Вперед! Озер давно уже не видно. Кругом — кочки, вода и чахлые деревья. Вперед — назад, вперед назад. Как челнок. Сколько уже раз? И в каждой попытке рвусь из последних сил, думая, что пройду…

— Игорь!..

Снова молчание. Свищу и жду ответа. Его нет. Дождь падает на воду с тихим плотным шумом. Холодно. Руки замерзли от железа. Граненый наконечник щупа ослепительно блестит в сером воздухе. Надо идти. Вперед — назад — дальше, вперед — назад — дальше.

— И-и-го-орь!

Глухая тишина. Что-то не так, что-то безнадежно изменилось, но что? Спросить не у кого. Небо серое, по солнцу не сориентируешься. Но ничего, это все сейчас узнаем. Озера — к северу от избушки. Значит мне надо сейчас идти на юг. Вынимаю компас. Что за черт?! Может колена щупа виноваты? Бросаю их и отхожу дальше. Да, я вместо юга иду на север! Какое-то время мне кажется, что все это происходит во сне. Этого просто не может быть, ведь я всегда уверенно ориентировался даже в незнакомом лесу. Или и сейчас, как в первую экспедицию, стороны света здесь поменялись местами? Так куда же идти?

Вдалеке сквозь редкие деревья просвечивало пустое пространство. Может, поле? Твердая земля. Необходимо пробраться к этой поляне. Вот деревья кончились, и я оказываюсь на берегу озера. На том месте откуда ушел час назад.

— Игорь! — кричу я и слышу его ответ. Что теперь делать? Неужели тащиться в обход? Вымотался я уже основательно. До дороги — сто метров. Неужели не пройду? Если идти в обход — стемнеет. Надо попытаться одолеть эти проклятые сто метров. Пробиваться любым способом, и все тут!

Вновь иду по кочкам и вновь возвращаюсь. Еще попытка, еще, еще. Нет, здесь не пройти. Еще попытка. По прямой идти не удается, но прохожу далеко. Вон в том месте пройти можно было бы дальше. Вновь возвращаюсь. И снова иду вперед. От кочки к кочке, цепляясь за деревья. Вода почти скрывает сапоги. Теперь между кочками я бросаю пучок полутораметровых колен щупа и, опираясь на колено с ручками и наконечником, переправляюсь все дальше, отклоняясь то вправо, то влево. Расстояние между кочками увеличилось настолько, что длины колен уже не хватает. Что делать? Идти напропалую, и пусть вода льется в сапоги? Нет, это не пойдет, сапоги лучше сохранить сухими, иначе и простудиться недолго. Подумав, я стащил сапоги и носки, подвернул повыше брюки и вошел в воду.

В конце сентября купаться мне еще не доводилось. Держа в руках сапоги и колена щупа, я шел все дальше и дальше, при возможности выбираясь на кочки. Нужно было спешить — ноги немели от холода. Наконец они онемели до такой степени, что я, ничего не почувствовав, запнулся за что-то, едва не свалившись при этом. Пытаясь удержать равновесие, я, двигаясь, как на ходулях, отклонился в сторону и стал медленно проваливаться. Пучок колен выставленных мною для опоры тоже уходил во что-то мягкое. Назад! Где кочка? С грехом пополам я выбрался на мох. Нога была слегка рассечена, но боли не чувствовалось. Обувшись, я ощутил спасительное тепло.

Усталость и постоянное ожидание опасности взяли свое — я присел на корточки и, держась за деревце, отдыхал. Смеркалось. Дождь продолжал сеять. Я был мокрый с головы до пят. На месте из которого я только что выбрался, булькали и лопались пузыри, вынося на поверхность какую-то грязь. Внезапно вода вздулась жирным мутным нарывом, и целый поток газа вырвался из недр болота, каскады его следовали один за другим, и я, сидя на кочке, чувствовал как она дрожала, отзываясь на какие то движения в болотной жиже. Наконец бормотание стихло.

Этот небольшой спектакль и краткий отдых позволили мне очнуться от захватившего меня чада покорения болот и преодоления пространств и взглянуть на происходящее реалистически. Представившаяся картина была более чем странной: один одинешенек и в полной тишине я сидел под дождем на кочке посреди болота. Пути вперед не было. А возвращаться назад… И это ж надо взрослому человеку покинуть город, теплую комнату и уютное кресло и запороться в эту дичь и глушь.

Дура-ак, ох дурак.

— Игорь, ты где?

— Здесь, — Голос звучал совсем рядом.

— Я попытаюсь все-таки пройти через это место.

Сняв с пояса топорик я срубил деревце и уронил его к следующей кочке. По стволу, опираясь на щуп, я прошел дальше и перетащил к себе дерево. Постепенно мне удалось приблизиться к дороге. Дальше пути действительно не было: семиметровый быстрый поток холодной и глубокой черно-коричневой воды сильно и бесшумно выходил из озер и болота, двигаясь вдоль дороги. Игорь стоял напротив меня.

— Кидай топор, — крикнул он.

Прицелившись, чтоб не задеть за редкие деревья, я метнул ему топорик. Выбрав подходящее дерево, Игорь принялся за работу. Честно говоря, меня очень сильно интересовал ее исход: если это высокое дерево упадет мимо, то как мне до него добраться? а если оно упадет прямо на меня. Кочка длиной и шириной в полметра с торчавшим из нее деревцем, прямо скажем, предоставляла не так уж много пространства для совершения спасительного маневра.

Размышления были прерваны треском падавшего дерева. Игорь, упершись в него, пытался направить ствол как нужно. Ощерившаяся мокрыми прутьями вершина с шумом шла на меня. Занятый вычислением ее возможной траектории, я лишь краем глаза видел, как падавшее дерево, кажется, подцепило Игоря веткой и швырнуло его в черную воду.

4.

"По сути дела, много ли человеку надо для счастья?" — размышлял я полтора часа спустя, лежа в домике на соломе. Здесь было относительно тепло. Печь горела, одежда была развешана для просушки. Мы переоделись во все сухое, поели горячей пищи, а перед тем — для профилактики — изволили откушать по сту граммчиков ее, родимой. Да-а, если бы я сейчас дома валялся на куче сена при десяти градусах тепла и свечном освещении, счастлив бы я не был.

Темнота наступила быстро. Первый день работы подходил к концу. Отдохнув, мы долго беседовали, строя планы на завтрашний день. Заглянуть с помощью приборов под землю не удалось. Нас это не обескуражило. Всякая наука имеет свой предмет изучения и свой подход к изучению этого предмета, то есть теоретические и практические методы работы. В "устоявшихся" науках все это отработано вплоть до мелочей. Наука об аномальном имела и "предмет", и "подходы", но она оставалась молодой. Никто еще не мог нам точно сказать, как и чем работать, тем более — в таком месте, где оказались сваленными в одну кучу фольклор, археология, геофизика, медицина, геология, метеоритика, гидрогеология, аномальные атмосферные явления. Совсем этим надлежало разобраться. Что-то должно было отпасть, что-то — прибавиться И точно определить заранее природу аномалии, если она есть: назвать прибор для ее выявления было сложно. Здесь следовало действовать и методом проб Сейчас было ясно что заглянуть под землю с помощью приборов в принципе можно, но для этого необходимо убрать слой шлака. Этот вывод был важным для нас результатом.

Желание начать раскопки было большим и разрешения на их проведение имелись, но мы решили отложить это до следующего года. До сих пор не был зарегистрирован рельеф осарков, не были сняты их физико-химические характеристики. К тому же народу было мало, а погода — дрянь. Но работы и без раскопок хватало.

Время шло к полуночи, пора было спать. За окнами в сплошном мраке лил дождь. Заперев дверь на проволочный крючок, мы легли поближе к печке. Олег с Игорем на нарах, я — на кровати. День был тяжкий, и разговоры постепенно стихли. Дрема начала овладевать нами. Болотные приключения еще крутились в моей голове, но все медленней и медленней. "А Игорь-то молоде-е-ец, — гусеницей проползла мысль. — Меня вытащил и хоть я виноват ничего не сказал. Да-а-а".

Неожиданно мощный удар сотряс дом, обрушившись снаружи сверху на стену, у которой мы лежали. Мокрые бревна избушки будто бы сжались от этого удара и в следующее мгновение, спружинив, подбросили домик вверх вместе с нами и нашими кроватями.

Что это?!

Мы замерли. Медленные сполохи пламени в печи бросали тусклые красные отсветы на стены и окна. Времени было 23.45. А ведь нас с улицы может быть видно подумал я. Кто там? Медведь? Если медведь пролезет через большой проем в срубе под пол и встанет на задние лапы, Доски пола не приколочены. Нам его не одолеть. Да и дверь едва держится. Минуты медленно текли. Не-ет, это не медведь — тому так сильно не вдарить. Но что это?

Еще один удар, почти столь же мощный, сотрясает избушку.

Господи спаси и помилуй! Чертово место!

И вновь текут минуты. Уже полночь.

Что-то бьет по стене. Потом Игорь говорит тихо: "Это я попробовал. Что есть силы".

Нет Игорь, это не тот удар. Мы лежим, ожидая неизвестно чего, и незаметно засыпаем.

5.

Под утро дождь кончился. Осмотрев местность из окон, мы открыли дверь. Пейзаж был премокрейший, начиная с драных серых туч и кончая большими лужами на поле. Набрякшая от влаги трава полегла.

Я начал медленный, методичный осмотр домика и примыкающих к стенам участков земли, решив заняться стеной, у которой мы спали, в последнюю очередь. Мои следы четко отпечатывались в траве, освобождая ее от водяного гнета, больше нигде никаких следов не было, хотя, поскольку мы раньше не топтались возле стен избушки, здесь были бы хорошо видны старые следы и на мокрой траве. К лазу под пол никто не подходил, но на чистой и относительно сухой земле под домиком, как раз напротив лаза, виднелась цепочка круглых углублений размером со спичечный коробок.

— Я слажу посмотрю, — Олег, опираясь на руки, пролез в проем, осмотрелся и приблизился к углублениям. — Это просто норки кротов. А следов здесь ничьих нет.

Медленно мы пошли дальше. Ничего не было и на второй стене — фасаде с двумя оконцами. Но на третьей, глухой…

Начиная с высоты 175 сантиметров вниз под углом 10 градусов слева направо по четырем бревнам шли отметины, оставленные каким-то двигавшимся с огромной быстротой деревянным телом. Остатки этого тела, кстати довольно трухлявого, прилипли к стене в виде плотных, потерявших структуру дерева нашлепок. Сила удара была так велика, что до сих пор вокруг мест удара влага была отжата на расстояние до полутора сантиметров. Тело прошло к стене по касательной, не задев за выступающую крышу. При более внимательном рассмотрении становилось ясно, что угол в 10 градусов с вертикалью составляла лишь цепочка из четырех отметин, само же тело двигалось под углом в 20 градусов, поочередно касаясь бревен разными своими частями, как бы слегка поворачиваясь при этом. Чтобы так получилось, ширина тела должна была составлять сантиметров 15.

Казалось естественным, что это быстро мчавшееся тело, оставившее последнюю отметину лишь в 103 сантиметрах над землей, должно было с огромной силой врезаться в землю. Но ничего подобного не произошло. Трава под местом удара оставалась ничем и никем не тронутой. На земле — ни одной ямы или взрыхления. Там вообще не было ничего по виду похожего на прилипшее к стене вещество. Валялся лишь небольшой кусок коричневого, разрушавшегося при прикосновении дерева, но он лежал здесь давно: травы под ним не было.

Дальнейший осмотр не дал ничего нового. Не были обнаружены и следы второго удара.

Притащив жердь, мы пытались воспроизвести удар, но домик не желал подпрыгивать, звук был слаб, жердь отскакивала от стены после первого же с ней соприкосновения. Человеческой силы не хватало ни на удар "с поворотом", ни на удар "с отжимом влаги.

Шутник, заставивший нас пережить неприятные моменты, был не только силен (куски дерева держались на стене несколько лет) но и ловок: собственных следов он не оставил. Зачем он шел сюда через лес темной дождливой ночью и почему вновь ушел в нее? Неужели для того, чтобы попугать нас? А может, шутник приехал на транспорте? Но мы ни до удара, ни после не слышали шума мотора и не видели света фар.

6.

24 сентября я проводил первую группу и встретил вторую. Приехали Виктор Малышев, Александр Зенитато, Сергей Смирнов. Нас стало четверо. Завезено было опять так много, что вновь пришлось выпрашивать трактор.

Честно говоря, я чувствовал себя не в своей тарелке. Вымотавшись за последний год с организацией экспедиции, я умудрился и сильно одичать за прошедшие трое суток, мне казалось, что я не был дома уже с месяц. Олег и Игорь сдержанно сияли в мыслях — они были уже дома. Трое прибывших тоже сияли, но ослепительно, сыпали остротами и требовали отчета о содеянном: они еще не представляли себя в грязи и сырости, которые их ожидали.

Вскоре вонючее чудо техники дернулось и потащило телегу с компанией свежевыбритых и чистых, среди которых затесался один грязный и небритый, еще двое таких же махали им вслед руками.

Одна из намеченных программ — измерение радиационного фона — начала выполняться сразу же, как только тронулся трактор.

— Ну что? — допытывался неутомимый Сергей, приехавший несмотря на недомогание. — Я же по вашим рожам вижу, что что-то было?

Что, собственно, было? Стуки-бряки? Все это, несмотря на необычность (которая, объявись шутник, тотчас перешла бы в разряд серой реальности), стоило весьма мало сравнительно, скажем с точной информацией о наличии возвышенности под слоем мха на озере, в месте указанном Гусевым, но так уж устроен человек: точные знания для него часто пресны, а влечет к себе в первую очередь тайна. Был и еще непонятный случай, который можно объяснить простым переутомлением: уже при подходе к поселку, когда стали видны крыши домов, Игорь вдруг охнул, остановился и потащил с себя рюкзак. Мы с Олегом тоже сняли рюкзаки и решили отдохнуть, хотя идти до места оставалось всего минут семь.

— Что, устал? — спросил я Игоря.

— Да знаешь, рюкзак потяжелел килограммов на шестнадцать, да так резко, будто туда пудовую гирю бросили, от неожиданности аж мышцы потянуло.

Позднее мы узнали, что сразу же по возвращении в Ярославль Игорь попал в больницу — стало плохо с сердцем. Но здесь необходимо заметить, что врачи советовали ему провести лечение еще до экспедиции, мы об этом не знали, а сам Игорь с больницей решил не спешить.

Трактор полз, полз и, наконец, к вечеру дополз до того места, где буксовал накануне. Грязь была как солидол, и машина слушалась толчков телеги, а не рулевого управления. Вскоре мы вновь застряли. И, как в прошлый раз, в избушке были лишь в двенадцать ночи.

7.

На этот раз бурение провели на Северном озере и протоке. Малышев как гидрогеолог работал обстоятельно. Пробы были отмыты, анализ их предстояло сделать в Ярославле.

На Северном же озере провели промеры уровней дна, удаляясь от уреза воды. Песок лежал ровненько, как на столе, на глубине всего 4,5 метра. Никакой "чашеобразности" верхнего дна здесь не наблюдалось. Пробив щупом первый слой песка, дошли до основного дна: на глубине 11,3 метра щуп с хрустом вошел в гравий.

Радиация везде была в норме. Нарушений радиоприема не отмечалось. Проводились работа приборами, наблюдения за компасами и буссолью, серии ночного фотографирования. В двух местах на осарках сделали вертикальные срезы почвы, обнаружив при этом и осколки глиняных сосудов, которые позднее археологи датировали XI веком. Продолжили программу по биолоцированию. Делались спилы деревьев, отбирались образцы почвы и шлака. Вновь был произведен осмотр озера близ урочища — и вновь безрезультатно: никаких следов "контейнера". Но работа шла. В этой, шестой последней экспедиции второго полевого сезона мы успешно набирали данные, которые предстояло осмыслить лишь в будущем, здесь же требовался труд, часто однообразный и нелегкий. После прошлогодних разведок и "налетов" практически с пустыми руками это была наша первая экспедиция, когда мы работали методически и довольно долго. Несмотря на все трудности, это был нормальный экспедиционный ход работ. Два года борьбы за возможность работать именно так принесли свои плоды. Это была первая и маленькая, но — победа.

* * *

Позднее мы узнали, что в результате проделанных исследований были получены предварительные подтверждения некоторым нашим предположениям, высказывавшимся еще в начале работы, в 1988 году. Виктор Малышев представил заключение, в котором, в частности, говорилось:

"Анализ карт местности показывает, что в районе работ есть хорошо выраженные в рельефе кольцевые озера диаметром от 0,5 до нескольких километров. Съемки 1970 г. не смогли установить происхождение загадочных озер. Выдвигались версии их карстового или мерзлотного (термокарстового) образования.

Сейчас типичные для метеоритных кратеров концентрические возвышения на дне озер, проявляющиеся в виде цепочек островов, и идеально круглая форма озер позволяют утверждать, что они образовались при падении метеорита (метеоритного дождя) в период после валдайского оледенения.

Кроме того, можно предположить, что динамическое воздействие от удара могло усилить неотектонические процессы, в том числе "омолодить" разломы, по которым усилилось поступление грунтовых вод, питающих озера".

Если в этом месте действительно в давние времена прошел "метеоритный дождь", то имелись некоторые основания допустить, что в районе Череповца издревле выплавлялось железо не земного, а космического происхождения. Это было бы возможным, если бы тела, оставившие кратеры, являлись железными (железо-никелевыми) метеоритами. Аналогичные факты известны. Выяснилось, например, что богатейшие залежи никеля в Канаде (провинция Онтарио) тоже имеют космическое происхождение: около двух миллиардов лет назад в этот район упал огромный железо-никелевый метеорит.

8.

Наступает вечер. Усталые люди сидят у догорающего костра, и сгущающаяся тьма все сильней и сильней сжимает его свет. На многие километры вокруг — ни огонька. Лишь гроздья крупных звезд висят в близкой бездне. Закрывая их, с шипеньем и слабым свистом проплывает в воздухе огромная птица. Холод, мрак и пустота вокруг нас. Сильно пахнет водой, травами и тиной. Тишина наполнена редкими звуками: что-то ухает в лесу; вот тяжелая черная вода жирно плеснулась и запузырилась; что-то шипит и трещит.

Угли в костре догорают, звезды пылают все сильней и звуки становятся громче: те, кто их производит, давно уже считают эти места своими; они потихоньку подвигаются к умолкнувшим пришельцам, бормочут, стонут, гукают. Мы озираемся вокруг: где мы? Разве есть на свете города? Или они — химера?

Последний уголь погас, и дом — как заплата из черного бархата на ткани звездного балдахина. Скрипит, отворяясь, дверь. Входить нужно тихо, не спеша, чтобы тишина, уставившаяся нам в затылки своими зрачками, не сочла это за трусость, не бросилась бы, как хищный зверь, сзади, не ворвалась в дом.

Слабо загорается пламя свечи. Еще одно, еще. Теплый свет разливается все шире, вот он коснулся лиц людей, ласкает стены. Кто жил здесь? О чем думал? Почему ушел? Когда в последний раз собирались здесь за столом люди, ели, смеялись? Что помнят эти стены?

В печи все сильней трещит и пылает. Тепло заполняет избу, сливается со светом свечей. Стол застилаем бумагой, уставляем нехитрой снедью. Голоса все громче. Суета, топот, гомон. Гремит посуда. Дымящиеся котлы с пищей и душистым чаем водружаются на стол. Придвинуты скамьи — приглашать никого не надо, каждый садится на свое место. Шутки, смех, сигаретный дым. Под обильные комментарии черпак, как маятник, раскачивается от котла к мискам, до краев наполняя их грубым мужским варевом — все будет съедено. Простота и безыскусность обстановки расковывают: тепло, возня, шутки, смех и дружелюбие заполняют домик до последнего закутка, как теплая, освещенная и насыщенная жизнью вода — аквариум. Какое нам дело до того, что снаружи!

Древний благодатный напиток из заветной фляжки с бульканьем выплескивается в подставленные железные и алюминиевые кружки — сегодня можно. Оживление возрастает.

— Дав-нень-ко я не брал в руки шашек, — с расстановкой произносит кто-то из остряков, ставя жестяной сосуд на стол.

— Знаем мы вас, как вы плохо играете, — с расстановкой же добавляет другой, придвигая к себе лук, хлеб и сало.

— Давненько я…

— Знаем мы вас.

Жесть с грохотом сдвигается. Тост за удачу, за дружбу. Аппетит отличный, слова "дай" и "добавь" звучат чаще других. Ложки снуют как челноки. Наконец, насыщаемся.

Веселье, вино и пища сделали свое дело: мышцы еще ноют от работы и ходьбы, но мы вновь сильны, напряжение спало. Смакуем чай, и постепенно гомон утихает. Мы припоминаем дневные события, вновь переживаем их, оцениваем. Мысль, как фонарик, как гонец, то и дело засылается нами во внешний мир, который сейчас, в наших воспоминаниях, все еще дневной: он солоноватый от пота, мозолистый, врезающийся лямками в плечи и усталостью — в ноги, он такой болотистый, туманный, травянистый и пахучий…

В молчащей ночи по огромному радиусу циркуль мысли чертит размашистую кривую вокруг центра — домика, поочередно касаясь озер, болот и тропинок, где мы сегодня были. Но вот мысль уже обособилась, она живет сама по себе. Вот она замедляет ход и, все еще мчась по кругу, начинает приближаться, приближаться… И радиус превращается в спираль. Светлячок мысли еще несется, но мрак и холод все тесней обступают его, поглощают, и он постепенно меркнет. В молчании спираль сжимается, скручивается все плотней. Что стягивает ее? Что? И сидящие у свечей, отгородившиеся от ночи, звезд, тишины и холода вновь начинают догадываться — что.

Шнур. Да, да, шнур, протянувшийся от этих самых звезд сто лет назад сюда, к сердцу России Шнур, разметавший деревню и ее огоньки. Но собравший здесь нас Зажегший три свечи.

Светляк мысли уже на излете, уже близко, и мы знаем, где он сейчас упадет. Одинокий домик на темной земле под звездами. В ста метрах от кратера. Свет свечей из окон. Овладевшая всеми мысль. Искра ползет в ноющей, звенящей, замершей от ожидания тишине Кратер. Искорка падает, падает. Она погружается и тает в бездонной, вязкой, темной, глухой тишине. Тишине Тайны.

И бормочущее молчание ночи проникает сквозь стены, заполняет дом, нас, растворяет в себе все, и его черное покрывало простирается властно и мощно вширь и вглубь, усыпляя людей в несуществующих для нас городах и селениях, гася их огни.

Горят лишь звезды и свечи.

9.

Попробуйте в ученом обществе заикнуться о том, что знаете расположение еще одной магнитной аномалии типа Курской, и после первой волны недоверия вы найдете кучу помощников: одни будут движимы стремлением помочь Отечеству, другие — защитить диссертацию, третьи — получить Государственную премию. Но скажите, что имеете данные о предполагаемой аномальной зоне с неизвестным характером аномалий, и от избытка помощников страдать не будете.

После первых страшных атак на аномальщиков это научное движение в СССР было почти задавлено. Но политика не могла задавить Природу. И постепенно проводилось полулегально-полуподвально все большее количество разного рода симпозиумов и конференций по проблеме АЯ. В сентябре 1987 года мне впервые удалось побывать на одном из таких совещаний в Петрозаводске. Непосредственное общение с учеными, ознакомление с результатами их работ поддало жару и нашей деятельности в Ярославле. Созданная в 1984 году Группа по изучению АЯ постепенно набирала силу. Не имея практически никакой поддержки со стороны, мы могли работать лишь наращивая количество членов Группы: чем больше нас было, тем большее число людей подключалось к работе. Начав с восьми человек, через 7 лет мы имели 600. Учиться было негде, и научные симпозиумы стали нашей школой: после каждого симпозиума, на котором нам доводилось побывать, проводились занятия в Группе. По мере того, как рос уровень наших знаний, увеличивалась и ширина пропасти между нами и теми, кто мыслил "как положено". Ученые-аномальщики нарабатывали ценнейшие догадки, гипотезы, теории, обрабатывали наблюдения, классифицировали, но для всех это оставалось тайной за семью печатями.

Думаю, именно по этой причине в течение нескольких лет накалялась обстановка и по месту регистрации нашей Группы. Началось с малого: нас не стеснялись в глаза поучать тому, что "научно", а что — "антинаучно". Наш такт оказывался бессильным по отношению к бестактным. По мере того как в государстве происходили положительные сдвиги по части гласности и проблеме АЯ в средствах массовой и научной информации уделялось все больше внимания, а сама проблема проходила стадию становления как научная, наша позиция становилась все более прочной, а наши противники неизбежно катились к каким-то крайним формам отношений с нами. Каждый стоял на своей дороге — и каждый должен был пройти ее до конца.

Работать становилось тяжело. Менторство перерастало в травлю, принимавшую формы утонченного издевательства. Бывало, на собрание 30-40-летних аномальщиков заявлялся без приглашения и разрешения какой-нибудь юнец, который с места в карьер, не зная, о чем идет речь, начинал "решать" наши проблемы словами "Вам надо". При подготовке одной из экспедиций, когда время нас поджимало окончательно и нужно было срочно решить последние вопросы, кто что берет, как в случае необходимости друг с другом связаться, где встречаться и т. д. — наше собрание было почти сорвано нас перебивали, лезли с "советами", уводили разговор в сторону.

Было совершенно ясно, что все это кем-то направляется. Еще с 1988 года я ощущал чье-то давление. В мой почтовый ящик дважды подбрасывались письма странного содержания, изготовленные по всем правилам конспирации: на листочке был наклеен текст из газетных букв. Однажды зимой, когда я возвращался после работы, четверо здоровенных верзил, знавших мое имя, но которых я видел впервые, "беседовали" со мной на ту же тему. Наконец, зимой же двое напали на меня в лесу, "не заметив", что я гулял с шестилетним сыном. Не могу сказать, что все это связано в одну цепочку, но таких "совпадений" за последние три года было что-то уж очень много.

Вот в таких условиях мы и готовились к прошедшему второму полевому сезону. Финансовая помощь тоже была мизерной: всего на 20–25 % компенсировались наши затраты, да и то лишь на дорогу. Исчезли куда-то и полученные на нашу экспедицию продукты.

Наконец, 27 ноября дороги, по которым мы шли, пересеклись: под надуманным предлогом нам попытались сорвать собрание, на котором присутствовало около трехсот человек АЯ-Группы. Точки над "и" оказались расставленными. Вдохновители травли выдохлись и потерпели поражение.

Но все это, кончившись, уже не имело значения — остановить нас было невозможно. Группа работала. Подготовка к третьему сезону шла полным ходом. Для продолжения исследований решением собрания ЯроВАГО нам были выделены средства. Деньги были перечислены и Научно-техническим обществом "Стройиндустрии". Нам помогали археологи, краеведы, специалисты кафедр физики и химии Политехнического института, городской и областной штабы гражданской обороны, специалисты "Ярославльмелиорации", Верхне-Волжский трест инженерно-строительных изысканий, областная СЭС, метеорологи, ПГО "Недра". Выразили желание сотрудничать специалисты Ярославского мединститута, пединститут предоставлял результаты фольклорных экспедиций, устанавливалась связь с Институтом биологии внутренних вод АН СССР, геофизической обсерваторией Института физики Земли АН СССР. К поискам старинных церковных документов подключились представители Русской Православной Церкви.

Отвоеванное место под солнцем — это тоже была победа, без которой многого бы не состоялось, и именно поэтому я и считаю необходимым рассказать об этом здесь. Тем более что происходившее в Ярославле не было исключением: подобное вершилось и в других городах Союза. Стены запретов рушились. Старое вымирало. Оно уходило в Лету, тонуло, как балласт, скрывалось из виду. И когда скрылось совсем, люди, еще недавно не понимавшие друг друга, встретились. Было легко и радостно. И не имело ни малейшего значения, кто был тот. Ведь даже если бы он вновь захотел приняться за интриги, у него ничего бы не вышло мир изменился.

СЕЗОН-91.

"Здесь погибли четверо…".

— … А Машина желаний, надо понимать, это пресловутый Золотой шар. Вы верите в Золотой шар, господин ученый? — Валентин пожал плечами. — Я допускаю, что где-то в Зоне есть нечто округлое и золотистое. Я допускаю, что оно улавливает наши биотоки и способно выполнять простейшие пожелания… А. и Б. Стругацкие. "Пикник на обочине".

1.

— Не-ет, братцы, это следы рыси, уж я-то знаю. Вот здесь она поднялась, — Турбин показал на следы когтей на осине, — а там — спустилась.

Только рысей нам здесь и не хватало!

Мы вновь стояли на осарках, у ямы с осиной. Шла седьмая экспедиция, задуманная "молниеносной": в субботу, 8 июня, в облСЭС должна была дежурить лаборатория для проведения экспресс-анализа атмосферного воздуха, пробы которого мы собирались доставить из зоны. Сегодня было 6-е; уже в 16.00 мы умудрились быть на месте. Работы было невпроворот, и я сразу же начал пробивать метровой глубины скважины для анализа воздуха на ртуть — у нас имелся и переносной газоанализатор АГП-01.

Приборов из СЭС было взято 43 килограмма, плюс два прибора от военных и Верхне-Волжского треста инженерно-строительных изысканий. Если сюда добавить пробойник скважин, насос, камеры для воздуха, щуп, фотоаппараты, треноги и т. д., то только лишь для работы было завезено добра килограммов 65. На сей раз смог принять участие в экспедиции Гусев. Кроме него и меня прибыли: Сергей Семенов — заведующий отделом коммунальной гигиены облСЭС, Владимир Афанасьев — врач-эпидемиолог, Андрей Комаров — инженер лаборатории электромагнитных измерений, Александр Турбин — зоолог отдела особо опасных инфекций.

Программа была задумана обширная — 13 видов работ, вплоть до отлова мышей и насекомых. Работать следовало молниеносно, доставить пробы в Ярославль молниеносно, всему этому предшествовала, естественно, молниеносная, до изнеможения, беготня. В экспедиции не смогли быть лишь химик из Штаба гражданской обороны да ребята с областного телевидения, которых я пытался соблазнить на съемки фильма. В остальном все обстояло замечательно. Да, милостивые государи, это совсем не тот колер, что год назад, са-а-всем не тот!

Главными тружениками сейчас были специалисты СЭС.

Сергей Семенов, первый, к кому я обратился в СЭС, заинтересовался услышанным от меня и как профессионал, и как человек, тут же пригласив на беседу и Комарова. В предэкспедиционной горячке было все то же: люди соглашались идти и отказывались, народу было вначале много, но потом стало недопустимо мало. СЭС и тут помогла: из отпуска для проведения работ были вызваны Афанасьев и Турбин.

Цель перед нами стояла четкая: определить, опасна или безопасна зона для здоровья человека, можно ли здесь начинать раскопки так же, как и в других местах, или требуется какая-то защита.

Дело несколько осложнилось в связи с появлением новой версии — кометной. Мой добрый старший товарищ Ростислав Сергеевич Фурдуй, с которым я советовался по части зоны как со специалистом-геологом, в письме от 7 января 1991 года писал: "Ученым достоверно известны падения метеоритов двух составов: каменного и железного, однако предполагается, что в принципе могут выпадать метеориты и близкого к кометному (т. е. каменно-ледяного) состава. В частности, бурение, проведенное в пределах австралийского кратера Госис Блаф, показало, что из подстилающих его раздробленных пород выделяются… азот, углекислый газ, вода, углеводороды, в частности метан и другие. На основании этого высказана гипотеза, что данный кратер образовался вследствие падения ядра небольшой кометы, остатки вещества которой и дают этот приток газов. Астрономам известно, что кометные ядра содержат целый "букет" замороженных веществ (их уже известно, кажется, больше пятидесяти: здесь и углеводороды, и формальдегид, и цианистые соединения, и др.).

Если в вашем районе выпали именно такие "ледяные" метеориты, то не с этим ли связаны случаи отравлений и заболеваний людей? Имея в виду такую возможность, следует предусмотреть и такие анализы, как отбор проб почвенных газов из скважин в кратере, прежде чем проходить шурфы, и их экспресс-анализ. Кроме того, следует предусмотреть и соответствующие меры по технике безопасности: противогазы, вентиляцию шурфов. Кстати, "шевеление стрел" в кратере могло быть как раз и связано с выходом струек газов, особенно активным в первое время после выпадения тела".

Так что теперь в числе версий "галлюциногенного" характера мы к уже имеющимся "ртутной" и "азотной" имели и "кометную". Сюда же следовало отнести и версию Сергея Семенова о возможности отравления в прошлом жителей этих мест окисью углерода. Действительно, если здесь велась активная выплавка железа, то для ее обеспечения должны были жечь в огромных количествах древесный уголь в ямах; сгорание, естественно, было при этом неполным, и столь же плотный, как и воздух, угарный газ СО расползался по равнинной местности, "затопляя" и селения.

2.

Кровососов была прорва. Спасения от них мы не находили нигде. Под деревьями стоял сплошной ноющий звон — проклятые твари толклись в воздухе. Их ненависть к науке была столь же велика, как страсть к крови; здесь их алчность перерастала в тупость без предела: уже десятки трупов были рассеяны нами по земле, но это не устрашало сотни наблюдавших за бойней с воздуха все они не умели считать. Конечно же, можно было применить антикомариные зелья, обладавшие страшной силой: сначала вы намазываете этой гадостью руки и лицо (о рукавах можно не беспокоиться — они изляпаются сами и будут прилипать к рукам так, что комар носу не подточит), затем случайно хватаетесь за глаза и, чувствуя, что сделали не дело, пытаетесь протереть их рукавом, после чего зелье начинает работать: из глаз хлещут слезы, и комаров действительно не видно. Но, к сожалению, нам требовалось следить за приборами и часами, а также вести записи…

Было 20.40. За полчаса до этого с датчиком ТПК я излазил осарки вдоль и поперек, но безрезультатно: писк в наушниках был такой же ровный, как если бы я был без них. Сейчас на осарках находились Андрей Комаров, Сергей Семенов и я. Андрей нес небольшой приборчик НФМ — измеритель напряженности электромагнитного поля, к которому имелись два зонда. У избушки и на тропинке сюда все было "по нулям". Собственно, ничего иного мы и не ожидали. Мои спутники, наслушавшись о знаменитых осарках еще в Ярославле, с любопытством взирали на "кратер", ямы и буйную растительность. Если не считать проклятого комариного звона, стояла тишина. Как впоследствии они оба мне признались, входя на осарки, они все-таки испытывали чувство настороженности.

Андрей, щелкнув переключателем, тотчас же чертыхнулся. "Не дай Бог, что-нибудь с прибором случилось", — подумал я, зная, что в аномальных зонах такое бывает.

— Что у тебя? — спросил Семенов.

— Да… прибор зашкалило… — Андрей снова что-то включил.

— Но прибор-то исправен?

— Исправен… Просто я его сейчас переключил на интервал измерений от десяти до тридцати вольт на метр.

— Ну так что? — Мы стояли с часами и блокнотами.

— В этом интервале ничего. — Андрей снова что-то переключил. — Сейчас диапазон измерений от двух до десяти вольт на метр.

— А здесь что? — Я никак не мог понять причины первоначальной легкой паники.

— Два вольта, — сказал Андрей, — но это нижний предел измерения. — Он опустил зонд и слегка коснулся им травы. Стрелка шелохнулась и встала на место. — Не пойму, почему с самого начала… Даже если я коснулся травы… Андрей замолчал.

Мы ждали, мало что понимая. Комары атаковали. Не обращая на них внимания, инженер ориентировал в пространстве зонд — цилиндрик с блестящими конусами на длинной ручке, наблюдая за стрелкой. На лице его проступило выражение недоверия, а затем — изумления.

— Так, пишите: два и пять.

— Есть. — Мы принялись за работу.

— Три… Три и пять… Четыре!

— Есть.

— Три два.

Андрей перешел на другое место. Я отмечал номера ям, Семенов — время и показания прибора. Стало не до комаров.

Еще переход Андрей работал, войдя в азарт. Иногда он быстро перемещал датчик по вертикали. Мы добрались до конца шлаковой кучи затем медленно двинулись назад. В 21.50 мы сошли с осарков. В 2152 на тропинке инженер сделал последний замер — здесь напряженность поля была ниже чувствительности прибора — и отключил его, сберегая батареи. Мы двинулись к домику.

— Погоди, Андрей, — не выдержал Семенов. — Ты нам по-человечески объясни, что мы там намерили.

Я присоединился к этому требованию.

— Честно говоря, я с таким еще не сталкивался. — Андрей помолчал Напряженность поля колебалась. По ориентации зонда на максимум излучения можно понять, что источник радиоволн находится либо под землей, либо в пространстве над ней. Причем при быстром перемещении зонда по вертикали напряженность не меняется, а это говорит о том, что источник излучения находится далеко. Конечно это не радиопередача в известном смысле слова.

— Но это опасно?

— Предельно допустимые уровни напряженности поля — разные для разных частот и колеблются в зависимости от этого от 5 до 50 вольт на метр. Этот прибор реагировал на излучения в диапазоне от 10 килогерц до 350 мегагерц. На какой частоте шло излучение сейчас сказать невозможно.

— Как близко стоят эти частоты к диапазону видимого глазом излучения? Можно ли излучения с такой частотой наблюдать как свечения в воздухе?

— До обычного света — весьма далеко. Но, повторяю, прибор регистрирует излучение лишь в определенном диапазоне, что происходит в смежных областях излучений, мы от него не узнаем даже если эти излучения будут большой мощности.

Мне конечно же, были памятны события злополучной экспедиции № 3, когда мы наблюдали выходящие из поверхности осарков столбы свечений. Безусловно, имело место истечение какой-то энергии (или втекание ее в осарки). Зная, что существует метод провоцирования энерговыделений в аномальных зонах, мы неоднократно пытались их вызвать, чтобы зафиксировать на фотопленке.

Способ был прост: 10–30 световых разрядов фотовспышки как показывал опыт, могли запустить в действие довольно сложный механизм сброса энергии, которая в других зонах "материализовалась" обычно в виде светящихся лучей, клубов "дыма" или шаров. Но все наши попытки еще раз увидеть или сфотографировать таинственные "столбы" до сих пор оканчивались неудачей. Теперь, после уверенной регистрации выбросов электромагнитного поля (ЭМП), можно было допустить, что прибор все-таки ловил эти свечения. Не удастся ли сегодня ночью их сфотографировать? Если прибор покажет наличие ЭМП, а мы увидим и заснимем свечения, — это будет замечательный результат! Но чем можно спровоцировать появление ЭМП? Фотовспышек у нас не было. Я поделился мыслями с Комаровым и Семеновым.

— У нас есть несколько ракет, — сказал Андрей. — Попробуем вызвать поле ими.

— Да этот эксперимент необходимо проделать, — поддержал его Сергей.

Мы подошли к избушке, промолчав о своем открытии, чтобы заранее не взбудоражить людей. Пока доваривался ужин, я, отойдя в сторонку проделал на листочке несложные вычисления: частоты средних волн от 16 до 40 метров, на которых после войны приемник "Родина" регулярно ловил здесь помехи, входили в диапазон чувствительности прибора НФМ-1 Стоявший рядом Гусев вновь оказался прав. Об этом я не сказал никому.

3.

Странное дело! Несмотря на то, что ко вчерашним двум приборам сегодня, 7 июня, мы прибавили новый — ПЗ-19, который мог измерять плотность потока энергии ЭМП, причем ширина сети, расставленной нами для улавливания таинственных сигналов, возросла за счет этого в сто раз, осарки молчали! "Будить" их было нечем: ракеты кончились.

Была сделана и попытка обнаружить хотя бы электростатические заряды, но как сразу сказал Андрей, "здесь для этого слишком много воды" — не было и их.

Прошедшей ночью осарки подкинули нам еще один сюрприз. Хотя с нами и не было фотографов-профессионалов, ночное фотографирование все-таки решили провести — чем черт не шутит! Андрей, естественно, прихватил с собой и НФМ. И у домика, и на тропинке, и на самих осарках стрелка прибора была на нуле. После того как фотоаппараты установили, в "кратер" был сделан выстрел осветительной ракетой. И действительно, световая провокация возымела действие! В течение короткого времени "спавшее" до этого электромагнитное поле подняло свою напряженность до тех же самых четырех вольт на метр! Какое-то время показания прибора держались на этом уровне, но через пять минут стрелка почти вплотную подошла к нулю, а через семь — снова легла на ноль.

Что-то среагировало на наше присутствие, какой-то приемник сработал. Таинственное "что-то", разбуженное ото сна, семь минут, зевая, молча пялило на нас свои очи, а затем вновь завалилось спать. Это было невероятно!

Никаких столбов свечении мы при этом не заметили.

Остатки ночи — будь трижды прокляты комарики! — дались нам нелегко. Тем не менее сегодня утром работать мы начали рано и, успев потерпеть фиаско по части обнаружения полей, к семи сорока утра решили пустить в ход газортутный анализатор; за ночь в пробитых мною и прикрытых сверху скважинах наверняка установился "родной" для почвы состав воздуха.

Ртути в земле было что-то многовато, причем прямо возле избушки, в контрольной скважине. На осарках, как ни странно, этого добра было чуть поменьше. Причем ртуть здесь обнаруживалась и на открытом воздухе. Интересно было наблюдать за работой специалистов СЭС: они действовали точно, перепроверяя помногу раз результат, если возникало какое-то сомнение. Постепенно и на осарках стало определяться место наибольшей концентрации ртути. Чтобы уточнить это, прямо щупом мы увеличили количество скважин до девятнадцати, причем для выяснения картины спустились с осарков к болоту, переходившему в озеро. Больше всего ртути было как раз в наиболее интересном для нас районе кучи — на месте будущего раскопа: Гусев полагал, что именно здесь в 44-м нашли шар. Речь шла, впрочем, о концентрациях не более 0,000000039 мг/л.

Чуть позже я излазил осарки еще раз, пытаясь обнаружить соединения циана, но, к счастью, ничего не нашел.

Была пятница. Вечером к проведению программы по наблюдению за поведением компасов мы подготовились основательно. Афанасьев и Гусев остались у избушки; задачей Александра Петровича было следить за компасом, а Владимиру, как врачу, вменялось в обязанность быть наготове, наблюдая за Александром Турбиным, расположившимся тоже с компасом около старой липы, равноудаленной от избушки и осарков, и за нами троими, находившимися на самих осарках. Чем черт не шутит! После случая с Урявиным здесь можно было ожидать всего… Кроме названных выше приборов был пущен в ход и ВШВ — прибор, способный уловить таинственную "вибрацию"; его алюминиевый диск-приемник блестел на шлаке. Бдения в течение часа дали положительные результаты для комаров, но не для науки.

4.

— Вот с этой липой связана очень интересная история, — начал свой рассказ Гусев. Мы стояли, выбирая между двумя реальными перспективами: задохнуться от недостатка кислорода в дыму костра или скончаться от потери крови на чистом воздухе — комары остервенели. — Ведь лип здесь было четыре, и стояли они в ряд. Сохранилась лишь вот эта, росла она в палисаднике. Дело-то ведь как было…

Стоял здесь дом — окнами на дорогу, ну а за домом, как всегда, огород — он, почитай, прямо к осаркам тянулся. Было это или в начале нэпа, или перед самым нэпом. Жил в этом доме мужичок. Жил как все, работал. Потом вдруг перестал на работы ходить. Ну, не ходит — и не ходит: его дело. Крестьяне идут на работу, а он сидит в избе, чай с баранками пьет… Ладно. Время идет, мужик и со всеми не работает, и у себя в огороде ничего не делает совсем от рук отбился, чем жить думает? Этого мало — посадил у себя в огороде в ряд три липы, а четвертую — в палисаднике. Люди, понимаешь, в поте лица трудятся, на зиму запас делают, а он как барин: в лавку придет — в центре деревни тут раньше лавка была, — баранок, сахару купит — и домой. Да еще, вишь, липы посадил! Стал время от времени и ведра жестяные покупать…

Ну вот, сосед-то его не вытерпел — это ведь издевательство над крестьянином: разве можно так с землей обходиться! — прокрался ночью к нему на огород и три липки срубил, а уж четвертую-то не рискнул — из окон могли увидеть. Утром хозяин видит такое дело — давай разбираться: кто да почему. Ну а сосед не выдержал да и высказал ему все. Да и другие подошли. "Ты, — говорят, что делаешь?.. Как зиму-то жить думаешь?" Отругали — на чем свет стоит. А ведь деревня-матушка — это тебе не город; это в городе всякий сам по себе, а здесь люди жили сообща…

Взялся мужик за ум, стал работать. А уж потом признался, как все это вышло. Дело, по его словам, было так. Пришли однажды к нему эти самые человечки — а ведь в деревне всякий знал, что они есть, — вот пришли они и говорят: "Несколько уже раз сажали мы здесь четыре липы, да никак не могут они вырасти — то с травой скосят, то скотина повредит; ты, — говорят, — посади вот эти деревца, мы их издалека привезли, да следи за ними, а мы тебе за это деньги дадим". Дали они ему денег и медного купоросу, чтоб за деревцами ухаживать, и объяснили, что у них здесь когда-то погибли четверо, и по обычаю за каждого необходимо посадить на месте гибели дерево — именно липу. А саженцы те они привезли то ли с Брянщины, то ли с Черниговщины — так вроде.

История эта, которую я слышал уже второй раз, была так же "невероятна", как и остальные. Я не брался судить, правда это или нет, но про себя отметил два момента: первый — оба раза Гусев рассказывал хоть и разными словами, но точно об одном и том же, и второй — спил упавшего на землю самого нижнего сука липы, сделанный нами в прошлом году, имел 58 годовых колец. Как сказали мне специалисты, возраст нижнего сука должен быть несколько меньше возраста ствола. Кроме того, сук этот, судя по всему, упал несколько лет тому назад, опершись ветвями на землю и продолжая оставаться связанным с самой липой, так что отдельные его ветви успели высохнуть, но другие еще имели листву в таком состоянии сук вряд ли мог наращивать годовые кольца. В итоге получалось, что липу действительно посадили в двадцатые годы. О возрасте этого сука я не говорил Гусеву ничего, так что он, ссылаясь на нэп, мог бы попасть впросак, если бы фантазировал. Но опять не попал.

Я знал также, что с этой липой была связана и еще одна история. Раньше недалеко от липы стоял дом знаменитого Гепеухи. Тот решил вырыть то ли картофельную яму, то ли подполье, то ли колодец. Стал копать — и нашел золотую монету в 3 рубля чеканки 1889 года. И в том же раскопе, на глубине примерно с метр от верха, видна была как бы ниша в сторону озера. В той нише лежал череп вроде человеческого, но не человеческий: зубы на челюстях расположены в виде буквы "П", черепная коробка узкая. Сам-то Гепеуха признавался потом, что в ГПУ семь лет работал могильщиком, хоронил расстрелянных — за каждое такое захоронение давали ему, да и другим, выпить. А копали-то часто по старым кладбищам, так что на черепа человеческие он насмотрелся. Нет, говорил Гепеуха, тот череп, что он в яме у липы вырыл, не человеческий был…

5.

Клубы дыма валили из-под крыши избушки, из окон и изо всех щелей.

Ужинали мы на улице, сидя вокруг стола на скамье и ящиках для приборов, в надежде, что слабый ветерок сдует комариную напасть. Вероятно, отчасти идея оправдалась, так как многие комары, промахнувшись мимо жил, по которым струилась буйная кровь неутомимых исследователей, с отчаяния кончали жизнь самоубийством, бросаясь вниз головой в миски с супом.

Дверь избушки открылась, и оттуда с самодельной жаровней-дымовухой в руках вывалился Андрей Комаров. Тяжкий кашель сотрясал тело инженера, и в красных, воспаленных от дыма глазах тускло светился уголек надежды на успокоение от дневных трудов. Очумевшие от дыма комары, которых мы тщетно пытались выкурить из избушки, воспользовавшись случаем, тоже вылетали на улицу глотнуть свежего воздуха и возвращались к родным гнездам.

— Углей! — хрипло крикнул Андрей, размахивая дымовухой, как поп кадилом. Из костра в банку всыпали углей, сунув туда же пучок травы. Дым пошел гуще.

— Андрей, раскрой дверь пошире, пусть комары на улицу вылетают, — кричали одни, размахивая ложками.

— Андрей, закрой дверь, уже полная улица комаров! — кричали другие, вылавливая ложками комаров из супа.

Набрав в легкие воздуху, Андрей вновь скрылся в клубах дыма, захлопнув за собой дверь. Вскоре из-за нее раздался надрывный кашель, и что-то тяжко упало.

— Почил с комарами, — трагическим голосом произнес кто-то, трясясь от распиравшего смеха.

— Показал наконец-то свою комариную натуру, — добавил Семенов, намекая на фамилию Андрея, и компания слегла, будучи не в силах отбиваться от комаров.

Шутки шутками, но после предыдущей ночи комариных кошмаров и стрельбы ракетами по "кратеру" нужно было выспаться, тем более что предстояло вновь встать в час ночи для фотографирования "кратера", а затем подняться рано утром для отбора проб воздуха. Чертыхаясь и кашляя, мы ощупью устроились на ночлег. По распоряжению эпидемиолога загаженное мышами сено с кроватей мы сожгли, и спать теперь приходилось на голых досках. Какое-то время мы блаженствовали, наслаждаясь продуктами неполного сгорания и тишиной. Затем в воздухе раздался противный заунывный писк.

— А-а, гады! — рявкнул кто-то, нанося сокрушительный удар, но, кажется, мимо цели. Ответный удар был не менее сокрушительным. Ночь проходила в тяжелой борьбе за выживание. Я то задыхался под плащом, то осторожно, как подводная лодка — перископ, высовывал из-под него нос. Наконец, не выдержав, встал и, нащупав рюкзак, вывалил содержимое на пол. Забравшись ногами в рюкзак и кое-как запаковавшись, я уже стал проваливаться в сон, ощущая этот процесс почему-то грубо-физически, но вовремя спохватился, так как доски на кровати разошлись и я уже почти провалился между ними.

— …Тридцать шесть децибел… — говорил кто-то, склоняясь при свете свечи над стоявшим на столе прибором. — Господи, да ведь это же предельно допустимый уровень шума в квартире ночного города…

— В чем дело? — спросил я, думая, что речь идет об очередном фокусе осарков.

— Проклятые твари пищат с силой тридцать шесть децибел, — проговорил Андрей.

— Сколько сейчас времени?

— Два часа ночи… К костру, что ль, пойти…

Лежа по стойке смирно, я вновь стал проваливаться.

— Медведь! Вон медведь идет, — говорили ребята, стоя на крыльце; сквозь открытую дверь был виден рассвет. — Хочешь медведя посмотреть?

Пробубнив под плащом что-то не совсем учтивое и убедившись в прочности досок, я вновь приступил к процессу проваливания. Было четыре часа утра…

6.

— Ведь он же видел нас, но даже головы не повернул. Идет себе, как на прогулке… Под нижней челюстью — вроде бороды, да еще губу распустил. Рассказывающий стал "распускать губу", пытаясь изобразить медвежью морду. Глянув на его распухшую от комариных укусов физиономию, я достаточно ясно представил себе медведя…

— Я с пяти утра сижу у костра, — жаловался Гусев. — Заели проклятые — сил нет.

— Мы пошли на осарки закачивать воздух…

— Ребята, быстренько — чай, скоро придет машина…

— Так что, если этим летом начнете копать, то лучше начать с той кучи…

— Хорошо, Александр Петрович…

Мы двинулись на осарки.

— Странный старикан, — сказал Семенов, идя по тропинке. — Теорий очень уж много…

Да, с этим следовало согласиться. То ли успев за зиму "подбить теорию" под известные ему истории, то ли увидав множество приборов и испугавшись, что те все покажут "по нулям", Гусев изменил поведение, чем поставил себя и меня в неловкое положение: теперь, пересказав какую-нибудь историю, он пытался дать и объяснение ей в "научном" духе — это никуда не годилось! Хотя, вероятно, он искренне старался нам помочь.

— Теория теориями, но откуда здесь берутся поля, мне непонятно, — сказал Андрей.

— Поля, ртуть. Вы вот знаете, какая ситуация сложилась в Ярославле вокруг, скажем, нефтеперерабатывающего завода? — спросил Семенов. — Там один цех выпускает в атмосферу одно, другой — другое, и так далее. Специалисты точно знают, какой должна быть ПДК каждого вещества в воздухе. Нужно проверить чистоту атмосферного воздуха в районе НПЗ? Пожалуйста! Приезжаем, измеряем все в порядке каждое вещество в норме. Я вот уж сколько лет пытаюсь людям вбить в головы, что по отдельным веществам — да, все в норме, но человек-то вдыхает в себя все, что в воздухе есть. Понимаете, все! Весь этот бульон. И в результате-то получается, что дышим мы, простите, гадостью. А потом удивляемся, откуда берутся болезни. Вот мы здесь много чего намерили — и почти все в норме. А теперь представьте здесь чуть больше ртути, чуть завышена концентрация окиси углерода, раз кругом болота — чуть больше метана, может, и тот же циан есть, пусть в мизерных количествах, да еще ко всему этому — неизвестно откуда берущиеся поля, а в сумме-то что может получиться? Все эти "чуть-чуть" и здесь могли привести к болезням, а в результате — нет деревни.

Мы открыли скважину, опустили в нее шланг и стали закачивать в камеры воздух.

— А по полям, Андрей здесь вот что может быть — я решил высказать давно не дававшую мне покоя догадку. — Сейчас хоть и рано гадать об истинных причинах — данные только лишь копятся, но, тем не менее. Место ведь это нехорошее. И сделали его таким люди, нагрузив землю чудовищной массой воды. То, что в самом водохранилище два с половиной миллиарда тонн воды — это не все: во много раз больше ее скопилось в виде грунтовых вод. Вся эта масса давит на нижележащие слои литосферы. А ведь известно, что при определенном составе этих слоев может возникнуть пьезоэлектрический эффект. Водохранилище "дышит", оно опорожняется и заполняется, оно постоянно тревожит землю. Поэтому, я думаю, на территории нескольких областей атмосфера может прорабатываться и стекающим из недр земли излучением.

— Да, излучение идет, судя по всему, снизу, я много размышлял над этим, сказал Андрей. — Но получается, что нам теперь трудно разобраться, является ли эта радиоаномалия нынешней рукотворной или же она — "допотопная"? Как выйти на аномалии столетней давности? Водохранилище путает нам карты.

— Да. И причем оно может делать это очень утонченными способами. Помните, я рассказывал вам, как в прошлом году дважды подкинуло избушку? — Мои собеседники закивали. — Так вот, гидрогеолог Малышев, работавший здесь в прошлом сезоне, считает, что водохранилище к этому могло иметь отношение. Он рассуждает так: уровень вод после затопления поднялся, местность усиленно заболачивается, из-за резкого роста уровня грунтовых вод в реакцию разложения сразу вступило большое количество органики, что привело к образованию больших объемов болотного газа, поскольку болота — вновь образованные, система сброса газа здесь еще не установилась, можно допустить, что на глубине, задавленный пластами органики, он скапливается под небольшим давлением, но в значительных количествах. Когда, наконец, все это, расширяясь, поднимается кверху, сотрясение воды и почвы может быть достаточно сильным.

— Вполне может быть, — заметил Сергей Семенов. — Не исключено, что именно такие прорывы газа, выносившие наверх и пласты органики, и принимали за всплывающий "корабль".

— Возможно. Но водохранилище — только одна из причин, затрудняющих разгадку всей этой истории и выход на "допотопные" аномалии.

— А что за причины здесь могут быть еще, если, конечно, не считать "чертовщины"? — спросил Андрей.

— Сама эта "чертовщина". Давайте все-таки допустим, что она здесь присутствует.

— То есть?

— То есть допустим, что данное место чем-то отличается от других. И попытаемся рассуждать по методу аналогий. В этом отношении ситуация полностью напоминает ту, что сложилась в физике при изучении элементарных частиц и ничтожных взаимодействий между ними. При наблюдении, как известно, от наблюдаемого объекта отбирается энергия, необходимая для его наблюдения. Образно говоря, получение новой информации приводит к охлаждению мира. Так вот, ученые имели более-менее верные представления о веществе лишь пока работали с крупными объектами. Но как только они приступили к изучению объектов, собственная энергия которых сопоставима с энергией, необходимой для их наблюдения, понять наблюдаемое в полной мере стало невозможно: оно изменялось сразу же, как только на него бросали взгляд. Истинная Вселенная существует только у нас за спиной и лишь тогда, когда мы не думаем о ней. Но какая она?

Когда принялись за изучение аномальных явлений, то и за рубежом и у нас быстро поняли, что это не тот материал, с каким мы имели дело раньше. Человек влиял на аномальное явление, а оно — на человека. Можно ли, находясь в такой ситуации приблизиться к пониманию сути АЯ? Представьте, что вы хотите изучить под микроскопом новый микроб, который, в свою очередь был бы не прочь изучить вас, вы крутите его и так, и этак, но он демонстрирует вам либо те качества, которые сам хочет показать либо те, которые вы хотите увидеть. Как изучить такой микроб?

Вот теперь мы находимся в аномальной зоне. Поля, ртуть давление на земную кору и прочее. Зона напряжена. Она — как заряженный конденсатор, в котором продолжает копиться энергия. Рано или поздно наступит "пробой" — произойдет какое-то сильное явление. Судя по всему, такие "пробои" здесь случаются, но их после того, как последние жители покинули деревню, некому наблюдать люди здесь бывают один месяц в году, да и то без приборов, и смотрят они преимущественно в землю.

Но вот появляются аномальщики. С приборами, фотовспышками, ракетами, магнием и термитом. Эти знают, куда смотреть и что нужно сделать, чтобы "расшатать" зону, вызвать "пробой". Мало того — они затаскивают сюда и людей с "аномальными" способностями. Я ведь вам рассказывал об Игоре Мельникове. Так вот, когда я в прошлом году возвратился в Ярославль, Татьяна Кузнецова высказала мысль, что домик подкидывал вверх именно Мельников. Не руками, конечно. Я проштудировал работы по полтергейсту Комитета по проблемам энергоинформационного обмена в природе и, действительно, нашел указания на то, что подобные явления могут быть вызваны к жизни людьми-экстрасенсами, причем преимущественно именно в полночь, и именно в момент засыпания, — так говорит статистика. Бог мой, какие силы он вызвал! Но ведь сам-то Мельников ни о чем таком не подозревал! Испугался и изумлялся вместе с нами. А мы, не знай этого, начали бы подсчитывать аномальные явления, "навешивая" на зону то, чем, собственно, она и не обладает. И мы бы ходили за АЯ, а те — за нами.

Мы рассмеялись.

— Поэтому совершенно справедливо считается, что в такие места нельзя ходить с агрессивными намерениями, со злыми умыслами, со страшными ожиданиями — это может сбыться. Но сюда нельзя идти и с огульным отрицанием всего неизвестного, с цинизмом, пошлостью, сальными анекдотами — зона уйдет в себя, спрячется в раковину. Изучать это можно только с чистым сердцем и добрыми помыслами.

— Как в "Пикнике на обочине"… Зона…

— …и Золотой шар…

7.

— Так я и знал! — Семенов с отчаянием махнул рукой. — Нет, надо было с утра идти и никого не ждать!

Машины не было.

Мы опаздывали. Воздух в камерах, отобранный нами для лабораторного анализа, старился. Теперь пресловутые восемь километров нам нужно было промчаться на своих двоих вместе со всеми этими ящиками. Боже мой! Да как же это?! Быстрей! Хроматограф в лаборатории СЭС ждет нас.

О-ля-ля. Веселей, ребята! Ручная тележка с рюкзачищем и громоздким ящиком то и дело кувыркается на засохшей глине развороченной дороги.

Одиннадцать метров колен для бура, оставленных в прошлом году, украдены с чердака избушки. Кем? Черт его знает! Но железо теперь придется тащить обратно.

Я пру рюкзак, и на шее у меня висит прибор АГП-01 весом в восемнадцать килограммов, в руках — связка железяк и штанга датчика. Остальные загружены не меньше. Держись, Александр. Петрович! Пот — градом. Комар-ры и слепни! Ходу! Эх, ноженьки мои, ноженьки…

Што ты исхилился, милай! Эк тебя скособочило… А ты воспрянь! Встрепенись, закуси удила. Да этак рылом по-над дорогой… Пошел-пошел!..

* * *

Чудо! Здесь не было комаров! Устроившись на сиденьях в транспорте и рассовав по углам приборы, мы все уснули.

Химеры выходят на связь.

Он прошел мимо ковша, суеверно поднимая ноги повыше и следя, чтобы не наступить на черные кляксы, а потом, увязая в рыхлом грунте, потащился наискосок через весь карьер к пляшущему и подмигивающему шару. А. и Б. Стругацкие. "Пикник на обочине".

1.

Заключение облСЭС было готово уже к 18 июня.

В "Выводах", в частности, говорилось: "1. Показатели содержания ртути в грунтовом воздухе в скважинах на объекте "Осарки" не превышают показателей в контрольной скважине… Вместе с тем, в ряде случаев эти концентрации превышают величину, рекомендуемую как фон для почвенного воздуха. (…) 3. Максимальное значение, полученное при исследовании воздуха на поверхности… выше максимально зарегистрированного содержания ртути в воздухе г. Ярославля… Учитывая, что данные показатели меньше начальных показателей прибора… их следует расценивать как ориентировочные. (…) 4…Опыт измерений ЭМП прибором НФМ-1 не позволяет определить природу полей, действовавших на него в данном эксперименте. В практике подобного не встречалось. (…) 5. Качество воздуха, отличное от контрольной скважины, отмечается в пробах из скважин… ямы № 1 (по окиси углерода) и в скважине на дне… ямы № 7 (по окиси углерода и предельным углеводородам С1 — С10). (…) 6. Проведенные замеры и исследования не выявили факторов, величина и интенсивность которых могла бы отрицательно сказаться на состоянии здоровья людей…".

Итак, в момент измерений обстановка на осарках, несмотря на некоторую ее необычность, в целом признавалась не опасной. Конечно, мы не могли знать, какой эта обстановка бывает там в другие моменты. Тем не менее работать, соблюдая правила осторожности, там было можно и без защитных средств.

Но к раскопкам, несмотря на наличие разрешений, приступать все еще было нельзя: мы не считали возможным нарушить рельеф осарков, предварительно его не зарегистрировав. Требовался последний подготовительный шаг тахеометрическая съемка территории осарков и урочища.

Экспедиция планировалась краткой и потому — легкой. Задачи были очень узкие: проведение тахеометрической съемки, начало съемок фильма, наблюдения за ЭМП и компасами, а также ночное фотографирование.

Андрей Комаров, побывав в зоне, прикипел к ней душой и согласился ехать сразу же. Виктор Малышев взялся обучить нас с Андреем работе на теодолите. Пока мы "стреляли" по "объектам" во дворе дома, все вроде было понятно. Сомнения имелись лишь насчет сноровки; по этой причине первейшей задачей было — завлечь в экспедицию Малышева, на что тот, несмотря на занятость, в конце концов согласился. Четвертым был Сергей Смирнов — его не требовалось агитировать. И, наконец, фотограф Александр Иванов и оператор Михаил Тропин, оба из киностудии "Чайка", ехали для съемки фильма. Была отослана также телеграмма Гусеву.

Поздним вечером 4 июля, засунув в рюкзак, кроме всего прочего, модели и документы, необходимые для съемки фильма, за неимением места навесив сапоги на рюкзак, связав вместе геодезическую рейку и незаменимый щуп и упаковав треногу теодолита, я понял, что легкой экспедиции не получится.

Утром, 5-го, вид остальной прибывшей к отправлению братии был не лучше. Но к тому времени этим вещам мы уже перестали удивляться. Теоретический интерес (без желания испытать все это на практике) для меня представлял лишь вопрос, как бы все это выглядело в случае "тяжелой" экспедиции…

2.

Гусева мы встретили на вокзале. Оказалось — по чистой случайности. О начале экспедиции он не знал ничего, так как телеграмма была послана на адрес его матери, к которой он сейчас только еще ехал. Так что несколько часов нам предстояло пробыть вместе. Это было хорошим совпадением, и я тотчас же предложил Гусеву и Тропину начать съемки — что терять время! Однако… для преодоления скромности Александра Петровича емкости аккумуляторов "Hitachi" едва ли хватило бы.

С этой чертой Гусева — скромностью и робостью перед техникой — приходилось считаться. Впервые я столкнулся с ней, предложив ему прошлым летом лететь в экспедицию на вертолете. Очень тактично и как-то незаметно он снял этот вопрос. Затем я попытался заинтересовать его возможностью побывать на научной конференции по проблеме АЯ, обсудить некоторые моменты нашей работы с видными учеными, но чувствовалось, что Гусева устраивают уже установившиеся формы общения, а к какой-либо известности он не стремился. Очень осторожно я предложил ему повторить свои рассказы под гипнозом. Как известно, подтверждение показаний свидетеля о событиях прошлого, полученное при введении его в гипнотическое состояние — так называемый регрессивный гипноз, — является важным аргументом в пользу правдивости говорящего. Но и это лежало слишком далеко от того, что Александр Петрович считал для себя возможным. Теперь же чувствовалось, что стеклянный глаз телекамеры был бы для него пыткой, возможно, большей, чем взгляд гипнотизера… Такой оборот дела мог быть губительным не только для задуманного фильма, но и для части работы, ведь рано или поздно кто-нибудь мог сказать: "А почему это он не решается говорить под гипнозом?" Мы чаще стремимся предъявить претензии окружающим, чем понять их. Нельзя осуждать человека за то, что он предпочитает не летать по воздуху — это действительно опасно. Можно ли осудить человека за нежелание подвергнуться воздействию гипноза, если это не вполне безвредно для здоровья?

В дороге мы в течение полутора часов беседовали с Александром Петровичем, я записал некоторые его рассказы. Чувствовалось, что отправиться вместе с нами ему очень хотелось, но… Мы высадились, а Гусев, пожелав нам удачи, продолжил свой путь дальше.

3.

Оказалось, что и по объему работ экспедиция под разряд "легкой" не подходила. Честно говоря, я засомневался, что тахеометрическую съемку мы успеем сделать полностью.

Малышев начал работать 6-го рано утром. С утра с проклятой рейкой таскались Андрей и Сергей. Рельеф был привязан по урезу воды в озере, а к вечеру — и к обнаруженному на поле реперному знаку. После обеда рейка досталась мне…

Комары зверствовали. Даже надев маскхалат, я не мог скрыться от них, и лишь спущенная на лицо зеленая сетка представляла кое-какую защиту.

Облепленный комарами Виктор тщательно "целится"… "Азимут… удаление… высота…" Облепленный комарами Андрей записывает цифры. "Азимут… удаление… высота…" Облепленное комарами существо в зеленом балахоне пытается держать рейку вертикально. "Азимут…" Рейка прислонена ко лбу, и существо, как пугало на огороде, машет просторными рукавами. "Удаление…" Существо хватает рейку верхними конечностями и, стоя на одной ноге, трет ее другой… "Высота… Рейка, кажется, наклонилась", — тактичный Малышев не говорит, что рейка наклонилась изрядно. "Так, туда, пожалуйста. — Я послушно лезу в крапиву. — Азимут… удаление…" Пытка… пытка! Андрей обмахивается листом с записями. Зеленое существо с треском ломится через малинник и рубит палкой крапиву. "Азимут…" Тысяча чертей! Комары пробрались под сетку, да и жарко, мать их растак-то… Что? Куда перейти? Не слышу… В ход идут переговорные устройства. Теперь вместе с длинной рейкой и короткой (для измерения диаметра ям) я таскаю и такое устройство, которое постоянно кувыркается антенной вниз и спутывает меня проводом микрофона. "Азимут, удаление, высота…" Бог мой, когда это кончится?.. Малышев неутомим. Это красиво, когда работают профессионалы.

Снова лезу на осарки. Омерзевшие комары усиливают атаки.

"Азимут.." Чем бы вас прибить?"…Удаление…" Как хорошо я жил без вас…"…Высота…" Уж проживу ли теперь? Или взять с собой одного комара в Ярославль? Что, перейти? Туда? Могу и туда… Одного взять или пару? Опять "азимут"? А потом будет "удаление". А за ним — "высота". Во сне будем видеть! Обойти с рейкой вокруг осарков? Могу. И вновь прусь по крапиве, а вдогонку летят "азимуты" и туча комаров.

Что? Что-о-о? Кончили?! Не может быть! Семь вечера. Одна программа сделана.

Да и другая идет нормально. Ни Тропин, ни Иванов лент не жалеют. С утра я протащил их по всем интересным местам, провез на лодке по озеру. Александр сполоснулся в заливчике, омолодился значит. Вновь лезем в царство комаров и продолжаем съемки на осарках.

Я даю интервью со дна заваленной хламом картофельной ямы и моей жестикуляции может позавидовать даже житель Южной Италии. Сколько экспрессии! Какая непосредственность чувств! Вечером одену маскхалат и тайно ото всех поползу омолаживаться. Слова льются рекой, они переполняют меня, чертову яму и так и готовы выплеснуться, выплеснуться. Бедный Михаил! Он прилип к своей камере, а комары к нему, а Александр, моложаво улыбаясь, взирает на всех нас.

Хоп! Камера остановилась, и я не успел договорить. Почему у Тропина озабоченное лицо?

— Что, сломалась камера?

— Кажется, да. Японская техника.

Только этого и не хватало! Электроника, говорят, в аномальных зонах отказывает, причем так, что отремонтировать ее часто не удается — ребят я предупредил об этом сразу. Но они все-таки решили снимать. Дороговато нам обойдется этот фильм.

— Миша, скорей уходим отсюда.

— Ничего не понимаю, — Михаил был и расстроен, и ошарашен. — Представляешь, в тот момент, когда эти изверги допекли меня окончательно и я ждал удобный момент, чтобы закончить съемку, ты как раз стал очень хорошо "закругляться". И только я подумал, что камеру пора останавливать, как она ОСТАНОВИЛАСЬ САМА.

Мы подошли к избушке. Михаил дал на камеру напряжение и перевел на нас недоуменный взор.

— Камера полностью исправна. — Он что-то переключал и гонял аппарат на разных режимах: все было нормально.

Позднее на осарках это повторялось не раз: телекамеры отключались, на несколько секунд опережая действия оператора, "не желали" включаться или наоборот, не выключались.

4.

Лучи фонарей скользили по тропинке, изредка ощупывая пространство вокруг шедшей в ночи группы.

— Э-э, у меня такие фокусы здесь постоянно бывают в избушке: проверяешь вспышку — все нормально. Идешь на осарки — и начинается. То одно, то другое. Возвращаешься в домик, снова все проверяешь — норма! Вот и сейчас — тьфу, тьфу, тьфу! — не накаркать бы. — Сергей поплевал через левое плечо.

— Камера — ладно, работает сейчас нормально, но получилось ли что на самой-то ленте? — сказал Михаил. — Сейчас мы это пока проверить не можем, но запись на ленту производится теми же самыми полями, что здесь лезут из-под земли.

— Да я думаю, ничего страшного: мы в прошлый раз завезли сюда уйму приборов, устроенных тоньше, чем телекамера, но случаев порчи или отказа не было. Запись, мне кажется, пострадать тоже не должна. — Андрей привел свои доводы. Хотя, конечно, чем черт не шутит (как оказалось впоследствии видеозапись не пострадала).

Мы можем сказать, что на момент измерений напряженность поля здесь была не более четырех вольт на метр, но как знать, какова она бывает здесь вообще. На какой частоте идет излучение? Могло ведь получиться и так, что и люди и телекамера попали сегодня скажем, под десять вольт… — проговорил Виктор.

— Здесь нужно мерить и мерить, и чем больше, тем лучше, — сказал Андрей. Если бы здесь была электросеть, мы могли бы подсоединить к приборам самописцы и записывать характеристики излучений сутками.

— Как бы там ни было, — рассудительно заметил Сергей, — но здесь та техника лучше, что попроще, в этом мы на практике убедились. А потому, я думаю, фотовспышки — хорошо, но активировать "кратер" лучше всего магнием или термитом. Подойдет и простая русская бомба.

— Ну вот, договорились, — вставил наконец-то Александр. — Это называется "идти на ночное фотографирование с чистыми помыслами". Кстати, а зачем вообще этот "кратер" активировать?

Я раскрыл в темноте рот, но, едва не подавившись сонным комаром, вновь затворил его.

— Вот с ответа на этот вопрос мы и начнем съемки, — сказал Михаил.

Мы стояли перед "кратером", в котором вспыхивали светлячки. При свете фонарей ребята устанавливали треноги и аппаратуру — места были выбраны заранее. Я приготовился засекать время и записывать.

— Начали! — Михаил включил свою камеру, нацеленную на меня.

— Мы находимся в очень необычном и интересном месте, — своеобразном природном приемнике, тонко реагирующем на внешние воздействия. Механизм данного явления нам пока еще не понятен. Чтобы разобраться в этом, мы должны много раз пронаблюдать за работой этого "приемника", измерив изменения в окружающей среде. Но как это сделать? Можно надеяться на случайную удачу, но это отнимет много времени.

Во всем мире имеется большое количество так называемых аномальных зон, к числу которых, вероятно, относится и эта. Аномальщиками разработаны способы, с помощью которых активность таких зон провоцируется и регистрируется. Наиболее простой способ регистрации активности зоны — фотографирование. Мы сейчас тоже в отмеченных на карте местах установили два фотоаппарата: таким способом нам, в случае удачи, можно будет точно привязать энергоактивную точку к поверхности. Такие точки, а также то, что из них выделяется, иногда бывает видно и глазом. Фотоаппарат же зачастую видит лучше, чем глаз, он позволяет четче проследить явление в динамике, не говоря уже о том, что фотография — это документ.

Аномальные зоны часто сбрасывают скопившуюся в них энергию или принимают ее из внешней среды спонтанно — это своеобразный пробой. Но исследователям в таком случае долго пришлось бы дежурить в ожидании "пробоя" зоны. Чаще всего в таких случаях зоне "помогают", провоцируя ее к сбросу энергии. Обычно с этой целью в зону "накачивается" дополнительная энергия фотовспышек, но так как электрические системы в таких местах часто выходят из строя, мы предпочитаем использовать энергию термита или горящего магния. Сейчас в паре с фотоаппаратами будет работать и прибор НФМ для измерения напряженности электромагнитного поля с зондами "Е" и "Н", реагирующими на электрическую и магнитную составляющие поля. В настоящий момент показания прибора равны нулю.

Итак, приступаем к эксперименту. — Я посмотрел на часы. — Все готовы? Объективы — открыть. Время — 0 часов 2 минуты, 6 июля. На приборе — зонд "Н". Термит — в кратер!

Сергей с силой высек зеленое пламя и швырнул шашку на дно ямы. Свет стал красным, а затем медленно и с шумом усилился, раскалясь до белого. Стеклянный глаз телекамеры впился в освещенный изнутри "кратер".

— Толчок стрелки влево! — Андрей опустил прибор к угасающему свету. Луч фонарика высветил шкалу. Камера, повернув черную голову, как живая, вытягивала свой глаз.

— Еще один толчок!..

Конвульсивно дергаясь, как ожившие трупы, химеры выбирались из ям…

5.

Тьфу-тьфу-тьфу! — все шло хорошо. Такого продуктивного сезона у нас еще не было. Результаты копились — на полке стояли уже четыре папки с материалами. Данные были разные: заключения, карты, фотографии, результаты измерений и анализов. В зоне были отмечены непонятные пока для нас неполадки и поломки аппаратуры, странные ощущения, были и новые наблюдения — старикан "кратер" откликался выбросами электромагнитного поля даже на постукивание топориком по дереву.

Появились новые версии, в том числе одна — необычная. Автором ее был опять Р.С. Фурдуй. В своем письме он говорил: "Особый интерес в Вашем случае, несомненно, имеет вопрос о "шаре". Дело в том, что, судя по Вашим рисункам, "шар" имеет определенное сходство с т. н. "дордже" — священным жезлом, по преданию упавшим с неба. Его изображения (копии) хранятся во многих тибетских монастырях. Главное отличие от Вашего рисунка — "дордже", по сути, состоит из двух шаров, соединенных рукояткой (так что в целом напоминает гантель). Но ведь… "шар" неполон (отломан)? Дордже приписываются магические свойства. Ламы верят, что главный дордже хранится у Правителя Шамбалы. Я недавно сдал в журнал "Всесвiт" свой перевод книги Э.Томаса "Шамбала — оазис света". Там есть упоминания и изображение "дордже". Если… шар "упал с неба"… то это архиинтересно в рамках вопроса о палеоконтакте…" В другом письме он уточнял: "Тибетцы верят, что в древние времена около монастыря Сера возле Лхасы с неба упал магический жезл. В течение веков этот скипетр хранится в монастыре Сера. Дордже приписывается владение небесным огнем, почему далай-лама носит и титул "Владелец молний". Говорят, что во времена некоторых религиозных церемоний жезл излучает яркий свет. () Копии дордже, изготовленные из серебра, бронзы и железа, хранятся в большинстве тибетских монастырей. (…) Дордже способен аккумулировать и излучать космические силы".

Так появился еще один аналог шару, виденному Гусевым. Аналог еще более невероятный, чем даже скифское навершие. Дордже, священный жезл Священной Шамбалы — государства, о котором говорят легенды многих народов Земли, Шамбалы — государства-идеала, с древнейших времен связывающего Землю с Космосом, страны мудрецов. А ведь в отдельных источниках можно найти и очень осторожные упоминания о Северной Шамбале, что можно понять и неклассически, буквально, как указание на положение Шамбалы, допустим, на севере России…

Немалый интерес представлял вопрос, почему в момент отделения от трубы шар "зажужжал и стал греться". Являлся ли он частью какого-то механизма, или причиной описанного явления послужило что-то другое?

Кандидат исторических наук, научный сотрудник Института археологии АН Украины Ю.Шилов в книге "Космические тайны курганов" (М., 1990) пишет, что при вскрытии могилы "колдуна" были обнаружены следы мощного ливня, шедшего в момент погребения, а момент вскрытия "совпал со страшной — действительно страшной — грозой". Затем налетел ураган. Геологи, проводившие рядом с могилой бурение, установили, что здесь находится точка повышенной геомагнитной активности.

Нам на осарках тоже приходилось наблюдать эффекты, сопутствующие выбросам энергии" судя по всему, работали геофизические процессы. Исходя из данных Шилова, можно было допустить что таинственный шар является предметом культа, да еще находившимся в энергетически активном месте! Может, здесь была задействована магия?

Несмотря на всю фантастичность предположения, отбрасывать его пока не следовало. Есть ли возможность магическими средствами управлять работой энергетического "вулкана"? Вероятно, есть. Африканские колдуны, как утверждают, заклинаниями и барабанным боем способны вызвать дождь. Используют ли они для этого собственную пси-энергию, энергию, рассеянную в окружающей среде или запускают в ход какие-то могучие природные процессы неизвестно.

Как для приведения в действие мощной водородной бомбы достаточно лишь легкого прикосновения человеческого пальца к кнопке, так и процесс высвобождения природных сил может быть запущен ничтожным количеством пси-энергии, законсервированной древними магами в каком либо предмете и настроенном на определенное внешнее воздействие "не лезь, куда не просят, а то". В иных случаях, как представляется, могут действовать и концентрированные заряды собственно пси-энергии, сохраняющейся в предметах-аккумуляторах.

Но и "простые", естественно протекающие геофизические процессы могут оказывать на человека сильнейшее негативное воздействие.

Как сообщает И.В.Винокуров, канадские исследователи М.А.Персинджер и Р.А.Камерон приборными методами исследовали явления типа полтергейст (свечения, призраки, необычные звуки, человеческие голоса и т. п.) и пришли к выводу, что данные эффекты являются следствием воздействия на человеческий мозг факторов электромагнитной природы, возникающих в момент роста тектонических напряжений в земной коре. По их заключению, сверхнизкочастотные магнитные или электромагнитные импульсы способны впрямую воздействовать на ткани головного мозга человека, вызывая в числе прочих ощущений и чувство ужаса.

Согласно данным академика М.А.Садовского, энергия, поступающая в земную кору из космоса и глубин планеты, трансформируется, переходя в конечном итоге в тектонические движения литосферы, сбрасывающие упругие волны на поверхность Земли. "С помощью сейсмографов и деформографов, — пишет академик, — можно наблюдать такие волны в самых различных частотных диапазонах от ультразвука до глубокого инфразвука" ("Химия и жизнь", 1985, № 1). Инфразвук же, как известно, способен влиять самым негативным образом на здоровье человека и даже приводить к смерти.

Так что ситуация с изучаемой зоной далеко не простая. "Дыхание" Рыбинского водохранилища (при увеличении его уровня на один сантиметр масса воды возрастает на 46 миллионов тонн!), располагающегося в районе природных аномальных зон на сети глубинных разломов, также провоцирует движения литосферы. Генерация инфразвука здесь весьма вероятна. А отсюда — и соответствующее воздействие его на людей.

Возникновение аномалий может являться и следствием более сложного отклика окружающей среды на техногенно-геофизические процессы. Если бы кто-то разумный наблюдал за Солнцем из космоса в радиодиапазоне, то он обнаружил бы, что рядом с Солнцем вдруг появилась новая радиозвезда, не видимая глазом. Мощность радиоизлучения от нее все возрастала и вскоре (по нашему летосчислению — в сороковых-пятидесятых годах XX века) превысила солнечную. Но самым странным было бы то, что новая "звезда" работала как пульсар с семидневным циклом пульсации. Разгадать эту тайну на расстоянии было бы трудно, но мы, земляне, знаем, что в понедельник по всему нашему "пульсару" запускается в работу огромное количество производств, радиоустройств, машин, потребляющих электроэнергию и излучающих электромагнитные волны. Все это начинает останавливаться вечером в пятницу. Целых пять дней атмосфера, гидросфера и литосфера Земли прорабатываются потоками радиоволн большой суммарной мощности. Часть этой энергии загоняется в названные "сферы", не имея возможности полностью рассосаться в окружающем пространстве, забитом радиоизлучением. Но в пятницу вечером, давление энергетического пресса ослабевает, и можно ожидать, что законсервированная в "сферах" энергия начнет извергаться в пространство. Не это ли служило причиной отклонения стрелок компасов с 1946 года? Беда только в том, что нами такое отклонение было зарегистрировано лишь однажды, а пятниц прошло уже много.

Догадок, как теперь видит читатель, было у нас предостаточно и мы старались идти в своей работе от простого к сложному. Конечно же при таком методе работы мы, не отдавая ничему явного предпочтения и сомневаясь во всем, не отвергали и самые смелые, необычные догадки. До выводов было далеко. Да и какие они будут? Обилие данных не спасет от провала, если тема окажется пустышкой: можно узнать тысячи точнейших мелочей о листе чистой бумаги, но так и не узнать ничего о "тексте", которого на ней нет.

Следовало соблюдать осторожность и иного характера. Вспомните, как в свое время кричали о так называемой "Пермской зоне", "М-ском треугольнике", а на поверку многое оказалось липой. Зачем будоражить людей зря?

Но дело когда к нему привлечены десятки людей, долго сохранить в тайне невозможно. Понимая это, мы все чаще говорили о своей работе, но без всяких выводов и не называя точно место расположения зоны. Фанатики, узнай они о месте, могли бы его попросту вытоптать и разворовать. Стервятники уже кружили вокруг нас. Одни торговали темой, разбазаривая по Союзу тот минимум данных, который слышали от нас, и выставляя себя в качестве лиц, как бы причастных к этому непосредственно, набивая себе цену недоговорками и таинственностью. Другие предлагали начать "делать бизнес, проводя экскурсии в зону или продавая шлак. Причем шлак чтобы не привозить его издалека, предполагалось брать от ярославских кочегарок! В экспедиции уже напрашивались, корреспонденты мечтавшие блеснуть на страницах печати данными, добытыми чужим трудом. Нам предлагали услуги всякие новоиспеченные "фирмы", рыскавшие в поисках "навара".

В окружении таких деятелей следовало поспешать.

Надвигался август 1991 года — 35-й месяц нашей работы. За три полевых сезона в восьми экспедициях 17 человек отработали 72 человеко-дня. Мы начали без рубля в кармане и без единого прибора. Нам вредили, над нами смеялись. "Вот вы там сидите в своих институтах, — злобно говорили нам косари около избушки, — а нет бы придумали что-нибудь нужное". Но мы ни на кого не озлобились. Мы просили, стучались в двери, убеждали, заинтересовывали. Придя в зону, мы не знали даже дорог. Мы жили среди зверья, испытывали страх, плутали в болотах, мерзли. Каждая тропинка, каждый проход были вызнаны нами путем проб и ошибок. Три года назад мы сказали себе: наблюдать, выспрашивать, измерять — и ничего не трогать. Это была программа. На ее осуществление мы бросили свои терпение, труд, мысль, средства. И сейчас, после восьмой экспедиции, эта программа была полностью завершена. Мы ни разу не отступили от нее и действовали планомерно. Это была победа.

Спустя три года мы наконец-то могли позволить себе то, от чего с самого начала ожидался наибольший результат — раскопки. Новая девятая экспедиция должна была стать самой необычной по оснащению. Наконец-то мы имели право взять в руки вместо приборов долгожданные лопаты.

Нет, мы не ждали от раскопок каких-то невероятных открытии — предыдущий опыт научил нас терпению и осторожности. И люди, собравшиеся в планетарии 26 июля для того, чтобы обговорить детали девятой экспедиции, рассчитывали в первую очередь на то, что им было более всего знакомо — на свой труд и взаимовыручку. Конечно же, решение о начале раскопок не означало завершения программы приборных исследований. Совместно с облСЭС планировалось проведение работ по биотестированию, с мединститутом — продолжение медицинских исследований, со дна раскопов убрав мешавший нам шлак, мы надеялись заглянуть приборами под землю.

Руководство зоны закрепило место исследований за нами — это было выражением доверия нам. Это тоже была победа.

В глубь веков.

И только тогда Рэдрик поднял глаза и посмотрел на шар. Осторожно. С опаской. Он был не золотой, он был скорее медный, красноватый. Почему-то сразу в голову приходила мысль, что он вероятно полый. Он лежал там, где он упал. А. и Б. Стругацкие. "Пикник на обочине".

1.

2 августа. Сергей Сидоров, Борис Вихрев, Сергей Смирнов, Андрей Комаров, Михаил Зимаков и я выгрузились в точке, отстоявшей от урочища на знаменитые восемь километров. Хорошо что здесь, в "штабе" зоны, у нас уже были друзья. Василий Васильевич согласился доставить нас на своей машине до урочища. Когда мы загрузили "козла" рюкзаками, оставшегося места хватило лишь для двоих. Остальные четверо должны были идти пешком. Впрочем, я раскрою тайну: всего нас было не шестеро, а семеро, но окружающие об этом не догадывались. Собственно, даже если бы кто-то проследил за пешей группой, которую вел Андрей, то он насчитал бы только четверых: пятого не выдавали ни оттопырившиеся рюкзаки, ни волевые, целеустремленные лица шедших. Пятый сидел в не привлекавшей ничьего внимания корзинке. Это была кошка Мушара первый биодатчик программы "Биотест".

Разрешение на пребывание в зоне на всякий случай было выписано до 17-го. Из 21 человека, присутствовавшего на собрании в планетарии, поработать в экспедиции хотели бы 13, что было достаточно, но… Честно говоря, я, будучи научен опытом, для проведения раскопок пытался получить взвод солдат — так было бы надежнее. Но не вышло. Теперь из "слишком большой" первой группы вместо девяти человек было лишь шестеро. Трое потом должны были уехать, а к оставшимся троим 9 августа должны были присоединиться еще трое из второй группы… Как все будет — покажет жизнь.

По "Единым нормам и расценкам" грунт, который нам предстояло вскрыть, относился ко 11-й категории. С учетом полуархеологической скорости раскопок мы могли вскрыть до 24 кубов грунта. Это была "норма", о "расценках" никто не заикался. Вскрытие решили начать с кучи между картофельными ямами седьмой и девятой: Гусев после долгих сомнений посоветовал все-таки начать с нее; он полагал, что именно этот холмик и был насыпан в 44-м для обозначения места, где нашли шар и трубу. Если учесть, что под подозрением у нас, кроме названного холмика, были ямы № 5, 7 и 9, то вероятность обнаружения остатков трубы в этой экспедиции составляла никак не более 20 %. Сюда же следовало добавить и необходимость вскрытия "кратера" — ямы № 1, а также ямы № 2, которую Гусев упорно считал кратером. Необходимо было проложить и шурфы для уяснения общей картины строения осарков и их истории. Для проведения всех этих работ требовалось вскрыть порядка 150 кубов почвы, то есть — 300 тонн земли. И не просто вскрыть ямы, как это делают землекопы, а просмотреть, желательно — просеять всю вынутую землю, отметить уровни поверхности раскопов, зарисовать и заснять срезы, привязать к месту и описать наиболее интересные находки. По окончании работ все эти сотни тонн земли мы обязаны были свалить обратно в раскопы — таково было условие, поставленное перед нами руководством зоны.

Теперь читатель может понять, что люди, пришедшие в этот раз на осарки, меньше всего рассчитывали на удачу и открытия. Предстоял долгий, тяжелый труд во время отпусков — вместо отдыха и безо всякой гарантии успеха; остатки трубы можно было найти, а можно было и не найти, в случае же обнаружения она могла оказаться обломком нашего, земного бура и т. д. Собственно, речь шла "всего лишь" о проверке очередного сообщения. К трем отработанным сезонам должно было прибавиться как минимум столько же. Речь шла о продолжении начатых работ — не более. Хватит ли сил осуществить задуманное на этом этапе изыскании?

Разумеется, на всякий случай были разработаны правила техники безопасности. Под "всяким случаем" здесь подразумевалась возможность странных находок, от которых можно было ожидать всего. На всякий же случай имелась и ножовка с алмазным полотном, способным угрызть даже сверхпрочные корпуса автоматических буров, созданных "зелеными" инженерами и рабочими из созвездия Большого Пса и заброшенных на Землю сто лет назад. Имелись также аптечка, хорошо зарекомендовавший себя прибор НФМ, переговорные устройства, фотоаппаратура, световые бомбы, термитные шашки.

Маловато было лишь продуктов.

2.

Мушара с первого же дня облюбовала "кратер".

Детальнейшие карты, изготовленные Виктором Малышевым, сильно помогали в работе. По заранее разработанному плану от установленных нами на осарках знаков, отмечавших места стояния теодолита в предыдущей экспедиции, мы быстро разметили место раскопа № 1 длиной в 5 метров и шириной 2,5. С помощью водяного уровня выверили нити над раскопом, разбили его на квадраты, детальнейшим образом обмерили профиль холмика которому предстояло исчезнуть навсегда.

3 августа Борис Вихрев и Сергей Сидоров начали осторожно вскрывать возвышенность.

Пока остальные трое были заняты обустройством избушки, заготовкой дров и приготовлением пищи, я сделал небольшой раскоп на дне "кратера", перед этим, разумеется, попросив Андрея поработать там прибором. Поля были в норме, и на мои деяния яма не реагировала. Вода на этот раз находилась всего в полуметре под дном. Это было очередным неприятным открытием, ведь во время злополучной экспедиции № 3 в 89-м до воды было на метр больше. По карте с отметками высот теперь легко можно было сосчитать, что в начатом ребятами раскопе на месте холмика вода находится на глубине 2,2 метра от края раскопа. Это было плохо, так как означало что остатки трубы могли располагаться примерно в 70 сантиметрах ниже уровня воды — водохранилище и здесь вредило нам! Тщательно скрывавшаяся, но довольно яркая мечта вернуться в Ярославль с куском трубы и тем самым покончить с трудоемкими раскопками пускала под землей пузыри.

Но отступать было нельзя — следовало рыть хотя бы до уровня воды. Я подошел к раскопу № 1. Холмик постепенно таял, Мушара с наслаждением купалась в выброшенной из раскопа смеси перегноя и угольной пыли. Меня это заинтересовало. Известно, что у людей и собак одинаковая реакция на геопатогенные зоны, в то время как у кошек — обратная. Купание Мушары в пыли могло говорить как о стремлении кошки отвести душу по части личной гигиены, так и о возможности негативного влияния данной зоны на человека.

— Здесь сплошная керамика, — сказал Борис, указывая на отложенные в сторону черепки. Все эти горлышки, донышки и боковинки сосудов мы отбирали по двум причинам. Первая — чтобы не нанести ущерба археологии, если находки вдруг окажутся ценными, и вторая — чтобы после соответствующих заключений археологов, в том числе и по "неценным" находкам, произвести датировку слоев осарков, что должно было помочь нам в работе.

Немного помявшись, я выдал Сергею и Борису результаты своих расчетов.

— Как извлечь трубу из-под земли — задача вторая, — резонно заметил Сергей Сначала надо снять весь грунт над водой.

Борис кивнул в знак согласия, и оба принялись за работу. Расхолаживания, которого я боялся, не произошло.

Но на пресловутой трубе свет белый клином не сходился. Имелся еще один объект, право работать на котором я, памятуя о случившемся с Урявиным, постарался еще на собрании в планетарии застолбить за собой. Речь шла о "кратере". Конечно же тем, кто хотел работать там не возбранялось. Но все-таки раскопки в "кратере" хотелось начать мне. Так получилось, что в течение трех лет именно я изо всех сил тащил эту тему, это я уже в который раз зазвал сюда людей, и я отвечал за них. По отношению к раскопкам в "кратере у меня, кроме чистого "хотения", был еще и долг — я так считал и считаю вполне искренне, и здесь не нужно выискивать претензии на геройство. В этом деле я ставил себя сейчас не выше Мушары: роль подопытных кроликов нас обоих устраивала.

Произведя разметку, я стал осторожно вскрывать борт "кратера", намереваясь углубиться до уровня грунтовой воды на 2 метра и повести шурф вдоль по осаркам, а затем повернуть вправо в яму, которую кратером считал Гусев. По этому разрезу мы надеялись понять происхождение обеих ям. Это был раскоп № 2.

Шли двадцать первые сутки, скопившиеся в течение трех лет, во время которых днем, а часто и ночью я топтался в яме, в которой или близко от которой, по легенде, сто лет назад "шевелились таинственные "каленые стрелы". Были ли они вообще? Что они из себя представляли? Откуда прилетели?

Сколько уже раз "химеры", о которых мы слышали от Гусева три года назад, начинали ворочаться в этой яме. Здесь что-то светилось, что-то излучало радиоэнергию, выделяло ртуть, что-то заставляло и нас и других застывать от страха, здесь что-то "слушало" нас, "следило" за нами, реагировало на вспышки и удары, сюда оттягивались стрелки компасов, это таинственное "что-то", судя по всему, заставило здесь Урявина потерять сознание. Александр Иванов уже после экспедиции № 8, признался мне, что во время ночного эксперимента по "раскачке" зоны он, стоя на осарках, вдруг испытал ощущение необычайной легкости, готовности лететь, как бы некоего опьянения, о чем неоднократно рассказывал нам Гусев.

Реальность здесь превосходила фантастику. Впрочем, на основании всего этого мы по-прежнему не могли сказать ничего конкретного о том, подтверждаются или не подтверждаются легенды о "стрелах". Не следовало сильно уповать и на результаты раскопок. Если люди, работавшие в 30 метрах отсюда, могли рассчитывать вытащить из земли какую-то трубу, то что можно было вытащить здесь? Не "стрелу" же. Выводы, и то очень острожные, судя по всему, мы могли бы попытаться сделать лишь по совокупности данных. Эти данные и следовало добыть.

Срез углублялся. Первые 25 сантиметров состояли почти из чистого перегноя с кусочками шлака. Затем лопата вошла в десятисантиметровый слой как бы мелко раздробленного кирпича с включениями глины. Под ним находился тонкий слой чистой глины. В верхнем полуметре было найдено 6 осколков сопел. Лопата вдруг проскоблила по какому-то длинному предмету. Очень осторожно я разрыхлил землю по бокам его. Предмет был пяти сантиметров в поперечнике круглый, с раструбом на конце. Я извлек его из земли. Это было сопло хорошей сохранности. Возможно, оно даже не побывало в работе — поверхность его имела чистый цвет. Может быть его обожгли в печи и готовились поставить в домницу, но уронили, разбив наполовину, и выбросили сюда. Здесь же встречались осколки глиняных сосудов. С глубины полуметра шел почти метровой толщины слой мелкого древесного угля. В двух местах шурф пересекали обугленные остатки то ли брусьев, то ли досок. На глубине полутора метров пошел слой шлака и битых сопел. Теперь дно траншеи переходило в дно "кратера" и почти упиралось в пробный раскоп. Углубив место около среза до уровня воды я повел шурф дальше.

Верхняя часть грунта, скрепленного корнями деревьев держалась хорошо, но шлак шлак вываливался из отвесных стенок, стоило лишь к нему прикоснуться. Он сыпался с шумом битого стекла. А мы-то думали, что его острые куски окажутся прочно сцепленными один с другим.

В первом раскопе Борис и Сергей, пройдя относительно тонкий слои с осколками керамики, углубились в почти метровой толщины слой смеси земли и угля. Пока невозможно было понять, шли ли мы по следам копателей картофельных ям — для этого нужно было углубиться еще. Длину раскопа сократили пока до трех метров.

3.

— Слушай, нам на этом долго не продержаться, — Смирнов указал на довольно внушительную кучу пакетов и банок у стены в избушке. — Мужики роют землю, воздух — свежий, аппетит — отличный. Работы здесь невпроворот, да и трудиться собираемся долго. Что делать?

— А что ты тут сделаешь? Если уж сильно прижмет — сходим в село за хлебом.

— Слушай! — Главный кашевар наклонился ко мне, желая сообщить тайну, о которой я догадывался. — Ну что хлеб? На хлебе десятки тонн земли не перероешь, а в магазине больше ничего нет. Три года к раскопкам готовились, все готово, все — и уедем потому что жрать нечего? Да и хлеб дадут — ну раз, ну два. Вот смотри: сначала у нас кончится сахар, потом — масло, потом хлеб. А там уж и остальное.

Спорить не приходилось: "жрать" было нечего и в Ярославле. На еду вводились талоны. В экспедицию взяли продукты, кто какие смог.

— Сережа, нельзя. Понимаешь? Нельзя нам здесь делать ничего такого, на что мы не получили разрешения. Даже грибы собирать или ягоды. Выкинут нас отсюда, как только заметят. Вот уж в этом случае точно раскопок не будет никогда и никаких.

— Слушай. — Сергей оттащил меня в сторону. — Я ночью снимаю, а днем кашеварю, и времени немного остается. Так? У Андрея давление упало, работать не может. Так? Ну и давай вот мы с ним хоть вокруг поля обойдем, в подлеске грибов пособираем, глядишь, на день больше и протянем. Что ж это за наука такая, если жрать нечего? А? Для кого она? И зачем? И что мы этим докажем?

Вечером утомленная компания, делая вид, что обсуждение кометной версии интересует ее больше всего на свете, "не заметив", проглотила грибной суп.

4.

— Что там за звезда такая крупная горит?

Мы всмотрелись в указанном направлении. Действительно, низко над горизонтом горела крупная красная горошина.

— Судя по цвету — Марс. Да уж очень велик.

— Марс на северо-востоке?

Мы продолжали беседовать у костра. Мне было удобно наблюдать за "Марсом" с крыльца избушки, и время от времени я бросал на него взгляды. Кажется, "планета" поднималась. Или это только кажется? Зафиксировав ее положение относительно темной массы деревьев, я заметил слабое движение "звезды".

— Ребята, а ведь это не планета. Смотрите — объект поднимается вверх и идет на нас.

— Самолет? Но нет звука.

Мы вслушивались в тишину. Из избушки принесли бинокли.

— Нет, это не самолет, — сказал Сергей Сидоров. Ему, как вертолетчику, в этом можно было доверять. — Наверху у него будто бы маленькая светлая наковаленка.

Я начал ощущать тревогу. Судя по тому, как присмирели стоявшие перед костром ребята, им тоже было не по себе: нечто непонятное двигалось прямо на нас. Мы замолчали. Постепенно объект повернул вправо от нас и теперь бесшумно шел над горизонтом. Путь его пролегал под Луной. Инверсионного следа не было. На объекте теперь различались разноцветные бессистемные вспышки.

— От него сзади отделяются объекты, — комментировал Сергей. — Один… два… три… Всего стало четыре объекта. Сейчас эта цепочка выстраивается в квадрат. Скорость удаления нарастает.

Беспорядочно мерцающие искорки уходили от нас все дальше и дальше и, наконец, совсем растворились в ночи.

5.

Сопла валялись вокруг раскопов, как кости древних животных. Теперь было ясно, что с первым раскопом мы промахнулись — картофельной ямы здесь никогда не было, следовательно и рассчитывать на обнаружение здесь остатков трубы не приходилось. Но вскрытие культурного слоя мы решили продолжить — следовало понять происхождение холма. Пока шел сплошной древесный уголь. Изредка в нем встречались кусочки керамики, подвергшейся, судя по всему воздействию высокой температуры: глина как бы вскипела и, сохраняя форму фрагментов сосудов, увеличилась в объеме до того, что плавала в воде, как пемза.

В раскопе были обнаружены кости животных и остатки железных изделий. На глубине 1,3 метра открылся большой пласт белого вещества типа извести. Мы аккуратно расчистили его. Работать теперь приходилось совком и ножами. Раскоп постепенно приобретал "обжитой" вид: сбоку, тремя ветвями вниз, поставили обрубки березы, положив на него и в развилку дерева, что росло напротив, шест, на котором укрепили блок с веревкой, землю вынимали ведрами. К срезу раскопа была прислонена изготовленная Сергеем лестница. Над ямой шли нити с бирками. Большая куча черной выброшенной земли громоздилась на склоне осарков.

Шурф из "кратера" медленно продолжал тянуться по направлению к яме № 2. Здесь часты были обвалы шлака — следовало позаботиться о крепеже стенок раскопа.

Находок была масса. Правда, пока это было не то, чего ради мы сюда приехали. Но мы старались не утерять ничего: основная часть находок привязывалась к квадратам раскопов и глубине, наиболее интересные предметы кратко описывались, затем все это отмывалось, высушивалось, фотографировалось и упаковывалось. Труд был муравьиный, отнимавший много времени.

Мушара все время крутилась на раскопах. Когда глубина шурфа стала в рост человека, кошка часто подходила к краю раскопа. Треугольное черное пятно на носу делало ее физиономию похожей на человеческую. Вот она крадется по краю шурфа. Подходит к работающим. Пристально, с небольшого расстояния смотрит им в глаза.

— Это не кошка, — говорит кто-то. — Нет, это не кошка.

6.

Ребята выматывались на раскопках, и в качестве культурно-просветительной программы был задуман выход на озера. Уходя, мы взяли с собой на всякий случай рацию — мало ли что могло случиться. Вторая рация оставалась у Смирнова и Зимакова — ребята у избушки готовили нам ужин.

Не успели мы войти в лесок, как связь прекратилась. Комаров что-то там пытался крутить и вертеть на аппаратике, но толку от этого не было. В полумолчании мы двигались по дороге, постоянно поглядывая налево: судя по времени, озера должны были уже появиться. Но прошли и нужные для этого сорок минут и пятьдесят и, наконец, час, и вместо озер слева показались две избушки справа — они находились, как нам говорили, в соседнем урочище, побывать в котором нам до сих пор не довелось.

Я готов был со стыда провалиться сквозь землю. Ничего себе ас и знаток зоны! Пробормотав что-то в извинение, я повел ребят обратно. Должен сказать, что в данном казусе, кроме меня, виновата была еще и засуха: озера обмелели и с дороги почти не просматривались, я проскочил мимо них, привыкнув к тому, что традиционный осенний штурм подхода к озерам начинался прямо от дороги через огромные лужи, на преодоление которых едва хватало высоты сапог.

И вот теперь мы возвращались с этих чертовых озер. Между нами и избушкой лежало не более семисот метров чистого поля с редкими стогами сена. Были хорошо видны и домик и костер, и ребята рядом с ним.

— Андрей, попробуй-ка связаться с ними еще раз.

Комаров включил аппарат и нажал кнопку вызова. Никакого результата! Что они там, рацию выключили, что ли? Кто-то засвистел ребятам и стал показывать руками на рацию. Было видно, что те двое тоже с чем-то возились, вероятно со своей рацией. Черт побери, радиосвязи нет на расстоянии прямой видимости!

— Оставь, Андрей, эту технику. Придем — разберемся.

После двухчасового пути до урочища и обратно и лазанья по мху вокруг озер мы все были утомлены и, зная о предстоящем ужине и отдыхе, двигались не спеша. Теперь до избушки оставалось метров триста, не более. Комаров и Вихрев шли впереди и о чем-то беседовали. Мы с Сидоровым, отстав от них метров на пять, тоже разговаривали.

Слушая Сергея Сидорова, я еще раз поднял голову и глянул на избушку. Костер ярко горел в наступающих сумерках.

Ожидавшие нас парни теперь не двигались и стояли, глядя на нас, словно застыв в ожидании. Все трое.

Третий выглядел как-то несуразно: втянув голову в плечи и опустив длинные руки почти до колен, он довольно нелепо громоздился за спинами Смирнова и Зимакова.

Экое полохало, — вяло подумал я. — Хоть бы следил за осанкой. Что-то ответив Сидорову, я глянул на шедших впереди. Андрей, как мне показалось, некоторое время внимательно смотрел в направлении избушки, потом вновь стал глядеть под ноги.

"Зачем же он переоделся во все черное" — продолжал я отстраненно размышлять о третьем стоявшем у костра. — Ведь он из-за этого выглядит почти плоским, будто бы из фанеры вырезан". Нить рассуждений Сергея я уже почти утерял. Волна раздражения на самого себя поднялась во мне: вместо того, чтобы слушать товарища я думал о какой-то ерунде.

Против своей воли я вновь поднял глаза и в пятидесяти метрах увидел стоящих Смирнова и Зимакова. Третьего не было!!!

"Постой, — наконец-то пронеслось в голове, — как же так? Нас здесь всего шестеро: вот мы идем вчетвером, а там еще двое. Двое, а не трое!" Как же я мог видеть седьмого?".

Только сейчас до меня дошла вся абсурдность ситуации. Да и обликом "седьмой" сильно от нас отличался: неимоверно высокий — метра два не менее, без шеи, лица не видно, темно-серый, почти черный, плоский, с руками до колен. На мгновение стало жутко.

Подойдя к ожидавшим нас, я постарался погасить на своем лице недоуменное выражение.

— Сергей, — спросил я Смирнова, — у вас что, гости были?

Вопрос получился какой-то стихийный, будто бы случайный, что оказалось весьма кстати.

— Какие еще гости? — настороженно переспросил Смирнов.

— Ну вы же не отвечали нам по рации.

Андрей пристально посмотрел на меня, и в его взгляде я уловил нечто странное.

— Рации не работают. О каких гостях ты говоришь? — настойчиво повторил свой вопрос Смирнов.

— Ладно черт с ним со всем. Я просто подумал.

Глянув на Андрея, я слегка качнул головой в сторону. Через минуту как бы случайно, мы отделились от товарищей.

— Андрей, ты видел что — нибудь такое? — спросил я.

— Ты имеешь в виду…

— Ну да, за спинами у ребят!

— Я видел. А может, мне показалось. Впрочем, я не обратил на это внимания. Когда мы подходили к избушке, вроде бы кто-то третий прошел за спинами у ребят.

— Куда?

— Вот к этому кусту, — Андрей показал на небольшой кустик смородины, росший рядом с черемухой, с которого мы брали листья для чая; куст и черемуха стояли одиноко, спрятаться за ними такому большому человеку было бы трудно. — А может, это был Михаил? Мне как-то не пришло в голову пронаблюдать. Просто странно показалось.

— Да о чем вы тут шепчетесь? — спросил, подходя, Смирнов. Он явно нас в чем-то подозревал.

Андрей пробормотал что-то насчет раций. Я в это время, будто бы прогуливаясь, прошел на место, где стоял "седьмой". Трава здесь, недалеко от костра и места, где мы ели и мыли посуду, была сильно примята. Никаких необычных следов я тут не заметил. Собственно, даже если бы они имелись, разглядеть их было бы сложно. Чуть погодя ко мне присоединился Андрей.

Ребята, стоя у костра, о чем-то оживленно разговаривали. Смирнов, находясь на расстоянии, внимательно следил за нами.

7.

Сладкое, как мы его ни экономили, подходило к концу. Хлеб тоже иссякал довольно быстро. Обстановка вроде бы и незаметно, но накалялась. Конечно же, дело было не в отсутствии нужного количества продуктов. Все мы были разные. Кто-то уже бывал здесь не по одному разу, а кто-то приехал впервые. Кто-то с кем-то сошелся характером, а кто-то — нет. Трудились все добровольно, а это означало, что требовать можно было лишь дисциплины, и не больше: каждый делал сколько мог. Не все в равной степени оказались способными выполнять одну и ту же работу, стало быть, труд следовало распределить. Одним приходилось работать ночью, а днем, соответственно, какое-то время отдыхать. Кто-то должен был готовить и собирать дрова, кому-то нужно было рыть землю. Вскрывать все эти запланированные десятки тонн, метать их через верх ям как можно дальше, вынимать в ведрах, просматривать, выскабливать ножами, стоя на коленях в грязи, в угольной пыли, средь комаров, в жару, а потом — в непогоду.

Мы жили в маленьком, совершенно автономном государстве, население которого составляло 6 человек, и эти люди должны были трудиться и обеспечивать себя всем необходимым. Сложно было бы ожидать, что весь этот круг обязанностей, необходимостей и особенностей без каких-либо проблем замкнется сам на себя. Прорехи получались. Мы их латали, все это перетряхивалось — и вновь выходили какие-то неувязки. Требовалось в первую очередь терпение и желание понимать другого. Но каждый ждал от экспедиции чего-то своего, и каждый шел к экспедиции своим путем. Так что трудностей было с избытком. А на все это накладывались еще и проблемы с питанием, черт бы их побрал! Сделать хотелось много, но количество пищи ставило здесь предел нашим возможностям.

Через несколько дней приехал Юра Колотиев. В своем обширном рюкзачище он привез не только хлеб, но еще муку и масло. Теперь вечерами, после работы, мы пекли на костре что-то вроде здоровенных лепешек, с которыми и поглощали варево, более густое, чем суп, но еще не доведенное до консистенции каши.

8.

— На дне раскопа — какая-то постройка!

— Что такое? — Я поспешил за Борисом. Мы приблизились к первому раскопу. На дне его, на глубине двух метров, ждал нас Сергей Сидоров. Мы спустились по лестнице. Почва тут была уже влажная — грунтовые воды находились, по расчету, на глубине 2,2 метра.

— Вот здесь и здесь. Но нужно быть очень осторожным, мы работали ножом.

Я тронул острием ножа черную, смешанную с углем почву, почувствовав, что чуть глубже находится нечто более твердое. Кусочек угля шевельнулся, и под ним стало видно почти истлевшее дерево, мокрое и темно-коричневое, состоящее как бы из волокон, разрушавшихся при более сильном нажиме. Угадывались остатки нетолстой стены, в которую была врезана еще одна. Сруб.

Очень осторожно мы углубили раскоп рядом со стеной. Показалась вода. Что там глубже — нам сейчас не узнать, но постройку можно вскрыть до уровня воды, зарисовать и сфотографировать. Конечно, дерево, соприкоснувшись с кислородом воздуха, начнет быстро окисляться. Но не вскрывать найденное уже нельзя: если мы попытаемся засыпать эти стенки тем же углем или даже прикроем их мхом, они начнут разрушаться от этих прикосновений, а ведь потом их снова нужно будет вскрывать.

К концу дня над поверхностью воды выступили остатки сооружения. Судя по всему, оно было сработано очень давно и очень грубо. Постройка располагалась на глубине вдвое большей, чем найденные в прошлом году черепки XI века. Стены не были ориентированы по сторонам света. Кто это построил? Когда? Зачем? Почему бревнышки, вроде бы обугленные снаружи, оказались засыпанными толстым слоем угля? Пожар? Но почему дерево не сгорело совсем? А может, все-таки Гусев прав и это — остатки картофельной ямы? А глубже — труба? Но ведь верхние слои почвы были не нарушены, они образовались постепенно. А может, эти слои насыпали, выбрасывая сюда землю из соседней ямы? Нет, не должно быть: что ж они, специально и слой извести навалили? Как бы там ни было, это — история, это — пусть крохотное, но открытие. И мы его сделали. И неважно, что мы пока не нашли того, что ищем. И нельзя говорить, что это не наше. НАШЕ. Ведь здесь — Русь, а мы — сыновья ее.

А что в шурфе? Смирнов нашел квадратное сопло. Зимаков, роясь в самом нижнем слое шлака, обнаружил фрагмент ямочно-гребенчатой керамики. Да ей же тысячи лет!

Разгребая кострище перед домиком, с очень небольшой глубины ребята извлекли камень, сильно похожий на обломок каменного топора — его могли найти и выбросить на поверхность когда кто-нибудь в деревне выкапывал подполье.

Пока все это определяем предварительно. Пока все это — тоже вроде бы не "наше", не "аномальное". Но что же получается? Человек здесь жил сотни а то и тысячи лет, строил, плавил железо а потом ушел. Почему? Иссякли руды? Леса? А может, как и в тысячах других деревень, уже в наше время, просто выжили отсюда крестьянина? Все может быть В том числе и то, что выжили людей отсюда "чертовщина" и "чудеса".

9.

Погода начинала портиться. Сегодня вечером ветер холод и дождь не дали нам испечь хлеб. Пришлось приготовления к ужину вести в избушке.

Печь горела. Готовить на ней — мы это знали из практики — можно было лишь засовывая котелки и сковороды прямо в огонь. Время шло, в избушке становилось все жарче, но накормить семь человек все еще было нечем. Проклятые комары ожили, их оказалось великое множество, и вылетать на улицу они не хотели. Более того — стоило открыть дверь, как с улицы в избу устремлялись новые орды этих тварей.

Наконец в неимоверной жаре мы поужинали.

Даже в самую холодную ночь можно, согревшись уснуть. Но как спать в жаре? Время шло, а мы не могли заснуть. Комары атаковали, но стоило укрыться — одолевала жара. Это был кошмар.

Утром я поднялся рано, с головной болью раздраженный и невыспавшийся. Другие, полагаю, чувствовали себя не лучше.

Позавтракав, мы разошлись по рабочим местам. На улице было прохладно.

Мне следовало закончить работу с картами. Имелись две замечательные карты, выполненные Малышевым: карта осарков и карта южной части урочища. Теперь надо было отследить очертания береговой линии — и все три карты мы могли объединить в одну, чтобы иметь точное представление о районе событий на суше и озере.

Забравшись в лодку и начав с залива Шара я, определяя азимуты и расстояния за три часа прошел заливы Лодки и Омоложения и вышел в залив Корабля. Дальше двигаться не имело смысла. Сейчас я находился как раз напротив осарков, до которых было несколько десятков метров. Отсюда были хорошо слышны голоса работавших удары топора и лопат. Голоса эти насторожили меня — они были слишком громкими. Хотя различить слова я не мог, было ясно, что там что-то происходит. "Вероятно, нашли что-нибудь", — подумал я, налегая на весла.

Причалив, я пошел к осаркам напрямую. Стук лопат не прекращался, но слова теперь были слышны отчетливо. Говорили несколько человек.

— Работать, так работать всем.

— А ты считаешь, что еду чертову готовить — не работа?

— Я этого не говорю. — Человек вылез из траншеи. На одежде и лице был густой слой угля, который совершенно въелся в руки. — Но ведь это разные вещи. Здесь даже отмыться как следует невозможно.

— Хорошо, я не спорю. Завтра я иду рыть, а ты — жратву готовить.

— Успокойтесь, ребята, что вы.

— Я могу копать больше.

— О тебе речи нет — ты нездоров.

— Ты думаешь, что сейчас обед сготовить — пустяки? Это ведь не в прошлом году.

— Я понимаю, но ты посмотри на них — они же из ямы не вылезают. В воде и грязи, согнувшись. Изо дня в день, понимаешь?!

— Слушай, ты вот устал, утром дрыхнешь. Завтрак готовить надо? Дрова нужны? А из чего готовить? Хлеб нужен три раза в день. На сковородке — на семерых! Сегодня масло кончилось.

— Да знаем мы все это! — Ребята зашумели.

— Вот я и говорю, что надо чередоваться.

— Послушайте, ребята, — Я подошел к спорящим. — Сейчас лишь начало дня. Все, бросайте работу. Все устали. Сегодня — выходной.

— Да ну зачем. Для чего ехали?

— Нет, бросайте работу и идите на озеро отмываться.

— Ночью не отдохнули, вот все и взвинчены.

— Да, нужно бы днем поспать.

— Сначала дров натаскаем.

— Да, и обговорим все это. Верно?

— Ладно вы, петухи, я знаю, как хлеб без масла печь.

Компания направилась к избушке.

Погода снова портилась. Мы таскали и рубили сушняк, запасали воду. Хлеб к обеду пекли на сковородке, насыпая на нее сухой муки.

— Картошка тоже на исходе, — сообщил Сергей.

На обед каждый получил по миске варева, половину лепешки и чаю с добавлением листьев смородины — вдоволь, но с малиной вместо сахара. К слову сказать, завтрак состоял из каши, а ужин — из консервов. Проблем с едой не было лишь у Мушары.

После обеда делали, кто что хотел. Я изладил "устройство для сна", состоявшее из двух связанных посередине лучков, и пользовался им до конца экспедиции, ложась спать, я просовывал в него голову, а сверху накидывал маскхалат. Какое-то время мы еще находили себе занятия. Затем Вихрев взял лопату и направился на осарки.

— Борис, ты куда?

— Пойду копать, что тут делать?

Действительно! Подшучивая друг над другом, мы пошли за Борисом. Прогнал нас с осарков дождь.

В этот вечер мы провели интереснейшие наблюдения. Почти полностью повторилась одна из ситуаций экспедиции № 1. Над нами грохотала гроза. Разница заключалась лишь в том, что сейчас мы находились в избушке и был вторник, а не пятница.

— Андрей, включи прибор! — Тот быстро принес и включил НФМ. Я поставил на стол компас. Моему примеру последовали другие.

За окном вспыхнуло. Стрелка прибора резко метнулась вправо. Я отсчитывал время.

— Шесть с половиной вольт на метр, — сказал Андрей. Раздался удар грома.

— Одиннадцать секунд. Это три с половиной километра.

Стрелки компасов стояли на месте. Нет, гроза тут была ни при чем. Так что же за сила действовала здесь в пятницу 2 июня 1989 года?

10.

Был изведен, наверное, не один десяток метров пленки, но сфотографировать свечения на дне "кратера" нам так и не удалось. То ли время мы выбирали неудачно, то ли чувствительности пленок не хватало, то ли требовалось применять пленки, специально сделанные чувствительными к определенной части спектра. По нашим прикидкам, обыкновенная фотопленка, имеющая сравнительно с человеческим глазом сдвиг чувствительности в сторону ультрафиолета, должна была "захватить" свечения голубоватого цвета. Но…

Зная, что работа фотовспышек, которыми мы провоцировали в "кратере" радиоизлучение, на осарках часто рассинхронизируется с работой затвора фотоаппарата, а то и вообще имеют место отказы аппаратуры, Смирнов решил "погонять" вспышки предварительно у избушки, как только стемнеет. Мы отошли с ним от домика метров на семь. Конденсаторы зарядились. Подняв фотовспышку, Сергей "выстрелил" светом вдоль дороги. Тотчас же метрах в пятистах от нас, правее дороги, в кустах, обрамлявших с этой стороны поле кто-то ответил нам такой же вспышкой света.

— Что там еще за фотограф объявился? — недоуменно проговорил Сергей.

Красный глазок индикатора вновь засветился на приборе. Еще один световой импульс на долю секунды выхватил из мрака часть дороги и травы на поле.

— Теперь их двое.

— Сверкни-ка еще разок.

Вновь вспышка света прорезает тьму. Я на этот раз внимательно слежу за районом расположения "фотографов". Почти в то же мгновение, как пространство вокруг нас опять погружается в темноту, откуда-то из кустов одновременно следуют четыре или пять ответных вспышек, правда более слабых. Мне при этом показалось, что первый из "фотографов" приблизился к нам метров на сорок.

— Что-то их там очень уж много стало.

К нам подошел Андрей, затем другие. Мы кратко рассказали об увиденном.

— Давай еще!

Мы впились глазами в том же направлении. Вспышка! За долю секунды я замечаю, что в воздухе недалеко от нас высвечивается множество каких-то точек.

— Да это же комары!

— Нет, я видел и ответные вспышки из травы на поле, штук восемь-десять, причем тот, кто начал нам отвечать первым, приблизился.

Вновь глазок индикатора наливается красным светом. Теперь в дело пущены и фотоаппараты — если ответные вспышки действительно есть, мы их зафиксируем. Голубое сияние резко возникает и исчезает. Черт знает что! Полная иллюзия, что из травы на поле нам отвечают более слабыми вспышками уже мест из двадцати!

— Кажется, моросит слабый дождь, может, это просто капельки влаги светятся в воздухе?

— То, что прохладно — это верно. Но если бы собирался дождь, комаров не было бы.

— Ну, значит, это комары.

— Конечно, они сидят в траве в ряд с фотовспышками.

Еще раз на миг высвечиваются голубым дорога и трава. Теперь сквозь пространство, заполненное толкущимися в воздухе комарами, я вроде бы достаточно ясно вижу цепочку ответных вспышек из травы — их несколько десятков, и они уже не такие яркие. Первая из них значительно приблизилась к нам, вторая отстала от нее метров на 12–15, третья отстала от второй, и так далее. Что за чертовщина? Никакие это не "фотографы". Тогда — что же? Очень уж мало время наблюдения.

Еще вспышка! Вот поди ты тут разберись! То ли это комары, то ли капельки влаги в воздухе, то ли… Если смотреть на комаров, то не видны вспышки в траве, если смотреть на траву, то… Расстояния между располагающимися в ряд ответными вспышками можно оценить метров в 7-10. Если глаза не обманывают, то общее впечатление такое, что число этих вспышек удваивается после каждого светового импульса с нашей стороны, но интенсивность ответных свечений падает.

Индикатор вновь показывает, что конденсаторы зарядились Вспышка… Вспышка… Вспышка…

Мы смотрим — и не можем понять. Мнения разделяются. Что-то вроде бы есть, и это "что-то" подвигается к нам все ближе и ближе. Особенно тот, первый, остальные, "размножаясь" только лишь по левую сторону от него (справа от нас), каждый раз удваивают свое число, снижая яркость собственного свечения. Наблюдать становится все сложнее. Теперь можно заметить (но некоторые из нас оспаривают это), что ответные вспышечки находятся прямо в траве — это какие-то шарики. Они на мгновение обозначаются светом после наших вспышек, но с каждым разом метров на 12–15 ближе. Что ж они, "питаются" светом нашей лампы, да еще и производят при этом "детей"? Экая околесица.

Вот первый шарик уже достаточно близко от нас — метрах в тридцати. Да есть ли он? Вроде бы есть, а вроде бы нет Где он появится при следующей вспышке? Точно не угадаешь, хотя складывается впечатление, что он движется точно по прямой на нас. Нужно в долю секунды умудриться увидеть его маленького и слабенького, где-то в траве.

Следует еще одна вспышка. Метрах в двенадцати от нас я на этот раз достаточно четко вижу небольшой — размером с шарик для пинг-понга — пузырик, напоминающий мыльный, он на мгновение неярко вспыхивает молочно-голубоватым светом, не освещая ничего вокруг, и тотчас же пропадает.

— Они окружили нас по дуге более ста градусов! Я видел. Последний из них находился там.

Сказавший это показывает рукой направо и назад. Что происходит? Возможно, части наблюдающих все это лишь причудилось. Массовый гипноз? А если нет? По отношению к нам шарики располагались как бы по спирали. До первого из них метров двенадцать. И при каждом "прыжке" они подходят к нам на такое же расстояние. Еще одна вспышка, и…

— Конденсатор заряжен, — говорит мне Смирнов. — Что делать?

— А ты знаешь, Сережа, что нужно будет делать, если он сядет на тебя? Нет? Я тоже. С нас Урявина достаточно. Не хватало еще только кого-нибудь из экспедиции вперед ногами привезти. Хватит.

Ни на одном из проявленных позднее снимков никаких "шариков" заметно не было.

11.

Нагрузившись упакованными черепками, 9 августа мы с Колотиевым отправились в село. Мне предстояло встретить вторую группу.

По дороге мы обсуждали еще одно АЯ, наблюдать которое мне не довелось. Поздним вечером, когда я уже лег спать, находившиеся у костра видели, как с севера стал приближаться к ним большой — угловыми размерами с Луну светящийся шар. Он поднимался из-за деревьев, перескакивал через их вершины метров на десять-пятнадцать по направлению к наблюдавшим, затем вновь опускался в чащу. На границе поля с лесом шар исчез.

Вторая группа, как оказалось, состояла лишь из ее руководителя — Якова Якубчака. Купив в магазине пять буханок хлеба и распрощавшись с Юрой, мы отправились в урочище. Нас снова было семеро. Правда, Якубчак мог работать только три дня. Значит, 12 августа, когда он уедет вместе со Смирновым, Комаровым и Зимаковым, нас останется лишь трое.

Встретили нас шумно.

— Ну, пошли на осарки, мы там кое-что покажем, — говорили ребята, загадочно улыбаясь. Что ж они там нашли?

Всей гурьбой мы направились к месту работы. Батюшки! Шурф заполненный водой, шел теперь из центра "кратера" на все свои восемь метров и врезался в яму № 2 прямо сквозь корни берез.

— Биорамка упорно указывает на наличие чего-то интересного прямо под этим бугром, — сказал Смирнов, указывая на вал "кратера по Гусеву". — Поскольку в шурфе может работать лишь один человек, мы решили вести шурф с двух сторон и заложили еще один раскоп, прямо на валу.

Хорошо! Мы прошли дальше, к первому раскопу. Он был закончен. Остатки постройки четко просматривались над поверхностью воды. Здесь больше нечего было делать. Мы не нашли в этом месте трубы, но зато теперь мы точно знали, что ее здесь нет. Это был результат. Вторым результатом была возможность по срезам стенок раскопа проследить строение осарков, чтобы потом сравнить срезы здесь и у "кратера", что поможет понять его происхождение. Третьим результатом была возможность по возрасту керамики судить о возрасте осарков, что помогло бы точно датировать возможные необычные находки в нетронутых слоях. И, наконец четвертым результатом было обнаружение постройки. Мы нашли ее как бы случайно, хотя к этой "случайности" шли планомерно. Но без нас, вероятно, навряд ли бы кто-нибудь стал здесь копать. А если бы когда-нибудь это и случилось, то не исключено, что постройка к тому времени обратилась бы в прах. Да, отрицательных результатов не бывает.

— С этими ямами, — Борис показал на ямы седьмую и девятую, — нам уже не успеть справиться: в них слишком много деревьев. Поскольку Гусев настаивал на проведении раскопок именно между ними, а здесь "ничего" не оказалось, я подумал, что имеет смысл начать копать здесь, — Борис показал на яму № 13.

Решение было неожиданным, но по-своему верным. Новый раскоп был совсем рядом с местом, указанным Гусевым, и нельзя было исключить, что старик немного ошибся и остатки трубы находились именно здесь.

— Нет, но вы оба главного не заметили, — Андрей вновь потащил нас к шурфу. Смотрите сюда.

Мы наклонились над раскопом. Настил! По дну раскопа, на входе шурфа в "кратер", шел небольшой настил из тонких бревнышек. Он располагался на той же глубине, что и постройка из раскопа-1.

— Да, обидно работать в десяти сантиметрах от археологического открытия и не сделать его, — с подначкой говорили ребята, глядя на меня. — Очень обидно!

— А что такое?

— А вот-с, извольте посмотреть.

Мы спустились в "кратер". На одном уровне с настилом, но уже в центре ямы, и — действительно! — всего лишь в десяти сантиметрах от сделанного мною в первый же день пробного раскопа, на уровне воды находилась какая-то необычайно светлая дощечка, совершенно не тронутая гнилью.

— Осина. Да, вот ведь как бывает, — говорили меж собой ребята, будто бы не замечая меня. — И Урявин здесь рыл, и оне, а ничего-с. Десять сантиметров тьфу, пустяк, раз копнуть.

12.

Почти сутки шел дождь. Это сильно осложнило наше положение. Работа простаивала. Можно было не успеть доделать начатое: до отправления домой большинства участников экспедиции оставались сутки. Запасы хлеба таяли. Привезенные Яшей конфеты кончились быстро.

Как только небо прояснилось, мы дружно приступили к работе. Сергей Сидоров готовил материал для крепежа и сооружал щит над постройкой в раскопе-1, чтобы защитить ее от возможных обвалов. Остальные копали, готовили пищу. Следовало подготовить к отправке находки. Осарки были вытоптаны, с ямами и кучами черной земли они выглядели как после бомбежки. Для удобства передвижения над шурфом сделали мостик.

— На спиле поваленной нами березы, — примерно 32 годовых кольца. — Сидоров подал мне короткий чурбачок. — Так что Гусев прав: всем этим деревьям на осарках, за исключением осины, не более сорока лет.

Хорошо. Теперь нужно грубо рассортировать находки — их слишком много. Сопла, сопла, сопла… Сколько же их было сделано? Сколько времени требуется, чтобы навалить 4000 тонн отходов от примитивных производств — домниц с ручным приводом мехов? И таких куч здесь много. Сопла, шлак, уголь, кости, керамика, железки… Камней почти нет — корпуса печей, вероятней всего, изготовляли, обмазывая глиной камышовый каркас, сплетенный в виде корзины.

Вот глина: на засохшем, прокалившемся бесформенном куске — отпечатки рук человека. Старого — вон как много морщин на пальцах. Кто ты? Когда жил? Где твои останки? Ты был гончаром, всю жизнь "вертел" на круге сопла и горшки, и вот этот кусок глины тебе не понравился: много камешков в нем, и ты выбросил его… Вот еще кусок глины, который мы берегли. Мы нашли его на большой глубине, среди шлака. Эта глина не побывала в огне и осталась мягкой. Ей сотни, а то и тысяча лет. И на нижней стороне глиняного куска, в углублении, мы опять увидели отпечатки рук человека… Это было невероятно: глина, находясь близко от воды, не затвердела; человек мял ее и выбросил… а я ее — взял. И за все истекшие сотни лет между нами не было никого. НИКОГО! Он держал этот кусок — а я его взял! Рукопожатие через века… Здравствуй, друг! Как зовут тебя? Где ты?..

Вот остатки днища печи. Стоит поднести к ним руку — и ощущается тепло, будто бы глина еще не успела остыть… Да, пожалуй, это так и есть. В отличие от наших бездушных машинных производств, здесь все добыто и сделано человеческими руками: поднята со дна озера, высушена, прокалена и провеяна руда; самодельными топорами срублены дерева, свезены и свалены в ямы, обожжены в уголь; излажена домница, наполнена рудой и углем; кресалом из камня высечен огонь и через глиняные сопла раздут в печи мехами, сработанными из шкур и дощечек. Все рукодельное, во все внесена искра добросовестности, труда, мысли. Предметы здесь — как аккумуляторы: они вобрали в себя тепло человеческих сердец и рук и теперь излучают его…

Борис роет в корнях березы, обрубая их. В новом раскопе — керамика. Обломок сосуда с носиком. И рядом — такие же крупные черепки. Может, сосуд удастся собрать?..

— Плывуны нужно осмотреть, а то не успеем… — напомнил мне Сергей Смирнов.

— Пошли.

Мы сели в лодку и поплыли по заливчику Шара, где в 89-м пережили с Гусевым неприятные минуты. Действительно, на плывунах можно было найти много интересного. Сергей лазил по плавучим островкам, каждую минуту рискуя провалиться. Вот остатки стеклянной бутылки, глиняного горшка. Это недавнее. А вот все тот же шлак, более ранняя керамика. Странная окаменевшая масса… Почему все это здесь находится?..

Мы трудились с великим рвением до позднего вечера.

* * *

Утро было занято сборами. Десять дней напряженной работы остались позади. Как каждый ни прикидывал, но помочь остающимся ни у кого не было возможности. Более того, от первой группы вместо троих оставалось лишь двое — Борис и я, не считая Мушары.

Мы распрощались. Пятеро уходили. Андрей, обернувшись, долго махал нам рукой.

13.

Стало непривычно тихо.

— Ну, с чего начнем?

— Думаю, надо перерубить все эти дрова и сложить их в избушке — вдруг опять дождь будет… — сказал Борис.

Мы принялись за дрова, затем перетаскивали их в домик и убрали весь мусор. Потом отправились на осарки.

Предстояло сделать крепеж на первом и втором раскопах, закончить третий и тоже закрепить его. Но ставить стойки было нельзя до тех пор, пока я не сниму срезы почвы. Работы было необычайно много.

В этот день мы заметили каких-то людей, прошедших на озеро. По договоренности с руководством зоны мы были обязаны докладывать о появлении незнакомцев. Я подошел к неизвестным — это были молодые парни — и представился им. Оказалось, что они тоже прибыли в этот район для работы, но с иными целями. Краткая экскурсия на осарки с разъяснением их метеоритно-археологической значимости ребятам понравилась.

Уже вечером мы прикинули наши возможности. Были они весьма ограниченными. Хлеба и другой еды оставалось мало, особенно хлеба. Можно было, конечно, начать печь хлеб — мука имелась. Но это был не выход: требовалось много дров и времени. Если попытаться варить к тому же и какой-нибудь суп, то один человек вынужден будет с утра до вечера заниматься только этим. Другому в одиночку на осарках не управиться. Да и как ни крути, пищи все равно не прибудет. Разрешение на проведение работ мы имели до 17-го, то есть могли работать еще пять дней. Еды же было дня на три-четыре… Поэтому, чем дольше мы будем работать, тем хуже — питаться. Вывод изо всего этого был несколько парадоксальный, но единственный: нужно питаться холодными консервами, беречь хлеб, но работать как можно больше. Вместо субботы мы решили выехать домой в четверг — так еще можно было попытаться сделать все запланированное и иметь пищу. Если не будет дождей.

Да и, честно говоря, мы оба уже устали. Вывод и здесь был парадоксальным: чтобы скорей отдохнуть, нужно каждый день побольше уставать…

Борис работал в новом раскопе, я зарисовывал и измерял срезы старых.

Дело это оказалось трудоемким. Стоять все время приходилось в воде. Ноги мерзли. Замеры — через каждые полметра. Цепляю крючок с нитью-отвесом рядом с биркой на нити-горизонтали. Карандаш — в зубах, листы — в левой руке, линейка — в правой. Глина… известь… дерево… уголь… шлак… керамика… битый кирпич… перегной… В воде плавают лягушата. Стоит, неловко повернувшись, зацепиться за торчащий из среза корень, и за воротник, в сапоги и карманы валится грязь…

— Валерий, там — яма!

Да, это были долгожданные следы: ямы искусственного происхождения. Той, в которой нашли шар, или не той — мы не могли пока знать. По срезу четко было видно, что горизонтальные слои слева и справа вдруг обрывались и посередине раскопа шла полутораметровой ширины полоса почвы однородного состава. На расстоянии 85 сантиметров один от другого торчали два кола.

Итак, углубления на осарках — это действительно рукотворные ямы. Еще один результат. Черт побери, все реже и реже, говоря о зоне, мы вынуждены прибегать к спасительным оговоркам типа: "..если зона действительно аномальна…" или"…если углубления — это действительно остатки картофельных ям…" Есть результаты, есть! Вот она — яма. Одна из четырех подозреваемых. Ничего, вскроем все четыре! Будем искать трубу даже под водой!

Зарисовав срезы обоих раскопов, мы бросили все силы на яму № 13. Это был раскоп-3. Шли вторые сутки нашего одиночества вдвоем. Мушара в раскопках участия не принимала.

Вечером, усталые, мы разделили остатки хлеба: на завтра его оставалось очень, очень мало, а на сегодняшний ужин — и того меньше. Сам ужин состоял из одной банки рыбных консервов, которыми мы поделились с Мушарой. Хотели мы того или нет, но завтрашний день должен был стать последним днем этой экспедиции.

В животах и так уже постоянно "подсасывало". Поколебавшись, скромный Борис, желая увеличить калорийность нашей трапезы, достал спиртное.

Странным, очень странным было это пиршество вдвоем, среди болот и озер, в ста метрах от развороченных осарков. Закуски отчаянно не хватало. Мне вспомнился гусевский "шпунтик" двухлетней давности: как давно это было и как мало мы тогда об этом месте знали! Какой недосягаемой казалась мечта "копнуть" здесь! И вот задуманное сбылось. Сколько тревог и хлопот! Беготни и уговоров!

Сомнений… Страхов.

Человек может все — я убедился в этом. Главное — сильно захотеть. Очень сильно! Если это сделать, то исчезнет разница между идеей и исполнением: принятие идеи к исполнению станет равносильным ее исполнению, с тем лишь отличием, что одно идет за другим с интервалом в два года или двадцать лет это неважно: лишь бы жизни хватило. Я могу все — как и другие. Если сильно захотеть — можно даже подняться в воздух… Но надо об этом знать.

Не умозрительно, но так вот — практически, убедившись в действенности своих умозрительных заключений или чужого опыта. А значит… значит, будет исполнено все, что мы задумали. За эту экспедицию мы вырыли 85 тонн земли больше, чем рассчитывали. А надо вырыть 300. И будет 300! Каков окажется результат — неизвестно, но… нельзя ли заказать к исполнению и результат?.. Сильно "захотеть" его… Может, правы Стругацкие-то, и есть Зона и Шар, исполняющий желания… Сказал ведь Михаил своей камере: хватить снимать — и она остановилась. Совпадение? Возможно. Но сколько же раз — Господи! сколько раз! — реальность совпадала с фантастикой, написанной за десятки и сотни лет до этой самой реальности…

Зона! мы просим тебя: дай нам Шар! Надо. Мы улучшим эту полузагубленную, захлебнувшуюся в человеческой крови, злобе, тупости и ненависти Землю и само человечество, тысячелетиями дерущееся из-за куска хлеба и не подозревающее о своих истинных богатствах…

Молчит Зона. Трещит пламя в печи и оплывают свечи на столе. Скуден наш ужин. Но ведь истинно, истинно сказано: "Блаженны нищие духом… Блаженны алчущие и жаждущие правды…".

А результаты… результаты будут. В любом случае — мы в этом убедились. Мы счастливы сейчас и будем счастливы в будущем. Все остальное — лишь мелочи, лишь детали…

14.

Весь следующий день мы работали как окаянные. Был сделан крепеж раскопов-1 и -2. На осарках следовало навести порядок: унести с них множество наших вещей, сложить в кучи ветви и неценные находки. С раскопом-3 можно было и не успеть.

— Борис, этот раскоп если и закончим, то уже поздно: из-за темноты невозможно будет обмерить и зарисовать срезы. Может, накопаем ямок через полметра и строение срезов проследим по ним?

— Нет. Копать — так уж в полный профиль и до воды, — ответил Вихрев. Такого самопожертвования я не ожидал.

— Хорошо. Ты устал — иди приготовь суп и вскипяти чай, а я покопаю…

Я спустился в раскоп. Копать было неудобно: землю приходилось выбрасывать лишь на одну сторону, чтобы не засыпать то место, которое нам предстояло докопать в следующем году, да и на одну сторону бросать землю нужно было так, чтобы не завалить знак — точку установки теодолита. Земля была влажная, тяжелая, швырять ее приходилось с силой и подальше. Постепенно я докопался до воды и стал расширять свою "акваторию".

В этот день мы решили поесть с шиком. С работами, несмотря на шедший дождь, можно было успеть. Поэтому мы и постановили покончить с полуголодным существованием и, свалив вместе содержимое сэкономленной банки рыбных консервов и остатки крупы, которую в сухом виде нам все равно было не угрызть, сварить много супа. Понимаете, много. Чтоб хватило на обед и на ужин. Эх поедим!.. Горяченького… Да чайку после… Я проглотил слюну и вонзил лопату в грязь. На завтра у нас были оставлены одна банка консервов и чуток хлеба, а также НЗ, подаренный Смирновым — банка сгущенки. Этого должно было хватить до прибытия в Ярославль — до восьми вечера.

Через час "акватория" расширилась основательно. Форма вырытой здесь когда-то ямы, а точнее — одной стороны ее, просматривалась хорошо. Яма была глубокой: если ее рыли в 44-м, то водохранилище тогда лишь продолжало заполняться и до грунтовых вод оставалось еще далеко. Вот они и вырыли такую.

"Они" — я остановился от неожиданности. Это значит — зеки? О Боже. Они же были здесь, рядом. За колючей проволокой. Жили в бараке: Гусев рассказывал. Охраняли их. Не понравился — пуля в лоб. Концлагерь… И женщина эта, как ей фамилия? ах да, Высокосова. Так вот по чьим следам я иду Где же вы, сердешные? Безвинно осужденная, талантливая совесть нации. Многие ли вышли отсюда? Иль порешили вас? Ах тоска, тоска. И день такой серый. Все идем по чьим-то следам. Что ни ком земли — то история. Мы — с этой стороны, а они с той.

Я вылез из ямы и направился к домушке. Если сегодня как следует поработать, то завтра можно и уехать. Завтра, хм… И не верится даже. Поодичали мы, однако, Почернели. Обросли. Оголодали. Вот супчик — отрада души.

— Кто это там опять? — Борис показал на две фигуры.

Я всмотрелся. Это были ребята, уже приходившие сюда. Встретились мы, как старые знакомые. Мимолетный, но красноречивый взгляд, брошенный пришельцами на котелок с супом, выдавал в них товарищей по несчастью и вызвал наше искреннее расположение.

— Садитесь, ребята, — Мы завели парней в избушку, усадили за стол и налили по миске супа. — Ешьте, только вот хлеба у нас маловато.

Чтобы не смущать гостей, мы с Борисом вышли на улицу и сели на бревнышко возле костра, поесть вместе мы не могли: чашек и ложек было лишь по две.

— А вон еще двое идут, — сказал Борис.

Точно! Я подошел к пришедшим.

— Здравствуйте! — Те приветливо поздоровались. — Вы, должно быть, двоих парней ищете? — Ребята закивали. — Так они вон в избушке сидят. Едят.

Глаза пришедших сверкнули знакомым нам блеском.

— Проходите, ребята, садитесь. Посуду мы сейчас сполоснем.

Мы вновь наполнили миски.

— Ешьте.

— Да нет, что вы.

— Ешьте, ешьте. Хлеба вот только у нас маловато.

Мы пошли к костру и присели на бревнышко: вид людей, с апппетитом поглощавших такой вкусный суп, вызывал дрожь в коленях. Первая партия отобедавших уже спускалась по песенке.

— А где наши девушки? — крикнули они приступившим к трапезе.

— Сейчас придут, — был ответ.

Мы вцепились в бревно.

Девушки были очаровательны. Мы сполоснули миски и опять заполнили их супом.

— Ешьте, пожалуйста. Только вот с хлебом у нас.

Мы снова уселись на бревнышко.

— Идут ли… — начал Борис.

— А?! Где???

— …дела с раскопом?

— Нормально… Сегодня кончим.

Девушки поели, попили чаю. Все шестеро поблагодарили нас за угощение и ушли. Мы доели суп и остаток хлеба. Все отлично! Главное — не ударить лицом в грязь.

Борис полез в яму. К вечеру раскоп мы закончили. Уже в полутьме я зарисовал и замерил срезы. Усталость одолевала. Около девяти часов вечера, завершив дела на осарках, мы спрятали некоторые вещи и часть оборудования в укромном месте, кое-что забросили на чердак избушки, отмыли топоры и лопаты. Затем долго отмывались сами, черпая воду прямо из луж.

Уже при свечах я набил полное ведро упакованными в бумагу находками.

Утром, наведя порядок в домике, мы отправились в дорогу. Сидевшая в корзине Мушара протестовала.

15.

Вот город. Я будто бы увидел его впервые. Асфальт вместо травы. Чистота. Вылизанность. Раскрашенные девицы. Искусственность. Подделка. Здесь алчут развлечений, не зная, как убить время. Многие, желая видеть себя героями, создают в качестве фона надуманные трудности, но именно такие, которые они в состоянии преодолеть. Вон этот, сломя голову, мчится на мотоцикле — куда? А достижением всей жизни этого, вероятно, является умение поднимать железяку под названием "гиря". Иные счастливы от умения вдарить головой по мячу или продать свое тело, а тот не прочь затеять ссору "просто так".

Зачем создавать придуманные трудности, если есть настоящие?

Зачем бессмысленно истреблять ресурсы мира и плоды чужих трудов в преодолении искусственных барьеров?

Откуда сама эта жажда разрушения, ведь ей одержимы лишь дикари?

И из глубины сознания вылезает и вылезает — и я ничего не могу с этим поделать! — жестокая в своей справедливости мысль, дающая один ответ на все вопросы разом: если в концлагерях истребили добрейших и лучших, тогда… Нет, добро и чистота еще не убиты на Руси полностью. Но баланс между добром и злом нарушен.

Мы долго стоим на остановке, не зная, как с рюкзаками забраться в автобус. Наконец это удается. С ярких губ раскрашенной красотки летят брызги. Злоба. Ненависть. Русь 1991-го.

И на душе становится гадко.

Но продолжать трудиться мы будем. Как под землей, какие бы разрушения, хаос и беззакония ни творились на ее поверхности, продолжают невидимо ото всех двигаться ручейки и реки, так и мы, средь наступающей озлобленности и продажности, будем всю зиму поддерживать в напряжении каналы нервной системы, связывающей все уголки города, соединяющей преданных идее стремления к Истине, не пораженных заразой разрушения, озлобленности и алчности.

Мы будем готовиться к четвертому полевому сезону. И к пятому, и к шестому.

Русь живет. Истинная, богатая, одухотворенная. Трудятся честные рабочие и крестьяне, ученые, поэты, художники, изобретатели. Народ продолжает творить, мыслить. Но пока это государство еще скрыто под волнами грязи и страха перед грядущими голодом и бесправием. Его час еще не наступил. Но Возрождение близится.

Шар желаний.

— Что вы слышали о Золотом шаре? — спросил вдруг господин Лемхен. — Золотой шар есть легенда, — скучным голосом доложил он [Валентин] Мифическое сооружение в Зоне. А. и Б. Стругацкие. "Пикник на обочине".

1.

Владимир Праздников был в отъезде, а больше никто из археологов помочь нам не мог. Я планировал, пробыв сутки дома, тут же ехать в экспедицию № 10 последнюю в этом сезоне. И самую легкую — это уж точно.

Судьба раскопанных нами остатков постройки, сразу же начавших окисляться, как только мы освободили их от слоя угля, беспокоила нас всех очень сильно. Что мы нашли? Насколько это ценно для науки? Сколько постройке лет? Что за настил и "дощечка" в "кратере"? Можно ли по срезам почвы определить происхождение "кратера"?

Целей у предстоящей экспедиции было несколько. Затащить на осарки археологов — это полдела. Совершенно необходимо было поработать более основательно в библиотеке зоны, еще раз поговорить со старожилами. Нужно было выполнить и обещанное — прочитать лекцию по проблеме АЯ. Но имелась еще одна, особая задача. Я намеревался съездить в соседнее село к тому самому летчику, у которого, по рассказам Гусева, хранился шар. Эта миссия должна была носить особый характер. Сделать все следовало осторожно и в высшей степени тактично. Поэтому я и решил ехать к летчику один. Но, к сожалению, я до сих пор не знал его точный адрес. Гусев знал, как пройти к его дому, но адреса назвать не мог. Да и был ли адрес? Ведь этот человек, по рассказам, не жил постоянно в деревне, а приезжал туда как на дачу в конце лета… Тем не менее нужно было попробовать найти его.

Однако непредвиденные обстоятельства в который уже раз ставили подножку. Археологов не было, еды дома — тоже, купить ничего было невозможно, деньги кончались, отпуск — тоже, а 22-го, в четверг, уже надо было встречать возвращающуюся из отпуска жену с сыном.

В пятницу, 16-го, выехать не удалось. Все, чего я смог добиться, так это обещания сослуживцев Праздникова передать ему мою просьбу прибыть в зону, если он успеет вернуться с раскопок к моменту моего отъезда. Теперь уж ехать имело смысл лишь в понедельник, 19 августа…

Утром я был на вокзале. Всегда бы так ездить в экспедиции. Мое "снаряжение" составляли цивильный костюм и сумка, где, правда, лежали и резиновые сапоги. Археологов на вокзале не было. Но зато толкалось довольно много милиционеров. Я купил билет и отправился один.

Хотелось спать. Но как назло — черт бы их побрал! — включили радио. Всегда у нас так! Принудительное радиовещание: хочешь или нет — слушай. Диктор бубнил про какой-то "комитет". Сквозь полусон я выслушивал одно и то же сообщение, раздражаясь все более. Через пару часов до меня дошло, что кто-то намеревается навести в государстве порядок. Наконец-то! Апатия среди пассажиров была полнейшая. Обещания всем давно надоели. Краснорожий горластый бодрячок-здоровячок напротив меня рассказывал товарищам, как, будучи моряком, он пил в Греции "в кабаке" вино и закусывал его "просто мясом". Компания завороженно слушала. Ни поспать, ни подумать о своем не удавалось: диктор бубнил как заведенный, вокруг все толковали о ценах и вспоминали прошедшие времена.

2.

— Лекцию я прочитаю в любое удобное для людей время. Можно сегодня вечером.

— Хорошо. Сейчас подумаем. — Владимир Алексеевич, новый руководитель зоны, стал прикидывать. — А если завтра? Как?

— Мне все равно. Археологи не приехали — они на раскопках.

— Ну а все-таки вам что-нибудь удалось откопать?

Я рассказал о содеянном.

— Любопытно, любопытно… Так, говорите, остатки построек… И 625 находок! Ну, как и договаривались, будем ждать датированных образцов для нашего музея.

— Обязательно привезем. Но находок мы отобрали много вот по каким причинам: брали их по незнанию, "на всякий случай", чтобы не утерять вещи, возможно ценные; образцы дерева, шлака и "извести" брали для проведения анализов; подбирали все близлежащие фрагменты керамики в надежде собрать из них сосуд — это уже для музея; для музея же брали и вещи более-менее сохранные, пусть и не старые; ну и собирали почти все осколки горлышек и донцев сосудов для датировки слоев осарков — это нужно нам для работы, да и для истории — тоже. Так что из этих сотен находок интересного для вас единицы…

— Да, жаль, что археологи не приехали. Ну что ж, устраивайтесь в гостинице, работайте. А лекцию прочитайте завтра в 15.30. Ладно?

Я перенес вещи в гостиницу и чуть погодя направился в библиотеку. Улов информации был, но невелик. По пути на обед я решил зайти в лабораторию. Очень хотелось встретиться и поговорить с одним из старожилов, работавшим здесь уже 40 лет. Несколько дней назад, когда мы с Вихревым и Мушарой прибыли сюда перед отправлением в Ярославль, я специально оставил часть времени для необходимых встреч и разговоров. Одну из интереснейших бесед закончить не удалось.

— Здравствуйте, Вячеслав Васильевич!

— А, здравствуйте, здравствуйте… — Приветливый старик поднялся из-за стола. — Ярославцы опять к нам… Это хорошо… Садитесь. В библиотеку приехали?

— Да. И прочитать лекцию. Приходите завтра…

— Буду непременно. Я не знаю, нашли ли вы в библиотеке вот эту вещь… Вячеслав Васильевич бережно подал мне томик в тонком переплете, датированный 1949-м годом. — Книга из моей личной библиотеки.

Это было как раз то, что нужно: результаты проводившихся в зоне в конце сороковых годов научных работ!

— Спасибо. Я вот вам тоже подготовил книги, о которых мы в прошлый раз говорили, и свои статьи в подарок.

— Интересно… — Старик взял привезенную мной литературу по аномальным явлениям. — Ознакомлюсь непременно. Я разузнал о том, что вы просили… об "индийской травке". Ничем порадовать вас не могу не слышали здесь о такой… Да и не встречали ничего необычного. То же могу сказать и о ромашках с "черными лепестками". Хотя, конечно, те, кого я спрашивал, начали работать здесь с конца сороковых, а вы в рассказе упоминали 38-й год…

Мы принялись обсуждать нюансы дела. С Вячеславом Васильевичем я чувствовал себя свободно, вероятно потому, что, несмотря на почти двойную разницу в возрасте, он очень быстро и с большой заинтересованностью воспринимал все необычное.

— Ну а по убийству что? — спросил я. Речь шла о якобы имевшем место случае убийства лесника при весьма загадочных обстоятельствах.

— Вот насчет этого уже точно и без всяких оговорок могу сказать: не было. Что вы… Нас же здесь мало. У кого что случится — сразу всем известно. А тут убийство… Нет, не было. А от кого Гусев эту историю слышал?

— Он говорил, что жил раньше в той деревне мужик по прозвищу Гепеуха. А звали его… — Я полез в записи.

— А, знаю, знаю! Застал я его. Веселый такой старикан был, рыжебородый. Умер. Но веселый был… Да и, нехорошо сказать, приврать любил. Ох любил… Ему и не верил никто…

Что ж, если так, то из 120 рассказов Гусева разумнее было пока отложить в сторонку 7-10, где он ссылается на Гепеуху. Хотя не следовало сбрасывать со счетов и такой вариант! Гепеуху местные жители могли считать лжецом просто потому, что он рассказывал слишком необычные вещи…

— Мне еще год назад говорили, что многие озера связаны канавками…

— Да, это обычные ирригационные канавки. Такие же, как вы заметили, проложены и вокруг поля в урочище, чтобы осушить его… Но я понял, о чем вы спрашиваете… Насчет той канавки я ничего определенного пока сказать не могу. На картах она у нас обозначена. Но когда ее выкопали — такие документы найти сложно…

— Ну а о "яме", которую якобы оставил спустившийся с неба "пароход в огне", вы сами слышали что-нибудь?

— Доводилось, но мало. Вы будете и этот участок снимать на карты?

— Нет. Пока дай Бог в урочище разобраться. Смотрите, какие карты мы сделали в том районе. — Я развернул копии карт Малышева. Вячеслав Васильевич удовлетворенно покивал головой. — Раскопы — здесь. А скоро и очертания береговой линии на эту карту нанесем. Пока все это — вот в таком виде. — Я раскрыл свои черновые наброски, испещренные линиями азимутов и цифрами.

— Знакомые места, — сказал Вячеслав Васильевич. — Вот и залив Омоложения.

Я чуть не свалился со стула. Никаких названий на моей карте не было и ни о каких таких заливах мы ни с этим человеком, ни с другими здесь никогда не говорили. Более того — названия заливам мы присвоили сами для удобства ориентации на местности, полагая, что таковых вообще не имелось.

— "Омоложения"?.. — переспросил я. — А почему "омоложения"?

— Да, да… Хорошие карты… А это что такое? — Вячеслав Васильевич показал на значок.

— Это репер. А залив…

— Отличные карты! А если вы сюда еще береговую линию нанесете, заливы — цены ей не будет. Вы нам копии вышлете?

— Конечно…

Я был в недоумении. Если бы я говорил с этим человеком впервые, то наверняка подумал бы, что он специально разыгрывает меня, но милый старикан действительно был занят рассматриванием карт; название залива он пропустил через уста как нечто само собой разумеющееся, даже не обратив на это внимания.

Момент был упущен: в ту самую секунду, когда я подыскивал слова, чтобы не быть в расспросах слишком навязчивым, Вячеслав Васильевич взял со стола принесенную мной "Парапсихологию" Дуброва и Пушкина и раскрыл ее.

— Любопытный снимок. Что это?

Я глянул. Изо рта и ушей нескольких человек высовывались плотные сгустки неправильной формы.

— Биоплазма…

Разговор переключился на другое. Возвратиться к теме "омоложения" я не смог (в 1993 году при новой беседе с Вячеславом Васильевичем я напомнил ему об этом случае, но он ответил, что ни о каком "заливе Омоложения" не знает и говорить о нем не мог. Остается думать, что в первый раз я просто ослышался).

3.

Вечером я сидел в гостинице и конспектировал книги: завтра необходимо было возвратить. Результаты опроса местных жителей нового дали малого. Но кое-что понемногу прибывало. Имелось любопытнейшее сообщение, проверить которое было трудно: один из моих знакомых зная, что я интересуюсь всякой "чертовщиной" рассказал, что "весной этого года с одной женщиной в лесу стало плохо земля мелко затряслась, и женщина потеряла сознание". Речь шла, судя по всему, о таинственной "вибрации", о которой мы здесь опять же почти не говорили. По крайней мере, с этим человеком я точно ни о чем таком не говорил. Конечно, можно было допустить, что он "подыгрывает", но навряд ли. Найти эту женщину оказалось делом сверхсложным: мой знакомый об этом слышал от своего знакомого, а уж вот тот то и знал. Ориентироваться в мешанине данных было нелегко: одно убывало, другое — прибывало.

Версии становилось все больше. Еще в апреле 89-го, принимая участие в работе "круглого стола", посвященного проблемам загрязнения окружающей среды, я слушал интересный, а по сути дела — страшный доклад Л.М.Скуратовской и К.С.Сальниковой (Ярославский политехнический институт). Речь в нем шла, в частности о загрязнении почвы, воды и продуктов питания в Ярославле и области тяжелыми металлами, которые, естественно оседали в конечном итоге в человеческом организме. Начало же этой цепочке давали промышленные предприятия. Два года информация была как бы законсервирована в моей памяти, она будто бы дожидалась удобного момента. И вдруг я догадался. Черт побери, все было предельно просто! Отравление тяжелыми металлами — вот что могло здесь иметь место! Не какое-нибудь там легкое "заражение" почвы, а самое настоящее глубокое отравление живших здесь людей. Через пищу, через воду. Даже — через воздух. Ведь если разобраться, та страшная экологическая ситуация, которая создалась в мире сейчас, здесь могла иметь место на протяжении сотен лет.

Сотни лет люди жгли уголь, добывали и просеивали руду, выплавляли железо. В воздух выбрасывались дым и пыль. Шлак сваливался в кучи. Сотнями и тысячами тонн. Таких куч здесь — тоже сотни. При тогдашней технике человек не мог ни жить подальше от металлургических производств, ни отвозить подальше их отходы. Все это было собрано на небольшом пространстве: добыча сырья плавильные печи и шлак. Горел уголь в ямах. Работали домницы. Пыль и дым оседали на почве, траве, овощах, фруктах, ягодах, грибах. Пыль и дым смывались дождями в землю, туда же вымывались вредные для человека химические элементы из шлаковых куч. Из земли росли злаки, те же овощи и фрукты — все шло в человека. Из почвы ядовитые элементы попадали в воду. Которую пил человек. В рыбу, которую он ел. Отравленная вода вновь питала почву, растения. Через траву отрава попадала в домашний скот. Через молоко и мясо — опять в человека. Заражены были в какой-то степени вероятно, и дикие животные, которых тоже отлавливали, отстреливали и ели. Взрослые трудились на самих производствах, вдыхая отравленный воздух. Потом шли домой, ели отравленную пищу, пили отравленную воду. Дети дышали и питались этим с самого рождения. Потом вырастали и рожали детей. Те — еще и так далее.

Не зря же бабушка Гусева говорила, что малину с осарков есть нельзя. В мышцах окуней из некоторых местных озер на килограмм их массы приходится 3 миллиграмма ртути. Окунь — хищник. Он замыкает цепочку накопления вредных веществ в живом мире озера. Но человек — еще больший хищник. Окунь живет мало, а человек — много. Сколько же вредных веществ может накопиться в человеческом организме за всю его жизнь! Ведь Семенов-то прав: мы не можем дышать или питаться чем-то, зараженным лишь одним видом яда, мы вбираем в себя все. А здесь это вбирали десятками поколений. Вбирали тяжелые металлы, которые, раз попав в организм, уже не выводятся из него, вбирали ту же летучую ртуть, травились окисью углерода, дышали испарениями болот.

Эта простая догадка поразила меня. Я тотчас же позвонил Кире Сергеевне Сальниковой. Та подтвердила мои опасения: при насыщении организма таким "букетом" ядов можно не только сократить себе жизнь, не только стать обладателем тяжелейших болезней, но и начать "видеть" то, чего нет, вплоть до чертей и русалок. Читай — "поросяток" и "зелененьких".

Место где мы работали, на протяжении столетий было как бы маленькой моделью будущего, безнадежно отравленного техникой мира со всеми его проблемами и болезнями. Нашего мира.

А если сюда случайно упало еще что-нибудь из космоса…

И эта химическая бомба продолжает действовать до сих пор. Но заряд ее не ослаб. Наоборот, он стал еще крепче: к старым ядам из атмосферы добавляются новые. А ведь еще в августе 90-го я писал директору совхоза-землепользователя, что "до выяснения обстоятельств мы не рекомендовали бы скашивать траву для скармливания животным вблизи т. н."осарков" на берегу озера". Что проходит по цепочке земля — трава животные — человек? Чем мы кормим наших детей? Мы не знаем.

На следующий год мы планировали совместно с политехническим и медицинским институтами проанализировать на содержание тяжелых металлов почву, траву, продукты питания, а также кровь живущих здесь людей. Совместно с облСЭС был задуман эксперимент по биотестированию: на разных расстояниях от "кратера" предполагалось расставить клетки с мышами, в СЭС затем по сопротивляемости организма грызунов можно было бы судить о наличии или отсутствии факторов, оказывающих влияние на живое.

Клубок догадок и загадок пока что заматывался все туже и туже. Версии множились. Данные копились, и довольно быстро, но пока мы не имели их достаточно для того, чтобы покончить хотя бы с одной версией.

"Зелененькие" как плод сознания, воспаленного и разрегулированного то ли тяжелыми металлами, то ли окислами азота или углерода, то ли цианистыми соединениями, а может быть и электромагнитными полями или даже "кашей" из всего этого, в сфере наших предположений пока что мирно уживались с теми таинственными зеленолицыми пришельцами, которые, не исключено, действительно смогли прорваться сквозь бездны космических пространств и достичь Земли.

Спустилась ночь. Я кончил конспектировать и сидел, которую уже сотню раз прокручивая в мозгу все эти предположения. А все-таки, если действительно пришельцы? Подземная база. По каким-то каналам движутся корабли. Иногда они всплывают на озерах. Ведь мы до сих пор не нашли ту проклятую "бочку из-под бензина" или "контейнер для научной аппаратуры". А вдруг и в самом деле вот я сейчас сижу здесь, а в четырех километрах от меня (всего в четырех, если по прямой!) под землей, в просторном помещении, заполненном светом, растениями и машинами, сидят ОНИ. И тоже думают. Может, по этому их убежищу мы уже не раз стучали щупом.

Сейчас вот земные ученые планируют создание лунных поселений. И лучше всего размещать их под поверхностью планеты, в искусственных полостях. Тем более если планета обитаемая, а контакт с ее жителями ты считаешь преждевременным. Мы планируем забросить на Луну роботов, которые создадут базу, перерабатывая лунное вещество. Допустим, ТЕ тоже сначала забросили сюда роботов. Они ушли под землю и стали строить. Место здесь очень хорошее: озера, болота, обилие руд и воды. Строить, конечно же, лучше из некорродирующих материалов, например из титана, алюминия, нержавеющей стали. Руду для этого необходимо расплавить, нужное извлечь, а остальное, в виде шлака, выбросить. Куда? Можно и поближе к поверхности. Но тут приходят люди. Шлак им нужен — они выплавляют из него ненужное пришельцам железо. Так получается свалка из отходов земных и неземных технологий.

Или допустим, "индийская" версия. Из древних источников известно, что виманы — летательные аппараты индусов — в давно прошедшие времена летали с помощью "ртути". А ртути здесь, в зоне, много. Только вот откуда она? Традиционно считается, что ртуть содержится в составе аэрозолей техногенного происхождения. Да, там она есть. А первоначальное наше предположение было, что ртуть выделяется из-под земли — так мы в 88-м объясняли наличие "галлюцинаций". И ртуть под землей действительно оказалась. Правда, геологическое строение района таково, что ртути в недрах вроде бы быть не должно. Так откуда же она идет? Сверху? Из-под земли? А под землей что? Допустим — та же база. И кто же там сейчас сидит? И какие у них там машины? Для добычи ртути для виман? Или виманы, двигаясь под землей, дают "выхлоп" ртуть?

Нет, спать надо. Загадка есть, но брать ее штурмом еще рано. А вот и лошадь за окном на темной лужайке. Как два года назад. Здравствуй, лошадь. Как живешь? А у меня вот, как всегда, сплошной "завал и всего три банки консервов.

Я залезаю в холодные простыни.

Галлюцинации, пришельцы. Библиотека, залив Омоложения, вибрация, конспекты. Что же еще? Завтра — лекция. Да! Вот, вспомнил. Я сел на кровати. Путч! Сегодня вечером я зашел за своими вещами в домик-гостиницу напротив. Молодая женщина, ландшафтовед, предложила мне чаю. Только что приехали из Москвы ее мать и маленький сын. Ребенок в восторге: в городе броневики. Много… Говорят, строят баррикады. Приемник на столе пищал и трещал. Кто-то передавал издалека, что в Москве и стреляют. Путч.

Мое семейство собирается в дорогу. Доедут ли они до Ярославля? Да и вообще как все это обернется? Если каша заварится круто, то и мне дай Бог до дома доехать.

4.

На другой день я продолжал заниматься опросом местных жителей. Но для очистки совести решил-таки к 12 часам подойти к остановке: не приедет ли Праздников?

О Боже! Археологи прибыли аж вдвоем! Мы поздоровались. Ничего не подозревающие об ожидавшем их испытании Владимир и Андрей пребывали в хорошем расположении духа. По начала лекции оставалось 3 часа 30 минут! В голове у меня быстро закрутились мысли и цифры: лекцию уже не отменить, если удастся выйти через 15 минут и пробыть столько же в урочище, то на дорогу пешком в один конец остается 1,5 часа и столько же на обратный путь. По грязи! Постоянно обходя лужи. С грузом эту дорогу мы одолевали за 2,5 часа. Сейчас мы без рюкзаков, но какая же скорость потребуется?

В двух словах я объяснил прибывшим ситуацию.

— Хорошо, идем скорей!

Мы бросились к гостинице. В 12.15 марафон начался. На бешеной скорости мы проскочили село. Вырвались на дорогу. Газу! Парадный костюм и резиновые сапоги. Через десять минут стало жарко — я снял пиджак. Сначала мы еще переговаривались, но потом все внимание было брошено на дорогу — быстрей! Деревья и кусты едва ползут по сторонам. Сорок минут бешеного ходу. Развилки все нет и нет. Я почти постоянно смотрю на часы. Стрелки вертятся слишком быстро. Скорей! Дорога все поворачивает и поворачивает, конца-края ей не видно. Ходу! Развилка. Грязь. Лужи. Еще быстрей, не успеваем. Господи, да неужели ж мы по этой дороге не раз ходили? Легкие и сердце работают во всю мочь. Ноги — еще быстрей. Сейчас будет поле. А его все нет и нет. Эх, тройка, птица-тройка. И какой же это из нас русский не любит быстрой езды? Неужели все трое? Да не тот ныне русак пошел. С сопением и топотом тройка вырвалась на простор. Вон она, избушка. Не до нее сейчас! Я швырнул пиджак под березу и потащил парней на осарки через кусты напрямую. 13.45. Пришли!

— Да-а. Поработали вы здесь.

Вид развороченных осарков произвел на Праздникова впечатление.

Да и сам я, выйдя к раскопам "с тылу", увидел все это в каком-то неожиданном свете. Десятки тонн выброшенной земли. Ямы раскопов с черной водой на дне. Вытоптанная поверхность.

— Сюда, — Я подошел к яме и стал спускаться, пролезая над жердями креплений. Черт возьми, воды в ямах прибыло! Я сбросил с настила ветви и стал снимать жердочки. Показалась постройка. Самый верх. Остальное находилось под водой.

— Как расположены бревна? — спросил Праздников.

Я показал руками, по памяти. Владимир склонился над раскопом. Глаза археолога впились в срезы почвы, цепляясь за слои, что-то прочитывая и выискивая. На несколько минут воцарилась полнейшая тишина. Незаметно я поглядывал на часы. Время шло. Обратно нужно выйти в 14 часов, а лучше бы на пять минут раньше. Ну что же он? Вон как в срезы вцепился — глаза колючие-преколючие. Наконец Владимир поднялся.

— А где шурф?

Я повел их к "кратеру". И здесь вода, в которую уже нападали листья. 14.00. Владимир снова застыл над раскопом. Я выбрался из шурфа. Время, время. Но пусть смотрит. За кустами, на тропинке, при входе на осарки со стороны избушки, виден "знак", установленный нами с Вихревым: тренога с приколоченной дощечкой, к которой привязан промасленный остатками подсолнечного масла лист бумаги с карандашным текстом "Дорогой друг! Ты находишься… история Руси… просим беречь". Вспомнилось лицо размалеванной красотки из автобуса: встопорщенные ноздри и брызги изо рта. Плевать такие хотели на Русь вместе с историей.

Ну что же, ведь уже 14.10. Все? Пошли! Выводы — после.

Мы включили скорость. Теперь я вырвался вперед и мчался, надеясь выиграть хоть минуту. Ноги — как шатуны. Изо всех сил, но медленно, очень медленно мы идем. Часы идут быстрее. Не успеть. Вопрос чести, можно сказать. Быстрей! Под кустом, мимо лужи. По грязи. Быстрей! Здесь посуше. Еще быстрей! Не успеть, ох не успеть. Скоро развилка. По той дороге иногда машины ходят. Вон мотор шумит. Проехала. В другую сторону. Вперед!

Мы не разговаривали. Пот лил градом. Да, вот это "экспедиция". У археологов таких еще не бывало. Поди, проклинают меня. Молчат ребята. Жмут. Из последних сил. А ведь не успеть, точно — не успеть. Господи, пошли нам машину! От такого бега ведь и сдохнуть можно. Вот мотор, кажется, гудит… Нет! Ртути надышался. С цианом и метаном. Поля по мозгу вдарили… Слуховые галлюцинации… Да нет же! Гудит мотор, приближается! Эй, стой! стой! Вот это да!

Мы забрались в кузов. На ходу стало прохладно. В 15.15 были в гостинице. Что там Праздников в раскопах увидел? До сих пор имею смутное представление. Глотнуть водички — да на лекцию…

В 15.30 — вопрос чести, сами понимаете, — все еще красные от бега, мы были в зале. Народ уже собрался.

5.

— …Как ни странно, самые интересные наблюдения в урочище до сих пор нам доводилось делать лишь с первого раза. То есть когда мы не готовы, не знаем, чего ждать, чем это "что" мерить… Во время экспедиции № 1 стрелки компасов отклонились в пятницу более чем на 100 градусов — это весьма, весьма много. В последней экспедиции мы обкладывали осарки и компасами, и приборами каждую пятницу, но наблюдать аномалию не удалось больше ни разу… Гроза здесь оказалась ни при чем — в этом мы убедились. То же можно сказать и о наблюдениях непонятных предметов на озере — в последующие экспедиции мы плавали по нему много раз, но ничего подобного больше видеть не довелось.

Вероятность того, что значительная часть непонятного, аномального наблюдается не фактически, не вовне то есть, а внутри нашего сознания, как продукт галлюцинаций, возникающих в среде с "изломанными" характеристиками, весьма велика. Приборными методами зарегистрировано наличие электромагнитных полей, возникающих глубоко под землей по неизвестным пока причинам, обнаружены ртуть, метан — все это на уровне ПДК. Вероятно, сумма этих факторов и способна вызвать при определенных условиях "видения", образы которых задаются теми, кто в таком состоянии уже побывал. А ведь раньше здесь мог быть в избыточных количествах и угарный газ… Не исключена и возможность отравления тяжелыми металлами — с этим вопросом мы еще будем разбираться. Мы допускаем пока, что наблюдавшиеся нами случаи перестановки данных в записях, потерь людьми сознания, ощущения легкости, готовности "лететь" и как бы слабого опьянения, ощущение резкого прибавления груза, наблюдения таинственных "шариков", прыгавших по траве, а также странного "седьмого" — именно результат воздействия на человека суммы факторов, негативно отличающих данное место от других, "нормальных". Люди здесь могут заболеть, а могут, наоборот, как это мы не раз наблюдали, после пребывания на осарках испытывать прилив сил. Предварительные результаты медицинских исследований показывают, что состояние людей перед входом в зону и в ней разное.

Не исключено, что часть аномалий провоцируется наличием и "работой" Рыбинского водохранилища. Возможно, именно оно каким-то образом производит наблюдаемые здесь светящиеся шаровидные объекты, а также свечения, вызывает вибрацию почвы, появление электромагнитных полей… Нам сейчас сложно отделить современные АЯ от тех, которые нас интересуют — столетней давности. Но для того, чтобы научиться эти АЯ разделять, работу необходимо вести комплексно, стремясь узнать обо всем этом как можно больше и с разных сторон.

Имеется ряд наблюдений, которые пока не следует отметать как "случайные", поскольку их можно по определенным признакам объединить в одну группу. Это довольно многочисленные отказы фотоаппаратуры при съемках с фотовспышкой, случаи отключения телекамеры. Можно допустить, что для всех этих случаев должна быть и какая-то общая причина.

Часты также случаи засветки фотопленок. Вероятней всего, это случайность. Но пока не будем и здесь спешить с выводами.

Сейчас, после трех лет работы и десяти экспедиций, в которых нами отработано 140 человеко-дней, мы можем почти с уверенностью сказать: зона аномальна. Но для того, чтобы установить это более определенно, потребуется проведение сравнительных анализов и измерений здесь и на разных расстояниях от зоны. Район работы расширяется. А это значит, что работать здесь — годы.

Но место это необычайно интересное. Здесь имеются легенды, отыскать аналоги которым в других местах пока не удалось. Когда мы начинали работу, нам думалось, что эти легенды — либо фантазия, либо преднамеренная попытка ввести нас в заблуждение. Но сейчас мы знаем точно: непонятное здесь имеется. Довольно большая часть сообщений подтвердилась. Здешним жителям было от чего отталкиваться, рассказывая эти истории. Все ли такие рассказы имеют корни в реальной жизни? Вероятно, да. Вопрос лишь в том, насколько эти "корни" трансформировались, дойдя до нас. Каков в легендах процент истинности? Были ли отправные точки для их создания чисто наши, земные, или же действительно сто лет назад и Космос приложил к этому руку?

Как видите, пока здесь, на уровне легенд, мешанина из АЯ природных, техногенных и, предположительно, космических. Разобраться в этом сложно. Но можно.

Часто нас, аномальщиков, путают с уфологами. Уфологи пытаются изучать собственно НЛО, а мы, аномальщики, изучаем аномальные явления вообще, которые в мире всегда были и всегда будут. Уфолог может не знать науку об аномальном, он смотрит на мир как бы со стороны своих знаний об НЛО. Аномальщик смотрит на мир шире. Он старается в первую очередь объяснить увиденное причинами пусть и неизвестного пока, но естественного характера. При этом подразумевается, что гипотеза о возможном присутствии рядом с нами существ из других миров или их изделий имеет право на жизнь как вполне научная; аномальщик обязан знать уфологию. Таким образом аномальщик, пропуская имеющуюся об АЯ информацию через систему жестких фильтров, может рассчитывать получить на выходе, "выпавшими в осадок", как данные о природных АЯ, так и данные о пришельцах.

Что же сейчас мы, аномальщики, можем сказать об этом месте "с точки зрения уфологии"? Преобладающую часть странностей, как наблюдавшихся нами, так и тех, о которых нам рассказывали, можно объяснить наличием аномальных явлений, в том числе — и в сфере человеческой психики. Но все-таки имеется особая часть сообщении, пока еще не проверенных, для объяснения которых более всего подходит именно "пришельческая" версия. Сознавая большую значимость данных такого рода для всей человеческой культуры, мы, конечно же, не теряем надежду добыть факты, к которым эту версию можно было бы обоснованно применить.

Нам сильно повезло, что место, к которому все эти сообщения привязаны, случайно оказалось в закрытой зоне. Оно оказалось законсервированным и потому — нетронутым. Это облегчает нашу задачу. Таких зон, я думаю, погибло уже немало. Это можно сравнить с бездумным разрушением остатков древних городов: всего лишь один раз безответственно прикоснувшись к ним, мы уже никогда не получим первоначально имевшейся в них полноты информации об этих городах. Поэтому главнейшая задача — бережное отношение к исследуемому месту…

С каждым годом тайна, отстоящая от нас на целое столетие, отдаляется еще более. Чем дольше мы будем растягивать исследования — тем сложней будет нам все это понять: зона стареет и разрушается. Но, мы думаем, нами сейчас найдена возможность работать и бережно, и быстро. Комплексность исследовании — вот главное в такой работе. Мы уже начали копать И пока из того, к чему мы прикоснулись, не испорчено ничего. Даже для археологии. Мы не нашли пока того, что ищем, но и не утеряли ничего для других.

Нас часто спрашивают: почему вы видите то, чего не видим мы? Видите какие-то "тарелки", свечения… Действительно, взять хотя бы нас с вами. Мы работаем в одном месте, причем мы бываем здесь наездами, а вы здесь живете и работаете. Почему же вы, зная то, что вам должно знать, не замечаете "наших" АЯ? Оказывается, способность видеть — это вопрос профессиональной культуры. Допустим, вы — биолог, а я — геолог. Смогу ли я без вас узнать что-нибудь о состоянии биосреды, даже если мы с вами вместе идем через эту самую среду через лес? Мало что смогу. Но ведь, наверное, и вы не должны удивляться тому, что геолог, глядя на дорогу, по которой вы тысячу раз ходили, по каким-то внешним признакам, да хотя бы и по той же траве, но с помощью своих знаний, определит возможное строение земных недр и залежи полезных ископаемых. Можно ли выражать недоверие мнению геолога лишь потому, что он способен "видеть" в глубь земли на километры, а вы — нет?

Вы здесь занимались своим. У вас были свои цели и свои методики. Пришли мы: у нас и цели, и методики другие. Ведь никто из вас не работал теми приборами, что мы. Никто не искал того, что мы искали. И вот нами получены объективные данные. Оспаривать их нельзя. Да и зачем? Вы имеете одни данные, мы — другие, а вместе мы знаем об этом районе больше. Так что мы видим то, чего не видите вы, а вы — то, что не дано видеть нам. Наблюдения свечений, регистрация субъективных ощущений… Да, всему этому есть предел доверия. Но ведь ученые на протяжении сотен лет описывали увиденное, астрономы зарисовывали… Элемент субъективизма здесь тоже был, но тем не менее это научные данные. Так же и у нас…

Лекция подходила к концу. Я уже устал говорить, ведь пришлось много беседовать вчера, да и в начале марафона в урочище мы с археологами на ходу тоже делились новостями… Ноги гудели. Хотелось пить и есть. В волосах еще лазили лосиные клещи.

— Каковы результаты раскопок? — спросили из зала. — Подтверждается ли раскопками версия о падении в 1890-м году метеоритных тел?

Слово взял Владимир Праздников.

— Я был на осарках уже дважды. Сразу скажу, что столь больших шлаковых куч мне видеть не доводилось. А их здесь, говорят, сотни… Виденные мною фрагменты сопел, безусловно, позднего происхождения. Это либо конец XVIII века, либо даже первая половина ХIХ-го. О возрасте самой шлаковой кучи сказать пока конкретно ничего нельзя. Предоставленные нам для обследования в прошлом году фрагменты керамики — осколки сосудов — мы датировали одиннадцатым веком. Видно, что край венчика заглажен ножом, на внешней стороне сосуда — нагар. В глину добавлен песок. По другим фрагментам видно, что сырое изделие было заглажено изнутри пучком травы. Донце горшка ошлакованное. Внутри, видимо, хранилась известь. Сосуды изготовлены на гончарном круге.

Мы только что вернулись с раскопов. Скажу, что я поражен их глубиной: культурный слой обычно имеет толщину от десяти сантиметров и где-то до шестидесяти — я говорю здесь о том, с чем нам практически приходится сталкиваться во время раскопок. Конечно же, в старых оврагах, куда часто сбрасывали мусор, толщина культурного слоя может быть большой. Но здесь, на равнине, мощность культурного слоя отслеживается до глубины 2,5 метра, и где этот слой кончается — неизвестно пока. Конечно, это — не тот культурный слой, который можно встретить, скажем, на территории собственно городища. Совершенно ясно, что место, где работают аномальщики — свалка отходов железоплавильных производств и прочего. Но 2,5 метра — это много!.. Чтобы насыпать такой холм, требуется немало времени.

Теперь — вот по этому фрагменту. — Археолог показал привезенный мной черепок с цепочками ямок. — Это — образец так называемой ямочно-гребенчатой керамики. Сейчас точно не берусь сказать о его возрасте, но, вероятно, ему не менее 3500 лет, хотя вряд ли более 5000… Хотя этот фрагмент сосуда, вылепленного от руки, без гончарного круга, и был найден в нижних слоях шлака, я не рискнул бы утверждать, что холму — 3,5 тысячи лет. Люди на одних и тех же местах часто селились по нескольку раз. Приходили они обычно на берег реки или озера, выжигали лес, сеяли… Земля при таких способах пользования ею истощались быстро, выжигать лес требовалось часто. Как только лес в окрестностях селения оказывался сведенным на нет, люди переходили в другое место. Когда же здесь снова вырастали леса, люди, вновь облюбовав берег водоема, могли поселиться на этом месте еще раз… Поэтому данный фрагмент и те, что были обнаружены в прошлом году, непосредственно между собой могут быть и не связаны. Ну а если допустить, что найденный перед домиком каменный предмет действительно является обломком каменного топора или рубила (я пока находку еще не видел), то этой вещи может быть и 10 000 лет… Но вряд ли люди жили здесь постоянно на протяжении столь большого срока…

Для меня странным является и то, что, когда сто лет назад здесь с неба якобы что-то упало и на поверхность при этом были выброшены куски шлака, жители деревни подумали, что шлак получился вследствие падения этих тел на землю. Выходит, они не знали о существовавших здесь 150–200 лет назад железоплавильных производствах. Значит, это, последнее поселение — молодое? Здесь нужно разбираться. Люди могли просто забыть об истории села…

О происхождении ямы, получившей название "кратер", тоже пока определенно говорить рано. Она может быть чем угодно, мы с аномальщиками уже говорили об этом. Но если в прошлом году мы могли осмотреть эту яму лишь снаружи, то сейчас, из шурфа, можно видеть строение ее краев. Яма, вероятней всего, была каким-то образом сделана — по слоям видно, что почва из ямы вынималась. Конечно, сейчас опять же рано делать выводы. Их можно будет попытаться сделать, когда будет готов стратиграфический материал. Пока мы не в состоянии определить происхождение углубления. Раскопки еще только начаты, и дальнейшие работы могут дать ответ на этот вопрос.

По постройкам. Вскрыты они аккуратно. К сожалению, нижние части построек затоплены. Закончить их вскрытие под водой весьма трудно. Мы вряд ли станем этим заниматься. Но я думаю, аномальщики, если они сочтут необходимым углубить этот раскоп, смогут сделать это аккуратно. На нашу помощь и консультацию они могут рассчитывать.

6.

Все трое мы прошли в лабораторию.

— Садитесь, пожалуйста, — Вячеслав Васильевич пододвинул нам стулья. — Вот ваши книги, спасибо. Спасибо и за лекцию — это необычайно интересно.

Знаете, если все это так серьезно — и то, что здесь, в книгах, написано, и то, о чем вы только что рассказывали, — вам надо работать! Это — новый виток знаний. Новые горизонты, на которые нам всем предстоит выйти. И то, что вы начали здесь, у нас, тоже необходимо продолжать. Теперь вы должны бить в одну точку. Бить, бить и бить! Поверьте мне: результат будет, в любом случае.

Мы ведь здесь, когда вы почти три года назад прислали нам письмо с просьбой разрешить проведение исследований, специально собирались и долго обсуждали предложение. Причем с необходимостью дать такое разрешение согласились очень быстро. Мы подумали: вот люди, желающие заняться работами, которые мы здесь вряд ли когда-нибудь будем проводить — пусть работают. Наибольшие споры вызвало другое — само направление ваших исследований. Это слишком необычно. Метеориты, аномальные явления, легенды. Увязать все это воедино. Найти разгадку. Вы знаете, в науке к результату можно идти десятилетиями — и не получить его. То, за что вы взялись — сложно, очень сложно. И мы обсуждая ваше предложение, опасались, не пойдет ли эта работа на дилетантском уровне. Но, как это теперь видно по степени разработанности новых подходов в аномалистике, по данным из специальной литературы, по тому, что для работы над вашей темой привлечено, как вы сказали, более двадцати различных организаций, по предварительным результатам ваших изысканий, уровень исследований хороший, высокий. А это значит, что новое вы не упустите, нужно лишь работать.

Вы говорите, что у вас недостаточно результатов? Помилуйте! За три-то года! Вы заинтересовали всех нас. В том, что вы рассказали о месте, где мы живем и работаем, много необычного, нового. Мы конечно же, будем всячески способствовать продолжению ваших исследований.

7.

Тяжелый день подходил к концу. Втроем мы сидели в номере гостиницы, подкрепляя силы консервами, хлебом и чаем. Археологам завтра нужно было уезжать. Ноги у всех гудели. За окном паслись кобыла, конь и маленький жеребенок.

Жизнь продолжалась. Рождались жеребята, щенки, котята и люди. В государстве, которое как вот это солнце клонилось к закату. Где-то стреляли и стояли на баррикадах. Коммунисты, демократы, фашисты. Не так все все они делают. Нельзя созидать, разрушая. Есть История, единая и неразрывная. И, стало быть, во всех делах должна быть преемственность.

Вот мы все идем здесь по чьим-то следам. Крестьяне, рудознатцы, плавильщики, кузнецы, гончары, зеки. Гусев — сын последнего сельского кузнеца, на котором закончилась здесь, в этом месте, тысячелетняя история железоделания. Много же они железа добыли. В тяжком труде, поту и слезах. Держали на плечах Русь, мощь ее. Чего ради? Все ушли. А мы порушили содеянное ими… Горы шлака и черепков — вот и все…

Пришельцы?.. ШАР… Да, да, шар — вот чего ради я сюда приехал! Кому он нужен, этот шар?

Впервые я почувствовал себя загнанным зверем. Десять, ну от силы двадцать сообщений проверено. А осталось еще сто! И вырыть двести тонн земли и триста — зарыть. За зиму сделать устройство для ведения раскопок под водой. И на следующий год, и через год рваться к остаткам трубы, которая может быть чем угодно (или ее вообще может здесь не оказаться), шлепать грязь лопатой в ведра и выкачивать воду из раскопов. Господи, да ведь жизни на все это не хватит! Устал я, устал. И все мы устали. Как это безнадежно.

Еще до сегодняшнего дня ситуация зависела от нас: мы могли кончить исследования, если бы захотели. Не закончить, а кончить. Если бы захотели. Но мы не захотели этого. И я гнал всех и себя: быстрей, быстрей! И вот сегодня сожжены последние мосты для отступления: здесь впервые в открытую объявлено о легендах, наших планах и результатах.

Пути назад нет. Отныне мы просто обречены на труд. Вот крест. И осарки Голгофа наша.

Нет, хватит Вымотался. Деньги и продукты кончились. Взять их неоткуда. Где он, тот летчик, отец которого в 44-м видел шар? Как его найти? Где заночевать? Как вернуться домой? Как там мои — приедут ли… Завтра уеду с археологами… Из Руси забытой в Русь нынешнюю… Гибнущую. Но ведь возрождается же из пепла Феникс! Может, и ты, Русь, возродишься?.. Дашь испить из Чаши Надежды…

Ярославль, май — ноябрь 1991 г.

ПОСТСКРИПТУМ, или Что было дальше?

С момента завершения книги до того времени, когда появилась возможность ее опубликовать, прошло несколько лет. Между тем работа над темой продолжалась. Преодолевая трудности, экспедиции уходили в зону. Они вклинивались, внедрялись в Тайну, расщепляли и измельчали части ее до кусочков, пригодных для переваривания разумом. Кусочков таких оказывалось немного Основная их масса продолжала оставаться чем-то жестким, колючим, непонятным.

В экспедиции № 11, проходившей с 31 июля по 23 августа 1992 года, было отмечено падение артериального давления у всех восьми ее участников на 30–40 единиц! Начались раскопки на "могиле пришельца" — она оказалась то ли старым деревенским колодцем, то ли подпольем когда-то стоявшего здесь дома. Из-за высокого уровня грунтовых вод, даже при откачке их ручной помпой, закончить раскоп, на дне которого, по рассказам, был найден странный череп, мы не смогли. За десятки километров от зоны были предприняты поиски шара — мы долго шли по его следам, то находя, то теряя нить событий былого, но до шара так и не добрались. Возвратясь после этого на базу экспедиции, я не знал, что под полом избушки, куда можно было забраться через лаз с улицы, Б.Вихрев видел два странных следа, напоминавших описанные Гусевым "копыта" зеленолицых.

Вихрев, не зная детально о форме следов "зеленых", не придал увиденному значения, а когда в июне 1993 года экспедиция № 12 вновь вошла в урочище, следы под полом избушки уже стерлись — обидная неудача!

Подключившиеся к нашей работе В.Патрин, В.Нитовщиков и А.Шахов предоставили новые любопытные материалы. В их числе был рассказ о том, как однажды недалеко от места, где мы работаем, рыбаков на двух моторных лодках затянуло сильным течением в лесную речушку. В конце концов их вынесло в маленькое озерцо посреди поляны. Она была окружена плотно установленными одно к другому бревнами с заостренными верхушками. Рыбаки услышали за этим частоколом нерусский говор, заглянули в щель и увидели странных людей "шпионов", как они подумали. Темнолицые люди что-то делали. В это время сверху на озерцо стало опускаться облако плотного тумана. Когда рыбаки очнулись, изгороди уже не было и они без труда выбрались из узкой протоки. Во время экспедиции № 13 мы забросили группу из трех человек на моторной лодке в предполагаемый район странных событий с рыбаками. Отрезанная от мира водой и болотами, группа работала в течение трех суток, но ничего обнаружить не смогла.

Вообще 13-я экспедиция была особенно долгой (6 августа — 5 сентября 1993 года) сложной и интересной. Восемнадцать ее участников территориально работали на шести уровнях — зона исследований постоянно расширялась.

Число раскопов увеличилось до десяти — было вскрыто уже 77 тонн почвы. Военные снабдили нас большими сигнальными ракетами которые мы запускали в скважину на дне "кратера", пытаясь спровоцировать работу подземного "передатчика" — тот упорно молчал. Зато любопытнейшие результаты дало измерение электросопротивления почвы под осарками. Под "кратером" был зафиксирован необычайный всплеск сопротивления — оно вдруг возросло в 60 раз! Оператор Б.Вихрев, не поверив себе и прибору, принялся все проверять, но показания повторялись стабильно. Через некоторое время сопротивление упало до нормы. Идеальным было бы такое объяснение: под "кратером" появилось довольно большое тело из диэлектрика, а потом исчезло. Но это, конечно, слишком фантастично и недоказуемо.

Наконец-то мы имели разрешение на осмотр "горы", на которую, по легенде, в 1900 году опустился, образовав яму, "большой железный пароход в огне".

Точно в указанном Гусевым месте обнаружилось углубление размерами 31 х 20 метров с валом, а за горой — еще одно примерно таких же размеров. Зная, что в местах посадок НЛО наблюдаются временные аномалии, сохраняющиеся неопределенно долго, мы попробовали определить, нет ли подобных аномалий близ этих ям. И действительно, с помощью прибора изготовленного В.Патриным, была отмечена неодинаковая скорость течения времени на разном удалении от вала первого углубления. Впрочем, данные эти требуют уточнения и перепроверки.

Интересной информации, таким образом, было получено много. Но мы с нетерпением ждали конца экспедиции № 13, чтобы приступить к проверке нового сообщения, заставившего усиленно биться наши сердца. И в сентябре 1993 года группа аномальщиков и уфологов (это была экспедиция № 14) выехала в город Рыбинск для опроса старой женщины, поведавшей нам невероятные вещи.

Вера Александровна Т., жившая ранее в деревне Вьюково (к западу от Рыбинска), рассказывала, что приблизительно в 1932 году в окрестностях деревни появился большой летающий "корабль".

Перед посадкой он прошел над речкой, подняв огромную волну, выбросившую на берег лодки. Приземлился "корабль" на картофельном поле за деревней. Он вырыл в земле яму и погрузился в нее так, что со стороны его не было видно.

Затем в деревне появились небольшого роста "зеленые человечки". Я применяю здесь этот термин как устоявшийся, хотя судя по рассказам Веры Александровны, лица у них были скорее зеленовато-землистые, "как в цементной пыли". 12-летняя Вера хорошо разглядела одного такого человечка, захаживавшего к ним в дом. "Я его не боялась, он для меня был мальчишка. Уж очень тонкая фигура, уж очень добротна его одежда, красива — глаз не отведешь. Но лицо строгое, без всякого человеческого выражения — маска, и все. И еще считала я его уродом. Руки — без большого пальца, ноги — без ступни".

Руководил пришельцами высокий — нашего роста — "человек с таким же зеленовато-землистым цветом лица и тоже без ступней. Но лицо его отличалось подвижностью и выразительностью. Был он очень вежлив, беседовал с людьми, часто шутил, только слова его как бы звучали у людей в голове. Как рассказывает Вера Александровна, высокий пришелец "постоянно жил в другой половине дома у моей тетушки". Любопытная девочка приставляла к стене лестницу и заглядывала в их окно. Однажды она наблюдала, как гость вместе с ее тетушкой сидел за столом и пил чай. Особенно бросилась в глаза Вере его "тонкая рука без большого пальца. И брала эта рука хлеб из тарелки не по-людски: нависла над хлебом — и подцепила".

В отличие от своего руководителя, другие пришельцы — а всего их было около семи — вели себя бесцеремонно: входили в дома и брали, что понравится. Местные жители прозвали их "медиками", так как зачастую они ходили по деревне с большими блестящими баками "вроде лейки, а сверху все трубочки, трубочки". Даже по ночам человечки заходили в избы, прикладывали эти "трубочки" к телам людей и что-то "измеряли". Похоже, проводили они и какие-то эксперименты над домашними животными. "Овца у нас лежала во дворе с проколотым боком", — вспоминает Вера Александровна.

Хуже всего было то, что пришельцы завезли на "корабле" большое количество собственных "животных". Одни походили на собак, но "голова у них стояла прямо, как у человека", другие же — на обезьянок: те были "юркие, пролазные, вездесущие". "Молоко выпивали из кринок, яйца из гнезд собирали, корм гусям и курам съедали в одно мгновение Они были пугливы и не показывались на глаза, но на мосту (в сенях — В.К.), чердаке, сеновале все было загажено до отвращения". Коровы и лошади не могли есть загрязненное этими существами сено.

Однажды исчез картофель с большого поля — его кто-то выкопал вместе с ботвой, а земля была словно "проборонена". С местного сырзавода начала пропадать продукция, из амбаров — зерно, причем не только во Вьюкове, но и в соседней Власихе. Жители Вьюкова поначалу обвиняли в воровстве власинских, а те подозревали вьюковских. Но Вера однажды видела, кто и как на самом деле воровал зерно…

К амбару подошел "зеленый" человечек со шлангами в руках. "Шланги эти были черного цвета, добротные, с синим отливом. В них были влиты фигурные кольца медного цвета, а на них что-то написано зеленым шрифтом не по-русски". Человечек соединил и просунул шланги в амбар. А затем От "корабля" показалась процессия: огромное животное "величиной со слона, но без хобота" не спеша двигалось к амбару. На спине у него лежало что-то вроде коромысла, на концах которого висели "баки". "Зеленые" шли рядом с баками, придерживая их руками, чтобы не раскачивались. Процессия подошла к амбару. Зерно через шланги "перекачали в баки", и "слон" унес их на "корабль"!

Вера побежала за взрослыми, но все были на работе.

Жизнь в деревне делалась невозможной. Некоторые стали отсюда уезжать. Вера слышала разговоры взрослых: "Бог послал кару, провинились в чем-то". Местные власти решили по-другому. Председатель колхоза и директор сырзавода были сняты с работы, их судили, и они исчезли. Сельская учительница, жена председателя, демонстративно объявила о своем разводе с "врагом народа".

Возникал вопрос: "корабль" приземлился в XX веке, недовольство крестьян действиями пришельцев было сильное, да и последствия этих деяний существенные — как же могло получиться, что при тогдашних средствах связи об этом за пределами двух деревень никто не знал?

Ответы здесь могли быть простыми. Население деревень оставалось малообразованным. Вера Александровна уверяла даже, что, если бы слух о "чертях" разошелся, деревню попросту могли бы сжечь жители соседних деревень. Атеизм зверствовал: даже те? кто мог знать о "чертях", в "верхах" об этом не говорили. Фольклорным экспедициям извлечь такую информацию тоже было нелегко, "план" работал против: одних собирателей интересовали свадебные песни, других — похоронные обряды, а то, что лежало между строк опросника, не интересовало почти никого.

Александр Петрович Гусев и Вера Александровна Т. никогда не были связаны друг с другом. Но рассказывали они практически об одном и том же! Могло ли это быть случайностью?

После малорезультативных поисков и раскопок, после многих и долгих сомнений мы наконец-то почувствовали уверенность и успокоение. Работа обретала второе дыхание. Правда, район исследований расширялся еще больше, но нас это не смущало.

Поскольку новые данные, аналогичные рассказам Гусева, пришли к нам с южного направления, было решено еще во время экспедиции № 13 сделать небольшой фольклорный "срез" к северу от зоны, чтобы определить ареал распространения этих легенд. Пройдя 60-километровым маршрутом, я записал в деревнях исторические предания рассказы о концлагерях (в частности мне говорили об уничтожении в тех краях сталинским режимом цвета польской интеллигенции. Пишу это в надежде, что такая информация кого-нибудь заинтересует. Еще живы люди, которые могут указать места массовых захоронении поляков), о происхождении местных названий о падении метеоритов и аномальных явлениях, но по части "кораблей" и "зеленых человечков" на северном направлении все было "чисто".

И вот в конце ноября 1993 года, уже по снегу, 15-я экспедиция проникла непосредственно в "Зону-2" — полузаброшенную деревню Вьюково и прилегающие к ней. Надо ли говорить, с каким нетерпением мы ожидали результатов…

Возвратившиеся из экспедиции вылили на нас ушат холодной воды: ни о каких подобных событиях жители деревень не помнили. Почти все они считали Веру Александровну фантазером, а некоторые намекали и на нечто более серьезное. Никаких АЯ в этих деревнях не отмечалось ни в прошлом, ни в настоящем.

И вновь здание наших трудов накренилось, зашаталось и пошло трещинами… Зима 1993-94 годов оказалась для нас тяжким испытанием. Разбазаривание и разворовывание темы, паразитирование на ней посторонних, мелкие предательства — все это шло нарастающей лавиной.

В начале мая 1994 года, как только появилась возможность, небольшая экспедиция № 16 снова выехала в "Зону-2".

Шел дождь. В безуспешных поисках "железных труб", найденных, по рассказам Веры Александровны, на дне ямы после взлета "корабля" и вбитых в землю в качестве ограды одним из местных жителей, мы бродили по пустоши, где раньше располагались дом и огород. Затем вышли в поле. Перед небольшим холмом, за огромными лужами, стояло заброшенное здание сырзавода…

Да, мы тоже слышали, как люди обвиняли старушку в сочинении небылиц и кое-чем похуже. Мы узнали, что она разослала много писем свои знакомым, призывая их "раскачать сонное царство" и вспомнить былое. Никто ей не ответил. Некоторые сжигали ее письма в печах…

Безусловно, тогда, в далеком 1932-м, маленькая Вера многого не понимала, многое казалось ей преувеличенно значимым. Рассказы или отрывки разговоров взрослых она воспринимала по-детски.

Возможно, на все это наложились слухи о каких-то более ранних (а может быть, и более поздних) событиях. Не исключено, что имели место и просто шутки взрослых по отношению к ребенку; пугаем же мы малышей "буками".. Безусловно и то, что за прошедшие 62 года услышанное и увиденное в большей или меньшей степени трансформировалось в сознании человека — таковы все мы…

Но, конечно, пускать в ход эмоции не следовало ни нам, ни жителям деревень. В основе этих фантастических рассказов что — то должно было лежать — до их корней и следовало докопаться.

К счастью, некоторый опыт по сбору фольклорного материала, помощь части местных жителей и наше доброжелательное отношение к людям принесли свои плоды. Мы записали 23 рассказа об аномальных явлениях, обследовали, сколь было можно, место посадки НЛО, узнали о расположении трех "чертовых" мест. Результаты были, требовалось лишь уметь их взять! Удивляло, правда, что в этих рассказах не обнаруживалось точек соприкосновения с информацией, выданной старушкой. Но чуть погодя мы поняли, что люди говорили в общем-то об одном и том же — о необычных существах и летающих объектах, — и разница была лишь в названиях, которые давались увиденному, да порой во времени наблюдении.

И в который уже раз за все эти годы надежда воспрянула в наших сердцах. Мы вновь ощутили в себе силы и прониклись сознанием нужности нашей работы.

Долго еще нам идти по выбранной дороге… Куда-то она заведет?.. Но не зря, нет, не зря начали мы все это…

Май 1994 г.