Гнет.

                                                                                                                                                                                   

                                                                     Читателю от автора 

  Содержание повести «Гнет» основано на рассказе моей бабушки: Иванцовой (Резниченко) Акулины Гавриловны  человека,  прожившего долгую и безрадостную жизнь в СССР.

    Наш разговор состоялся в 1983 году,  когда будучи офицером Пограничных войск, я приехал к ней в отпуск.

   О многом из того, о чем  мне тогда  рассказывала моя бабушка, я слышал от старших людей и раньше, но то ли я к тому времени еще не созрел к пониманию и сопереживанию всей той трагедии, которую пришлось пережить этим людям; то ли, когда я, окончив Голицынское Высшее пограничное военно-политическое  училище КГБ СССР, стал офицером погранвойск, и во мне слишком глубоко сидела убежденность в непогрешимости нашей «родной» Коммунистической Партии в руководстве страной, но те неимоверные страдания, которые пришлось пережить людям ее поколения, меня  тогда волновали постольку – поскольку. Впрочем, наверное, так же, как и многомиллионных моих сверстников, с детства активно обрабатываемых Советской властью.  

   Но в тот раз рассказ моей бабушки, основанный на реальных судьбах ее близких родственников и односельчан,  буквально шокировал меня. Я был глубоко потрясен и возмущен тем всеобщим кошмаром, который исходил от господствовавшей тогда на Украине Советской власти. А некоторые ее слова были для меня, офицера КГБ и коммуниста «морально устойчивого» и «идеологически выдержанного»,  так неожиданны и так резали слух, что я не знал, как мне на них реагировать.

    Я был в смятении: то государство, в котором, как я считал, мне посчастливилось родиться и жить, границы которого я охранял и которое на протяжении многих лет мне представлялось образцом человеколюбия, справедливости и гуманизма, в рассказе бабы Кили, человека, на себе испытавшего прелести «социалистического рая», выглядело совсем другим государством: мрачным, жестоким и циничным.

   А еще я почувствовал, как у меня внутри зарождается какое-то новое, противоречиво-емкое чувство, в нем было все: и горечь, и гнев, и обида, и возмущение, и досада. Тогда же я впервые почувствовал и боль за наглое глумление над моим многострадальным  украинским народом.                     

   После того тягостного разговора с бабой Килей  прошли годы, уже развалилась та «великая» империя, в которой невозможно было не только написать  то, о чем она мне тогда рассказывала, но и думать, а я до сих пор не нахожу в своем сердце успокоения. Мне горько и обидно, что в моей многострадальной Украине все еще есть люди, и их, к сожалению, много, продолжающие тупо твердить, что при Советской власти людям жилось  хорошо. Меня в связи с этим одолевает гнетущая мысль: а хотят ли эти люди вообще знать настоящую правду - ту молчаливую страшную правду, о которой, уничтоженные голодом и в коммунистических лагерях люди, уже никогда не смогут им рассказать?! Даже сейчас, когда стали открываться архивы и стало нам многое известно о человеконенавистнической  политике,  проводимой Советской властью в Украине, эти люди с шизофренической настойчивостью продолжают   утверждать, что в Украине голодомора не было, и даже более того, они с болезненной ностальгией вспоминают о Сталине и заявляют, что не допустят переписывания истории. Боже, о какой истории они говорят?! О той, что писалась теми же, кто и совершал на Украине те чудовищные злодеяния, и кто по сегодняшний день сидит во власти и упорно не желает признавать своей вины?!                

   Я не понимаю, до какой же степени нужно быть циничным, чтобы сейчас отрицать очевидное:  Советская власть в Украине отличалась  исключительной жестокостью и насилием по отношению к местному населению,  массовыми репрессиями и уничтожением людей. И голодного мора, унесшего из жизни в 1933 и в 1947 годах миллионы людей, в Украине могло бы и не быть, если бы эта «народная» власть этого не хотела и не забирала бы у людей последнюю крошку хлеба.

   Еще тогда, в 1983 году, слушая рассказ моей бабушки, я как будто ощущал душу нашего украинского народа, униженного и оскорбленного, все еще сохраняющего в глубине души украинскую самобытность, но уже теряющего надежду на возрождение.

   Советская власть делала все возможное для того, чтобы те люди, что жили после Октябрьской революции в Украине, в том числе и мои дед Ваня с бабой Килей и мои мать с отцом – бесследно исчезли с земли Украинской. Их как бесправных рабов гнобили на колхозных полях и фермах; их трижды морили голодом как ненужных тварей, их гноили в лагерях и безжалостно уничтожали на полях Великой Отечественной Войны. Видимо, кому-то очень хотелось, чтобы не было и меня, но тем, кто это делал – не повезло: вопреки их стараниям мои, обреченные погибнуть, родители, смогли выжить, и я, не Бог весть какой, но все же есть. Я один из тех, немногих, кому  посчастливилось продолжить род свой, и закрывать глаза на преступные злодеяния той, «народной» власти – я не имею права, потому что молчание мое означало бы согласие с теми, кто вчера морил голодом моих родителей, а сегодня цинично заявляет о том, что раньше,  в Советском Союзе, им жилось хорошо. 

   А глядя на то, как сегодня все более обнаглевшими становятся те, кто ненавидит Украину  как государство и Украинскую нацию как народ, как устанавливаются в Украине памятники Сталину – главному палачу украинского народа, я расценивать это иначе, как плевок в души уничтоженных его преступным режимом людей, не могу.

     Именно поэтому я хочу попытаться еще раз донести людям ту, пронизанную душераздирающими страданиями правду, о которой мне успела  рассказать моя бабушка, и которую нам уже никогда не смогут рассказать ни замученные голодом, ни сгнившие в лагерях, ни безжалостно уничтоженные на войне люди.     

  

                                                         

                                                                ВЯЧЕСЛАВ  МАРЧЕНКО  

                                                                             ГНЕТ.

                                                                                                      «Так случилось, что в Отчизне,

                                                                                                      Пылавшей кровью кумачей,

                                                                                                      Шли на распыл людские жизни,

                                                                                                      Под злую волю палачей.

                                                                                                      Спаси нас Боже и помилуй,

                                                                                                      Не дай нам прошлое забыть,

                                                                                                      Чтоб все священные могилы.

                                                                                                      Смогли бы в сердце сохранить»…

                                                                                                                     В. Вощенков.

   Лето 1983 года. Село Ковалевка, Николаевской области. Украина.

   За окном черно. Сегодня,  с самого утра, громко шелестя  по листьям растущих рядом с хатой акаций, идет дождь, не переставая, гремит гром, и вспышки молнии постоянно озаряют свинцовое  небо.

   Любимая кошка бабы Кили - Мурка, лежит на подоконнике и испуганно выглядывает из-под опущенной тюли во двор, а мы с бабушкой сидим на веранде за столом, и я с удовольствием попиваю, собственноручно приготовленное нею для меня - «любимого и единственного» внука, виноградное вино и уплетаю сваренный нею борщ с курицей.    

   - Гремит прямо, как на войне… - произношу я после очередного грохота,  прорвавшегося с неба где-то невдалеке.

   Баба Киля медленно перевела свой взгляд за окно и, словно сравнивая, несколько секунд слушала раскаты грома, затем она чуть слышно проронила:

- Нет, на войне гремит страшнее… 

   …Моей бабушке, Иванцовой (Резниченко) Акулине Гавриловне, Богом  была отпущена долгая жизнь, в то время ей уже был 81 год.

   Невысокого роста, щупленькая,  всегда опрятная, с ввалившимися, но живыми глазами на изрытом глубокими морщинами лице и натруженными узловатыми руками, она после смерти своего мужа и моего деда – Вани, в 1957 году, и старшей ее дочери  Анюты - в 1975 году, жила в своей хате одна. Она была сильной женщиной - не хныкающей и работящей. А в ее под камышовой крышей хате всегда было чисто убрано и пахло фруктами и грецкими орехами.

   Имела она козочку «Белку», и по двору бегали куры. К ней во двор часто заходили какие-то местные мужчины и женщины и, оторвав от дел, посвящали ее в какие-то местные проблемы, а по вечерам она  выходила с низенькой табуреточкой на улицу и  там, у мура, сидела до позднего вечера с соседками-старушками, о чем-то с ними разговаривая.

   Ее живость ума и ясность речи всегда поражали меня. Баба Киля говорила на украинском языке, и ее говор всегда радовал мне слух, побуждая у меня желание общаться с нею. Я словно окунался в прошлое моего народа – самобытного и несчастного.

   Я знал, что она родилась в далеком 1902 году в большой крестьянской семье и, что с самого детства ее жизнь подвергалась жесточайшим испытаниям. Я не один раз пытался проникнуть в ее прошлое, и каждый раз она, уходя, видимо от мучительной для нее темы разговора, отвечала:

   - Двумя словами про это не расскажешь…   

   К сожалению, к бабе Киле я приезжал не чаще одного раза в год. Раньше, в раннем детстве, моя мама частенько отправляла меня сюда: к деду Ване, бабе Киле и моей крестной маме Анне - старшей дочери бабы Кили, жившей вместе с ними. А потом, начиная с восьми лет, я жил вместе со своими родителями в Казахстане. Потом была учеба в Высшем пограничном училище и служба на границе и в Афганистане.

   И когда в очередной раз я приехал на Украину в отпуск, я вновь с удовольствием навестил  бабу Килю и вновь, горя желанием  проникнуть в глубину ее жизни,  я еще раз пытаюсь разбудить в ней тяжкие воспоминания.

   - Бабуся, а сколько лет Вам было, когда война началась? – спросил я ее.

   Не отрывая взгляда от окна, за которым, по-прежнему не переставая, шумел дождь и громыхало, она, немного помолчав,  ответила:

   - Наверное, лет сорок.

   - А детство свое Вы хорошо помните?.. Какое оно было? – тут же стал я подбрасывать ей вопросы, пытаясь разговорить ее.

   Потупив перед собой взгляд, баба Киля несколько секунд сидела молча, затем, словно выдавливая из себя слова, произнесла:

   - Да, какое, внучек, у детей тогда могло быть детство…     

   - Ну, каким-то же оно было?.. Расскажите о себе,- все же настаиваю я, - вы ведь и при царе жили и в период становления Советской власти…

   - Ой, внучек, - вновь стараясь отмахнуться от неприятного разговора, буркнула в ответ баба Киля, - вспоминать и рассказывать о той жизни – все равно, что  ковыряться в ране, которая до сих пор кровоточит.  

   - Ну, бубуся… - не отстаю я.

   - Ну, я даже не знаю…

   На какое-то время она вновь замолчала, погрузившись в свои нелегкие воспоминания,  затем, под аккомпанемент разбушевавшейся за окном стихии, она все же начала свой рассказ.  

                                                                        «СВЕТЛАЯ»  ЖИЗНЬ…

       Моя жизнь мало чем отличается от многих других людей моего поколения, - так начала баба Киля тогда свой рассказ.- Родилась я тут - в селе Ткачевка, потом оно стало называться Авдотьевка  (сейчас это Ковалевка), а родители мои были родом из села Гребенники, что в Новоодесском районе Николаевской области. Где-то в конце 1890-х годов они переехали жить сюда.

   Когда-то это село принадлежало помещику Чернявскому, а создано оно было еще раньше - запорожскими казаками.

   Когда мои родители - папа Гавриил и мама Устья -  здесь поселились, это было маленькое, изрытое землянками и мазанками, оторванное от всего мира селение, тут они купили сначала плохонькую землянку, а потом, на этом же месте, они начали строить хату.

   Строили и обживали ее мои родители с большим трудом - благо, что каменоломня была не далеко от села, да и семья у них была большая: одних хлопцев - пять душ: Родион, Алексей, Федор, Сеня и Вася. Я была единственной девочкой и третьим ребенком в семье.

    Трудились мы тогда, как волы: мой папа и мои старшие братья: Родион и Алексей – работали на каменоломне, а мама сначала чуть свет в поле выходила и там почти до самой темноты, не разгибаясь, на хозяина батрачила, а потом – возле дома своего продолжала вместе со всеми работать.

    Когда мои старшие братья Родион и Алексей подзаработали на каменоломне немного денег, они решили вновь вернуться на свою родину - в село Гребенники, там они и поженились, там они и жили до войны. А я среди оставшихся в доме детей  была уже старшей, и в мои обязанности входило приготовление пищи и уход за младшими братьями.

    Потом мне работы в доме прибавилось: папа сам - из бревен акации и камыша, смастерил ткацкий станок,  и сначала мама на нем дорожки ткала, а потом и я научилась. Обложишься, бывало, цветными старыми тряпками и рвешь их на полоски тонкие, потом в клубки их сматываешь до самого утра. Здорово нас этот станок тогда выручал: мы делали дорожки и под заказ и так их продавали,… хорошие были дорожки – крепкие и красивые,… вон, - баба Киля кивнула в сторону комнаты, - они до сих пор у меня  на полу лежат.

   Потом, на деньги, что на ткацком станке заработали,  мы даже швейную машинку «Зингер» купили – папа специально в Николаев за нею ездил. Это такая радость для нас была! На ней мы сами себе всю одежду шили, иногда даже и на заказ мама что-то шила. Но денег нам все равно не хватало, из-за этого я не могла учиться в школе. Для хлопцев мама с папой старались выкроить какие-то деньги на учебу, а на меня, к сожалению, денег не хватало, так я и прожила всю свою жизнь безграмотной.

   - Бабуся, а что школа у вас в селе платной была? – спросил я бабу Килю, после того, как она замолчала, и мы некоторое время сидели молча.

   - Нет, внучек, в нашем селе вообще никакой школы не было - четырехлетняя платная русскоязычная школа находилась в соседнем селе – в Ковалевке, она принадлежала тогда местной аристократке: Березовской Раисе Александровне.

   - Как это, - удивленно переспросил я бабу Килю, - в украинском селе и русскоязычная школа?..

   - Хорошо еще, хоть такая, - вяло усмехнулась баба Киля, - в те годы редко в каком селе школа была и дети вынуждены были за многие километры в школу ходить… Если, конечно,  родители в состоянии были за их учебу заплатить, - тут же  с грустью добавила она.

  Вновь замолчав, баба Киля какое-то время была погружена в свои невеселые мысли, затем она продолжила:

   -  Жили мы тогда очень трудно, много работать нам всем приходилось, но и нищей наша семья не была: у нас была своя хата под камышовой крышей, и было в ней две комнаты. Была у нас лошадь и корова, как  сейчас помню – мы ее Зорькой звали. Она была нашей главной кормилицей, были у нас еще и свиньи, и гуси, и куры. Жили мы тогда в хорошем месте: на этой же вот центральной улице села, только огород наш в плавни реки Буг выходил.  

    Детство свое я помню лет с пяти и помню, что  хорошего в нем почти ничего не было: трудиться в семье приходилось наравне со всеми. Из игрушек у меня была одна только самодельная кукла, мы с мамой ее из тряпок  сделали, и  звать ее было Юлей. Долго она у меня была. А хлопцам папа свистульки из дерева делал, и помню я конячку на колесиках - он ее тоже сам смастерил, мы обожали ее.

    Питались мы хорошо: были у нас и овощи, и фрукты, и яйца, и молоко, и рыба – ее постоянно хлопцы в реке ловили. Было у нас и масло, но мы его с хлебом не ели: мама ним каши заправляла. В воскресенье мы с ней всегда хлеб в печке пекли, а кукурузная каша – мамалыга, была главным кушаньем в нашем доме. Чай мы пили с сахарином, а конфеты в нашем доме по праздникам появлялись, в основном для меня – папа по одной конфетке даст хлопцам и все,… «остальное,- говорил он,- для Килинки, она у нас девочка и ей конфетки нужнее»… Папа очень любил меня и по-своему жалел...  Он был высоким, красивым и очень трудолюбивым. Он любил порядок, и мы, дети, глядя на отца, тоже полюбили порядок. Мама моя тоже была женщиной  красивой, с чистым светлым лицом – я в молодости была похожа на нее, а  хлопцы похожи на отца: они  были чернявыми, красивыми и высокими,… как Федька.

   (Деда Федю – младшего брата бабы Кили, я хорошо знал и любил, он действительно, даже уже, будучи пожилым человеком, выглядел статным и симпатичным. Он был очень обаятельным и компанейским старичком).  

    Потом, - погрузившись в воспоминания, продолжала баба Киля, - до 1915 года, наше маленькое селение Ткачевка превратилось в красивое село с ярким  украинским колоритом: собранные в кучку разрисованные хатки с аистами на камышовых крышах, с вишнями, грецкими орехами и яблонями в садочках; с белоснежными мурами вдоль дороги и пахучими кустами сирени ... Крепкие  кони в красивых упряжках по селу тогда носились... Вечерами парни с девчатами в садочках встречались, и на вечерницах молодежь собиралась - мы там украинские песни пели и влюблялись... Тогда же и я в Ваню Иванцова влюбилась - красивым он был парнем и умным...

   Баба Киля  какое-то время молчала, погрузившись в приятные воспоминания - на ее лице  застыла  улыбка.

   - А дальше что было,- не в силах вынести долгую паузу, спрашиваю я ее.

   - А дальше, - продолжая улыбаться, вновь заговорила баба Киля, -  у нас свадьба была,… скромненькая свадьба, но родственников на ней много было, они нам  денег на первое время  насобирали, а мои папа с мамой мне даже золотые сережки подарили и красивую икону Божьей матери, та, что сейчас у твоей мамки хранится – береги ее, она не простая -  я о ней тебе позже расскажу.

   Потом мы свою хату строить начали - вот эту,… только она тогда без этой веранды была,… а так все то же: та же камышовая крыша, та же груба в хате. На новоселье нам мои мама с папой подарили свой ткацкий станок, а Ванины родители – молоденькую телочку, мы ее Миланкой назвали.  

   В 1924 году у нас родилась дочь Аня, а еще через три года - в 1927 году, родилась твоя мама Нина.

   - Бабуся, а Вы мне про деда Ваню расскажите: кто он и откуда?- возбужденный бабушкиным рассказом, с любопытством спрашиваю я, при этом нетерпеливым взглядом посмотрев в ее лицо.

   Немного помолчав, баба Киля, обращаясь ко мне, вновь заговорила.

   - Дед твоего деда Вани родился в семье  крепостного крестьянина здесь, в Ткачевке, и, как мне рассказывали, его еще ребенком обменяла на собаку у помещика Чернявского, которому принадлежало тогда это село со всеми крепостными крестьянами, семья Иванцовых. Какое-то время он у них жил в качестве работника, а потом хозяин этого дома женил его на одной из своих дочерей, и он стал носить фамилию Иванцов. Потом у них родился сын, его назвали Климом и он впоследствии женился на женщине из этого же села, по имени Наташа.  Вот в этой семье в 1898 году и родился твой дед  Ваня, он был вторым ребенком в семье.  Всего в семье деда Клима было пятеро сыновей: Григорий, Ваня, Петя, Вася, Коля и две дочери: Маша и Анюта. До революции вся эта большая семья жила здесь - в селе Ткачевка. Дед Клим и его почти все хлопцы тогда  работали в каменоломне и смогли себе выстроить  каменный дом под черепичной крышей. Жили они не плохо: у них было две лошади, две коровы, были свиньи, гуси и куры…

   Потом, в 1914 году, началась первая мировая война. Почти половину мужчин из нашего села мобилизовали в царскую армию: Григория – старшего брата деда Вани, и моего самого старшего брата, что жил тогда в Гребенниках – Родиона, тоже забрали на войну. Лошадей и волов забирали тогда у всех, ну и у нас, конечно,… заодно и все сено у нас тогда подчистую выгребли.  

    Жизнь была не сладкой. А в 1917 году, в Петербурге Октябрьская революция произошла и началась Гражданская война: власть менялась у нас тут чуть ли не ежедневно – прямо, как в кинокомедии: «Свадьба в Малиновке». Только не до смеха нам тогда было: горе почти в каждый дом  без спроса ломилось.

   Вон на той улице,- баба Киля кивнула головой в окно,- и орловские мужики в солдатских шинелях хором орали «соловья-пташечку» и наши, подвыпившие украинские хлопцы, горланили: «Раз, два, три калина…». Жгли тут наши дома и немцы с австрийцами.  Были тут и белые, были тут и красные. Были и петлюровцы, были и деникенцы,… кого тут у нас только не было, и все на одно лицо: как в том фильме про Чапаева, помнишь?.. Когда мужики пришли к нему на красных жаловаться и один из них говорит: «Белые пришли – грабят; красные пришли – тоже, понимаешь, грабить начали.  Куда же нам, бедным крестьянам, податься?..».

   Так и у нас было: все нас одинаково и грабили, и на сучках вешали, и на войну мужиков угоняли – одни бабы тогда с детьми по селу с выпученными глазами от горя бродили. Твоего деда Ваню и его брата Петю тоже тогда красные призвали к службе. Дед Ваня тогда вместе с ними до Бессарабии дошел и, к счастью, вернулся домой живым, но очень сильно обожженным – черные пороховые пятна так врезались ему в шею, что на всю жизнь остались. А вот брату его Пете совсем не повезло, он еле живой домой вернулся: его постоянно трясло, рука у него неподвижно висела, и ногу он по земле еле волочил.

   А когда у нас тут окончательно установилась Советская власть - страшный голод начался. Начиная с осени 1921 и заканчивая серединой 1922 года – люди у нас тут, словно мухи, мерли. Дело доходило даже то того, что голодные люди – людей ели.  Толпы беспризорных, истощенных голодом детей по улицам села тогда беспомощно бродили – хлеба просили, а людям им дать нечего было, они тут же, на улицах, и умирали.

   Люди, у кого еще были силы, бежали отсюда, куда глаза глядят. Мы тоже хотели бежать, да некуда нам было,… мучились мы у себя дома и худыми, как щепки, были. Но, слава Богу, пережили мы тогда тот ужас – коровка наша спасла нас.

   И как только мы после этого голода стали приходить в чувство, Советская власть придумала как нам еще больнее сделать: с 1929 года по селу покатилась волна «коллективизации», а если говорить другими словами: «раскулачивание».

   Это были страшные времена. Беда не обошла стороной и наш большой род. Сначала представители «народной»  власти вместе с вооруженными солдатами пришли к родителям твоего деда Вани - к деду Климу и бабе Наташе. Они на деда Клима давно зуб точили: жил он в доме лучшем, чем у других,  да и в колхоз он не хотел вступать. Так вот, зашли в его дом члены комиссии по раскулачиванию, как к себе домой, и объявили: «Все твое имущество, гражданин Иванцов, согласно постановлению комиссии - конфисковано и с сегодняшнего дня принадлежит трудовому крестьянству».

   - А я, по-вашему, что, крестьянство, не трудовое что ли? – возмутился дед Клим. – Или, может быть, дети мои за Советскую власть кровь не проливали?

   - А ты себя за спину детей не прячь,… ты – жирующий кровосос, - ответили ему представители Советской власти и потребовали, чтобы все, проживающие в этом доме, немедленно покинули его.

   Рассказывать, что там тогда творилось, - потупившись, слабым голосом проговорила баба Киля, - я вряд ли смогу,… скажу только, что в тот момент дома были  дед Клим, баба Наташа, покалеченный на Гражданской войне их сын Петя с женой Катей и двумя маленькими детьми. А остальные, проживавшие в этом доме, уже взрослые их дети: Вася, Коля и Маша, были в это время на работе в поле. Так вот, даже не смотря на то, что твой дед Ваня и его брат Петя воевали на Гражданской войне на стороне красных, и оба были тяжело ранены - не помогло их семье от раскулачивания… Они все вместе тогда в ногах у членов этой комиссии валялись, умоляли не выгонять их из дома. Да куда там: солдаты за шиворот, и пинками под зад за ворота их всех повыбрасывали…  

   Остались они тогда только в том, что на них одето было. Дед Клим, ему тогда уже 67 лет было, через день после этого в нашей хате умер – не выдержало у него сердце. Перед этим он долго плакал – ему было очень обидно, что какие-то мракобесы в течение одного часа забрали все то, что он вместе со своей большой семьей десятилетиями каторжным трудом наживал. Причем богатым он никогда не был,… ну,  была у  него тогда  лошадь и две коровы,…  ну дом – по сравнению с другими хатами, у него был лучше... Но в нем всего-то было две комнаты и коридорчик с кухней. А жили тогда в нем, как я уже говорила, кроме деда Клима и бабы Наташи, еще трое его взрослых детей и жена Пети с двумя маленькими детьми.  А израненный на Гражданской войне Петя, когда его семью выбросили из того дома,  был морально просто раздавлен,… он никак не мог дойти своим умом: за что он воевал? За что он угробил свое здоровье, и как ему теперь со своей семьей дальше жить?!..

   Потом  в двух комнатах того дома  четырехлетняя сельская школа была: твоя, внучек,  мама  и Анюта туда в школу ходили, и каждый раз, приходя с той школы домой, они вспоминали, как они туда к деду Климу и бабе Наташе в гости ходили. Они своим детским умом никак не могли понять, почему теперь в том доме школа и почему дедушка Клим вдруг умер, а бабушка Наташа плачет все время. А школа была там долго: уже после войны – в 60-х годах, решено было ее разобрать и из того камня построить новую школу, ту, что сейчас на горе стоит. Конечно, как и следовало было ожидать в таких случаях – черепицу с того дома начальство украло, часть камня - тоже растащили те, кто имел к нему доступ…   

  Потом раскулачили старшего сына деда Клима – Гришу. Он после того, как раненным вернулся с первой мировой войны 1914 года, жил отдельно в своей небольшой хатке напротив отцовского дома. Собрав свои пожитки, он вынужден был вместе со своей семьей перебраться к своему  младшему брату Васе, но спустя месяц и того тоже раскулачили. Причем его чуть не расстреляли,… он стал сопротивление оказывать пришедшим к нему активистам, и его сначала избили сильно, а потом за дом потащили и к стенке поставили. В него несколько раз выстрелили, но, к счастью, пули выше  головы пролетели. Скорее всего, его таким способом  хотели попугать. Хорошо еще, что его не арестовали.

   Потом и он со своей семьей, и Гриша – его старший брат, со свей семьей, сначала перебрались жить к их двоюродному брату Вите, а потом они вырыли землянки за селом и там жить стали.

   У Гриши было пятеро детей. Во время голодовки - в 1933 году, у него сначала умерла его жена Ира, а потом, когда он и его дети уже тоже  находились на грани голодной смерти, он, чтобы спасти хотя бы своих младших детей - Аню и Колю, отвез их в Николаев и сдал в приют. И уже после голодовки, когда ему и его трем старшим детям: Мусе, Наде и Марусе чудом удалось выжить, он поехал в Николаев, чтобы забрать своих младших детей из приюта, но ему там сказали, что его дети умерли. Он от горя чуть рассудок не потерял, и это было просто чудо, что он не натворил тогда глупостей.  Решив бежать подальше от  этого проклятого места, он в 1935 году уехал на Донбасс и там  работал на шахте шахтером, он там и умер вскоре.

   Младший брат деда Вани - Вася, после раскулачивания - в нашем селе в землянке еще какое-то время жил, а потом, после голодовки, он со своею семьей в Николаев выехал. Там ему как-то удалось пристроиться, и он там жил до 1944 года, до тех пор, пока наша армия Николаев не освободила. В это время он был отправлен на фронт и там он пропал без вести. У него остались тогда трое детей: Вася, Боря и Леночка – сейчас они в Николаеве живут.        

   А искалеченный на Гражданской войне Петя, после того, как его вместе с его семьей из отцовского дома выкинули -  у нас жил, пока мы помогали ему землянку на краю села строить. Там он, инвалид и герой  Гражданской войны, и жил потом,  пока уже во время войны - в 1944 году,  пряча в своей халупе от немцев двух наших раненных солдат, не был  вместе с ними застрелен. У него осталась тогда  жена Катя с двумя дочками: Верой и Дуничкой.

   Последний брат деда Вани - Коля, после раскулачивания тоже за селом землянку вырыл, и жил там со своей семьей. Он был самым грамотным в семье Иванцовых – окончил в Ковалевке ту четырехлетнюю школу, о которой я тебе говорила. Работал он сначала в нашем  колхозе учетчиком, а затем, после того, как  вовремя голодовки - в 1933 году, умер от голода его единственный сын – тоже Коля, он со своей убитой горем женой  Юлей  выехал из села. Он долго мыкался в поисках места жительства и, в конце концов, ему удалось обустроиться в Крыму. Там у него родилось двое детей: Боря и Валерик, там он и жил до начала войны.

   Работал Коля бухгалтером на рыбоперерабатывающем заводе. А когда война началась, его на фронт наши забрали, и он защищал Севастополь. Тогда же очень много наших солдат в плен к немцам попало - Коля тоже в плен попал. А когда немцы колонну с пленными солдатами гнали куда-то в лагерь, ему и еще нескольким нашим солдатам ночью удалось сбежать, и он сюда, к нам в село пришел. Нам удалось скрыть от румын, что он воевал и был в плену, и он жил тут до 1944 года, до тех пор, пока наши войска к нам в село не вернулись.

   Помню, когда он пришел сюда к нам и ночью в дом постучал, мы его еле узнали: он от истощения на ногах еле стоял. Болел он после этого долго и даже в Ковалевской больнице при румынах лежал. К счастью, ему удалось тогда выжить, но здоровье его было очень плохим. А спустя где-то месяца три, после того, как он к нам сюда пришел, и его жена  Юля со своими двумя  маленькими детьми на самодельной тачке  к нам с Крыма пешком пришла. Сначала они жили у нас, а потом румыны вернули им отцовский дом, отнятый у деда Клима Советской властью в 1929 году, а школу румыны перенесли в другое место. Но долго радоваться жизни в своем доме Коле не довелось: в 1944 году, когда вернулась Советская власть, она вновь вернула в тот дом школу, а его, еле живого, вновь отправили на фронт. Он был ординарцем у командира полка и погиб в Венгрии, прикрыв его своим телом от осколков  разорвавшейся рядом бомбы.

   Помню, мамка твоя всем нам письмо читала от того командира, он благодарил бабу Юлю за спасенную Колей ему жизнь и надеялся, что Колины дети вырастут достойными своего отца. Коля посмертно был награжден орденом, а каким – я не помню.

   А его жена  Юля с двумя маленькими детьми Борей и Валериком еще какое-то время в коридоре той школы ютилась, а потом ее и оттуда выгнали. Причем представители власти нашей Советской просто взяли ее торбы с одеждой, вынесли на улицу и сказали ей: пошла вон отсюда!

   Помню еще, двоюродный брат твоего деда Вани - Фисенко Василий Тимофеевич, он до войны в Новой Одессе в Районо инспектором работал, а после освобождения села - в Ковалевской школе украинский язык и украинскую литературу преподавал. Так вот он после войны написал куда-то вверх письмо, в котором излагал несправедливость, проявленную в отношении бабы Юли, которую вместе с детьми власть наша Советская из той школы выгнала. Прошло после этого недели две, и его с работы сняли. Он потом боялся даже дома ночевать: все ждал, когда его арестовывать придут. Опасаясь ареста, он в поисках справедливости даже пешком в Киев ходил. И, к счастью, его не арестовали тогда, но и в школе за то, что он защищает бывших раскулаченных, ему работать не разрешили - его определили работать в колхозный сад садовником.

    В ту зиму баба Юля вынуждена была жить у нас, а весной мы помогли ей отремонтировать ее старую землянку, и она с детьми туда жить перебралась. В той землянке она жила до середины пятидесятых годов, до тех пор, пока она - женщина очень красивая и умная, не вышла еще раз замуж. Ее новый муж – тоже Коля, помог ей воспитать ее детей и сумел пристроить старшего ее сына - Борю, в Николаевское мореходное училище. Сейчас Боря уже на пенсии – он был моряком дальнего плавания, а младший его братик - Валерик, умер рано – видимо, здоровье его подкосилось от такой жизни.

   Я молча, с открытым ртом слушал рассказ бабы Кили, а в душе у меня от злости кипело. Я ни как не мог дойти своим умом: как наша родная Советская власть для того, чтобы осчастливить свой народ,  могла так цинично и жестоко издеваться над этим же своим  народом. Как только люди сносили все это,…  и вообще, как они позволили этой власти так издеваться над собой?!.. 

   - Бабуся, - не в силах сдерживать себя, спрашиваю я, - когда наши представители Советской власти выгоняли бабу Юлю с детьми из ее же собственного дома, они что, не знали о том, что ее муж на фронте находится и что он с оружием в руках защищает эту же - Советскую власть?.. Что он, наконец, жизнь свою отдал за нее?!

   Баба Киля подняла на меня свои глаза, и я в них увидел  обиду и удивление.

   - А ты что же, внучек, - тут же спросила она меня в упор, глядя мне в лицо, - считаешь, что это обстоятельство могло как то повлиять на желание наших властей выбросить из дома семью бывшего раскулаченного?.. Тут только в нашем селе, знаешь, сколько было таких, как баба Юля?..  - После небольшой паузы баба Киля с горечью в голосе добавила:  - Веру – жену моего погибшего на войне брата Сени, с четырьмя малыми детьми на руках тоже из дома наших  родителей, что ему румыны в 1941 году вернули – наши, когда вернулись в село, на улицу выкинули,…  вот кого тебе, внучек, надо было бы порасспрашивать о жизни… Как она, бедняжка, без мужа с четырьмя детьми на руках смогла во время голодовки в 1947 году выжить и детей своих вырастить – одному только Богу известно. Помню, она, как щепка, в лохмотьях на прополку кукурузы в колхоз ходила, а дети ее маленькие, самой старшей из которых  – Анечке, тогда всего лишь 12 лет было, помогать ей на поле приходили, и тоже, голодные, вместе с нею, траву съедобную по балкам выискивали, чтобы покушать.

   Нет, внучек, - баба Киля вновь взглянула на меня взглядом наполненным гневом и болью, - ни душераздирающие женские слезы, ни малые дети на руках, ни похоронка на мужа - ни что не могло остановить нашу «родную» Советскую власть от желания, как она тогда считала, «восстановить справедливость». Женские слезы от такой справедливости реками лились, и жаловаться им было некому.  

   После этих слов баба Киля замолчала. Я тоже молчал.  Мне было обидно, больно и противно. Молчание длилось долго.

   - Бабуся, а мама деда Вани – баба Наташа, после того, как умер дед Клим, она у вас жила? –  вновь возвращаясь к нашему разговору, спросил я бабу Килю.

   - Да,- уходя мыслями куда-то вовнутрь, после небольшой паузы вновь продолжила свой рассказ баба Киля, - после того, как умер дед Клим, она жила с нами тут - в этой хате. Но, в 1932 году, когда уже стало невыносимо трудно с едой, баба Наташа в надежде, что у ее дочери Анюты будет с продуктами полегче, пошла пешком к ней,  в село Новониколаевку. Мы отговаривали ее, говорили: проживем как-нибудь, но она, видимо от жалости к нам, не послушалась. А тогда уже стояла прохладная осень, и ее в дороге застал дождь. Сильно промокнув, она простудилась, а лечиться тогда было нечем, и, спустя три недели после этого, она умерла от воспаления легких.

   Дочь ее самая младшая - Маша, после раскулачивания деда Клима и бабы Наташи сначала жила тоже тут, с нами, а потом мы ей помогли вырыть землянку и она жила там одна. Работала Маша дояркой на ферме в колхозе. А во время голодовки  в 1933 году, она  чудом выжила, но оправится от истощения так и не смогла: сначала она полностью потеряла зрение, а потом, спустя год, она умерла. А Анюта, к которой пошла тогда баба Наташа, из рода Иванцовых, прожила дольше всех. Но радостной ее жизнь тоже не назовешь: муж ее  Митя, с войны живым вернулся, но обе его руки были ампутированы выше локтей, и долго он не прожил, а из ее троих детей в живых после голодовки  в 1933 году, выжил только ее средний сын Юра, он потом окончил Одесское мореходное училище и долго работал на кораблях дальнего плавания. Сейчас он живет в  Одессе.

    После раскулачивания родителей и родных братьев твоего деда Вани, спустя где-то недели две, начались проблемы и с моими родителями: их тоже раскуркулевать стали. Я как раз была  у мамы в их хате, когда бригада комсомольских активистов, прибывших из Николаева на подмогу к свирепствовавшим тут у нас в Ткачевке ковалевским, так называемым «шукачам» - к ним в хату завалилась. Руководила ковалевскими «шукачами» тогда ярая коммунистка, фамилии я ее не помню, а звали ее Грунькой, многим она тогда в нашем селе жизнь покалечила, стерва! Я до сих пор ее наглые глаза  перед собой вижу.

    Тогда, в доме у папы с мамой жили  их младший сын Вася, Федя и старший их сын  Сеня с женой Верой и двумя маленькими детьми. Это о ней я тебе рассказывала: как наша Советская власть, после того как  вернулась сюда в 1944 году, ее вместе с четырьмя  детьми из этого же, их собственного дома, отданного им румынами, выгнала.       

   Так вот, сначала эта Грунька и вожак той комсомольский банды, сморчок лет двадцати, потребовали от папы с мамой, чтобы они все драгоценности и зерно сдали.

   Папа сказал, что в доме уже ничего нет, так они стали ему расстрелом грозить,  при этом пистолетом перед лицом  махать.

    А что им уже тогда сдавать-то было?!.. Корову у них к тому времени уже забрали в колхоз, кабанчика – тоже; почти все зерно, что у них оставалось еще с прошлого года - шесть мешков, еще месяц назад эти борцы за Советскую власть подчистую из сарая выгребли и унесли.

   Сказал папа им - не лютуйте, что нет уже в доме ничего, что мы скоро с голоду ноги протянем… Так нет, подскочила та гнида в косынке красной  к папе и кулаком ему прямо в лицо!..

   Замолчав, баба Киля быстро заморгала своими старушечьими глазами, и в них навернулись слезы. У меня тоже от злости перехватило горло, мне стало трудно дышать, а голос внутри в бешенстве завопил: «Ох, если бы я мог»… Но, что я мог? Я мог только слушать и от возмущения сжимать кулаки. А баба Киля, с трудом справившись с волнением, сдавленным голосом продолжала: 

   - В тот день они всю землю вокруг дома и на огороде лопатами изковыряли, в доме и на чердаке все перерыли и даже в туалете они дерьмо ведрами черпали - драгоценности и деньги искали,  падлюки.

   Когда эти строители коммунизма ничего не нашли, они папу бить стали, его младший сын  Вася защищать отца бросился, так они его тоже избили, скрутили и увели. Неделю мы его не видели и думали, что больше никогда не увидим, но он вернулся, весь избитый и подавленный. А на следующий день  их всех из хаты выбросили. Ничего им взять с собой не разрешили, хорошо, что мы хоть успели за день до этого их швейную машинку «Зингер» забрать…

   Боже, что тогда творилось!..

   А Вася, бедняжка, всегда такой сияющий и цветущий парень, после того, как его избили тогда и из дома на улицу выбросили, несколько дней совершенно разбитый по улицам села бродил – видеть он никого не хотел, а потом он руки на себя наложил - повесился  ночью на ветке акации. Это такое горе было…

   Дело в том, что через неделю после того,  как его из дома выбросили и избили, свадьба должна была у него быть. Он готовился к ней, мечтал о семье, работал, а остался только в том, что на нем одето было, и жену свою молодую ему уже приводить некуда стало.  А девочка его - Дуня,  после этого тоже чуть себя жизни тогда не лишила – ее родители в саду чудом с петли успели снять,… она, как потом оказалось, беременной была, бедняжка. Вскоре у нее сын родился – Витя. После того, как наши войска освободили село в 1944 году, он с друзьями – мальчишками такими же, как и он, снаряд неразорвавшийся разбирать стал – их после войны много вокруг села валялось. Снаряд тот разорвался, и несколько детей тогда погибло, а Витя  без ног остался. В конце 40-х годов, Дуня с Витей пошли жить куда-то в Новоодесский район – там сестра ее жила, больше я их никогда не видела.

    А  двоюродный брат деда Вани и крестный отец твоей крестной мамки – Коля Писаренко, видя, что вокруг творится и чувствуя, что не сегодня - так завтра представители «народной» власти и к нему доберутся -  бычка своего годовалого зарезал, чтобы побыстрее съесть его.  Он всем родственникам разнес по кусочку мяса, а на следующий день его не просто раскулачили - его еще и арестовали за то, что он не позволил своему бычку стать колхозной собственностью.  А у него жена  Маня тоже тогда беременной была и двое детей маленьких… Боже, как она тогда кричала… ее от брички, в которой увозили Колю, еле оторвали тогда. Она в истерике билась, а люди ей ничем помочь не могли - они даже вслух выражать свое отношение к происходящему не могли – боялись, что и их тоже арестуют. После ареста Коли,  Маня какое-то время  у его родного брата – Васи, жила, а потом она вместе с детьми пошла к своим родителям жить в село Арделево. А в 1933 году, как я потом узнала, умерли они там все от голода. Колю мы тоже больше никогда не видели. А хорошим Коля парнем был… До женитьбы он был первым парнем на деревне, он на гармошке играл и пел очень хорошо – все наши сельские девчата в него влюблены были, и даже завидовали Мане, когда Коля на ней женился. И разве мог тогда кто-либо представить, что эта счастливая семья из-за бычка, которого Коля не захотел отдавать в колхоз, будет полностью уничтожена... и кем?..  

   Под тяжестью болезненных воспоминаний и пережитого кошмара, губы бабы Кили  задрожали и она, опустив глаза,  несколько секунд горестно раскачивалась из стороны в сторону. Но через минуту, словно подталкиваемая какой-то внутренней силой и желанием освободиться от накопившейся в душе горечи, она вновь горячо заговорила:

   - Несчастные люди, внучек, были тогда так унижены этой «народной»  властью и озлоблены, что готовы были за вилы браться. Столько страданий вокруг было, столько горя и слез, что сейчас людям это даже представить невозможно.

   У моих родителей после того, как их выгнали из хаты и повесился Вася, тоже глаза от слез не просыхали. И они еще какое-то время надеялись на то, что там – наверху, власть, которую называли «народной»,  разберется по-справедливости и  вернут  им хату, ведь такого еще никогда не бывало, чтобы просто так, ни за что взять и выгнать людей из их же собственной хаты на улицу, даже детей… Но, чем дольше они смотрели на происходящее в селе, тем больше убеждались в том, что власть коммунистическая уничтожает людей осознанно, с определенной целью, и уже тогда они стали понимать - с какой, только сделать они уже ничего не могли.   

   Боже, Боже…

   А после того, как их выгнали из хаты, они какое-то время  тоже жили тут, с нами. И кроме них, меня, деда Вани и двух наших детей, еще мой брат Федя, баба Наташа, ее дочь Маша и сын Петя с женой и двумя маленькими детьми в этой вот хате тогда ютились,… тринадцать человек покатом в одной комнате на полу тогда спали.

   Потом для Пети, Маши и мамы с папой мы землянки на краю села вырыли, и они туда жить перебрались, а Федя в село Гребенники к брату Родиону жить пошел.    

   Вот так, внучек, в те годы Советская власть приобщала людей к новой жизни. Нескольких человек с нашего села, не пожелавших «жить счастливо» и пытавшихся сопротивляться этому – расстреляли, и к 1930 году в колхоз вступили все жители нашего села,…ну и мы, естественно - а куда нам было деваться:   корову, кормилицу нашу, Миланку,  в колхоз забрали, все зерно наше - тоже…   

   А перед этим, помню, собрали нас,  жителей села у сельской управы, и там, среди наших местных активистов - несколько приезжих начальников было. Сначала они нам что-то про царя рассказывали и про мировой империализм, а потом они нам показали портрет  мужика какого-то волосатого и сказали, что этот мужик создал коммунистическое учение, по которому нам предстоит жить дальше, и что зовут его - Карл Маркс. Потом нас спросили, согласны ли мы, чтобы наш колхоз назывался его именем… Кто «за», сказали нам - поднимите руки.

   Мы – подняли.

   Потом перед нами выставили уже живого мужика какого-то и спросили: «Кто за то, чтобы он был вашим председателем колхоза?».

   Мы вновь проголосовали «за».

   Вот так, внучек,  начиналась наша новая, социалистическая жизнь.  Меня после этого определили работать в поле – полеводом, а деда Ваню определили работать на конюшню.  

   Работали мы в колхозе от зори до зори по двенадцать – четырнадцать часов в сутки, и все бесплатно: «палочки»  нам тогда вместо зарплаты в учетный журнал за каждый отработанный в колхозе день ставили – «трудоднями» они назывались. А если ты, к примеру, не выполнил дневной план по прополке кукурузы – а это  до 35 соток в день, то даже эту палочку тебе не поставят. Плохо ты себя чувствуешь или хорошо, это никого не интересовало: план был один для всех, и попробуй его не выполни.

   А в конце года, после того, как колхоз рассчитается выращенной сельхозпродукцией с государством, остатками этой сельхозпродукции уже и с нами, колхозниками, за каждую «палочку» колхоз  расплачивался: в лучшем случае несколько мешков зерна нам выдавали. А бывало и так, что ты весь год бесплатно проработаешь, а в конце года в конторе какие-то перерасчеты сделают, и получалось, что ты колхозу еще и должен что-то. Кроме этого, нам еще и налоги неподъемные установили, и попробуй их государству не отдай…

    В конце 1931 года, я как сейчас помню, к нам во двор представители власти зашли и молча прямиком в сарай направились. Я за ними, а они, ничего мне не говоря, стали все три наших мешка с кукурузой из сарая выносить,… причем даже и тот мешок, что мы для посева на следующий год планировали.

   Помню, вцепилась я в тот мешок, кричу – не отдам, а они сначала пытались тот мешок вырвать из рук моих, а потом стали избивать меня. Они меня тогда так отдубасили, что я дня два на ноги встать не могла. А дед Ваня в тот день на работе был, и когда он после работы вечером пришел домой и увидел меня избитой, чуть глупостей не натворил. Он за топор схватился, и мы его тогда еле удержали от греха. Я до сих пор с ужасом вспоминаю тот день, ведь если бы мы не смогли деда Ваню тогда удержать, то больше бы мы его никогда не увидели. А он в тот день даже плакал от злости и беспомощности своей.   

   А зимой этого же года – голод уже стучаться в наши двери начал. Но его еще не было: мы хоть и очень сильно недоедали, и не было у нас в селе, мягко говоря, «прежнего энтузиазма» в работе, но весной 1932 года мы в колхозе поля засеяли. Конечно,  посевные площади из-за недостатка посевного материала, который еще прошлой осенью был вывезен куда-то из колхоза,  были существенно сокращены, но урожай у нас в колхозе  был нормальным, во всяком случае он позволял нам прожить 1933 год без голода. Но этого не случилось: наша «народная власть» - как она сама себя тогда называла, действовала тут у нас, как оккупант на захваченной территории: выгребала  все до последнего зернышка, причем  не только из колхоза. По домам ходили специальные отряды и забирали у людей  все, что у них было: и  зерно, и картошку, и яйца, и свеклу, и сухофрукты,… ну абсолютно - все!..  Нам запрещалось даже для себя муку молоть.

   - Почему?! – удивился я.

   - Не знаю, почему… - баба Киля пожала плечами и после некоторого раздумья, добавила: - Наверное, там наверху кому-то не очень-то хотелось, чтобы нам было из чего хлеб выпекать…

   Пускай Господь милует,… что нам тогда пережить довелось, наверное, только ему одному  известно!

   Вновь замолчав, баба Киля горестно закачалась из стороны в сторону.

   - Помню, уже поздней осенью 1932 года, под вечер, к нам в дом постучали, причем так постучали, что аж хата вся затряслась, – продолжала баба Киля, найдя в своей памяти еще одно, неповрежденное временем, тягостное событие, - дед Ваня тогда открыл защелку в двери и к нам в хату ввалился  Шинкарчук -   активист местный  и с ним еще несколько его прикормленных ублюдков было.

   Приехал он к нам в село Ткачевку со своей семьей еще до революции, и еще мальчишкой вместе с отцом своим он коров наших сельских в плавнях пас. Они жили бедно, в конце  улицы, и когда он проходил мимо нашей хаты, нам его всегда так жалко было,… давали ему, что могли, и не только мы… А потом, после революции, его словно подменили.

   Он ходил в кожаной тужурке, в каких тогда комиссары ходили, и принимал активное участие в  «раскулачивании» тех людей, кто жил немного лучше других. Вел он себя в селе так, словно он тут царь и бог - многих он тогда людей из домов своих повыбрасывал.  

   Так вот, зашел он сюда,… вон там он стоял, - баба Киля, вяло махнув рукой, показала в открытый дверной проем, ведущий в  коридор, - и стал требовать, чтобы мы ему имеющиеся в доме продукты, золото и деньги сдали. А если не сдадите по-хорошему, - говорит он, шаря своими наглыми глазами по комнате, - то будет по-плохому:  я вас всех из хаты выкину. 

   - Боже! Боже!.. – баба Киля сжалась вся и на какое-то время замолчала, затем, взяв себя в руки, она продолжила:

    Я  тогда готова была его убить, гадину! Было у меня желание за вилами сбегать, да куда там - силы мои уже на исходе были. Слезы только от беспомощности по щекам текли… 

   Перерыли они тогда у нас в хате все вверх дном, даже комнатные цветы из горшков повырывали, сволочи - драгоценности искали… Они тогда готовы были и крошки хлеба со стола собрать и унести, лишь бы нам не достались, только не было у нас этих крошек - корой акаций мы уже тогда, как свиньи, питались да мышей, пока двигаться могли, ловили - я их вкус до сих пор помню.

   Рылись они  у нас в хате до поздней ночи. И представь, - уже обращаясь ко мне, баба Киля горько усмехнулась,- с пустыми руками они тогда все равно не ушли: вытащили они из дома нашу швейную машинку «Зингер»,  а потом Шинкарчук  ко мне подошел.

   - А это у тебя что? – он подбородкам указал на мои золотые сережки, которые папа с мамой мне на свадьбу подарили.

   - Как, что?.. – еле проворочала я одеревеневшим языком, с испугом и злостью подумав: «Какая же я дура! Как же я раньше не догадалась снять и спрятать их куда-нибудь подальше, а еще лучше: на продукты где-нибудь обменять»…

    А тот, протянув свою волосатую руку, схватил сережку и до боли в ухе ее, выворачивая, сквозь зубы зарычал:

   - Что вот это?! Вот?!.. Вот?!.. Вот?!

   Дед Ваня не выдержал тогда, бросился он на Шинкарчука, и в хате драка началась. Я от греха подальше сняла с себя те сережки и кричу ему: «На, возьми!!!»… А Шинкарчук и прихлебатели его уже остановиться не могли: били они тогда деда Ваню минут десять. Он после этого больше месяца руку не мог поднять – вывихнули ему тогда руку, да и лицо у него все распухшим долго было. Хорошо еще, что его не забрали тогда…

   Там, в хате, - обращаясь ко мне, сказала баба Киля,-  висит мой портрет – это я сразу после свадьбы в Николаеве сфотографировалась, мы тогда с твоим дедом Ваней туда на рынок дорожками торговать ездили. Так там, на той фотографии я в тех сережках… Красивые были сережки,- потупившись, тихим голосом добавила она. Некоторое время она молчала, затем, обращаясь ко мне, вновь заговорила:

    Представляешь, внучек, вокруг села на полях колосится пшеница, которую мы же сами и посадили, и которою нам, даже умирая от голода, трогать, было нельзя. «Это для рабочего класса, – постоянно говорили нам, когда мы, уходя с поля домой, выворачивали перед охранниками свои карманы, - он, дескать, нам светлое будущее строит». А люди тогда, не в силах дождаться этого светлого будущего, уже мучаясь от голода, по ночам на эти охраняемые поля, как к врагу за линию фронта с ножничками вынуждены были ходить. И не дай Бог охранникам попасться: за срезанные колоски или за жменьку зерна в кармане немедленно уголовные дела возбуждались, и этих голодных людей к расстрелу приговаривали,… в лучшем случае - к десяти годам лагерей.

   А к осени 1932 года из колхоза уже не только все фуражное зерно нового урожая было вывезено, но даже посевной фонд, приготовленный для следующего года, со складов увезли куда-то.

   Боже,… Боже…

   Этой же осенью мы все крохи от макухи, что раньше корове давали - в сарае поподбирали, и кошку нашу Мурку съели, – вновь тихим голосом заговорила баба Киля, -  а потом мы и до нашей собаки Жучка добрались. Мы ели бурьян, листья и кору, содранную с деревьев, варили  лободу, собранную в полях, лягушек и крыс,… все, что двигаться могло, мы тогда ели, но все равно мы быстро слабели.

   А на работу, даже тогда - попробуй не выйди,… - возмущенно бросила баба Киля. – За невыход на работу  такие жестокие санкции были установлены, что век потом не расхлябаешься, если вообще в тюрьму не посадят «за тунеядство».  

   Хотелось бросить тут все к чертовой матери и уехать куда глаза глядят – да куда там: в Ковалевку еще можно было пойти, а на выезде из нее – в сторону Николаева, милицейский вооруженный кордон выставлен был -  задерживали там каждого, кто пытался из этого ада вырваться и назад, в село, возвращали. При этом людей строго предупреждали: «Еще раз попадетесь – расстреляем!».

   Складывалось такое впечатление, что нас тут кто-то специально решил голодом уморить. Только мы не могли понять: за что?! Чем мы перед государством провинились? И мы тогда еще не знали, что весь народ Украины, точно так же, как и в нашем селе, от голода  вымирал.  

    Помню, уже зимой 1932 года сам председатель колхоза по домам ходить стал и тех, кто еще мог хоть как-то двигаться, со слезами на глазах уговаривать, на работу выйти - на ферму. Говорит: коровы не доенные стоят, орут…

    Спрятала я тогда на теле грелку для молока, укуталась тряпками и поползла на ферму, думаю: вдруг удастся  немного молока домой принести. Прихожу я туда, а там, в занесенном  снегом коровнике, худющие коровы почти по вымя в замершем навозе стоят и орут они дико. Отыскала я нашу корову Миланку, а она вся грязная и худющая в коровнике стоит, вымя ее распухло - смотрит она на меня своими большущими глазами, а в них слезы,… так мне ее жалко стало!.. Обняла я ее за шею и так и стояли мы  вместе, плакали. А она мне тогда так и не далась подоиться – к вымени ее дотронуться было невозможно, больно ей было.  

   Потом, когда эти коровы с голоду уже дохнуть стали, руководством колхоза было решено: оставшихся коров на мясо забить.

    - Представляешь, внучек, - обращаясь ко мне, вновь горячо заговорила баба Киля, - люди у нас в селе к тому времени уже от голода пухнуть начали, а  мясо с тех коров наших стали отправлять куда-то.

   Доведенные до отчаяния мы, бабы, чуть было не взбунтовались тогда.

   Все началось с того, что мы, собравшись на улице, стали друг другу на жизнь свою жаловаться, потом кто-то сказал, что за жизнь своих детей мы обязаны бороться. После этих слов мы, словно очумевшие, стали по хатам за вилами разбегаться. И это просто чудо, что мы самосуд над нашим руководством тогда не учинили - мужья наши остановили нас. Вернее, остановила нас мысль о том, что всех нас в Сибирь после этого отправят,  и дети наши голодные без матерей останутся. 

   Повырывали мужчины из рук наших тогда вилы, и мы с пустыми руками  к председателю колхоза пошли.

    Помню, пока дошли мы до конторы, многие женщины от слабости уже на ногах стоять не могли,… они буквально заползали в кабинет председателя колхоза. 

   Стали мы просить его:

   - Ну, дай нам хоть по кусочку мяса в счет будущей оплаты, ведь, это же наши коровы…

   - Нет, нельзя, - отвечает он, – наш колхоз еще план по заготовкам мяса не выполнил.

   Разорвать мы его от злости готовы были.  Говорим ему:

   - Да черт с ним, с планом,…  дети-то наши уже от голода пухнуть начали.

   - Нет, - говорит он,- не могу я план не выполнить, - и бумагу нам под нос тычет. - Вот,- говорит он, - почитайте: это из района прислали…

   Была тогда среди нас одна грамотная женщина, взяла она эту бумагу и в слух читает: «…за невыполнение плана заготовок по хлебу и мясу осуждены на десять лет председатель соседнего колхоза, главный агроном и главный зоотехник... Предупреждаем…»  

   После этого мы уже не знали, что нам и делать. А председатель колхоза, чуть ли не плача, бормочет:

    - Поймите меня, бабоньки – не могу я… у меня же ведь тоже дети есть…

   Ну, что тут поделаешь?.. Ни с чем мы домой пошли. Ну, думаем: вот и конец нам всем пришел. И действительно: зимой 1932 года односельчане от голода уже вымирать начали,…возле нашей хаты, за муром, дети мертвые валялись, и их убрать некому было. Почти в каждом доме тогда люди от голода пухли, а у родственников не было даже сил, чтобы умерших людей на кладбище отвезти - так они дома и лежали.  

   Мы тоже от голода мучились. Всех мышей и крыс мы еще зимой переловили и съели. Пытались мы и птичек ловить.

    Помню, дед Ваня своими уже опухшими ногами, в плавнях по замерзшему льду ходил – искал что-нибудь съестное, и здоровенную гадюку в замерзшем льду нашел. Помню, положил он ее на стол, а я, как только увидела ее, от ужаса чуть в обморок не упала. Но, ничего - в тот же день съели мы ее,… гадость такую… 

   К концу весны 1933 года мы от голода уже еле шевелились: травку, что только появилась, мы,  как коровы на лугу, выщипывали, а жучкам, которые нам изредка попадались, мы, как умалишенные,  радовались. Помню еще ежика - он в саду нам попался… А потом дед Ваня на рыбалку стал ходить – черви появились и было ему, на что рыбу ловить: иногда он ловил что-то, иногда - нет.  

   Вот такая у нас, внучек,  жизнь была. Голод – это страшно! Как мы все тогда мучились – не передать словами, а дед Ваня и Анечка постоянно в обморок падали - Ане тогда всего девятый годок шел, а Нине шестой. Они худенькие как щепки были и мерзли – я их тряпками укутывала и даже в печку засовывала, чтобы они там согрелись.

   Сердце мое тогда просто на куски разрывалось и не столько потому, что сама от голода умирала, сколько оттого, что не могла детей своих накормить: им ведь не объяснишь, что это не мама с папой такие плохие; что это не они не хотят дать им покушать, а потому, что «светлое будущее» кто-то решил для них построить,… как нам тогда коммунисты говорили: «построение счастливой жизни  – это процесс болезненный, но очень полезный, что мы, дескать,  должны пережить эти страдания  ради светлого будущего наших детей»…

   Боже, о каком  будущем для этих, умирающих от голода, детей, они говорили?!.. Подонки…  

   Побледневшие губы бабы Кили мелко задрожали, а на ее почерневших глазах навернулись слезы. Тут же, спустя мгновенье, она сквозь слезную пелену едко усмехнулась и, задыхаясь от гнева, продолжила:

    Проклинали люди тогда все на свете: и власть нашу Советскую; и коммунистов наших долбанных; и в Бога верить мы тогда переставали.

    А к  весне 1933 года, когда чувство обреченности уже полностью охватило и меня и деда Ваню, мы с ним молились и боролись только за то, чтобы наши дети выжили. И, наверное, есть Бог на свете -  живы мы тогда все остались. Я до сих пор удивляюсь, как нам от смерти детей своих тогда уберечь удалось, а вот маму мою и папу мы от смерти уберечь не смогли.

   Уже летом 1933 года, когда в огороде кабачки появились, я приготовила их на пару и к ним в землянку приползла, как сейчас помню – на мамин день рождения это было. А папа там уже при смерти лежал, вернее опухший комок на лавке лежал, а рядом с ним ведро стояло, туда с него жидкость стекала. В тот день он уже не мог даже рот открыть, чтобы покушать, и на следующий день он умер. А мама моя тогда поела кабачков, и ей после этого еще хуже стало, она несколько дней мучилась, но так и не смогла оправиться: она умерла от заворота кишок. Я до сих пор кляну себя за те кабачки чертовы, если бы не я, может быть, она и жива осталась, а так…

  После этих слов горечь и гнев сковали бабе Киле горло. Она, раскачиваясь, сидела молча и видно было, как нестерпимая, пронизанная душераздирающими страданиями и десятилетиями накапливавшаяся в ее сердце боль и обида на государство, границы которого я так самозабвенно охранял, буквально разрывали ей сердце.

   Внутри у меня тоже кипело. Я понимал, что все то, о чем мне сейчас рассказывает моя бабушка -  это именно та страшная правда, которую мое любимое государство на протяжении многих лет тщательно пыталось вычеркнуть из народной памяти, и которую я тоже знать был не должен. Тогда же я впервые в моей жизни стал ощущать, как  рушится мое представление о непогрешимости нашей «родной» Коммунистической партии и Советского руководства  в строительстве «светлого будущего».

    Непроизвольно в моей памяти тогда возник запомнившийся мне не простой разговор с моим отцом, состоявшийся еще в 1974 году.

   Тогда, после срочной службы в Пограничных войсках, я учился в Голицынском Высшем пограничном военно-политическом  училище  КГБ СССР  и, окончив второй курс, приехал домой на летние каникулы.

   Разговор о том, как искусственно был организован голодомор на Украине, возник как-то неожиданно: мы тогда ехали с отцом на велосипедах вдоль лесополосы  к нему на родину, в почти заброшенное село Сергеевку. Оно было километрах в десяти от станции Новополтавка – нашего поселка.

   - Никакого искусственно созданного голодомора на Украине не могло быть,- горячо возражал я тогда  своему отцу, который тоже, после раскулачивания его родителей, сам чудом выжил, в полной мере испытав на себе, что такое голод. – Не может партия созданная народом и для народа –  уничтожать свой же народ!  Это все басни,- доказывал  я ему тогда. - Нам в училище преподаватели рассказывали, что голод был не только на Украине, и что виноваты в этом были националистические контрреволюционные силы и кулаки, прятавшие хлеб от народа,… а особенно эти националистические контрреволюционные силы и кулаки зверствовали тогда на Украине - это они спровоцировали на Украине голод!  

   Тогда я еще не понимал, что мои еще не окрепшие мозги, были подвержены в училище сильнейшему идеологическому и психологическому воздействию: мысль о «самом справедливом строе» и «коммунистических идеалах», которые я должен был с оружием в руках защищать «до последнего вздоха» или «до последней капли крови», настойчиво вдалбливалась в мою, еще не засоренную «вредными идеями»,  голову. А после окончания такого заведения, «правильное» представление об образе жизни в Советском обществе должно было  крепко и надолго закрепиться  в моих мозгах. Так оно долго и было: я частенько ставил себя в глупое положение, когда в дискуссиях со старшими по возрасту людьми страстно доказывал им, что более справедливой и более правильной жизни, чем в Советском Союзе, где страной рабочих и крестьян руководит созданная гениальным  Лениным мощная  руководящая и направляющая сила в виде КПСС, и быть не может.

   - Ну, наверное, ты прав,…- после продолжительной паузы сказал мне тогда мой отец, видимо, боясь ставить под сомнение правдивость того, чему учат его сына в таком престижном заведении, как Высшее училище КГБ.

   После того, как отца жены его родного брата  в 1947 году арестовали и отправили на Калыму за то, что он на работе неосмотрительно нелицеприятно высказался в адрес руководства страны, в принудительном порядке вынуждавшего каждого Советского человека приобретать  Государственные облигации, при этом,  высасывая  из карманов нищего, измученного голодом  народа последние гроши, а потом, когда мужа его же старшей дочери - учителя математики и директора школы - как родственника «врага народа», отправили туда же, видимо посчитав, что с лопатой в руках он принесет государству больше пользы чем в школе, мой отец – ветеран войны, до конца жизни боялся сказать что-либо не так  или не то, что можно  было бы говорить вслух. Он боялся, что его, не дай Бог, кто-нибудь не правильно поймет в разговоре или где-нибудь скажет о нем не то. Он даже боялся, что о нем кто-то может плохо подумать, со всеми вытекающими из этого тяжелыми последствиями. 

   -  Но, - мучаясь от бередивших его душу тяжких мыслей, продолжал он тогда начатую со мной беседу, - когда я вспоминаю свое детство и молодость, то мне, кроме нищеты, голода и войны, и вспомнить нечего.

    Он около минуты ехал на велосипеде молча, окунувшись в свои горькие воспоминания и  размышляя о чем-то. Затем,  словно борясь с собой, он вновь заговорил:

   -  Жили мы тогда в селе Баштанка у родителей моей мамы, и в том доме, кроме нас - шестерых детей, еще шестеро взрослых было, и был у нас дом под камышом, лошадь и корова с теленком – а назывались мы, как ты говоришь, – «кулаками»…

   Запнувшись от волнения, отец замолчал, но через минуту продолжил:  

   Если бы ты знал, Слава,  как это бывает на сердце тяжело,  когда ты, твои дед с бабой, мать с отцом, братья и сестры уже пухнуть от голода стали, а к тебе в дом приходит сытая бригада комсомольских активистов вместе с солдатами и  перерывает в нем все верх дном в поисках спрятанных продуктов.  Я помню, до маразма тогда дело дошло: они из туалета ведрами говно черпали,… кривились от вони, но черпали, до последнего надеясь найти там спрятанные нами деньги и золото… И это у нас! У людей,  которые сначала остатками макухи с водой питались - как свиньи, а потом мышей, пока двигаться могли, ловили. 

   - Такого не могло быть,… это не правда,  – сказал я тогда отцу. - Я никогда не поверю, что наша армия  использовалась для того, чтобы изымать у голодных людей последний кусок хлеба… 

   Отец горько усмехнулся.  

   - Рылись тогда у нас  эти солдаты целый день, отца моего и деда Дмитрия они жестоко избивали: требовали, чтобы они указали, где золото спрятали. И с пустыми руками они все равно не ушли: они все наши подушки, чашки и ложки, уходя, с собой тогда забрали.  А через неделю нас вообще из дома выгнали,… хорошо еще, что хоть лопату нам тогда удалось с собой унести: мы землянку за Баштанкой вырыли и жили там. Мне тогда всего семь лет было, но я прекрасно помню, как мне все время кушать хотелось, и как мои мама с бабушкой плакать не переставали.

   Тогда же, в страшных муках, умер сначала старший брат моей мамы Сергей, а потом, через некоторое время, от истощения умер и дед Дмитрий. В это же время пропала и наша соседка по дому - Соня. Она вечером вышла из землянки, и больше ее никто никогда не видел,… кто-то убил и съел ее, бедняжку - ей тогда лет восемь было. - После некоторого молчания, отец тусклым голосом добавил: - страшное это было время, обезумевшие от голода люди тогда человеческий облик теряли, они буквально охотились за детьми. 

   - Бандитов и идиотов у нас в стране всегда хватало,- по-прежнему отстаивая невиновность Советской власти в происходящем, непоколебимо твердил я тогда, - это все были перегибы на местах…

   Боже, как я был тогда глуп!

   А отец не стал со мной спорить и доказывать мне мою неправоту. Он понимал, что помимо его горькой правды, существует еще и другая, с которой ему бесполезно спорить, это та «правда», которая нужна государству, а сын его теперь государственный человек – будущий офицер Пограничных войск КГБ СССР.    

   …Пауза в разговоре с бабой Килей была продолжительной. Я влил в большой граненый стакан вино, выпил и, вновь обращаясь к ней, спросил:

   - Бабуся, а дальше, что было?

   - Дальше?.. – окунувшись в воспоминания, баба Киля вновь на несколько секунд замолчала, затем вновь продолжила свой рассказ: - А дальше, когда мы немного оклемались от голода, мы вновь светлое будущее продолжали строить – работали бесплатно в колхозе от зари до зари, как волы. При этом независимо от того, получали мы оплату за свой труд или нет, мы по-прежнему обязаны были платить государству бешеные налоги.  Но самое противное было даже не это, а то, что если мы вовремя не сдадим все то, что нам полагалось сдать в виде налогов, то к нам в дом мог запросто прийти любой комсомолец или член сельсовета и с целью взыскания недоимок обшарить весь дом. Он мог избить или забрать любого, а мог и из дома всю семью вместе с  детьми на улицу выбросить - за неуплату тех, установленных государством кабальных налогов, даже в лагеря людей отправляли, лет на десять. Бедные люди тогда в постоянном страхе жили и даже вынуждены были шепотом в домах своих между собой разговаривать, чтобы, ни дай Бог, борец за «народное» счастье какой-нибудь  не услышал их недовольство жизнью такой.

    Помню, как весной – до войны это еще было, зашла я к своему брату Сене – мужу бабы Веры, и с ужасом увидела его лицо: оно было все синим, а губы его были расквашены так, что он не мог даже рот открыть. 

   Оказалось, что в тот день он с уже опухшими от голода ногами работал на тракторе в поле – это был единственный трактор в нашем колхозе, а Сеня был у нас единственным трактористом, так вот, будучи голодным, он, когда шел домой после работы, решил зайти на ферму молока попить. И в тот момент, когда доярка налила ему в стакан молоко, и он поднес его к губам, в помещение вошел еще один борец за «счастливую» жизнь - активист местный, Шурка Марцинкевич. Моментально озверев, он сначала выбил из руки Сени стакан с молоком, а потом стал жестоко избивать его. Досталось тогда и доярке за то, что она народное добро разбазаривает. 

   - Боже,… Боже… - после продолжительного молчания, горестно раскачиваясь из стороны в сторону, вновь заговорила баба Киля, -  как же это нужно было этим строителям коммунизма людей своих ненавидеть,  чтобы за стакан  молока так жестоко опухшего от голода  человека избить. А самое страшное было тогда то, что жаловаться на этих партийных активистов людям было некому  – это была власть наша.     

   - Как же вы жили?!  - не выдержав, восклицаю я.

   - Жили… - едко хмыкнула баба Киля,  нервно перебирая в своих натруженных руках кончик платка, наброшенного на голову.- Мы, внучек,  не жили – мы существовали, как бесправные рабы! Даже крепостные крестьяне раньше только по три-четыре дня на своих хозяев работали, а остальное время – на себя. А тут: от зари до зари бесплатно в колхозе, а потом – дома, чтобы было чем государству налоги оплатить, причем, помимо разного рода продуктов, еще и живыми деньгами…

   - А деньгами-то за что?! – с ужасом и удивлением спрашиваю я, – деньгами же вам зарплату не платили?..

   - А за то, внучек, что у нас рядом с домом есть огород, а в садочке  вишенки растут или яблоки… Государство считало своим правом: позволять или не позволять нам выращивать у дома фрукты и овощи.  К примеру, ты посадил фасоль, а к тебе пришли представители власти, пересчитали кустики и говорят: с тебя причитается столь-то рублей… потом кустики морковки пересчитали… потом – свеклу… потом - деревья…  А для того, что бы нам деньгами налог за это заплатить - нужно было эти деньги самим добывать: мы выращенное на огороде и в садочке должны были в выходной отвезти на рынок в Николаев и продать там.

   - Кошмар!.. Ну а денег-то вы там хоть много наторговывали?

   -  Ой, внучек, какие там деньги?!.. Огород возле дома – это же не плантация в поле… Выращенного на огороде нам самим хоть бы хватило, чтобы с голоду ноги не протянуть. А для того чтобы заработать деньги для уплаты налогов, мы вынуждены были себе во многом отказывать и вести на продажу в основном фрукты – без них можно было прожить, а без овощей - нет. Но самое страшное было даже не это,… страшным было то, что вырученных за продажу фруктов денег людям для уплаты налогов не хватало, и они, чтобы меньше платить налогов, – вынуждены были фруктовые деревья в своих садах вырубать. Мы тоже несколько молоденьких деревцев срубили…

   - Какой ужас!..

   - Да, ужас… - Баба Киля натянуто улыбнулась. - Даже трудно себе представить, чтобы что-либо подобное раньше на Украине было,  ведь украинская хатка без фруктовых деревьев рядом – это уже не Украина, а тут - мы их сами, под корень… И, что удивительно: люди возмущенные такой жизнью, даже разговаривая между собой на улице, либо – не говорили вообще об ужасах такой жизни, либо - хвалили эту власть.

   - Почему?..

   - Почему?.. – баба Киля удивленно вскинула на меня брови. - Потому, что боялись за свою жизнь,… если, конечно, это можно было жизнью назвать.

   На глазах у бабы Кили сверкнули слезы и она, торопливо их смахнув, возмущенно проронила:

   - Я  же говорила тебе, что мне жизнь свою даже вспоминать не хочется, а ты все: «расскажи», да «расскажи»…

   - Бабуся, - я встаю и с нежностью обнимаю бабу Килю за плечи,- а кто же мне кроме Вас расскажет о той жизни, которую и в книгах не прочитаешь… Да и дети мои будут меня потом спрашивать: кто да что? А я, что?.. Скажу –  я не знаю ничего?.. Извините меня за растревоженные неприятные воспоминания, но все же продолжайте, пожалуйста, рассказывайте мне: что дальше было?

   - Ой,- потупившись, тяжело вздохнула баба Киля и через мгновенье спросила меня: - На чем я остановилась-то? 

   - На том, что вы в Николаев ездили выращенное на огороде продавать…

   - Ну да… - вновь погрузилась в воспоминания баба Киля. Несколько секунд она сосредоточенно молчала, затем вновь продолжила свой рассказ. - Ездили мы в город на волах: после работы вечером в субботу мы выезжали из села и к утру приезжали в Николаев, на рынок. Там мы торговали, чем могли, а потом – назад, к утру понедельника мы приезжали домой и с утра шли на работу в поле. Вот так это происходило.

   - Ну а для себя вы в городе покупали что-нибудь,… ну, например, одежду какую-нибудь?

   - Что,… одежду?!.. – со злой иронией взглянув на меня, усмехнулась баба Киля. - А зачем нам нужна была одежда, что мы, люди, что ли?.. Нам можно было и без нее,… мы,  как оборванцы, тогда ходили, и питались мы, чем придется - от случая к случаю.  А в нашем сельском магазине можно было купить только макуху и мыло хозяйственное,…  даже спички там продавались поштучно – дефицитом они были, да и стоили они недешево.

   Помню, как-то у нас тут в сарае, который сельским клубом назывался, к празднику Дня революции начальством решено было праздничный вечер устроить с песнями, стихами, викторинами и конкурсами разными... А перед этим  Аня пришла со школы домой и говорит мне:

    - Мама, меня  назначили от класса принимать участие в конкурсе на лучшее штопанье чулок,… мне для этого нужны порванные чулки.

   Господи, а где же мне их взять?- отвечаю. Придумал же кто-то…

   Побежала я тогда к соседке, дай, говорю,  на время чулок порванный, я тебе завтра его заштопанным верну. Та на меня выпученными глазами уставилась: «Откуда у меня?»…

   Полсела я тогда оббегала, пока рваный чулок нашла.

   А Аня в тот вечер потренировалась и на конкурсе по штопанью чулок первое место заняла - за это ей как приз катушку черных ниток вручили – колхоз тогда на призы для школьников раскошелился. Вот так,  внучек,… твоей крестной мамке вручили катушку ниток, и ты не представляешь, как она тогда  этому радовалась!.. А ты говоришь: «Одежда»… Кстати, о нитках, - тут же понуро  усмехнулась баба Киля, - этим детям запрещалось даже узоры крестиком  вышивать – считалось, что таким образом  в их душах могут развиваться религиозные предрассудки,… да и крестики им запрещалось на груди носить.  

    Некоторое время баба Киля вновь напряженно молчала, размышляя над чем-то, затем натянуто улыбнувшись, она вновь заговорила:

   -  А еще я помню, как-то перед  войной, когда уже на почве осенние заморозки были, мы, женщины, на колхозном поле свеклу  убирали, и приехал к нам туда на бричке тогдашний председатель колхоза Белинский и с ним какой-то большой начальник был из города.

   - Что-то вы, бабы, - говорит он, - работаете очень медленно…

   А мы еле двигаясь задубевшими босыми ногами по мерзлой земле, говорим  ему: «Может, Вы в городе как-то поспособствуете, чтобы нам какую-нибудь старую обувь  закупили в счет нашей будущей зарплаты, нам ведь даже на работу не в чем ходить?» А он нам знаешь, что в ответ сказал?.. – баба Киля на секунду задержала на мне свой возмущенный взгляд и тут же, с горечью в голосе, бросила: - Он нам сказал: «Собаки боси – живи  и  доси»*.

   Так босой я и ходила на работу, пока дед Ваня сам не научился делать из веревок обувь на деревянной подошве. В ней потом и я, и девочки мои в холодную погоду ходили. А в теплую погоду мы и на работу и дома ходили босяком…

   Помолчав какое-то время, баба Киля возмущенно добавила:

   -  Даже фашисты, когда нас рыть окопы гоняли, за это они нам зарплату марками платили, а тем, у кого не было обуви, они им, чтобы производительнее работали, вместо зарплаты – башмаки на деревянной подошве выдавали…

   Эта неожиданная и обнаженная бабы Килина правда – буквально шокировала меня, и я, с недоверием в голосе проронил:

   - Ну, даже не знаю, бабуся, как на это и реагировать,… вроде бы как при фашистах не могло быть лучше…

   - Так-то оно так,… но ты просил меня рассказать о моей жизни, вот я тебе и рассказываю…

   Какое-то время мы сидели в молчаливом раздумье, потом я сказал:

   - Бабуся, а мне из истории партии, которую довелось в училище изучать, известно, что колхозникам не так уж и плохо в те годы жилось,… некоторые из них во время войны на свои денежные сбережения даже самолеты и танки для Красной армии покупали…

   Баба Киля после этих слов вскинула на меня свои старушечьи глаза и недоуменным взглядом несколько секунд смотрела мне в лицо.

   - Ты, внучек, сейчас пошутил или на полном серьезе сказал?.. – тихим голосом спросила она, не отрывая от моего лица своих глаз. По ней было видно, что она не в силах осмыслить произнесенное мною. Я тоже, почувствовав, что  сказал полную, но не придуманную мною чушь, почесал свой затылок и ответил:

   - Бабуся, я уже понял, что сказал глупость.

   Мы вновь, понурившись, какое-то время молчали.     

   - Ну а вы не пробовали бросить тут все к чертовой матери и уехать куда-нибудь подальше от этого ужаса - в Николаев, например? – вновь обращаюсь я к бабе Киле. - Все-таки пролетариям, я так думаю, полегче тогда жилось, да и деньги хоть какие-то им платили, а в трудные годы – карточки продовольственные им выдавали. 

   - Легко сказать: «бросить»… Во-первых: для того, чтобы сломя голову куда-то бежать, тем более с детьми, – нужно чтобы там было где жить. А во-вторых, сельским жителям паспорта не выдавались, а для проживания в другой местности требовалась прописка – без нее ни на работу, ни на учебу, ни на квартиру люди устроиться не могли - за нарушение паспортного режима в те годы можно было и на каторгу загреметь, лет на восемь.

   Вздохнув, я с возмущением в голосе замечаю:

   -  За каждую маломальскую провинность –  тюрьма,… что, других способов наказания людей в те времена не существовало?

   - Ну почему же не существовало?.. Я же тебе уже рассказывала, что людей и из дома могли запросто выгнать,… а могли и забрать все их имущество или избить до полусмерти. А что касается тюрьмы, то те люди, кого я знала и которых отправили в лагеря,  раньше пяти лет оттуда не выходили,… а кое-кто вообще оттуда не вернулся, - добавила она с грустной усмешкой.

   Какое-то время в помещении вновь висела напряженная пауза, затем баба Киля вновь заговорила:

   - Был у твоего деда Вани, внучек,  очень хороший друг – Пантелей Лебедев, они вместе воевали на стороне красных во время Гражданской войны.

   Жил Пантелей в своей землянке в районе Старого Водопоя и работал в литейном цехе на заводе, кажется, он тогда «Серп и молот» назывался, а сейчас он называется «Дормашина». Была у него жена Мария, она тогда в Николаеве на Аляудах на заводе по изготовлению извести работала, и было у них трое детей: два мальчика и девочка.

   Мы по мере возможности встречались с ними, и как-то в 1932 году мы поехали в город на рынок и решили к Пантелею в гости заехать.

   Приехали мы к нему домой, а там, в землянке, в полной нищете убитая горем Мария на топчанчике лежит, к смерти готовится.

   Мы стали расспрашивать ее, что да как, а она, захлебываясь в рыданиях, даже слова не может сказать.

   Оказалось, что Пантелей на заводе во время перерыва в курилке что-то нехорошее сказал, его тут же ночью арестовали и как врага народа в лагерь отправили. После этого Марию как жену врага народа на работе травить стали и тюрьмой угрожать, а детей ее, самому старшему из которых – Алексею, было всего-лишь десять лет, Леночке – восемь, а младшенькому, Толику – пять, у нее отобрали и в детдом сдали.

   Поохали мы с дедом Ваней, поахали, а потом я говорю ей:

   - Тебе, Мария, сейчас нельзя тут одной оставаться, будет лучше, если ты к своим родителям в село жить поедешь. – Они тогда где-то в Привольнянском районе жили, а сейчас – это Баштанский район. А она мне отвечает:

   - Некуда мне ехать, родителей моих раскулачили, и им самим жить негде.

   - Ну, тогда, говорю, поехали к нам – с нами жить будешь.

   - Нет, говорит, не хочу я больше так жить, помогите только мне до детдома добраться, хочу в последний раз детей своих увидеть.

   Помню, приехали мы в детдом – он тогда находился в том здании, что сейчас музей судостроения находится, зашли в помещение, а там детей, словно муравьев в муравейнике: плачут, тощие, грязные, оборванные…

   Стали мы заведующего просить, чтобы он разрешил Марии с детьми своими увидеться, а тот отвечает:

   - Не положено детям с врагами народа встречаться.

   Несчастная Мария волосы на голове рвала, в обморок падала, а тот уперся, как баран: «не положено», и все тут.

   С горем пополам уговорили мы ее к нам поехать. Приехали, стали уже думать, как нам дальше жить, заявление о вступлении в колхоз она написала, а буквально дня через три после этого напротив нашего двора бричка с двумя НКВДистами остановилась, зашли они к нам в хату, и один из них, видимо старший по званию, обведя нас строгим взглядом, спросил:

   - Кто тут из вас будет Мария Лебедева?

   - Я, - убитым голосом ответила Мария.

   - Очень хорошо, - уже обращаясь к ней, говорит НКВДешник, - собирайся, ты сейчас с нами поедешь.

   Поблагодарила нас Мария за то, что мы не отказались от нее, попросила, чтобы мы, в случае чего, о детях ее позаботились, потом, покорно села в бричку и поехала… в Сибирь, на целых пять лет.

   После ареста Марии мы все ждали, что и нас арестуют, к каждому звуку мы тогда, будучи дома, прислушивались – не за нами ли идут?.. Мы боялись даже слово лишнее где-то кому-то сказать, чтобы не быть в концлагерь угнанными. А в те годы, внучек, очень много людей с Украины в лагеря и на «стройки коммунизма» было угнано, и ходили слухи, что из Москвы приходят разнарядки: сколько и куда нужно людей отправить. Их арестовывали буквально ни за что: где-то кому-то не то сказал, где-то не так на кого-то посмотрел, где-то у кого-то что-то не то спросил, где-то кто-то назвал твою фамилию… при этом людей жестоко пытали и требовали признаться в том, в чем они были совершенно не виновны, и те сознавались во всех своих смертных грехах. А многие люди, боясь пыток, сразу во всем «признавались» и называли фамилии людей, тоже совершенно ни в чем не виновных, и их тоже арестовывали и отправляли в Сибирь на рудники или на другие, так называемые «стройки коммунизма». Человеку трудно было даже представить, за что его могут арестовать и постараться избежать этой тяжкой участи. Многие люди после ареста домой уже не возвращались, а на их место присылались люди из России,  их сюда целыми эшелонами свозили. 

    Пантелей домой тоже не вернулся – как потом стало известно, он погиб на строительстве «Беломорканала», а Мария, вся седая и совершенно не похожая на себя, в 1938 году домой вернулась.

   Ее старшие дети – Алексей и Леночка, уже жили самостоятельно в той же хибаре, что и была у них раньше. Они Марию, слава Богу, хоть и с трудом, но приняли, а вот ее самый младший сыночек – Толя, увидев ее в детдоме, обозвал ее «врагом народа», отвернулся от нее и убежал.

   Нашпигованные коммунистическим бредом и фанатичной любовью к Сталину, многие дети, воспитанные в детских домах, беря пример с «образцового пионера» Павлика Морозова, от родителей своих – «врагов народа», тогда отказывались, Толик тоже от своей матери отказался.

   Искалеченная Советской властью жизнь Толи, сложилась тоже очень тяжело: с пяти лет он мыкался в детдоме, потом, с началом войны, когда в 1941 году детдом эвакуировали куда-то в Россию, работал в колхозе пастухом. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, он попал на фронт и домой – в Николаев, вернулся в конце 1944 года. Потом, когда ему исполнилось восемнадцать лет, его опять отправили на службу, на этот раз на флот, на целых пять лет.

   После смерти Сталина, уже при Хрущеве, когда был разоблачен культ его личности, Толя многое понял, он плакал, проклинал Советскую власть и просил у Марии прощения. Мария, конечно же, простила его и тоже постоянно извинялась перед своими детьми за то, что была для них плохой матерью.

   Мария уже давно умерла, а Толя где-то в Николаеве живет.

   Алексей – старший сын Марии, во время войны был угнан в Германию, работал он там на заводе и был в концлагере, а когда, измученный, он вернулся домой, его уже наши арестовали и отправили на принудительный труд на Донбасс, где он работал на шахте шахтером, «смывая» с себя «позорное прошлое». Домой он вернулся уже после смерти Сталина.

   Вот такая, внучек, была судьба у друга твоего деда Вани и его семьи. И, таких, поломанных нашим Советским государством человеческих судеб, было миллионы.

                                                                             ВОЙНА.

    Какое это горе – война, - после непродолжительного молчания продолжала свой рассказ баба Киля, -  я и мои многочисленные родственники знали не по слухам: и Первую мировую пережили и Гражданскую, поэтому, когда нам вечером 22 июня 1941 года сказали, что началась война с немцами, мы поняли: было нам плохо, а теперь станет еще хуже.

   Дня через три после начала войны,  нас утром собрали возле конторы и объявили, что война уже идет в полном разгаре, что немецкие самолеты бомбят наши города, и что немецкие армии быстро продвигаются по нашей территории.

   Поэтому,- сказали нам,- всем мужчинам от шестнадцати до шестидесяти лет - два часа на сборы и в двенадцать часов все должны быть здесь, на этом же месте. В случае не прибытия,- предупредили нас, - этот человек будет считаться дезертиром, и в отношении его будет применен закон военного времени.

   Разбежались мы тогда все со слезами на глазах по домам, собрали, как смогли своих мужчин и в двенадцать часов уже стояли возле конторы.  Помню, плачь там стоял  невообразимый.  А рядом с нами учитель наш сельский, Гончаренко Алексей Яковлевич, стоял. Двое его маленьких детей испуганно к его ногам жались, а жена его Аня, повиснув у него на шее, словно чувствуя, что видит его в последний раз, в истерике билась. Многим из тех, кто уходил тогда на войну, не суждено было домой вернуться, и на Алексея Яковлевича Аня тоже похоронку потом  получила – он погиб в мае 1942 года.  

     А в тот день руководил нами там какой-то офицер, он отсортировал всех мужчин по возрасту: кто помоложе – в одну сторону, тех, кто постарше - в другую и объявил, что те, кто помоложе, призываются в действующую армию и отправляются на фронт, а остальным необходимо получить на складе  лопаты и на подводах выехать в сторону Одессы рыть окопы. Про женщин, стариков и подростков - тогда тоже не забыли, некоторых отправили срочно готовить коров и сельхозпродукцию к отправке куда-то в тыл, а остальным  выдали лопаты и отправили километров за семь от нашего села тоже рыть окопы и противотанковые рвы.

   Вот так началась для нас война.

   Слава богу, - тут же продолжала свой рассказ баба Киля, обращаясь ко мне,- твой дед Ваня недели через три вернулся домой, он попал в старшую группу – ему тогда уже было 43 года, и он рыл окопы где-то в районе села Коблево.  Я и мои девчата тоже тогда несколько дней с утра и до ночи окопы рыли.

   Нас тогда все еще убеждали, что враг не пройдет, что скоро подойдут наши основные силы, и враг будет разбит. Но все оказалось совсем не так, как нам говорили: как-то очень быстро после начала войны по нашему селу прошли отступавшие наши солдаты - подавленные, беспомощные, с  наспех забинтованными головами и руками… А спустя еще какое-то время по селу промчались немецкие автоматчики на мотоциклах, и мы поняли, что Советская власть оставила нас. Страх, паника, растерянность и состояние беспомощного стыда за наше, не способное постоять за себя, нищее государство, охватили нас тогда. Мы не знали, что нам делать, не знали куда нам податься, на что надеяться и как нам дальше жить.

    На следующий день после того, как по селу промчались немецкие мотоциклисты, нас, в основном женщин и стариков, вражеские солдаты стали собирать и гнать к конторе. Среди этих солдат, как я уже спустя какое-то время поняла, были солдаты разных армий: немецкой – они были одеты в шорты и серые гимнастерки, и румынской – в форме рыжеватой. Когда мы с дедом Ваней подошли к конторе, там, на высоком пороге стояли немецкие и румынские офицеры и несколько гражданских лиц, а перед ними с винтовками стояли румынские солдаты.  Сверху, на крыше здания, уже болтался  румынский флаг.

   Когда весь народ собрался, румынский офицер через переводчика обратился к нам и с первых его слов мы не знали, как нам на них отреагировать: «Дамы и господа», - сказал он тогда, обращаясь к нам.

   Уже давно ощущая себя далеко не дамами и не господами, мы про себя понуро усмехнулись; а когда он поздравил нас с освобождением от «Красной чумы», многие люди, мягко говоря, не избалованные Советской властью, без особой горечи подумали: «А может быть, действительно так оно лучше будет?».

   И, надо сказать, что сначала мы какое-то улучшение жизни  действительно почувствовали. Наше село  Ткачевка вместе с Одессой и прилегающей к ней территорией входило в состав румынского королевства и, несмотря на то, что в основном руководили у нас тут всем немцы, порядки у нас были помягче, чем, например, через реку – в Новой Одессе, где территория входила в состав Германии. Там сначала людей на работу вербовали, а потом угонять силой стали - у нас, в селе, к счастью, людей в Германию не угоняли.

   Мы по-прежнему ходили на работу, но в отличие от того,  как это было у нас в колхозе раньше – при Советской власти, когда мы вынуждены были платить государству бешеные налоги, когда зарплату нам не выдавали и независимо от количества детей в семье и стариков, сельхозпродукцию выдавали только на основании «трудодней» того человека, который работал в колхозе, и только в конце трудового года – румыны, не смотря на то, что тоже нам зарплату деньгами не платили, они сельхозпродукцию выдавали нам по мере созревания  этой сельхозпродукции. Они сами развозили ее по хатам, начиная в селе с первой и заканчивая – последней, причем  раздавали они сельхозпродукцию в количестве равном количеству детей и стариков в семье. Это выглядело справедливо. Кроме того, налоги, что нам иноземцы установили, были несравнимо мягче, чем те, что были при Советской власти.

    - Бабуся, - озадаченно спросил я ее, когда та, замолчав, поднялась со скамьи чтобы открыть дверь с веранды во двор,  где дождь прекратился, и выглянуло долгожданное яркое солнце, - а вот скажите мне, когда вам лучше жилось: при Советской власти или при румынах?

   Задумавшись, баба Киля молчала около минуты, и видно было, что ответ, который, наверняка, она для себя знала, произнести вслух ей было не просто. Наконец, она ответила:

    - Все  оккупанты схожи между собой, и жизнь людей в оккупации хорошей быть не может…

   - Вы так говорите… - с обидой в голосе прервал я тогда бабу Килю, ощутив какую-то мучительную душевную боль оттого, что баба Киля сравнила Советскую власть с румынской оккупацией, - Советская власть ведь не была для вас чужой,… это ведь наша,  родная…

   - Родная власть, внучек, к своему народу так жестоко не относится,… - тоже, прервав меня, произнесла баба Киля тихим, слабым голосом, при этом, бросив на меня быстрый, горький взгляд - по ней видно было, что она не намерена вести со мной дискуссию на эту тему, и что она уже устала от нашего тяжелого разговора.

   Замолчав, она долго сидела, погрузившись в свои горькие мысли, пауза затягивалась, но мне не хотелось прерывать разговор с ней и я вновь спросил ее:

   - Ну и как Вам, бабуся, тут жилось при румынах?

   - Да, как,… - вновь, нехотя заговорила  баба Киля, - по-разному бывало…

   Конечно, румыны выгнали с нашей территории Советскую власть не для того, чтобы нас осчастливить. Но, видимо, желая добиться от нас нашей лояльности к себе, они поначалу установили тут порядки помягче, чем те, что были при Советской власти.  Но осенью 1941 года новые хозяева «попросили» нас собрать вещи и перебраться в соседнее село Ясную поляну – это в трех километрах от нас.

   Горько и противно нам было, но деваться было некуда -  взяли мы с собой свою одежду – а она вся  в один узел тогда вмещалась, корову и пошли.

     Помню, как саранча, мы в то маленькое село толпой ввалились, к людям в хаты, как селедки понабивались и жили мы там до самой весны. А те люди, сами с трудом выживая, еще и нас кормили, чем могли,… хорошие были тогда люди.

   А в наше село румыны стали со всей округи цыган сгонять…

   Я не знаю, кто у кого научился: наши у румын или румыны у наших, но с цыганами румыны сделали почти то же самое, что и наша Советская власть сделала с нами в 1933 году: их стали морить голодом. Разница была только в том, что наши власти у нас выгребали всю еду, а румыны – давали цыганам кукурузную муку в небольшом количестве, ровно столько, сколько нужно было для того, чтобы они там все от голода повымирали. Их тоже, как и нас при Советской власти, из села не выпускали, и к весне 1942 года с цыганами уже было все кончено, и нам разрешили домой вернуться.

   Если бы ты знал, внучек, - вновь обратилась ко мне баба Киля, после продолжительного молчания, - что мы тогда в этом нашем селе увидели!  Это не поддается ни описанию, ни пересказу: десятки опухших трупов валялось тогда по всему селу, а зараженный смрадом воздух не рассеивался даже при ветре. Огромные, пропитанные трупным ядом зеленные мухи тучами летали по селу и были везде,… от них некуда было деться. Деревьев в селе почти не было – они были вырублены цыганами, потому что им, несчастным, совершенно нечем было зимой печи топить. Камышовые крыши хат были тоже почти полностью уничтожены. Вокруг было пусто, грязно и жутко.

   А когда мы вошли в свою, вот в эту хату, я чуть рассудок не потеряла.

   Замолчав, баба Киля несколько секунд сидела молча, затем, дрожащим голосом она  проронила:

   - Даже не знаю, внучек, стоит ли мне тебе рассказывать, что мы тогда с дедом Ваней вот тут - в этой хате увидели…

   Я слушал бабу Килю, как завороженный, и, не раздумывая, сказал:

   - Конечно, бабушка, расскажите…

    Вновь, немного помолчав, она рассеянно пробурчала:

   - Легко сказать: «Расскажите»… А я тогда в эту хату одна заходить боялась,… Аня с Ниной тогда тут тоже жить отказывались - после увиденного нам всем по ночам кошмары снились…

   Тогда я не стал настаивать на том, чтобы баба Киля рассказала мне: что же она там такого страшного увидела, а спустя какое-то время, уже после того, как баба Киля умерла, я, сидя за графинчиком домашнего виноградного вина с ее младшим братом - дедом Федей, взбудоражив в нем воспоминания о прошлой жизни, спросил его:

   - Дед Федя, а что это за чертовщина такая была в доме бабы Кили, что она боялась мне даже рассказывать об этом?

   - Когда? Не поняв вопроса, переспросил дед Федя, вскинув на меня немного захмелевшие глаза.

   - Ну, что такого она страшного в своей хате увидела, когда после цыган к себе домой вернулась? – уточнил я свой вопрос.

   - А, вон ты о чем…

   Помолчав немного, он влил в свой граненый стакан вино, не приглашая меня, выпил и рассказал вот это:

   - Когда я в 1946 году переехал из Гребенников в это село, я многого тут разного наслушался, но когда мне баба Киля  рассказывала о цыганах, – я тогда тоже, как и сейчас с тобой, в ее доме за столом с дедом Ваней сидел, - мне хотелось встать и уйти оттуда.

   «Вон там,- баба Киля показала мне рукой на кровать, - среди невыносимого смрада, лежали, обнявшись два обглоданных крысами трупа: один мужской, а другой женский. А тут, у зеркала, - она кивнула взглядом, - лежали еще три детских трупа – один из них был выпотрошен, без головы и без ног – видимо, его употребляли в пищу. А у двух других, - продолжала мне тогда рассказывать баба Киля, - лица были полностью обглоданы крысами,… они шныряли по всему  дому, и как только мы вошли в комнату, крысы, как сговорившись, набросились на нас».

    Баба Киля с девчатами тогда еле успели ноги свои из хаты унести, - грустно усмехнувшись, закончил свой рассказ дед Федя. 

    После рассказанного мне дедом Федей о случившемся в доме у бабы Кили я подумал: хорошо, что мне тогда баба Киля об этом не рассказала, вряд ли мне было бы приятно спать на кровати в доме, где раньше покатом цыганские трупы валялись, а на полу,  разжиревшие от трупного мяса, крысы бегали.

   Даже слушая рассказ деда Феди об этом, я почувствовал, как жутковатый холодок пробежал по моим жилам, а после такого увиденного, я думаю,  действительно по ночам кошмары сниться могут.

   А я вновь возвращаюсь к рассказу бабы Кили. 

   - Жить в нашем селе после цыган было невозможно, - продолжала она тогда свой рассказ, - мы какое-то время еще жили в селе Ясная поляна и приходили сюда, чтобы убрать трупы, навести порядок и отремонтировать свои дома. Румыны тогда даже огромную печь для сжигания трупов у нас в селе построили, а до этого они  заставили цыган вырыть на краю села огромный котлован для сбрасывания туда их мертвых тел.

   Всю грязную работу тогда, конечно же,  вынуждены были делать мы,… никогда не забуду, как мы пытались в этих печах сжигать трупы, а они не хотели гореть…

    А когда мы уже насовсем вернулись в наше село, - после небольшой паузы, вновь продолжила говорить баба Киля, - нам совершенно нечем было питаться, нам нечем было даже наши огороды засадить. Мы были на краю голодной смерти, но, к нашему удивлению, румыны не дали  нам тогда умереть, они нам стали выдавать понемногу хлеба, картошки, кукурузной муки и даже понемногу сахара для детей. Конечно, мы очень сильно недоедали, но и голода румыны тогда не допустили.

   Тогда же – весной, они нам раздали для посева семена картошки, лука, других овощей. Поля мы тогда тоже засеяли. А осенью, после уборки очень хорошего урожая – наша жизнь почти нормализовалась,… мы при румынах не голодали.

   Воскресенье - был у нас выходным днем, а дети продолжали ходить в школу до четвертого класса. Кроме того, после того, как Советская власть развалила в Ковалевке церковь и построила из того камня клуб, - румыны в этом клубе вновь церковь открыли.

   С цыганами румыны, конечно же, поступили очень жестоко, но потом они в нашем селе никого не пытали и на каторгу они никого не отправляли. Поэтому, боясь быть угнанными в Германию, на оккупированную румынами территорию приходили женщины из тех районов, которые были оккупированы немцами. К нам даже из Донбасса две дочери Гриши - брата деда Вани, что туда после раскулачивания уехал, пешком, совершенно изможденные, пришли.

    Надя и Маруся у нас тут с 1942 по 1946 год, жили. А еще жила у нас в доме еврейка Белла - она к нам осенью 1942 года из Николаева пришла и попросила спрятать ее. Но нам ее спрятать было негде, и мы румынам сказали, что она наша родственница и что  зовут ее Маней, а внешность у этой Мани – пояснили мы им, такая потому, что она болгарка. Сначала вроде все благополучно прошло, но потом, когда в 1943 году сюда, к нам в село, пришло много немцев, они, словно чувствуя, что Маня еврейка, арестовали и ее и твоего деда Ваню. Они требовали от него, чтобы он признался в том, что Маня еврейка, и это было просто чудо, что он выдержал тогда те допросы, и их обоих отпустили. Надо еще сказать, что если бы в тот момент, наш полицай Вася Вакарь не подтвердил бы слова деда Вани, что Белла – болгарка, навряд ли им тогда удалось бы спастись.

    А Белла, как в последствии оказалось, не очень хорошей была женщиной: уже после войны, когда мамка твоя, окончив восемь классов, поехала в Николаев устраиваться на одногодичные  учительские курсы - мамка твоя очень хорошо в школе училась, и попросилась пожить некоторое время у этой Беллы - та, сославшись на то, что в квартире мало места, - отказала ей. Вот такая бывает в жизни человеческая неблагодарность, - грустно улыбнувшись, тихо произнесла баба Киля.

   А к концу 1943 года в нашем селе вообще не было ни немцев, ни румын - комендатура в Ковалевке находилась, а у нас, в Ткачевке, с началом комендантского часа по улицам ходили только румынские патрули - два солдата. Но в это время мы могли передвигаться по селу свободно, единственное, что от нас требовали эти румыны, так это то, чтобы мы в обязательном порядке приветствовали их.

   Выглядели румынские солдаты, в отличие от их офицеров, очень бедно и неряшливо. Вообще они были людьми нагловатыми: они могли запросто зайти к любому в дом и взять со стола кусок хлеба или яйца, чтобы поесть,... были случаи, когда они с сараев кур воровали, а бывало, что и свиней. Но мы знали, что румынские власти запрещают своим солдатам грабить нас, и, если мы своему полицаю Васе Вакарю пожалуемся на них, и он сообщит об этом их начальству, то их за это могут наказать. Наверное, поэтому, грабежи в нашем селе были единичными случаями. К счастью, румыны тогда и коровку нашу - молоденькую телочку, не тронули, и кабанчика нашего  они тоже не забрали.

   Помню – зимой это было, с нашего соседа через дорогу, Будыкина Карпа – деда уже лет под семьдесят,  румынский патрульный валенки снял, так этот дед пожаловался нашему старосте, тот сообщил румынскому начальнику, и через день этому деду валенки вернули, а того румынского солдата, как нам сказали,  на фронт отправили.

    В те годы румыны в нашем селе рынок открыли и не просто торговать нам разрешили - румыны поощряли этот процесс: даже из города люди к нам сюда в село приезжали за покупками, здесь же мы обменивались и товарами разными. А как-то раз я с нашими односельчанами даже в Одессу на «привоз» ездила торговать - целая колонна из подвод тогда из нашего села сформировалась. Удачной у меня тогда поездка получилась: на вырученные там деньги я своим девочкам и одежду зимнюю купила и обувь, себе я тоже кое-что приобрела с одежды, и деду Ване... Если бы я тогда, при румынах, своих девочек не одела, то им при Советской власти и ходить не в чем было бы: мамка твоя в тех одежках даже после свадьбы своей - в конце пятидесятых годов, ходила.

   А изобилие продовольствия в Одессе меня тогда просто поразило – в Николаеве при Советской власти такого даже близко не было. По всему городу работали рестораны, закусочные, театры, фабрики и даже ювелирные магазины. Тогда же я там - на рынке, много с одесситами и приезжими из других сел о жизни разговаривала, и, что мне тогда запомнилось: многие сельские люди говорили о том, что жизнь их при румынах хоть и тяжелая, но лучше, чем она была раньше.

   А еще, румыны начали возвращать дома тем, у кого они были отобраны Советской властью в период раскулачивания. Тогда же они и бабе Юле дом Колиного отца вернули, и бабе Вере - жене моего брата Сени, и деду, что жил напротив нашей хаты – Будыкину Карпу…  всем, раскулаченным в нашем селе Советской властью людям, они вернули тогда хаты.

    На время баба Киля замолчала, словно собираясь с мыслями, потом она снова заговорила:

   - В те годы мы уже думали, что Советская власть рухнула навсегда, а румынская оккупация - это надолго... Наверное, поэтому, пытаясь выжить, мы вынуждены были как-то приспосабливаться к новым условиям оккупационной жизни, мы работали, дети наши подрастали, иногда  даже близкие отношения между румынскими солдатами и нашими девчонками возникали.

   - Что, любовь с оккупантами, что ли? – презрительно усмехнулся я.

   Баба Киля, бросив на меня быстрый взгляд, горько усмехнулась.

   -  Тогда, внучек, было очень сложное для людей время, и судить об их поступках легко сейчас тем, кто не жил тогда – да, была и любовь.  

    Помню, тут один румынский солдат так активно обхаживал нашу Маню Онищенко, что это для нас всех чуть бедой не закончилось. Она была очень красивой девочкой,  и тот  румынский солдат был тоже ничего,…  он ей со своей столовой продукты приносил и даже ночевать у нее иногда оставался. Наши, сельские  ребята сначала пытались заставить Маню прекратить отношения с тем румыном, а потом, когда поняли, что это бесполезно, очень сильно побили и ее, и того солдата.

   Многие тогда думали, что нам румыны этого не простят, мы ждали расправы над всеми нами, но этого не случилось. Не знаю, что тот румынский солдат сказал своему начальству по поводу своего избитого вида, но румыны никого в селе не тронули. А солдат тот через несколько дней опять к Мане пришел и передал для избивших его ребят несколько бутылок немецкого шнапса и продукты.

   Отношения между тем солдатом и Маней продолжались до самого ухода румынских войск. А тот румынский солдат так влюбился в Маню, что  после войны он приехал к ней и, женившись, увез ее к себе – почему-то в Молдавию.    

   - Это, наверное, потому, - попытался  внести я ясность, - что часть Румынии, на которой, наверное, раньше жил тот солдат, была присоединена к Молдавии.        

   - Ну, наверное… - согласилась со мной баба Киля и, через минуту она продолжила свой рассказ.           

    Нам, внучек, конечно же, было тогда противно осознавать, что мы живем в оккупации, что теперь румыны указывают нам, как здесь жить и на каком языке нам говорить. Мы, конечно же, желали победы в войне нашим детям, братьям и мужьям, но и возвращения нашей «родной» Советской власти мы не хотели... Нет!

    После этих слов какая-то пустота вселилась в мое сердце – обнаженная откровенность бабы Кили буквально шокировала меня. Но даже воспитанный в духе патриотизма и непоколебимой преданности Советской власти, я молча проглотил ее слова: я и до этого слышал от людей старшего поколения о том, что люди, доведенные  Советской властью до состояния жгучей ненависти к ней,  готовы были поддержать  кого угодно - хоть немцев, хоть румын, - лишь бы те помогли им избавиться от ненавистного Советского режима. И если бы не жестокость, которую немцы стали проявлять тогда на оккупированных территориях, - говорили они,- то не известно еще, как бы тогда война эта закончилась. Но как же мне было тогда трудно слушать бабу Килю об этом… 

  - …До конца 1943 года, - вновь продолжала свой рассказ баба Киля, - мы жили в отрыве от всего, что творилось за пределами нашего села. Работали,… Аня с Ниной уже девушками становились, и мы все больше за них боялись, как бы чего не случилось. А где-то с конца 1943 года в нашем селе на постой немецкие солдаты и офицеры обустраиваться стали.

    Вон в той большой комнате,- баба Киля показала рукой,- тоже жили солдаты: один поляк и двое немцев. Питались они отдельно - в своей столовой, и даже нам иногда кое-какие продукты приносили. Они нам говорили, что им война не нужна, что Гитлер и Сталин – это «два сапога – пара», и что было бы лучше, если бы они сами друг другу горла перегрызли, без солдат.

    В целом те солдаты обращались с нами тогда нормально: зла мы от них не видели - все, что немцам нужно было, они брали в то время в колхозе. Это уже когда они отсюда отступать начали, они стали вести себя по-другому,… они могли зайти к любому во двор и забрать свинью или корову.

   Помню, как-то вечером, уже перед самым уходом немцев из села, наши коровы с пастбища домой по улице возвращались, и один из немцев, что стояли тогда не далеко от нашей хаты, к Нине подошел, и со словами: «гут, корова», вырвал из ее рук веревку с привязанной к ней нашей коровой. У мамки твоей от беспомощности и обиды слезы из глаз тогда брызнули, а корова наша – мы ее тоже Миланкой назвали,  словно чувствуя, что перед ней враг ее, так подцепила рогами того немца за задницу, что у него даже штаны порвались, при чем – очень сильно порвались.  Хорошо, что тот немец тогда без оружия был – наверняка, подстрелил бы он обидчицу свою, а тогда, под смех своих сослуживцев, он от злости лишь кулаком на Нину замахнулся, что-то по-своему ей грозно лопоча,… но не ударил. А потом он вырвал из рук веревку с привязанной коровой у другой женщины – Пелагеи Телеш, и увел ее корову с собой. Бедная женщина, возмущенно покричала ему в след, да и все на этом…

   В те годы, внучек, остаться без коровы было смерти подобно, а у женщины  той муж тоже тогда на фронте погиб, и она с детьми своими, без коровы, еле выжила во время голодовки в 1947 году.

   Тогда же, когда немцы отступать начали, один из тех немцев, что жил у нас в хате, уходя зачем-то и нашу собаку  Волчка с собой увел, а румыны, сволочи,  не стеснялись даже женщинам  в лицо кулаком стукнуть - мне тоже от них как-то раз досталось.

   - Вам?! – возмущенно удивился я,- за что?!

   - А как-то раз я с Аней и Ниной шли по улице, а нам на встречу румынские солдаты шли, и они на девчат моих наглыми глазами своими пялиться стали. Я думала, что они по-украински не понимают и как бы, между прочим, сказала: «Щоб вам повылазыло, падлюкы».  Ну и один из них подошел ко мне и, не раздумывая, прямо в лицо мне кулаком,… хорошо еще, что они девчат  моих тогда не увели…

    - Жили мы в те годы в совершенном неведении, что вокруг нас творится, - после непродолжительного молчания, вновь продолжила свой рассказ баба Киля, - что на фронтах происходит - мы тоже толком не знали, и о смертях наших близких мы тоже пока не ведали – похоронки к нам не доходили. Все наши слезы брызнули разом, когда наша армия освободила нас.

    Весной 1944 года наши войска уже напротив нашего села стояли: в Новой Одессе. Немцы, пытаясь закрепиться на нашем берегу, стали на рытье окопов нас гонять,  как на работу. В конце недели они за это людям зарплату марками платили, иногда вместо денег они вещами расплачивались - выстроят нас, помню, в очередь возле огромных баулов с одеждой всякой и каждому что-нибудь дают. Мамке твоей они платье крепдешиновое  дали,  Анюте – кофту шерстяную, а деду Ване ботинки новые выдали.

   Пригоняли сюда откуда-то и пленных наших солдат.

   Работая, мы разбивались на маленькие бригады, по три - четыре человека, и   старались, чтобы в такой бригадке все близкие люди были вместе. План на человека при рытье противотанкового рва был такой: три метра в ширину, три метра в длину и метра два в глубину. Рыли окопы мы целый день, а сверху, вдоль окопов,  постоянно немцы ходили с автоматами, собаками и длинными палками в руках: кто плохо работал, того они тут же могли этой палкой по голове стукнуть, а могли и избить человека до полусмерти,… наглые они были, сволочи!

   Помню, парнишку совсем молоденького – Ваней его звали, а фамилию я его не помню  –  не наш он был – не ткачевский. Жил он на другой улице в доме учителя нашего - Гончаренко Алексея Яковлевича, он его родственником был. Так вот он медленно работал тогда, и немцы, заприметив это, вытащили его из ямы и прямо там, на наших глазах, жестоко избили его. На следующий день, когда нас опять пригнали на работу, его тут же вывели из строя и, видимо, в назидание другим,  вновь чуть ли не до самой смерти его избили. Он потом там, в пыли,  до самого вечера лежал, до тех пор, пока нас по домам не отпустили, и мы его домой не отнесли. После этого он уже не мог ходить на работу – он дома чуть ли не при смерти лежал.

    Анечка наша после работы ходила к нему и ухаживала за ним – его хата прямо напротив нашей стояла, со стороны огорода, у них тогда  даже любовные чувства возникли,…  красивенький был этот мальчик.

   Когда наши войска в село пришли, его тоже на фронт отправили, и он оттуда еще некоторое время Анечке письма писал и даже фотографию свою прислал – на груди у него тогда уже орден Красной звезды был. А где-то перед Новым, 1945 годом, он перестал писать письма, и Анечка от жены  погибшего в той войне, Алексея Яковлевича узнала, что на того Ваню тоже похоронка была.

   Анечка очень сильно плакала тогда, и  больше она никого полюбить не смогла –  так она одна и жила, почти до самой смерти.    

   Весной 1944 года, наши войска уже к форсированию реки, готовились, все чаще над нашим селом стали наши и немецкие  самолеты летать.

   А буквально перед самым наступлением наших войск – где-то в середине марта,  наш староста Суглоб Николай Петрович, вместе с полицаем Васей Вакарем все наши хаты обошли и сказали нам, чтобы мы покинули село, что находиться в селе будет очень опасно, что оно будет обстреливаться и с того берега - со стороны красных, и с этой стороны - тоже.

   - Бабуся,- прервал я тогда бабу Килю, вновь услышав страшные слова: «полицай» и «староста», - а, что это были за люди?.. Зверствовали они тут, наверное?..

   - У нас в селе нет,… - понуро отозвалась баба Киля. Несколько секунд она сидела молча, подбирая нужные слова, затем она вновь заговорила: Я знаю, внучек, о том, что среди полицаев и старост были жестокие люди, что немцы часто старались использовать их для того, чтобы над народом поизмываться, но и не все так просто было в той жизни, как об этом сейчас говорят.

   Во-первых, на оккупированной территории в каждом селе, где не было комендатуры, - был староста, и, насколько я знаю, очень часто румыны их сами не назначали – они не знали, кого назначать, поэтому старосты прилюдно выбирались односельчанами, и выбирали люди старостой, как правило, человека,  которому они доверяли: умного, честного и уважаемого в селе. Единственное требование, которое выдвигали людям румыны при выборах старосты, так это то, чтобы этот человек не был коммунистом. Но люди, уже познавшие, что из себя представляет жизнь при коммунистах, уже и сами не хотели их видеть в качестве своих руководителей. Поэтому очень часто старостами становились учителя, бухгалтера и другие грамотные люди, незамаранные коммунистическим прошлым, - те люди, что в силу своих способностей могли хоть как-то защитить своих односельчан, оставшихся совершенно бесправными и без какой-либо возможности к кому-либо обратиться с просьбой или жалобой на что-либо. Это, внучек, были еще и очень смелые люди, они прекрасно понимали, что их ожидает после того, как вернется назад Советская власть. Знали они так же и о том, что за ними буквально охотятся партизаны и подпольщики. Учитывая это, далеко не каждый соглашался быть старостой и люди буквально уговаривали тех хороших людей стать ими.

   А во-вторых, - продолжала баба Киля, - с позиций сегодняшнего дня легче всего осуждать тех людей, а заодно и нас, людей оставшихся в оккупации, и  выбиравших себе в руководители старост, как получается пособников нашего  врага. А тогда, когда Советская власть отступила, бросив нас - стариков, женщин и детей - на произвол судьбы, при этом оставив о себе, мягко говоря - нехорошую память, от нас уже мало, что зависело,… в то время уже сама жизнь диктовала нам свои условия выживания, вот мы и старались выжить. И старосту нашего мы выбирали себе сами, когда новая власть предложила нам самим себе руководителя выбрать, и выбрали мы себе в руководители человека честного и в селе уважаемого - Суглоба Николая Петровича.

   Его семью тоже Советская власть раскулачивала в 1929 году, а в 1933 году, во время голодовки, в его семье несколько человек умерло, и работал он, так же как и мы –  в колхозе, бригадиром.       

   Когда он был у нас тут в селе старостой, зла никакого мы от него не ощущали, наоборот: он старался, чтобы новая власть честно оплату за наш труд осуществляла, и, чтобы она не обижала нас. Когда мы вернулись сюда после цыган, и нам совершенно нечем было питаться, он сделал все возможное, чтобы мы тогда от голода тут не повымирали, и люди видели это.

   Помню еще, Аня моя и еще несколько девочек с мальчиками вечером в хате у парня одного собрались, и вдруг, откуда не возьмись, -  румынский патруль… Они арестовали этих ребят, отвели в Ковалевку и там, в комендатуре, они в погреб их всех посадили. Так вот, узнав, что Аню арестовали, я и еще несколько женщин со слезами к старосте побежали: рассказали ему, что к чему, и Николай Петрович тут же пошел вместе с нами к румынам.  В тот же день  Аню, а с ней и еще шестерых ребят – отпустили. А теперь представь себе, внучек, что не было бы у нас тут человека, к которому мы смогли бы обратиться за помощью,… что было бы тогда с твоей крестной мамкой и с теми ребятами, а?..

   Баба Киля несколько секунд вопросительным взглядом смотрела мне в глаза, затем продолжила: 

   - Для нас в селе это было просто счастьем, что есть хороший, честный человек, способный пойти к румынам и защитить нас - он буквально помогал нам выжить в то трудное время. А еще, уже после того, как мы были освобождены нашими войсками, нам стало известно о том, что Николай Петрович двух наших парашютистов спас. Он рядом со своим домом, в котором его управа была и в котором в то время уже немецкие офицеры жили, прятал их от немцев - так, как он тогда рисковал своей жизнью, никто в селе тогда не рисковал.

    Потом, после того, как наши войска освободили Ткачевку, - Николая Петровича Суглоба арестовали и отправили в лагерь. Мы и к нашему руководству ходили – уговаривали отпустить его, а потом и письма всем селом писали наверх – убеждали, что он ни в чем не виноват, но все напрасно - враг народа!

    А чем Советская власть была тогда лучше его, а? – баба Киля возмущенно посмотрела мне в глаза. - Разве не она жизнь ему искалечила, выбросив его семью из хаты, построенной его же собственными руками?.. Разве не  Советская власть выбросила из собственного дома его родителей и братьев, предварительно жестоко избив их?..  Разве не Советская власть замучила голодом его близких родственников?  И разве не Советская власть не смогла защитить его и его семью от фашистов, бросив их в оккупации на произвол судьбы?

   Это Советская власть судьбу ему сломала и породила в его душе и в душах таких же, как Николай Петрович - обиженных  раскулачиванием, измученных голодом и репрессиями, ненависть к себе. Таких людей, как Николай Петрович, в нашей стране было десятки миллионов, и они были врагами не народа - они были врагами Советской власти, которая народной  никогда ни была! Вон, - баба Киля кивнула в сторону улицы, - выйди сейчас и спроси тех, кто знал Николая Петровича, и они тебе ответят, что некоторые коммунисты были в сто раз страшнее нашего старосты, а им, как это нам сейчас не противно осознавать, почет и уважение.  

  А когда Николай Петрович, к счастью, живым из лагеря домой вернулся – все, кто его раньше знал, встречали его с радостью,… даже извинения мы у него просили за то, что когда он отказывался быть старостой, мы всем селом уговаривали его быть им.

    Вот такая грустная история произошла с Суглобом  Николаем Петровичем.

    А Аня моя даже с его сыном Колей дружила – хорошим он был парнем: трудолюбивым и вежливым. Когда Николая Петровича арестовали, его детей - Колю и Шуру - на фронт отправили, и они  воевали до конца войны,… хорошо они воевали - с орденами они домой вернулись. А Коля, помимо медалей и ордена Отечественной Войны, еще и орденом «Славы» был награжден.

   А полицая  Васю Вакаря, который тоже ничего плохого никому у нас в селе не сделал, даже наоборот: многое, о чем он знал, своим властям не докладывал и жалел нас – наши расстреляли. А он и о советских парашютистах, что Николай Петрович у себя в управе прятал, – знал, и про нашу еврейку  Маню.

   Помню, когда он зашел сюда к нам в хату и сказал, что наши войска скоро наступление начнут, и нам в целях безопасности нужно, как можно быстрее уходить в поле, я спросила его: а ты сам-то, что собираешься делать, ведь Советская власть, когда вернется сюда, тебя не пощадит? Он как-то тяжело усмехнулся и ответил: « Что будет, то будет,… я никому ничего плохого не сделал и бежать куда попало, не собираюсь». 

   Когда наши войска пришли сюда к нам в село и арестовали его - мы тоже толпой ходили просить за него, и сначала мы его вроде бы как даже спасли от смерти  – его на фронт отправили – в штрафбат. Там он кровью искупил свою вину – был ранен и после Победы живым домой вернулся. Но через неделю после этого его опять арестовали и увезли куда-то: больше его никто никогда не видел. А ведь это так жестоко и цинично… Сначала обнадежили человека, иди, мол, искупи свою вину кровью, а потом, когда он раненый живым с фронта вернулся, пожалели об этом и добили его. А детей у него не было,… жена Маруся у него осталась. Но после того, как Васю забрали, наша власть ее травить стала, и она ушла из села, ее дальнейшая судьба мне неизвестна,… а хорошая Маруся была женщина: добрая и работящая.  

  Рассказывая о старосте и полицае, баба Киля с трудом выжимала из себя наполненные болью и горечью слова, и мне было видно, как нелегко дается ей эта неприкрытая откровенная правда. Она пыталась найти добрые слова в адрес людей,  которых в нашей стране иначе, как предателями, не считали, и это, с ее стороны, был неимоверный нравственный поступок, придававший дополнительную ценность всему тому, о чем она в тот день старалась мне рассказать.  

   - Ну, так вот, - возвращаясь к своей прежней мысли, продолжала баба Киля, - впопыхах схватили мы тогда теплые вещи и еду, какая была в доме, и бегом в поле. Правда,  мужчин наших немцы не отпустили: их перед этим построили в колонну и с собаками погнали в сторону села Зеленый гай - там железнодорожная станция была.

    Тогда, как я уже говорила,  март месяц был – еще было очень холодно и, как назло, в те дни сначала снег шел, а потом дождь зарядил - он почти каждый день  лил как из ведра. Намучились мы тогда в поле так, что не передать словами: промокшие до ниточки – мы от холода трястись не переставали, даже про голод мы тогда не думали,…  думали мы тогда только о том, как бы чем согреться. А  детишки тогда наши, синие от холода и голода сидели - женщины их своими тряпками закутывали, а сами словно мумии, были.  

   А однажды, где-то на третий день, с нами в степи произошел чудовищный случай: сначала мы услышали гул приближающегося к нам самолета, а потом мы увидели и сам самолет - он летел прямо на нас. Ну, думаем, немцы летят нас бомбить. Прижались мы друг к другу - ждем своей смерти, а самолет прямо над нашими головами пролетел, и мы увидели на крыльях красные звезды. От радости мы, женщины и дети, на ноги повскакивали,  белыми платками махать начали, а потом этот самолет развернулся и еще раз к нам устремился.

   Представляешь, внучек, - баба Киля возмущенным взглядом посмотрела мне в глаза, - мы от радости платками машем и «Ура!» орем, а он по нам начал из пулеметов строчить…  

   - Бабуся,- ошарашено, не веря своим ушам, почти шепотом прервал я тогда бабу Килю, - как это?!.. Вы хотите сказать, что наш советский самолет стрелял по своим?!

   Баба Киля только горько усмехнулась.

   - Да, в это трудно поверить, но еще живы те люди, что были тогда там. Можешь прямо сейчас,… вон, через дорогу к Васе Будыкину пойти и спросить его об этом – он тогда еще подростком был и вместе со своей семьей там, в поле прятался.  А можешь и свою мамку расспросить: тогда прямо на наших с нею глазах всю семью ее подруги Вари Александровой тот самолет положил, и ее саму разрывной пулей в ногу ранило.

   Не знаю: жив ли остался в ту войну этот летчик или нет, но долго тогда неслись в след его самолету наши проклятия. А у многих тогда шелохнулась растревоженная мысль о том, что вот она, наша «родная» Советская власть возвращается.  

   Закопали мы тогда прямо там всех погибших, и такая злость и опустошенность в наши души вселилась, что даже сил радоваться приходу наших войск не было. Все чувствовали, что где-то там, за линией фронта ненавидят нас,… как-будто мы по своей воле в оккупации оказались и до кровяных мозолей на руках немцам окопы роем.

   Потом, уже после победы, когда колхоз у нас вновь заработал - засеяли это поле кукурузой, наверное, для того, чтобы ни кто и никогда даже и не вспоминал об этом случае.

   А где-то на четвертый день нашего сидения в степи, когда сражение у нашего села уже было в самом разгаре, горе и в нашу семью пришло: колонну с мужчинами, которую гнали тогда немцы в сторону железнодорожной станции, – тоже наш  советский самолет, разбомбил. Много тогда там наших людей полегло, и наш дед Ваня тоже там ранен был.

   К вечеру того дня прибежал к нам  в степь наш сосед по дому Коля Бондаренко – он через месяц после этого случая на фронте погиб, а тогда он вместе с дедом Ваней в той колонне был, и сообщил нам, что он вместе с Андреем Заболотным, который тоже после освобождения села был отправлен на фронт и дослужился до полковника,  – нашего деда Ваню,  тяжелораненого к нам домой принесли, что ранен он одним осколком в голову, а другим – в спину.

   Господи, да, что же это! – взмолилась я тогда,- до каких же пор все это продолжаться будет?!!

   Сорвавшись  тогда с места, Анечка с Ниной домой побежали, я тоже за ними пошла, а там - стрельба-пальба,… снаряды, рыча и ревя, прямо на село уже падали.

   Под разрывами девчонки заскочили в хату, а там, на полу в углу комнаты на тряпках дед Ваня весь залитый кровью лежит. Ни кроватей, ни шкафа одежного, ни стола в хате уже не было – немцы к тому времени уже все это из нее повыносили, чтобы блиндажи свои и укрепления строить.   

    Взрывы прямо возле хаты уже рвались, когда девочки, схватив деда Ваню, стали вытаскивать его оттуда, и в этот момент вдруг сильный удар с грохотом затряс всю хату…

   Аня с Ниной потом мне рассказывали, что они с дедом Ваней, не удержавшись на ногах, на пол попадали и думали, что им – конец! А потом, говорят, очнувшись, мы сквозь пыль  в углу комнаты увидели нашу улицу и там, возле образовавшейся от взрыва снаряда воронки -  пули по земле щелкают.  

   Оказалось, что немецкий снаряд, влетев через крышу с одной стороны хаты - вылетел с другой стороны, при этом - не разорвавшись, лишь вывалив угол дома от одного окна к другому и уже там - на улице, он взорвался. А самое главное, представляешь, внучек, над провалом, образовавшемся в хате, в углу, покачиваясь на веревочке, продолжала висеть та икона Божьей матери, что мне на свадьбу подарила моя мама и которая сейчас находится у твоей мамки. Потом, когда село было освобождено, все население села к нам на эту икону молиться приходило,… молились возле нее и наши солдаты. Я сама никогда религиозной не была, но тогда я почувствовала, что икона эта не простая.  Когда тебе трудно будет, к ней обращайся – она тебе тоже поможет. Береги ее…

   Я  до этого разговора с бабой Килей уже  знал о чуде, которое произошло с иконой, но еще раз с интересом  выслушал о том, что произошло во время войны в этом доме. Мне было радостно осознавать, что икона, которая сейчас висит в доме моих родителей, когда-то  помогла остаться в живых моему деду и моим будущим мамам: родной и  крестной -  Ане. 

   А в тот страшный день,- после минутной паузы продолжала баба Киля свой рассказ,- захлебнулось наступление наших войск. Если бы ты знал, внучек, сколько наших солдат у этого села тогда полегло.  Боже,… как же плохо было организовано наше наступление тогда,… разве ж так можно?!..

   Баба Киля вновь стала горестно раскачиваться из стороны в сторону.

   - Как я уже говорила, март месяц тогда стоял, снежная метель где-то до середины месяца продолжалась, лед только сошел, и холодная вода по плавням разлилась. Потом дожди проливные холодные начались. Вдоль всего берега немцами были разбросаны «ежи» с колючей проволокой, а за селом, на возвышенности, была установлена их артиллерия. Немецкие  пулеметчики находились в своих укреплениях вдоль всего берега, а наши генералы хваленные, словно не зная об этом, тысячами гнали наших несчастных солдат в ледяную воду и на немецкие пулеметы, словно скот на убой… Хоть бы они самолет какой-нибудь  паршивенький прислали тогда, что ли,…  в том сражении почему-то только немецкие самолеты беспрепятственно в небе летали, бомбили они наших солдат да из пулеметов своих их свинцом поливали. Такое впечатление складывалось, что нашей авиации до этого вообще нет никакого дела - бои тогда тут дней десять продолжались и ни разу сюда ни один наш советский самолет не прилетел и не помог нашим солдатам через речку переправиться. Почти все наши солдаты тогда там, в реке и в плавнях, полегли, а тем, кто и смог на берег выйти, сражаться с немцами практически нечем было, они в отчаянии даже на немцев в рукопашную бросались, но, разве же можно с голыми руками немцев победить?!..  Они потом, вот как семечки, высыпанные из мешка на пол, вокруг села мертвыми лежали. Такое, внучек, если своими глазами не увидишь, то даже представить невозможно – это несовместимо с человеческим воображением.  А когда в село еще и немецкие танки вошли, наши солдатики стали беспомощно в хатах прятаться, а многие тогда, спасаясь, в плавни побежали. Они часами в ледяной воде вынуждены были тогда сидеть в надежде на помощь, но так они ее и не дождались - перестреляли их всех немцы, как беспомощных щенят… А вон там, - баба Киля рукой показала в сторону въезда в село,- есть балка - Зарубана она называется,… так там, внучек, были не просто убитые наши солдаты, – там была каша из наших убитых солдат, такое лучше и не видеть… А река в те дни красной от человеческой крови была. Потом еще года два мы боялись в воду войти – опухшие трупы наших солдат по реке плавали,… а таких огромных раков, как  в те годы - отъевшихся на трупном мясе, я еще никогда в жизни не видела,… я до сих пор не могу без отвращения смотреть на них.   

   - После того, как наступление наших войск захлебнулось, - после продолжительной паузы вновь продолжила свой рассказ баба Киля, - немецкие автоматчики стали село прочесывать, в каждую хату они тогда заходили: спрятавшихся наших солдат искали, и в те хаты, в которых наши солдаты беспомощно прятались – танки из своих орудий в упор стреляли. Куски разорванных наших солдат по всей улице мы потом собирали.

   А еще я помню, когда уже немцы отошли, и мы стали всех убитых по селу собирать, Аня с Ниной вечером домой в шоковом состоянии пришли - оказалось, что они вместе с их подругами Верой Никозой  и Верой Буток нашли нашего солдатика, живьем закопанного в землю.

   Сначала они нашли бугорок земли длиной метра два – два с половиной  с едва заметным солдатским ботинком, выступавшим из-под земли, а сверху на нем тяжеленный камень лежал. А потом, когда они этот камень сдвинули в сторону и разрыли яму, они там нашего солдатика нашли.

   Бугорок этот был прямо в проеме калитки  второй от конца улицы хаты, что огородами в плавню реки Буг уходила, – это рядом с тем местом, где сейчас памятник находится. Принадлежала тогда эта хата  Косте Яровому – он тогда на фронте был, а жена его вместе с детьми еще в поле от снарядов пряталась.

   Так вот, когда эти девчонки  разрыли тот неглубокий, с рост человека в длину, окопчик, в нем лежал наш  солдатик - по всей видимости, он тогда по немцам из того окопчика из винтовки своей стрелял, а когда у него патроны закончились, немцы его поймали и живьем в тот окопчик  закопали, а сверху еще и тяжелым камнем придавили его, что бы он не смог выбраться. Он лежал в неестественной позе и со связанными ногами и руками за спиной, а рядом с ним лежала его винтовка, уже без патронов. На нем не было совершенно никаких ран, только весь рот и нос его были забиты землей.

   По документам, что у него тогда оказались, девочки узнали, что его фамилия Бондаренко, а зовут его Александр. Солдат был совсем молоденький. Его потом похоронили в общей могиле, а Нина сама лично переписала из его документов  фамилию и имя в списки захороненных тогда там солдат. Но потом, после того, как уже был построен памятник и уложены плиты с фамилиями всех захороненных там, мамка твоя фамилию того солдатика там не нашла,… или пропустили его, или список тот потеряли – не знаю…  Возможно даже, что его родственники и не знают о том, что он здесь – в Ткачевке, захоронен. А я хорошо запомнила его фамилию и имя - у нас родственник с такой фамилией и именем тоже воевал, и я еще тогда спрашивала своих девчат: не наш ли это Саша? Они ответили, что нет.

   А наш - Саша Бондаренко, был мужем Дунечки – старшей дочери Пети, брата деда Вани,  что еще в Гражданскую войну ранен был. Этот Саша был во время войны танкистом и награжден был многими медалями и орденом Красной звезды. Он тоже нахлебался горя в  жизни той и пил по-страшному,… а Дунечка - золотой души женщина,  его все равно любила и прощала ему это. Саша потом умер от рака, а она всю свою жизнь у нас в колхозе дояркой проработала.

   А в тот день, когда немцы наших солдат по хатам искали, они и у отца ее – Пети,  двух наших раненных солдат, спрятанных им под кроватью, нашли – я тебе уже рассказывала об этом, помнишь?.. Застрелили немцы тогда и Петю и тех двух солдатиков наших, а им тогда не больше шестнадцати лет было,… совсем дети. И это тоже чуть ли не на глазах у твоей мамки произошло: она тогда только во двор к Пете вошла узнать, как он, и тут же из землянки послышалась автоматная очередь, а потом из нее вышли фашисты. Они, слава Богу, Нину не тронули, но когда она вошла в землянку, то увидела убитых, а у Пети пуля вошла прямо в висок. Там же, возле Пети и двух убитых наших солдат, лежала мертвой и Петина соседка, баба Феня Суркова - старуха восьмидесятипятилетняя. А спустя какое-то время, когда наша артиллерия  начала обстреливать из Новой Одессы наше село, снаряд в эту, Петину землянку попал – вдребезги там все разлетелось. Много тогда хат было уничтожено, и хорошо еще, что нас тогда немцы предупредили об опасности и все жители села покинули его,… можно только догадываться о том, что было бы со всеми нами, если бы мы не ушли тогда в степь.

   А в тот день, когда немцы обходили село в поисках наших солдат, они и в нашу хату тоже зашли, прямо через дыру в стене. Они увидели на полу перевязанного деда Ваню и, решив, что это раненный наш солдат, тоже хотели его застрелить. Старший по званию немец уже даже свой автомат вскинул, и ему какого-то мгновенья не хватило, что бы выстрелить в деда Ваню. Мне тот момент даже вспоминать страшно.

   Помню, бросилась я тогда со своими девчатами ему в ноги, умолять его стали, что бы он ни убивал и, к счастью, немец добрым оказался - не стал он грех на свою душу брать. Опустил он свой автомат и, оттолкнув меня ногой, из хаты пошел. А его напарник, сволочь такая,  рябой и носатый, с сумасшедшими глазами вслед ему что-то возмущенно кричать стал. Видимо, ему не понравилось, что тот в живых деда Ваню оставил. Мы, затаив дыхание, ждали, чем все это закончится, но старший немец не поддался влиянию своего напарника - он молча вышел из хаты и пошел на улицу, и младший, недовольно громко ругаясь, тоже пошел за ним следом. И это просто счастье наше было тогда, что они из дома сразу на улицу пошли – в то время у нас в погребе двое солдат раненных лежало, их Аня промокшими до ниточки и совершенно без всякой надежды на спасение,  в огороде нашем нашла и туда затащила.

   Один из них – лет пятидесяти, в воронке от взрыва снаряда тогда лежал,  у него было два осколочных ранения: в плечо и в ногу, выше колена. Плечо его было  полностью раздробленным, а из ушей его текла кровь, его трясло, и он совершенно ничего не слышал. А другой – лет шестнадцати, лежал рядом с тремя, разорванными в клочья солдатами, метрах в двадцати от воронки. У него рука выше локтя была полностью оторвана, и был он тогда без сознания. Там же, в огороде и в саду, было еще пять таких же воронок от взрывов, и вокруг них - семнадцать убитых наших солдат лежало.

    А деду Ване в тот день тоже совсем плохо уже было: огромный острый осколок от бомбы мамка твоя – Нина, прямо с ватой от телогрейки из спины деда Вани вытащила, но обработать эту рану нечем было, его трясло - он весь горел и бредил. На голове, в области виска, тоже огромная, кровоточащая рана была,… дед Ваня потом до самой смерти мучился от головной боли, да и умер он от опухоли, что потом образовалась на этом месте.

    Я была в отчаянии: думала, что он до следующего дня не доживет. Послала я тогда Нину в немецкий лазарет, он тогда на нашей улице в той хате, что сейчас баба Вера живет, а тогда, там мать ее жила, и, говорю ей: проси-моли немцев, но принеси что-нибудь  противовоспалительное, если не принесешь,- говорю,- то завтра у тебя отца не будет. И, ты, внучек, представляешь?! - привела Нина немецкого врача, он хоть и в немецкой офицерской форме был, но русским оказался. Прочистил он тогда деду Ване раны, забинтовал, сделал ему какой-то укол, потом он дал мне каких-то таблеток и рассказал, как их пить. Еще он  сказал, что нам надо как-то из села выбираться, что в ближайшее время советские войска опять наступление начнут, и что в селе будет очень опасно находиться.    

   Поблагодарила я его, а выбираться из села мы тогда не стали: не могли мы деда Ваню бросить. А на следующий день ему легче стало.

   Долго я потом Бога и того врача за деда Ваню благодарила.  А еще - я тогда поняла, что среди фашистов тоже есть разные люди: и добрые и злые.

   В тот же день, после того, как все наши солдаты были уничтожены, немцы стали по домам ходить и себе на ужин кур из автоматов стрелять. В наш двор тоже человек десять зашло, и направились они прямо в сарай. Тут же раздались автоматные очереди и немцы стали выносить оттуда убитых кур,…я до сих пор не знаю, благодарить мне их нужно за то, что они тогда в том сарае только кур наших постреляли, или нет, они ведь могли тогда запросто и коровку нашу, которая там же стояла, пристрелить себе на ужин.

   Бросив потом тех кур у моих ног, они потребовали, что бы я их обработала  и приготовила для них еду. Пока я занималась курами, они по двору бродили и шнапс пили, а я, как только кто-нибудь из них, в сторону погреба сделает несколько шагов,  в ужасе застывала, боялась, что они в погреб заглянут и там тех раненных наших солдат найдут.

   Немцы тогда в селе до самого вечера гуляли: пили и ели. Иногда они заходили в хату, где дед Ваня лежал, и Анечка с Ниной возле него на полу сидели. К счастью, немцы к ним тогда не приставали, а деду Ване, словно издеваясь, они предлагали  выпить за  их победу.

   Потом наши войска опять наступление начали. В тот день, наша артиллерия из Новой Одессы прямо по селу стреляла, вокруг нашей хаты взрывы несколько часов не утихали. А мы, как только обстрел начался, деда Ваню в погреб перенесли,  и там сидели до тех пор, пока тишина не наступила. Я до сих пор не могу забыть, как в небе сначала возникает надрывающийся, приближающийся с неимоверной быстротой рев, а потом рядом с нашим погребом раздается оглушительный взрыв. Вслед за этим откуда-то издалека вырастает второй захлебывающийся воем звук, он длится несколько секунд и вновь – оглушительный грохот. Потом появлялся звук от полета следующего снаряда,… слышать это было просто нестерпимо, а земля вокруг нас так гудела и дрожала, что, казалось,  потолок в погребе вот-вот обрушится. У меня было такое ощущение, что я схожу с ума. Обнявшись, мы забились в угол погреба и молили Бога только об одном: чтобы все это быстрее закончилось.

   С нами тогда и тот солдатик, что постарше,  в погребе лежал – мучился, мы с него всю мокрую от дождя и крови форму сняли, перемотали простынями и тряпками укутали, давала я ему и те таблетки, что немецкий врач деду Ване принес, но его все равно продолжало трясти, временами он дико кричал от боли, потом он сознание терял, горел и метался в бреду. Фамилии я его не знаю, а на руке у него была наколка с именем: «Петя». Мы его потом нашим солдатам передали, и его в лазарет отнесли. Я не знаю, жив ли он остался тогда,… но, скорее всего, что нет - слишком тяжелые раны были у него.  А в углу погреба лежал, уже умерший к тому времени, тот молоденький солдатик, что без руки был. Анечка ему тоже жгут на обрубок наложила, что бы кровь остановить, пытались мы его и в чувство привести, но все напрасно – умер он, так и не придя в сознание, бедняжка.   

   - А когда наступила тишина и мы, одуревшие от грохота, выползли из погреба, - после небольшой паузы дрожащим голосом продолжила свой рассказ баба Киля,- мы увидели вокруг погреба и хаты не менее десяти дымившихся глубоких воронок.  А рядом с хатой, из развороченной стены сарая, сумасшедшими глазами смотрела на нас привязанная к стойлу наша корова. Ее трясло. По двору кружился куриный пух, и были разбросаны ошметки куриного мяса.  Двух соседских хат вообще не было – на их месте были развалины и дым. А в саду все было искорежено гусеницами немецких танков, почти все наши деревья были повалены.

    К счастью, в тот страшный день немцы отошли от села, и нашим  войскам  удалось на нашем берегу закрепиться, – после продолжительной паузы вновь продолжала свой рассказ баба Киля, -  наверное, на этот раз у фашистов патронов на всех наших бедных солдатиков не хватило - их тут тысяч десять полегло, не меньше, а раненых наших солдат было, наверное, еще больше.  

   Без труда, с горечью в сердце я вновь уловил в голосе бабы Кили раздражение, вызванное неумелым руководством войсками со стороны нашего командования в том сражении. 

   Конечно, я и раньше слышал о том, что в той войне успех в бою часто достигался нашими генералами не умением воевать, а путем создания многократного превосходства над противником в численности личного состава, что в бою они наших солдат не жалели и часто перед солдатами ставились не реальные задачи, а не редко и откровенно - преступные.

    Как человек, имеющий военное образование, я знал, что успех в бою  зависит от многих факторов, и, слушая тогда бабу Килю - далекую от понимания военного дела, я ставить под сомнение способность наших генералов спланировать и осуществить ту боевую операцию по переброске войск через реку, не мог и не желал - слишком велико было во мне чувство гордости  за нашу Великую победу в той кровавой войне.

   Я не знал тогда и не знаю сейчас подробностей той боевой операции, но, слушая в тот день бабу Килю, мне хотелось верить в то, что прежде, чем наше командование решилось бросить наших солдат в ледяную воду разлившейся от проливных дождей  реки, у противоположного берега которой были установлены противником многочисленные огневые точки и оборудованы опорные пункты, генералами были проведены все необходимые,  для успешного форсирования реки боевые мероприятия и учтены все возможные при этом нюансы.

   Мне хотелось как-то возразить бабе Киле, попытаться найти оправдательные причины, которые, возможно, привели к таким многочисленным  потерям в нашей живой силе, но когда баба Киля сказала мне о том, что после отступления немецких войск  местными жителями села, привлеченными к тому, чтобы собрать и захоронить всех убитых солдат, было обнаружено всего лишь до десятка убитых немецких солдат – это повергло меня в шок.  

   - Как, - не в силах сдерживать себя, воскликнул я тогда,- убитых наших солдат было около десяти тысяч, а немцев - всего лишь до десяти человек?!..

   - Нет,… - попыталась уточнить свои слова баба Киля. - Я сказала о том, что когда немцы отступили, и мы стали собирать вокруг села всех убитых и раненных, то мы нашли всего лишь человек десять немецких солдат. Может, их было и больше, но мы их не видели, и вряд ли при отступлении немцы унесли всех их с собой - я думаю, что им было не до этого. А раз так, то хотя бы примерно  можно сравнить их потери с нашими: соотношение это, как я надеюсь, ты понимаешь -  чудовищно!

   Ошеломленный, я минуту сидел молча, не зная, что сказать. Потом я спросил:

   - И что вы с теми немецкими солдатами сделали?

   - Ну как, что сделали?..- недоуменно переспросила меня баба Киля,- вырыли яму, и в ней их всех закопали.

   - …а с нашими солдатами? – продолжал допытываться я.

   - А наших убитых солдат мы почти три месяца вокруг села и по плавням собирали и стаскивали туда, где сейчас братская могила находится. Тут, - баба Киля кивнула в окно в сторону улицы,- мимо нашей хаты поток с растерзанными в клочья солдатами несколько месяцев не прекращался - их на телегах все везли и везли,… даже верблюда для этой работы откуда-то пригнали. А мы, женщины, целыми днями рыли огромные ямы,  раздевали убитых до нижнего белья и по пятьдесят - шестьдесят - семьдесят человек в каждой яме укладывали,…  Помню, мы те ямы рыть не успевали, а погибших солдат все прибавлялось и прибавлялось,… их тут рядками укладывали, в ожидании, когда до них очередь дойдет. Запах тления тут был невыносимый. Это был ужас!   

   - А хоронили без гробов?

   - Да.

   - А раздевали их зачем? - удивленно спросил я.

   - Ой, внучек,… ты такие вопросы задаешь!..- нервно бросила баба Киля и после небольшой паузы, она раздраженно ответила: - одевать наших солдат не во что было - вот зачем!..

    Помню, мамка твоя вместе с Аней и другими такими же молоденькими девчонками в плавнях наших солдатиков собирали и совершенно мокрые и продрогшие вечерами домой приходили. Их одежда за ночь просыхать не успевала, и однажды один из солдат, что снятую с убитых солдат форму собирал и отвозил куда-то, пожалел промокшую до ниточки Нину - он дал ей снятую с трупа, солдатскую ватную телогрейку - как сейчас помню, на ней две маленькие дырки от пуль на спине были и засохшие пятна крови на ней. Нина пришла в той телогрейке домой, а буквально через час после нее пришел к нам тот солдат и сказал нам, что его офицер отругал за самовольное разбазаривание военного имущества и приказал ему ту телогрейку немедленно вернуть,… Нина вернула.      

    Горько усмехнувшись, баба Киля, взглянув на меня, добавила:

   - Это в кино наших солдат красивыми и чистенькими показывают, а на самом деле,  вид их тогда был совсем другим…

   Помню, перед приходом наших войск немцы по нашему селу бродили да на мотоциклах раскатывали, все солдаты их были в добротной форме, чистенькие, откормленные, с автоматами все, а на наших солдат смотреть было больно: в обмотках, ободранные, замученные, голодные, с тяжеленными винтовками и с патронами по несколько штук… А вши их тогда просто заедали. Даже нас, гражданских людей, потом, спасая от вшей, дустом обсыпали… Помню, когда уже катер после войны до Николаева пустили, каждому, кто желал тогда на нем поплыть, на причале дуст под одежду сыпали – на катере потом людям дышать нечем было.   

   А снятую тогда с наших убитых солдат форму дети наши, за три года подросшие в оккупации и отправленные на фронт, стирали, дыры от пуль на ней зашивали и на себя одевали. Да и не только они: мужчин постарше тоже на фронт отправляли тогда – деда Ваню нашего, например.

   На глазах у бабы Кили блеснула влага, и с одного из них сорвалась слеза. Вытерев ее кончиком платка, она некоторое время сидела молча и покачивалась из стороны в сторону, затем, подняв на меня печальные глаза, спросила:

   - Я тебя еще не утомила своими «сказками»?.. Ты помнишь, когда тебя маленьким твоя мама сюда к нам привозила, ты любил мои сказки слушать. Особенно тебе нравилась сказка про Ивасика-Телесика,… помнишь?

   - Помню, бабуся… Я ту сказку никогда не забуду,… и то о чем Вы мне сейчас рассказываете, я тоже никогда не забуду,- подавленным голосом добавил я. Я вновь плеснул в граненый стакан вино и, давясь, выпил. – А дальше, бабуся, что было? - вновь нетерпеливо стал допытываться я.

   - А дальше наши хаты стали обходить уже наши солдаты с офицерами,- вновь заговорила она.- К нам тоже зашли два солдата, и с ними был офицер молоденький - лейтенантом он был. Сначала мы ему передали тех солдат, что мы прятали: убитого и раненного, а потом тот офицер к деду Ване подошел и стал спрашивать у меня: кто он и что с ним. Я объяснила ему, что это мой муж, что он ранен в голову и в позвоночник, что плохо ему и попросила лейтенанта, чтобы он и деда Ваню вместе с раненным солдатом в лазарет отправил.

   - А почему у него перевязка немецкая, - тут же спросил он.

   Я ответила ему, что перевязывал деда Ваню немецкий врач.

   - А как его ранило?- уточняет он.

   Я ему рассказала, как это случилось, и он говорит мне:

   - Ты что же, тетка, хочешь, чтобы я поверил, что наш советский самолет бомбил своих мирных граждан?..  Заруби себе на носу, что советские самолеты уничтожают только фашистских прихвостней, помогавших им в войне против Советской власти, и мужик твой, видать, такая-же мразь…   

   Я когда услышала эти слова, чуть дар речи не потеряла.

   Я стояла молча, а из глаз моих градом текли слезы – я не могла их остановить.

   Аня с Ниной что-то тому лейтенанту говорили, а я не слышала ничего. А к вечеру деду Ване опять плохо стало. Послала я опять Нину к нашим за лекарствами, а она без ничего пришла, плачет – отказали ей, говорят: своих раненных лечить нечем. Ну, думаю, на этом деду Ване и конец пришел - мы уже только на чудо надеялись.

   А как-то к вечеру к нам во двор два солдата пришли и спрашивают у меня:

   - Иванцов Иван Климович здесь живет?

   - Да, – отвечаю, - а в чем дело?

   - Да, вот, - протягивает мне один из них клочок бумажки, - нас попросили, чтобы мы ему приглашение на курорт передали.

   Позвала я Аню, и она мне вслух читает:

     «Повестка.  Военнообязанному Иванцову Ивану Климовичу.

   На основании закона о всеобщей воинской обязанности Вам надлежит явиться на сборный пункт Варваровского военкомата к такому-то часу, такого-то дня. При себе иметь: паспорт, военный билет, две пары нательного белья, кружку, ложку, полотенце, предметы личной гигиены, продовольствие на 3 дня. Иметь исправную одежду и обувь.

   За неявку к указанному времени будете привлечены к уголовной ответственности».

   Когда Аня прочитала мне эту повестку, меня такая злость взяла… Говорю, я этим солдатам:

   - Идемте со мной...

   Завела я их в хату и, показывая им, совершенно пустую комнату с огромной дырой в стене и лежащего на полу на тряпках еле живого деда Ваню, спрашиваю:

   - Какая же тут, к черту, может быть уголовная ответственность?.. О каких двух парах нательного белья,… исправной одежде, обуви и продовольствии на 3 дня они там пишут?!.. Они, что там, в военкомате, совсем уже с ума посходили?

   Солдаты в затылках почесали и говорят:

   - Нам приказали повестку передать – мы передали, а дальше уже сами решайте свои проблемы.

    Побежала я тогда к председателю колхоза – Андрею Мизенко и, показывая повестку, спрашиваю его, что мне делать-то?

   - Не знаю, - отвечает он мне, - но с этим делом лучше не шутить - за неявку можно и в тюрьму загреметь.

   Посмотрела я на него умоляющими глазами.

   - А может, ты мне справку напишешь, что дед Ваня ранен и не может  прибыть к назначенному времени?

   - Нет, - немного подумав, говорит он мне, - справку я такую тебе дать не могу – я не врач, чтобы такие справки раздавать. Советую тебе деда Ваню в военкомат отвезти - пусть там на него посмотрят и сами решают, что с ним делать.

   Хорошим мужиком был этот Андрей, но глядя на него, я тогда видела, как в его  глазах страх стоит – боялся он ответственности за справку такую,… запуганными до чертиков мы все тогда были.

   - Ну, а телегу, - спрашиваю, - ты хоть дашь мне  деда отвезти?

   - Нет, - отвечает он мне, - я не могу лошадей от работы отрывать – и так убитых возить нечем. 

   Ну, что ты тут будешь делать?..

   Вышла я от председателя колхоза, а голова кругом идет – не знаю, что мне и делать, прямо хоть на корове своей деда Ваню вези…

   А по дороге к дому смотрю,  Шура Усатенко – девочка пятнадцатилетняя, солдатские трупы на телеге, запряженной лошадью, к месту захоронения  везет.

   Догнала я ее и говорю ей:

   - Шурочка, девочка моя, помоги мне, если не ты, то деду Ване конец придет.

   Повздыхала она, а потом говорит мне:

   - Я головой рискую, тетя Килина, но, так и быть - ночь в Вашем распоряжении.

   Я готова была ей тогда ноги целовать...  Этим же вечером мы погрузили деда Ваню на телегу, и я поехала в Варваровку.

   Где-то часам к трем ночи приехали мы в Варваровский военкомат, а он закрыт – пришлось ждать до восьми утра. Потом, когда уже офицеры пришли, показала я им деда Ваню и повестку его - думаю, сейчас они скажут мне, что такому еле живому  деду уже нечего в армии делать, а они говорят мне, что его обследовать нужно, что мне нужно его в госпиталь отвезти.

   Написали в военкомате ему направление, и повезла я его в госпиталь. Слава Богу, - думаю, - что все так хорошо закончилось, что теперь хоть деда Ваню лечить будут.

   А время словно взбесилось тогда: пока то, да се, еще часа два прошло. Чувствую, что Шурочка моя там, дома, уже с ума сходит, ждет меня с лошадью.

    Примчалась я в Ткачевку часам к двенадцати, а там Шурочка вся в слезах, уже места себе не находит  – отругали ее за то, что она самовольно колхозное имущество раздает и отправили ее вместе с другими девчонками на своем горбу трупы таскать.   

   Так мне тогда стыдно перед ней стало и обидно и горько за жизнь ту бестолковую, что готова повеситься была. Извинялась я перед ней тогда так, что потом она уже сама меня успокаивала.

   А потом, как-то недельки через две после этого, пошла я после работы в Варваровку  навестить деда Ваню.

   К утру, помню, приползла я в госпиталь, а его там и след простыл. Говорят мне на проходной: убыл, мол, Иванцов Иван, согласно предписанию, в действующую армию. 

   У меня аж в глазах потемнело. Как это, убыл?!..

   Побежала я тогда к врачу: как же так, товарищ доктор, - говорю я ему, - деду Ване же ведь нельзя в армию - он же еле живой!..

   - Ну, во-первых, - отвечает мне тот врач, - мы твоего мужа подлечили – он уже ходит, а, во-вторых, вопросами отправки солдат занимаюсь не я, это не в моей компетенции. Иди в военкомат и там разбирайся: кого, куда и зачем?..

   Побежала я тогда в военкомат, все еще надеясь, что увижу деда твоего.

   Зашла я к какому-то начальнику в кабинет, а там у него несколько офицеров сидят и курят все – дым столбом стоит - не продохнуть, хоть топор вешай…

   - Я пришла из Ткачевки и хотела бы узнать, отправили ли уже на фронт моего мужа - Иванцова Ивана, - обратилась  я к старшему в кабинете - капитану по званию.

   А тот окинул меня взглядом, и на щеках его от злости аж желваки заходили.

   - Во-первых, - сквозь зубы раздраженно заговорил он,- я твоего хохляцкого языка не понимаю. А во-вторых, – кто тебе разрешил сюда заходить?.. Быстро вышла отсюда…

   Я на колени перед ним упала, слезы текут, пытаюсь на русском языке объяснить ему, что моего мужа из госпиталя сюда вызвали, чтобы на фронт отправить, а он еле живой, что он еще в Гражданскую войну в шею был ранен, а сейчас еще и в голову, и в позвоночник,… а тот как закричит:

   - Ты что же там, тетка, при румынах совсем уже чувство советского патриотизма утратила?!.. Не понимаешь, что война идет, и что фронту солдаты нужны?!

   - Да какой же из него солдат? – говорю я,- вы хотя бы посмотрели на него - он же еле живой!

   - А он мне не барышня, чтобы смотреть на него, – отвечает мне тот капитан, и тут же ледяным голосом он добавляет: - пару раз в атаку сходить – сгодится.

   А другой офицер - молодой лейтенант,  весь румяный,  рядом с ним сидит и, выпуская в потолок  дым кольцами, с ухмылкой добавляет:

   - Мы уже свое отвоевали – пускай теперь хохлы повоюют…

   Не выдержала я тогда.

   - Какие же вы сволочи,- говорю я. - Как же у вас язык поворачивается говорить мне такое? Чем мы, хохлы, провинились перед вами, за что попрекаете вы нас?  Неужто, вы думаете, что мужчины наши с первых дней войны у себя в хатах спрятавшись, сидели?.. Да они же, говорю я, еще до того, как тебя, молокососа, в армию призвали, с первых дней войны на фронте воюют, многих уже наверное,  и в живых-то нет…

   - Конечно, - уже обращаясь ко мне, продолжала баба Киля, после небольшой паузы, -  желания защищать Советскую власть, которая причинила нам столько горя, у нас в начале войны не было, но и с распростертыми руками мы фашистов тоже не встречали. Мы понимали, что это враги наши, такие же, как и Советская власть, которая была ни чем не лучше фашистской - у меня была прекрасная возможность убедиться в этом: сначала эта хваленая власть нас тут всех,  как последних тварей,  голодом морила и в лагеря ни за что ссылала, а потом, когда она защитить нас от немцев не смогла и на произвол судьбы нас тут всех бросила,  – она  возмущенно удивлялась: почему это хохлы так Советскую власть не любят?.. А за что же ее тогда людям было любить-то?..

   - Бабуся, - прервал я тогда рассказ бабы Кили, - но ведь были же в то время и  люди, любившие Советскую власть,… не может же так быть, чтобы не любившие свою власть люди, смогли защитить ее от фашистов.

   - Люди, внучек, защищали от фашистов свою родную землю, а не власть. Но ты  прав в том, что были у нас в селе и люди, страстно любившие Советскую власть - их было не много. Это были или Советские активисты – коммунисты, активно насаждавшие у нас тут в селе коммунистический образ жизни – тот ужас, о котором я тебе уже рассказывала и еще расскажу, или  прикормленные этой властью люди,… например, Мотя Слынько.

    Когда моих родителей, братьев и семью Сени с детьми Советская власть выгнала из их же собственной хаты, при этом не разрешив им взять с собой абсолютно ничего, а туда вселив ее семью, она тут же полюбила Советскую власть. Видел бы ты, внучек, как она восторгалась этой  властью, даже голод  1933 года, который чуть было не унес всю ее семью в могилу,  не смог поколебать ее отношение к Советской власти. А когда румыны выгнали ее семью из того нашего дома, а моего брата  Сеню с бабой Верой и четырьмя их детьми туда вернули, Мотя и ее муж Вася, недовольные этим, полюбили Советскую власть еще сильнее.

   После возвращения сюда Советской власти в 1944 году Мотя потребовала от бабы Веры, чтобы она освободила ту хату. Когда баба Вера отказалась это сделать, Мотя подала на нее в суд с требованием выселить ее и  четверых ее маленьких детей, самой старшей из которых - Анечке, было тогда всего лишь девять лет, а муж ее  Сеня к тому времени уже был на фронте убит. И Советская власть удовлетворила ее требование: к бабе Вере пришли представители Советской власти и пинками под зад вновь выбросили их всех на улицу.  

   А вот теперь, внучек, сам и рассуди: кто Советскую власть любит, а кто – ее ненавидит. А заодно и подумай: заслуживает ли Советская власть того, чтобы баба Вера и дети погибшего в той войне Сени  любили эту  Советскую власть. И таких людей, как баба Вера и ее дети, внучек, оскорбленных этой властью, униженных и растоптанных в пыль, в нашей стране было десятки миллионов.

     А муж той Матрены - Вася, - после небольшой паузы, продолжила говорить баба Киля, - к несчастью тогда  тоже  на фронте погиб,… вот такая карусель с той нашей хатой получилась... Противно еще и другое - вымученные горем люди, как специально, стравливались Советской властью друг с другом и готовы были друг другу горло грызть, и это в нашем маленьком селе,… а что говорить о стране?..   

     Несколько секунд баба Киля, потупившись, молчала, затем, она вновь заговорила.

     Я часто, когда вечером ложусь спать, пытаюсь представить, что творилось на душе у погибшего на фронте Сени, когда он с небес наблюдал за тем, как его плачущую от горя жену и детей его малых наша «родная» Советская власть из их  же собственной хаты на улицу выбрасывала. Ну, разве была у товарища Сталина, что эту «народную» власть тогда возглавлял, хоть капелька совести и сочувствия к горю людей своих?..  Это же, внучек,  не человек был - это было что-то невообразимое в человеческом обличии! 

   Замолчав, баба Киля, вновь стала горестно раскачиваться из стороны в сторону, а я, после продолжительной паузы, услышав ее суровые слова в адрес Сталина,

Спросил ее:  

   - Бабуся, а как же знаменитый лозунг, о котором нам постоянно говорят: «За Родину, за Сталина!», с которым вроде бы как наши солдаты шли тогда в бой?.. 

   Вместе с этим вопросом, в моей памяти тогда всплыл недавний  разговор с полковником Пограничных войск в отставке, состоявшийся буквально несколько месяцев назад - я тогда лежал вместе с ним в одной палате в окружном пограничном госпитале в городе Алма-Ата.

   Это был крупный мужчина лет семидесяти с волевым взглядом, до этого прослуживший в управлении Восточного пограничного округа. Часто в разговоре мы с ним касались вопросов  нашей истории и политики, и когда он стал мне говорить о том, что стране нужен для наведения порядка Сталин, а я ответил ему, что Сталин – это садист, полковник, моментально вскипев, перешел на крик и я понял, что передо мной один из тех, кого люди, с дрожью в сердце, называют – «сталинистами».

    Я к Сталину никогда хорошо не относился и под впечатлением новых,  появившихся в конце 70-х и в начале 80-х годов, художественных фильмов, таких как «Семнадцать мгновений весны», «Освобождение», «Блокада» и других, в которых фигура Сталина выглядела совсем не такой уж и мрачной, как мне представлялось это раньше,… даже наоборот: положительной и глубоко мыслящей -  стал испытывать некоторое недоумение происходящим. Словно и не было исторического двадцатого съезда КПСС, разоблачившего культ личности Сталина, Советскому народу вновь стала навязываться мысль о том, что Хрущев, разоблачивший его культ личности  – это иуда, а Сталин – это мудрый руководитель Советского государства, и без него не возможна была бы победа Советского народа в Великой Отечественной войне.

   Я попытался полковнику сказать, что Сталин уничтожил миллионы ни в чем не повинных граждан своей страны, что он уничтожил почти весь высший командный состав Красной армии, и это трагически отразилось на начальном этапе Великой Отечественной войны. А полковник, не в силах сдерживать себя, кричал, что это все «чушь собачья», что это буржуазная пропаганда, и что я, как офицер Пограничных войск КГБ СССР,  даже не имею права вслух произносить все то, о чем я тогда пытался ему говорить. Его трясло, он в бешенстве метался по палате, кричал, что я провокатор и возмущенно удивлялся при этом, почему меня с такими враждебными для социалистического государства взглядами до сих пор еще не вышвырнули из Пограничных войск, и почему я еще не сижу там, где врагам Советской власти и положено сидеть.

    Для меня – офицера, с почтением относившемуся к старшим по возрасту и тем более – к полковнику по званию, это было так неожиданно, странно и непонятно, что я даже не знал, как мне себя дальше вести. Некоторое время я, придавленный тяжкими обвинениями в свой адрес, растерянно стоял молча, затем, сумев вклиниться в поток тех оскорблений, что несся в мой адрес, я спросил его:

   - Товарищ полковник, а как же маршал Рокоссовский, генеральный конструктор наших ракет - Королев, генеральный конструктор знаменитых советских самолетов - Туполев,… Вы что, не знаете о том, что они не просто сидели, а над ними еще и жестоко издевались?..

   - Раз сидели, - со злостью в голосе ответил мне полковник, - значит, было за что,… Советская власть без причин никого  не сажала и нечего тебе Сталина помоями обливать.

   - Но ведь им же вменялся в вину шпионаж,… - недоуменно возразил я полковнику, - как же потом им – немецким шпионам, Советская власть смогла доверить  руководство фронтом, создание секретных ракет стратегического назначения и боевых самолетов?..

   - Ты, капитан, тогда не жил и не знаешь, сколько врагов народа расплодилось в нашей стране в те годы, – не в силах сдерживать себя, продолжал кричать полковник, - Сталин – это мудрый политик, и вынужден был он действовать тогда так, как от него требовала сложившаяся обстановка в стране и в мире. Не забывай, капитан, что наша страна  - это была единственная социалистическая страна в мире, и у нее было масса врагов, маскировавшихся и под крестьян, и под врачей, и под военных...  

   Я видел, что изменить устоявшееся отношение полковника к Сталину мне  вряд ли удастся, но в качестве своего последнего  аргумента я сказал тогда полковнику  о том, что думал о Сталине Ленин.

    Еще, будучи курсантом Высшего пограничного училища, мне довелось углубленно изучать работы Ленина - тогда, без законспектированных его работ курсант даже не допускался к сдаче экзаменов по такому профилирующему предмету, как История КПСС. Много пришлось мне тогда исписать бумаги и бездарно потратить на это время. Но все же кое-что из того огромного объема прочитанного тогда, мне запомнилось, и прежде всего, это так называемое «Письмо к съезду». Оно было написано Лениным еще в 1922 году, но было оглашено уже после его смерти в 1924 году,  в преддверии тринадцатого съезда РКПб  Н.К.Крупской.

   В том письме Ленин дает Сталину жесткую характеристику, отмечает его грубость, капризность и вред, который он может причинить стране, если  коммунисты допустят его к власти. В этом же письме Ленин предлагает коммунистам отстранить Сталина от руководства партией.

    - Это все вранье! - с еще большей горячностью в голосе вновь начал кричать полковник. - Это все вражеская пропаганда, а ты, капитан, не понимающий этого, после того, как я выпишусь из госпиталя, вылетишь из войск как «последняя тварь»,… тебе не место в наших славных войсках Пограничных!

   Услышав остервенелый, разносившийся по всему этажу госпиталя крик, в палату сбежались тогда врачи и стали успокаивать разбушевавшегося полковника, а я, выйдя из палаты какое-то время, стоял коридоре - в душе у меня тоже кипело. Спустя минуту, не в силах понять тогда, как умудренный жизнью человек, дослужившийся до полковника, может не понимать и не знать очевидных вещей, я в горячности побежал в библиотеку. В те годы, не смотря на абсолютную невостребованность, даже в самой захудалой библиотеке страны можно было без проблем  найти  полное собрание сочинений Ленина, и я попросил у молодой девушки – библиотекарши, сорок пятый том сочинений Ленина.

    Странно хмыкнув и удивленно на меня посмотрев, она принесла мне уже присыпанную пылью увесистую книгу в синем дорогом переплете, и я вернулся в палату.

   - Вот, - открыв страницу и указав пальцем в нужное место, сказал я тогда полковнику, - почитайте…

   Полковник нехотя надел очки и уткнулся в книгу, и, по мере того как он читал ее, я видел, как его мясистое лицо становилось то до белизны бледным, то  багрово-красным, покрываясь капельками пота...

   Одурманенный советской пропагандой и ослепленный фанатичной любовью к своему вождю, он, не веря своим глазам, несколько раз перечитывал  письмо Ленина и внимательно вглядывался в обложку книги: все еще сомневаясь в достоверности всего того, что в ней напечатано, затем он отложил книгу на тумбочку, снял с носа очки и пустым взглядом стал молча смотреть  перед собой в одну точку.

   - Ну, что, товарищ полковник,… Вы прочитали? – спросил я его через минуту, с нетерпеливым любопытством посмотрев в его совершенно растерянные глаза.

   - Все это очень странно,… - подавленно произнес он, не поднимая на меня глаз.

    Полковник еще какое-то время сидел молча, видимо, переваривая прочитанное, и не зная, как ему реагировать на слова Ленина - человека,  имевшего, в отличие от меня,  абсолютный для него авторитет, затем он медленно лег на свою кровать и, отвернувшись лицом к стене, громко засопел. На этом наши разговоры о политике с ним прекратились - больше полковник не грозился вышвырнуть меня из Пограничных войск, но испытанное мной  гнетущее ощущение той, времен Сталина, атмосферы, я не в силах забыть до сих пор.

   А баба Киля, отвечая на мой вопрос о Сталине, тогда тоже несколько секунд сидела молча, обдумывая ответ на мой вопрос, затем ответила:

    - Я, внучек, никогда не слышала от наших мужчин, пришедших с фронта, о том, что они шли в бой за Сталина,…за Родину – слышала, а за Сталина – нет. Я вполне допускаю, кто-то из офицеров, поднимая солдат в атаку, выкрикивал лозунг: «За Родину, за Сталина!», но, во-первых, - размышляя задумчиво продолжала говорить баба Киля, - Родина и Сталин – это не одно и то же, а во-вторых, солдат под любым лозугом поднялся бы тогда в атаку, потому что знал: если он откажется идти в атаку, он тут же получит или пулю в затылок, или будет отправлен в штрафбат, где выжить было почти невозможно. Нет, внучек, - баба Киля в упор посмотрела мне в лицо, - я не думаю, что люди, пережившие те ужасы, о которых я тебе рассказывала, шли тогда в атаку, чтобы умереть за душегуба, завалившего трупами всю нашу страну. 

    Помню, в 1939 году, после того, как Советский Союз присоединил к себе Западную Украину, власть наша Советская стала людей, что жили тогда там, десятками тысяч со своих насиженных мест срывать и по всей стране разбрасывать: кого – в сибирские лагеря, а кого – если повезет, на поселение в другие районы страны. К нам в село тоже несколько таких семей с целью приобщения к социалистическому образу жизни тогда пригнали, при этом их унизительно называли «западенцами».

   Я до сих пор не могу забыть, в каком виде семья Савелия Вовчка  сюда к нам в село приползла - они потом на краю села в заброшенной землянке, вернее, в яме с дырявой крышей жить стали. Так, как они тогда жили, внучек, люди не должны жить,… им в этой яме даже лечь не на что было, им от холода не чем было укрыться, и не в чем было даже еду сварить. У Савелия этого трое маленьких детей тогда было: два мальчика и девочка. Они все, не раздеваясь, в той яме на соломе спали, ходили  всегда голодные и как оборванцы. Вскоре мать Савелия – совсем уже старушка, умерла, а дети, как щепки, по селу ходили и голодными глазами на нас смотрели, и видно было, что им стыдно даже еду просить,… приличная это была семья. Кто как мог, помогал им тогда выжить. А сын его – Ваня, в оккупации при румынах подрос, и в 1944 году, после возвращения сюда Советской власти,  на фронт был отправлен – погиб он тогда на войне, и, я так думаю, внучек, что он вряд ли отдал свою жизнь  за Сталина – изверга, исковеркавшего жизнь всей его семьи. Хотя… - баба Киля на несколько секунд вновь задумалась, - если человеку каждый день будут вдалбливать в голову, что черт - это благодетель его, то он и черта полюбит.  А нам постоянно - и до войны, и после нее - в особенности, только и твердили, что «Сталин – это наш великий вождь и учитель», что «Сталин – это наш отец родной», что «Сталин – великий полководец»… Вокруг – куда не глянь, везде были его портреты и памятники,… даже в Гимне нашей страны, который мы  ежедневно вынуждены были слушать, пелось: «…нас вырастил Сталин на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил». Я как сейчас помню, любое мероприятие в нашем клубе начиналось и заканчивалось словами: «Спасибо товарищу Сталину»,… и тут же, бурные, обязательно – продолжительные аплодисменты срывались в зале с выкриками: «Слава!», «Слава!», «Слава великому Сталину!!!»… И попробовал бы кто-то не кричать эту чушь – то было время, внучек, когда людям буквально запрещалось не любить Сталина. Люди кричали здравицы в честь «великого вождя», а в их глазах виден был страх, потому что они знали, что даже незначительное проявление их нелюбви к Сталину может тут же закончиться для них трагически.

   В те годы, внучек, и нам – взрослым, и малым детям - в школе, постоянно твердили, что без него мы все погибнем, что он самый, самый,… и когда он умер, я, как сейчас помню, многие люди у нас в селе, пережившие и несколько голодоморов во время его правления страной, и на своей шкуре испытавшие, что такое  бесправие и бесплатный каторжный труд, даже рыдали от горя тогда. Но именно после смерти Сталина, с приходом к власти Маленкова,  люди впервые за все годы Советской власти, почувствовали некоторое облегчение в жизни. А уже после того, как в 1958 году к власти пришел  Хрущев, селянам стали паспорта выдавать, и они стали бежать из этого ада, как ошпаренные,…  Хрущева они тогда почти  боготворили за то, что он им волю дал. Проблема была, правда, в том, что прописку в городах получить было почти невозможно, а без нее люди не могли ни на работу устроиться, ни квартиру получить,… а уж тем более – купить ее. Но, все равно, - горько усмехнулась баба Киля, -  кто как мог и куда только мог – бежал тогда из сел. Да, что там говорить, ты же сам хорошо знаешь, внучек, как твоя мамка с отцом, в конце пятидесятых годов, аж в Казахстан выехали, только бы вырваться из этого ада. И до сих пор молодежь из села бежит - в селах уже одни старики остались, а в колхозах работать некому. Вон, - хмыкнув, баба Киля кивнула в сторону магазина, - на полках,  хоть шаром покати, - без блата даже плавленый сырок  купить невозможно, а нам все про светлое будущее при коммунизме талдычат…  

    - А тогда, в годы войны, мы были в сложном положении,- возвращаясь к военной теме, после некоторого молчания, вновь продолжила свой горький рассказ баба Киля, - и чтобы на нашей земле хозяйничали румынские и немецкие оккупанты, - мы не хотели, и не хотели мы возвращения к нам Советской власти – достала она нас тут так, что в пору было бежать от нее, куда глаза глядят. Многие люди, даже из России, не зная, куда от нее деться, вместе с немцами отступали, были и в нашем селе люди, желавшие бежать куда-нибудь подальше от нее, да куда?.. не на луну же?!

   После небольшой паузы, зло усмехнувшись, баба Киля вновь заговорила:      

   - Перед войной нам тут постоянно внушали, что наша Красная армия непобедима, нам песни героические  постоянно по радио крутили: «… если завтра война, если завтра в поход»…  а как война началась, солдатикам нашим совершенно воевать нечем было: их с одной  лопаткой в руках на немецкие танки бросали,… гибли они, как мухи, а  нас - их матерей, жен и детей, оставшихся в оккупации, Советская власть потом  чуть ли не предателями считала, постоянно нас тут попрекали  тем, что мы оккупацией замараны,… сволочи!.. – Бабу Килю даже затрясло всю от возмущения. Она какое-то время, молча, нервно перебирала руками край своего фартука, затем, заговорила со злостью в голосе:

   После возвращения  сюда нашей «родной» Советской власти, мы в свой адрес только и слышали: «хохлы»,… «наймиты»,… «наемники»,… «пособники»… а на войну мужчин наших тогда, как бандитов, вооруженные конвоиры гнали,… даже инвалидов. Их даже вооружать не хотели, а часто и не переодев в военную форму,  безжалостно в реках топили и с голыми руками на немецкие танки бросали.

   Ты помнишь деда Булика? - вдруг обратилась ко мне баба Киля, вопросительным взглядом посмотрев мне в лицо.

   - Да, помню, - улыбнулся я, - он пьяным по нашей улице ходил, и Вы меня постоянно пугали ним в детстве…   

   Я вспомнил всегда пьяного, с большим сизым носом, деда, у которого вместо одной ноги была тяжелая деревянная колода. Он с трудом передвигался и часто падал на землю. Не в силах потом подняться, он ползал по земле и рычал, до тех пор, пока кто-то не подходил к нему и не помогал подняться на ноги. Потом он опять падал…

   - Пугали, когда ты слушаться не хотел, - тоже улыбнувшись, уточнила мой ответ баба Киля и продолжила: - Так вот этот дед «Булик» - Пантелеем его звали, а фамилия его была Булгаков, после освобождения нашего села на фронт был отправлен и там изранен  сильно  - без ноги он домой вернулся, а сын его Миша, призванный в Армию перед самой войной, – на фронте погиб. Вот он и пил.

   А вспомнила я его потому, что когда он с фронта раненным в село первым вернулся, он нам рассказывал, как их, только что призванных в армию и отправленных на фронт, заставляли с палками в атаку на немцев ходить. Мы сначала не поверили ему – думали, что это у него от пьянства в голове такой кавардак. А потом, когда с фронта стали возвращаться и другие наши односельчане, искалеченные и душевно и физически, мы от них узнали, что их тоже с одной-двумя винтовками на десятерых в бой бросали, а те, у кого винтовок не было, чтобы с пустыми руками в атаку не идти,  палки в руки брали. А за их спиной в это время пулеметы выставлены были: не пойдешь в атаку – свои убьют,… вот так и воевали они!

   Мы были в шоке, мы просто не могли в это поверить: как это может быть возможно, чтобы с палкой и на пулеметы?!.. А их, бедненьких, когда в атаку гнали, говорили: «Вы предатели Родины, и если вы хотите, чтобы товарищ Сталин простил вас, вы должны искупить свою вину кровью,… а винтовки вам ни к чему, говорили им, - вы все равно стрелять не умеете»… Так их же даже и не хотели учить этому,… их сегодня на фронт забрали, а завтра – без оружия в бой погнали со словами: «оружие добудете в бою».  

   А часто с оккупированной территории совсем детей на фронт забирали.  Когда мы хоронили убитых  тут наших солдат и переписывали их документы - мы ужасались: среди них были солдаты 1929 года рождения,… посчитай, сколько им было лет, если они погибли в 1944 году!

    …Сейчас, когда я уже знаю правду о том, что  люди, волей обстоятельств оказавшиеся в оккупации, считались пособниками врага, а позорное клеймо «житель оккупированной территории», даже после Великой победы мешало этим людям ощущать себя в своей родной стране полноправными гражданами, рассказ бабы Кили о том, как безобразно обращались с нею наши, советские офицеры,  а также о том, как безжалостно обращались с людьми, призванными в армию с бывших оккупированных территорий, я бы воспринял, как и полагается.  Но тогда,  слушая бабу Килю, меня не покидало неприятное ощущение, что она сгущает краски, что в моей стране такого просто не могло быть. Я не мог в это поверить, и когда баба Киля, разнервничавшись,  замолчала, я тоже, не зная, что сказать,  молчал. Молчание длилось долго. Наконец, немного успокоившись, баба Киля вновь заговорила.

   - А меня тогда чуть ли не под зад, выгнали те офицеры из своего кабинета, и поплелась я сквозь слезы не видя куда: жить мне тогда без деда Вани не хотелось – и опорой и защитой он для нас был… Я думала, что больше никогда его не увижу,… а нам ведь даже с ним попрощаться на дали. Заболела я тогда сильно – думала, не выживу. Спасибо Анечке с Ниной – выходили они меня…  А сами они, после того, как в течении нескольких месяцев в ледяной воде собирали наших убитых солдат в плавнях, а потом стаскивали их к месту захоронения, раздевали и хоронили их в братской могиле - тоже заболели,… очень сильно заболели. Нина долго по ночам спать не могла: облепленные и обглоданные раками трупы наших солдат ей постоянно снились, она металась, кричала и плакала по ночам, а Анечка после этого своих деток иметь не могла и мучилась она долго,… да и умерла она рано – и до пятидесяти лет не дожила, - добавила баба Киля через секунду, взглянув на меня затуманенными от горя глазами.

   - В этот же период на фронт были отправлены и мои братья, - вновь продолжила свой рассказ баба Киля, - Сеня, у которого Советская власть выкинула на улицу из его же собственного дома  четверых его маленьких детей с женой – бабой Верой -  умер в Германии от ран, полученных в бою за город Бранденбург. Алексей – тоже погиб в той войне. Его, также как, и жившего вместе с ним в селе Гребенники – Родиона, до этого раскулачивали. У него осталось тогда трое детей - все девочки:  Маша, Вера и Мотя.  Мужики с его села, которые вместе с ним воевали, рассказывали, что после того, как наши войска освободили село Гребенники,  их всех тут же на фронт отправили, и Алексей подорвался на мине, освобождая какое-то село в Молдавии.      

 А мой самый младший брат - Федя, отвоевав сначала  на Финской войне, потом  эту войну прошел, и, к счастью, он живым домой вернулся - он был всего лишь контужен.  Но к нему другая беда прицепилась: с войны он с орденами пришел и с медалями всякими, и ему почему-то в голову взбрело, что он сможет вернуть бабе Вере - жене своего погибшего на войне брата Сени, тот отцовский дом, из которого, как ему тогда «казалось», - несправедливо ее выгнала Советская власть.      Он, глупенький, в поисках справедливости стал письма в разные инстанции писать, по начальству ходить и, видимо, кому-то что-то не то сказал: ночью к нему в землянку приехал «воронок»,  и его забрали. Почти месяц его тогда в камере «уму-разуму» учили, и это просто счастье, что он домой живым вернулся. После этого Федя больше не добивался справедливости…

   После войны Федя какое-то время жил в своей землянке в Гребенниках, а потом он собрал свою семью и переехал сюда - в Ткачевку, на голое место, поближе к нам. Он потихоньку свой дом тут построил, и живет в нем до сих пор. Сын его младший – Коля, Николаевское мореходное училище закончил и работал на кораблях дальнего плавания, а Вася – его старший сынок, во время головки  в 1934 году недоношенным и ослабленным родился и переболел менингитом. К счастью, он выжил тогда, но у  него сейчас с головой проблемы очень большие.

   Братья твоего деда Вани - Вася и Коля, как я уже говорила - тоже воевали. Судьба их ужасна: они погибли,… Коля погиб в Венгрии, а Вася пропал без вести в июне 1944 года. Про двоюродных братьев и сестер я уж тебе и рассказывать не буду -  столько горя в нашем роду было, что оплакивать их всех - слез не хватит.

   Боже!.. Боже!..

   Баба Киля, замолчав, долго качалась из стороны в сторону. Затем, словно выжимая из себя слова, она вновь продолжила свой рассказ:

    - С приходом сюда наших войск заработала и наша почта: письма и похоронки морем хлынули в наше село, слезы потоком текли.

   Только на одной нашей улице  не вернулись домой с той войны: Миша Чеботарь, Андрей Пидковзун, Дима Чекада, Ваня Буток, Миша Атаков, Ваня Вовчок, Коля Трошин, Федя Юрков, мой брат Сеня Резниченко,  брат деда Вани – Коля Иванцов, Леня Любинцов, одноклассник Анечки - Заблоцкий Леня, одноклассник Нины – Коля Вакарь, Телеш – имени я его не помню, Коля Бондаренко, Митя Симененко, Филипп Сурков, Ваня Алексеев, Марцинкевич Ваня…

    Наше село Ткачевка, тогда совсем маленьким было и состояло всего лишь из двух коротеньких улиц, и, если говорить о погибших еще и со второй улицы, то только из тех, кого я помню, можно назвать: Булгакова Мишу, Усатенко Колю, Колю Мизенко, Гончаренко Алексея  Яковлевича  – он у нас учителем был, Колю Мороза, Кравчука Володю, двух братьев Павла и Ивана Будыкиных, Слынько Васю, Федосея Юрко и это еще далеко не все…

    - Представляешь, внучек, - баба Киля посмотрела на меня глазами полными слез, -  если только при освобождении нашего села Советской властью было бездарно уничтожено около десяти тысяч своих солдат, то сколько же нужно было ей положить в той войне своего  народу, чтобы освободить от немцев всю страну нашу?! Гибли мужчины наши тогда, как мухи - никто не жалел их.

    - А с середины сорок четвертого года, - промокнув глаза кончиком платка, после небольшой паузы продолжила говорить баба Киля, -  в нашу нищету и убожество стали с фронта раненные приходить: без рук, без ног, без глаз,…  нервные и злые, они тогда пили по страшному, многие из них тут же – дома, от ран умирали – лечиться нечем было.

    Помню, сосед наш - одноклассник мамки твоей, Коля Ляхов, весь израненный с фронта домой вернулся: у него рука искалеченная была, и ноги у него не было. Как он тогда мучился, бедненький, не передать словами… он сам даже по нужде сходить не мог. А родители его и старшая его сестра Шура, вместо того, чтобы ему помочь выжить, вынуждены были в колхозе от зори до зори пропадать. Ему, бедненькому, даже воды в доме некому было подать, ни то, что в туалет его сводить. Помню, когда мы с его матерью – Марфой, в степи работали, у нее  слезы от обиды, переживаний за него и горя не просыхали, да и умерла она вскоре. К счастью, нашлась тогда добрая душа, одноклассница Коли – Маруся Будыкина, вышла она тогда за  Колю замуж, и он  прожил еще немного. Но умер он все равно не так, как этого заслуживает  герой Великой Отечественной  войны  -  в холодном туалете.  

    А было и так, что доведенные Советской властью до ненависти к себе, родные братья одной семьи в разных армиях воевали: один - на стороне немцев, а другой - на стороне Красной армии. Тут, на нашей улице,  жила Маша Лежненко. Во время голодовки – в 1933 году, ее муж умер от голода, и она сама двоих своих детей растила. Маша работала в колхозе, и жили они очень бедно – вечно голодные и буквально в лохмотьях они тогда все ходили. Так вот, призванный в армию перед самой войной ее старший сын  Миша в бою был захвачен немцами в плен и каким-то образом потом оказался в армии, в которой казаки  против Советской власти воевали. Тогда же Мишу очень сильно ранило, и он еле живой домой вернулся.  А младший сын Маши - Алексей, после освобождения села нашими войсками в 1944 году, тоже  на фронт был отправлен и тоже был очень сильно ранен - он в конце этого же  1944 года домой вернулся. Оба сына Маши лежали дома тяжело раненые, а она, убитая горем, в колхозе от зари до зори вынуждена была работать, чтобы детям ее с  голоду не умереть. Некогда ей было тогда за раненными своими детьми ухаживать,  а власть наша, зная о том, что ее Миша был в немецком плену и воевал потом против Советской власти, при каждом удобном случае попрекала ее тем, что она  мать врага народа, что она плохо детей своих воспитывала. Вскоре ее старший сын Миша от ран умер.

    Помню еще горе бабы Саши Буток – она тогда жила на том месте, где сейчас магазин находится. У этой несчастной женщины вся жизнь в слезах прошла.

    Сначала, в 1933 году, она сама чудом спасшись от голода, похоронила своего мужа и двоих своих сыновей,… я как сейчас помню, один из них, опухший от голода, возле нашего мура мертвый лежал, мухи тучами вокруг него кружились, а его убрать некому было. А потом, когда в 1944 году вернулась сюда Советская власть, и с ее оставшейся тогда в живых единственной дочерью Любой, проблемы начались.

   Дело в том, что Люба еще до войны вышла замуж за парня - немца по национальности, его фамилия была Книтель.  Работал он, так же как и Люба, на ферме и был уважаемым в селе человеком,  трудолюбивым и порядочным. Так вот, уже когда в 1944 году в село вошли наши войска, ему кто-то сказал, что власти наши всех немцев арестовывают и в лучшем случае, в Сибирь ссылают. Недолго думая, он, опасаясь ареста, стал где-то за селом прятаться, а его жену Любу, тут же, как жену врага народа, наша  Советская власть арестовала и с двумя маленькими ее детьми в Сибирь отправила.

    Видел бы ты, внучек, тогда бабу Сашу, она в отчаянии в ногах валялась у  НКВДистов,  умоляла их хотя бы детей дома оставить, а те дочь ее «немецкой шлюхой» обзывали и ногами под зад в «воронок» вместе с захлебывающимися от плача детьми запихнули и уехали. Ничего ей с собой тогда взять не разрешили. А баба Саша тогда чуть рассудка не лишилась – всем селом мы ее в чувство приводили. Потом, в поисках справедливости, она куда только не обращалась, и все напрасно: «Люба - враг народа!».

   Разнервничавшись, баба Киля на какое-то время замолчала, затем, посмотрев на меня все тем же убитым горем взглядом, спросила меня:

   - Как ты думаешь, внучек, бабе Саше этой было, за что любить Советскую власть? А ведь это делали не гестаповцы и не наш полицай Вася или староста Николай Петрович, которых власть наша называет извергами, это делали наши «родные» коммунисты, к которым, я так понимаю, ты относишься с очень большим уважением.

    - Коммунисты, бабуся, разные бывают, - с некоторой обидой в голосе отреагировал я на слова бабы Кили, - есть порядочные и честные, а есть сволочи – я с такими тоже встречался. Но я, бабуся, тоже коммунист, и знаю, что в нашей жизни если ты не будешь членом партии, то даже можешь и не мечтать о том, чтобы чего-то в жизни добиться. Вы же сами знаете, что даже председателем какого-нибудь захудалого колхоза человек никогда не станет, если он не будет коммунистом. Поэтому, многие люди становятся коммунистами не по убеждению, а по необходимости. Например, у нас в Пограничных войсках все офицеры – коммунисты, и совсем не потому, что они так уж фанатично верят в возможность построения коммунистического общества, а потому, что не будучи коммунистами, они даже начальником пограничной заставы  никогда не станут. Я и сам, бабуся, смутно представляю, что такое коммунизм,…  жизнь по принципу: «от каждого по способностям – каждому по потребностям», как-то даже в голове моей не укладывается.  

   Понимаете, бабуся, - продолжал я тогда, заметив, с каким любопытством слушает меня баба Киля, - вся проблема не в конкретном коммунисте. Коммунистическая партия, которая является у нас в стране единственной руководящей и направляющей силой, хочет контролировать и влиять на все процессы в нашей жизни через своих членов, и я не думаю, что это плохо,… во всех странах пришедшие к власти партии поступают именно так. Другое дело, какую политику проводит с помощью своих членов партия в нашей стране и в мире, а, судя по тому, что Вы мне рассказываете, партия проводила в нашей стране тогда, мягко говоря, не очень-то правильную политику, и я так же, как и Вы, возмущен этим… Да и коммунисты, бабуся, сейчас уже совсем не такие, что были раньше - фанатиками, безгранично преданными коммунистической идее.

   Выслушав меня, баба Киля некоторое время молчала, осмысливая сказанное мною, затем, видимо, не во всем соглашаясь со мной, спросила:

   - А вот скажи мне, внучек, почему фашистов, которые уничтожали другие народы, называют преступниками, а наших коммунистов, которые тоже уничтожили миллионы своих собственных граждан, у нас в стране называют «пламенными борцами за светлое будущее своего народа»?.. Почему, фашистскую Германию до сих пор проклинают за то, что она угнетала чужие народы, а в нашей стране, где Советской властью были организованы массовые многомиллионные репрессии и миллионы людей были уничтожены голодом, постоянно по праздникам крутят песню, в которой поется: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек»?  

    - Ой, бабуся, Вы такие сложные вопросы задаете, что мне так сходу даже и не ответить…

   Потупив взгляд, я замолчал, пытаясь собраться с мыслями и найти нужные слова для ответа, а баба Киля, не дождавшись его, произнесла:

   - До тех пор, внучек, пока ты будешь членом этой партии, ты никогда не сможешь ответить на эти вопросы.

   - Почему? – вскинул я на бабу Килю удивленные глаза.

   - А потому, что до тех пор, пока ты будешь коммунистом, ты никогда не сможешь себе честно признаться в том, что твоя партия такая же преступная организация, как и фашистская.

   После этих слов я на несколько секунд потерял дар речи, затем, выдавливая из себя слова, проронил:

   - Ну, бабуся, я прямо не знаю, что Вам и сказать…

   - А ты ничего не говори, - снисходительно улыбнулась мне баба Киля и, помолчав еще несколько секунд, она вновь продолжила свой рассказ:

   -  Помню, прошло после ареста Любы какое-то время и муж ее, узнав о случившемся с его женой и детьми, чтобы спасти их, сам нашим властям сдался. Книтель этот вовремя оккупации не был ни полицаем, ни старостой, он просто, как и все, работал в колхозе, и его единственная вина была только в том, что он немец. Какое-то время его где-то держали, а потом на войну отправили. Он после Победы домой живым вернулся, а Люба его только через год  после него из Сибири вернулась, вся измученная и подавленная.

    Боже,… Боже… - вновь горестно закачавшись из стороны в сторону, баба Киля на какое-то время замолчала, потупив взгляд, затем, посмотрев на меня с выразительной болью в глазах, возмущенно заговорила:

    - Помню, мы сначала всем селом, так же как и в случае с нашим старостой, пытались доказывать, что ни Люба, ни муж ее ни в чем не виноваты, а к нам приехал какой-то начальник из НКВД  и, собрав в конторе людей, строго предупредил нас, что если мы и дальше будем защищать врагов народа, то нас отправят туда же, куда и Любу. Несчастные люди после этого боялись даже пикнуть в защиту ни в чем не повинных людей и  хорошо еще, что Люба живой тогда осталась, у доведенных до отчаяния и безысходности женщин нервы тогда не выдерживали, они от горя и такой несправедливости даже жизни себя лишали.

   Помню, после того, как  немцы, перед наступлением наших войск  нас всех из села в степь выселили, Наташа Чекада – молодая красивая женщина с двумя маленькими детьми, через какое-то время измученная, в село вернулась, а там от хаты ее одни развалины да головешки остались -  разбомбило тогда ее хату. Я не знаю,  правда это или нет, но она свою соседку обвинила в том, что та, вернувшись в село немного раньше нее, взяла из тех развалин что-то из уцелевшей посуды и унесла  к себе домой. Конечно, в то нищенское время каждая мелочь в доме на вес золота была, и Наташа, без мужа – он тогда на фронте был,  раздавленная горем, нищетой и безысходностью, схватив своих маленьких детей, к  председателю колхоза за помощью побежала.

   Я не знаю, что ей сказал тогда председатель колхоза, но, видимо не найдя от него сочувствия и поддержки, она в отчаянии ночью подожгла и его хату и хату своей соседки. А потом, бросив своих маленьких детей на развалинах своей хаты,  она побежала на речку топиться. Недалеко от того места тогда мужики наши сельские проходили,  увидели они бросившуюся в воду Наташу и спасать ее кинулись. Спасти то ее они тогда спасли, но когда они ее в больницу притащили, она, очнувшись,  все равно себя жизни лишила – на простыне повесилась она.

   Вот такие страсти, внучек, в нашем маленьком селе тогда бушевали,… какую семью не возьми, и в каждой беда своя,… то не жизнь у людей была, а горе сплошное.         

   А в мае 1945 года и наш дед Ваня домой вернулся. Я после объявления Победы уже места себе не находила,  делать ничего не могла, после работы все на улицу выбегала: выглядывала деда Ваню,  да все боялась на глаза почтальонше попасться - вдруг похоронку принесет…

    В тот день, когда твой дед Ваня домой вернулся, я тоже все выглядывала и вдруг вижу: вдалеке по улице солдатик идет. Я стою, смотрю и не узнаю его. Я Аню со двора кликнула: иди, мол, глянь.  Она выбежала, смотрит и тоже не узнает,… а он узнал нас: побежал он к нам, потом и мы к нему побежали… 

   Боже, каким он тогда был!.. Я не верила, что это мой Ваня: постарел он, седой, худющий,… в драной, грязной форме, в обмотках и стоптанных, не по размеру ботинках,… раненная осколком его голова была какой-то грязной тряпкой обмотана, а на груди у него  медаль: «За отвагу» блестит. Ты,- тут же обратилась ко мне баба Киля,- потом  где-то потерял ее - дед тебе ее на грудь цеплял, когда ты с детьми на улице в войну играл, помнишь?

   - Помню, бабуся, я тогда командиром Красной армии был,…- потупившись, ответил я и тут же добавил:  а удостоверение к этой медали, я как память о деде Ване  храню.

   - Молодец, - удовлетворенно отозвалась баба Киля и тут же с горечью в голосе добавила:  - Жаль, что твой дед Ваня не дожил до сегодняшнего дня, он бы тебе много чего рассказал о той жизни, а заодно и о том,  как он, мучаясь от постоянной головной боли, смерть свою на фронте  искал.

                                                                     МИРНАЯ ЖИЗНЬ.

        Мирная наша жизнь началась после того, как над конторой вновь водрузили красный флаг, а нас, всех жителей села, собрали на митинг и поздравили с освобождением от фашисткой чумы и с возвращением на нашу землю «родной» Советской власти. Потом нас предупредили об ответственности за уклонение от работы и о том, что с сегодняшнего дня мы все должны сплотиться вокруг родной Коммунистической партии и любимого вождя товарища Сталина в интересах скорейшей победы над фашистской Германией.    

   Лозунг: «Все для фронта – все для победы!» - с того дня стал главным в нашей жизни.

   Мы вновь работали в колхозе и вновь выполняли непомерный план заготовок. Это была невыносимо тяжелая жизнь. А весной 1946 года в наши хаты вновь начал стучаться  голод - уже третий в моей жизни.  

   - Что, не урожайный год был?

   - Дело не в этом, - бросила на меня горький взгляд баба Киля, -  в 1947 году  голода могло бы и не быть, если бы власть наша вновь, как и в 1933 году, не грабила нас.

   - Конечно, - продолжала баба Киля, после небольшой паузы, - урожай у нас в колхозе в 1946 году был не очень хорошим – работать некому тогда было: мужчин с фронта вернулось очень мало, а те, что и вернулись, в большинстве своем – инвалидами были нетрудоспособными, но если бы планы заготовок, которые спускали  нам в колхоз, не были бы такими жестокими,  и опять не забирали бы у крестьян последнее, то голода в 1947 году не было бы.

   А работали мы, тогда как волы,  – Сталин сказал, что нас после оккупации «перевоспитывать» нужно, вот нас, в основном женщин, и перевоспитывали: не разгибаясь, мы в полях да на фермах, как проклятые, бесплатно работали. Даже коров своих мы на колхозные поля вынуждены были гонять и на них землю пахать,… помню, били мы их тогда, несчастных,  жестоко, заставляли их за собой плуг тащить,… на них тогда и пахали мы, и возили все. Да, что там коровы, - баба Киля горько усмехнулась, - когда те, обессилено лишь мотали головами и уже не реагировали на удары плетью,  женщины вынуждены были сами в плуг впрягаться, и таскали они его до тех пор, пока сами от измождения не падали. А им за эту работу в лучшем случае руководство колхоза несколько вареных картофелин в день выдавало, чтобы они и на следующий день смогли  еще плуг потаскать.

   Видел бы ты, внучек,  свою мамку,… на нее и на таких же, как она - истощенных от недоедания и измученных непосильным трудом,  девчонок, смотреть было больно, они даже домой ночевать не приходили – некогда было: от зори до зори они в колхозе работали. И, возможно в 1946 году урожай зерна был бы и большим, если бы в том году,  кто-то наверху не  решил вместо пшеницы на наших полях хлопок выращивать…

   - Хлопок,… на Украине?!.. – от удивления округлил я глаза.

   - Да, это смешно, но смеяться как-то не хочется.  Помню, когда  весной 1946 года мы  в поле пропалывали этот хлопок, нам уже есть было нечего,… мы траву съедобную искали по балкам и жевали ее, как коровы. Но самое страшное началось осенью 1946 года, когда все то зерно, что полагалось нам как оплата за год нашей работы по трудодням, было у нас отобрано государством и вывезено за пределы колхоза. Обидно было еще и другое – отобранное у нас зерно за границу  вывозили, а то зерно, что не было вывезено, на железнодорожных станциях в вагонах гнило.

    Помню, уже поздней осенью 1947 года, деда Ваню вместе с другими колхозниками отправили на подводах на станцию Зеленый Гай – они должны были загрузиться там зерном, предназначавшимся нам для оплаты по трудодням за прошлый год. Но когда они открыли вагоны, в которых хранилось это зерно, то  ужаснулись: битком заваленная  в вагонах пшеница была полностью сгнившей и своим видом напоминала грязь, ее потом даже наши свиньи есть отказывались.

   Боже,… Боже…

   Баба Киля вновь некоторое время горестно раскачивалась из стороны в сторону, затем, обращаясь ко мне, дрожащим голосом вновь  заговорила:

    - Представляешь, внучек, мы тут,  как проклятые, измученные голодом и непосильным трудом, бесплатно работали, чтобы нашему, измученному войной народу,  было что покушать, а государство наше, словно не ведая об этом, целый состав зерна сгноило. Разве же так можно?!.. Люди у нас в селе, когда узнали об этом, были просто в шоке! У них просто в голове не укладывалось: как такое вообще может быть возможно. 

    А тогда, в 1946 году, выгребая у нас в колхозе все до последнего зернышка и обрекая при этом всех нас на голодную смерть, государство наше, словно и не желая понимать этого, цинично требовало от нас, чтобы мы полностью оплатили еще и так называемый «подворовый» налог.  А это:  250 литров молока, 250 штук яиц; нам нужно было заплатить живыми деньгами налог за каждое дерево в саду, за каждый кустик фасоли, тыквы и мало ли еще за что. Мы должны были в год сдать государству 40 килограммов мяса в живом весе, при этом, совсем было не важно: есть у тебя это мясо или нет,… если нет – покупай, но сдай!  Но, покупать нам это мясо было не за что, и мы вынуждены были договариваться с односельчанами, к примеру, ты сегодня  зарезал свинью – сдашь государству налог за меня, а завтра я зарежу – сдам за тебя. Вот так мы и отдавали все государству,…  друг за друга. Мы обязаны были даже шкуры сдать государству, причем, смолить свинью нельзя было: шкуру нужно было сдать вместе со щетиной. 

    - А, как же потом, сало без шкуры? – удивлено спросил я.  

    - А кого это волновало? - горько усмехнувшись, неопределенно отозвалась баба Киля и продолжила:

   В те голодные годы опять, как и в 1933 году, к неуплатившим государству тот кабальный налог, представители народной власти приходили, и опять они в поисках спрятанных продуктов все верх дном перерывали.  Тогда вновь, как и в 1933 году,  все до последнего зернышка из домов выгребалось, и опять пухли от голода люди, а на улицах мертвые дети валялись. Противно было еще и то, что в документах умерших от голода людей, медики, по указке сверху, писали, что они умерли от ангины или от дизентерии. А те люди, кому и удавалось выжить, ослабленные от недоедания - дистрофией и «куриной слепотой»  болели. У нашего деда Вани тогда тоже расстройство со зрением началось, я его травками разными лечить пыталась, но помогало ему это мало. А с головой он до самой смерти мучился, бедненький, при этом еще и на работу в колхоз он вынужден был  ходить и работать там бесплатно.

   В те, послевоенные  годы, опять, как и в 1933 году, голодных детей зашедших на колхозные поля зерно пожевать, объездчики безжалостно батогами стегали, а власть наша «народная»  за собранные уже после уборки урожая, в поле  колоски или за горсть зерна, умирающих от голода людей в тюрьмы «за расхищение народного имущества» на 10 лет сажала. Я знаю не менее десяти человек с нашего села, которых страх голодной смерти толкал к тому, чтобы идти в поле и собирать  там колоски. Им уже было плевать на то, что с ними будет потом,… они даже надеялись, что когда их посадят, то там, в тюрьме, им будет лучше: хлеб будут давать.

    Тогда, к весне 1947 года люди у нас в селе уже так ослабли, что на работу в колхоз  ходить почти некому было, многие из них, обессиленные от работы, голода и холода, умирали, а многие от истощения становились калеками. Даже инвалиды войны, чтобы с голоду не умереть, вынуждены были рыться в поле, выискивая  гнилую картошку, и ползать по плавням, чтобы набить свои желудки корнями рогозы. Тараканов, мышей, шмелей на навозных кучах люди ловили, чтобы поесть, и опять они вынуждены были есть лебеду, листья и кору деревьев; траву молочай, крапиву, квасец мы в балках выискивали,… иногда люди травились травой -  я до сих пор помню доченьку Пети - Верочку, ее возле  мура соседской хаты нашли. Она совершенно синяя с огромным вздувшимся животом тогда от боли корчилась, а рядом с нею рвотные  массы зеленного цвета… Катя – жена Пети, которого немцы в халупе вместе со спрятанными солдатиками нашими застрелили, сама от истощения уже еле ползая, с ума тогда сходила, думала, что ее доченьке уже конец. Как Верочка тогда выжила – одному только Богу известно! А у людей тогда у всех -  от травы и листьев зубы совершенно зеленые, как у коров, были, и, глядя на них, складывалось такое впечатление, что это уже и не люди вовсе… 

    Слава Богу, - после продолжительной паузы продолжила свой рассказ баба Киля, - мы, несмотря на все те лишения, о которых я тебе, внучек,  рассказывала,  весной 1947 года поля все же засеяли, но осенью урожай уже убирать почти некому было – зерно осыпалось и пропадало, а нам, колхозникам, после того, как колхоз рассчитался сельхозпродукцией с государством, опять ничего не осталось. Работали мы тогда опять бесплатно, и жили мы хуже скотины, многие люди не имели даже одежды и обуви, многие шили себе одежду из мешков, украденных в колхозе, а некоторые люди разрывали немецкие захоронения и с разложившихся трупов снимали их форму, мы тоже тогда, как оборванцы, в одежде из мешков и в постолах ходили.

    - Бабуся, - прервал я тогда бабу Килю, вспомнив художественный фильм: «Донские казаки», снятый в 1948 году, и еще во время моей срочной службы в Пограничных войсках - в 1970 году, раз десять показанного нам: солдатам и офицерам части. В нем жизнь колхозников в послевоенный период  была показана совсем другой – веселой, радостной и зажиточной. – А как же фильм: «Донские казаки»?.. – спросил я ее, - Вы видели этот фильм?

   - А кто же его тогда не видел?.. – усмехнувшись, хмыкнула баба Киля. -  Нам тоже его раз сто показывали, а люди после просмотра этого фильма, когда выходили из нашего сарая, который клубом назывался, не знали: плакать им или смеяться. Это же надо было тому режиссеру, что снимал этот фильм, так  нашу жизнь разукрасить!.. Хоть бы прежде, чем снимать такое  кино,  он приехал  куда-нибудь в колхоз да посмотрел, как людям жилось  в колхозах тогда,… это же не кино, а чушь самая настоящая! В селах тогда люди с голоду умирали, а в колхозах не было денег даже на сухари для этих умирающих  людей, ни то, что на пианино. Девчоночкам нашим сельским не на что было резинку в трусы купить, а в том кино - колхозницы  расфуфыренные по магазинам бегают, жизнью наслаждаются…  

   Доведенные нищетой до отчаяния люди в те времена, внучек, за вилы хватались, и, слава Богу, что в те годы вокруг сел вооруженное оцепление не выставлялось, как в 1933 году, и люди могли свободно идти в поисках еды. Молодежь, как проклятая тогда из сел в города бежала.     

   Наша Анечка, чтобы нам легче было тут прокормиться, тоже в Николаев пошла, и ей так повезло: ее временно, без прописки, санитарочкой в госпиталь на Радостной улице взяли работать, и ей там какое-то питание перепадало. Ей даже завидовали те голодные люди, что вокруг помойных бачков возле госпиталя постоянно паслись. А она, бедняжка, сама тогда, как щепка, была, но, видя, как мы тут от голода мучаемся, даже тем своим нищенским пайком с нами делиться старалась.

   Кто как мог, пытался тогда выжить.  Я тоже хотела уехать отсюда куда-нибудь подальше,  да куда?.. Я несколько раз в Николаев за хлебом пешком ходила и видела, что там творится… 

   Тут, недалеко от нашей хаты пожилая женщина жила – она приехала из Николаева к своей больной сестре, и у нее были какие-то денежные сбережения. Она сама в город уже ходить не могла и просила меня, чтобы я в Николаев за хлебом ходила. Она давала мне рублей 300 – 400, это в те времена была двухмесячная зарплата рабочего, и за каждые две принесенные ей из Николаева булки хлеба – одну, купленную за ее деньги, она мне отдавала.

   - Бабуся,- в ужасе я округляю глаза,- это же за пятьдесят километров...     

   - А что делать, - горько усмехнулась баба Киля, - не умирать же с голоду?..  Пятьдесят километров - это было еще не самое страшное, самое страшное было в другом: хлеб могли отобрать голодные люди, они тогда весь Николаев заполонили. Куда ни глянь - везде они были,… беспризорные дети и инвалиды войны, без ног, с орденами и медалями на груди по улицам  голодные ползали – хлеба просили. На улицах только и слышно было: «Подайте – Христа ради»…  Это был ужас!  

   А той булки хлеба, что я приносила из Николаева, нам троим на две недели хватало: я ее с травой перемалывала и из этого лепешки пекла. Ну и коровка наша, слава Богу, помогала нам голод пережить. Она, бедняжка, за день натаскается с плугом, а потом мы еще и доим ее,… вот так и жили!

    - Бабуся, а что хлеб в городе свободно продавался? – удивленно спросил я.

    - Ну, что ты, если бы хлеб в городе свободно продавался, то, возможно, не было бы голода,…  хлеб тогда в городе только по карточкам продавался, но многим людям не хватало денег, чтобы даже и по карточкам хлеб купить. А сельским жителям карточки не полагались, и мне приходилось хлеб у спекулянтов с огромной переплатой покупать - на рынке булка хлеба до 500 рублей доходила.  По нескольку дней я тогда по Николаеву рыскала в поисках хлеба, и унижалась я перед продавцами, как могла, что бы купить хлеб подешевле, но не зря же мне было идти туда за десятки километров.

   - Какой ужас…- чуть слышно произношу я.

   - Конечно ужас,- словно ненароком, соглашается со мной баба Киля, и подавленным голосом продолжает:

   И ладно бы одно только это, так власть наша родная, придумала  как еще больнее людям сделать: нас стали заставлять за живые деньги облигации покупать.

   - Как это?..

   - Ну, как… - потупила взгляд баба Киля. – Вызвали, к примеру,  твоего деда Ваню в контору, дали ему бумажку разрисованную узорами всякими и говорят: тебе,  как мужику еще способному шевелиться, облигация стоимостью  пятьсот рублей,… а тебе, мне говорят, как женщине уже потрепанной -  облигация за триста,… а вам, девчата - мамке твоей и Анюте говорят, облигации за пятьсот рублей.

   Мы плачем, умоляем председателя сельсовета, чтобы он дал нам хотя бы облигации подешевле, говорим, что у нас нет  денег, а он нам в ответ отвечает: ни чем помочь не могу – у меня план, где хотите деньги найдите, но за облигации заплатите!

   А где же нам эти деньги искать-то было, что это – грибы,  что ли? У нас в колхозе трудодень тогда стоил всего лишь от 15 до 30 копеек.  А если учесть, что мы получали, с учетом различных вычетов, зарплату в виде сельхозпродукции и только по истечении отчетного трудового года, а общая сумма заработанных колхозником денег в лучшем случае составляла тогда не более 150 рублей в год, да еще нам нужно было заплатить кучу разных налогов, то можешь себе представить, как мы тогда жили, и сколько это нам нужно было «найти»  денег, чтобы купить даже одну облигацию за 500 рублей.       

   Люди с голоду тогда пухли, но вынуждены были деньги добывать не для того, чтобы выжить, а для того, чтобы эти бумажки у государства выкупить. Валялись они потом у людей дома, только место среди документов занимали,… многие  люди жгли их -  после денежной реформы в декабре 1947 года им цена уже копейки была.

   Вот так наше родное государство с народом расправлялось!

   Замолчав, баба Киля стала нервно собирать своими натруженными старушечьими руками разбросанные по столу крошки хлеба. 

   - Бабуся, а Вы любите свою страну?.. – только, чтобы что-нибудь сказать,  вдруг тихо спросил я ее после затянувшегося молчания.

   - Люблю ли я?.. – подняв на меня свои опечаленные глаза, баба Киля запнулась. Какое-то время она вновь сидела молча, точно вспоминая и размышляя о чем-то, затем, чуть слышно она проронила: - я никому, даже своим детям не внушала ненависти к стране, в которой они живут,…  я не люблю свою нищую, безрадостную и полную оскорблений жизнь, а в том, что моя жизнь была именно такой,  виновна Советская власть… Я ненавижу ее!

   Я и раньше, слушая рассказ бабы Кили, ощущал ее отношение к Советской власти, но после этих слов внутри у меня словно что-то перевернулось. Я не знал, что сказать и, потупившись, молчал, пытаясь усмирить свои противоречиво-болезненные чувства и жалея о том, что я задал бабе Киле вопрос, ответ на который так взбудоражил мое сознание. А баба Киля после продолжительной паузы вновь заговорила:

   - Я понимаю, внучек, что тебе мои слова неприятны, но неужели после того, что мне пришлось пережить,  ты надеялся услышать от меня другой ответ?.. Разве можно с любовью относиться к власти, которая  исковеркала не только мою жизнь, но и жизнь миллионов таких же, как я, людей?

   Я продолжал молчать и баба Киля, видя мое внутреннее замешательство, сосредоточенно посмотрев в мои глаза, в ожидании ответа спросила меня:

   - Ну, скажи мне, а за что я должна Советскую власть любить?..

   - Ну… - поморщился я, лихорадочно перебирая в памяти все то, что могло бы хоть как-то вызвать в ней чувство гордости за свою Советскую страну. Там была и  Победа над Германией в Великой Отечественной войне; и покорение космоса; и военное могущество страны; и освоение целинных земель; и рост промышленности, и даже советский балет…  В памяти было много разного, чем, как я считал, должен гордиться каждый советский человек, но, перебирая все это в своей памяти, я постоянно ловил себя на мысли, что никакие успехи страны не могут оправдать тот цинизм и жестокость, которую проявляла Советская власть в отношении  миллионов ни в чем не повинных своих граждан.

   Ни ко времени, мне в голову тогда почему-то врывался недавний эпизод, связанный с тем, как я отвозил на Родину гроб с погибшим в Афганистане солдатом.

   Проклятья со стороны родителей погибшего в Афганистане сына в адрес Советского руководства неслись тогда такие, что мне, простому офицеру Пограничных войск, своими глазами уже насмотревшемуся на то, как, с кем и кому наше правительство пытается «помочь» построить социализм, и какой ценой,  даже стыдно перед ними стало за принадлежность к государственной военной структуре, и ощутил я тогда невыносимо горькое чувство  вины своей перед ними.      

    Передав гроб, я тогда поторопился куда-нибудь уединиться и выпить с горя, а еще я тогда понял, что все те злые слова, направленные родителями погибшего, не за свою Родину, солдата, в адрес Советской власти отражают мнение всего народа. И разве мог я тогда представить, что буквально через семь лет после того случая, никто из простых советских граждан  даже не попытается спасти ту, опостылевшую власть нашу Советскую, от краха своего.  

   …Молчание длилось минуту.

   - Ну, так за что же мне ее любить?.. - прерывая молчание, отчаянным голосом вновь спросила меня баба Киля и, видя, что я не нахожу ответа, с неожиданной горячностью, заговорила: – За то, что Советская власть моих близких родственников вместе с их малыми детьми в том, в чем они одеты были, из их же собственных домов повыгоняла?..  За то, что моих родителей она голодом уморила и детей моих – едва не убила голодом, выгребая из кастрюль все до последнего зернышка?.. За то, что меня и всю мою семью, как бесправных рабов, она бесплатно заставляла от зори до зори в колхозе работать?.. За то, что эта «народная» власть не смогла нас от немцев  защитить, а потом нас же, людей, оставшихся в оккупации, считала людьми второго сорта?.. За то, что людей, не сумевших заплатить непомерные налоги, она на каторгу ссылала или за то, что она нас лишила возможности  жить там, где мы хотим, – запретив нам иметь паспорта?.. Или, может быть, за пенсию, которую мне «великодушно» выделила Советская власть, в размере: сначала 8, а потом - 14 рублей?..

   Ну, - вновь обращаясь ко мне, спросила баба Киля после образовавшейся небольшой паузы,- так за что же мне  любить Советскую власть?

    Не зная, что ответить, я молча налил в стакан вино и выпил, а баба Киля, глубоко вздохнув, тяжело поднялась с табуретки, всем своим видом давая мне понять, что на этом наш разговор окончен, вышла из дома и усталой походкой поплелась в сторону своей летней кухни. А я, потупившись, продолжал сидеть за столом, и мне больше не хотелось ни пить, ни есть: какая-то душевная тошнота охватила все мое существо - я, офицер Пограничных войск  КГБ СССР, только что впервые в моей жизни разговаривал с человеком, откровенно презиравшим Советскую власть, и этим, ненавидящим Советскую власть человеком,  была моя любимая бабушка –  баба Киля.

   А еще, осмысливая  услышанное, я тогда почувствовал, как в моем сердце зарождается какое-то новое чувство, пока еще непонятное и далекое, но глубокое и важное. Спустя годы я понял, что тем чувством была любовь к моему многострадальному украинскому народу и ненависть к коммунистическому режиму.

    

                                         

                                                                        ПОСЛЕСЛОВИЕ.

   О том, что было дальше в жизни бабы Кили, я ее больше не расспрашивал: я знал, что в 1957 году, в возрасте пятидесяти девяти лет, после долгой болезни, вызванной осколочным ранением  в голову, умер мой дед Ваня. Лечить его, ветерана Гражданской и Великой Отечественной войн, тогда было не чем. Я хорошо помню, как он мучился от боли, а меня – его пятилетнего внука, моя мама подталкивала к его постели, чтобы я своим детским присутствием скрасил его безрадостное существование. И помню я еще, как для того, чтобы хоть как-то снять его невыносимую боль, мои родители по ночам лазили вокруг камышовой крыши хаты и вылавливали в гнездах спящих там  воробьев. Потом, разрезав их крохотные тушки, мои отец с матерью прикладывали их к так и не зажившей, кровоточившей ране на голове деда Вани.

   Потом, после долгой и тяжелой болезни, в возрасте 47 лет, умерла старшая дочь бабы Кили – Анюта, моя крестная мама. А в 1986 году умерла и баба Киля. Она утром пошла в свой сад и там, возле толстого ствола грецкого ореха, вдавленного в землю немецкими танками и не погибшего тогда, потеряв сознание, упала. Ее парализовало, и уже к ночи в своей постели она тихо умерла на глазах своей дочери,  Нины – моей мамы.

  Я очень жалею о том, что наполненное болью сердце бабы Кили остановилось за каких-то пять лет до того дня, когда Советская власть, называвшая себя «народной» и причинившая ей столько горя, бесславно прекратила свое существование. А глядя на реалии сегодняшнего дня, мне жаль еще и другое:  в Украине слишком много людей, слепо верящих  в коммунистическую утопию. Они, словно «призрак коммунизма», продолжают озлобленно «бродить» по Украине с красными флагами и портретами Сталина – изверга, погубившего многие миллионы человеческих судеб.

   Да, слишком быстро люди забывают о том, о чем, как мне казалось, они никогда не смогут забыть…          

2011 год.        

* Собаки босые - живы и доныне.