Девятая благодарность.

ДЕВЯТАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ.

ДОРОГА совсем новая. За кюветами из-под снега торчали выкорчеванные пни, вскинув вверх толстые подрубленные корни. Чистенькие километровые столбики пугливо отскакивали назад. Поворот, и наш грузовик подлетел к каменному белому домику, над крыльцом которого красовался щит: «Чайная». Остановились деревья. Пропал ветер. Шофер вынул из шапки папиросу, закурил.

В чайной было жарко. Мы уселись возле окошка. Шофер положил на колени ушанку и, выслушав, что я заказал официантке, впервые поинтересовался:

— Командированный? То-то деньги не жалеешь… Зачем, коли не секрет, к нам направлен?

— Работает у вас участковый уполномоченный один. Еду его служебные подвиги описывать.

— Бандитов, что ли, задержал каких?

Я, когда заходил в областное управление милиции, как-то по неопытности постеснялся спросить, почему мне порекомендовали для очерка именно Василия Никулина. Ведь об этом, как вообще обо всех подробностях, приезжий журналист должен узнавать на месте. Единственное, что я услышал о нем, это то, что Никулин имеет восемь благодарностей от одного только областного управления милиции.

— Ведь за какие-нибудь пустяки участкового благодарить не станут? — спросил я шофера.

— Оно верно, — согласился шофер и, принимая от официантки тарелку с борщом, аппетитно крякнул. — Но только о бандитах я что-то не слыхал. Мы-то уж со всякими людьми разговариваем…

«Мало ли что ты не слыхал», — мысленно поспорил я с ним. В милицейских делах я был неопытен. Мне представились вдруг густые еловые леса, подступающие к дороге, топкие низины с желтыми, замерзшими поверх снега разводьями болотной воды; эти глухие места, как мне казалось, должны быть раздольем для темных людишек.

Дальше мы ехали молча, очевидно, от сытости. Я составлял в голове предварительный план очерка. Вначале я расскажу о самом ярком героическом деле, за которое Никулин получил благодарность, так сказать, для завязки. Потом хорошо бы показать, как он, вконец усталый, тут же берется за новое дело и куда-нибудь ночью едет. И уже к утру — тут, конечно, придется сдвинуть факты и кое-что домыслить — к утру схватывает новых преступников. И те при свидетелях сквозь зубы процедят: «Не думали мы, что так быстро работает милиция!» Или что-то в этом роде… Но главное, конечно, это подвиги Никулина: борьба на снегу, нож, мелькнувший в воздухе, и тому подобное.

Солнце вместе с нами двигалось за верхушками деревьев. Потом оно вырвалось на простор и поплыло над снежным полем. В машине стало светлее и будто бы свободнее. Каждый из нас уселся поудобнее; я принялся рассматривать неведомые мне места.

Под дорогой пронырнула узкая траншея. На глиняном бруствере вдоль траншеи лежали черные, обернутые просмоленной лентой трубы, над которыми «колдовали» с огнем электросварщики.

Два трактора тянули каждый в свою сторону серебристые тросы. Впереди тракторов пятился человек с красным флажком и нетерпеливо тряс им. Тросы поднимались все выше и выше. Невдалеке от дороги привставала рыжая ажурная мачта. Две короткие ноги ее уже упирались в бетонный постамент, а две другие медленно, осторожно опускались к краю плиты, чтоб вдруг топнуть один раз и навсегда.

— Вот вам и Песцы, подъезжаем, — сообщил шофер.

Дверь райотдела милиции была распахнута, и я, стараясь казаться свойским, бывалым парнем, козырнул дежурному и без стука вошел в кабинет начальника.

Начальник райотдела принял меня радушно, предложил чайку.

— Давно пора написать о Никулине что-нибудь поучительное, — засуетился он с электрочайником. — Человек он трудолюбивый, решительный, бывший фронтовик…

«Вот видишь, — мысленно упрекнул я шофера за неверие и ощупал в кармане блокнот. — Я, может быть, про него документальную повесть напишу!».

— Сейчас машина на его участок пойдет, хотите, подвезет вас? — предложил начальник и, не дожидаясь моего согласия, снял трубку и набрал номер. — Машина не ушла еще? Пусть подъедет ко мне, корреспондента захватит… Этот Никулин, — он аккуратненько положил трубку и пощупал бок нагревающегося чайника, — обслуживает два сельсовета, шесть тысяч человек… В общем, познакомитесь с Никулиным, все разузнаете. На обратном пути заезжайте к нам, поделитесь впечатлениями…

На этот раз пришлось ехать на вездеходе. Над головой трепыхался брезентовый полог, в щели задувал, попискивая, ветер. Проселочная дорога отчаянно металась вправо и влево. Водитель усердно крутил руль, чтобы вырваться из колеи. Вездеход двигался рывками, непрерывным усилием перебарывая расползшуюся дорогу.

— Разве ж это езда? Землет-трясение!.. — ругался пожилой водитель, притоптывая соскакивающими с педалей сапогами.

«Увязнем», — то и дело испуганно замирал я.

— Не, дальше карьера я не поеду, — сказал водитель.

— Мне обязательно к Никулину…

— А что, Никулин здесь очень часто бывает. Лекции проводит — о дружинниках там, о коммунистическом быте… Меня прошлый год отчитывал, что машинам дорогу не уступаю.

— На преступления с ним никуда не выезжали?

— Это вы про какие преступления?

«А, обозник!» — рассердился я и замолчал.

Вдали тревожно завыла сирена. Мы проехали деревянные домики, склады, транспаранты с какими-то надписями и остановились.

— Взрыв в карьере будет, нет проезда, — водитель передвинул кепку с затылка на самый нос и стал пристраиваться дремать.

Выла, проникая всюду, сирена. Я приоткрыл дверцу, спросил проходивших:

— Как бы мне увидеть Никулина, Василия Николаевича, вашего участкового?

— Знаем, знаем, — перебили меня. — Видите, вон стоит в дверях Ефремов, Николай Петрович, секретарь парткома. Сегодня они с Никулиным технику безопасности проверяли и чем-то недовольны были.

«Пострадал кто-то, — подумал я. — Свежий фактик».

На пороге барака, опираясь спиной о дверь, стоял грузный мужчина и заряжал сигаретой мундштук. На нем было истертое кожаное пальто с дырками вместо пуговиц и широкие сапоги с полосатыми, плохо отмытыми от глины голенищами.

Он посмотрел на меня сквозь огонек спички и, прежде чем закурить, сам спросил:

— Небось взрывов не видел?.. Я их в войну, когда минером был, ненавидел, а сейчас — любуюсь!

Он показал вперед, на лес и солнце. Смолкла сирена. Кругом все стихло. Солнце вдруг зажмурилось. Огромный черный веер, распустившись, вырос из земли и заслонил полнеба. Под ногами вздрогнули доски крыльца. Зазвенели в рамах заклеенные стекла. Но тут же гулким громовым звуком землю встряхнуло еще раз, покрепче, так, что торчащий из нее веер сразу же оказался без опоры и рухнул вниз. В полукилометре от барака темнел котлован, из которого выливались волны пыли.

Парторг придавил сапогом сигарету и растер ее.

— Видел?.. Так тебе кого нужно? А, Никулина! Он, пожалуй, еще здесь. Ты зайди-ка к Соловьеву, это наш заместитель директора, он же — командир дружины. Никулин в прошлом году сколотил здесь дружину — пятьдесят человек. И сейчас у нас — подожди записывать-то — никаких беспорядков. Ни выпивок за углом, ни драк. Так поставили дело… Он, видно, у Соловьева, договариваются о дежурствах в клубе или об инструктаже.

— А насчет убийств, как у вас? — наивно поинтересовался я, держа блокнот наготове. — Были?

Парторг внимательно посмотрел на меня, сдвинул брови.

— Убийств, говоришь?

— Ну, не убийств, — тяжелых ранений, грабежей…

— У нас-то? — он поскреб ногтем бровь. — У нас сейчас пьяный боится на улицу показать нос. Вот ты пойди вечером по поселку…

Теперь уж я внимательно посмотрел на парторга: приукрашивает, что ли?

— Никулину область восемь благодарностей объявила, — сообщил я.

— И мы примерно столько же, за образцовый порядок. А ты поспеши к Соловьеву. А то Никулин непоседа, на мотоцикл — и нету.

Заместитель директора, мужчина шириной почти в полстола, сидел в кабинете один. На столе яркой кучкой лежали красные повязки, за спиной виднелась самодельная карта поселка.

— Василий? Уехал. Наверное, к Яковлеву, председателю товарищеского суда, — сообщил Соловьев, оторвавшись от чтения каких-то бумаг. Пошевелил плечами, сунул ладошки за спину, под поясницу. — Мы одного рабочего за домашний скандал решили на суд выставить, на мнение народное. А то одни прекрасные лекции не помогают, хоть и хорошо их читает Никулин. У кого совести нет, тому чужие слова не впрок. Но когда свой своего чистить начнет, как в баньке, потеют люди от сраму…

— Суды, конечно, помогают, — уныло сказал я, поскольку разузнавать о товарищеском суде не входило в мои расчеты.

— Да еще как! Вы запишите в свой блокнот: Геннадий Еремеев, наш рабочий. И обязательно к нему домой зайдите. Расспросите, как его Никулин на суде до слез устыдил. Теперь уж, посчитать, полгода не пьет парень, ругнуться боится. Проняло!

Загорелое на студеном ветру и мартовском солнце лицо заместителя директора блестело от комнатного тепла.

Я слушал о том, какой Никулин отзывчивый и в то же время строгий, какой он добродушный и принципиальный, в каждой деревне у него помощники. Крутил карандаш и ждал, что вот-вот начнет Соловьев рассказывать: «А однажды был у нас трагический случай…».

«Неутомим, активен, пользуется авторитетом» — на этих сведениях о Никулине разве очерк построишь? У нас сейчас вся милиция пользуется авторитетом. Героики нужно, какой-нибудь подвиг, хотя бы маленький.

В конце концов я даже стал про себя досадовать на Соловьева: «Ну что вы его расхваливаете? Все это милиция каждый день проводит, и в Песцах, и в любом другом селе, и городе!».

И когда окончательно убедился, что командир дружины ничего необходимого мне не поведает, я вежливо распрощался с ним, спросив, где живет этот Яковлев, председатель товарищеского суда.

«Он-то знает всякие интересные случаи», — утешал я себя, понемногу уже теряя надежду написать о Никулине именно так, как первоначально было задумано.

Меня встретил пожилой человек, оживленный, любезный. Прохромал к столу, на котором лежала стопа газет и журналов, и сел, вытянув в сторону прямую ногу. Улыбнулся.

— Работал я, понимаете, тридцать шесть лет почтальоном, а теперь мне, пенсионеру, самому корреспонденцию и все издания доставляют. Жизнь такова…

Постучал пальцем по раскрытой газете, посетовал:

— Про нас тут, видно, никогда не напишут. Тихий у нас уголок. Ничего выдающегося. Пожаров и тех — тьфу, тьфу! — не случается.

— Почему же? — для приличия удивился я.

— Почему? Дело потому что поставлено. Вот тот же Никулин, Василий — очень приятно, что вы им интересуетесь — вот он все хаты обошел, старух — и тех инструктировал, что и как. Ведра, топоры помогал по стенам вешать. На собрании выступал, говорил родителям, не позволяйте, мол, детям играть со спичками, с керосином…

«Завел теперь — связь с массами, авторитет… Эпизод где?!» — грозно глянул я на Яковлева.

— Вот вы на суде обсуждали некоего, — я заглянул в блокнот, — Геннадия Еремеева. Так вот он что — хулиганил?

— Был хулиган, и то — от глупости. Проявлял слабость к вину. Выпьет, домой придет, гайка в голове соскочит — и давай о себе говорить. Жену ударил. Как выяснилось, не согласилась она, что у него сила воли имеется. А ведь у самого двое детей! Вот и выставили его на общий суд. Василий речь держал. Вы о нем написать хотите? Приятно будет почитать… И дружкам Еремеева досталось, и комсомольцам, что проглядели. Всем, в общем. Но на справедливость никто не обижался.

«Проверю-ка, не врет ли старик», — хитро решил я и попросил его:

— Вы меня до Геннадия, может, проводите? Хочу выяснить, как он себя на суде чувствовал.

— Известно как, ревел. Просил: «Пятнадцать суток дайте, только не срамите». Перед всем народом поклялся, что бросает пить, только по праздникам если, и то в меру.

Яковлев надел пальто и, описав прямой ногой полукруг, пригласил:

— Пойдемте. Может, вы обо мне случайно строчечку потом где-нибудь напишете: так, мол, и так, письма носил…

Геннадия дома не оказалось, и старик охотно вызвался помочь мне отыскать участкового уполномоченного.

— Свободным временем я вполне располагаю. Да и мне он тоже нужен. Мы тут с ним наметили еще одного с песочком пробрать…

Подробности нового дела меня не заинтересовали: почти то же самое, что и с Геннадием.

«Лихо же этот Никулин за порядком следит, — невольно подумал я. — Такому бы человеку да серьезное преступление! Хотя бы кражу. Вот не везет человеку!».

— Неужели у вас, в самом деле, ничего не пропадает?

— Пропадает. Несушка раз исчезла, — начал перечислять Яковлев, — как-то ключ гаечный у тракториста затерялся…

Обижаться на старика не хотелось. Но от услуг его я отказался: настоящий журналист без провожатых найдет все, что ему надо.

В общем, я чувствовал, что материала для боевого очерка нет. Разговорчики, разговорчики, на всех этих фактиках далеко не разбежишься.

— Он, может быть, в ремонтных мастерских! — крикнул Яковлев вдогонку мне. — Тут недалеко, в трех километрах…

Через час тяжелой ходьбы я увидел за длинным забором ряд зеленых комбайнов, греющихся под солнцем, и плоский дощатый домик с маленькими оконцами. Постучал в дверь.

— Ктой-то там?

В комнате оказалась маленькая девочка с двумя коротенькими, как гороховые стручки, косичками, на которых едва держались бантики.

— Я учусь печатать, — сказала она, поворачиваясь ко мне, и язычком заслонила во рту дырку от выпавших зубов. Перед нею на столике возвышалась пишущая машинка.

— Если ты механизатор, я тогда знаю, что тебе сказать, — заявила девочка.

— Нет, я ищу Никулина, дядю милиционера…

Она перебралась коленками на стул.

— Я Никулина Лена, а папа поехал со всеми везти удобрение и еще зачем-то. А я тут отвечаю по телефону.

— Куда же они поехали? — растерянно улыбаясь, спросил я ее.

— Я могу вас проводить и показать, но я обещала папе, что усижу на месте. И еще — папа по сегодняшним дням вечером в школу ходит…

К вечеру, отшагав еще с десяток километров по грязи и вязкому снегу, я добрел до поселка и сразу же направился к школе, самому высокому каменному зданию, вокруг которого на всех деревьях висели скворечники.

Директор школы, сухонькая женщина со сложенными в щепотку губами, встретила меня, раздосадованного и запыхавшегося, в коридоре:

— Тс-с! Вы, товарищ, кого разыскиваете?

— Никулина, — устало сказал я. — Целый день гоняюсь за ним. Он у вас… Я уже знаю — активист, лектор, член КПСС с 1960 года… В общем, говорят, он сейчас здесь.

— Будет переменка, узнаете. Вы, я вижу, приезжий. Местные так за милицией не гоняются!

— Вам он тоже, конечно, помогает? — равнодушно поинтересовался я.

И наперед уже знал, что и тут его начнут расписывать: «Помогает отстающим, борется за дисциплину на уроках… Бывают же люди — во все вмешиваются, все их волнует. И когда только успевают?

Забренчал звонок, и из каждой двери появились взрослые парни, озабоченные молодые женщины, просто одетые, неторопливые.

— Никулин! Никулин! — звала директор. — Никто, товарищи, не видел Никулина?

Наконец-то! Рослый, плечистый мужчина в милицейской форме направился к нам. Таким я себе и представлял его! Здоровяк с круглыми плечами, еле умещающийся за партой…

— Старшина Хапалов! — представился он.

И тут только я понял, что этот человек и не мог быть Никулиным, так как Василий — офицер, лейтенант.

— А где же Никулин?

— Не пришел сегодня.

«Ну вот, — злорадно подумал я. — Утверждали, что он регулярно посещает занятия. Вот вам, прогулял!».

— Не мог он сегодня прийти: дежурит вместо меня на новом шоссе, — кратко пояснил старшина и, поскольку директор школы вдруг привычно, как на уроке, закивала ему: «продолжай, мол», — добавил:

— Нам лейтенант Никулин всегда помогает, когда у нас дежурство с занятиями в школе совпадает. Он, так сказать, хорошо учится, а мне, например, наука тяжеловато дается. Вот он и выручил меня сегодня…

Хапалов затем рассказал, как хотел бросить учебу «по семейным обстоятельствам» и как Никулин, узнав об этом, заставил-таки его взяться за ум…

«Нет, я должен обязательно повидать его!» — твердо заявил я самому себе, выходя из школы. Я уже не мог уехать, не познакомившись с человеком, о котором все люди вокруг говорят с такой охотой и благодарностью, с таким уважением, что иной герой может позавидовать. «И выходит, — думал я, шагая по широкой полной ветра колхозной улице под качающимися фонарями, — что добрую славу себе он добыл не громким делом, не раскрытием таинственного преступления, а ежедневным, кропотливым трудом, неутомимой заботой о порядке в своем районе. У такого и не может случиться намеренных преступлений. Он ведь предупреждает их. И вот почему уже полтора года как ни в его колхозах, ни в поселке карьера не произошло ни одного «ЧП».

ВОЗВРАЩАЛСЯ Я ИЗ ПЕСЦОВ поздним вечером, полный мыслей о людях, подобных лейтенанту милиции Никулину. Шофер грузовика несколько раз громко кашлянул, пока я не обратил на него внимания. А-а, старый знакомый!

— Ужинать в той же чайной будем? — спросил он, подмигнув.

— Обязательно. И я опять угощаю.

Шофер недоверчиво покосился на меня:

— Отыскали бандитов?

— Да нет их. Зато с чудесным человеком познакомился… Ты мне вот скажи, что легче: поймать каких-нибудь хулиганов или сделать так, чтобы хулиганов вообще не было?

Мимо мелькали запорошенные снегом ельнички. По шоссе тянулся обоз с сеном. И когда мы обогнали его, шофер ответил:

— К примеру, уличить меня, когда я был выпивший, каждый мог. А вот отучить от водочки, на гордости моей сыграть, только один человек сумел, тоже из милиции он. Никулин Василий Николаевич… Вот про него бы вы, товарищ журналист, написали. Приезжайте еще, а?

ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ.

ВЫВЕЛ из сарайчика лошадь, потрепал ее по холке:

— Ну-ну, резвая… Смотри у меня.

Она покорно позволила подвести себя к бричке, стала меж оглобель. Была молодость — была резвость. Лишь от доброго ухода в колхозе не пропала в ней ни сила, ни выносливость, и она верно служит новому беспокойному хозяину.

В огороде среди грядок выпрямилась, услыша бряцанье уздечки, жена Ивана Васильевича, отряхнула о фартук руки:

— Ватник, Иван, накинь, слышишь? Студеная роса была.

Она перешагивает через грядки, на ходу оправляя тряпки, которыми с подветренной стороны закрыты парниковые рамы.

— Мог бы денек никуда не ехать, помог бы мне. Огурцы-то по третьему листочку пустили, рассадить надо…

Иван Васильевич возится со сбруей; не оглядывась, обещает жене:

— Вернусь, подсоблю. Ты без меня не начинай.

Два десятка лет живут они вместе — ныне он наперед знает, когда и какой услышит вопрос. Да и она, как всегда, предугадывает ответ, чувствует, верить или не верить.

— Уж ты вернешься…

— Без ватника продрогну — скорее приеду.

Она тревожно представляет себе, как он поеживается в одном кителе, а дорога вдоль Исети еще не отогрелась после ночного тумана, и ветер от реки такой знобящий — немудрено любую хворь подхватить.

И вот она уже выносит из дома ватник, кладет его на сиденье брички.

— И чего ты, Иван, всегда летишь-погоняешь? Ладно, дочки из школы прибегут — мы и без тебя управимся.

Он поглаживает статную лошадь по холке:

— Ну-ну, стой, шалая…

КРАСНОМЫЛЬЕ. Вытянулось село вдоль реки. За последние годы обновило свои хаты, окружило себя яблоневыми усадьбами. Богатый стал колхоз. Дом культуры построил. Стоит ныне посреди села белый дворец. В его зале нередко теперь проходят и районные совещания, и слеты.

А скоро возле Дома культуры пойдут на снос три темных ветхих избушки. На этом месте поднимется трехэтажная каменная школа.

«Как в городе — лачуги на хоромы меняем!» — в который раз радостно изумляется Иван Васильевич.

Он останавливается возле небольшого зеленого домика, вылезает из плетеного кузова. Дрогнула занавеска на окне: увидели гостя.

— Здравствуйте, — говорит Иван Васильевич, переступая порог.

Невысокий краснощекий парень, Станислав Камаев, неловко улыбается, может, оттого, что встречает гостя в старом комбинезоне, пропитанном мукой.

Иван Васильевич отдельно здоровается с женой его.

— Забыл я только, как звать тебя.

— Евгения, — отвечает та и все вытирает и вытирает тряпкой стол.

— Просто навестить заглянул. Не прогоните?.. Узнать, как живете, как дружите?..

Станислав и Евгения недавно поженились. Колхоз помог им купить полдома. В комнате пока что без обновок, и обои надо менять: повытерлись. Но вещи уже прочно заняли каждая свой угол, на много лет установив приглянувшийся хозяевам в день переезда сюда порядок.

— Вы садитесь, — приглашает Станислав, обмахивая рукавом табурет. — Пожалуйста, Иван Васильевич…

Да, не жил бы Станислав Камаев здесь, не был бы хозяином этого пускай скромного, но уже своего домашнего очага, если бы не Иван Васильевич Белокуров, сельский участковый уполномоченный.

Станислав подмигивает жене: собирай-ка на стол.

— Нет, нет, — протестует Иван Васильевич. — Я только передохну у вас, ехать мне надо…

Минувшей осенью Станислав со своим горластым дружком Юрием Авериным выпили в обед. Удалыми себя почувствовали. А когда зоотехник пристыдил парней, накинулись они на него с пьяной злобой, так что еле мужики оттащили.

Тогда и познакомился Иван Васильевич со Станиславом. Правда, и раньше встречал он этого парня, знал о нем то, чего не знали многие: что вырос он без матери и отца, все добро его на нем, зарабатывает достаточно, но все, что получает, тратит с дружками на водку. Знал, что парень-то вообще с головой и руки у него до работы легкие.

Все это, не тая, Иван Васильевич рассказал на колхозном собрании и убедил многих, что горячиться и торопиться с решением не следует. Если на глазах ломается судьба человека, нельзя ли дать ей выпрямиться? Молодого коня сто раз перековать можно.

Поспорило собрание, поколебалось — первый раз принимало оно такое решение — и постановило: если Станислав клянется быть хозяином над собой, — взять его коллективно на поруки и помочь устроить ему жизнь.

И вот — все устроилось…

Иван Васильевич поднимается, чувствуя, что он засиделся, что хозяева тоже спешат.

— Загляну как-нибудь в другой раз.

Все-таки очень большая, хотя и незаметная для чужих, перемена произошла в этом зеленом домике. Нет, не только внешне из года в год хорошеет Красномылье!

ДОРОГА ЕЩЕ НЕДАВНО РАЗМЫТАЯ весенними дождями, отвердела и сузилась. Уже нет нужды выбирать, где проехать, где объехать, — можно гнать напрямик. Только плетеный кузов брички раскачивается, подскакивает на колдобинах.

Теплый ветерок притронулся к щекам Ивана Васильевича. Бричка выехала на пригорок.

Впереди, вдоль черной ленты вспаханной земли, двигался трактор. Грачиная стая следовала за ним по свежей борозде; птицы вспугивали друг друга, перелетая ближе к плугам.

Дальше — еще трактор. Он стоял возле узенькой черной ленточки — больше не осилил. Птиц вокруг него не было. Трактор торчал среди поля, как вывороченный из земли камень: приметно и ненужно.

Иван Васильевич оставил на дороге бричку и пошел напрямик к неподвижному трактору. Поле было утыкано кукурузными пеньками, словно кто-то наметил колышками аккуратные прямые стежки. Пеньки трухляво расплющивались под ногами. В воздухе, разогретом утренним солнцем, весело звенели жаворонки.

— Эгей! — крикнул Иван Васильевич, крикнул будто бы и жаворонкам, подбадривая их, и трактористу, который наполовину влез в мотор.

Тракторист поспешно выпростал голову из-под капота, обернулся и, не слезая с гусеницы, спросил:

— Кого зовешь?

— Тебя, тебя, Кузьма Егорыч. Что встал вдруг?

Усы тракториста раздвинулись в усталой усмешке.

— Какой же это ремонт машины! Два раза чихнула-весь дух вон! Ты посмотри, посмотри-ка, Иван Васильевич, все проволочки соединены, гайки закручены, краской помазаны. Где больное место — не найдешь. Что ж я, обязан полный разбор нутра производить? Не инженер я, Иван Васильевич, осуществлять разбор мотора. У меня есть всего лишь один техминимум знаний.

Он спрыгнул наземь, сунул грязные кулаки в карманы и снова начал жаловаться:

— Утром по всем буграм гудение: пошли, значит, кругом поля бороздить. А мне, как псу у конуры: скули не скули — уйти некуда. Жди ремонтников…

Ждал он, видимо, давно. Земля на гусеницах обсохла и, если задеть ее, пылилась легким дымком.

Иван Васильевич положил на гусеницы перчатки, одну на другую, и, подпрыгнув, встал на них вздрагивающими коленями. Определил: трактор недавно отремонтирован. Какие же тут могут быть поломки?

— Помоги, Иван Васильевич, ты человек бывалый, должен во всем разбираться, — доверчиво уставился на него тракторист.

— Не понимаю я тут всех тонкостей, — окунулся в мотор Иван Васильевич. — Моя техника вон, четырехногая…

Тракторист привстал на цыпочки, пробуя заглянуть под руки Ивана Васильевича: что он делает? Попросил:

— Ты там царапиной пометь, в котором месте слабина. Чтобы мне потом сразу знать.

Иван Васильевич выдернул из-под колен одну перчатку, всунул в нее руку и, морщась, начал отвинчивать что-то. Кузьма Егорыч участливо глядел снизу на его лицо и вслед за ним тоже морщился.

— Ключ подать? — предложил он.

— Не нужно, — Иван Васильевич вынул из-под капота толстую шайбу и шумно продул ее. — Просто смазки многовато… Перекорми лошадь — тоже не поедет.

Тракторист растопырил кулаки в карманах брюк — получилось галифе. Он так и стоял, изумленный заключением случайного гостя. Затем смущенно потоптался и полез в кабину трактора.

Иван Васильевич спрыгнул на вспаханную полосу.

Трактор фыркнул, вскинул носом и задрожал, потом шевельнул, гусеницами, присел; растопыренная пятерня плугов зачерпнула пласт земли и вывернула его белыми корнями наружу.

— Идет! — одобрил Иван Васильевич и зашагал сбоку, спотыкаясь о кукурузные пеньки.

На вывороченных комьях засверкали жемчужные нити инея. Тракторист торжествующе взглянул на милиционера и остановил трактор. Не заглушая мотора, выбрался на скользкую, заблестевшую гусеницу.

— Все исправно! Ну, спасибо. И как это ты?

— В колхозе, чай, живу всю жизнь… Ты уж при мне сделай круг, до дороги и обратно, я посмотрю. Плужками на какую глубину берешь?

— Не беспокойся, Иван Васильевич, норму не нарушаю. В тютельку.

— Ну и плохо, Кузьма Егорыч. Надо бы уголок немного больше против нормы ставить. Смотри, как надо…

И он зашагал к плугам. Кузьма Егорыч спрыгнул и поспешил следом за ним.

ДВЕРЬ БЫЛА ПРИОТКРЫТА. Парень пихнул ее ногой, чтобы она во всю ширь распахнулась перед ним, встал на пороге и, равнодушно познакомившись взглядом со всем, что имелось в комнате, в последнюю очередь уставился на Ивана Васильевича:

— Скучаем, папаша?

— Входи, погрустим вместе, — спокойно пригласил Иван Васильевич.

Парень длинно шагнул и, не вынимая рук из карманов, сел, вытянув прямые в пыльных сапогах ноги поперек комнаты. Вытащил в ладони из кармана паспорт и трудовую книжку, раздвоил их в руке и издали, словно битые карты, кинул на край стола так, чтобы Иван Васильевич потянулся за ними. А сам стал безразлично рассматривать, как шевелится носок его сапога.

— Я к тебе, папаша, — не поднимая глаз от сапога, наконец, заявил он. — Говорят, звал ты меня. Давай, занимайся мною. Другим уже надоело заниматься!

Носок сапога замер. Глаза парня переместились на Ивана Васильевича, — черные, глубокие, без блеска глаза, сдвинутые близко друг к другу, к переносице, как дула у двустволки. Ехидно, устало заговорил:

— Когда от человека хотят отделаться, притворяются заботливыми. Уча-астливыми! «Дорогой мой, — говорят, — заняты все подходящие местечки, хотите на неподходящее?».

Парень заулыбался, задвигал локтями вперед-назад, не вынимая рук из карманов, как будто затрепыхал ощипанными куцыми крыльями.

— Начинай, папаша, заманивай куда-нибудь на каменоломню или дороги мостить: «Дело, мол, вдохновенное, ответственное, только самым отважным оно доверено!». Нарисуй мне романтику, проводы с музыкой! Чтоб я воздух от нетерпенья глотнул: ах, направьте меня добровольцем, я оправдаю доверие… Меня, первоклассного сварщика и слесаря!

Парень подтянул одну ногу и выложил на колено пачку сигарет и коробку спичек.

— Невесело, папаша.

— Таковы твои шутки, Федор.

Тот закурил, начал кривить ртом, выталкивая дым то в одну, то в другую сторону. В упор сквозь дым посмотрел на морщинистое, опечаленно внимательное лицо Ивана Васильевича, спросил:

— Что, папаша, на меня смотришь? Гляди документы.

— А что в твоих документах-то? — зябко пожал плечами Иван Васильевич и шумно вздохнул. — Имя с фамилией придуманы не тобою. Что годков двадцать два тебе, что холост и судимость есть? Что волком ходишь? Все это без документов видать. Одного не пойму я: на самом деле ты лют или же озверел задним числом, когда уже кусать некого.

— А еще чего непонятного? — спросил Федор.

— Еще следующее объявлю тебе. Ждешь ты сейчас, чтоб я тоже строго побеседовал с тобой, а в живой помощи отказал. Ждешь, Федор, даже невтерпеж тебе, «Перестрахуется, мол, старик и откажет». И тогда уж ты мне… уши словами позабьешь вполне безнаказанно, на прощанье. И будешь рад, что потешился. А, Федор? Я, однако, хочу-таки тебе помочь устроиться, чтоб зацепился ты за настоящую жизнь. Ради этого я тут. Знаю я тебя, убери свои книжечки…

За спиной парня сверкали окна. Будто подпирая их, вытянулись столбы солнечного света, внутри каждого тягучими лозами вился дым.

— За меня же перед общественностью отвечать придется, — улыбнулся Федор.

— Конечно.

— Кто же, если я ничего не гарантирую, согласится?

— Если ты не возражаешь, то я…

— Ты, папаша? А ты направишь меня в наилучшую, в коммунистическую бригаду?! — Он ладонью отогнал от глаз дым. — Или же пошлешь к неподдающимся, в отсталую?

— Определю по специальности, туда, куда требуются хорошие сварщики и слесаря. И думаю, что сам ты себя в узду возьмешь.

Федор шевельнулся после долгого неловкого сидения. Подхватил соскользнувшие с колена пачку и коробок. Из пачки высунулись сигареты. Он вбил их щелчками назад, одну за другой, и пальцем прикрыл дыру в пачке; поднялся, потянулся.

— Ты, папаша, мне нравишься.

Иван Васильевич, шаркая сапогами, прошел мимо него открыть окно. Сказал, щуря глаза:

— А ты, Федор, пока мне не нравишься. Да и староват я с первого взгляда влюбляться. Ты пойди, погуляй пока, а я съезжу в автомастерскую. Может, согласятся хлопцы тебя в свою компанию взять.

Дымное облако, пятясь, начало выползать в окно. Федор протянул руку к документам, потащил их к себе по столу и сунул, будто прилипшие к ладони, в карман. Спросил:

— Не боязно, папаша, за меня ручаться?

— А никак ты уж сам испугался?

— А вдруг подведу я вас?

— У тебя выхода, парень, нету. Или в люди выбиться, или совсем никудышным стать.

— Ну, вы смешите меня, папаша!

— Ты же скучал… Будь здоров, Федор. Иди погуляй, подумай.

Дверь захлопнулась плотно и осторожно.

…В пристройке автомастерской поднимали под потолок кран-балку.

Сначала она проплыла со двора на восьми плечах и под общий выдох шлепнулась оземь, оставив на восьми ватниках по мокрому черному погону. В высоком сумрачном помещении над разобранными тягачами и облезлыми самосвалами свисали ослепительные лампочки. Под потолком друг против друга зияли две сквозные пробоины, в которые нужно было вставить этот двутавровый рельс.

Все ремонтники толкались у кран-балки. Пожилой мужчина с суетливыми руками, начальник автодорожной колонны, отчаянно кашлял и сквозь кашель, чертыхаясь, втолковывал всем свои соображения. Рабочие, перебирая руками, приподняли конец балки. Она долго нерешительно раскачивалась, пока ее не бросили обратно на земляной пол.

— Разве ее, чертовку, без крана подтянуть…

— Как упадет на темячко — начисто облысеешь.

Иван Васильевич, присевший было в сторонке, чтобы подождать, когда все освободятся, подошел, придавил каблуком чей-то окурок.

— Слушайте. Заглянул я к вам…

— Да уж по делу, знаем! — озорно крикнул кто-то.

На него шикнули.

— По одному человеческому делу. Пристроить хотел бы к вам хлопца, от людей совсем почти отбившегося.

— А зачем он нам нужен?

— Как раз вы нужны ему, а не он вам, потому я и приехал просить вас взять его испытательно, протереть на хорошей терке да посмотреть. Может, корочка у него гнилая, а нутро еще крепкое… Может быть, вы его еще отремонтируете!

В открытые ворота мастерской с шоссе тянулся терпкий запах: асфальтоукладчики ссыпали и намазывали на усыпанную щебенкой дорогу горячую зернистую массу. Позади них тяжело и неотступно двигались катки, оставляя за собой гладкий след.

Кто-то вскинул ржавую от балки ладонь, заговорил:

— Думай — не думай, не глядя не ответишь. Пусть приходит. Посмотрим, на что годен, а потом будем решать, сможем ли мы его отремонтировать или отказываемся. Так? — спросил он у всех.

— Устроим ему экзамен по всей строгости…

— Помогаем милиции ловить субчиков, а уж исправить-то, перековать… Возьмемся?

— Это как он к нам войдет, нараспашку или с затайкой на уме!

— Вот так ему и передать!

— Если уж сам Иван Васильевич просит…

Все вместе вышли во двор. Лошадь, увидев людей, ржанула.

На землю наслаивались вечерние тени, с шоссе доносилось шмелиное гудение работы.

Иван Васильевич выдернул из-под сиденья кнут, сказал обрадованной скороговоркой:

— Поеду, значит, предупредить хлопца о вашем согласии. Звать его — Федор Прахов. Придет он к вам завтра. Вы уж к нему не с опаской, а с лаской, чтоб зло из него выплеснулось…

ВЕЧЕРОМ В ОКОШКАХ ДОМОВ желто горят электрические лампочки. Кругом подступает к селу рыхлая пахота. И такая же черная, как перевернутая тракторами земля, опускается быстрая весенняя мгла.

Иван Васильевич ввел во двор лошадь, распряг ее, поставил в сарай. Постучал в окошко. Тяжело брякнул запор.

— Ты, что ль? — сонно спросила жена.

— А то кто же?

— Поздно.

— Не в кино ведь, не опоздал.

Вздохнув, жена пошла за ведром. Скрипя дужкой, поставила его у порога, положила на табурет мыло…

К потолку, оклеенному голубыми обоями, прилепился над абажуром светлый круг. В углу деревянная кровать с пузатой периной. На подушках желтые головки — дочки спят.

Жена достала с полки тарелку. На плите темнел большой котел, над которым колыхался пахучий густой пар.

— Я сегодня пеструю приколола, не неслась…

Жена угадывала: приехал муж очень усталым, а усталость у него после долгих разъездов обычно переходила в злость, недолгую, коли не встревать попусту; пережди — и муж сам в разговоре обо всех своих хлопотах расскажет.

Под вышитой салфеткой мурлыкал приемник. Жена присела спиной к лампе. В морщины на лице, как в щели, набились темные тени, которые при разговоре мягко шевелились.

— Машины — те за лето изматываются, так ремонтируют их. А человека, тебя взять, как после такой работы вылечишь?

— Для человека все равно запчастей нет, — сказал, склонившись над тарелкой, Иван Васильевич.

— Отпуск-то тебе положен?

Иван Васильевич повел костлявыми плечами. Ел быстро; разваристая курятина сочилась жиром.

— На крышу-то всего пять штук шиферу и требуется, взамен битых, — вдруг сказала жена и шумно вздохнула. — Выписать своему участковому милиционеру не могут. А ты там от темна до темна.

Как сахарные, хрустели на крепких зубах Ивана Васильевича куриные косточки. В усталых его глазах отражалась лампочка под абажуром.

— Всего пять штук шиферу выдать, — не унималась жена.

— Чего ты меня совестишь? Я же о ремонте крыши первый заговорил.

— Вот и я говорю.

«Как молодой, неугомонный-то, — вспомнила с тайной улыбкой жена. — Непоседлив: летом, бывает, что и домой не приедет, а дома по хозяйству — грядки окучить, залить потолок цементом или стены оклеить обоями — приходится со стороны людей звать. Недомовитый», — положив руки на стол, опечалилась в который раз жена.

Под ногами прохаживалась сытая кошка. Жена убрала со стола опустевшую тарелку, смела крошки в ладонь.

— Пошел бы уж, как все мужики, в механизаторы. Милое дело — водил бы трактор. Железа бы на крышу получил, не то что шиферу.

— Мне и за мое дело немалое спасибо от людей.

— Да я разве что говорю, — жена выкинула кошку в сени, подтянула гирьку на часах. — Завтра опять за свои дела?

— А как же.

Печка приняла под свою теплую тень Ивана Васильевича. Он пошевелился, придвигаясь к ее горячему белому боку.

В приемнике сухо потрескивало, два диктора вперемежку читали последние известия: далекие незнакомые колхозы справились с пахотой, южные механизаторы уже готовились к уборке.

«Завтра — помогу по дому, у младшей дневник надо б проверить», — закрыв глаза, загадал себе Иван Васильевич; в руках, ногах пела, таяла усталость. Стар, видимо, уже: быстро ко сну клонит. Хотя ему, точно колхозному председателю, и некогда сейчас отдыхать, не до того — весна, пахота, чужие люди понаехали, строители, дорожники, шоссе новое прокладывают… И бродят мысли, бродят.

Не о пяти штуках шифера заботы Ивана Васильевича. И не только жена и две дочери на плечах его. Через год миллионы должен зарабатывать их колхоз: оцинкованным железом заблестят крыши, добра-то сколько прибавится..

Сквозь сон услышал стук в окошко. Разлепив глаза, увидел пристывшие к стеклу лицо и две ладони.

— Иван Васильевич!

— Что ты… А?

— Позвонили, Иван Васильевич. Давайте, быстро седлайтесь и в Ковригино. На сельпо замок сбили!

Жена засуетилась первая. Разговаривать не о чем, все понятно. Выбежала во двор к сарайчику, отодвинула запор, сама вывела лошадь:

— Ну же, застоялась, мертвая…

ЖЕНСКИЙ СИЛУЭТ.

ВЕРТОЛЕТ сверкнул серебристым зонтом. Земля под вертолетом развернула длинный и широкий ковер. Разлинованы огромные серые квадраты — пахота. Белый шовчик перечеркнул ковер, вдоль шовчика протянулись тонкие нити проводов. Пилот будет вести вертолет над этой дорогой до поселка Сарыкча, куда со специальным заданием следователя вылетел старший оперуполномоченный по дознанию лейтенант милиции Николай Серебряков.

Полуприкрыв глаза, лейтенант думал о том, что через шесть дней будет уже год, как он женат, и какой у него, то есть у них с женой, забавный сын. Сейчас он лежит, наверное, в коляске под деревом и смотрит удивленными глазками в небо…

Внизу вдоль дороги поплыли в два ряда, будто связанные тенью, белые домики.

Вертолет резко спускается ниже. Его тень нырнула с крыши во двор, взобралась на следующую крышу. Поселок Сарыкча.

— ДА НУ, ВХОДИ ЖЕ, — ворчливо проговорил конвоир, вводя в комнату коренастого парня, и попридержал его за рукав.

Серебряков сказал привычно вежливо:

— Садитесь.

Парень стоял и медленно, внимательно осматривал комнату.

— Прошу прощения, товарищ лейтенант, — выступил вперед конвоир. — Он у нас совсем не слышащий, не говорящий. В районе, вот, один глухонемой.

— Ах да-да!.. — Серебряков ругнул себя за невнимательность. Ведь он только что прочитал об этом в документах. Постучал карандашом по столу.

— Сызмала еще оглох, — пояснил конвоир. — А может, и родился так, никто не знает. Отец его на фронте без вести пропал. Мать в сорок шестом году умерла от болезни какой-то… На шахте он отвальщиком работает; никакой грохот ему нипочем.

Конвоиром был пожилой, рябоватый милиционер, загорелый, с черными морщинками у рта, давний местный житель. Об Илье Жухове, этом глухонемом парне, он знал многое. Правда, все его сведения ограничивались фактами официального порядка: когда родился, где работает и живет, как ведет себя дома.

— Все-таки мне его необходимо допросить, — вслух самому себе сказал Серебряков.

— А что допрашивать? И так ясно. В протоколе все указано.

В пространном протоколе, действительно, преступление Ильи Жухова описывалось очень подробно. Ворвался в дом к соседу, учинил драку с трактористом Ермаковым, убежал, а когда Ермаков настиг его, уже в доме Жухова, последний ударил его топором; указывалась величина раны. Потерпевший отправлен в больницу без сознания.

— На другой день лишь очнулся, — добавил конвоир, присаживаясь у двери. — И тоже не знает, почему его этот глухой изувечил. Говорит: «по природной злобе».

— Жухов был пьян тогда?

— Илюша наш непьющий. Ну, а вот же, гляди, натворил!

В деле имелось свидетельство фельдшера. По его заключению, Илья Жухов нанес Ермакову увечье, вызвавшее потерю трудоспособности пострадавшего.

Серебряков взглянул на стоящего перед ним курчавого остролицего парня, который тревожно и внимательно переводил глаза с конвоира на приезжего лейтенанта, стараясь понять, что они говорят.

Серебряков пододвинул ему протокол и, медленно шевеля губами, громко произнес, словно глухой мог все-таки услышать:

— Прочитай. Понимаешь? Правильно ли все описано? Может, с чем не согласен?

Тот замотал головой.

— Неграмотный он, — охотно пояснил конвоир, поднимая голову. — Он, когда расписывается, только букву «ж» выводит, взамен фамилии. Других букв не знает. Не учил никто.

Понимая, что речь идет о нем, Жухов обеспокоенно начал показывать что-то лихорадочно быстрыми пальцами; длинный завывающий звук вырвался из его рта. Глаза умоляюще обращались то к одному, то к другому: «Поймите же меня, выслушайте!».

— О чем? О чем он? — привстав, силился расшифровать его жесты Серебряков.

— Кто его знает, — поджал конвоир ноги под табурет. — Оправдывается, небось. А что тут доказывать, коли допустил физическое увечье. Да еще трезвый. Тому и свидетели есть.

— И все же необходимо допросить!

Жухов перестал жестикулировать, замер, руки его, как подрубленные, повисли, и в глазах навернулись крупные, с виноградину, слезы. Да, он ничего не мог объяснить. Никому. Его не понимали.

— В Барнауле и Горно-Алтайске есть отделы общества глухонемых, — вспомнил вслух Серебряков. — Значит, есть люди, которые могут перевести его «речь».

Конвоир тоскливо вздохнул:

— В том-то и горькое его дело, что не могут. Один раз они к нам приезжали — не поняли его. Своеобразная у него эта мимика. Он же никогда с глухонемыми не жил, придумал, видать, всякие свои жесты… Да и что, товарищ лейтенант, его слушать. Жалко Илюшу, но все равно ему срок отбывать придется, все же факты есть.

«Да, тут работы, работы…» — подумал Серебряков и постучал карандашом по столу:

— Погодите вы мне советовать.

Многое, даже при беглом знакомстве с документами, было для него неясным. Почему Илья Жухов, за которым никогда раньше не наблюдалось ни хулиганства, ни драк, напал вдруг на тракториста Ермакова в доме соседа? Причем, ударил его топором уже в своем доме. Уж не оборонялся ли Илья? Пострадавший же, как ни странно, до сих пор ничего не может толком вспомнить, твердит: «Дикарь он, почти зверь…» Хозяин дома, куда ворвался Жухов, удивляется: «Откуда мне знать? Может, счеты давние свел…» Какие счеты? Один — тракторист, другой — отвальщик на шахте…

Серебряков решил, пока из Барнаула на его вызов следователь пришлет человека, понимающего жестикуляцию глухонемого, узнать у жителей поселка все с Жухове и его взаимоотношениях с людьми.

УТРОМ, ИСКРИСТЫМ И ПРОХЛАДНЫМ, Серебряков отправился в мастерские, где работал трактористом пострадавший. Еще издали увидел на окраине поселка длинный покосившийся во многих местах забор. За ним, полный тишины, пустовал испаханный колесами двор мастерских. Из сотни вытянутых во весь двор луж брызнули в глаза Серебрякова осколки солнца.

У ворот посреди лужи застрял пустой грузовик. Шофер, высунув из, кабины на ветерок шевелюру, дремал.

Серебряков остановился на сухом бугорке и, выбирая следующий, поближе к машине, весело крикнул:

— Эй, товарищ! Может, доску-другую под колеса кинуть? Или трактор ждешь?

Водитель несколько раз моргнул и, очнувшись, лениво поддразнил:

— Ку-ку трактора: все в степи… Меня, товарищ лейтенант, кому понадобится тут проехать, тот и вызволит. А сами вы зря в мастерские направляетесь. Кто ж там будет, ежели пахота? Муха между рамами… Все — в степи!

И уставился на стоящего среди воды лейтенанта милиции, с любопытством дожидаясь, что тот теперь предпримет.

— Пойду, поищу трактористов в степи, — сказал Серебряков. — Значит, от помощи моей отказываешься?

— Пойдите, поищите…

Степь обдала Серебрякова кислым духом прелой земли, встретила всеми холодками, которые еще висели там, где только что стаял снег. Окруженный простором, Серебряков почувствовал какую-то радостную легкость. Он зашагал к видимому краю поля, куда вели мягкие ступеньки, оставшиеся вдоль дороги от тракторных гусениц.

Медленно, одна за другой, перемежались разные мысли, две из которых были сейчас самые главные: через пять дней — ровно год, как он женился… Зачем было Илье Жухову нападать на малознакомого ему тракториста?.. Работал Илья везде, где только требовалась сила, — грузчиком, ковалем, долбил для совхоза камень в карьере, строил причал на озере, теперь — в шахте. Неплохо зарабатывал. Поселковый Совет помог ему построить собственный домик…

Шагал и шагал Серебряков; постепенно тяжелели его ботинки, потом, когда ломоть земли отваливался с подошвы, несколько шагов получались такие легкие! А степь вокруг была совсем иная, чем казалась с вертолета. Она разбухла вся и поднялась, впитав в себя талую воду. Невидимо, неслышно оживали ее могучие недра, где, несметные и нетронутые, таились сейчас запасы зеленого плодородия. А лейтенант милиции, не уставая, взбирался все выше и выше по тракторным следам, словно по веревочной лесенке, в степь, в даль.

…Тракторист выгреб из ведра шуршащую горсть снега, растер ее между ладонями. На сапоги шлепнулись черные, сочные сгустки воды. Три трактора, наступив на тень друг другу, выстроились у края ложбины, хоровод пустых железных бочек с помятыми боками расположился неподалеку. Возле бочек, на соломе и ватниках, спали трое мужчин; один похрапывал, будто работающий трактор.

— Закончили пахоту, — тракторист вытер руки носовым платком. — Все. До самой головы устали. Хо-рошо-о, когда закончишь большое дело!

— Як вам насчет Ермакова, — сказал Серебряков, пересиливая в себе желание усесться. — Еле добрел до вас.

Лужица у ног тракториста стрельнула зайчиком, в лужице на мели торчал спичечный коробок.

— А чего Ермаков? Живет, как все, и жует, как все, — тракторист подхватил ведро, отнес его к ложбине. — Хлопнул его этот глухонемой, мне и пришлось почти без подсмены работать. Легко, думаете? А этого глухого я как-то видел растакого пьяного, как дым его шатало, почти голый шел…

— Где? — заинтересовался Серебряков. — Когда это было?

Тракторист взял с земли ватник, бросил его возле спящих.

— Не помню… А может, и не было этого. В общем, мы баиньки. Вы уж нам со своими делами не снитесь, не тревожьте… На шахте, говорят, этот глухой передовиком был. Пойдите, поинтересуйтесь, о передовиках начальство все знает…

И на все расспросы лейтенанта ничего существенного тракторист так ему и не сказал. Уходя в сон, предложил:

— Ложились бы, место есть. Хорошо-о…

Николай долго сидел на опрокинутом ведре, отвернувшись от спящих. Под ним, на скате ложбины, прилепился закопченный игольчатый пласт снега, истекая остатками сил. Степная тишина устилала бескрайний, черно перепаханный мир… С шорохом отвалился от пласта снега подтаявший кусок и отполз к воде. Николай встал, глубоко вздохнул, негромко сказал:

— И все-таки… Много сказано, ничего не доказано.

Прошел мимо соломы; наверное, это было сейчас самое согретое солнцем место в степи. Зашагал назад, к поселку. Нет, торопился он уже отнюдь не потому, что хотел через пять дней уехать.

СЕРЕБРЯКОВ СНОВА ПОПЫТАЛСЯ поговорить с Жуховым:

— Ты смотри на меня, Илья. Так вот было?

Он надел шапку Ильи и стал изображать, как вошел в комнату, осмотрел ее внимательно, потоптался. Вытянул руку, будто собираясь попросить что-то. Потом повернулся, чтобы уйти. Но кто-то якобы схватил его за плечо, дернул назад. Надо защищаться. Рука шарит по стене, по стулу, хватает топор.

— Так? Так было, Илья?

Тот безучастно глядел на эту пантомиму. Значит — не так, не годится версия.

Серебряков достал горсть карандашей, придвинулся к Жухову с листом бумаги. Начал старательно, как когда-то в школе, рисовать дом, два окошка, порожек перед дверью, забор.

— Ну как, Илья, похоже на твой дом?

Тот улыбнулся, кивнул.

— Допустим, тебе понадобились спички или какая-то утварь. Итак, рисуем печку, огонь…

Но Жухов замотал головой. Что такое? Он не разводил огонь в печке? (Зачеркнул пламя). Опять нет? Может быть, ему понадобился котел? (Восстановил огонь, нарисовал котел). Не то?

Стопа рисунков все росла и росла, но Илья отрицательно мотал головой. Не то, не то…

Исчерпав всю свою фантазию, Серебряков застучал карандашом по листу бумаги. Жена ждет, что он скоро придет… Вычертил мягко и осторожно силуэт женской головки, завиточки волос надо лбом, как у жены, длинные, как у нее, ресницы, подправил вздернутый носик…

Илья толкнул его, утвердительно кивнул, завозился и, обрадованно замычав, начал жестикулировать, бурно и непонятно.

ЧЕРЕЗ ДЕНЬ В ПОСЕЛОК САРЫКЧУ прибыл Анатолий Саввич Лещанский, преподаватель школы глухонемых, высокий человек с внимательным прищуром глаз под легоньким пенсне.

— Чем могу служить? — вежливо поклонился он Серебрякову, входя в комнату. Сел на табурет и, слушая лейтенанта, то и дело забывчиво пытался откинуться назад.

— Ключ для разговора я, собственно, нащупал, — торопливо знакомил Серебряков гостя со всеми подробностями и со всеми предположениями, которых было больше, чем подробностей самого дела. — Теперь мне нужен ваш опыт, ваше знание особенностей их речи. Мне хотелось бы даже, вместе с вами, выучить полностью этот язык жестов, которым изъясняется Илья Жухов…

И вот Илью снова ввели в комнату Серебрякова. Парень смотрел испуганно и тоскливо; в его глазах заметался настороженный вопрос: кто этот новый человек в странных очках? И зачем опять позвали его, когда он ничего не может объяснить?

— Здравствуй, — показал жестом Анатолий Саввич.

Илья силился сообразить, что хочет сказать бритоголовый человек, который похлопал себя по сердцу.

Серебряков тут же показал:

— Он (ткнул в гостя) летел сюда (вытянул руки в стороны и покачал ими), чтобы поговорить (повертел пальцем у рта), как ты подрался (замахал кулаками).

Илья улыбнулся. Все сказанное он понял.

— Товарищ лейтенант! — изумился Лещанский, протирая пальцами пенсне. — Вы же весьма успешно изъясняетесь с молодым человеком!

— Как с трехгодовалым ребенком, еле-еле понимаем друг друга.

— Однако вы уже нашли основу для дешифровки его интуитивной жестикуляции!

— Нет, не я. Многие его жесты изучили, работая с Жуховым, его товарищи по шахте. И даже стали пользоваться ими!

— Какое же дело вы теперь поручите мне?

— Быстрее, точнее расшифровать все остальные его ручные знаки.

— Что не так-то легко, между нами говоря.

— У нас есть помощник, — Серебряков показал Лещанскому рисунки. — Я постарался, как мог, объяснить ему серией рисунков, что вы прилетите к нам из большого города на вот таком самолете. Он, как ни удивительно, сразу все понял. А вот о более простых вещах мы никак не можем договориться… Надо, чтобы он сам высказывался, понимаете, а не мы с вами говорили за него.

— Метод рисунков порочен! — авторитетно заявил Лещанский и защемил пенсне на переносице. — Молодого человека надо освободить из-под стражи. Мы побываем с ним у него дома, потом на дворе, где была драка, у озера, где когда-то он жил… С ним мы можем разговаривать только наглядно, в присутствии привычных ему вещей: вот весь секрет нашей сурдопедагогики…

Серебряков написал для Жухова подписку о невыезде.

— Давай подписывай, Илья, как можешь.

Парень тревожно взглянул на Серебрякова.

— Напиши букву «ж», — показал Серебряков.

— Зачем? — замерли глаза Ильи.

— Пойдешь домой спать, медленно прожестикулировал лейтенант.

Илья, видимо, не поверил.

— Отойдите от двери, — попросил Серебряков конвоира.

Милиционер отошел к окошку, на рябоватом лице его промелькнула растерянная усмешка: отпускать ни с того, ни с сего хулигана? Лещанский кивнул Илье: почему, мол, так долго колеблешься? Серебряков снова показал на бумагу: подпиши.

Жухов с неохотой, озираясь на всех, вывел заветную букву.

ВТРОЕМ ОНИ СИДЯТ ЗА СТОЛОМ в маленьком домике Жухова. Важно было выяснить вначале, как Илья обозначает самые простые, обиходные слова: «работа», «есть», «ходить», «мужчина», «женщина» и т. п. Некоторые мимические жесты Ильи, оказалось, совпадали с общепринятыми: «дом» (ладони крышечкой), «спать» (обе руки под щеку), «пить» (поднести кулак в виде стакана к губам).

Жухов возбужденно следил за руками Лещанского, сообразив, что от него хотят. Он тыкал пальцем во все предметы вокруг и показывал, как их он обозначает. Серебряков записывал и зарисовывал жесты.

В прохладной серой комнатке всю ее середину занимала печка; на побеленном боку печи висел бледный отпечаток оконных стекол. Под окошками вдоль стены вытянулась длинная с трещинами лавка. В углу на скрещенных ножках стоял самодельный столик, где под полотенцем скрывалась неубранная посуда. Илья показывал, как и когда сложил он печь, смастерил мебель.

Потом он достал стопу фотографий и открыток. Вот на этом снимке он сам. Вот женский портрет. Он изобразил, как баюкают ребенка. Ага, мать! А вот другое женское лицо, молодое, не очень красивое, но веселое…

— Кто это?

Илья ткнул пальцем в окно. За окном маленький вишневый садик, сарай, соседние дома, озерцо…

— Кто это? — не понимал Серебряков. — Невеста? — и он показал на сердце, продемонстрировал его бурное биение.

Парень отвел глаза, и уши его порозовели. Затем достал из-под одеяла цветной носовой платочек, пахнущий духами..

А вечером старший оперуполномоченный по дознанию Николай Серебряков просматривал свои блокноты. Записи значков надо было как-то систематизировать, чтобы легче выучить их. Словно школьник, прилежно переписывал он «иероглифы» чужого языка, расшифровывая начало рассказа Жухова о себе; получался своеобразный протокол допроса.

После смерти матери Илья остался один. Жил, где попало. Нанялся пастушонком. Воровал на огородах картошку и ночами пек ее на костре. Однажды его поймали, избили. Он убежал на озеро. Там он встретил строителей, они накормили его, устроили к себе на работу — забивать сваи.

Вот и все, что стало известно за долгий день кропотливого допроса Жухова. Потому что, рассказывая, Илья сначала утащил Серебрякова и Лещанского к старым сараям, где он ночевал, затем на луг, где стерег стадо, потом на огород, в котором крал картошку. И показывал, показывал, показывал… Завтра для продолжения допроса необходимо побывать на озере. А главное все еще было неясно.

…Серебряков стоял на берегу озера, щурился, вскинув голову, и вдыхал кислый илистый запах. Озеро походило на серп с полуостровом посередине. Полуостров, как бы едва только вынырнувший, необсохший, поблескивающий рыжей песчаной тюбетейкой.

— Не желаете ли выкупаться? — из-за спины спросил Серебрякова подошедший Лещанский.

— Годовщина у меня. Год как женился, — проговорил Николай. — Удивительно, целый год прошел!

Анатолий Саввич поправил пенсне на переносице и произнес:

— Поздравляю вас.

К ним подошел мужчина в резиновой спецовке, в короткой грязной майке, представился: заведующий рыбным хозяйством совхоза. Пожал руки Серебрякову и Лещанскому, обрадованно хлопнул по плечу Илью:

— Навестил нас, беглец!

Жухов дернулся и отступил за Серебрякова, глаза его пугливо замигали.

— Он, кажется, вас боится, — заметил Серебряков.

— Обиду затаил, чудачок, — в зубах заведующего качнулся длинный мундштук с папиросой. — Тут мы целый день с мальками, с рыбой возимся — скучное дело. Подшучивали иногда наши ребята, особенно над беззлобными, над Илюшкой вот… Так, от скуки, а не для обиды. Илюшка не понял и сбег, фактически дезертировал.

— Что он делал с тобой, покажи! — обратился Серебряков к Жухову. — Покажи нам.

— Покажи! — знаками повторил его слова Лещанский.

Илья подошел к заведующему, выдернул из его мундштука папиросу и сунул ее себе в волосы.

ЧЕРЕЗ ТРИ ДНЯ Серебряков закончил протокол допроса Жухова, приложив к нескольким листкам бумаги с десяток исписанных и изрисованных блокнотов. Глухонемой Жухов рассказал все, точнее говоря, — показал.

Трудился Илья на озере добросовестно. Правда, компаний не любил, даже чурался их. Тем более, что некоторым очень понравилось шутить над глухим. Купил он себе новый костюм, а его измазали грязью. И больше Илья не решался надевать его. Однажды шутники напоили Жухова водкой и раздели. Очнувшись, он, к удовольствию их, стал искать свою одежду.

«Вот почему тракторист не захотел рассказывать об этом, — вспомнил Серебряков свою долгую прогулку в степь. — Чтобы не выдать хулиганов!».

Не так давно в поселке заметили, что одна из девчат приглянулась Жухову. Было ли у девушки ответное чувство — неизвестно, но только Илья стал встречаться с нею. Она пыталась учить его, объяснять про большие города, про поезда и самолеты. (Серебряков, узнав об этом, понял, как преувеличил он значение своего опыта с рисунками. Совсем иной учитель помог Илье составить представление о больших городах, откуда прилетают на самолетах.).

Илья многого не понимал, что объясняла девушка, но чувствовал — она добрая, не избегает его, не смеется над ним. И вдруг она собралась в город погостить у родственников. А он опоздал на последнее свидание. Покрутился возле сада, не зная, куда идти. Какая-то женщина ехидно указала на дом напротив:

— Там она, твоя краля, дурень, с мужиками пьет!

Илья опрометью бросился к соседу, вломился в комнату, изумив рассевшихся за столом мужчин своим ярым появлением; он замычал, начал допытываться: где она, не видел ли кто?

Сосед, непонимающе вылупив глаза, махнул рукой:

— Пошел прочь!

Илья топтался на пороге, просил, как мог, — ответьте! Подвыпившие приятели соседа налили ему стакан водки, заговорили, что кто-то, видимо, подшутил над Ильей и послал его к ним. Глядишь, и над ними смеяться потом начнут.

— Ты присядь, — потащил сосед Илью к столу. — Сядь с нами, осуши стаканчик. Иль силком влить?

«Где она?» — дожидался ответа Илья. Оттолкнул от себя соседа, водка выплеснулась из стакана ему на пальцы.

— Да ну его, — поднялся из-за стола тракторист Ермаков и, оттеснив Илью за дверь, закинул крючок.

Но крючок тут же вырвался из двери. Илья снова полез в комнату, продолжая показывать, что речь идет о девушке, о его девушке. Тракторист принял его мимику за поддразнивание, размахнулся… Началась драка. Наконец, Жухов вырвался из рук Ермакова, выскочил на улицу и кинулся к своему дому. Ермаков нагнал его, когда Илья уже открыл дверь. И тогда, не помня себя, Жухов схватил подвернувшийся под руку топор и кинул в обидчика…

Убирая документы в портфель, Серебряков подумал о том, что необходимо будет организовать заседание суда в самом поселке, чтобы показать жителям, по чьей, собственно, вине Жухов попал в драку.

КОГДА СЕРЕБРЯКОВ УЖЕ СТОЯЛ на посадочной площадке и нетерпеливо посматривал на часы, поджидая вертолет, его дернули за рукав.

— А, Жухов! Ну что, брат, как твои дела?

Илья долго пожимал руку лейтенанту, а затем приложил кулак ко лбу и подбородку, что на общепринятой мимике глухонемых, усвоенной от Лещанского, означало «спасибо». Потом протянул Серебрякову узелок. В тряпке и мокрой газете лежали яркие, немного помятые тюльпаны. Илья показал на сердце, продемонстрировал его бурное биение.

— Невесте? — засмеялся Серебряков и принялся объяснять: — Не невеста у меня, а жена. Год, как я уже женат… Спасибо за цветы, цветам она обрадуется!

ЧУЖОЙ ПАПА И ЧУЖАЯ ТЕТЯ.

ПАРЕНЕК выложил на стол целлофановые пакетики с марками, пожелтевшие царские ассигнации, записную книжку и прошептал:

— Больше ничего нет.

— На Арбате торговал, — строго пояснил Игорь Старостин, оправляя на рукаве красную повязку. — Вот эти бумажные деньги, например, по две копейки за штуку. Я его поймал с поличным… А ну, возвращай мне мои две копейки!

Губы у паренька дрожали. Он с трудом отыскал в кармане монету, отдал.

— Больше у меня… никто не покупал! — крупная слезинка повисла на ресницах. — Марки-то уж не отдадите?

Игорь отошел от стола и сел на диван: его миссия, как дружинника, на этом заканчивалась. Оставалось лишь проследить, чтобы паренек не отпирался и не врал.

— Марки мы тебе отдадим, — сказала Мария Тимофеевна, растирая ладонью утомленные, потемневшие глаза, — если они твои.

— Всю жизнь собирал, — поспешно сообщил десятилетний коллекционер. — А теперь приемник хочу собрать, улавливать сигналы спутников. А мама денег не дает.

— Разве в школе тебе не говорили, что торговать на улице нельзя?

Курносый паренек коснулся пальцами мокрых щек:

— Со мной не говорили…

В дверь детской комнаты милиции тихонько постучали, показалась головка в пуховой шапочке и тут же исчезла:

— Я обожду, Мария Тимофеевна.

«Света Никишина пришла! — удивленно посмотрела Мария Тимофеевна на закрывшуюся дверь и затем на часы. — Девятый час. Опять ее уговаривать, чтобы вернулась домой?..».

Уже звонила по телефону старшая дочь, спрашивала, что приготовить на ужин, и осторожно разузнавала, скоро ли освободится мама. Ведь рабочий день ее давно закончился.

Паренек возился на стуле и силился не плакать.

«Конечно, — думала Мария Тимофеевна, — можно было бы записать номер его школы, домашний адрес и завтра сообщить обо всем классному руководителю и родителям. Но нельзя делать так, чтобы мальчуган ушел от нее напуганным и удрученным. Схлынет испуг, и Виталий снова появится на Арбате, будет предлагать свой товар».

— Кто твоя мама-то? — ласково спросила она, и Виталий почувствовал, что это уже не официальный вопрос.

Торопливо начал рассказывать: живет вдвоем с мамой, она дает уроки английского языка, и у них нет лишних денег.

Мария Тимофеевна отодвинула на край стола стопку желтых, украшенных двухглавыми орлами ассигнаций:

— Хлам все это. Под обои — и то не годится. А ты, чудак, продавать вынес…

Она живо описала ему, как он трусливо, с оглядкой предлагал всем свое добро, как прохожие отворачивались. И он постепенно начал стыдливо осознавать, насколько нелеп и смешон его поступок — толкаться на улице, предлагать всем трухлявые, отжившие свой век деньги и самые распространенные серии марок.

А мысли Марии Тимофеевны Арбузовой кружились, между тем, вокруг одного: «Света Никишина, наверное, опять повздорила с отчимом. И надо же было ей узнать, что он — не родной отец…».

Паренек, порозовев от сдерживаемых слез, сидел и мучился: «Какой же он дурак! Ребята узнают — проходу не дадут, засмеют».

— Тетя, — решительно обратился он к Арбузовой, — можно я порву вот… старые деньги?

И тут же быстро разодрал двухглавых орлов, бросил желтые клочки в корзинку, отряхнул руки. Внимательно осмотрелся. Вопреки ожиданиям, на него не кричали, не стращали наказанием, а терпеливо поговорили, ну, словно мама, — так же спокойно и убедительно, даже самому стало обидно за всю глупость этого его поступка.

Глаза у Марии Тимофеевны усталые, как в этот час и у его мамы после нескольких проведенных подряд уроков.

За окном темно, мама наверняка ждет его, беспокоится. А эта тетя могла бы сейчас позвонить ей и сказать, что его привели в милицию за уличную торговлю.

Мария Тимофеевна посмотрела на телефон и тоже подумала о его маме: «Сейчас, пожалуй, не буду звонить. А завтра — сообщу. Глядишь, к утру он и сам не побоится рассказать маме о случившемся… Хорошо бы попросить ее, чтобы к празднику или дню рождения она подарила сыну какие-нибудь детали для радиоприемника…».

— Игорь, проводи гостя, — попросила она дружинника. — Там в коридоре Света сидит, позови ее… Ты не знаешь, что с нею?

— Она сегодня веселая, мне неудобно было расспрашивать, — сказал он, натягивая шапку, и кивнул пареньку: — Записную книжку не забудь взять. Дома можешь записать, когда тебя уберегли от плохого занятия и кто… Идем!

Мария Тимофеевна взглядом проводила ребят. Сколько за этот день перебывало их у нее! Руки машинально отыскали в ящике стола пачку «Беломора», она вытащила папиросу, покрутила ее и быстро, смущенно спрятала обратно:

— Входи, входи, Света. Садись! Как твои дела молодые?

Девочке пятнадцать лет. Коротенькое пальтишко, чулки заштопаны на коленях. Глазенки блестят возбужденно. Сидеть ей не хотелось.

— Я на минуточку, Мария Тимофеевна. У нас в школе драмкружок организован, я там участвую и завтра поеду на «Мосфильм» за костюмами!..

Вот и вся ее новость. Новость такая короткая, но и такая значительная, что Света повторила ее несколько раз.

— Ну и замечательно! — тоже порадовалась Мария Тимофеевна. — А дома не беспокоятся, что тебя нет?

— Да я же сказала, что к вам иду! Можно я вас немножко провожу? До троллейбуса… Знаете, я такие костюмы привезу, такие нарядные!

Они вышли на тихую, заснеженную улицу — девочка, которая взахлеб рассказывала о школьном драмкружке, и пожилая, сухонькая, мерзнущая в шубке женщина, которой Света обязана тем, что имеет сейчас и семью, и подруг, и может гулять по вечерним арбатским улочкам, радуясь, как ладно и хорошо складывается ее маленькая жизнь.

— До свидания, Света, — протянула руку Мария Тимофеевна. — Расскажешь мне потом, как дела с костюмами?

— Обязательно!

— Привет маме и папе.

— Спасибо! — махнула она рукавичкой. — Я к вам завтра зайду!

Побежала по улице, обернулась, снова махнула рукавичкой.

«Немножко пройдусь», — решила Мария Тимофеевна.

Падал мягкий редкий снег. Громыхая, проползли одна за другой машины-снегоочистители…

Тринадцать лет росла Света, называя Николая Кузьмича папой, целовала его перед уходом в школу, радостно отправлялась с ним и двумя маленькими сестричками в кино, таинственно готовила ему ко дню рождения самодельные подарки. Но только не вытерпела какая-то соседка. Испытующе поглядывая на смеющуюся Свету, поведала по секрету, что не отец ей вовсе Николай Кузьмич и сестренки — лишь наполовину родные.

— В чужой ты семье живешь, Светочка, так что нечего веселиться тебе. Горевать надо.

Наутро ушла Света в школу, забыв завтрак и впервые не поцеловав отца. Вечером отказалась играть с сестренками. А когда вернулся со службы Николай Кузьмич, убежала к соседям. Ни ласка не помогала, ни уговоры. Ей постепенно стало казаться, что младшим сестренкам и внимания больше, и подарки лучше, и убирать комнату их не заставляют потому, что они полностью родные, а она только наполовину. Родители, в конце концов, решили быть построже с ней. Николай Кузьмич однажды взялся за ремень, но это лишь подлило масла в огонь…

Соседи, уехав на курорт, оставили Никишиным ключ от комнаты. И вот, когда дома никого не было, Света открыла чужую комнату, нашла в шкафу деньги и, взяв часть из них, сбежала «навсегда».

Ее ссадили с поезда где-то за Киевом. Она долго не говорила ни фамилии, ни адреса. Наконец, созналась. Ее тут же доставили в Москву.

В один из октябрьских дней прошлого года и состоялось знакомство Марии Тимофеевны с грубой, злой и непреклонной в своем решении Светой Никишиной.

— Всю жизнь мне твердили: твой папа, твой…

— Так кого же ты ненавидишь?

— Его…

— А маму?.. Ты знаешь, что мама твоя слегла, когда ты исчезла? Разве ты и маме желаешь зла?

Света помолчала. Потом спросила осторожно, исподлобья глядя на чужую тетю:

— А как она сейчас… чувствует себя?

Мария Тимофеевна усмехнулась:

— Так ты же никому не веришь. Сходи и сама посмотри.

Дружинники проводили Свету до ее дома. Через два часа она вернулась заплаканная, по-прежнему убежденная, что домой она все-таки не вернется.

— А если маме хуже станет?

— Не станет. Она выздоравливает.

— А ты знаешь, кто ее спас? Кто каждый день убеждал ее, что ты вернешься, и этим поддерживал ее силы? Убеждал… до сегодняшнего дня.

— Он?!

Мария Тимофеевна кивнула.

Она не стала, конечно, рассказывать, как сама и ее активистки-комсомолки навещали слегшую в постель Никишину, как убеждали растерянного, напуганного нежданной бедой Николая Кузьмича, что все устроится, что Света жива и ее уже везут в Москву… А сама каждый день справлялась, не найдена ли девочка с такими-то приметами.

Света с трудом поддавалась на уговоры. Мария Тимофеевна и ее шустрые, нарядные помощницы рассказывали угрюмой девочке о разных дружных семьях. Мария Тимофеевна принесла альбом с семейными фотографиями и с гордостью немного шутливо поведала о своих дочках, о старшей, которая после десятилетки пошла работать в суд секретарем, и о младшей, только еще собирающейся в школу…

И вот, оторванная от школы, от сестренок, от матери, Света, наслушавшись этих долгих рассказов, вскоре потянулась к семье, к подругам.

Мария Тимофеевна посоветовала учителям из школы и Никишиным, как лучше всего оберегать Свету, все еще вспыльчивую и неуравновешенную, от несправедливых упреков.

Первое время в семье царило согласие. Мария Тимофеевна несколько раз встречалась со Светой и говорила с ней, как равный с равным, внушая заодно с педагогами, что она уже взрослая, а к взрослым в семье куда больше требований, чем, скажем, к ее сестренкам. Значит, надо помогать маме по дому, не оглядываясь ни на Надю, ни на Танюшу.

Но, как видно, рано поверили Никишины в перерождение дочери. В середине декабря, после нелепого скандала о случайно разбитой тарелке, Света снова сбежала из дома.

Был вечер. Она вскоре замерзла и по пути на вокзал забежала погреться в школу. И тут только вспомнила, что у нее нет денег. А без денег куда уедешь? Из спортзала раздавались веселые крики, звуки пианино. Света прошмыгнула в раздевалку, торопливо обшарила карманы пальто и, стиснув в кулаке чьи-то деньги и часы, выбежала на улицу.

На билет не хватило денег. Уже ночью пришла она в Даниловский детприемник, где жила некоторое время после поездки в Киев. Когда ее, продрогшую, начали раздевать, она выложила на стол часы и смятые рубли, созналась:

— Украла…

За вторичную кражу Свету Никишину чуть было не направили в детскую воспитательную колонию.

Вмешалась Мария Тимофеевна, вмешалась, решительно и настойчиво доказывая:

— Этим мы ее только погубим. Верните ее в семью. Я ручаюсь за Свету!

Да, многолетний опыт работы в детской комнате милиции подсказывал Марии Тимофеевне, что надежнее и быстрее всего исправляет не новый коллектив, где она может, даже вопреки желанию, попасть под дурное влияние, а родная семья, люди, знающие ее, любящие и потому готовые на все, чтобы вывести девочку на верную дорогу.

В те минуты она была не столько работником милиции, сколько матерью. В каждом случае, когда Мария Тимофеевна сталкивается с подростком, совершившим что-то предосудительное, она спрашивает себя:

— Как бы поступила я, будь это мой ребенок?

Вот почему — на удивление всем — она, не жалея ни времени, ни сил, ни душевного покоя, взялась со своим активом защищать и отстаивать Свету Никишину, будто это была ее дочь, которой она обязана помочь, чего бы это ни стоило. У Марии Тимофеевны ведь не было специального педагогического образования. Она окончила всего девять классов, в милицию пришла после демобилизации из армии. И поэтому все необходимые знания ей заменило чуткое сердце матери, самоотверженное и решительное, когда дело касается судьбы ребенка.

Решение направить Свету в колонию было отменено.

Мать Светы, во всем положившись на Марию Тимофеевну, безвольно твердила:

— Вам виднее. Только помогите, спасите ее…

В тот же день, когда Свету решили оставить в семье, в детскую комнату отделения пришел Николай Кузьмич, сдернул с глаз очки и, тяжело опустившись на стул, сообщил:

— Я решил уйти из семьи. Так лучше, да-да, так будет лучше.

Теперь Марии Тимофеевне пришлось уговаривать его, взрослого солидного человека, отца двух детей, которых он решил бросить, потому что растерялся, не зная, что делать с взбунтовавшейся падчерицей.

— И вы думаете, я одобрю ваш поступок?! — не сдержавшись, выкрикнула Мария Тимофеевна. — Вы думаете, я позволю вам уйти от своих детей, от своих обязанностей, разрушить семью?!. Стыдитесь!.

Николай Кузьмич вышел от нее взволнованный и ободренный, дав честное слово, что он не сделает опрометчивого шага. Ушел, благодарный этой маленькой усталой женщине, которая в суматохе своих дел принимает такое настойчивое, неутомимое участие в восстановлении его семьи, в спасении его родного Светлячка.

Мария Тимофеевна и весь ее актив снова взялись за перековку надломленного характера девочки. По их настоянию Свету некоторое время не брали из детприемника. Пусть поживет без ласки родителей, без школьных подружек, без игр с сестренками.

Но сами навещали ее, интересуясь различными пустяками, дожидаясь, когда девочка спросит о родителях. Договорились с дирекцией соседней школы, что Света пока будет учиться у них.

Наконец, Света не выдержала. И когда однажды Мария Тимофеевна пришла к ней, девочка, ожидавшая ее у дверей, бросилась к ней, умоляя:

— Домой я хочу, домой, к мамочке и… папе.

Долго, сидя в обнимку, беседовали они в тот вечер. Сквозь слезы смотрела Света на Марию Тимофеевну, раскаиваясь во всем, что сделала и что хотела сделать. Видимо, впервые почувствовала она горькую муку одиночества, того одиночества, которого раньше по глупости желала себе. А может быть, поняла, увидев заботу Марии Тимофеевны, что и чужие люди достойны самой большой признательности и благодарности, если они так добры, отзывчивы и бескорыстны в своей любви и привязанности. Ну что из того, что Николай Кузьмич — не родной отец? Он в первый раз взял ее на руки, когда ей был один год, и тогда же назвал дочерью, Светлячком.

— Я должна любить папу, — серьезно сказала она.

— Ты уже давно любишь его, — улыбнулась, устало закрыв глаза, Мария Тимофеевна, понимая, что желанный перелом в характере девочки наступил.

Света переехала домой. В первые дни еще чувствовалась неловкость во взаимоотношениях матери, отчима и дочери. Но их семья словно увеличилась на одного человека. Мария Тимофеевна стала для всех непререкаемым авторитетом, она незримо присутствовала во всех домашних делах, как советчик и помощник.

Летом, по ее настоянию, Светлану отправили к бабушке в совхоз. Девочка помогала там полоть огороды, собирать редиску, клубнику, загорела, окрепла, успокоилась.

Как-то Мария Тимофеевна решила разузнать, с кем Света дружит в школе.

Мама по телефону сообщила обеспокоенно:

— У Гали Куреповой, с кем она теперь ходит, родители плохие, — выпивки, скандалы дома. Я, пожалуй, запрещу Свете водиться с нею.

— Наоборот, — запротестовала Мария Тимофеевна, — пусть Света побывает у них, насмотрится, какие бывают родители. Это еще более привяжет ее и к вам, и к Николаю Кузьмичу.

Вскоре Света пришла в детскую комнату с опухшими глазами:

— Галю жалко… Спасите ее, Мария Тимофеевна, вы все можете.

Так негаданно прибавилась еще одна забота.

Вот пока и вся история, одна из тех многочисленных историй, с которыми связано имя капитана милиции Арбузовой.

…«Может быть, она станет актрисой, — вспомнила Мария Тимофеевна восторг Светланы от своего участия в драмкружке. — А не получится — заставлю бросить, пусть не портит себе жизнь. Читать она любит, у меня несколько книжек взяла, — может, библиотекарем или учительницей будет».

Все сыпал и сыпал снежок на тротуары, на деревья, на крыши. Где-то в этом большом городе живут и другие питомцы Марии Тимофеевны Арбузовой, о судьбе которых еще нужно беспокоиться и работа с которыми заставляет ее каждый день поздно возвращаться домой. Но на сегодня рабочий день закончился, и она шла, перебирая в памяти незавершенные дела.

Незаметно подошла к дому. У ворот тщательно отряхнула снег с шубы.

Во дворе громко и озорно кричали ребятишки, снежок прилетел в ее сторону.

— Это что такое?! — направилась она к ним. Нет, не снежок возмутил ее: — А ну, слезайте с крыши! Разве вы не видели, как осенью крыли заново крышу? Хотите, чтобы опять в ваши сараи вода текла?

Ребята, присмирев, по одному потянулись к лестнице.

— Слезайте, слезайте… Только не прыгайте… А ну-ка, малыш, давай руку. Ты чей? Где живешь?.. Наверное, мама тебя повсюду ищет! Ишь, как вывалялся. Пойдем, я тебя через улицу переведу.

Он доверчиво протянул ей руку. И она, мимо своего подъезда, медленно, подлаживаясь под его шажки, пошла через двор на улицу. Разве у матерей бывает конец рабочего дня?