Динька и Фин.

Августовское солнце расплавило небо. До начала представления в дельфинарии — четверть часа. Трибуны полным-полнехоньки. А у входа все еще толчея, очередь.

Рядом с дельфинарием, за его оградой, высокое, в три этажа, круглое сооружение, «башня», в которой работают биологи. Динька, десятилетний малый, стоит на крыше башни и с ожиданием смотрит вдаль. У глаз бинокль. Случая не было, чтобы Фин — дикий, неприрученный дельфин из семейства Больших Океанических дельфинов опоздал к началу представления.

Дельфины заплыли в Черное море весной. Из Средиземного. А в него, наверное, из океана. Большие Океанские дельфины не чета черноморским маломеркам, афалинам. Стая переполошила рыбаков Одессы и Севастополя. В море заторопились биологи. Мама Дениса тоже биолог. Ее лаборатории, и на корабле, и в башне, с пола до потолков набиты приборами. Приборы молчат, «как рыбы». Но рыбы обманщицы. Они такие болтухи, такие болтухи, земля таких не видывала. Жаль, ухо человека устроено так, что их болтовни не слышит.

Один из дельфинов заплывшей стаи, молодой самец, увязался за кораблем биологов. Мама тогда, весной, включила приборы. В воду пошли дельфиньи звуки, вроде незнакомая стая переговаривается. Вот Фин и заплыл в Дельфинью бухту. Понял, что люди его облапошили. Но, веселый и сильный, отважный и великодушный, простил людям обман. У Фина славная морда. Когда он смеется, и человеку понятно: смеется.

Кто как, а Динька и Фин уже друзья.

Всей одежды на Денисе — выгоревшие плавки. За лето кожа прокалилась под солнцем до черноты пеклеванного хлеба. Динька смотрит вдаль, не отводя бинокля от глаз. Всполошенно бьет над ним упругими крыльями чайка, режет по косым линиям воздух. Кричит сердито:

— Кри-э!

С чайками всегда так, когда в рубке дельфинария врубают музыку. А орут динамики, в ушах звон! Их четыре. Над каждым углом дельфинария.

Фину все море — дом. Что у Севастополя, что у Дельфиньей бухты.

Небо грохнуло. Два истребителя пробили звуковой барьер. Сереброкрылые, шли ровно, четко держа заданное расстояние. Совсем не исключено, что в небе «двойка» папы. Папа Дениса летчик-истребитель. Он ведущий. Дядя Толя Супрунов — ведомый. Летом у летчиков горячая пора. Скалы над Дельфиньей бухтой расположены так хитро, что создают опасные для полетов потоки воздуха. У летчиков тут учебный лагерь. Они учатся летать в затрудненных условиях.

Самолеты удалялись, оставляя в небе чистейший, белокипенный инверсионный след. Глупые чайки совсем переполошились. Все, сколько есть, взмыли в небо, — с воды, со скал, с бочек, у которых корабли. Кружатся, режут воздух по косой, надрывают гортани.

Проводив взглядом самолеты, Динька взглянул на часы на руке. Время таяло, как мороженое в жару. У Фина, разумеется, часов нет. Но с ним — как в беспроигрышной лотерее. Бейся об заклад с кем угодно, не опоздает.

Динька оглянулся на дельфинарий. В глазах запестрело от разноцветья зонтиков, шляп, панамок, косынок с козырьками. Люди разговаривают друг с другом, покупают сладости, тянутся за бутылками с водой. И… да прости их, глухих олухов, умный Дельфиний народ!., даже не подозревают, что концерт для них уже идет. Лили, изящная самочка, грациозная и легкая, выплыла на середину бассейна. Если бы кто из тех глухарей на скамейках надел наушники гидрофона, такое бы услышал! Иногда Лили ныряла, зависала в толще воды, — ну точь-в-точь как замирает певица у рояля, истомленная сладко-высокой нотой, которую удалось взять. Если над дельфином трассируют пузырьки воздуха — это верный знак того, что издаются звуки.

Второй обитатель бассейна толстый, разъевшийся Карл, самец в два центнера весом, кружил вдоль стен, слушая Лили, понимая, что так хорошо, как у нее, у него никогда не получится.

Люди думают, что дельфины могут только «хрюкать». За что и называют их обидно «морскими свиньями».

Впрочем, люди и от «хрюканья» в восторге. Тренер дельфинария Григорий Иванович до ужаса много работает с Карлом. И теперь хрипы Карла чуть-чуть похожи на человечьи слова. Карл выдавит из своего горла хрип — Григорий Иванович ему рыбеху. Карл еще хрип — еще рыбеху. Вот и раскормил его. Тот — прямо бочка на плаву. Григорий Иванович с ним до седьмого пота бьется. Как с каким-нибудь попугаем. И Карл теперь «выхрюкивает» две фразы: «Я — Карл» и «Гришу люблю».

Вот подлиза!

Весь дельфиний народ смеется над Карлом, а ему хоть бы хны. Фин, вольная душа, никогда бы не унизил себя до жизни прилипалы и подлизы. К тому ж всего за снулую, дохлую рыбу.

Фин сам охотится.

Сам себя кормит.

Сам себе хозяин.

И, конечно, презирает Карла.

Крышу башни биологов Динька обжил лучше, чем моряк палубу. Он и называет ее палубой, не иначе. Сюда редко кто подымается. Профессор Анна Павловна предпочитает «батискаф», — лабораторию первого яруса, придонную; сквозь ее иллюминаторы можно вести наблюдения за дельфинами, когда они под водой. Мама — лабораторию акустики в третьем ярусе. А палуба Динькина. Хозяйство у него тут серьезное. Мачта с набором выдвигающихся реек и целой системой канатов. Обруч, выброшенный Григорием Ивановичем на свалку только потому, что в одном месте дал трещину. Тяжелый шкиперский рундук, намертво принайтованный к мачте, с набором цветных мячей разной величины и яркими кеглями. Есть тут и еще одна вещь, — бесценная. Наушники, подключенные к старому гидрофону. Гидрофон подлежал списанию. Но мама его не выбросила, а папа Дениса время от времени чинит его.

Динька надел наушники. Убедился: Лили поет. Да как! Не за подачку Григория Ивановича, не за дохлую тушку кефали. Поет для себя и для публики. Человек воспринимает звуки всего с частотой 20 000 герц. А дельфин воспринимает и воспроизводит с диапазоном аж 150 000! Динька слушал. Лили тянула высочайшую, чистейшую мелодию. Но вдруг начинала щелкать, вдруг рассыпалась дробью легкомысленных стаккато; и опять. переходила в голос. Завидуй, завидуй, жирный Карл! Кружи, кружи вдоль сетки.

Динька любил Лили, недолюбливал Карла. Но и обоих их вместе близко бы не поставил с Фином!

Вот кто талант!

Ему хватило двух месяцев дружбы с Денисом, чтобы научиться всему, что умеют Карл и Лили. Обручи, цветные мячи и кегли в шкиперском рундуке на палубе — для него.

Денис собрался было опять взглянуть на часы, как вдруг увидел: на тренерский мостик вышел Маслюков, сторож.

Это удивило Диньку. И не обрадовало.

А тот стоял уже у бадейки с рыбой для Карла и Лили, но смотрел на крышу башни, на Диньку. Маслюков толстый — как Карл. И ленивый — как Карл. И лапа у него, как у Карла задний плавник. Захочет «поучить» кого, сотрясение мозга обеспечено. Маслюкову тридцать лет. Ему бы на бомбардировщике летать. Ему бы тяжелый сухогруз по морю вести. А он от лени своей — на пустяковой стариковской должности сторожа дельфинария. Обычно Григорию Ивановичу надо двадцать раз позвать его, сорвать голосовые связки, крича: «Витька!.. Витька, пьяная морда, опять в похмелье?» — чтобы Маслюков наконец объявился со своей бадейкой, привычно огрызаясь: «Пью — так на свои», или «Пью — так не в рабочее время». Григорий Иванович поручил Маслюкову понаблюдать за тем, что делает Динька, когда к башне подплывает Фин, и разобраться, почему Фин слушает Диньку. Маслюков понял задание «наблюдать», как задание «учить». В понимании Маслюкова — это «давать по шеям». Он отваливает Диньке увесистые подзатыльники — если в спасительной близости не оказывается мама — и учит: «Не мешай представлению!».

Динька боль презирает. На Маслюкова не жалуется.

(Попробуй, пожалуйся! Дойдет жалоба до Анны Павловны, запретит подыматься на палубу.

Со взрослыми так.

Лучше перемолчать).

Но все-таки, когда после «уроков» голова гудит, как подстанция под высоким напряжением, не так уж приятно. Динька ухватился одной рукой за мачту, второй за стояк ограждения, перегнулся через леера, заглядывая в акустическую лабораторию. Во всей башне сегодня работала одна мама. Мама сидела в наушниках, глаза закрыты, слушала Лили. На ее загорелом красивом лице не было даже следа тревоги за сына, оберегать которого подсказывал ей сам природой данный инстинкт. Денис вздохнул, поняв, что увертываться от Маслюкова придется самому и рассчитывать предстоит только на себя.

Вдруг мама сбросила с головы наушники. Вихорьком крутанулась на стуле юбка ее сарафана, белого, с розовыми и голубыми цветочками. Хлопнула дверь. Легкие, взлетающие шаги по трапу. И вот она на палубе.

— Денис! Ты слышал! Ты, конечно, слышал! Ты слышал: Лили одновременно издавала щелчки и тянула долгий-предолгий звук. Динька, с этими дельфинами не соскучишься! Это ведь так же удивительно, как если бы Алла Пугачева в одно и то же время пела «Все могут короли» и еще бы насвистывала «Старинные часы». Понимаешь, что это значит?.. У дельфинов не один, а два звукоиздающих органа! Что я и доказывала всем! Денис! Меня не трогать! Меня нет, нет и нет! Ни на земле, ни на море, ни в космосе. Я работаю!

Подтверждались самые мрачные из всех мрачнейших прогнозов Диньки. С Маслюковым надо будет сходиться один на один. Разумнее, конечно, отогнать Фина, когда он появится. Махнуть ему рукой: «Уплывай, Фин, уплывай». Легче легкого лечь пузом на горячую, прогретую солнцем палубу и прикрыть голову руками: меня нет, нет и нет! Ни на земле, ни в море, ни в космосе. Подзатыльников у Маслюкова много, а затылок-то у Диньки один.

Расстроенный, Денис отвернулся от Маслюкова. Бросил взгляд вдаль. И о чудо, не раз виденное, но так и оставшееся чудом, предстало его глазам. Узкая, пенящаяся струя, которую моряки назвали бы кильватерной, возникни она за бортом судна, неслась прямо на него, — быстро и неуклонно. Так могла прорезать толщу воды торпеда, уже выпущенная, но не спешащая всплыть. Сердце Диньки обмерло, сбилось с ритма, зачастило радостно. Фин — бродяга, мореход, хозяин глубин — летел на крейсерской скорости к дельфинарию. Подвсплыл. Набрал в легкие воздуха. Опять поднырнул. И вот уже видны лишь серые треугольные плавники.

Музыку — как оборвало.

— Представление-е-е начина-а-а-ем…мм…мм!.. — трубно, в мегафон, провозгласил Григорий Иванович: — Карл и Лили приветствуют наших дорогих гостей. Карл, Лили, покажитесь!

Динька развернулся. Встал так, чтобы и Фина из глаз не выпустить, и видеть асе, что происходит в бассейне.

Карл и Лили выплыли на середину, пустили высокие фонтаны. Просвеченные солнцем, брызги опали бриллиантовым дождем. Григорий Иванович и Маслюков бросили артистам по рыбьей тушке.

В это мгновение в наушниках Диньки возникли толчки: тук-тук-тук-тук… Звуки шли со стороны моря. Пауза. И опять… словно кто застучал ключом аппарата Морзе. Быстро. Точно. Коротко. Это Фин возвещал: «Иду-у-у». Карл и Лили услышали. Лили, с непроглоченной рыбиной в зубах, вынырнула до половины туши, развернулась всем телом к морю. Обрадовалась. Спохватилась. И предусмотрительно ринулась в угол дельфинария, подальше от Карла. Карл Фина не любил, радости Лили не разделил. Рассерженный, скорехонько догнал подругу, долбанул рылом в бок. Дельфины на расправу быстры. Григорий Иванович был без наушников. Ничего не услышал и ничего не понял. Стоял с мегафоном у губ, надрывался:

— Карл, в обруч! Карл, в обруч!

Карл нехотя оставил Лили, всплыл на стартовую позицию. Ленивый, толстый, с расстройства прыгнул так высоко, что спинным плавником коснулся верхнего полукружья обруча.

— Молодец, Карлуша! — заорал Григорий Иванович. Взялся за тали, поднял обруч еще на пол метра.

Карл взял и эту высоту. Правда, его тяжелое брюхо все проползло по нижнему полукружью.

— Молодец! Аи да Карл! — ликовал Григорий Иванович. — Дорогие зрители! Ради вас Карл побил свой собственный рекорд. Он взял высоту три метра. Карл никогда такую высоту не брал! Динька свесился через леера. Фин подвсплыл. Его славная морда улыбалась недвижной дельфиньей улыбкой. Поблескивали конусообразные зубы, мощные и частые. Взглянешь на эти зубы и сразу с опасением подумаешь: «Какой же ты небезопасный, Фин!» Динька махнул Фину рукой. Босоногий, в одних синих плавках, выпрямился. Подошел к мачте. «Посмотрим, посмотрим, про держится ли хоть десяток секунд твой рекорд, ленивый Карл». Заработал талями. Он поднял свой обруч, подлатанный на месте разлома изоляци онной лентой, сразу на отметку четырех метров. Фин, яви себя зрителям! У меня нет нетолько мегафона, у меня простого рупора нет. Меня никто кроме тебя не слышит. И не надо. Пусть люди не слышат, а видят нас!

Фин сделал круг, выходя на стартовую позицию. Динька физически ощутил, как напряглось мускулистое тело друга перед прыжком. И вот Фин взлетел, засеребрившись в жарком воздухе. О, как же он красив! Он был не уныло-серый, как толстяк Карл. Он был сизый, даже дымчатый. Белый с брюшка, темный со спины. И за каждым глазом у него по светлому палевому пятну. Неотразимый красавец! Высоту Фин взял легко. Почти без всплеска вошел в воду и вынырнул на расстоянии, — смеющаяся морда, ожидающие глаза.

Что сделалось на трибунах! Переполох! Светопреставление! Люди с нижних рядов бросились к западному барьеру дельфинария. С верхних повскакали на скамейки.

— Туда смотрите! Туда!

— Дикий дельфин!

— Вольный дельфин!

— Свободный дельфин!

— Вот это прыжок!

— Вот где рекорд!

Динька бросил Фину вознаграждение: приготовленную заранее кефальку. Сказал, перегнувшись через леера:

— Молодчага, Фин. Но попробуем и. мы побить свой собственный рекорд.

Он отошел к мачте, выбрал всю слабину талей, поднял обруч на пятиметровую отметку.

Фин сделал еще круг по воде. Громадным изогнутым полумесяцем прошел сквозь обруч.

— Фин! Рекорд наш! — вопил Динька, едва слыша себя за ревом толпы. Он бросился к мачте, задержал тали. Увы, поднять обруч выше мачта не позволяла. Фин, не торгуясь, не мелочась, не требуя за каждый прыжок рыбину, прыгал и прыгал сквозь обруч. Ракета вспарывает толщу воды слева от башни — берет высоту — изгибается полумесяцем — пролетает сквозь обруч — распрямляется в восхитительном беззвучии уходит в глубину. И вновь появляется на стартовой позиции, но уже справа.

Григорий Иванович надрывался, кричал в мегафон:

— Товарищи зрители! Смотрите, как прыгает для вас Карл!

Карл прыгал. Волочил тяжелое брюхо по ободу. Пошло плюхался, вздымая брызги.

Толпа у ограждения дельфинария нарастала. Даже верхние скамейки опустели.

— Сюда! Сюда смотрите!

— Вот это дает! Вот это прыжки!

— А как красив! А? Как изящен!

— Грациозен даже!

— Что вы хотите! Вольный дельфин!

— Дикий дельфин!

— Свободный дельфин!

Маслюкова Динька почувствовал спиной. Обернулся. За криками, ором, музыкой Динька не столько слышал, сколько угадывал по двигающимся губам, что ему говорил Маслюков:

— А ну, убирайся со своего «вороньего гнезда»! Динька выпрямился. Но вихорок на его макушке не достал даже до подбородка Маслюкова.

— Когда вороны меня погонят, тогда и уберусь с «вороньего гнезда», — дерзко ответил он. Маслюкову только покажи, что его боишься, он, в общем-то трус, сразу смелеет. Надает столько тычков и затрещин, на всю жизнь усвоишь папины уроки: «Запомни: со смелым — спорят, труса — бьют».

— Опять срываешь представление! Прекрати! Гони своего дикого дельфина! Ты у меня получишь! — разогревал в себе гнев Маслюков. Грозил, но не трогал.

Динька видел по сердитому лицу Маслюкова: пожалуй, получит он, Динька, все, что обещает Маслюков. Мама заперлась в лаборатории; значит, до вечера. Маслюков нагло занял позицию у трапа: попробуй, сбеги! Если даже сигануть с башни в море, от Маслюкова не уплывешь. Он, как акула. Вон как смотрит, проспиртованная бочка, с какой угрозой! Видно, думает, что попадется Динька ему в руки, будет в его лапищах биться, пищать, верещать. Как цыпленок под ножом повара. Но ты сначала еще сумей, поймай, сивушная душа! Денис в дружбе верен. И Фина не предаст. Фин талант из талантов. Что же ему, в воде талант свой похоронить? Карлу выступать можно, да? А Фину нельзя? Если Григорий Иванович молчит и, в общем-то, разрешает все, то Маслюкову-то чего так стараться? Сказано: «Наблюдай!» — ты и наблюдай.

Жалко, обруч выше не подымешь. Ничего, мы усложним упражнение. Держись, задавака Карл!

— Фин! — махнул Динька дельфину рукой. — А ну, покажем, на что способен свободный дельфин. — Динька подошел к мачте, ослабил тали. Обруч упал вниз. Динька с силой качнул его. Поднял. Обруч оказался на устрашающей высоте. И там раскачивался. Полукруг — вправо. Полукруг — влево.

— Фин! — заорал Динька. Ему все-таки хотелось, чтобы зрители услышали его. — Последний прыжок! Прыжок Победы!

Фин высунул умную морду. Примерился. Скользнул, выбрал новую стартовую позицию. Трибуны смолкли. Такая зазвенела тишина вушах, словно во всем мире было только два живых существа: Динька на башне и примеривающийся к обручу Фин. Фин взял такую высоту, такую высоту, — Денису показалось, что он вот-вот черканет плавником по кружочку солнца на раскаленном небе. Мощное тело дельфина внезапно, на глазах у всех, сверкнуло, сделало оборот вокруг себя, еще оборот, еще. При третьем обороте гибко прошло сквозь раскачивающийся обруч. Гибко распрямилось. Дымчатое, гаснущим метеором ушло в воду.

Что стало со зрителями! Какие восторженные вопли неслись с площадки у забора! Люди аплодировали, смеялись, свистели, кричали. Григорий Иванович, огорченный тем, что видит их спины, умолял, используя силу мегафона:

— Обернитесь, товарищи! Вы сейчас увидите невиданное! Посмотрите, как Лили играет в мяч. Лили, милая, поиграем!

Динька был счастлив. Все увидели, как талантлив Фин. Карл посрамлен. Ему никогда не взять высоты, которую Фин берет так легко. И уж, конечно, ему никогда не сделать прыжка в три оборота, задымившись гладкой красивой кожей, засверкав в высоте.

Благодушный, Динька разрешил зрителям взглянуть на Лили. Отвернулся от Фина, что служило сигналом: перерыв.

Вежливая Лили подплыла поближе к Григорию Ивановичу. И они перекинулись ярким мячиком. Бросил Григорий Иванович Лили поймала. Так они и играли — Григорий Иванович мяч ей, она Григорию Ивановичу. Динька не мешал. Положил правый локоть на железную леер-ную стойку, подбородок на ладонь. Наблюдал. Сердитый Карл медленно кружил вдоль сеток дельфинария. Погружался в воду. Пузырьки воздуха фонтанировали над его головой: неслышимые зрителям, издавались звуки. Карл ругательски ругал Фина, гнал его прочь. Как Маслюков с верхней ступеньки ругал Диньку, грозил накормить «матросским хлебом», пинками, согнать с башни. Ругайся, ругайся, Маслюков. На глазах у зрителей и одного пинка дать не посмеешь!

Динька терпеливо выждал, когда номер с мячом окончился. Под разъяренным взглядом Маслюкова вынул из шкиперского рундука свой мяч, сине-красно-зелено-желтый. И пошло представление! Динька мяч Фину — Фин отбивает его носом. Динька мяч Фину — Фин, изогнувшись дугой, отбивает хвостом. Носом — хвостом, носом — хвостом, носом — хвостом, носом — хвостом. Давай, Фин, давай. Покажи, как талантлива дикая природа, как безнадежно отупел в неволе любимец Григория Ивановича Карл. Народ уже в который раз ринулся к ограде дельфинария. Воздух звенел от криков, смеха, возгласов. И серебряным колокольчиком подымался над всем этим шумом счастливейший смех какой-то маленькой девочки. Диньке страшно хотелось оглянуться, увидеть девочку. Но он не мог срывать номер.

— Посмотрите! — кричали в толпе. — Вы только посмотрите, что выделывает этот дикий дельфин.

— Толстяка Карла обкормили. Ему никогда не быть таким ловким!

— И таким гибким!

— И таким артистичным!

— Нет, позвольте-позвольте, вы не о том говорите. Дикость — это еще не условие таланта. Этому дельфину просто много дано природой.

— Глупости! Природа, так сказать, от природы гениальна. Учить — портить.

Волной, угасающей и подымающейся, по толпе прокатывалось:

— Этот дельфин — талант!.. — … талант…

— …лант…

— …ант…ант…ант…ант…

— Дик!

— Волен!

Сине-красно-зелено-желтый шар летал, прочерчивая сильные прямые, — к морю — к вышке, к морю — к вышке, Динька стал давать крученые мячи. И Фин, прежде чем принять мяч, выпрыгнув в воздух и завившись спиралью, бросал в ответ то с носа, то с хвоста крученые мячи. Глобусом, маленьким ярким шариком, вращающимся в пространстве, летал мяч. На славной морде Фина застыла его прекрасная улыбка, — светлая и радостная. И два восхитительных палевых пятна, похожие па солнечные пятка, освещали его глаза. Предчувствие чего-то хорошего томило Диньку. Он ждал чего-то от Фина. Сам не знал чего, но ждал. Фин был выдумщиком, он мог и сам изобретать игры, чем не раз озадачивал биологов, наблюдавших за ним в море. Фин, славный Фин, по твоей морде вижу, ты сегодня что-то придумаешь!

Маслюков надвинулся на Диньку. От его сытой туши исходило тепло, как от печки. А по запаху перегара — после вчерашней попойки — Маслюкова можно было всегда угадать, и не видя его. Динька знал, что сейчас будет. Расправиться с Динькой на глазах у всех Маслюков не посмеет. Сейчас он подло сделает- вид, что всего-навсего через голову Диньки следит за Фином. А сам схватит правое Динькино ухо и будет выкручивать. Он-то уверен, что Динька быстрей останется совсем без уха, быстрей умрет, а не заверещит, зовя к себе на помощь. И уж, конечно, не попросит пощады.

— Прекрати!.. Убью-у-у… Сниму шкуру, — шипел Маслюков, — и скажу, что так и было!

Фин только-только вошел во вкус. Скорее утомятся все дрессировщики мира, чем Фину надоест играть.

Однако некий внутренний сигнал был уловлен Динькой: «Хватит! В самом деле, пора кончать».

Динька боялся двух вещей:

Первой: Григорий Иванович так-таки нажалуется маме. Мама запретит игры с Фином на глазах у зрителей. Мама человек принципов. Один из ее принципов такой: «Живи так, чтобы не мешать другим».

Второе соображение, порождавшее в Диньке тревогу, было еще серьезнее. Уж не задумал ли Григорий Иванович заменить Карла Фином? Отловить Фина ничего не стоит. Есть корабль, есть специальные сети. Как бы ни любил Григорий Иванович Карла, как бы ни дорожил его умением «говорить», а Фин талантливее. Фина всему можно научить быстрее. Ведь Динька мешает-таки! Почему Григорий Иванович молчит? Наблюдает издали и — помалкивает?..

Карл и Лили не всегда жили в дельфинарии. Когда-то и они были вольными охотниками, бороздили моря и океаны. Но загнали же их в тесный бассейн. Диньку буквально охватывал ужас, стоило ему подумать, что кто-нибудь и Фину готовит такую же участь.

Маслюков, к примеру… За отловленных дельфинов платят дорого. Даже странно, что в его башку не пришла еще такая мысль.

Пора, пора кончать!

Динька поймал мокрый мяч, с сожалением бросил его в раскрытый шкиперский рундук. Поднял пустые руки над головой:

— Фин, ты видишь, я без мяча! Хватит!

После этого он повернулся к Маслюкову. Завел руки назад, обхватив ладонями леера. И, подняв голову, зевнул прямо в лицо Маслюкова. Пусть не думает Маслюков, вонючий, как табачная лавка, что Динька испугался. Да плевал я на твои подлые расправы, Маслюков. Просто у меня есть свои соображения, по которым представление пора сворачивать.

Но вольный дельфин — это же не собачонка-дворняжка. Взгляни на нее, и она, поджав хвост, уберется с глаз долой. Разгневанный, Фин сделал три мощных прыжка, и все три раза точно попал в кольцо. Динька взялся за тали, подтянул по рейке обруч к мачте, опустил на палубу. В гневе Фин сделал такой прыжок, что его тело разметающей брызги стрелой прорезало высоту выше клотика мачты. Толпа у перил только ахнула. Динька, бесконечно сожалея, принимая, как справедливую кару, гнев Фина, опять поднял пустые руки над головой:

— Фин! Кончили!

Свобода Фина стоила того, чтобы пережить огорчение.

Но Фин и не думал уплывать. Он плавал по прямой вдоль сетки, отгораживающей дельфинарий от бухты, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад. Время от времени бил хвостом-лопастью по воде. Брызги залпом врезались в небо. Фин уходил в глубину. Пузырьки воздуха пробивали пространство воды над его головой, — Фин издавал звуки. Он не доспорил, не излил себя до конца. И Карл тоже плавал вдоль сетки, по другую ее сторону, вперед-назад. И тоже бил хвостом по воде. И над его головой тоже вздымались пузырьки воздуха. Динька, на время работы сбросивший наушники на шею, надел их. Взрывы звуков обрушились на его уши. Шквальный залп щелчков, свистов, порыкиваний с одной стороны сетки, шквальный ответный залп с другой.

С некоторых пор Диньке стало казаться, что он понимает дельфинов.

И не один он думает, что каждый звук, издаваемый дельфином, имеет точный смысл. Профессор Анна Павловна Павловская разработала целую картотеку дельфиньего языка. Щелчок — значит: «вперед». Два щелчка — «назад». Свист — «стоп». Тягучий звук, вроде «у-у» — «ухожу в глубину». И еще — «опасность»… И еще — «нет опасности»… Но Динька был уверен, что он о дельфинах знает больше, чем даже сама Анна Павловна. Он догадывался: дельфины — больше люди, чем думают об этом люди! То есть они не люди, конечно. Но люди думают, что умнее они, а дельфины глупее. А дельфины думают, что умнее они, а глупее люди. В этом споре Динька брал сторону своих любимцев.

Иногда мама брала Дениса с собой в море, в экспедицию. Динька, завидев стаю, пробовал с борта «Биолога» посвистывать так, как свистят дельфины. И его слышали! Его понимали! Стая сбивалась за кормой в плотную, быстро перемещающуюся толпу. Морды всех над водой. И как же дельфины смеялись, слушая Диньку! Наверно, он свистел как-нибудь не так. «Картавил», как маленький. Или чего-то «не выговаривал». Вот дельфины и потешались над ним…

Между тем рассерженные Фин и Карл все спорили. Все утюжили воду вдоль сетки дельфинария, взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед. Динька поправил наушники, вслушался. Даже про Маслюкова забыл.

— Толстый Карл, довольный судьбой попрошайка! — негодовал Фин. — Ты живешь как аквариумная мелочь! Тебя, такого большого, скоро будут кормить из пакетика дафниями. Не смей бить хвостом и кусать Лили. Выходи в открытое море на схватку, если ты помнишь, что ты Дельфин, сын Вольного народа, которого боятся акулы.

— Какой же ты дикий, Фин! Какой ты неуч! Ты так далек от цивилизации! Тебе мяч дали на две минуты. А у нас с Лили мяч от солнца до солнца, от луны до луны. Признайся, ведь ты завидуешь нам, потому и приплыл в наши воды?

— Это правда, Карл, что Вольный сын Моря и Неба Денис Малышев бросил тебе в пасть раз живую кефаль, и она забилась в твоей глотке? И ты испугался так, что чуть не подавился? Со страху забился в угол? Потом трое суток не ел? Карл, правда?

В наушниках смолкло.

Тишь.

Лишь шелест воды о сетку.

Ай да Фин, вот это уел задаваку!

— Ты такой дикий, Фин, — наконец проворчал Карл. — Мне стыдно за тебя.

— Ха-ха! А мне — за тебя! Лизоблюд! Приживала! Пожиратель дохлых туш.

— Мне стыдно за тебя, Фин, — повторил Карл. Ты дик и темен. Цивилизованные существа стыдятся быть живоглотами, живую рыбу но едят.

— Питаются падалью?.. Пойдем, сразимся с акулой. Я знаю акулу Океаниху мерой в два дельфина. Я не боюсь ее. Плывем, Карл.

— Ах, какой же ты голодранец, Фин, — повторил Карл. Плыви. Тебе, голытьба океанская, терять-то нечего!

— А что терять тебе?

— О! Разве у тебя есть такие ворота, как у нас с Лили, которые почти никогда не открываются? А разве есть у тебя такой крепкий засов, который не открыть ни мне, ни тебе, ни Лили, сколько бы мы ни старались?

— Цивилизация — это загон?

— Да! И тебе охота в загон, иначе зачем ты здесь?

— Цивилизация — это закрытые ворота?

— Да! И у тебя их нет, голытьба океанская!

— Цивилизация — это крепкий засов, который не открыть?

— Да, очень-очень крепкий. Тебе никогда не иметь такого!

Опять тишина в наушниках. Фин задумался.

— А тебе никогда не испугать акулу, — возразил Фин.

— О! О-о! О-о-о!!! Ты слышала, Лили, этого хвастуна?… Можно подумать, он сражался с Океанихой мерой в два дельфина.

— Сражался! И не так уж давно. Вот шрамы у хвостового плавника.

Разгневанный, Фин выпрыгнул из воды. И цепочка вмятин от акульих зубов стала видной всем.

— О! вздохнула Лили, забыв, как опасен Карл. — Шрам — это charme!

Фин прыгнул еще раз, чтобы его боевые шрамы Лили рассмотрела как следует.

— Шрам — это charme! — повторила Лили.

И отпрянула в сторону. Карл догнал ее, уткнулся железной крепости рылом в ее спину, примял к самому дну, оттаскал, вцепившись в плавник.

Григорий Иванович надрывался, кричал в рупор:

— Прекратите! Карл! Лили! Прекратите!

Публика хохотала. Людям даже больше нравилось смотреть на то, как сердится Григорий Иванович, чем на то, как дельфины прыгают и играют в мяч.

Маслюков все оставался на башне. Был настороже. Его как приклеили к спине Диньки. Динька шаг вправо — Маслюков вправо, Динька шаг влево Маслюков влево. И какой серьезный! Вроде раз он при Диньке значит, при деле. Маслюков верил в то, что это он заставил Диньку прекратить работу с Фином. И теперь сторожил Диньку, стоял между ним и рундуком, в котором мячи и неиспользованные еще кегли.

— Карл, в обруч! Карл, в обруч! — из последних сил кричал Григорий Иванович.

Фин нырнул.

Серия гневных щелчков и толчков с придонного слоя воды пошла в сторону дельфинария.

— Карл, презренный трус, пожиратель мертвечины, — хрипел Фин. — Выходи на бой со мной, если ты такой смелый! Лили хрупка и тонка! Оставь ее, Карл, стыдно!

— Ты нам завидуешь! Ты нам завидуешь! Ты нам завидуешь! выбросил залпы ответных щелчков и свистов из глубины в сторону бухты Карл. — Зачем приплыл, если не завидуешь?

— Да, я в твоих грязных водах, Карл, в которых так много мути, что трудно смотреть. Да, я у твоих ворот с очень-очень крепким замком, которым ты так гордишься. Но я тут не потому, что завидую тебе. Я тут потому, что тут мой Земной брат Денис Малышев. Я люблю играть с ним, он любит играть со мной. Я волен выбирать себе Брата.

— И я — волен, — съязвил Карл.

— Не брата — хозяина. Дельфины Океанской стаи не знают Хозяев.

Фин развернулся.

Через несколько минут его серый треугольный плавник уже едва различался вдали, у горловины бухты, на выходе на внешний рейд.

Динька с сожалением снял наушники.

Кто-то может не поверить, что Динька так точно расшифровал звуки, щелчки, серии свистов, которые слышал. Но кто не верит — пусть проверит. Пусть хоть у мамы спрашивает, есть у Диньки Брат в Черном море или нет?… Есть! А братья друг друга понимают. Перевод точен.

Маслюков совсем успокоился. Толкнул крышку рундука. Она грохнула тяжело, железно. Сел на край. Вот, мол, как я тебя проучил. Вот как напугал. Заставил прекратить игры с этим приблудным дельфином!

Ликуй, Маслюков! Бди, сидя на крышке и не сводя с меня глаз. Только не было случая, чтобы Фин, прощаясь, не обдал Диньку с головы до ног фонтанной струей воды. Здесь он где-то, бродяжка Фин. Вблизи башни. Еще не доспорил с Карлом, не сказал последнее слово.

Представление пошло гладко. Лили крутила на носу крашеные деревяшки, Карл усердно прыгал в кольцо. Лили впряглась в лодку и повезла по кругу маленькую дрессированную собачку-болонку в юбочке. Собачка стояла на задних лапках и забавно держалась за палочку с перекладиной, как рулевой за руль. И Карл довольно внятно прохрипел в конце представления:

— Я — Карл…

Трибуны взорвались аплодисментами. Люди повскакивали с мест. Крутили головами, не подвох ли этот хрипой голос, не из громкоговорителя ли? Григорий Иванович сиял. Стоял на тренерском мостике, успокоенный, счастливый. Сказал в динамик ласково, благодарно:

— Не стесняйся, Карлуша! Говори, говори…

И Карлуша, смиренный прихлебала, в предчувствии лакомства, дохлой рыбины, прохрипел:

— Люблю Гришу!

Что сделалось с публикой! Она орала, топала, свистела, аплодировала. Со всех сторон слышалось: «Браво, Карл!». «Браво-о!» Пусть вопят. Рожденный, чтобы быть вольным охотником, хозяином океанских просторов, Карл получил за смиренную службу тушку вчерашней кефали без башки. Хо-хо! Зачем тебе только твои мощные, похожие на конусы зубы, Карл? Зачем пласты мышц под плавниками? Эх ты, жирный лентяй, довольный неволей!

Плеск послышался внизу, у башни. Динька и Маслюков обернулись вместе, нагнулись, держась за леера. Фин, высунувшись из воды, безмолвно смеясь, держал в зубах красивую рыбину, еще живую, трепыхавшую темным хвостом, килограмма в два весом. Он угощал ею Диньку. Это было несомненно угощал. Положил морду с рыбиной на нижнюю палубу башни и смотрел на Диньку.

Динька сбежал вниз, по крученым спиралям железного трапа. Упал на колени. Потянул руку к рыбине. По ее телу шли очень приметные полосы. Более темная чешуя, поблескивающая, похожая на пластинки слюды, образовывала их. Фин разжал зубы. Динька погладил Фина, ощутил молодую шелковистость его кожи. Рыбина живая, вырывающаяся, забила хвостом по голому животу Дениса. Едва-едва ни выбилась из рук. Фин, радостный, нырнул. Пустил фонтан. Окатил Диньку с головы до ног. И уплыл.

Динька поднял голову вверх. Перегнувшись через леера, Маслюков все стоял, глядя на них с Фином, вытаращив глаза и раскрыв рот. Наверное, к нему надо подойти, надавить на эту челюсть снизу, только тогда рот сомкнется. Сам по себе — никогда…

* * *

Динька подбрасывал в костер сухие хворостины к орал во все горло:

— Динь-Финия, Динь-Финия — прекрасная страна, Динь-Финия — отчизна, Динь-Финия — судьба. Чуть справа от Бразилии, Чуть слева от Тигринии, Южнее Северинии, Но северней Пингвинии, Вся сине-сине-синяя За береговой линией, Вся ярко-ярко-яркая, Вся жарко-жарко-жаркая Раскинулась Динь-Финия, Чудесная Динь-Финия, Прекрасная Динь-Финия, Полна чудес Динь-Финия, Динь-Финия моя.

Динь-Финия — страна Диньки и Фина.

Динька мог орать во все горло, не жалея голосовых связок.

Дневное представление окончено. До вечернего — два с лишним часа. Григорий Иванович, устав от солнца, жары, работы, ушел в свою «каюту» спать. Карл и Лили тоже отдыхали в дельфинарии. Костер Динька разложил там, где раскладывал всегда, — в просторной пещере, выдолбленной в прибрежной скале мощными зимними шквалами. Над ним толща камня, — метров в пять. За стеной и с боков скальная материковая порода. А перед глазами бухта, настолько широкая, что второго берега ее из пещеры не видно. И не трудно представить себе, что ты один-одинешенек у бескрайнего океанского побережья. И гебе шагать не дошагать, бежать не добежать, плыть не доплыть хоть до какого-нибудь людского поселения. Одна-единственная живая душа, которая вынырнет из глубин, откликнется на твой посвист, если ты войдешь в воду, вложишь два пальца в рот и позовешь — это Фин.

Надо же, Фин подарил ему рыбу!

В литературе такое описывалось, и не раз. Потому ученые и намерены приучить дельфинов загонять косяки рыб в рыбачьи сети. И проводили уже такие опыты. Но жаль, что один Маслюков может подтвердить, что Фин поймал рыбу и приплыл с ней к Диньке.

В котелке над костром уже несколько раз вскипала вода. Рыбина, незнакомая, неопознаваемой породы, с приметными полосами поперек тела, плескалась в ведре, и Динька по нескольку раз на час менял в нем воду, чтобы она была похолоднее, посвежее. Острый рабочий нож, пакетик с горошинами черного перца, несколько лавровых листиков, придавленных чистым камнем, — все лежало наготове на разделочной доске. Динька ждал, когда мама наконец устанет. Снимет наушники, выключит магнитофоны, потянется, изгибаясь, чувствуя, как занемели плечи и спина от долгого сидения, покажется в дверях лаборатории. Он не сетовал. Море плескалось в трех шагах от костра. Можно было купаться и думать о. том, что ты в самом деле для Фина — его земной Брат.

Что Фину, охотнику, мореходу, вымороженная и оттаявшая магазинная кефалька, которой кормит его Динька! Вон он какую красивую рыбину подарил. Жалко, что никто — ни одна душа — не знает, что это за полосатая порода? Как называется рыба? Ел когда-нибудь кто-нибудь из людей такую рыбу или не ел?

Послышались всплески по мелководью. Нет, не мама шла. У нее шаг легкий, всплески невысокие. Тут кто-то шел не один.

В проеме пещеры уже в который раз появился Маслюков. На этот раз со своей шарагой.

— Открытие твое! — подтвердил Славка и развил мысль Маслюкова дальше. — Но значение оно может иметь не только научное, но и производственное. Ты откроешь новый вид промысловых рыб Черного моря.

«Диньфинка», — назвал про себя рыбу Динька.

Он поднялся.

Одного было жаль, шарага велика. Четыре едока, да он, Динька, на одну рыбину. А маме что достанется? А папе? Вернется с полетов такой голодный. И профессору Анне Павловне надо бы кусочек. Все-таки она добрая. С башни Диньку не гонит.

Жалко, конечно, что всех надо кормить. Ну да что делать.

— Смотрите, без меня не забывайте менять рыбе воду! — наказал Динька. Сначала пошел по мелководью к вышке, а когда вода дошла до плавок, поплыл.

«Атлас» был толст, — толще библии. Рыбы в Черном море все меньше, «Атлас» с каждым изданием все толще. Динька рассматривал фотографии. Сазан… анчоус… севрюга… осетр… сарган… сельдь-черноспинка… ставрида… белуга… судак… феринка… троспер… горбыль… скорпена…

Редкие, заплывающие в Черное море из других морей: тунец… акула-молот… меч-рыба… морской черт… У черта устрашающая пасть. Его еще называют «удильщик». На теле у него шипы, а с них свисают длинные нити. Вроде водорослей. Прямо бахрома. Как у Славки на обтрепанных штанах. Некоторые из нитей длинные-длиннные, «удочки». Удильщик зависает над рыбой-жертвой, кисточка трепещет над ее ртом, как крючок с наживкой. Рыба схватила кисточку. И ее тут же потоком воды вгоняет в раскрытую пасть полуметрового черта.

Ядовитых рыб Динька рассматривал особенно внимательно. Но ни у одной тревоживших его полосок он не увидел. Минутами Динька подходил к леерам, перевешивался через них, заглядывал в окна лаборатории. Мама не снимала наушников. И писала, писала, писала… Не было никакой надежды, что она до вечера устанет.

Маслюков и его шарага держали слово чести. С расстояния Динька наблюдал за пещерой. Только раз из нее вылез Славка, полез зачем-то на скалу. Через некоторое время вернулся с чем-то в руках. Динька не рассмотрел, с чем. Остальные даже не выходили. Значит, несут вахту у костра. И воду в ведре меняют.

Было не меньше, чем шестнадцать часов. Потому что солнце уже отпускало землю, жара спадала. Раскаленная суша вздохнула, ветерок потянул, тронул рябью море. Только Динька подумал об этом, как на военных кораблях отбили четыре склянки. И вдруг Динька уловил запах, который заставил его вскочить. «Атлас», шлепнулся к босым ногам. Но Динька даже забыл, что «Атлас» дорог, редкостен, требует осторожного обращения. От пещеры наносило запахом ухи. Пахло душистым перцем, разморенным в кипящей воде лавровым листом и вкусной-превкусной рыбой. С трехметровой высоты Динька прыгнул в воду. В несколько сажень доплыл до мелководья. Побежал, разметывая брызги.

В пещере вокруг затухающего костра сидели Маслюков, Славка, Ленька, Петька. Они обернулись к Диньке, скаля зубы. Жующие губы лоснились. Появление Диньки встретили дружным хохотом.

— Ну! Мужик! Не плачь! — засмеялся Маслюков, продолжая жевать. — Рыбина твоя ничего. Она всем нам по нутру пришлась. И науку Славка уважил. Вот, смотри, шкура не попорченая. Славка снял ее с рыбины, как чулок с ноги. Вот скелет. Вот потроха. Мать твоя будет довольна. Садись, ешь. Вот твоя тарелка с куском. Большой кусок, а? Вот матери. Все по чести.

— Ты не бойся, мы не отравились, — успокоил Диньку Славка. Как будто Динька так уж беспокоился, отравится Славка, нет? — Видел, я выходил? Это я кошку искал. Первый кусок съела она, рыжая. У-у, как глаза блестят! Видишь, облизывается? Еще просит.

Кошка, рыжая, зеленоглазая, сидела в темени дальнего угла. Уставилась на нового человека, ожидая, не перепадет ли еще кусочек рыбки.

— Мя-а-ау! — с настроением протянула кошка.

Динька онемел. Такой подлости он не ожидал. Слез он не чувствовал. Но изнутри его что-то жгло нестерпимо, как никогда прежде не жгло. Чтобы не видеть шарагу, смотрел на кошку, а кошка, полнясь надеждой, смотрела зелеными вымаливающими глазами на него, но с места не двигалась. Словно ей трудно было подняться на все четыре лапы.

— Мя-а-а-а-у-у, — попросила кошка.

— Воры! Шпана! Оглоеды! — захрипел Динька, плача. Слезы захлестнули глаза.

— Поостерегись! — мрачно предупредил Маслюков. — Не сказанное слово еще не слово. Выплюнутое слово — выстрел.

— Шакалы! Вонючие осьминоги, выпускающие ядовитую слизь. Осьминог, вот кто вам родня, а не Фин.

— Он нас назвал вонючими осьминогами, — обиделся Ленька, ханыга, уже раз сидевший в тюрьме и вышедший оттуда чрезвычайно чувствительным к обидам.

— Он нас не уважает, — возмутился Петька. О них говорили, что они два сапога пара.

— Благородные люди не прощают обидных слов, — сказал Славка. — За такие слова наказывают.

— Это вы — «благородные люди»? Ха! Ха-ха-ха-ха! «Благородные люди»! Да ты, Славка, ленивей морской черепахи! Как это ты только поднялся, за кошкой пошел?

— За такие слова наказывают! — повторил Славка с угрозой. Запустив пятерню в свою черную шевелюру, ухватил волосы и чуть-чуть покачал голову, словно надеясь поднять себя, грузного, похожего на колоду темного мореного дуба.

— Ну, догони! Ну, накажи! Тебе, Славка, побежать — все равно, что черепахе взлететь.

— За такое наказывают! — в третий раз сказал Славка и опустил руку.

— Накажи его, — тоном судьи, оглашающим приговор, произнес Маслюков.

Диньку по-прежнему жгла обида. Славная морда Фина с рыбой в зубах стояла перед глазами. Сердце дрожало в груди.

— Подождите! Я научусь говорить по-дельфиньи. Фин акулу не боится, не то что вас… Он таких, как вы, берет в зубы связками и мочалит о сваи причалов. А еще бойтесь его хвостового плавника. Как даст им — из одного «благородного» двух «благородных» сделает.

— Накажи его, Славка.

— Да не поднимется он, твой Славка! Не поднимется. Ну, догони, Славка, догони, если твоя лень позволит тебе подняться.

— Я ленив ногами, но не мозгом, — в полном самоуважении сказал Славка и покосился на Маслюкова. Маслюков кивнул: наказывай, разрешаю.

Динька попятился к урезу воды, изготовившись к бегству.

Но Славка не поднялся. Он протянул руку к одной из двух тарелок с ухой, выудил кусок рыбы. И прежде чем Динька успел крикнуть: «Не смей! Не твой кусок!» — откусил половину. Все, что мог запихать в рот. Щеки его раздуло так, что они сферами округлились под глазами.

— Мя! — у! — вскрикнула кошка. Высоко и коротко. Еще никогда Динька не слышал, чтобы кошки так вскрикивали. Словно и кошку поразила подлость людей. Словно, вскрикнув, готова была зарыдать, как Динька. Малая бесхитростная тварь! Уразумела, что Славке только разреши, он будет наказывать и наказывать. Славка — прорва. Сколько ему в рот ни клади, никогда не наестся.

— Денис! — торжественно произнес Маслюков. — Мы в самом деле благородные люди. Ты заслужил наказание, но пока ты еще не наказан. Наказана твоя мать, ее кусок съел Славка. Последняя тарелка твоя. Ешь!

— Мальчишку надо наказать, — давясь, с трудом проглатывая крупный кусок и все равно глядя на последнюю тарелку ухи голодными глазами, пробубнил Славка.

— Не серди нас, Денис. Садись к нашему костру и ешь рыбу.

Кошка мяукнула. Положила морду на лапы. Прижалась к высокому камню у стены. Живая душа, ничейная бродячая кошка, поняла, не видеть ей больше рыбы. Шарага подло провела над ней эксперимент. Убедилась, — рыбу есть можно.

И забыла о ней. В том, как она мяукнула, была какая-то безнадежность. И Денис понял, не съест он уху, предаст Фина. Фин старался для него, для Дениса, а съела рыбу шарага.

Денис взял тарелку, отошел в сырую темь дальнего угла пещеры. Сел около кошки. Отщипнул ей кусочек рыбы.

Уха была замечательно вкусная. Такая же прозрачная, как слезы Дениса. Кап слеза в тарелку, — только кружочек-разводье. Растворилась слеза, расплылась, смешалась с чудесной юшкой.

И рыба была не хуже юшки.

А если б не слезами заглатывать, так она б, наверное, еще лучше была.

— Ну вот, мир, — довольно сказал Маслюков, подымаясь. — Все сыты…

Оказалось, про кошку он не забыл. Позвал, вглядываясь:

— Где ты там, кошка Мурка? Прости нас, Мурка, прости, бродяга, мы тебя, как короли королевского шута, использовали. У королей, которые всегда боялись, что их отравят, для проб шуты были. Шут пробует, а король смотрит, отдаст шут концы или не отдаст. Мы сегодня, кошка Мурка, короли. Поклон тебе наш. Где ты там?.. Надо же тебя над водой пронести, в степь выпустить, чтоб ты дорогу назад отыскала. А то утонешь еще… Н-ну, где ты там…

Динька глянул, а кошки у бока нет.

— Отзовись, кошка Мурка, — позвал Маслюков.

И кошка… отозвалась…

Дикий, истошный вопль раздался из-за камня. Даже Славку в момент на ноги подняло, — полулежал сыто и лениво. И сразу на своих двоих. Рыжая драная кошка выкатилась из-за камня. Глаза вытаращенные, кровавые. Какая-то сила ее то сгибала дугой, то выгибала скобой навыворот. Бросала к стене, вглубь, в темь, в сырь. Разогнется, — зубы оскалены, согнется, — сама себя за хвост кусает.

Вся шарага повскакивала.

Денис выронил тарелку. Она о скальный пол и — вдребезги.

Короли-то, верно, не сразу вслед за шутами есть начинали. Через какое-то время.

А кошку бешеная сила все катала и катала вдоль стены пещеры. Орет, — глаза лезут из орбит.

Денис зажмурился, дрожь пробила до пяток.

Маслюков, Славка, Ленька, Петька, всегда черные от загара, стояли белее белого крымского известняка. Парализованные, наблюдали, как корчится от боли, как на глазах у всех подыхает несчастная отравившаяся тварь.

Появления Григория Ивановича не заметил никто. Его не увидели, — услышали.

— Что у вас тут? — спросил он.

— П-подыхает… От-травилась… — стуча зубами, пояснил Маслюков. — Она первая поела рыбы, которую дал дельфин.

Кошка подкатилась к камню. Маленькой головой уперлась в глыбу. Обезумев от боли, пыталась сдвинуть ее, что ли. Или разбить себе голову, чтобы только кончить муку. На камне оказался острый выступ. И на морде кошки показалась кровь.

— Маслюков! В аптеку! В дельфинью аптеку! У нас там касторка, много касторки, для Карла и Лили. За касторкой и сюда.

Маслюкову повторять не пришлось. Он вылетел из-под скалы. Славка, Ленька, Петька понеслись вслед, только по воде шлеп, шлеп и еще шлеп.

— Тебе плохо? — спросил Григорий Иванович, наклонясь к Денису.

Денис прислушался к самому себе. В животе стало холодно. Такого холода в своем животе Денис еще никогда не знал. Он хотел сказать: «Да». Но губы его занемели. И он через силу кивнул.

Григорий Иванович выскочил из пещеры. Закричал:

— Елена Владимировна! Беда! Беда!! Беда!!! Сюда, Елена Владимировна-а-а!

Денис выскочил вслед за ним. Заорал:

— Ма-ма-а!

Дверь лаборатории на башне распахнулась. Мама взглянула на Григория Ивановича, на Дениса, скатилась по винтовым лестницам на мосток, побежала к берегу.

— Что с тобой? Что с тобой? — побледнев, спросила она.

— Отравился, Елена Владимировна. Дело серьезное. Дельфин дал ему какую-то рыбу. Рыбой сначала кошку уворованную накормили. Потом Маслюков с дружками ели. Денис тоже ел. Кошка сдыхает.

— Да как же ты?.. Да как же ты?.. Я тебя учила: не знаешь рыбу — не ешь!

— Успокойтесь. Сейчас Маслюков с касторкой придет… А ты, Динька, давай на берег…

Они подхватили Дениса под руки, повели к берегу. Ноги отказывали Денису. По песку его волокли волоком. Мама и Григорий Иванович усадили его.

Маслюков, Славка, Ленька, Петька уже бежали к ним.

— Выпили мы касторку, Григорий Иванович! Выпили! — с расстояния кричал Маслюков. Лицо его было не то, чтобы успокоившимся, но надежда не умереть уже была в лице. — Спасибо тебе, Григорий Иванович. Не то бы концы б отдали.

— Каюк бы нам, — подтвердил Славка.

— И видели б нас с Петькой не босыми, а в белых тапочках, — все еще бледный, но уже робко улыбаясь, сказал Петька.

— Давайте касторку! — перебил их Григорий Иванович.

Шарага, как споткнувшись, остановилась. Динька взглянул на руки Маслюкова, одним взглядом скользнул по рукам остальных, — руки пусты.

— А… а… а… мы всю выпили… Т-ты, Григорий Иванович, сказал: «Маслюков! Касторка в аптеке. Беги туда и назад». Мы выпили. И… назад.

— Всю-у-у? — потянул удивленно Григорий Иванович.

— Всю.

— А — ему? А мальчишке?

— Григорий Иванович… Ты сказал — я сделал… Ты про мальчика не говорил… — неуверенно возразил Маслюков.

— Как вы могли? Как вы могли всю выпить? — задохнулась мама.

— Маслюков? Ты — человек? — спросил Григорий Иванович и уставился на Маслюкова. — Нет, ты не человек!

Иголочки побежали по спине Дениса. Он осознал: смерть неминуема. Взглянул на маму, понимая, что видит ее в последний раз. Мама была в легоньком сарафанчике. Волосы у нее золотистые, тонкие, подняты над ушами, завернуты в узел. Пока Динька был жив, он любил заглядывать в ее глаза, светлые, ласковые, как море летом.

— Пульс! — вскричал Григорий Иванович, державший Дениса за руку. — Пульс пропадает. Елена Владимировна! Аптека на улице Водопьянова, недалеко. Мне с моим сердцем гору не одолеть. Беги, голубушка, быстрей беги!

Ужас дохнул из глаз мамы. Мама метнулась к Денису. Взмахнула растерянно руками. Отшатнулась. Взмолилась:

— Динька! Не умирай! Голубчик ты мой! Сынуленька! Сынок! Кровинушка дорогая! Ты умрешь — я умру. На кого мы папу нашего оставим? Он вернется с полетов, а мы умерли.

От этих слов Денису совсем стало плохо. Он пощупал свой живот. Живот уже умер, — был каменным, твердым, холодным.

— Беги! Елена Владимировна! Беги! Каждая минута на счету.

Мама со старта развила бешеную скорость. Если бы в аптеку на улице Водопьянова двинулась не она, а отец Дениса, летчик-истребитель, на сверхскоростном своем военном истребителе, и он бы не одолел пространство быстрее. Только что мама плакала у стынущего лица Дениса, а уже ее сарафан, розово-бело-голубой, на горе.

— Денис! Главное, чтоб кровь не остыла. — уговаривал лежащего на земле Дениса Григорий Иванович. Пока кровь горячая ничего не страшно. Ну что ты, парень? Что ты? У тебя же не руки, ледышки. Я тебе их грею своими.

И растирал-растирал коченеющие Динькины ладони.

При этом ругал Маслюкова и его шарагу:

— Там же бутыль касторки была! Как ты мог вылакать, Маслюков, целую бутыль?

— Я же, Григорий Иванович, не один.

— В Карле — два центнера весу. В Лили — центнер. Касторку на их туши рассчитывали.

— Да во мне со Славкой и есть два центнера.

— А мальчик?.. Мальчик умирай? Да, Маслюков?

Денис глотал безмолвно слезы. Что говорить с Маслюковым? Ему бы самому только жить. А другой хочешь — живи, хочешь — умирай.

Вот наконец и мама с касторкой. Целая пол-литровая бутылка.

— Что кошка? Как кошка? — с расстояния спрашивала мама. — Жива? Умерла?

Григорий Иванович хвать бутылку. А пробку — не открыть. Он бутылку между ног, покрутил в руках. Пробка ни с места. Григорий Иванович пробку в рот, потянул зубами. Проговорил, не выпуская из зубов:

— Не орет… Отошла, видно, страдалица. Отмучилась. А уж как орала, бедная! Как орала! Ну что у человека — что у нее в глазах, одно страдание.

Пробка в горлышке сидела прочно.

Маслюков протянул было руку к бутылке, но руку его кинуло к животу. Первый мощный сигнал родился в его утробе. Касторка, по дозе рассчитанная на Карла, начинала действовать.

Маслюков мотнул головой шараге. Все четверо, скрестив ладони на животах, полуприсев, гусиным петляющим шагом двинулись на склон горы, понемногу рассеиваясь в кустарнике. В водворившейся тишине Григорий Иванович прислушался.

— Кажется, недомаялась еще, бедная! Вроде звуки, а?

Вцепившись зубами в неподатливую пробку, намертво закупорившую бутылку, он мотал головой туда-сюда, туда-сюда. Мама не выдержала пытки, пошла взглянуть на кошку. Сил не доставало смотреть на умирающего сына.

Ушла и застряла.

Ее не было долго, очень долго.

Наконец донесся ее голос из-под скалы:

— Григорий Иванович, сюда!.. Сюда, Григорий Иванович!

С бутылкой у рта, с пробкой в зубах Григорий Иванович пошлепал в пещеру.

Теперь под скалой они застряли оба.

Время шло, а их не было, не было и не было.

Кошку, что ли, — может, она еще не околела? — касторкой поят?..

Денису лежать одному и умирать в одиночку было совсем не с руки. Он собрал последние силенки. На локтях, елозя животом по песку, подтянулся к урезу. По теплому мелководью начал подтягивать ослабевшее тело к пещере. Григорий Иванович и мама, присев на корточки, спиной к нему, рассматривали что-то. Были они в глубине пещеры, у того камня, под которым начала кататься в судорогах умирающая кошка. Труп кошки, что ли, рассматривали?

— Умерла? — спросил их Денис.

Мама, не оборачиваясь, пальцем из-за плеча поманила Дениску.

Денис дополз.

Кошка… родила…

Лежала умиротворенная. Зеленые глаза смотрели на людей ласково, доверчиво. Рыжая шерсть показалась Дениске не облезлой, а ровной, шелковистой. Четыре котенка, мал-мала меньше, тыкались слепыми мордочками в ее соски.

Боль в животе у Диньки пропала. Динька положил ладонь на живот. Живот был мягкий, теплый, живой. По мелководью зашлепали. В проеме показалась шарага. Как же их всех перевернуло за четверть часа! С утра все четверо были черные от загара, плотные. А тут враз отощали и позеленели. Кожа обтянула скулы лиц. Славка, который всех переел, особенно переменился. Глаза тусклые, как старые копеечки. А рот стал большой-большой. В своих драных штанах с бахромой Славка теперь уж точно «удильщик», морской черт.

Мама и Григорий Иванович оглянулись.

— Маслюков! — воскликнул Григорий Иванович. — Хочешь еще касторки? Пей! Твоя! — И протянул Маслюкову бутылку. Мама, Григорий Иванович, Динька хохотали. А обессилившие, колеблемые легоньким бризом, словно тростинки, Маслюков и его дружки подходили к кошке с котятами.

Динька вдруг вспомнил: Фин, уплывая, не сделал прощального круга. Значит, где-то близко. Поднял глаза. Недалеко от берега, положив морду на выступающий из воды валун, наблюдал за берегом Фин. Смотрел на Дениса умно, обеспокоено. Как будто спрашивал: что у вас? чем вы взволнованы?

Денис распрямился. Поднял руки, как делал всегда, когда говорил: «Все, Фин, представление окончено, уплывай».

— Спасибо, Фин! Рыба была прекрасной! Доброй тебе охоты! И приплывай завтра!

Морда Фина соскользнула с валуна в воду. Фин выпустил высокий фонтан в остывающее небо. Серый треугольник его спинного плавника очертил небольшой круг. Только Фина и видели.

А рыбу мама по скелету определила. Это был полосатый окунь, — «полосатик», так его называют. «Полосатик» в Черном море новосел. Икру его за золото закупили в США. Дело в том, что он хорошо себя чувствует и в морской, и в опресненной воде. Быстро растет. Уже начал изредка попадать в сети рыбаков. И не только в лиманах и в устье Днестра, где биологи выпустили первые партии мальков.