Данэя.

Ты понимал невероятную неактуальность «Дороги», когда ставил тот фильм? — Не совсем; впрочем, так же и в моих предыдущих картинах, мне кажется, была совершенно очевидна моя попытка оторваться от объективной действительности. Я совершенно искренне полагаю, что всегда старался заставить жить своих героев в новых, неожиданных измерениях реальной действительности. Мне кажется, в этом и состоит одна из задач искусства. Нет, не будем говорить «задача», это и есть само искусство, подлинная суть явления. Сегодня более чем когда-либо мы должны действовать таким образом, если хотим идти в ногу с сегодняшней наукой. Туллио Кезич. «Джульетта и духи» Федерико Феллини, 1965 г. Несмотря на большое значение, которое мы придаем победам знания и нашим достижениям, ясно тем не менее, что только человечество, которое стремится к этическим целям, может в полной мере воспользоваться благами, приносимыми материальным прогрессом, и справиться с опасностями, которые его сопровождают. Альберт Швейцер

Часть I КРЕМЕНЬ И КРЕСАЛО.

1.

Поначалу Дан показался Лалу абсолютно таким же, как все крупнейшие ученые его возраста: ушедшим в свою работу настолько, что почти ничего другого не видит и не воспринимает. Но сразу Лал ничего другого и не ожидал, готовясь к интервью с ученым такого калибра. Дан представлял для него, журналиста и историка современной эпохи, колоссальный интерес и он давно стремился встретиться с ним.

Дан начинал блестяще: уже в 23 года стал доктором, успев решить весьма сложную задачу по увеличению плотности аккумулирования энергии. Но затем сразу переключился на проблемы всемирного поля-пространства-времени, где на первых порах быстро сумел получить довольно обнадеживающие результаты. Благодаря им ему было дано координационное разрешение на проведение весьма сложных и энергоемких экспериментов и большой фонд времени использования суперкомпьютеров. Время от времени публиковались отдельные частные результаты его исследований, представлявшие ценность для практического использования: он щедро раздавал их своим ученикам, но сам почти не занимался их дальнейшей разработкой — после чего надолго замолкал. Вел кроме научной преподавательскую работу, создал курс некоторых разделов фундаментальной физики; его бывшими аспирантами были многие крупные ученые.

Ему сейчас было уже почти 150 лет. Как и многие люди его возраста, он был одет тепло — в свободном шерстяном свитере крупной вязки, вероятней всего самодельном. Без всяких украшений. Голова вся седая, но глаза молодые, живые, и походка упругая. Разговаривая, он ровным мерным шагом шел по аллее. Отвечал на вопросы Лала довольно охотно.

— Уже тогда для меня были главными не те, практические, результаты, за которую дали докторскую степень: там был ряд побочных моментов, явно связанных с фундаментальными свойствами пространства. Занимался этим потом всю жизнь. И пока безрезультатно.

Лал попробовал возразить ему. Перечислил опубликованные работы его и его учеников. Ведь немало, весьма. А итог их практического использования?!

Взгляд Дана потеплел. Он будто впервые увидел себя и свою работу со стороны, глазами этого симпатичного молодого журналиста. Но, все же, мягко, но решительно сказал:

— Это не то. — Он замолчал и ушел в себя. Лал, тоже молча, терпеливо ждал.

«Не то!» Это слышишь почти всегда и почти от всех. Лейтмотив современной эпохи, которая воспринимается как всеобщий глубочайший кризис. Мелкие шаги вперед даются ценой невероятного труда при мало ощутимых результатах: почти нет крупных фундаментальных открытий. Сейчас основное — уточнение, доработка и строгое редактирование теорий. И в остальном — усовершенствование, доводка, шлифовка, суперфиниш. Огромная кропотливая работа — безусловно, необходимая, но мало радостная на фоне свершения былых открытий, создания старых теорий: подобных неотесанным глыбам, недоработанных в деталях, не отшлифованных — но гигантских, сразу двигавших науку далеко вперед. И судорожные усилия современного человечества преодолеть, выйти из этого состояния, определяющего весь стиль жизни и многие социальные институты.

— Понимаешь, порой вдруг мелькнет какой-то смутный проблеск. Кажется, что вот ты и ухватился за кончик нити, — вдруг заговорил Дан, как будто внезапно очнувшись. — И потом снова ни к чему не приходишь. Нить обрывается, мысль ускользает. Остаются лишь попутные результаты, а не то, что ищешь. — Он смотрел Лалу в глаза.

— Великие открытия делались, когда удавалось преодолеть власть существовавших теорий, порой самых фундаментальных, казавшихся совершенно очевидными и незыблемыми. Это так давно известно, и все же… Мы в плену у наших представлений, наших огромных знаний.

— Инерция мышления, да! Груз знаний давит, прижимая мысль. Недаром фундаментальные открытия делались молодыми.

Видимо, эта мысль мучила его. И Лалу нечего было возразить — он попытался перевести разговор на другое.

Дан слушал с интересом. Молодой журналист, имя которого уже было всем известно благодаря его полемическим статьями и книгам, поражал широтой знаний. Есть же люди, способные охватить буквально все! И Дан уже сам задавал бесчисленные вопросы, на которые Лал не уставал отвечать.

Совсем стемнело, небо покрылось звездами.

— Значит, многое было утеряно?

— К сожалению. Погибло во время войн, пожаров, стихийных бедствий; уничтожено нарочно или случайно. Но многое стало непонятным, даже сохранившись в древних документах, где немало такого, что вновь становится ясным лишь после повторного открытия, а до того рассматривается как аллегория. А что-то еще ждет своего часа, погребенное в тайниках.

— Подобные находки, я думаю, невероятно интересны.

— Да, почти всегда.

— Расскажи мне о какой-нибудь из них. Ночь теплая, и мне нравится слушать тебя.

— Я рад этому. Охотно расскажу тебе о совсем недавней находке — тем более, что она может представлять для тебя интерес как математика.

При прокладке путепроводной трубы были обнаружены несколько тетрадей — сшитых стопках листов бумаги — и свернутый в рулон длинный бумажный лист, разграфленный ортогональной сеткой с размерами 10-3 метра, с нанесенными на нем графиками. После того, как старые буквы и цифры были заменены современными, обнаружили, что это ряд разностей простых чисел натурального ряда до 6000, в котором бросаются в глаза повторяющиеся группы, обрисованные как одинаковые графические фигуры. В одной из тетрадей дана полная выборка, классификация, обозначения и наименования этих групп.

Там же было два письма. В одном — обращения «Михайло» и «Однокамушкин»; другое адресовано «великому Владимиру Неешпапе», которого автор письма тоже периодически называет «Однокамушкиным». Письма написаны разным почерком. Язык — русский, время — ХХ век. Второе письмо не окончено и, видимо, не отослано. Содержание его любопытно.

Лал раскрыл веер-экран и послал со своего радиобраслета команду воспроизведения картотеки личного архива, находящегося в блоке памяти дома. Найдя название документа, включил его, и на экране возник лист разграфленной в клетку бумаги, покрытый довольно коряво написанными словами. Буквы — поздняя кириллица. Рядом светился перевод:

«…Завидуя люто твоей славе непризнанного гения, автора потрясающей гипотезы зависимости гравитационной «постоянной» от четвертых степеней абсолютных температур взаимодействующих тел, я решил тоже осчастливить человечество чем-нибудь этаким.

Простыми числами я чуть-чуть пытался заниматься между делом еще давно, но, в общем-то, не всерьез. Все время какие-нибудь причины: то нет времени, то неохота; то нет таблицы простых чисел, а где достать — пес его знает. Находил сам небольшое количество с помощью «решета Эратосфена» и пытался с ними что-то сделать. Причем почему-то почти сразу потянуло сравнивать разности между ними.

Недавно подвернулся в книжном магазине учебник арифметики с таблицей простых чисел до 6000 — я его сходу купил. Построил графики промежутков между соседними простыми числами на миллиметровке, которую приволок с работы. Вроде сплошной хаос. Потом пригляделся: в хаосе этом уйма повторяющихся или, по крайней мере, каких-то правильных групп. Правда, закономерность их повторения выявить не удается, так что пока дальше уже обнаруженного я не продвинулся, хотя шибко мечталось получение формулы вычисления простых чисел.

Думаю дальше попробовать вот что: нельзя ли связать эти группы с элементарными частицами? Там есть похожие группы, графические фигуры которых симметричны в вертикальном и горизонтальном направлениях или только в вертикальном, если сама группа симметричная. Напрашивается аналогия с элементарными частицами одинаковой массы: положительно и отрицательно заряженными и соответствующими античастицами в первом случае и нейтрально заряженными и их античастицами во втором. При этом может оказаться небезынтересным то, что одни группы могут включать в себя другие, и даже более одной сразу. Кроме того, мне кажется, что поскольку в природе все взаимосвязано, то не должно быть таких математических закономерностей, которые не отражались бы в каких-то физических явлениях. И потому хочу попробовать, а не удастся ли с помощью этих групп найти периодический закон для элементарных частиц.

Правда, не знаю, сможет ли у меня что-то получиться. А хочется! Ой, как! Смочь, суметь — и тем посрамить дьявола. Во!

Страшно охота с тобой встретиться и потолковать, а то» — письмо обрывалось.

— Что скажешь?

— Весьма интересно. Покажи графики.

Они шли один над другим: гистограммы и угловатый. Группы, одинаковые или симметричные, были заметны сразу — даже без стоящих над ними цветных отметок.

— Лал, я хочу иметь этот материал.

— Тебе нужен его адрес в Центральном архиве?

— Нет. Разреши переписать из твоего архива. Сейчас.

Лал понимающе улыбнулся. Обычный прием: многие переписывают себе в личные архивы огромное количество материала, чтобы воспользоваться им в нерабочие дни — с четверга до понедельника, когда связь Центрального архива отключена. Это была одна из мало эффективных попыток помешать людям работать и в эти дни. Дан дал ему пластинку с личным кодом, и Лал, поднеся ее к радиобраслету, включил перезапись.

Закончив, он протянул пластинку обратно, но Дан отвел его руку:

— Пусть она будет у тебя. — Это значило многое: признание Лала своим другом — поднеся эту пластинку к своему радиобраслету, он может устанавливать с Даном прямую связь в любое время, даже когда внешняя связь его отключена, и изображение Лала сразу загорится на экранчике браслета Дана. Лал был польщен.

— Спасибо, отец мой!

— Всегда буду рад видеть тебя и говорить с тобой. — Дан взял протянутую в ответ пластинку Лала. — Но теперь мне пора: уже довольно поздно, и я устал.

Не это было причиной, но в том он не хотел признаться ни себе, ни Лалу. Сел в прикатившее по его вызову самоходное кресло; Лал, выдвинув из толстых подошв ролики с моторчиками, покатил, рядом. Оба молчали.

— Давай прощаться, Однокамушкин, — сказал Дан у транспортного колодца, лукаво улыбнувшись. — Кстати: это что-то значит?

— Да. Эйнштейн: шутливый вольный перевод на русский — их язык.

— Вот как! Они были еще и веселыми людьми.

Кабина выскочила из колодца и откатилась в сторону; откинулась крышка. Надо было садиться. Но Дан медлил, растягивая последние минуты их совместного пребывания, продолжая ласково глядеть на Лала.

Высокий, 230 сантиметров роста, ладный, обтянутый серебристо-серым комбинезоном, с единственным украшением в виде головного обруча с розеткой на лбу, в которую встроены телекамера и микрофон — его репортерские инструменты, — таким он запомнился Дану по их первой встрече.

— Тебя ждут?

— Да.

— Женщина?

Это не должен спрашивать даже друг, и Лал мог не отвечать, но почему-то вопрос его не покоробил.

— Женщина.

— Тогда счастливо! — он коснулся плеча Лала. — А где твоя кабина?

— Мне недалеко.

— Тогда возьми мое кресло. До встречи! — Он лег в кабину. Лал поднял руку в прощальном жесте; крышка опустилась, и кабина исчезла в отверстии. Лал уселся в кресло и покатил к краю парка, где высились ажурные каркасы с многочисленными ярусами блоков-жилищ.

Было хорошо: Дан казался человеком, способным понимать многое, с которым он сможет, наконец-то, поделиться мучающими его сомнениями; который сумеет понять его и, может, чем-то помочь. Потому что, как и многие его современники, несмотря на большое количество контактов, он слишком часто чувствовал себя удивительно одиноким. Ведь поглощенные своей работой, собственными мыслями, люди были мало способны проникнуться мыслями и чувствами других и, равно благожелательные ко всем, редко были тесно близки между собой.

2.

Кабина неслась по подземной трубе, одной из многих, сетью шедших под городом; по ним осуществлялось почти все пассажирское движение в нем. Трубы прорывали кротовые машины, которые под конец оплавляли землю, создавая несущую и водозащитную оболочку. Кабины имели автономный привод и двигалась автоматически, после того как в нее вводился адрес места назначения. Все подземное движение в городе контролировалось Центральным транспортным компьютером, который, получая и мгновенно перерабатывая всю информацию о движущихся кабинах, определял в конкретной совокупной ситуации оптимальный маршрут каждой из них, обеспечивая ее быстрейший приход в указанное место назначения. Благодаря ему и огромному количеству датчиков в путепроводах кабины двигались очень быстро при полном отсутствии столкновений. Человек в кабине, полулежа в кресле, мог смотреть на экране в крышке программу новостей и объявлений — «газету».

Не только транспорт был упрятан под землю. Там же находились и абсолютно все заводы, производство на которых было полностью автоматизировано, а управление осуществлялось с помощью кибертехники. Их подземное расположение освобождало поверхность земли для жизни и отдыха людей и, кроме того, обеспечивало нормальные экологические условия и безопасность при авариях, которые, правда, давно уже стали исключительной редкостью.

А по земле люди ходили или же не очень быстро катили на чем-нибудь. И повсюду росла зелень: деревья и кусты, трава и цветы. Даже каркасы, на которых устанавливались жилые блоки, почти целиком были обвиты растениями.

…Кабина с Даном свернула в отвод и по трубчатой стойке каркаса поднялась к его блоку, расположенному в одном из последних ярусов. У каждого был свой такой блок с открытой террасой-садиком, засаженной деревцами и кустами; зимой и в непогоду она закрыта раздвижными прозрачными стенами и крышей. Укрепленные на каркасах в несколько десятков ярусов, блоки располагались так, чтобы минимально затенять друг друга. Они были разных исполнений, отличающихся размером и формой, и могли легко монтироваться и заменяться.

Их стены и потолок были из материала, который мог становиться целиком или частями прозрачным или непроницаемым для света, светиться сам, менять окраску и рисунок, служить телеэкраном. Перегородки легко переставлялись и убирались, мгновенно меняя всю планировку жилища.

Мебели и других предметов быта в блоках было немного, потому что все необходимое хранилось в подземных камерах под домом и по мере надобности быстро доставлялось и затем убиралось роботом. Только блок памяти и стационарный компьютер находились в нем постоянно. И еще предметы, выполненные по собственному замыслу или даже собственными руками, служа украшением и создавая индивидуальный облик каждого блока — как и растения, по собственному вкусу посаженные на террасе. Робот производил регулярную уборку блока.

В блоках работали, спали и отдыхали в одиночестве, включив радиосвязь: слушали музыку, смотрели передачи и фильмы, читали. Кроме самого живущего никто в них, как правило, не бывал — за исключением лиц другого пола.

Вот он и дома. Сейчас… Нет: вначале необходимо поужинать — тем более, что он проголодался. Заказал с браслета молоко и ржаную лепешку к нему.

А пока он подходит к аквариуму, слабым светом озаряющим комнату. За толстым стеклом созданный им подводный пейзаж: искусно уложенные камни — серые с блестками пирита, красные, прозрачный кварц; извиваются длинные стебли кабомбы с изящными перистыми листьями. Из горки струйкой поднимаются пузырьки воздуха. Медленно двигаются две роскошные вуалевые скалярии с серебристыми полосами по темному фону. Пяток меченосцев: маленький зеленый самец; два вильчатых самца — один с черными плавниками, другой весь ярко, чисто красный — и две крупные самки такого же подбора. И еще два жемчужно-серых гурами, шевелящих грудными плавниками-усиками.

Робот подкатил с молоком и лепешкой. Не переодеваясь, Дан взял кружку и сделал большой глоток. Как не старался, медленно, тщательно жуя, есть не мог. Не терпелось!

Наконец-то: сделал последний глоток — и включил графики. На стене. Жадно впился в них взглядом. Группы, удивительные группы: островки закономерности в кажущемся общем хаосе!

В тетради автор дал их полный перечень: посмотрим его еще раз. Интересны данные им названия: лесенки — с одинаковыми разностями соседних интервалов, на гистограмме действительно похожи на лесенки; симметриады! Группы дополнительно сгруппированы: выделены симметричные друг другу; указан уровень, то есть с какого интервала группа начинается; даны номера первых простых чисел в начале каждой группы; указаны количества повторений группы и их условные обозначения, которыми автор пользовался до начала классификации, еще только выделяя их.

Во всем явно чувствовался труд дилетанта, хотя, в то же время, тщательно проделанный. Впрочем, может быть, это и хорошо, что он был дилетантом — и потому ничего не повторял из того, что хорошо было известно всем математикам, занимавшимся простыми числами. Результаты, несомненно, интересны.

Вдруг он, действительно, прав? «Поскольку в природе все взаимосвязано, то не должно быть таких математических закономерностей, которые не отражались бы в каких-то физических явлениях», — так он считал. Эта идея ведь не была никем публично сформулирована и доказана или опровергнута. Если он был прав, она может быть методически весьма плодотворной.

Только почему именно элементарные частицы? Впрочем, это его первое предположение. Но попробовать его проверить надо: кажется, он это заслужил. Несмотря на самоуверенность, с какой брался за эту задачу: он явно не был физиком. И все же: аналогия одиночных симметриад с нейтрально заряженными и двойная взаимная симметрия асимметричных групп с разноименно заряженными частицами и античастицами подмечена им правильно.

С ХХ века физика элементарных частиц претерпела несколько раз целый ряд фундаментальных изменений, но периодический закон их еще не создан, критерий его построения так и не найден. А характеристика каждой элементарной частицы, действительно, связана с набором нескольких чисел, которые пытались научиться вычислять с помощью очень сложных формул, дававших приближенные результаты. Попробовать использовать простые числа ни разу никому не пришло в голову.

Итак… Но элементарные частицы были до сих пор в стороне от работ Дана, и нужных материалов в его архиве нет. Досадно! Теперь жди до понедельника, целых четыре дня, пока не включат общую внешнюю связь Центрального архива. Если бы хоть на день раньше: в рабочие дни недели, с 6:00 понедельника до 22:00 среды по местному времени, им можно пользоваться беспрепятственно! Размещенный в огромном подземном сооружении, он давно полностью заменил библиотеки — хранилища больших количеств отпечатанных на бумаге книг, каждым экземпляром которой мог одновременно пользоваться лишь один человек. Именно оттуда можно получить изображение текста старой книги, любого документа, статьи, фильма, даже свежих результатов произведенных экспериментов.

А впрочем… Точно! В одной из его работ эксперимент строился на ряде свойств элементарных частиц, и там приводились связанные с ними характерные числа. Эта работа, насколько он помнит, в Центральный архив не передавалась, осталась в черновом виде в его личном архиве. А им — можно пользоваться в любое время. И Дан вводит в компьютер объект поиска, указывая все необходимые элементы для его ускорения.

Компьютер начал его, и теперь надо ждать. И довольно долго: придется произвести сплошной перебор всех черновых записей за много лет, невероятно огромной части его архива. Но делать нечего! И Дан сидит и смотрит на графики, горящие на стене.

Может быть, лечь спать? Сигнал разбудит его, если компьютеру что-то удастся разыскать. Впрочем, бесполезно: сам он не уснет. А применять искусственные средства он пока избегает. Да и рассвет уже недалек. Он включает время на экранчике радиобраслета, потом поворачивается к оркестриону, имитированному под старинный орган: музыка поможет, как всегда.

Приглушенные звуки Адажио Токкаты до-мажор Баха плывут, как разговор с самим собой, и с ними волны сменяющих друг друга цветов заливают стену, окрашивая так и не выключенные графики.

…Сигнал раздался перед самым рассветом. Взяв свернутый в трубку плоский экран, Дан быстро развернул и включил его.

Всего одна частица с необходимыми числовыми характеристиками. Всего одна! Ту работу он, видимо, когда-то, все-таки, отредактировал и передал в Центральный архив.

Ладно! Пусть компьютер продолжает поиск, а он посмотрит, что можно сделать с этой частицей.

Так: порядок расположения чисел — пожалуй, не случайный. Действительно! Строим гистограмму. Асимметричная. Частица — заряженная, положительно.

Используя полученную гистограмму как трафарет, Дан медленно пустил ее вдоль графика по стене. Поразительно! Есть, несомненно: есть сходство, хотя и не прямое — какое-то отдаленное.

А если попробовать для начала хотя бы прологарифмировать характерные числа? Ого! Уже лучше: явное подобие вот с этой группой. Если изменить основание логарифма, фигуры могут стать одинаковыми. Так и сделаем — произведем пропорциональное уменьшение; основание логарифма подсчитаем потом. А теперь опустим вниз, и…

Они слились!!! Фигура графика и гистограмма частицы. После проделанных простеньких операций.

Дан даже на минуту закрыл глаза: не верилось, что так — вдруг, сразу!

Значит… Да нет, пока еще ничего не значит: одна частица из десятков известных. И все же!

Если бы удалось найти еще данные по частицам! И Дан ждал, с надеждой посматривая на компьютер. Но так и не дождался: дальнейший поиск закончился ничем. Жаль! Теперь уже точно — терпеть до понедельника.

… Дан вышел в сад-террасу, уселся в кресло под яблонькой. Солнце уже взошло и начало пригревать. Было очень тихо и все казалось прозрачным и свежим. Немного кружилась голова после бессонной ночи. Ничего, поспит днем, в бане.

Да, очень, очень интересно! Пока 1:0 в пользу Михайлы. Надо проверить все частицы: есть — есть вероятность правильности его предположения! Если даже удастся проследить частичное проявление закономерности, не для всех частиц, и это уже не мало.

А что тогда? Что может крыться за связью элементарных частиц и простых чисел? Дан усмехнулся: слишком рано ставить подобный вопрос! Это совпадение пока единственное, оно может оказаться случайным. И никакой связи нет. Посмотрим!

Скоро шесть часов: в динамиках раздастся крик петуха. Солнце все ярче заливает размещенный на террасе блока садик, размером 7 на 7 метров, засаженный двумя карликовыми яблонями, кустами роз и сирени. Есть и кустик полыни и бархатцы: Дан любит разминать пальцами цветки бархатцев и листики полыни: ощутить их горьковато-пряный аромат.

«Кукареку!» Переодевшись в спортивное трико, Дан спускается вниз. Сначала идет, потом трусцой бежит по дорожке между опор каркаса. Так всегда начинается утро.

Он добежал до физкультурного комплекса и вошел в огороженную кустами площадку. Сегодня он самый первый. Четверг, первый нерабочий день недели, — день утренней бани, дневных зрелищ и вечерних пиров. Сюда придут не все: многие пропускают зарядку в этот день. Только когда он, закончив упражнения, умывшись и переодевшись, выходил, направляясь завтракать, начали появляться и другие, приветствуя его. И в столовой он один, никого больше.

Длинный зал одноэтажного здания, стоящего на земле, ярко освещен утренним солнцем через полупрозрачные стены. После бессонной ночи Дан проголодался. Быстро включил свою картотеку, почти сразу нашел творог и ряженку, — послал команду заказа. И через пару минут вынул их из отверстия между верхней и нижней столешницами.

Здесь каждый питается по своему вкусу. В любом личном архиве имелся для этого большой набор программ приготовления блюд — нужно было только включить название нужного и вариант его исполнения: программа будет передана в память одного из многочисленных кухонных автоматов, который сразу даст заказ на нужные продукты и быстро, используя ток высокой частоты, все приготовит.

В общем-то, повседневная еда не была слишком замысловатой: главное внимание обращалось на то, чтобы она была здоровой и правильно сбалансированной — с учетом особенностей организма. В рацион обязательно входили сырые овощи и зелень, фрукты, орехи и мед. Притом она не была обильной, так как все, как правило, ели в одно и то же время. И, исключая легкий ужин, едят все в столовых.

Дан завтракает в одиночестве, — это непривычно. Поев, чуть совеет; начинает дремать, и потому сердится, когда кто-то, войдя в столовую, начинает разговаривать и будит его. Но это группа молодежи, а на нее смотреть он любит. Как и многие.

Студенты. Шумя и смеясь, они бросают жребий, и тот, на кого он выпал, посылает общий заказ. Они дружно жуют свежий лаваш, намазанный маслом, завернув в него по куску сыра и запивая чуть терпким желудовым кофе. И непрерывно болтают: никакой солидности — зато их жизнерадостности позавидуешь. Держатся дружно, явно дорожа своей принадлежностью друг другу. Даже одеты совершенно одинаково — и юноши и девушки: в коротких платьях с одним открытым плечом, со всевозможными переходами окраски от ярко-желтого до темно-коричневого, как на любимых Даном цветах бархатцев; в открытых сандалиях с ремешками до колен.

В этом возрасте они еще учатся вместе. А позже, занимаясь в аспирантуре по индивидуальным программам, станут видеть друг друга все реже. Даже вечером, даже в нерабочие дни. Каждый уйдет в свою работу, свои мысли. Это естественный процесс в мире, где связи многочисленны, но непрочны.

Еще приятней смотреть на детей. Во время их экскурсий в научные центры.

…Дети жили отдельно от взрослых, в самых лучших местах на Земле, специально отведенных для них, где их растили и воспитывали педагоги.

Совсем маленькими занимались педиатры с помощью нянь. А рожали женщины, не способные к интеллектуальному труду, которым имплантировали искусственно оплодотворенные яйцеклетки других женщин. Благодаря этому женщины-ученые могли не прерывать своей работы, не терять время и силы на вынашивание и уход за детьми.

Роль «родителей», в генетическом смысле, сводилась исключительно к обязанности сделать в молодом возрасте свой взнос в генофонд, хранившийся в запечатанных ампулах. Используя огромный массив информации о нем и суперкомпьютер, производился оптимальный подбор пар для искусственного оплодотворения. При этом часть пар составлялась случайным подбором, чтобы исключить возможность безвозвратной потери каких-либо качеств, и, ничтожная, часть, — по однородным расовым признакам с целью их сохранения. Это была сфера деятельности исключительно специалистов-генетиков, целиком взявшим в свои руки воспроизводство человечества; ими же регулировалась и его численность.

В свое время это привело к целому ряду крупных социальных изменений: «родители» полностью освободились от каких-либо забот о собственных детях — и семья, став ненужной, полностью исчезла. Люди приобрели полную свободу в личной жизни, полное отсутствие в ней всяких запретов. Партнеров не связывало ничего, кроме взаимного желания — ни дети, ни общее хозяйство, ни материальные заботы, от которых их давно освободил прогресс; они жили раздельно, каждый в своем блоке. Как и прочие, интимные связи легко возникали и так же легко распадались без каких-либо последствий. К этому подходили как к чему-то второстепенному; оно было сугубо личным делом каждого и абсолютно никого больше не касалось и не интересовало.

В основе все сводилось к простому удовлетворению своей потребности. Как исключения были и длительные связи, некоторые в течение всей жизни. Но и в них сношения одного из партнеров с кем-то еще не считалось чем-то обидным для другого: не мешает же одному человеку разговаривать с другим то, что он разговаривает не только с ним.

А дети находились в руках специалистов, обеспечивающих наиболее правильный уход и воспитание. Жизнь их разделена на ряд последовательных стадий, в течение каждой из которых они живут в определенном детском заведении, а затем перемещаются в другое, с другим составом детей. Чтобы стабилизировать однородность общества, избежать возникновения замкнутых сплоченных групп людей, росших вместе с ранних лет.

Первые три стадии — ясли, детский сад и школа. Небольшая часть детей с очень низкими способностями, не пригодные в будущем заниматься интенсивным интеллектуальным трудом, постепенно отделяются на этих стадиях от остальной массы детей; в дальнейшем они уже не получают нормального образования. А полноценные дети продолжают учиться: последовательно в гимназии, лицее, колледже и университете, переходя после окончания каждой ступени в другое учебное заведение, состав которого комплектуется из учеников, близких по уровню способностей, в зависимости от чего определяется срок обучения их на этой ступени.

По мере прохождения ступеней меняется их образ жизни. В гимназии и лицее они, как и в школе, продолжают заниматься с педагогами в классах и кабинетах, но начиная с лицея спят уже не в общих спальнях, а в индивидуальных. В колледже занимаются преимущественно самостоятельно, но с регулярной проверкой педагогами; в университете — исключительно самостоятельно.

Обучение проводилось с помощью специальных компьютерных программ. Роль педагога сводилась главным образом к методическому руководству учебным процессом и выявлению, в какой области могут наиболее полно раскрыться способности ученика.

Кроме изучения наук дети приобретали необходимые навыки: работы на компьютерах, обращения с приборами, ведения лабораторных работ, ручных работ и на не автоматизированных станках. Огромное внимание уделялось их физическому воспитанию под непрерывным наблюдением врачей-физинструкторов.

И не меньшее эстетическому развитию: обучению игры на оркестрионе, пению, танцам, рисованию, лепке. Часто проводились экскурсии в научные центры, заводы, в музеи, к историческим и архитектурным памятникам — в самые разные места планеты, а в старшем возрасте и за ее пределы.

Выпускник университета считался уже взрослым: он самостоятельно выбирал себе будущую профессию и поступал на какой-либо факультет специализированного учебного института в одном из научных центров. Его кроме учебы привлекали к участию в выполнении научной работы, в процессе которой он начинал общаться с учеными, работавшими в избранной им области. Жил он уже в отдельном блоке.

В аспирантуре занимались по индивидуальным программам и выполняли самостоятельную научную работу при наличии руководителя. Завершающим этапом являлась докторантура, где человек выполнял совершенно самостоятельно достаточно крупную работу, после чего становился доктором — ученым. Это была общая норма — вне зависимости от специальности. Затем в течение жизни можно было — по желанию или необходимости — снова учиться: либо по общей факультетской программе института, либо по индивидуальной аспиранта.

Так все росли и учились. На полном попечении общества. Совершенно не зная своих родителей. Общие дети всего человечества.

От былых времен остались слова: отец, мать; сын, дочь; сестра, брат — но теперь это лишь ласковые обращения. Друг друга чаще называют «коллега», ласково «друг» или уважительно «сеньор» в его первоначальном значении — «старший». Но самыми почтительными обращениями были «учитель», «учительница»: связь учителей и учеников была самой близкой из существующих связей людей разных поколений.

Детей видели ничтожно мало: не всегда находились там, куда их привозили — чаще работали дома, используя телесвязь. Эти редкие встречи с детьми всегда доставляли удовольствие, а беседы с ними, как ни странно, оказывались порой очень полезными. Вопросы их, иногда ставшие в тупик, часто позволяли вдруг увидеть многое с совершенно неожиданной стороны.

…Студенты продолжали громко спорить, часто прерывая оживленную болтовню громким смехом. Дан не раз улыбался их шуткам и уже подумывал примкнуть к их разговору. Но они, сунув грязную посуду между столешниц, исчезли так же быстро, как и появились.

Делать в столовой было больше нечего, и он поднялся — пора идти в баню.

Сегодня с утра все люди в банях — огромных, великолепных. Лучшие архитекторы строили их, отделывая камнем и настоящим деревом: там все, что душе угодно, чтобы интенсивно смыть усталость и наилучшим образом выглядеть на пиру. Отделанные смолистыми сосновыми досками влажные и сухие парилки; мыльные отделения с каменными ваннами; огромные плавательные бассейны с прохладной, ледяной, морской водой; мелкие бассейны для лежания. Высокие залы для отдыха с журчащими фонтанами; тенистый сад в защищенном от ветра внутреннем дворе. В каждой парилке своя банная компания, которая парится по особому.

Дан блаженствует, забравшись на полок. Горячий пар делает тело легким; березовые веники переходят из рук в руки — в парилке нет роботов: сами хлещут друг друга, подбавляют пар, выплескивая воду на раскаленные камни. Все, как у предков.

Дан теперь парится сравнительно недолго: возраст не тот. Он вскоре перешел в мыльное отделение и залез в розово-серую мраморную ванну, наполненную душистой пеной. Намылив голову шампунем, погрузился в нее до самого подбородка. Моющий раствор бурлит, приятно пощипывает кожу.

Через несколько минут он уже под душем, массирующим тело бьющими со всех сторон струями. Потом стал нежиться в мелком бассейне с прохладной пузырящейся водой, окрашенной какими-то солями.

Отдохнув, снова забрался в парилку и на этот раз попарился всласть; выбежав оттуда, прыгнул в бассейн с холодной водой. Разгоряченная кожа не чувствует холода: кажется, что плывешь в воздухе, совершенно не ощущая температуру воды. Только легкость и удивительная бодрость: как будто ты еще молодой, как будто тебе еще нет и ста лет.

Накинув простыню, он устроился на широком диване около фонтана.

Многие отдыхают перед новым заходом в парилку, потягивая легкое пиво, лучше всего утоляющее жажду. Но Дану уже довольно: он сразу стал пить зеленый чай, подливая его в пиалу. Все из его парильной компании, перебросившись с ним парой слов, уходят париться дальше.

Он пьет маленькими глоточками. Легкая, приятная испарина покрывает тело; от фонтана веет освежающей прохладой. Спать совершенно не хочется.

Надо бы связаться с Лалом, сообщить ему об обнаруженном, хотя пока единственном, совпадении. С этой мыслью он вдруг мгновенно засыпает.

Люди приходят, чтобы отдохнуть, и снова уходят париться и плескаться. Кто-то заботливо укрыл Дана простыней.

…В полдень большинство, переодевшись в вызванную из дома одежду, ехали — на стадионы, в театры, концертные залы. В четверг все зрелища и концерты исключительно дневные: заканчиваются не позднее 16 часов. Но самые заядлые любители бани остались; они отнюдь не отказывали себе в зрелищах: лежали с развернутыми экранами на диванах и даже в мелких бассейнах, заложив звукоприемники в уши.

А в саду-дворе перед огромным экраном расположились любители роллинга — хоккея на самоходных роликах. С этой игрой по темпу и напряженности не могла сравниться ни одна из когда-либо существовавших, поэтому она была самой популярной. Игроки как молния носятся по полю, гоняя клюшками небольшой яркий мяч. Игра всегда идет с крупным счетом и вызывает бурные эмоции зрителей. Хотя звукоприемники у них в ушах, сами они шумят так, что могут разбудить любого.

Но не Дана: он спал как убитый.

В 16:00 громкий сигнал разбудил его: пора была одеваться к вечернему пиру. Домой ехать не хотелось: он включил картотеку своего гардероба, тщательно выбрал одежду для пира и послал команду привезти ее в баню, а сам тем временем окунулся в бассейн с ароматической водой.

Куда ехать, в какой ресторан — Дан, как всегда, не помнил. Выбором занимается Арг: он каждый раз записывает ему имя ресторана в блок памяти. Дану, в общем-то, не так уж важно, где они будут пировать: он небольшой гурман, да и особой веселостью не отличается. Главное, провести вечер с очень хорошо знакомыми людьми: несколькими своими учениками, с которыми пирует каждый четверг уже много лет.

Но одет он для пира всегда соответствующим образом. Сегодня на нем длинное белое платье из тонкой мягкой шерсти и широкая накидка с длинной бахромой из крученого шелка поверх, сколотая на левом плече золотой пряжкой с головой зверя. Его белые волосы и борода свисали длинными вертикальными локонами; голова повязана идущей через лоб широкой лентой, концы ее свисают с левого виска до плеча. Сегодня он нарядней, чем в предыдущие четверги: безусловно, благодаря своему настроению после прошедшей ночи.

Кабина доставила его в вестибюль ресторана. Вся группа уже ждала его там: без него за стол они никогда не садились.

Кулинар, как радушный хозяин, встречал у входа своих гостей. Здесь он — главное лицо. Все блюда пира подбираются только им: никто здесь не может сам заказывать по имеющимся у него программам — для этого существуют столовые.

Люди не всегда пользуются готовыми программами — многим нравится самим выдумать новое блюдо или приготовить уже известное по особому и потом в столовой угощать им, переписывая всем желающим программу изготовления. Иногда, действительно, получается неплохо, но, все же, это — чистой воды любительство.

Настоящее, высокое искусство представляли кулинары-профессионалы: их считали композиторами вкуса. Каждый из них выступал по четвергам в своем ресторане с программой пира, составленной из тщательно подобранных блюд и напитков, созданных самим и заимствованных из современной или многочисленных старинных национальных кухонь. Незначительно дорабатываясь и меняясь, программа длилась до тех пор, пока все желающие не успевали побывать на ней; и в это время кулинар готовил свою новую программу.

С ним вместе в подготовке ее принимал участие художник, создававший оформление блюд, сервизы и приборы к каждой их смене, интерьер зала и его элементы: мебель, скатерти, драпировки. Каждый четверг он украшал ресторан свежими цветами.

Но кулинар не был главным лицом во время самого пира — его роль сводилась лишь к управлению сменой блюд в наиболее подходящие для этого моменты. Царил в зале шут — он организовывал веселье: был режиссером праздничного концерта, участниками которого должны были быть все гости без исключения. Стать шутом мог лишь одаренный артист, обладающий большим обаянием и неистощимый в остроумии. Он вел стол: рассаживал гостей, провозглашал тосты и здравицы и первым запевал застольные песни.

…Искрится вино. В высоких хрустальных бокалах, отделанных металлом рогах, плоских фиалах. Легкое виноградное вино, которое пьют по глотку, которое пьянит чуть-чуть; или безалкогольное — бодрящее.

Шут поднимает свой фиал, протягивает его вперед. Всё замолкает.

   Будем все мы вместе, едины,    И радость пусть будет на лицах видна!    Будем все мы вместе! Будем все мы вместе!    Выпьем немного вина!

Что это за песня? Шут случайно наткнулся на запись ее исполнения среди собрания песен былой эпохи. Потрясенный песней и ее исполнением, он решил воскресить ее: перевел текст и приберег для очередной программы, не меняя ничего ни в мелодии, ни в исполнении, шедшем ин хоро — без сопровождения.

У каждого в одной руке вино, в другой — раскрытый веер-экран, на нем текст и ноты. Гости начинают подпевать шуту — его голос звучит над хором; ширится и становится мощным всеобщее слаженное пение.

Шут идет к Дану, протягивает к нему свой фиал:

— …И радость на Дана лице пусть видна!

Дан сегодня старейший на пиру; он протягивает свой бокал с безалкогольным вином навстречу: по древнему обычаю, они чокаются.

Шут идет дальше, подходит к самым почетным гостям, своими успехами заслужившими сегодня эту честь, поет здравицы им. Под конец — здравицы хозяевам пира — кулинару и художнику. После этого замолкает — хор гостей провозглашает здравицу ему.

Звенят чаши, чокаются соседи по столу. Все отдают должное блюдам — плодам творчества кулинара.

После третьей смены блюд началось веселье. Опять раздалось пение — поют почти все. И танцуют потом тоже почти все. Эти люди умеют веселиться: их должным образом обучили этому — они знают множество песен, и современных и старинных, текст которых переведен на современный язык; они умеют танцевать невероятное количество танцев. Шут разжигает веселье, первым начиная танец, запевая, заставляя гостей по очереди солировать.

Надолго выходить из зала не полагается, но многие всё же стараются выйти хоть ненадолго, чтобы в вестибюле поговорить о работе: в зале подобные разговоры не считаются уместными. Как всегда, тут же начинают говорить о ней, обсуждать свои проблемы и спорить. Тут же появляются и другие, чтобы начать то же самое. Таковы уж они, современные люди.

Дан первым сегодня сделал это, и следом один за другим в вестибюле появились Арг и остальные из их группы. Дан сразу стал рассказывать о полученном у Лала материале, о найденном им совпадении.

— Нужна вся выборка характерных чисел по элементарным числам. Иначе придется ждать три дня. Целых три дня!

— Друзья, что есть у вас из нужного учителю? — спрашивает Арг.

— На три частицы у меня, — говорит Лия. Но это — все: подобный материал никому из них у себя в архиве держать было незачем.

— Попытаемся найти еще у кого-нибудь, — предложил Арг, самый практичный из всей группы.

— Как? Придется ведь говорить о работе в зале. Как-то не совсем… — попытался возразить ему один из них.

Но остальные — не колебались: Дан заразил их своим нетерпением. Ждать до понедельника?! Ладно: надо в зале как можно тактичней провести разведку, а при обнаружения нужного потихоньку увести владельца его в вестибюль. Как будто это делается в первый раз! И они поспешно вернулись в зал: до новой смены блюд ходить от стола к столу, от группы к группе, чтобы перекинуться со знакомыми парой слов.

Они шли по цепочке: сначала к своим знакомым, с ними — к их знакомым. Но вся трудность была в том, что физическом центре Звездограда никто не занимался непосредственно элементарными частицами: они стояли несколько в стороне от основных тем, над которыми здесь работали.

…Дан сидел в своем кресле с высокой спинкой, смотрел на танцующих. Никто не догадывался, что нетерпение гложет его.

Шут вел хоровод: два огромных кольца, мужчины и женщины, двигались, извиваясь в танце. Тем, кто не танцевал, трудно оторвать от них взгляд.

Особенно прекрасны были молодые, сверкающие наготой своего совершенного тела: если ты прекрасен — одежда не нужна. Совсем. Или пусть будет прозрачной. Стыдно обнажать лишь то, что уже перестало быть прекрасным.

Танец — то быстрый, исступленный; то медленный, наполненный скрытой страстью. Те, кто нравятся друг другу, стараются очутиться поближе. И если твоя протянутая рука встречает ответное прикосновение, а пальцы крепко сплетаются с твоими — значит, сегодня ночью вы будете вместе.

Гай, аспирант Лии, танцует с девушкой в прозрачном кимоно. Оно очень подходило ей: она чисто японского типа, из числа тех немногих, «родители» которых подбирались по расовым признакам. Прекрасно ее тело, прекрасно лицо. И глаза с нежностью смотрят на Гая, подобного бронзовой античной статуе, в набедренной повязке из шкуры леопарда, с золотыми лентами на торсе и голове.

Они уже знают, что он — Гай, а она — Юки, в соответствии с ее японской внешностью. Он аспирант-физик. А она?

— Я тоже уже аспирантка. Занимаюсь общими проблемами систем. Вернее, только начинаю.

— С чего?

— Переписываю в свой архив различные системы. Пытаюсь их сравнивать.

— А элементарные частицы? С ними ты имела дело?

— Да. Не так давно.

— Правда?! Тогда прошу тебя, очень: давай выйдем!

— Что с тобой, милый? Ты хочешь говорить о работе? Мне сейчас не до нее: страсть к тебе туманит голову — я хочу танцевать с тобой!

— Очень, очень надо, Юки. Прошу тебя, сестра! — взмолился он. Его руководитель, Лия, и Арг обратились к нему за помощью после того, как поиски среди их сверстников кончились ничем. Они попросили его разузнать что-нибудь у молодых: докторантов, аспирантов, студентов; польщенный их доверием, Гай пообещал сделать все возможное. И даже увлеченный танцем с девушкой, с которой он уже успел сплести пальцы, не забыл об этом.

Он взволнованно рассказал ей о ряде разностей простых чисел, о поразительном результате его сравнения с единственным имевшимся набором характерных чисел элементарной частицы.

— Если бы можно было найти больше материала, чтобы не ждать до понедельника! Пока нашли только еще три частицы в архиве моего руководителя. И все.

— Тогда у меня именно то, что вам надо: я пробовала обрабатывать полную их систему.

— Да?! — на такую удачу, да еще так сразу, Гай никак не рассчитывал.

…- Учительница, это Юки: у нее в архиве есть полная выборка элементарных частиц! — возбужденно сообщил он Лие.

— Учитель! Есть полная выборка! — в свою очередь поспешила та к Дану.

Для них остаток пира превратился в сплошное томительное ожидание его конца. Они бы ушли немедленно, если бы это не было равно оскорблению хозяев пира. Но они уже не притронулись к десерту, не принимали участия в пении и танцах; даже оба молодых аспиранта, присоединившихся к группе. Чаще других выходили из зала и совещались, распределяя между собой работу.

А пир все продолжался, и веселье не утихало. И когда, наконец, он кончился, они сразу отправились по домам. В кабинах. Они одни.

Остальные, как всегда, двинулись домой пешком. Шли не спеша, с пением и смехом. И многие разошлись парами, чтобы достойно завершить пир.

3.

Лал так и не дождался в четверг радиовызова Дана: если утром Дан боялся помешать его свиданию, а потом заснул, то вечером поиски информации и открывшаяся возможность продолжения работы захватили его настолько, что он забыл о Лале.

Лал ждал. В вопросах Дана угадывалась натура не только исключительно одаренная, но и — главное для Лала — наделенная способностью с интересом и вниманием относиться к вещам, довольно далеким от его работ. К этому добавлялось умение слушать и понимать другого. С ним можно будет выговориться до конца. Даже если Дан будет не согласен с ним, то даже своим вниманием окажет ему огромную услугу. Пока все робкие попытки высказаться встречали полное непонимание и равнодушие, а то и вызывали глухое раздражение. А бродившие в нем мысли и сомнения жгли; ему хотелось освободиться от их гнета, вызывавшего мучительное ощущение одиночества.

В тот вечер ему очень не хотелось расставаться с Даном, не хотелось спешить к женщине, ждавшей его. И когда она, насытившись им, нагая и красивая, лежала рядом, уснув у него на плече, он совсем о ней не думал — был полон впечатлениями встречи с Даном, ощущал его дружеское прикосновение, видел ласковый, вдумчивый взгляд.

Утром он рано ушел от нее, чтобы в случае вызова никто не помешал их разговору. Чувствовал по вчерашнему оживлению Дана, что тот материал очень заинтересовал его. На таких ученых, очень похоже заняться таким немедленно, не откладывая. И ночь их никогда не останавливала. Если Дан что-либо обнаружит, то непременно вызовет его, чтобы сообщить. Но Дан его не вызвал, а сам он постеснялся это сделать.

Четверг прошел как обычно. После бани Лал отправился в театр, после него успел побывать на ипподроме: он любил животных, лошадей и собак особенно. Потом вечерний пир. Из ресторана он ушел домой вместе с женщиной.

Не с той, с которой был накануне. С другой. Потому что он нравился женщинам, и редко его протянутая рука не встречала ответного прикосновения; чаще ему было достаточно лишь протянуть руку в ответ. А также потому, что ему было все равно: та или иная — все красивы, все умны; ни с одной не будет скучно — и вряд ли хоть какая-нибудь из них захочет его слушать, если он рискнет говорить о самом своем сокровенном.

…После четверга с его интенсивным каскадом развлечений, дававшим эффективную встряску усталым людям, шли еще три нерабочих дня. Большая часть людей предпочитала провести их на лоне природы, отправлюсь в туристские походы в любые уголки Земли: пешие, лыжные, лодочные. Охотились и ловили рыбу; собирали грибы, орехи, ягоды и дикие плоды в лесах, где в эти дни прекращали роботу роботы-сборщики, и заодно цветы, листья, ветки и корни, которыми украшали свое жилище. Другие отправлялись любоваться архитектурой былых эпох, посещали музеи, чтобы увидеть подлинники великих шедевров искусства.

Их обслуживала целая армия людей, организуя и обеспечивая множества мероприятий, вовлекая в них, заставляя полноценно отдыхать. Служба эта считалась весьма важной и была укомплектована людьми талантливыми, вооруженными большой эрудицией и великолепным знанием психологии. Совершенные под их руководством групповые экскурсии расширяли кругозор, давая одновременно необходимую умственную разрядку.

Многие отдавали это время любительским занятиям искусством. И очень велико было число тех, кто, оставаясь дома, продолжал работать.

…Лал улетел на рыбалку — главным образом, чтобы наедине еще раз продумать ряд вещей. Ракетопланом, а затем аэрокаром он добрался до хорошо ему знакомой таежной реки. Места вокруг были далеки от городов и мало популярны у туристов. Никого не увидишь: только звери да редкие роботы-сборщики ягод, лекарственных трав и сухих веток.

Он с удовольствием дышал таежным воздухом, пахнущим нагретой смолой. Сделал заброс с берега и уселся ждать поклевок. Солнышко пригревало, ветерок чуть обдувал, и он старательно отгонял мысли, боясь прозевать поклевки.

Потом небо застлало облаками. Но к тому времени он уже поймал пару рыбин — хватит на уху и пожарить: робот приготовит быстро.

Выпил темной, настоянной на травах по своему особому рецепту, водки, съел горячую уху и зарумяненную как следует рыбу. Клонило в сон. Ветер усиливался, шумели верхушки кедров и лиственниц. Лал забрался в палатку, лег и, укрывшись электроодеялом, почти моментально заснул.

…Через час его разбудил шум дождя. Он откинул оконную шторку: темнота, вид самый тоскливый. Напился горячего чая и снова улегся, закурил. В трубке — курительная жидкость, капельки которой, проходя через нагреватель, работающий от микробатарейки, выходят в виде паров, создающих вкус во рту — и абсолютно безвредных.

До чего неуютно он чувствует себя. Гнетут и шум ветра, и сырость, вместе с воздухом входящая в палатку. Небо там, снаружи, угрюмое, свинцовое. Тоскливое ощущение, что ты прочно отрезан от всех. Вызвать аэрокар, чтобы улететь отсюда? Куда-нибудь: где светит солнце?

А! Ерунда. И там будет тоже: так же неуютно он чувствовал себя и дома и на пиру. Потому что он сейчас, действительно, прочно отрезан от всех. Тем страшным открытием, которое недавно сделал. Пока лишь для себя: никто не хотел его выслушать и понять.

Тягостное чувство отступило только позавчера, во время разговора с Даном, когда появилась надежда на возможность понимания. Но Дан пока молчит — Лал ни за что не решится вызвать его первым.

Пора подумать, пожевать свои мысли.

В величайшей древней книге — Танах, она же Библия, в части ее Когелет, иначе Екклесиаст (Проповедник), он когда-то прочел:

«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после».

Эти слова, приписываемые древнему мудрецу — царю Соломону, поразили его тогда. И они тоже были повторены, много позже. Как один из основных законов диалектики — закон отрицания отрицания: явления непрерывно повторяются, но каждое следующее повторение происходит на более высоком уровне.

Для всех это были прописные истины, для него — не только. Именно используя это положение, он при сопоставлении былых эпох с нынешней натыкался на ряд малоприятных аналогий. Впервые подобное случилось, когда он делал докторскую диссертацию, и это пробудило интерес его к историческому анализу окружающей действительности. Самый ценный материал для этого могло дать занятие журналистикой, и он стал тогда дополнительно учиться в литературном институте.

История. Она много может рассказать и подсказать тому, кто любит ее и способен многое хранить в памяти. С самого детства она была для него главным. Он поглощал исторические книги и фильмы, впитывая в себя и запоминая огромное количество фактов, имен и дат. История была его страстью. Хотя и по другим предметам он также хорошо успевал благодаря своей способности во всем чувствовать главное: это помогало тоже — лучше понимать историю, и с такой меркой он к ним и подходил.

Тема его докторской диссертации называлась «Гуманизм современной эпохи». Критикой основных общественных принципов там не пахло: они казались, как всем, несомненными, — но все же были отмечены как теневые кое-какие стороны действительности.

Она привлекла к нему внимание: через несколько дней после ее защиты он получил приглашение работать в «Новостях». Марк, редактор, с которым ему предстояло работать, отметил в диссертации ряд ценных для журналиста качеств: умение доходчиво излагать в сочетании с большой информационной насыщенностью, видеть главное и динамично анализировать. Но, главное, — несколько необычный сейчас подход к действительности как к очередному этапу исторического развития, являющимся прямым продолжением предыдущих эпох, с которыми он сравнивался.

— Прекрасно! Интерес к истории сейчас незначителен. По моему, это порой мешает правильному пониманию явлений. Твой подход будет очень полезен.

И Лал занялся для начала репортажем. Окунувшись в жизнь, близко познакомился с невероятно большим количеством явлений, с огромным числом людей. Появились его первые очерки, эссе и, наконец, книга. Многие уже знали его им, что способствовало работе, в результате которой он накапливал ценнейший материал.

И тогда снова пришли сомнения, связанные с некоторыми сторонами жизни современного человеческого общества.

К тому времени человечество было давно интегрировано. Нации и расы исчезли, и лишь небольшое количество расово чистых групп, крайне малочисленных, искусственно сохранялись генетиками; но они отличались от других только внешне.

Прогресс науки и технологии освободил людей не только от материальных забот, но и от неинтеллектуального труда. Основной массой людей стали ученые, и главными — цели научного прогресса: люди становились все более одержимыми ими и считали необходимым жертвовать во имя их чем угодно. Тем более…

Тем более, что предыдущая эпоха была эпохой великих научных открытий, и среди них одно из самых замечательных — полное преодоление иммунной несовместимости. Главным и тогда уже стала наука, намного опережавшая в своем развитии производство, не поспевавшее за ней.

Когда прогресс ее замедлился, что явилось началом современной эпохи, уровень производства и все, что с ним было связано, начали подтягиваться к достигнутому уровню науки и почти с ним сравнялись к настоящему времени. Насыщенность кибертехникой достигла максимума. Она была абсолютно везде, высвобождая время и силы людей для исключительно творческих занятий.

Работа огромного комплекса производства обеспечивалась колоссальным ресурсом энергостанций. Они работали главным образом на термоядерном топливе земного происхождения и привозимого специальными ракетами с других планет. Как и заводы, эти станции размещались под землей. Энергию давали и станции других видов: ветровые, приливные, геотермальные. В основной массе энергия поступала в потребление в сверхкомпактных аккумуляторах; в таком же виде ее получали и с других планет.

Огромный ресурс энергии позволил, не считаясь с низким коэффициентом полезного действия, механизировать и автоматизировать все сельскохозяйственные работы. В сочетании с агротехникой и селекцией это обеспечило высокую интенсивность производства продуктов питания и сельскохозяйственного сырья. Было культивировано много новых видов растений и животных. Армия роботов-сборщиков добавляла к сельскохозяйственным продуктам и дикорастущие.

Но обеспечить изобилие за счет лишь увеличения интенсивности было невозможно. Второй резерв — повышение экстенсивности использовали путем орошения пустынь и освоения амазонской сельвы, в допустимых для экологии планеты пределах; продвижения на север, закрывая грунт теплицами; за счет использования поверхности и глубин океанов и морей.

Было сделано еще немало важного: понят ряд вещей и приняты необходимые меры, улучшающие условия существования. Борясь за чистоту воздуха, люди отказались от получения энергии путем сжигания топлива — оно использовалось исключительно как химическое сырье. Еще задолго до наступления современной эпохи перестали существовать двигатели внутреннего сгорания; теперь же совершенно исчезли благодаря обилию электроэнергии и старые способы получения металлов из руд. Не было гидроэлектростанций, ухудшающих экологический режим регионов.

Люди страшно бережливо относились к основному источнику регенерации кислорода — растениям, обилие которых считали обязательнейшим элементом своего существования. Из-за этого почти исчезла из употребления бумага: существующие способы машинной микрозаписи исключили потребность в ней как в писчем материале, которого потребовалось бы неимоверное количество, и тем спасли леса от вырубания. Специальные роботы вели непрерывное наблюдение за деревьями, удаляя и собирая сухие ветки и сучья, используемые как сырье в химической промышленности и производстве синтетических волокон: это способствовало и оздоровлению и улучшению внешнего вида лесов.

Неделя содержала три рабочих дня, по шесть часов каждый. Официально. Это только время совместной работы — при проведении экспериментов, операций, совещаний и консультаций. В остальных случаях работать можно было и дома, что было удобней и чаще всего делалось, — но в рабочее время радиосвязь всех должна быть открыта.

Остальное время тратилось по собственному усмотрению. Много его отводилось для отдыха и развлечений: четыре нерабочих дня и два месячных ежегодных отпуска. Обеспечение отдыха было мощным — для того чтобы люди могли интенсивно трудиться в сравнительно небольшое время, отведенное для обязательной работы.

Но почти все люди были учеными, главная, основная работа которых происходит в мозгу и ни в какое время полностью не прекращается. Работа — их главный интерес, смысл и наслаждение в жизни. И они продолжают работать всегда и везде. Эти люди говорят и спорят, обсуждая свои проблемы, где только можно. Часто ночами не встают из-за компьютера, ворочаются без сна на постели, нередко доводя себя до острого переутомления, нервного и психического истощения.

Они способны думать о своей работе даже во время спортивной игры. Озаренные вдруг мелькнувшим решением, к которому они долго и трудно шли, испытывают такой подъем, что ничто не может сдержать их напор: мяч и шайба точно попадают в ворота, корзину, сетку; шар уверенно идет в лузу, и фигуры на доске прорывают оборону партнера — не было большей радости, чем при достижении творческой удачи.

Внешне они сильно отличались от своих предков: все высокие, стройные, с красивым мускулистым телом, прекрасной осанкой. Благодаря тому, что с детства и до конца жизни уделяли много внимания спорту и различным физическим упражнениям, особенно по древней системе «хатха-йога». За ними постоянно следили врачи-инструкторы, периодически назначавшие новый комплекс упражнений, режим и состав питания. Благодаря всему этому они обладали необходимой для интенсивной интеллектуальной работы физической выносливостью. Это же способствовало увеличению продолжительности жизни до 200 лет с сохранением почти до самого конца здоровья и работоспособности и до очень позднего возраста половой потенции.

Но, конечно, не только благодаря упражнениям и спорту: многое делала медицина, особенно хирургия. Полное преодоление иммунной несовместимости сделало возможными пересадки любых органов и членов тела. За счет этого осуществлялся ремонт организма и исправление дефектов внешности. Поэтому все были красивы. Поэтому никто не носил очков — кроме защитных, от солнца. Вершиной достижений хирургии являлась пересадка головы на другое тело — молодое, благодаря чему крупнейшие ученые Земли получали возможность прожить еще одну жизнь.

В их внешний вид внесло свой вклад и изобилие тканей из натуральных и синтетических волокон, натуральных и искусственных мехов и кожи, металлов, пластмасс, искусственных камней, не уступавших натуральным, и всевозможных великолепных красок. Легкость переналадки универсальных машин, изготовлявших одежду, обувь и украшения, почти упразднила моду: каждый одевался согласно собственному вкусу. В ателье специалисты по одежде давали консультации и предлагали фасоны, используя огромные сборники образцов и собственные исследования и разработки. Там же кибер по выбранным фасонам, обежав лучом тело человека, делавшего необходимые движения, составлял программы изготовления и предавал их в личный блок памяти. Они обеспечивали возможность быстрого изготовления в любое время, поэтому лишние вещи никто не считал нужным иметь.

Все человечество давно говорило на едином языке, искусственно созданном лингвистами по принципу построения Эсперанто — на основе существовавших языков, из которых взяли наиболее распространенные в мире корни слов; с такой же легкой, простой и логически стройной грамматикой, не допускавшей никаких исключений из правил. Базой его послужили почти все языки Земли — вобрав в себя самое ценное из них, он был необычайно красив, звучен и выразителен.

Совершенно новое начертание букв, вновь принятый для текстов древний порядок изменения написания — бустрофедон: слева направо в нечетных и справа налево в четных строках, и многоцветность текста обеспечивали высокую скорость чтения.

Совершенная техника связи и киберы способствовали осуществлению полного демократического управления: вопросы, касающиеся всех людей Земли, выносились на всеобщее обсуждение и голосование. Регулярно проходили передачи их во все личные архивы по специальному каналу всегда открытой связи: ознакомление с ними было обязательным для всех. Давалась полная информация, необходимая для определения каждым собственного мнения, которое в приемлемой для компьютеров форме передавалась в единый центр, обрабатывающий всю сумму полученных мнений. Результаты докладывались в следующих передачах, а возможные варианты вытекающих из них решений ставились на голосование, в котором участвовали все члены общества — ими считались закончившие университет. По результатам голосования принимались окончательные решения. Всеобщий высокий уровень знаний обеспечивал необходимую компетентность в решении вопросов.

Текущими делами управления занимались специальные, утверждаемые в выборном порядке, координаторы. Главным координационным органом был Центральный совет координации — орган чисто коллегиальный, не имеющий председателя.

Не существовало никаких насильственных органов и судов. Законодательство охватывало лишь комплекс обязательных для всех мер, обеспечивающих технику безопасности в условиях огромных технических возможностей. Проверки проводили специально назначенные люди. Компетентной группе лиц в случае необходимости поручали разбор нарушений и проведение нужных мер в отношении нарушителя, начиная с разъяснительных бесед и предупреждений. Если нарушитель не соглашался с мнением судившей его группы, разбирательство могло было быть проведено более широким кругом лиц — вплоть до вынесения на всеземное обсуждение. Но этот порядок не был точно определен — из-за редкости подобных явлений.

Единственный исключительный случай применение крайней меры — физическое уничтожение нескольких человек, тайком использовавших наркотики, в том числе этанол в больших дозах, и после проведенного лечения вернувшихся к этому пороку, произошел после бурной кампании при утверждении подавляющим большинством человечества.

Несколько случаев, когда люди были обвинены в умышленной дезинформации или плагиате на почве честолюбия, также согласно общего решения, вызвало применение сурового наказания — длительного бойкота. Осужденный на бойкот лишался средств радиосвязи, не мог пользоваться личным архивом, компьютером, подземным хранилищем; ему запрещалось появляться в общественных местах. В жилой блок осужденного своевременно доставлялась еда, в достаточном количестве — но без какого-либо участия его самого в заказе блюд. Он получал туалетные принадлежности и чистую одежду, цвет и фасон которой указывал людям при его появлении, что с ним нельзя общаться никому. Он не мог ни работать, ни читать, ни смотреть и слушать передачи: он был замкнут в себе, несмотря на то, что его никто не охранял — это было невероятно страшно для человека.

Но часть людей исключалась из общества уже в раннем детстве. Это были те, кто не могли из-за недостаточных способностей заниматься интенсивным интеллектуальным трудом — и потому стать полноценными членами современного человечества. Отбор происходил до 10 лет на основе тщательных наблюдений педагогов, после чего будущее ребенка определялось окончательно.

Полноценные дети получали необходимое образование; неполноценные проходили самое примитивное обучение после того, как были отбракованы: лишь правилам гигиены, играм и несложному труду для поддержания здоровья. Благодаря машинам в их труде совершенно не нуждались, и в начале эпохи их считали обузой общества.

Но затем им нашли применение. Они составляли, во-первых, биофонд человечества, служивший источником заимствования внутренних органов и частей тела для хирургических пересадок полноценным, чей организм был изношен интенсивной работой. Во-вторых, их мозг использовался в биокиберах. В-третьих, служили для проведения на них различных опытов. В-четвертых, неполноценных женщин использовали для вынашивания и рождения детей и в качестве кормилиц и нянь. И наконец, в-пятых, служили для удовлетворения сладострастия полноценных: таких называли гуриями. Исходя из этого, они были разбиты на специализированные группы, после распределения по которым проходили дополнительное обучение, связанное с определившимся назначением.

Отделение неполноценных породила нынешняя эпоха. Когда замедлился научный прогресс, люди, не желая с этим мириться, начали предельно увеличивать интенсивность своего труда, углубляя пропасть, отделявшую их от тех, кто к нему был не способен. Стремясь выйти из кризиса, они старались использовать все возможное, и все средства казались им допустимыми и оправданными.

Но время шло и ничего не менялось. Блестящие успехи науки предыдущей эпохи стояли укором их бессилию. Это было драмой всех. Подавляющее большинство было охвачено разочарованием, чувствовалось нечто подобное всеобщей депрессии. И это настроение не удавалось одолеть с помощью шумных развлечений, которых у них было намного больше, чем у людей предыдущей эпохи.

У тех было меньше праздников, проще еда и одежда; была умеренность во всем, несмотря на имевшиеся возможности. Но они были счастливей, зная, что жертвуют этими благами, чтобы отдать время, труд, энергию и материалы для ощутимых успехов науки. Обходились лишь необходимым, но были современниками и участниками величайших открытий: они были полны гордости своими успехами, веры в свои силы и будущее.

Скрипят деревья. До предела натянуты растяжки, не дающие ветру сорвать, унести палатку. Ночь. Лал не спал, погруженный в мысли, время от времени включая нагреватель трубки и втягивая пары.

…Одно из качеств, несомненно, положительное, достигло в нынешнюю эпоху необычайно высокой степени. Бережливость. Несмотря на изобилие. Это была не скупость — просто современные люди никак не могли понять варварского обращения с сырьем и материалами в прежние эпохи. Почему когда-то предпочитали добывать все большее количество руды вместо того, чтобы полностью использовать все отходы и повторно, многократно использовать уже имеющийся металл? Вместо того, чтобы собирать все негодные и ненужные металлические предметы и детали; вместо того, чтобы защищать металл от коррозии?

Следствием этой бережливости явилась максимальная утилизация любых отходов. Каждый использованный предмет подвергался киберами тщательному анализу для выявления возможности восстановления его первоначальных качеств. Если это оказывалось невозможным или нецелесообразным, то все материалы, из которых он был сделан подвергались переработке.

И при обработке сырья или продуктов они стремились использовать все — до последней капли. А то, что невозможно, собирали, чтобы сохранить: знали, что не годное сегодня завтра может стать ценным сырьем. Собиралось абсолютно все: пищевые отходы; одежда, которую больше не собирались носить; даже человеческие экскременты и моча. Каждая жилая секция имела сборник-утилизатор: он производил анализ, разделение, подготовку к транспортировке и отправку. Им же производилась полная рекуперация воды, поступавшей из канализации: это разгружало внешний водопровод, по которому лишь возмещалась разница между потребляемым и возвратным количеством воды.

Полностью использовались и трупы. В основном для пополнения хирургического биофонда; частично в качестве промышленного сырья. Мясом трупов неполноценных, умиравших не своей смертью, кормили животных на зверофермах и неполноценных. Дошло даже до того, что его стали есть и полноценные: нашлись биологи, утверждавшие, что оно наиболее легко усваивается человеческим организмом и потому является самым ценным видом мяса — его следует в первую очередь включать в рацион детей и больных. Это было одной из крайностей тотальной утилизации.

В своей докторской диссертации Лал отметил ее как вторую из теневых сторон современной действительности. Первой он указал отсутствие достаточного количества близких связей на фоне многочисленности их у каждого человека — она волновала его в то время больше всего и была проработана с помощью анализа литературы разных эпох наиболее подробно. Ко второй отмеченной им стороне — употреблению в пищу мяса неполноценных — Лал вернулся, когда начал заниматься журналистикой.

Стиль проведения интервью, который он применял почти с самого начала, был отличен от стиля большинства журналистов: во время его он сам немало рассказывал, вызывая многочисленные вопросы и отвечая на них. Это очень помогало близко знакомиться с людьми и узнавать о них много больше, чем его в тот момент непосредственно интересовало.

Таким образом имел возможность убедиться, что не один он питает отвращение к употреблению в пищу человеческого мяса: многие, не выступая против, сами никогда его не ели. Лал сразу получил поддержку, когда выступил в «Новостях» против каннибализма.

Людоедство — это возврат к дикости, доказывал он в серии своих статей. Оно существовало только у самых отсталых племен — ни один из цивилизованных народов не признавал его. Это явление, недопустимое с точки зрения этики: зверство, абсолютно недостойное разумных существ.

В ответ на его пламенные статьи с обилием цитат древних философов и различных этических учений противники его ударили слева. Если быть последовательными, то так же аморальны убой и употребление в пищу мяса животных. Они тоже били цитатами, в частности — Толстого и Ганди. Отвечая им, он впервые высказал положение, что убой животных не противоречит законам, по которым они существуют: биологические законы направлены лишь на сохранение вида в целом — индивидуальная ценность отдельной особи отсутствует.

Полемика, затравкой которой послужили его статьи, была весьма бурной; довольно много народа приняло в ней участие. В пылу полемики кое-кто из противников Лала договорился до того, что неполноценные вообще не могут считаться людьми в полном смысле. Он запомнил это.

Его оппоненты оказались в меньшинстве. Благодаря тому, что употребление мяса неполноценных полноценными было довольно кратковременным и не успело прочно укорениться. Всеобщим голосованием оно было запрещено; мясом неполноценных можно было кормить только зверей и неполноценных. Это устраивало всех, в том числе — и его самого.

Довольно быстро была одержана эта победа. Она принесла ему известность: многие начали искать встреч с ним.

Одна из них явилась толчком к появлению новых сомнений. Она произошла на одном из островов, оборудованном для детей младшего возраста. На встрече присутствовали несколько педагогов. Там он и услышал так потрясшие его слова:

— Какое это для нас горе — отбраковка! Как будто обрекаешь детей на смерть!

— Это наше общее несчастье, — все педагоги переживают ее очень тяжело.

— Хотя мы и понимаем ее необходимость.

Тогда же он впервые по настоящему встретился с неполноценными. С роженицами, кормилицами и нянями. Такими же, как те, одна из которых родила, вторая выкормила своей грудью, и третья нянчила его самого. Двух первых он совершенно не помнил, лишь о третьей осталось какое-то смутное, зыбкое воспоминание.

Не занимаясь до сих пор неполноценными, он, как большинство его современников, совершенно не соприкасался с первыми четырьмя их группами. С пятой группой, гуриями, он имел дело только в ранней молодости; потом в этом не было никакой нужды: его успех у женщин был достаточно велик. Поэтому о неполноценных он знал не больше других, то есть для своей профессии недопустимо мало. И Лал стал собирать материал о них.

Как корреспондент «Новостей» он посещал и места, мало известные большинству людей. Материал скопился значительный, содержащий большое количество поразительных фактов.

Но публикации этого материала редактор, Марк, категорически воспротивился:

— Пойми меня правильно, коллега. Мы живем в трудное, напряженное время. Надо выйти из кризиса, во что бы то ни стало. Люди не щадят ни себя, ни других. Мы можем вызвать дискуссию, которая отвлечет силы и отрицательно скажется на общем ритме работы.

— Но ведь это все — правда!

— Это один из видов платы за прогресс. Мы не имеем право сейчас мешать.

Он сумел убедить Лала. Тем более, что Лал спорил не столько с ним, сколько с самим собой — с той половиной своего сознания, которая с детства привыкла считать предельно совершенным и непогрешимо правильным существующее социальное устройство общества, куда не могли быть включены по своим умственным способностям неполноценные. Люди лишь по рождению.

Но остановиться он уже не мог: неполноценные постепенно стали центром его внимания. Усиленно продолжая собирать связанный с ними материал, он основательно изучил историю вопроса и все из других областей, имевшее к нему отношение. Пытался анализировать явление в историческом плане, но столкнулся с большими трудностями.

Ничего похожего не было ни в одну из предыдущих эпох. Не было никаких прямых исторических аналогий. Кроме одного: их совершенно бесправного положения. И полного лишения индивидуальной ценности жизни каждого из них. Донор умирает под ножом хирурга, чтобы дать средства для восстановления здоровья и продления жизни полноценных. Гурии, женщины и мужчины, без какого-либо вопроса об их согласии должны отдаваться полноценным. Как наложницы.

Но наложницы были рабынями. Пожалуй, вот тут можно отыскать какую-то аналогию: положение неполноценных отдаленно можно сравнить с положением рабов. Но аналогия слишком неполная: никто не эксплуатирует труд неполноценных. И все же!

И постепенно появилось понимание факта, что неполноценные не являются чем-то не имеющим отношения к человеческому обществу по причине, которая казалась просто несчастьем, против которого пока не было средств. Они — совершенно определенная социальная группа, органически входящая в общество! И логически неизбежно следовал вывод: наличие ее определяет существующий общественный строй — отличный от существовавшего в предыдущую эпоху.

Это было страшное открытие для него, сына своего времени. История для него и его современников была лишь историей научного и технологического процесса: общественные отношения казались уже чем-то незыблемо стабильным, и неполноценные — существующими вне их, не имеющими к ним отношения.

Нет! Имеют. И их появление как социальной группы — шаг в общественно-историческом процессе, который и не собирался прекращаться. По мнению Лала, это был шаг назад. Отступление к социальному неравенству и несправедливости. Отпали их экономические стимулы они — возникли снова: на совершенно другой основе. Диалектический виток.

Но кому сейчас есть дело до неполноценных? Полноценные, интеллектуалы, не видят ничего, кроме своих проблем. Из них главная — выйти из общего кризиса. Даже те, кто выступал за запрещение употребления в пищу человеческого мяса, меньше всего думали при этом о неполноценных. И он, кстати, — тоже.

Непонимание, на которое он натолкнулся, — страшно, как бойкот. Он замкнут в себе, без конца возвращаясь к одним и тем же мыслям, кружа вокруг них, как прикованный.

Шеф, Марк, кажется, встревожен. Но он не стал снова уговаривать Лала. Вместо этого предложил ему командировку в Ближний космос. Хочет, чтобы Лал на время сменил обстановку.

Лал сразу согласился. Космонавты были очень интересной категорией, давно его привлекавшей. Эти люди, жившие в течение длительного времени в отделенном от всех малочисленном мирке, успевали привыкнуть и привязаться друг к другу. И находясь на Земле, они старались держаться вместе. Их забота друг о друге, внимание, готовность в любую минуту помочь чем угодно, теплота их отношений — все это выделяло их и отделяло от остальных: они не очень уютно чувствовали себя среди остальных людей.

Чтобы как следует познакомиться и сойтись с ними, Лалу нужно год провести на кораблях и космических станциях в пространстве и на планетах. На это время его связь ограничится только находящимися рядом и обменом радиограммами с Землей. На это и рассчитывает Марк: мало ли что может произойти за этот срок — не появится ли интерес к другим, менее неприятным проблемам?

Мысли о космосе немного отвлекли Лала. Он так и не уснул больше и давно уже не делал попыток.

Ночь почти кончилась. За откинутой занавеской начинало сереть. Хорошо, что ветер утих, что прекратился дождь. Он дождался полного рассвета и вылез из палатки.

Свежий влажный воздух остудил лицо. Он сделал несколько движений, разминаясь. Решил выкупаться.

Разделся и вбежал в воду. Она была холодной, но это-то и нравилось ему сейчас: приходила бодрость. Как и все, он с детства был отлично закален. Но в момент, когда решил вернуться на берег, почувствовал, что сделать это не в состоянии: река после сильного дождя вздулась, и с течением справиться невозможно.

Срочно, срочно вызвать аэрокар! А до его прилета держаться — как возможно! Он напряг волю, стараясь дышать ровно. На минуту погрузился с головой, успев сделать с радиобраслета под водой вызов аэрокара. Только бы он теперь успел прилететь до того, как одеревенеют начавшие коченеть мышцы: можно будет уцепиться за веревочную лестницу. Продержаться! Течение не одолеть — только устаешь, и он прекратил с ним бороться — стал использовать его же где возможно, чтобы хоть сколько-нибудь приблизиться к берегу. И когда аэрокар наконец-то появился в небе, Лал уже сумел сам оказаться недалеко от берега. Еще рывок, последний — и через минуту он почувствовал ногами дно.

Лал выбрался на берег и, стоя на четвереньках, судорожно дыша, несколько минут отдыхал. Потом заставил себя подняться и двинулся вдоль берега туда, где была его палатка; аэрокар летел за ним. Как только смог, стал ускорять шаг, затем побежал. Когда добежал до палатки, пар вовсю валил от него.

Растеревшись докрасна сухим полотенцем, выпил несколько живительных глотков водки, съел кусок горячей рыбы. Блаженно развалившись на матрасе рядом с палаткой, он отдыхал. Казалось, вот-вот заснет, но слишком хорошо знал: легонько задремлет, всего минут на десять, — и сразу наступит бодрая ясность.

Так и было. И тогда снова пришли мысли, ставшие неотвязными. На мгновение вспомнил свое купание — и почему-то только тогда ощутил страх. Ведь мог утонуть! И утонул бы, наверняка, если бы продолжал стараться силой преодолеть течение. Куда там: как прет!

Мысль о потоке сплелась с мыслями о неполноценных. Силой не одолеть и поток исторического процесса! Надо стараться, тоже, использовать его же самого, находя те струи, которые будут приближать к желанному берегу. При существующем положении только так и удастся достичь цели.

Какой? Существует несправедливость. Это — факт, — хотя Лал еще хотел, чтобы ему доказали, что он ошибается. Но уже не верил, почти совсем, что это возможно. Он должен еще раз, последний, исследовать свой страшный вывод со всех сторон. Чтобы восстановить справедливость.

Это необходимо! Высокоинтеллектуальное человечество не должно допускать бесчеловечное обращение с себе подобными, хотя и стоящими ниже по уровню способностей. Люди не должны быть интеллектуальными зверьми.

Путь к цели вряд ли будет легким. Надо запастись хладнокровием и терпением. Куда большим, чем потребовалось сегодня. И не дать равнодушию, как холоду, сковать тебя. Найти те тенденции исторического процесса, явления и события, которые помогут. Как струи, медленно несущие к берегу. И не надеяться на быстрый успех. Надо верить до конца и не складывать руки. Надо, надо, надо!

Впервые за многие последние дни Лал почувствовал, что начинает успокаиваться. Нужно походить по лесу, достаточно много, чтобы физическая усталость помогла заснуть. Можно прихватить лук и стрелы: поохотиться.

4.

Когда врач сказал Дану, что его хочет видеть Лал, тот равнодушно произнес:

— Пусть приходит.

Врач тут же вызвал Лала:

— Желательно, даже сейчас. Он никого не пускал к себе. Может быть, встреча с тобой сможет оказать на него какое-то благотворное действие.

…Более года пробыл Лал в Ближнем космосе; это было достаточной причиной, чтобы, вернувшись, самому вызвать Дана. Но ответного сигнала не получил. Сразу как будто оборвалось сердце: что с ним случилось? Он немедленно сделал запрос по компьютеру — и узнал о болезни Дана.

Чем болен, компьютер не сообщил, но, увидев Дана, Лал сразу определил болезнь: депрессия, глубокая. Нельзя сказать, что Дан обрадовался ему. Оставался таким же угрюмым, подавленным. Но Лал знал, что он сейчас вообще не способен ничему радоваться. И осторожно расспрашивая, добился того, что Дан немного разговорился.

— Ты получил мою радиограмму?

— Да. У Плутона.

В короткой радиограмме Дан сообщил Лалу о подтверждении предположения Михайлы и создании периодического закона элементарных частиц. Подробностей в радиограмме не было.

На эту тему Дан говорил охотно. Рассказал о первом совпадении, потом о поиске материала.

— Я мог бы очень быстро помочь тебе его получить. — У Дана был тогда повод связаться с ним, а он — ждал.

— Не догадался, — совершенно равнодушно произнес Дан.

… До понедельника они кое-что успели сделать. Компьютеры у всех работали непрерывно. Даже у молодых аспирантов, Гая и Юки, которая дала необходимый материал; они тоже разъехались по домам, забыв о своей страсти.

Большинство частиц давало совпадение с группами графика. С некоторыми приходилось возиться, и Дан дал указание, не задерживаясь на них, переходить к другим частицам. Работали днем и ночью. Забыли об усталости, потому что дело шло успешно.

В понедельник Дан послал предварительное сообщение Академии и Центральному совету координации. К ним подключили большое количество математиков и специалистов по ядерным частицам. Дали почти неограниченный фонд времени использования суперкомпьютеров с правом внеочередного обслуживания.

Все шло необычайно быстро. Трудности были только с частицами, характерные числа которых не поддавались обработке по общей методике: они отнимали больше всего времени. У некоторых из них было обнаружено отклонение от основного принципа определения характерных чисел, после чего они были откорректированы и дали совпадение. Другие не поддавались и такой обработке и проходили экспериментальную перепроверку. К счастью, таких было совсем мало. Перепроверка во всех случаях обнаружила ошибки или помогла дать уточненные поправки на погрешность измерений.

Но еще до окончания перепроверки начали построение самой системы частиц на основе повторяющихся групп разностей соседних интервалов между простыми числами. Некоторое количество мест в ней не были заполнены: значит, должны быть еще не открытые частицы. Если, конечно, верен принцип. Набор характерных частиц каждой из гипотетических частиц давал довольно близко предсказать их свойства и согласно этому построить эксперименты. Поиск их увенчался успехом. Их открыли даже раньше, чем была закончена обработка последних «трудных» частиц.

Это окончательно убедило Дана: чутье и раньше уже подсказывало ему, что закон верен. И он, не дожидаясь окончания работы по составлению периодической системы частиц, начал отходить от непосредственного участия в ней. Вернулся к своей основной теме, вооруженный открытым законом, и с удивлением обнаружил, насколько многие из его работ, в которых он когда-то зашел в тупик, вдруг получили выход, сплелись в стройную цепочку выводов, давая объяснение множеству накопленных фактов.

Он пытался понять, что кроется за ними — простыми числами. Какая загадка природы? И какие новые возможности может дать человечеству ее разгадка?

От работы над частицами он устранился полностью, только интересовался новыми результатами. Интенсивно работал над своим, используя весь ранее отпущенный ему фонд машинного времени суперкомпьютера, производившего перебор данных и сложнейшие расчеты. С их помощью он надеялся наткнуться на что-то, что поможет ему.

Но как когда-то, постепенно начал понимать, что из этого ничего не выйдет. Дело уже не в математических трудностях. Нужно понять какие-то фундаментальные вещи. Но какие?

Когда впервые мелькнула мысль о каких-то высших структурах, которым необходимо приписать константы, подобные скорости света, но не одну, а несколько, он сразу постарался отбросить ее как очевидно нелепую. Ведь тогда также необходимо допустить совместное существование сразу нескольких различных пространств, к тому же не четырех-, а многомерных, с разными геометриями и временем. Плюс к этому сложная кривизна, неоднородность пространств и очень зыбкое представление о непрерывности и бесконечности. Чушь, абсурд!

Но перебирая один за одним приходящие в голову варианты, он снова остановился на этой гипотезе, решив проверить и ее. Просто так, будучи уверен в ее ошибочности. Но не сумел обнаружить в ней внутреннюю противоречивость. Несмотря на безумие принципа, стройные математические зависимости давали весьма убедительные результаты. Некоторые расхождения с данными экспериментов легко объяснялись их нахождением в пределах вероятных ошибок.

Значит, она правильно отражает действительность? Нет, тысячу раз — нет!!! Все восставало в нем. Чтобы принять эту гипотезу, надо переломать все. Все взгляды, все представления. Нет — и еще раз нет!!!

Как загнанный кружась по бесконечному кругу, снова и снова пытался он найти выход в другом варианте, другом объяснении. Лихорадочно думал и искал. И ничего не получалось.

Почти перестал спать. Переутомлен был неимоверно. С огромным трудом скрывал свое состояние во время регулярных врачебных осмотров. Все начало раздражать и угнетать его, еда внушала отвращение; едва удавалось сосредоточиться, кружилась голова и стало трудно дышать. Он потерял веру в себя, жизнь и все окружающее казались бессмысленными и отвратительными. Откуда-то появились безотчетный страх и необъяснимое чувство вины за все.

Чтобы не оставаться одному по ночам, последнее время вызывал к себе с вечера гурию. Одну и ту же. И отпускал ее лишь утром, когда совсем рассветало. Несколько дней назад он, разбив аквариум, сделал попытку покончить с собой с помощью осколка стекла. Помешала гурия, которая, вернувшись от него, сообщила об этом. Так он очутился здесь.

…Рассказывал он сбивчиво, сумбурно, перескакивая и повторяясь. О попытке самоубийства говорил совсем кратко, нехотя, но полная безнадежность его взгляда внушала опасение, что он еще не расстался с этой мыслью.

— Не исключено, что твоя гипотеза верна, отец.

— А-а! Этого не может быть. Просто я сошел с ума, потому и додумался до такого.

— Но теории относительности тоже вначале казались безумными.

— Эйнштейн не был болен: он не сходил с ума.

— А я читал, что ему пришлось лечиться от сильной депрессии. Источник, правда, не абсолютно достоверен — но поверить можно. Это расплата за перенапряжение при попытке перехода за уровень своего времени. И в его, и в твоем случае.

— Сравнивать меня с Эйнштейном!

— Именно! Ты веришь мне?

— Тебе — да. Ты очень много знаешь.

— Тогда послушай. Мне кажется, что она верна.

— Нет!!! Нет!!! — закричал Дан, тряся кулаками. Тотчас же вбежал медик-студент:

— Уходи, пожалуйста. Быстрее!

Лал ушел, полный противоречивых чувств. Он был невероятно расстроен состоянием Дана. И одновременно радостно возбужден: потрясающая гипотеза Дана — Лалу действительно казалось, что она должна быть верна, хотя Дан сам и не хочет, вернее, не может еще признать это. Лал не был физиком, но вполне понял то, о чем говорил Дан: современный историк должен был знать очень и очень многое, и Лал, пожалуй как никто, благодаря невероятной памяти и способности быстро схватывать главное, обладал этим качеством. И, кроме того: кто ждет и надеется, тот раньше других начинает верить.

Если все правильно, трудно переоценить открытие Дана. По калибру оно не уступит крупнейшим открытиям предыдущей эпохи — это будет настоящий переворот в физике. Значит…

Значит, это будет знаменовать конец нынешней эпохи — эпохи без крупных научных открытий, эпохи безверия и уныния. Эпохи кризиса, выход из которого является всеобщей целью. И тогда многое может измениться. Открытие Дана — то, что может стать струей, которая понесет к берегу.

Неполноценные! Ничего не изменилось во взглядах Лала за время его отсутствия на Земле. И там он видел неполноценных — тех, на которых проводят опыты: других там нет совершенно. Работы было меньше, чем на Земле, времени хватало, — имелась полная возможность все снова подробно обдумать. И он вернулся, твердо убежденный в правоте своих взглядов на современное социальное устройство.

Гипотеза Дана — как вспышка во мраке. Надо верить, что она не погаснет. Надо, ой как надо, чтобы Дан смог выздороветь! И как можно скорей.

…На следующий день Дан сам попросил врача вызвать Лала. Первым его вопросом было:

— Ты рассказал кому-нибудь об этой проклятой гипотезе?

Лал удивленно глянул на него:

— Нет, конечно: ты же не давал мне разрешения.

— Ну, хорошо. Никому не говори. А еще лучше — вообще о ней забудь.

— Нет. Я знаю: ты скоро выздоровеешь — и ты опять вернешься к ней.

— Вряд ли.

— Обязательно. Все будет хорошо: они тебя скоро вылечат — верь мне.

Но Дан был слишком измучен, чтобы верить во что-нибудь. С ненавистью встречал он каждый новый день. Не быть, не говорить, не думать, не существовать — самое сильное его желание.

К счастью, от лекарств, которые давал ему врач, он большую часть времени спал. Во сне организм освобождался от скопившихся шлаков. И острота отчаяния уходила, хотя по-прежнему ничто не радовало его.

И вот однажды, проснувшись, Дан снова почувствовал бодрость, спокойствие и радость существования. Сверкало солнце, трепетали от легкого ветра листья деревьев за окном. Ясность в голове, сила и уверенность в мышцах. Улыбкой встретил он приехавшего в обычный час Лала.

… Они много гуляли по парку клиники, молча или разговаривая. Ловили вместе рыбу в пруду. И мысли Дана медленно начали возвращаться к работе.

Он почувствовал, что уже спокойно может воспринимать свою гипотезу гиперструктурного строения материи. Понемногу начал заниматься ею. И теперь, когда он принял странные выводы как неизбежные, все окончательно прояснилось и начало укладываться в стройную систему.

За неимением другого первые записи он сделал веткой на песке, на берегу пруда.

— Сынок, сними их, пока еще целы, — с хитрой улыбкой обратился он к Лалу, которого дожидался в то утро с нетерпением. И Лал бросился выполнять его просьбу: к счастью, ветер не успел повредить запись.

В тот же день Лал решил поговорить с его лечащим врачом.

— Теперь его не остановить. Отсутствие возможности пользоваться архивом и компьютером от работы его не удержит — будет делать без всяких средств, в голове. Это не даст ничего, кроме перенапряжения мозга.

— К сожалению, мне это хорошо известно. Выписать из клиники придется, только не сорвется ли он без постоянного наблюдения?

— Я буду с ним каждый день, когда только можно — буду следить, чтобы он снова не сорвался.

— Хорошо. Я сам буду наблюдать его раз в три дня. Но ты, если заметишь что-то, сообщи сразу же. Договорились?

Дану он очень подробно при выписке объяснял режим работы, смены занятий, отдыха и приема лекарств.

— Строго рассчитывай силы. Как на длинной дистанции. Начнешь преждевременно форсировать — снова сорвешься.

И все-таки врач напоследок спросил Лала, когда Дан вышел из кабинета:

— Ты не сумеешь уговорить его как-то отложить работу? Хотя бы на полгода?

— Ты плохо знаешь Дана. Но все твои указания мы выполним.

5.

Дану потребовалось всего около года, чтобы все закончить и оформить.

Удивительно быстро.

— Если не считать предыдущие сто тридцать лет, — задумчиво сказал он Лалу, завершив работу.

Лал все это время был рядом. Дело дошло до того, что он стал появляться у него в блоке. Сначала изредка, когда погода была настолько скверной, что они не могли, как всегда, идти гулять вдвоем. Потом все чаще. Дан работал, а Лал устраивался на террасе и тоже работал, писал.

…Первый доклад о гипотезе гиперструктур Дан сделал в самом узком кругу — группе, работавшей над созданием периодической системы элементарных частиц. Это были люди наиболее подготовленные, и этого требовало его положение их учителя. И, затем, на следующий день — официальный доклад Академии.

Как и ожидал Лал, присутствовавший на обоих из них, гипотеза Дана оказалась слишком неожиданной для современных физиков. У большинства она вызвала резкое неприятие. Но другие, пораженные смелостью выводов Дана не меньше остальных, бурно выражали свое согласие с ними; указывали множество дополнительных явлений, которые, наконец-то, могут быть непротиворечиво объяснены.

Главное, что поражало: используя парадоксальные свойства гиперпространства, создавалась возможность невероятно быстрого преодоления сверхдальних расстояний. Возможность небывалая, невероятная, огромная: прорыв людей, не киборгов, в Дальний космос.

До сих пор корабли с людьми, бороздившие Малый космос, не забирались дальше Минервы — двенадцатой планеты Солнечной системы. В Галактику уходили лишь разведчики-киборги, управляемые мозгом человека, заключенным в специальной камере, где ему обеспечивалась подача жидкости, насыщенной кислородом и питательными веществами, и вывод шлаков. Тысячами связей мозг был соединен с датчиками, компьютером и органами управления корабля. Передвигаясь на огромных скоростях в Большом космосе, разведчики возвращались — не все — через десятки и сотни лет после отлета и приносили бесценную информацию о глубинах Галактики, звездах, планетах. Главной целью их поиска были планеты, пригодные для заселения, и обнаружение внеземных братьев по разуму. Но пока не один разведчик не принес радостной вести.

И из-за этой возможности, несмотря на то, что сторонников теории Дана было ничтожное меньшинство, он получил возможность сделать всемирный доклад.

Никто не остался в стороне. Гипотезу обсуждали везде и все; спорили бесконечно, яростно. Ее трудно было принять — ее невозможно было опровергнуть. Она могла означать невиданный научный взлет, выход на новый уровень человеческого могущества, расширение границ господства над природой. Или новое разочарование в своих силах — еще более горькое. И все бурлило.

Не один год понадобился, чтобы добиться общего ее признания. Противники ее были вынуждены отступить: достаточно значительным было число объясняемых ею фактов, — был и случай практического использования. За это время Дан, вначале один, а затем во главе мощного конструкторского бюро подготовил принципиальное решение конструкции гиперэкспресса-звездолета.

Когда вопрос о создании его был поставлен на всемирное голосование, никто не выступил против — даже многочисленные еще противники самой теории. Никого не остановила необходимость не один год обходиться более скромной пищей и одеждой, отказаться от многих развлечений, затормозить собственные работы. Чтобы создать чудо своей эпохи — звездолет-экспресс.

Длина его ажурной конструкции, образующей ортогональную систему поверхностей второго порядка — эллипсоидов и гиперболоидов, должна была быть около ста километров, диаметр — тридцать. Ее должны были смонтировать за пределами Солнечной системы, далеко за орбитой последней планеты — Минервы. Руководство строительством поручили ученику Дана — Аргу.

Как и разведчики, уходившие в Дальний космос, экспресс в первом полете еще должен быть кораблем-киборгом, управляемым мозгом крупнейшего астронома Тупака, двести лет тому назад пересаженный в корабль-разведчик. Он летал в Галактике, доставляя на Землю сведения о ближайших к Солнцу звездах. Тупак отличался неправдоподобной смелостью, дерзостью и изобретательностью.

Узнав в свой последний прилет о возможностях, открываемых теорией гиперструктур, он почти потребовал, чтобы первый экспресс-звездолет дали вести ему. На предупреждение о достаточно большом вероятном отклонении конечной точки гиперпереноса от расчетной, радировал:

— Ну, так двум смертям не бывать, а одной — не миновать. — Эта перспектива его не останавливала. Он верил — ему до сих пор везло.

В случае удачи он пошлет сигнал, который через пятнадцать лет дойдет до приемных станций в Солнечной системе, а сам потом облетит еще несколько звезд и исследует их, а в случае обнаружения и планеты с помощью автоматов-разведчиков, после чего вернется.

Вращаясь на своем корабле вокруг Солнца, он вел переговоры с Академией, Даном и Аргом.

Годы после отлета гиперэкспресса Дан посвятил исключительно преподавательской работе. Он создал и читал курсы теории гиперструктур для университетов и институтов и введение в теорию для лицеев и колледжей.

Постепенно замолкли все, кто был вначале не согласен с его теорией. Появление ее как мощный импульс вызвало следом большое количество крупных открытий. Казалось, уже кончилась эпоха научной депрессии, и человечество радостно двинулось по пути научного прогресса. И в успехе полета Тупака никто не сомневался. Кроме самого Дана.

Он был самым популярным человеком на Земле. Всемирным голосованием его избрали академиком: этим даровали ему вторую жизнь — его голова незадолго перед смертью будет пересажена на тело донора. Но Дан мало думал об этом. Нетерпеливо, хотя внешне это никто не мог заметить, он ожидал сигнала Тупака.

…И сигнал пришел. Были прерваны абсолютно все передачи для экстренного сообщения Академии.

Люди как будто обезумели: бурное ликование охватило всех. Никто не сидел дома, в своем блоке. Люди толпились на площадях и аллеях, кричали, пели, плясали.

Хотели видеть Дана. Но он не появлялся. В ответ на нескончаемые радиовызовы лишь на несколько минут появился на экранах, поздравил людей, поблагодарил всех и сказал, что хочет побыть один. Его не смели беспокоить. Но глазок приемника горел, шла запись непрерывно поступающих радиограмм.

Только когда после сигнала вызова на экранчике радиобраслета появился Лал, он сказал:

— Приди ко мне: очень жду тебя.

Лал застал его в садике, сидящим в кресле — с выражением какого-то полного бессилия и безразличия ко всему. Равнодушно поблагодарил за поздравление, за принесенные цветы.

Лал откупорил бутылку со светлым вином.

— Ее дал мне когда-то один винодел: в нем старое вино с удивительным букетом. Он велел хранить это вино до особого случая, который может быть только раз в жизни. Сегодня как раз такой. Выпьем за победу, отец! — Губы Лала дрожали, в глазах стояли слезы.

Они чокнулись. Дан сделал несколько глотков. Он слишком устал: начал моментально пьянеть. Жадно допил свой бокал. И вдруг начал рыдать.

Лал не успокаивал его: пусть, слезы помогут ему расслабиться. Постепенно Дан успокоился и стал засыпать, еще изредка всхлипывая.

Робот постелил постель. Дан уже спал. Лал сам поднял его, чтобы перенести в нее, и с удивлением и испугом почувствовал, какой он стал легкий. Осторожно уложил его.

Как же он постарел, ссохся. Как выжатый лимон. Герой — измученный!

…Лал включил полное затемнение и ушел, оставив спящего тяжелым, мертвым сном Дана.

Он шел по аллеям, ярко освещенным и заполненным людьми. Надвигалась ночь, но никто не думал о сне. Люди шли, обнявшись, ликующие, пьяные от счастья. И Лал чувствовал, что сегодня он один как никогда. Для них это — победа, конец эпохи кризиса. Для него — лишь конец первого этапа окончания его.

Пожалуй, самого важного. Поэтому на все эти годы борьбы за утверждение теории Дана пропаганда ее стал основным делом и смыслом его, Лала, жизни. Он поверил в значимость этой теории с самого начала: она должна была покончить с эпохой упадка. До того никто бы не стал его слушать. Даже Дан.

Дан! Сколько раз казалось, что глядя ему в глаза, Дан угадывает, что он все время что-то таит в себе, не досказывает. Но мысли Дана были сосредоточены лишь на одном. Он отдавал себя этому целиком — предельно напряженный сгусток мысли, энергии, воли. И не было уже места рядом ни для чего другого. Иначе было невозможно: Лал это слишком отчетливо понимал. И не смел мешать. Он терпеливо ждал.

Но и после отлета корабля Дан продолжал думать только о том же. Он уже не нуждался в помощи Лала, они стали видеться несколько реже. Лал с головой окунулся в литературную работу, создал несколько книгофильмов. Журналистской работой продолжал заниматься только для того, чтобы иметь доступ к сведениям о неполноценных.

Несправедливость существующего социального порядка для него давно была очевидна. Примеры истории призывали к ее уничтожению. Но конкретного пути к этому он не видел.

Осторожные попытки высказаться по-прежнему оставались безрезультатными. Сегодня рухнула и надежда сказать все Дану: у Дана совершенно нет сил — он без остатка потратил себя, свернув гору. Никто не в праве взваливать на него сейчас новые проблемы. Тем более он, самый близкий его друг. Дана надо щадить: к сожалению, ясно — начинается его угасание. Жить ему остается немного, если… Если не удастся операция возрождения. Но больше шансов, что удастся. И тогда — тогда другое дело. Но пока… Пока Лал не скажет ему ничего.

Лал продолжал идти по аллеям, отвечая на многочисленные приветствия и поздравления, и никто не знал и не догадывался, какие мысли мучают его. Машинально дошел до кафе, куда чаще всего заходил последнее время. Сегодня здесь шумно, несмотря на страшно позднее время. Перед многими стояли бокалы с вином, как на пиру.

Еще у двери он услышал слова, заставившие его сразу повернуть голову:

— Неужели и теперь все останется, как было? Должна же когда-нибудь исчезнуть она, отбраковка — проклятье наше! Кому она теперь нужна будет — не понимаю! — говорила молодая женщина.

За ее столом сидело человек десять. Лал назвал себя и попросил разрешения присоединиться к ним. Они охотно сдвинулись, давая ему место.

Женщину звали Евой. Лал и она быстро нашли общий язык и, почувствовав, что их разговор мало интересен для остальных, вскоре покинули кафе. Долго шли, пока не оказались за пределами города.

Лал считал, что ему, наконец-то, повезло. Они проговорили весь остаток ночи: обоих мучили близкие вопросы.

Еву, педагога, волновала в первую очередь отбраковка. Многое из того, что она говорила, он слышал раньше, не один раз.

…Как больно собственными руками изымать из человеческого общества ребенка, с которым возился — и к которому привык! Как бы он не был малоспособен. Отбраковка — проклятье, отравляющее жизнь всех педагогов и врачей, растящих детей ранних возрастов.

Все они, и она в том числе, понимают значение и необходимость ее при максимальном напряжении сил для выхода из кризиса. Но, похоже, кризису пришел конец. Так нужна ли и дальше эта отбраковка? Конечно, использование неполноценных немало дает человечеству, и вряд ли от него смогут отказаться. Но нельзя ли найти что-нибудь иное? Попробовали бы сами участвовать в этой кошмарной отбраковке!

Ведь дети, к которым привык, дороги тебе все: и способные, которыми гордишься, и малоспособные, которых тебе жаль. Дети самое лучшее, самое прекрасное на свете, особенно маленькие. Женщины былых эпох, которые сами рожали детей и кормили их собственной грудью, наверняка были счастливей современных. Она бы хотела очутиться на их месте…

У Лала появилось предчувствие, что она подводит его к какой-то разгадке.

— А если бы твой ребенок был бы лишен способностей? — задал он ей вопрос.

— Возилась бы с ним, пока жива. Даже с взрослым. Он, все равно, был бы мне дороже всех.

— А если бы его попытались отбраковать?

— Ну! Не дала бы!

— Не дала бы?

— Никогда! Любой ценой.

— Ну… А если бы — все женщины сами рожали и нянчили своих детей?

— Тогда уже со всеми детьми никто ничего не смог бы сделать. Не позавидовала бы я тому, кто бы попытался!

— А мужчины как?

— Тоже: если бы знали, что это их ребенок, помогали бы растить и привыкли к нему — и тоже ничего не дали бы с ним сделать.

Она была права!!! Ведь Лал знал историю появления неполноценных: они стали социальной группой после перехода на рождение детей исключительно специальными роженицами, которые тоже вошли в состав неполноценных. Именно так замкнулся порочный круг.

Вся его беда была в том, что он до сих пор не видел существенной связи этих явлений. Только сейчас понял, наконец, в чем основное условие существования социальной группы неполноценных, одна из главных причин. И стало ясным, что надо делать.

…Но Еву, оказывается, волновала лишь отбраковка. Горячее желание избавиться от нее, причем как можно скорей, и мечта самой стать матерью, влияние подспудно заложенного в ней инстинкта, существовали для нее совершенно отдельно, вне всякой связи. В возможность возврата все женщин к материнству она не верила. Главное: добиваться безотлагательной ликвидации отбраковки. Любой ценой.

Даже за счет увеличения потомства неполноценных. Ведь они неполноценные с самого рождения — с ними все ясно, и ничего не надо решать. Она была, все-таки, удивительно человек своего времени, которому существование неполноценных в принципе казалось совершенно нормальным.

Но при этом в отличие от Лала она не была столь одинока. Ева знала многих, которые думали так же, как она. Число их было достаточно значительным. Они могли бы добиться проведения хотя бы частичных мер по ограничению отбраковки.

Это могло бы быть первым реальным шагом. И если они начнут действовать, он обязательно присоединится.

Он протянул ей руку. Они понимали друг друга: пальцы не переплелись — руки соединились в крепком пожатии.

6.

Конец приближался. Дан отчетливо понимал это: силы уже стали совсем не те. Все-таки потихоньку еще занимался оттачиванием учебных курсов теории гиперструктур, руководил учениками. Но теперь гораздо больше стал интересоваться вещами, не связанными с работой. Путешествовал. С удовольствием сидел вечерами в клубах и кафе. Беззаботно веселился на пирах, любуясь танцующими и присоединяясь к поющим. Читал, размышлял о смысле жизни.

Частенько сидел в своем садике, любуясь ночным небом и звездами, и мечтал. Жизнь почти прошла, целиком отданная решению поставленной себе задачи. Он не жалел не о чем, тайком даже от самого себя гордясь своими результатами. Если он умрет, его не забудут: он добился того, что являлось затаенной мечтой каждого — места в Мемориале Гения Человечества.

…Расположенный на склоне самой высокой на Земле горы, Джомолунгмы, гигантский комплекс его начинался у самого подножия и шел кверху. На террасах-ступенях исторических эпох стояли скульптуры, висели портреты и были начертаны имена и заслуги тех, кого помнило человечество, кто мыслью своей и деятельностью продвинул его вперед по пути познания и прогресса. Каждая ступень была заключена в строение, отражавшее основные архитектурные стили той эпохи; размер скульптуры или портрета и надписи соответствовало значительности заслуг. Ступени по мере возвышения становились все больше и тесней заставлены. У входа в Мемориал стояла статуя первобытного человека с каменным топором.

В пустом зале на последней ступени проходили торжественные вручения докторских дипломов, отпечатанных на настоящей бумаге. Молодые ученые поднимались туда пешком, проходя через все залы.

…И все же грустно думать о том, что впереди ничего, кроме Мемориала. Да и незачем: мало операций возрождения кончается неудачей. И более вероятно, что и он воскреснет с молодым телом и свежими силами для новой жизни.

Чем займется он в этой новой жизни? Конечно, создать еще одну теорию, подобную теории гиперструктур, он не сможет: до конца прикован к рожденным им самим в муках представлениям. Для возможности создания другой такой теории надо менять не тело, а мозг. Значит, только продолжать занятия частными вопросами своей теории и преподаванием? Стоит ли для этого жить второй раз?

Что он хотел в настоящей жизни и от чего отказался ради своей основной работы?

Многие педагоги в детстве считали, что он станет музыкантом. Он и сейчас необычайно любил музыку и играл на оркестрионе, по оценке всех, кому довелось слышать его игру, замечательно, — но понимал, что главным в жизни она для него стать не смогла бы.

Еще он очень любил в детстве читать о путешественниках и первооткрывателях. Может быть, самому отправиться в Дальний космос на гиперэкспрессе — разыскивать внеземные цивилизации?

…Лал в этот момент возник на экранчике радиобраслета, и Дан полусерьезно рассказал ему об этой мысли.

— Меня возьмешь с собой, отец?

— Ну конечно! Как я там буду без тебя? Мне и здесь тебя теперь частенько не хватает. Как идет книгофильм?

— Посмотришь последние куски?

— Конечно: включи мне их перезапись. Предыдущий кусок, по-моему, очень удался.

— Это немалая заслуга Лейли.

— Передай ей, что мне трудно сдержать слезы в иные моменты, когда она играет.

— Она будет тронута. Твое имя она всегда произносит с благоговением.

— Как жаль!

— Почему?

— Я стар — а она такая красивая и талантливая.

— Можно ей это сказать?

— Если хочешь.

Когда силы Дана стали стремительно убывать, его перевезли в Институт возрождения под постоянный надзор медиков.

Шла подготовка к операции. Были намечены и дополнительно обследованы на оптимальную биосовместимость несколько неполноценных — доноров тела. Из них выбрали основного донора и запасного дублера и начали готовить к операции.

…Дан уже подходил к тому пределу состояния, когда операцию больше откладывать нельзя. Еще раз было получено его согласие, и окончательно назначена дата.

Устроили вечер его прощания с теми, кого он хотел увидеть последний раз перед долгой, а может быть, и вечной, разлукой: его ближайшими учениками, коллегами — и, конечно, Лалом. Лучшие исполнители играли его любимые произведения, пели, танцевали, читали стихи.

А пришедшая с Лалом Лейли, талантливейшая актриса и самая красивая женщина Земли, тихо сказала ему:

— Возвращайся возрожденным. Тебя будет ждать моя страсть.

Он улыбнулся: ей, своим мыслям. Никогда в жизни страсть не охватывала его сильней, чем жажда открытий. Что ж, прекрасно, если будущее сулит и это: страсть такой прекрасной женщины — с божественно красивым лицом и телом, бездонными темными глазами и нежным ртом.

..Лал был с ним до последнего мгновения, и его лицо над колпаком, под который Дана уложили, чтобы усыпить, было последним из того, что он видел перед тем, как уснуть.

Часть II ГИПЕРПЕРЕНОСЫ.

7.

Более сотни хирургов с помощью огромного числа аппаратов вели в специальной камере сложнейшую операцию. Голову Дана многими тысячами связей соединили с телом молодого донора.

Потом был долгий послеоперационный период между небытием и бредом. И еще много времени прошло, прежде чем сознание стало ясным, и после, когда ему, наконец, позволили встать и начать двигаться. Новое тело, молодое и красивое, было непривычным для него: он с трудом управлял своими движениями. Тщательный уход, жесткий режим, процедуры, лекарства, упражнения — он ничего другого не знал и не видел, находясь в институтском санатории.

Оттуда Дан вышел только через три года после операции, полностью владея своим новым телом, молодой и сильный, с разгладившимися под действием свежих гормонов морщинами и снова потемневшими волосами. Пока еще след шва на шее был укрыт защитным золотым воротником в форме древнего египетского ожерелья.

Он вернулся домой в канун Нового года, никого не предупредив: хотел устроить всем сюрприз, неузнаваемым появившись на новогоднем карнавале. Единственный радиовызов он сделал Лалу, но тот не ответил: снова был в Малом космосе.

…В сообщении на экране не было ни слова, что Лал улетел туда не по собственной воле. Когда-то это называлось ссылкой, внешне было очередным заданием «Новостей». Для тех, кто этого добился, длительное отсутствие Лала на Земле казалось лучшим выходом из создавшейся ситуации.

Педагоги, единомышленники Евы, зашевелились как раз к тому времени, когда Дана поместили в Институт возрождения. Это произошло не без воздействия на них серии статей Лала, так что нельзя было считать, что он лишь примкнул к ним после того, как они объединились и выступили за ограничение отбраковки.

Развернулась полемика с теми, кто был против каких-либо изменений. Их было много: генетики, хирурги, биокибернетики, сексологи, социологи. У возглавлявших их, особенно крупнейшего генетика Йорга, хватало понимания того, что полемике нельзя позволить стать широкой, дабы не заострять всеобщее внимание на связанных с ней вопросах. Им удалось сделать все возможное: многие о полемике даже не знали.

Лал выступил с новой серией статей. С самого начала его положение было крайне сложным: полных единомышленников у него не было даже среди тех, с кем он был заодно. В пылу полемики он начал говорить гораздо больше, чем требовалось для поддержки движения. И оказался совершенно один. Лишь стремление противников движения избежать широкой огласки спасло его: без всемирного суда применение бойкота было невозможно. И Йорг убедил Марка отослать его в Малый космос.

Первый раунд был проигран. Надо было опять ждать. И делать пока хотя бы возможное. Что ж! Он понимал, что это лишь начало. И временно отступил. Не изменив убеждений, не теряя веры.

Миллиарды километров отделяли его от Земли и от Дана.

Новогодний карнавал — самый пышный из общеземных. В каждом городе для него специально строятся огромные павильоны для пиров; объединяются усилия художников, шутов и артистов. Кулинары стараются превзойти самих себя, используя самые редкие деликатесные продукты, производство которых ограничено из-за нежелания тратить слишком большое количество энергии. И каждый карнавал сверкал выдумкой и фантазией и не был похож на предыдущий.

Дан оделся, как молодой — ярко. Тонкая белоснежная кружевная рубашка изо льна с огромным, закрывающим плечи воротником; золотая сетка-жилет с длинными кистями до бедер поверх нее; цвета чешуи красного меченосца рейтузы и туфли из черного бархата. На голове стягивающий темные блестящие волосы золотой обруч в виде поднявшей голову кобры с глазами из рубинов. Ювелирный чехол радиобраслета, кольца и серьги с халькопиритом. Он был красив, неузнаваемо.

Сюрприз явно удался: в зале павильона на него абсолютно никто не обратил внимание. Он занял свободное место за длинным столом, стараясь держаться как можно более незаметно. Его ученики где-то близко; они ничего не подозревают. Он предвкушал, как неожиданно подойдет к ним — то-то будет!

Огромная живая ель посреди павильона сверкала разноцветными огнями и множеством украшений. Пол, стены, сиденья и даже столы покрыты ворсистой тканью, сверкающей и белой, как снег. С потолка свисали огромные снежинки.

Новый год.

Уже близок момент его наступления. Наполнены и подняты бокалы, фиалы, кубки, рога. Музыка звучит тише, меркнет свет — воцаряется традиционная пятиминутная тишина, когда видны только звезды сквозь прозрачный купол, и каждый остается наедине с собой и своими мыслями.

В темноте звучат удары колокола, и вместе с последним ударом загораются елка и яркий свет.

— Привет тебе, наш дорогой учитель! С Новым годом тебя и новой жизнью! — слышит Дан. Весь зал стоит, громко приветствуя его, и прямо перед ним Арг и все остальные его ученики с фиалами в руках. Ну и хитрецы — пропал сюрприз! Но нет досады — он смеется вместе с ними.

Арг вел его к почетному месту, которое ждало его; все старались чокнуться с ним, когда он проходил мимо, и хор исполнял песню, написанную специально ко дню его возвращения: «Мы так сильно ждали тебя!».

Он уселся за стол со своими учениками — в это время хор сменил солирующий женский голос. Певица сидела на возвышении, подсвеченная среди наступившей полутьмы, аккомпанируя себе на оркестрионе-арфе. Голос ее — низкий, глубокий, и движения по струнам арфы — чудно грациозны. Она молода: ее главное украшение — чистая красота ее нагого тела под длинным свободным одеянием из тончайшей прозрачной ткани. Фигура высокая и стройная, с гибкой талией; высокая упругая грудь натягивает ткань. Тонкие рыжие волосы лежат вдоль спины и касаются пола. Огромные влажные глаза, трепещущие ноздри, немного большой подвижный нежный рот; немного велики также ступни в легких серебристых сандалиях и руки с длинными пальцами. Вся она: и фигура, будто сошедшая с древнего египетского барельефа, и лицо с лучистыми глазами, и улыбка, движения, звук ее голоса — все было полно невыразимого внутреннего изящества.

Дан не отрываясь смотрел на нее, пока она пела. И когда начались танцы, он встал с другими мужчинами в большой круг против двигающегося навстречу внутри его круга женщин.

Вот она оказалась как раз против него, и музыка в этот момент зазвучала медленней.

— Как зовут тебя, сестра?

— Эя.

— Эя? Имя твое — легкое, как дыхание. — Она озарила его в ответ улыбкой. И после танца он пригласил ее за свой стол.

Они сидели, оба молодые, среди его старых и пожилых учеников, и Эя немного робела в обществе таких знаменитых ученых. А он старался все время быть поближе к ней и неустанно танцевал в эту ночь: чувствовал себя очарованным, как никогда в своей первой жизни.

Прекрасный возврат! Если бы еще Лал был здесь. Где он сейчас?

— Лал на Минерве, — сказал Арг. — Станция космического дозора приняла сигналы какого-то разведчика, идущего обратно.

— Не Тупака?

— Не думаю. Мы его еще не ждем. Иначе все были бы там.

..Дан снова смотрит на Эю: хочет и не решается сказать ей о своей страсти. Он всегда был довольно робок с женщинами. Рука его останавливается на полпути, но ее — сама приближается. И сплетаются крепко их пальцы, они смотрят друг другу в глаза: сегодня они будут вместе.

Постепенно те, кто постарше, начали расходиться, отправляясь домой, на покой. Дан и Эя ушли, когда прозвучал прощальный танец. В вестибюле их ждали двое самоходных саней. Они оделись и уселись в них; нажав сразу обе педали, выкатили из павильона.

Ночь была тиха, ясная; легкий морозец и сверкающий свежий мягкий снег. Почти никого, только время от времени проносятся сани. Они катили, обгоняя друг друга, увертываясь, играя — им было весело. Потом он притянул ее сани к своим, обнял. Они долго не могли разомкнуть губы.

Дан чувствует на щеках ее теплые пальцы, жадно вдыхает тонкий запах ее духов: его любимый горьковато-пряный запах бархатцев. Она улыбается, шепчет:

— Ты — как юноша, впервые познавший страсть!

…Они в блоке Дана. Не включают освещение. В свете звезд и дальних огней Эя на садовой террасе под прозрачным куполом кажется ожившей статуей какого-то великого скульптора древности. Или нет: она пришелица из других галактик, миров, пространств.

— Глаза твои, как звезды! Ты молодой листок тополя весной!

Ложе ждет их, зовет к себе.

Утром Дана разбудил сигнал экстренного вызова. Он включил прием — на экране появился Лал со сложенными в приветствии перед грудью руками:

— Привет тебе, возрожденный! Спешу передать радостную весть: Тупак возвращается! Приняли его передачу: он открыл планету, почти подобную Земле. Но она безжизненна: ее атмосфера состоит из углекислого газа. Сообщаю тебе это первому. Через час полное сообщение пойдет в редакцию «Новостей» для экстренного сообщения. — Экран погас: Лал спешил.

Дан обернулся, услышав за спиной учащенное дыхание Эи. Глаза ее были широко открыты, ноздри возбужденно дрожали.

— Дан! О! Как замечательно! Планета! Подобная Земле! То, что не удалось найти в Солнечной системе. Ура!!!

— Какая ты возбужденная: если тебя бросить в снег, он зашипит!

— Я не против. Побежали?

В гимнастических трико и легких непромокаемых туфлях они бегут по расчищенной дорожке. Но нормальный размеренный бег не получается: оба слишком возбуждены; Эя все время на бегу пытается обсуждать ценное известие и, еще сильней возбуждаясь, начинает бежать быстрее.

— Стой! Беги ровно! Потом поговорим.

— Да пойми: то же было вначале на Земле — я же знаю все подробности о том периоде.

— Ты? Откуда?

— Как откуда? Я же занимаюсь экологической историей Земли.

— Неужели ты — эколог?

— Что ты смеешься? Эколог — и кончаю уже аспирантуру. Моя тема как раз по атмосферным изменениям на Земле.

— Да ну?

— А: дразнишься! Вот тебе! — От ловкой подножки Дан летит в снег. Эя наваливается на него; они смеются, барахтаются в снегу, успевая целоваться.

Потом вскакивают, и все время ускоряют бег. Вбежав в вестибюль бассейна, быстро переодеваются и, не остыв, распаренные, бросаются в воду. Чтобы и там Эя не приставала к нему с разговором о новой планете, Дан без конца ныряет: он не может сейчас говорить об этом даже с ней.

Она все же воспользовалась моментом — когда они уселись на скамье со стаканами. Глотая томатный сок крупными глотками, она начала излагать не более и не менее как свой план освоения открытой Тупаком планеты.

…Земля тоже раньше не имела в атмосфере свободного кислорода: как и на этой планете в ней был в больших количествах углекислый газ. Гигантскую работу по насыщению атмосферы кислородом совершили за огромный срок растения. Они с помощью хлорофилла разлагали воду, выделяя свободный кислород, и связывали освободившийся водород с углекислым газом, поглощаемый ими при питании.

Растения и сейчас являются единственными регенераторами кислорода на Земле. И для создания нормальных условий на Земле-2, как сходу обозвала она новую планету, ее поверхность должна покрыться растительностью. Конечно, необходимо искусственно создать в атмосфере минимально необходимое для их ночного дыхания количество свободного кислорода.

Но можно начать озеленение, не дожидаясь этого. Как? Создавая специальные сооружения, укрытые прозрачной пленкой, пропускающей лишь необходимое для фотосинтеза количество лучей. В этих сооружениях можно обеспечить необходимые для растений условия. Днем, при свете, через специальный клапан может поступать нужное количество углекислого газа, впуск которого автоматически прекратится с наступлением темноты. Таким образом, будет обеспечена защита растений от избытка жесткой компоненты лучей и создастся необходимая концентрация кислорода для ночного дыхания.

Количество и размеры закрытых зон можно постепенно увеличивать. Растения намного раньше начнут заселять планету: это ускорит процесс насыщения атмосферы кислородом и, тем самым, колонизацию планеты людьми.

Дан уже слушал ее внимательно. «Быстро сообразила. Действительно, толково!» Над этим стоило потом подумать.

В бассейне начало появляться все больше народу. Включился приемник с настенным экраном: передавалась утренняя музыка с цветовым сопровождением.

Музыка внезапно оборвалась сигналом экстренного сообщения. Стараясь двигаться как можно незаметней, Дан ушел на вышку для прыжков.

Все онемели, услышав сообщение. И потом раздался общий торжествующий крик:

— Новая планета! Двойник Земли! Ура!!! Еще одна победа! Дан здесь. Ура Дану!

Он стоял так, что был незаметен, но все знали, что он здесь. Кто-то радировал друзьям; здание бассейна до отказа наполнялось возбужденными, кричащими, смеющимися людьми.

— Новая планета! Мы заселим ее: нас станет больше, ускорится прогресс! Дан! Где он?

Его все-таки заметили. Люди полезли к нему, а он, дождавшись, когда кто-то успел забраться к нему на площадку, прыгнул вниз, в воду. Но едва вынырнул, был окружен со всех сторон.

— Дан! В день первой победы тебя не было с нами. Будь с нами сегодня!

Они толпой, с громким пением и смехом, шли от бассейна к карнавальному павильону. Там, в павильоне, Дана попросили сказать речь для прямой всемирной трансляции.

Он не считал себя мастером произносить их, но сегодня сам испытывал желание сказать о том, что наполняло его. Он был на всех экранах; все люди, затаив дыхание, слушали то, что он говорил:

— Много времени прошло с тех пор, как люди убедились в тщетности надежды найти в Солнечной системе планету, пригодную для заселения. Теперь такая планета найдена. Она далеко, но мы можем одолеть расстояние.

Если наша надежда сбудется, если удастся заселить новую планету, нас станет больше, и пропорционально нашему числу возрастет показатель экспоненты скорости прогресса, так как те, кто поселится там, и те, кто останется на Земле, смогут обмениваться информацией. Ради этого стоит потрудиться и еще раз ограничить удобства. Для достижения новой великой цели не страшны никакие жертвы.

Что ждет нас? Может быть, не только еще одна заселенная планета, а и осуществление заветной мечты: встреча с братьями по разуму. И может быть, идя к цели, мы откроем нечто хорошее в себе самих — новое, еще неизвестное. Или вспомним что-то, что растеряли раньше на пути нашего развития.

Цель поставлена, надежда сияет нам. Как и каждый, я мечтаю побывать на новой планете.

…Этот торжественный день сильно утомил Дана, отвыкшего от многолюдья. Но он не ушел до самого конца.

Следующий день Дан начал с обращения за разрешением посылки космической радиограммы Лалу. Она пошла с изображением: Дан понимал, что после трехлетней разлуки Лал хочет увидеть его.

— Привет тебе и поздравление с Новым годом, дорогой мой — теперь уже брат! Жажду увидеть тебя рядом и обнять. Если твоя работа выполнена, возвращайся скорей. С нетерпением буду ждать тебя.

Потом он сказал Эе:

— Я, кажется, немного устал от шума. Мне хочется побыть с тобой одной, хорошая моя.

Ей хотелось того же. И они отправились на несколько дней в тайгу — ходить на лыжах. Специальный робот с палаткой, батареями и сублимированными продуктами двигался впереди них, прокладывая лыжню; он быстро устанавливал и согревал палатку, одновременно растапливая снег для чая и готовя горячую пищу.

Забравшись в палатку, они отдыхали и разговаривали; больше всего — о новой планете. Еще Дан рассказывал о своем самом близком друге, Лале. Эя жадно слушала: Лал был одним из любимых ее писателей. Один раз ей даже удалось с ним разговаривать во время интервью ее руководителя, профессора Тане: Лал произвел на нее необычайно сильное впечатление.

Эти дни очень сблизили их. Эта совсем молодая девушка внушала Дану все усиливающееся восхищение. Она, как и он в свои двадцать лет, уже заканчивала аспирантуру; Дан обнаружил в ней очень значительный запас и глубину знаний, цепкость ума, удивительную стройность мышления. Он угадывал в ней какую-то, пока еще скрытую, силу, ждущую своего часа, чтобы проявиться во всей полноте.

А ее трогала в нем его нерастраченная нежность; удивляло, каким скромным, даже застенчивым был этот самый великий гений нынешней эпохи. Хотя, может быть, он такой только с ней? Возможно, да, — эта мысль льстила ей.

Немало километров прошли они по заснеженной тайге. А последний день новогодних каникул провели на морском берегу в Австралии, греясь на горячем песке и купаясь в теплом заливе.

Лал прилетел вскоре.

Получив радиограмму Дана, он в ближайший сеанс связи переслал ее на Землю в редакцию «Новостей» вместе со своей просьбой об отзыве из Космоса. Он знал: ему не смогут отказать — слишком огромен авторитет Дана. С отзывом пришла просьба Марка связаться с ним на подлете к Земле.

И Лал улетел. Сразу. На малом космическом катере. Совершенно один.

На подлете, выполняя просьбу своего шефа, он послал ему вызов. Сложные отношения связывали его с этим человеком. Марк, конечно, все еще остается на прежних позициях, хотя его аргументы уже в значительной степени потеряли силу. Он слишком восхищается талантом Лала — и потому искренне боится за него: кто, как не он, понимает всю меру грозящей опасности.

— Будь благоразумен и осторожен. Мне уже начинает казаться, что ты во многом прав, — но твое время еще не настало! Поэтому еще раз прошу: будь осторожен.

Лал был тронут. Успокоил шефа, пообещав воздержаться от открытых высказываний. Он, и самом деле, намеревался сейчас вести себя тихо: сам знал, что должно пройти время, пока его начнут понимать; решил приблизить этот момент иным путем. Весь долгий путь, не замечая одиночества, он обдумывал план своих действий.

Посадив катер, он связался с Даном, прошел обычную медицинскую проверку и улетел на ракетоплане в Звездоград. Как всегда, особенно томительными были последние минуты. Наконец, кабина остановилась где-то на сотом ярусе, и Лал очутился в крепких объятиях Дана.

…Они жадно рассматривали друг друга — дивно помолодевший Дан и Лал, казавшийся теперь старше его. Лал не сразу и заметил, что кроме них в блоке была еще какая-то женщина. Он удивленно вскинул голову, но тут же улыбнулся ей:

— Добрый день, Эя!

— Замечательный день, сеньор! — она была явно польщена, что он ее помнит.

Они уселись на террасе — расспросам не было конца. Эя вначале порывалась уйти: ей казалось, что она им мешает. Они настояли, чтобы она осталась.

Разговор быстро свернул к новой планете. Эя жадно расспрашивала Лала, что нового он может сообщить. Нет, ничего — сверх уже переданного на Землю, он не знал. Все то же: невероятное сходство с Землей. Диаметр, масса, гравитация — незначительно отличаются от земных. Температура на поверхности почти везде — как у земного экватора. В передаче Тупака есть неясные места.

— Их дали компьютеру на расшифровку, — сказал Дан. — Пока безрезультатно.

Тем не менее, никто не хочет ждать, пока компьютер справится. Также не хотят ждать, пока прилетит Тупак и передаст весь собранный им материал. Вопросы полета на новую планету, ее освоения и заселения уже вовсю прорабатываются — для доклада Центрального совета координации человечеству: чтобы утвердить постановку их в программы научной подготовки, конструирования и промышленного осуществления. В результатах будущего голосования никто не сомневался.

Принять участие в первой экспедиции на Землю-2, как с легкой руки Эи называли они новую планету, желают чуть ли не все — каждый из них тоже.

Дан для себя видел в этом осуществление давней юношеской мечты о путешествиях. Кроме того, он считал, что получит в Дальнем космосе бесценный материал для дальнейшей научной работы: теперь он менее скептически относился к своим творческим возможностям. Участвовать в осуществлении экологической революции Земли-2, да еще видеть это собственными глазами было пределом мечтаний для Эи, эколога.

И Лал хотел сам увидеть это. Как историк и журналист. Будет ли практическая польза экспедиции от его участия? Несомненно! Интересуясь по роду своих занятий буквально всем, он набит до отказа самыми различными знаниями, подобен живой энциклопедии — и с его исключительной памятью великолепно дополнит совершенных, но узких специалистов. Кроме того, у него более двух лет налетанного в Малом космосе времени, включая полугодовое пребывание на станции космического дозора, и звание космонавта 1 класса, которое ему будет автоматически присвоено за совершенный в одиночку перелет с Минервы.

Замечательно было бы — войти в состав экспедиции всем троим. Все, конечно, решат результаты специального машинного отбора, заключения отборочной комиссии и всемирное голосование. Тем не менее, если им выступать единой группой, их шансы на это будут выше: даже только втроем они представляют неплохой состав — физик, биолог и широкий универсал. В плюс им может пойти длительная тесная дружба Дана и Лала. В отношении совместимости Дана и Эи тоже, кажется, все ясно; Эи и Лала — похоже, тоже.

Лал не договаривал до конца — у него была еще цель, и складывающаяся ситуация как нельзя более вписывалась в намеченный им план действий. Пока его ближайшие планы: создание нового книгофильма. С участием Лейли.

— Ты видел ее? — спросил он Дана, уже встав, чтобы уехать.

Нет, Дан ее не видел. Правда в день прихода сообщения об открытии Земли-2, вскоре после произнесения своей речи ему показалось, что он видит ее у входа в зал. Но что-то сказала Эя, он тут же обернулся к ней. Когда он снова вспомнил о Лейли и стал взглядом искать ее, то не обнаружил нигде. Должно быть, действительно, показалось. И он сразу тогда об этом забыл.

8.

Ждали прилета Тупака. Параллельно развертывалась подготовка экспедиции — Центральный совет координации занимался ей как работой N1, загрузив до предела научные и конструкторские центры. Проводились непрерывно дискуссии и конкурсы решений. Суперкомпьютер Архива кадров вел перебор и анализ кандидатов.

Дана пытались уговорить снять свою кандидатуру, не подвергать свою вторую жизнь опасности — безрезультатно, разумеется. Эя, немного задержав защиту кандидатской диссертации, включила в нее обоснование варианта оксигенизации атмосферы Земли-2 при одновременном озеленении планеты. Эта идея была признана наиболее удачной — её вариант был утвержден как основной, весьма повысив шансы Эи. Шансы Лала тоже были достаточно ощутимы: его доводы сочли весьма вескими.

Наконец, Тупак прилетел. Гигант-звездолет вышел на гелиоцентрическую орбиту за пределами Солнечной системы. Космический крейсер с Даном, Лалом и другими членами встречающей комиссии близко подошел к гиперэкспрессу и лег на параллельный курс. После взаимных приветствий Тупак произвел передачу собранной информации об обследованных участках Дальнего космоса, одновременно прямо отвечая на вопросы. Прежде всего, попросили разъяснить непонятные места его сообщения, так как с ними так и не справился компьютер.

Тупак объяснил их нарушениями в себе, в мозге. По непонятной ранее причине в нем произошли необратимые изменения, вызывавшие боль, особенно — в последнее время. Причина их ему теперь совершенно ясна: она связана с совершенно непредвидимым следствием свойств гиперструктур на определенных уровнях; он указал возможный путь ее преодоления.

Жить ему осталось недолго. Но он доволен и абсолютно ни о чем не жалеет. Он благодарит Дана, подарившего ему возможность так быстро перемещаться по Галактике. Вместо того чтобы многие десятки лет лететь в межзвездном пространстве, он мог за ничтожно малое время оказываться вблизи намеченной звезды, покрывая с помощью обычных аннигиляционных двигателей оставшееся расстояние. Оттуда он посылал к звезде и изредка обнаруживаемым планетам ракеты-разведчики, приносившие снимки и подробные данные. В некоторых случаях разведчик садился на поверхность планеты, производил сейсмозондирование и бурения и доставлял пробы пород и, иногда, атмосферы. У последней звезды, обследованной им, разведчик принес сведения о планете, подобной Земле. А он уже начал чувствовать появившуюся небольшую, но постоянную боль, и приборы диагностического анализатора зафиксировали изменения в мозге. Тогда он решил возвращаться.

В целом, ему еще повезло: отклонение от намеченной конечной точки гиперпереноса на этот раз было небольшим — в начале полета ему долго пришлось добираться на аннигиляционной тяге до первой цели и с большим опозданием послать сигнал к Солнечной системе. А сейчас шло гладко, если не считать, что боль все усиливалась. Он спешил: чтобы передать весть об открытии двойника Земли и ценнейшую информацию об обследованном им космическом регионе, чтобы сохранить это чудо — гиперэкспресс, чтобы умереть на Земле и перед смертью пообщаться с людьми.

…Постарались использовать все возможное для сокращения карантина, после чего блок с заключенным в нем мозгом Тупака доставили на Землю. Но спасти его было уже, действительно, невозможно.

Тогда огромный блок, вместилище мозга Тупака, установили на подвижную платформу, чтобы он последний раз мог увидеть своими телеглазами города и поля, деревья, траву, голубое небо и людей, которые разговаривали с ним, ласково прикасаясь ладонями к стенкам блока.

Он был великим астрономом — Тупак, ставший киборгом, чтобы уйти к звездам: смерть его была отмечена глубоким трауром. Большая статуя Тупака была установлена в Мемориале Гения Человечества, а созвездие, в которое он совершил свой последний полет, назвали его именем взамен старого, мифологического.

Работа кипела. Программа подготовки полета была рассчитана на десять лет. За этот срок необходимо было отработать подробнейшим образом основную и запасные программы экологической революции. Подготовить все для ее осуществления: проекты конструкций, начальное количество машин-роботов, программы их работы и изготовления на Земле-2. Разработать надежные способы консервирования семян и продовольствия; заготовить достаточное количество батарей, «топлива», необходимых материалов на первое время. И многое другое. Люди вновь ограничили себя во многом: их поддерживало общее чувство подъема от сознания участия в невиданно великом деле.

Были намечены группы кандидатов, одну из которых сформировали из Дана, Лала и Эи. При всемирном голосовании она получила больше всех голосов — благодаря колоссальной популярности Дана, как считали все. Лал, однако, знал, что немалую роль сыграло и желание его недругов надолго избавиться от него: оно заставило их всех проголосовать за группу Дана. «Недаром Йорг так превозносил нашу группу. Что ж: нет худа без добра. Если бы они знали, что я задумал! Тогда уж постарались бы не выпускать меня дальше Ближнего космоса. И глаз бы не спускали». Он понимал, что применил хитрость — вещь, саму по себе достаточно противную: ум дикаря. Но в данном случае это была военная хитрость: другого выхода не было.

Кроме них создали несколько групп дублеров и резерв на случай пересмотра численности экспедиции. За десять лет все они должны были полностью пройти необходимую подготовку: теоретическое и практическое освоение многих разделов физики и химии, ботаники и агротехники, геологии, медицины, астрогации; овладеть целым рядом инженерных специальностей. К этому добавлялась напряженная физическая подготовка.

Группу Дана поселили в специальном доме в горах. Ситуация пока не позволяла почти полностью изолировать их от общения с другими людьми. Это предстояло позже, во время длительного адаптационного пребывания на космической станции. Все же общение вне группы было сведено к минимуму. Но радиосвязь в рабочие часы продолжала быть открытой.

Дан разрабатывал один из вариантов создания оксигенизатора сверхвысокой интенсивности за счет использования результатов своей самой первой работы. Эя трудилась над докторской диссертацией, целиком посвященной проведению озеленения Земли-2 по предложенному ею способу.

А Лал занимался завершением своей последней книги — «Неполноценные: кто они — и мы?» Он собирался оставить копию ее Марку — на случай, если не вернется: чтобы его мысли не могли исчезнуть вместе с ним. И ее же должны будут прочесть Дан и Эя во время полета туда.

Трудились много, упорно. Кроме собственной работы приходилось по мере необходимости принимать участие в непрерывно шедших совещаниях, дискуссиях, рассмотрении идей и проектов.

Каждая группа проходила тщательную проверку на взаимную совместимость ее членов. Полная совместимость группы Дана не вызывала и малейших сомнений. Взаимное уважение и деликатность всех троих полностью исключали какое-либо недовольство или раздражение. Они нисколько не были в тягость друг другу — даже предпочитали работать вместе, в одной комнате.

Не существовало и еще одной важной проблемы: Эя была физически близка с обоими, причем право выбора принадлежало исключительно ей. Давних друзей, Дана и Лала, это связывало еще крепче.

Уединение в горах лишало лишь такого удовольствия, как еженедельный пир в ресторане — но были разговоры перед сном, игра Дана на оркестрионе, пение Эи, рассказы Лала. Были деревянная банька и пикники на одну из горных полян.

Потом, когда Эя вернулась из Мемориала с дипломом доктора и разработки Дана были воплощены в опытную установку, доработку которой можно было уже вести без него, они вплотную занялись интенсивной учебой.

Надо было очень многое и знать и уметь, чтобы в случае гибели остальных даже один из них смог бы осуществить программу экореволюции и вернуться на Землю. Обучение проходило по составленным специально для них программам и проводилось крупнейшими специалистами. Приходилось учиться и тому, что современному человеку на Земле совсем незачем знать и уметь: например, делать многое, используя самые примитивные средства и орудия или совсем обходясь без них.

Часть курсов они читали друг другу сами: Дан — гиперструктуральную физику, фундаментальное овладение которой было совершенно необходимо, и Эя — экологию. Лал был компетентным в управлении космических кораблей, умел ориентироваться по звездам; был их инструктором во время адаптационного пребывания на отдельной космической станции. Они полностью освоили вождение больших крейсеров и малых катеров, которыми предстояло пользоваться в Малом космосе Земли-2: гиперэкспресс не мог входить в пределы никакой планетной системы.

Запасы всего, что предстояло взять с собой, были огромны.

Заготовили большое количество семян деревьев, в основном — ели и сосны, которые могли расти на песке, и для опыления которых не были нужны насекомые. Брались также семена многих других растений, которые требовали, за неимением насекомых, искусственного оплодотворения: для пробы. Проходили специальную консервацию саженцы для первых посадок. Готовились стимуляторы роста и удобрения.

Были разработаны новые способы обезвоживания и компактной консервации провизии, чтобы обеспечить полноценное и разнообразное питание группы на весь намеченный двадцатилетний срок с трехкратным запасом. Кроме того, с собой собирались взять нескольких коз и кур и ампулы со спермой козла и петуха, а к ним — необходимое количество корма.

Заготовлены были, также с большим запасом, всевозможные лекарства и медикаменты. Подготовлено все необходимое для быта: специальная одежда, скафандры, аппараты дыхания, утварь.

Непрерывно на гиперэкспресс отправлялись материалы, элементы конструкций оксигенизаторов, энергостанций, защитных куполов и много всего еще.

И сам корабль был реконструирован. Аппарат гиперпереноса дооборудовали защитными устройствами, разработанными Даном и Аргом по указаниям покойного Тупака, и усилили дополнительными секциями, увеличившими мощность. Экипажная часть была заменена целиком: теперь она имела огромные грузовые отсеки и просторное отделение для астронавтов.

9.

Наступил последний год перед отлетом. Работа, в основном, уже была сделана. Астронавты начали готовиться в дорогу.

Они собирали то, что не было предусмотрено программой, но хотелось взять самим. Переписывали массу книг, фильмов, музыки. Также — переписали свои личные архивы, чтобы оставить на Земле копии: на случай гибели. В свободные дни уже не работали, а «активно прощались», как говорила Эя: встречались с друзьями, посещали разные места на Земле, стараясь увидеть как можно больше.

Предыдущие девять лет были до отказа наполнены — трудом, учебой, тренировкой. Буквально дохнуть было некогда: ни на что сверх того, что им нужно было успеть, не оставалось ни времени, ни сил. Потому все эти годы Лал не считал возможным что-либо раскрыть своим товарищам.

Но теперь настало время для первого шага. Пока они еще на Земле. Иначе потом, в Дальнем космосе, не удастся начать с того, что Лал считал самым необходимым. И он сделал свой е2-е4: предложил слетать на один из детских островов.

Дан и Эя согласились: Дан потому, что хотел очутиться в забытой обстановке чрезвычайно далекого детства; Эя — потому, что еще кое-что помнила.

…На остров, утопающий в зелени, они прилетели ранним утром. На ракетодроме их уже ждали. Женщина.

— Привет вам! Счастливое утро, Лал!

— Радостное утро, Ева! Дан. Эя. Ева, педагог — мой старый друг. Ты свободна сегодня, сестра?

— Да, Лал. Я передала твою просьбу руководителю: даже тебе сейчас отказать не могут.

— Мы не слишком рано?

— Ничего. Школьники уже встали, а к младшим пойдем позже — будем двигаться в обратном порядке.

Она повела их на лужайку, где делали зарядку, глядя на инструктора, дети лет семи. Пока они были заняты, Лал говорил о чем-то с Евой, и Дан с Эей, не желая им мешать, отошли и сели под деревом на траву.

Окончив зарядку, дети со стаканчиками сока в руках подошли к Еве. Она представила им астронавтов, которых они тут же окружили.

Лал сразу же завладел их вниманием. Он охотно отвечал на их вопросы, сыпавшиеся на него со всех сторон. Чувствовалось, что он получал большое удовольствие от общения с детьми. Говорил с ними необычайно просто и доходчиво, используя яркие образные сравнения, порой весьма смешные, и его рассказ часто прерывался дружным детским смехом.

Дан смотрел на ребят и пытался вспомнить себя в этом возрасте — ничего не получалось! Неужели он когда-то был тоже таким вот крепеньким мальчуганом? Был, конечно, — но так давно, что даже не верится. Как будто не он, а кто-то совсем другой бегал тогда вот так же в ярких ситцевых трусиках и с босыми ногами.

Маленькая рука легла на его ладонь.

— Сеньор, а когда вы туда полетите?

— Скоро уже.

— А что там надо делать?

— Многое. Нам для этого пришлось очень много учиться.

— Много учиться? Сколько? Мы через два года закончим школу. Тогда можно будет?

— Нет еще — этого мало.

— Мало? А что — еще?

— Все: гимназию, лицей, колледж, университет, а потом — институт, аспирантуру и докторантуру. Но и после этого надо еще специально готовиться.

— И ты столько учился?!

— Да: конечно.

— Но… Я же буду тогда старым — тридцать лет, должно быть! Мне сейчас надо. Обязательно! Пусть капитан ваш спросит: я никогда ничего не боюсь!

И тогда Дан вспомнил. Вспомнил, как ему тоже казалось, что в тридцать лет человек уже старый, и как ему тоже не терпелось что-то совершить сейчас, немедленно. Это нетерпение заставило его тогда жадно впитывать знания, не довольствуясь программой, задавать бесконечные вопросы педагогам, глотать запоем дополнительную литературу.

— Тебя как зовут, а? — Дан опустился на корточки перед ним: их глаза были на одном уровне.

— Ли.

— А меня Дан — я и есть капитан. Понимаешь: то, что я сказал тебе про учебу — обязательно. Потому что путь к звездам длинный и долгий. Но если ты, правда, ничего не боишься, то не испугаешься и долгой учебы. Чтобы улететь в космос сильным знаниями. Ты любишь учиться?

— Н-нет: не очень. У меня не совсем получается: я дольше всех в нашем классе сижу за компьютером.

— Что тебе мешает?

— Я не знаю. Но, капитан, послушай: я зато ничего не боюсь — ни капельки. И я очень сильный — вот попробуй! — Рука у него, в самом деле, была не по возрасту сильной.

— Вот видишь! — довольно улыбнулся он: — Возьмешь, да?

— Нет, Ли. Пока нельзя.

— Но я же сильный — возьми!

— Нельзя, понимаешь? Подрасти и выучись — тогда только.

— Тогда только? У-у… Ну, ладно: буду учиться — вовсю. Но только тогда возьми меня в следующий полет, хорошо?

— Я обещаю: если ты окажешься подготовленным лучше других, я буду голосовать за то, чтобы в Дальний космос послали тебя.

— А просто: взять меня — и все?

— Но разве я один построил корабль и снабдил его всем необходимым?

— Нет, — он опустил голову. — Капитан, я понял: это будет несправедливо. Я буду, буду стараться! — он сжал кулаки. — Только ты тоже — не забудь!

— Обещаю, мой друг Ли!

— Капитан, мама Ева зовет нас завтракать. Пойдем с нами!

Они завтракали вместе с детьми. Потом Ева дала необходимые указания студентке-практикантке, которую оставила вместо себя, и повела их в ближайший детский сад. Пошли пешком, чтобы поговорить дорогой.

— О чем говорил с тобой Ли, сеньор? — спросила Дана Ева.

— Он просил взять его с собой в Дальний космос.

— О, вряд ли когда-нибудь это будет возможно. Очень низкие способности: он с трудом попал к нам. Просто, не решились его отбраковать.

— Он мне пообещал, что будет учиться вовсю: чтобы я взял его в следующий полет. Ему очень хочется стать астронавтом.

— Мечтатель он у меня. Но дается ему — все — с огромным трудом. И любви к учебе, к занятиям — у него нет. Очень любит слушать про космические путешествия, но сам — ничего сверх программы не читает. А его все любят — и, даже, уважают. И дети, и мы, педагоги. Здесь, и то же было в детском саду. Он очень сильный, но — никогда — никого не обидит; а если увидит, что кого-то обижают, обязательно вмешается, заступится. Невероятно чувствителен ко всякой несправедливости и, очень, добр, — и в этом отношении может влиять на других детей.

Дети ведь не ангелы: в детском коллективе достаточно конфликтов, и проявления детской жестокости не такая уж редкость. Нам приходится много с ними возиться, чтобы вырастить не только образованными, но и способными сосуществовать с другими людьми. Взаимная внимательность, доброжелательность, терпимость, коллективизм — ведь это не менее важно, с нашей точки зрения, чем знания. И Ли тут обгоняет многих: поэтому его и не решились раньше отбраковать.

— Чем можно помочь ему?

— Пока не знаю, хотя он у меня почти год. Он плохо схватывает порой самые простые вещи. Я занимаюсь с ним дополнительно — но пока безрезультатно. И, главное, у него самого нет желания.

— Но он пообещал стараться. Твердо пообещал — даже сжал кулаки. Неужели это не поможет?

— О, хорошо бы! Буду всегда напоминать ему. Если это поможет, считай, что ты совершил еще одно великое дело, а я буду благодарна тебе вечно.

Вы же не представляете: какое это горе для нас — отбраковка маленького человека. Ведь мы к ним так привыкаем, привязываемся! Невозможно их не любить: лучших и худших, веселых и плакс, добрых и злых, — чтобы сделать настоящими людьми всех. Без любви к ним тут нечего делать: без нее никого и не допустят к нашему делу. Здесь ведь делается одно из самых главных дел на Земле — формирование людей. В самом высоком смысле. Этим занимаются не родители, как в предыдущие эпохи, а мы. На нас колоссальная ответственность за выпуск полноценных людей.

А отбраковка — это почти как убийство.

— Вот как? Значит, педагоги первых ступеней не очень-то счастливые люди?

— Ну, нет! Мы — самые счастливые. Да, да! Трудности — да, ответственность невероятная — да, напряженность непрерывная — тоже да; и даже отбраковка — ужасная отбраковка. Но мы все время общаемся с детьми, младшими, — в том возрасте, когда они милей всего. Ведь дети — самое чудесное, самое удивительное, что есть на свете. Чудесней всех потрясающих открытий и гениальных теорий, прекрасней любых шедевров искусства. Их маленькие тельца, которые на твоих глазах становятся сильней и уверенней в движениях. Их мордашки и живые глазенки. Их улыбки, их смех. Неповторимые смешные выражения и тысячи «почему». Их любовь и ласка. В вашей жизни ведь ничего этого нет.

— Ева, но ведь есть и страх за них.

— Ты хочешь сказать, что тебе страшно за Ли, которого ты сегодня узнал — что тебе не безразлична его судьба?

— Да. Ты сказала то, что я чувствую: не безразлична.

— Я рада. И пока не все потеряно — есть еще почти два года — я поборюсь за него. Да поможет нам ваш разговор сегодня.

…Лал уверенно чувствовал себя и в детском саду. Дети и здесь сразу окружили его, и мигом двое оказались у него на коленях. А он читал им стихи. Прекрасные маленькие стишки про разные простые, но удивительные вещи. Про солнышко и дождик, про травку и песок, про облачко и тучку, про легкий ветерок. И несколько песенок спел вместе с ними. А потом развернул свой экран-веер и прочел два маленьких смешных рассказика.

Дети никак не хотели его отпускать. Но надо уже было идти в ясли.

…Малыши, которые уже говорили довольно правильно; а потом — малыши, которые только начинали говорить. Ясные глазки, гладкая детская кожа, ручки с перетяжками.

В самой младшей группе они увидели, как кормилица кормит грудью младенца. Эя смотрела не отрываясь: Ева видела, что она вся напряглась.

— Хочешь взять его на руки? — спросила она Эю, когда кормилица передала ребенка няне.

— А можно, да?

Ева кивнула, и няня поднесла ребенка. Он уставился на людей, хотел было заплакать, но передумал и, повернув головку к Эе, вдруг улыбнулся и протянул к ней ручки. И Эя взяла его.

Она держала ребенка на руках, тоже улыбаясь ему, и крепко прижимала к себе, видимо, боясь уронить.

— Ave Maria, — тихо произнес Лал.

— Эя, ты смотришь на него так, будто хочешь предложить ему свою грудь, — сказала Ева.

— Естественно! — ответил ей Лал, не улыбаясь.

Эя густо покраснела и бережно передала ребенка няне. Та положила его в колясочку, сразу откатившуюся к другим, стоявшим в тени большого дерева.

— Я для вас сейчас нарушила правило: младенцев никто не должен брать, кроме кормилиц, нянь и самого педиатра. Ну, да ладно: предупрежу ее, пусть примет меры, если нужно.

…Потом она провожала их на ракетодром. Снова шли не торопясь.

— Дети появляются здесь, на острове? — поинтересовался Дан.

— Да. В южной части находится корпус, где производят оплодотворение яйцеклеток спермой согласно указаниям о составе пары, переданным из Генетического центра; оттуда же приходят нужные ампулы. В корпусе рядом производится имплантация оплодотворенных яйцеклеток, зигот, роженицам.

Беременные роженицы какое-то время используются как няни. Потом они переводятся в подготовительное отделение, в нем каждой из них назначаются специальные питание и режим, который неукоснительно выполняют. Они проходят врачебный осмотр ежедневно.

Сразу после родов младенца передают в ясли, а роженицу используют как кормилицу в ясельной группе. Каждой ясельной группой руководит педиатр, обслуживается она нянями и кормилицами.

— Расскажи им поподробней о нянях, — попросил Лал.

— Охотно. О них не только рассказывать — им, по-моему, памятники ставить нужно.

Самая небольшая часть нянь — это студентки-медики, будущие педиатры; остальные — исключительно неполноценные: опять же, небольшая часть — роженицы в первые месяцы беременности и кормилицы, и основная — бывшие роженицы и кормилицы. Их регулярно инструктирует руководитель-педиатр. Они знают немало, несмотря на то, что, как и все неполноценные, получают минимальное общее образование и всего двухлетнее специальное.

Поймите, уход за маленькими детьми — дело очень сложное, тонкое, требующее от нянь и наличия большого количества специальных навыков, и хорошего знания каждого младенца, и преданности, и любви к детям, и, не боюсь сказать, сообразительности и интуиции. Пусть они необразованны, пусть относятся к неполноценным — они специалисты, и в большинстве, довольно таки высокого класса.

Они ведь для младенцев — то же, что матери. Когда-то даже существовала пословица: «Мать — не та, что родила, а та, что выкормила». И они ведь любят детей; а дети — их, и смутно помнят потом очень долго. Смутно — потому что в три года детей передают в детские сады, в другие руки.

Вы — своих нянь помните?

— Я — нет, совсем, — ответил Дан.

— Я — как что-то уже неопределенное, но теплое и надежное, — сказал Лал.

— А ты, Эя? Ты ведь моложе всех.

— Я до сих пор шепчу «нянечка», когда что-то меня расстроит.

— И возятся они с детьми до самой смерти. Пока есть силы, сами, а потом помогая и наблюдая за молодыми нянями, потому что их опыту и пониманию младенцев уже цены нет.

— Они умирают своей смертью? — подбросил вопрос Лал.

— Да, теперь уже своей. Раньше — совершенно непригодных нянь умерщвляли, теперь — нет.

— Давно?

— Через несколько лет после открытия Земли-2: мир с того момента стал добрей и менее расчетливо-рационалистичным. И вообще…

— Что: вообще?

— То, что кончилась длинная полоса неудач: мы вырвались из нее. Люди стали счастливей, окрыленней; снова есть вера в себя. Ты, Дан, хоть ты и гений, не представляешь всю значительность того, что сделал.

Ведь это все появилось тогда, чтобы напрячь все силы до предела. Но теперь — когда уже все позади? Не вижу больше смысла!

— Ты о чем? — недоуменно спросил Дан.

— О многом. В первую очередь, о сплошном использовании неполноценных рожениц. Пусть все женщины снова сами рожают себе детей. Пусть дети живут сколько возможно с родителями. Пусть люди узнают снова радости материнства и отцовства, которых лишили себя, не понимая, что без них нет полного человеческого счастья. Неужели их не вернут себе?

Много трудностей? Так пусть общество облегчит заботу о детях, не разрывая их связь. Взрослые и дети должны как можно больше общаться — это необходимо и тем, и другим. Взрослые будут намного счастливей, а дети — быстрей и полней развиваться. Выгода будет огромная, во многом.

Вот, хотя бы: вопрос с детской литературой. Кто из современных писателей пишет для детей? Считанные единицы, и те, в основном — педагоги. Чуть-чуть Лал, но и тот за последние десять лет написал девять стишков и два рассказа, которые успел прочитать менее чем за час.

— Ничего подобного: только два рассказа и один стишок. Остальные стихи не мои, их только написали по моей просьбе.

— Почему так мало?

— Трудно, Ева. Ой, как трудно! Легче написать роман для взрослых: они уже так много знают прежде, чем начнут его читать. Чтобы писать для детей, надо общаться с ними куда больше, чем приходится. В этом ты, безусловно, права.

— Еще не все.

— Отбраковка?

— Она, проклятая! Главная болячка наша. Будто собственными руками убиваем детей. В этом единодушны все педагоги. Недаром же удалось хоть сколько-то добиться ее снижения.

— За счет увеличения потомства неполноценных? — уточнил Лал.

— Ну, конечно.

— Ладно: лед, все же, тронулся.

— Чуть-чуть лишь пока. Послушай, Лал! Ты привез их именно сюда и меня попросил быть вашим гидом здесь — просто так? Неужели больше ничего не имел в виду?

— Угадала: ты, как всегда, права, Ева.

— Тогда я сказала все. Доскажешь сам. Я показала: это главное.

Она сунула на прощание Эе свою личную пластинку и стояла, пока ракетоплан не исчез за облаками.

…Пораженные всем увиденным, Дан и Эя вопросительно посматривали на Лала, но тот только молча посасывал трубку.

В тот день у них не было никаких общих планов, каждый занимался чем-то у себя.

Дан встретился с Лалом в столовой за обедом. Эя не пришла, и когда они вызвали ее, на экране Дана появилось: «Буду занята до завтрашнего утра».

Им вдруг стало грустно, хотя Эя, как и любой человек, вольна сама решать, чем заниматься в свое свободное время и с кем находиться. Это неотъемлемое естественное право полноценного человека — его личный архив, ключом к которому является неповторимый рисунок его пальцев, его нерабочее время, его желания и его тело принадлежит только ему. Даже если Ева сейчас с другим мужчиной или гурио, это тоже только ее дело, — никто не в праве интересоватьс или выражать каким-то образом свое отношение к этому ни сейчас, ни после.

Но им, все-таки, было грустно без нее, поэтому решили после обеда еще раз напоследок отправиться на рыбалку. Заказали из своих хранилищ необходимое, сели в аэрокар и через час приземлились на берегу озера. Был рабочий день, на озере не было видно никого. Спустив на воду надувные лодочки, они разъехались в разные стороны.

…Подплыв к намеченному месту, Дан поднял винт-мотор, опустил якорь и не торопясь закинул удочки. Потом уселся с трубкой, стал глядеть на гладь воды, поросшие лесом берега и островки. «Уютная она, все-таки, наша Земля», — думалось ему в блаженной отрешенности от всего, которое он почти всегда испытывал на рыбалке.

И тут начались поклевки; он следил за кивками и уже больше ни о чем не думал, охваченный привычным рыбацким азартом. Лещи, да какие: красавцы! Ай да Дан! Таких лещей поймать! Это предмет законной гордости, которую он не считал нужным скрывать.

Но клев прекратился так же внезапно, как и начался. Дан поднял якорь и на веслах передвинулся поближе к острову, поросшую тальником. Там, прицепив блесну, он прицелился и сделал заброс. Первая пара их не дала результатов, на третьем рыба было взяла тройник, леска натянулась, но на мгновение. Либо не взяла как следует, либо он не сумел подсечь. Дан сделал еще заброс, более рискованный, почти к самым кустам на сильно выступающем в воду мыске.

Повел — и тут же почувствовал, что зацепил. Было жаль блесну: щука явно шла на нее. Конечно, дома есть программа изготовления ее, — но то дома, а он здесь, и неизвестно, придется ли ему ловить когда-нибудь еще. Решил попробовать отцепить.

Действуя веслами, медленно подгреб к мыску. Солнце стояло низко, почти у самого горизонта. Легкий ветерок приятно обдувал лицо и голое тело и тихонько толкал лодку. Пока он возился, подергивая леску, осторожно, чтобы не оборвать блесну, ветерок развернул лодку, и она оказалась по другую сторону мыска.

Удивленный вскрик заставил его повернуть голову: по щиколотку в воде перед ним стояла женщина. Она была обнаженной; лицо и тело поражали невероятной, нечеловечески совершенной красотой. Солнце, уже коснувшееся горизонта золотило ее последними лучами.

— Дан! — беззвучно шептала она.

— Лейли! — узнал он.

Дан смотрел, будучи не в силах отвести взгляд. До чего она прекрасна: самая красивая на Земле! Ни одна гурия, чья красота — плод изощренной работы селекционера-генетика, не могла соперничать с ней. И у гурии, даже самой красивейшей, не может быть такого взгляда, как у нее — величайшей актрисы.

Не отрывая от него широко открытых глаз, она пошла к лодке, все глубже, глубже, пока в воде не скрылись плечи — только голова с густыми темными волосами, сколотыми на затылке в большой тяжелый узел, оставалась над водой. Бездонные темные глаза были полны слез.

— Дан! — простонала она, протягивая к нему руки.

Преодолев оцепенение, он прыгнул в воду и, подняв ее, понес к берегу. Крепко прижавшись к нему, обняв за шею обеими руками, она замерла, будто боясь, что ей все только кажется, и сейчас исчезнет.

Он вынес ее на берег и опустил на песок. Склонившись перед ним на колени, судорожно рыдая, она стала исступленно целовать его ноги.

— Лейли, сестра, что ты?! — Дан нагнулся к ней. Она подняла голову, и в ее он увидел страшно многое: муку и радость, страсть и преданность, робость и нетерпение. Он снова взял ее на руки, прижал к себе. И почувствовал, как начинает дрожать, что нетерпение тоже растет в нем. Порыв страсти бросил их на теплый песок, сплел тела.

…Они очнулись от непрерывных позывных.

— Дан, старший брат мой, отзовись! Где ты? Дан!

— Я на острове. Что-нибудь случилось?

— Я испугался: твоя лодка далеко от берега, но тебя в ней нет.

— Я забыл ее привязать. Пришли мне большую палатку, одежду и робота с едой. Если хочешь, можешь лететь домой.

— Нет. Половлю утром на зорьке. Ты — не один?

— Нет.

— Сейчас все пришлю.

Дан протянул Лейли руку. Они вошли в воду и поплыли за лодкой. Когда вернулись, плотик, присланный Лалом, уже покачивался у берега.

Он снова прижал ее к себе — мокрую, покорную. Брошенный в контейнер робота огромный лещ уже был очищен и шипел на сковороде. Дан налил в маленькие стаканчики холодную темную водку, настоянную Лалом на травах. Они сидели рядом на разостланной палатке, набросив на себя плащи.

— За нечаянную встречу, Лейли!

— О, Дан! «За тебя: моего бога, счастье и муку!» — про себя произнесла она.

Крепкая ароматная водка обожгла рот, теплом разлилась по начинавшему зябнуть телу. Они стали есть жареную рыбу с румяной похрустывающей корочкой.

— На Земле-2 этого не будет.

— Будет. Когда-нибудь. Там все будет: кислород, леса, города, люди. Будут трава и цветы, будут животные и птицы, — и рыба будет в воде.

— А театры и студии?

— Конечно. И ты прилетишь и сыграешь в самом первом спектакле.

… Они лежали рядом на спине. Уже совсем стемнело, ярко светила луна, все больше звезд появлялось на небе.

— Туда? — показала она рукой.

Он не ответил. Ночь окутывала и баюкала их; щелкали соловьи, стрекотали кузнечики.

— Дан, ты не спишь?

— Нет, Лейли.

— Жалко спать.

— Хочешь, я зажгу костер?

— Включи.

— Нет, не иммитатор: настоящий. Нам дано специальное разрешение, хотя я не думал им воспользоваться.

— Костер? Огонь — настоящий? Хочу.

Дан набрал сухих веток. Они не знали, как зажечь их, пока он не догадался раскалить от батареи одну из ее шпилек. Ветки затрещали, запахло дымом. Это было для них совершенно необычным: они смотрели на огонь, не отрываясь.

— А он жжет. И дым ест глаза.

— Он греет и светит. Как в древности.

— Лейли!

— Что, хороший мой?

«Ты хочешь и не решаешься спросить: почему не встречал меня ни разу все эти годы — где я была, что делала? Я вижу.

Жила, работала. Много, страшно много. А тебя видела лишь один раз и после этого делала все, чтобы не встретиться с тобой.

Я ждала тебя обновленным. Ты был для меня героем легенды, которую рассказал и после много раз повторял Лал. Я узнала о твоем возвращении, когда ты выступал по всемирной трансляции в день прихода сообщения Тупака. Я тут же прилетела ракетопланом в Звездоград и вошла в карнавальный павильон. Но ты там смотрел только на похожую на лань рыжекудрую девушку рядом с собой и не видел ничего больше. Я поняла, что опоздала, что не нужна. И сразу же улетела.

Но я не могла не думать о тебе. Думать всегда: во время напряженной работы на репетициях, во время игры на сцене, — и ночью, оставаясь одна. Что это? Наверно, то редкое и прекрасное чувство, о котором Лал не раз говорил мне, которое когда-то называли любовью и скрывают сейчас. Это было страдание, но это же было — и огромное счастье. Было и есть! Оно раскрыло мне глаза на многое, обострило невероятно мое восприятие, углубило чувства и мысли — невообразимо много дало мне как актрисе.

Дан! Любимый! Как я тебе благодарна за все — даже за то, что ты не мой Меджнун. Я знаю, нам не быть вместе: ты надолго покинешь Землю — уже скоро».

— Лейли!

«Молчи! Молчи! Я видела вас несколько раз. Я не подходила к тебе. Среди вас троих, спаянных духовно и телесно, соединенных единой целью, не было места больше никому.

Если бы не ваш скорый отлет: я же летела, просто чтобы попрощаться с тобой и Лалом. Как я волновалась! Потому здесь, над озером, решила вдруг сесть. Чтобы успокоиться, подготовиться к встрече с тобой. Посадила на берегу аэрокар и переплыла сюда. Если бы ты оказался здесь хоть чуть позже, то меня уже не встретил — я бы уплыла обратно».

— Дан! Ты рад, что встретил здесь меня? — это было все, что вслух сказала она ему.

— Да! Это нежданный подарок мне жизни перед отлетом. Как Афродита из пены возникла ты в последний миг, самая прекрасная на всей планете, которую я скоро покину. Это не забыть!

— Не забывай! Ты будешь видеть меня там: я играла почти во всех книгофильмах Лала, он наверняка возьмет их с собой. Ты — береги его там. Это слишком редкий человек. Мне не дано пока понять его до конца, но одно я точно знаю: у него гениальная способность понимать людей и любить добро. Мудрость его не только в голове: и в сердце.

Огонь начал угасать. Дан подбросил в него сучьев, и костер снова весело осветил крошечную полянку, место их неожиданного свидания. Глядя на огонь, на Дана, Лейли запела.

Ее великолепное сопрано без сопровождения производило непередаваемое впечатление, потрясало остротой чувства. Подбрасывая ветки в костер, чтобы видеть ее лицо, Дан не отрывал от Лейли взгляд. А она пела еще и еще: арии и песни, современные и древние — на всевозможных языках, переводяя ему их содержание. В ночной тишине ее пение далеко разносилось над озером и где-то усиливалось эхом. Она видела, что он плачет, и пела все чудесней.

Когда она замолчала, он поблагодарил ее высшим проявлением восхищения, поцеловав ей руку. Она притянула его голову к себе на грудь, укрыла краем своего плаща.

— Усни, мой милый! — прошептала она, прижавшись щекой к его волосам. Светились угли угасающего костра.

Но заснуть они не могли. Жадно, ненасытно сплетались их тела, жгучи были ласки и поцелуи. Сердце готово было разорваться от счастья, когда он проводил рукой по ее телу и волосам, когда губы его касались ее губ и груди.

Они уснули ненадолго уже после того, как удивительно чистое солнце взошло из-за леса, рассеяв туман, появившийся перед рассветом. Начиная пригревать, оно разбудило их через пару часов. Выкупавшись, они почувствовали себя совершенно свежими и бодрыми.

Позавтракав рыбой, они сели в лодку и на веслах отправились плавать между островками. Медленно плыли по узким протокам, местами сильно заросшим, рвали белые водяные лилии, поймали щуренка на дорожку. Вылезали на островках, чтобы размяться и выкупаться, рвали цветы, украшая себя венками, и отдавались друг другу на нагретой солнцем траве. Не ели ничего, кроме свежей жареной рыбы.

Они говорили почти все время, но при этом им казалось, что что-то недоговаривают. Потом почувствовали, что это вопрос о моменте, когда им придется расстаться. И тогда Лейли сказала:

— Солнце клонится к закату, любимый мой. Скоро вечер, как вчера. Неповторимое не повторится. Нам надо расставаться. Возьми меня — в последний раз.

Они долго не могли оторваться друг от друга. Как безумная, ласкала она Дана, покрывая его тело бесчисленными поцелуями.

Солнце коснулось горизонта, когда он сделал первый толчок веслами. Лейли стояла на берегу, подняв руки в прощальном жесте, нагая, прекрасная; она улыбалась, но из глаз ее катились слезы.

Постепенно черты ее становились все менее различимы. Потом было лишь большое белое пятно ее тела и темное волос. Еще потом — только светлое пятно, — и вот она уже совсем не видна. Тогда он опустил винт-мотор. Не доходя до берега, увидел, как с него поднялся аэрокар и полетел к острову.

Лал ждал его на берегу. Каждый похвастался уловом. Уже в полете они увидели, как снялся аэрокар с острова.

— Лилит! — не совсем понятно выразился Лал.

— Кто?

— Первая жена Адама — не принесшая потомства.

— А — а!

— Но она пела сегодня ночью, как никогда еще — для тебя, мой старший брат! — он горделиво погладил Дана по плечу.

Они летели обратно. Дан с удивлением заметил, что не испытывает грусть от того, что расстался с Лейли. Казалось, все произошедшее лишь приснилось ему. И он был рад, что снова с Лалом, и оба они возвращаются к Эе.

… Утром, в бассейне, Эя, увидав следы страстных поцелуев на его теле, ласково провела по ним ладонью, тоже гордясь, что Дан внушил какой-то женщине пламенную страсть.

Они снова были вместе. Н₂О или СО₂, как любил шутить Лал. Единая молекула.

10.

Промелькнули прощальные пиры с физиками, журналистами, писателями, артистами, биологами, с друзьями, слетевшимися со всей Земли, чтобы увидеться перед отлетом. Последний из них — пышный как карнавал, с членами Академии и Центрального совета координации, транслировался.

В тот день — отлета — они вышли из дома рано. Шли пешком, сняв обувь, и ощущали траву босыми ногами. Ни облачка на небе. Яркая свежая зелень и бесчисленные золотые головки одуванчиков повсюду, белое марево вишен и яблонь в цвету. Стайки воробьев чирикали громко, обсев дерево. Они шли не торопясь, долго.

… И вот все: Земля, затаив дыхание, смотрит, как они стоят на посадочной платформе, взявшись за руки и подняв их в прощальном приветствии — одетые в традиционную форму космонавтов, комбинезоны со знаком макрокосма, двое мужчин и женщина с золотой короной рыжих волос.

Они летели к гиперэкспрессу на сравнительно небольшом корвете. Все необходимое уже было на звездолете, и с собой они сейчас взяли только личные архивы да щенка, которого им недавно прислал маленький Ли.

Корвет сделал прощальный виток вокруг Земли и лег на курс, набирая скорость. Земля стремительно уменьшалась.

Началось! Теперь они надолго оторваны от Земли; может быть, даже навсегда. Только-только они еще шли по ней.

Астронавты летели по Солнечной системе — Ближнему космосу, освоенному, облетанному, чувствуя себя в нем уверенно и спокойно, как летчики на мощных аэролайнерах в конце ХХ века. В космос непрерывно шел их прощальный сигнал, встречные станции посылали ответные. Впереди ждал Дальний космос — межзвездное пространство, полет, подобный выходу Колумба в открытый океан. Первый подобный полет, ибо организм человека и система киборга — не одно и то же.

Все трое были напряжены, бледны от волнения, которое пытались скрыть. Три человека, крошечнаяя часть огромного человечества — замкнутый мирок, сложившийся задолго до полета, сформировавшийся во внутренне единое и прочное целое, сознававшее свою отделенность среди других людей.

Предстояло больше месяца вынужденного безделья, так как весь архив был на экспрессе. И большую часть времени они стали проводить в разговорах. Больше всего слушали Лала. В основном его темами были история и социология, которыми на Земле в период подготовки и не могли и не видели смысла заниматься. В этих областях он чувствовал себя так же уверенно, как Дан в физике и математике или Эя в экологии. Он свободно владел всеми их понятиями и категориями и умело применял их, делая анализ и обобщения. Они же, как он убедился, были с этим знакомы лишь как с входящим в общие программы учебных ступеней до института.

И он повторно знакомил их с этим науками, рассказывая об основных этапах истории, социальных строях, общественных формациях. Они слушали охотно: благодаря искусству его изложения, всегда оживляемого большим количеством ярких исторических портретов. Им было интересно — град вопросов сыпался на Лала, подробно на них отвечавшего. Он разжигал их интерес, стараясь как можно чаще вызывать дискуссии и споры.

На куполе рубки сменили друг друга планеты, мимо которых проходила траектория корвета: Марс, потом несколько астероидов, Юпитер, Сатурн. Солнце все уменьшалось.

…Через 48 суток по бортовым часам подошли к многокилометровой громаде гиперэкспресса, вращавшегося на расстоянии десяти миллиардов километров от Солнца. Произведя введение корвета в приемную полость, они вышли к последней дежурной команде космонавтов, встречавших их.

Дан принял рапорт: все в полном порядке, причин задержки отлета нет. Космонавты через 24 часа, проведя последние контрольные включения и проверку приборов, после прощального ужина погрузились в корвет и отбыли к Минерве.

Ровно через 72 часа после их отлета звездолет стартовал с гелиоцентрической орбиты к начальной точке гиперпереноса, до которой предстояло добираться на аннигиляционной тяге 30 земных суток. Старт был зафиксирован дежурной командой на корвете, обменявшейся с астронавтами последними сигналами.

Следующий этап полета был ими во многом проведен иначе, чем на корвете. На экспрессе был огромный архив и компьютер высшего порядка. Был спортзал с бассейном, баней и полным комплектом тренажеров; сад-салон, засаженный растениями, подобранными Эей. Были все условия для работы, обязательной тренировки и отдыха.

Дан не позволял пока перегружаться: сохранение хорошей физической формы было самым необходимым к моменту осуществления гиперпереноса. Так что свободного времени хватало, чтобы смотреть фильмы, слушать музыку, играть в какие хочешь игры.

Но оказалось, что Лал уже успел пробудить слишком сильный интерес к социальным вопросам, и количество разговоров на эти темы не сократилось. Вдобавок у него появилась возможность подкреплять свои слова демонстрацией материалов, хранившимся в его личном архиве. Дан и Эя, уже лучше разбираясь в социологии, как губка впитывали то, что он им преподносил. Все чаще стал он оставлять их после бесед наедине, чтобы дать обсудить услышанное, поспорить и набрать больше вопросов. Пока был ими доволен. Можно идти дальше.

И Лал стал усиленно знакомить с самой первой формой классового общества — рабовладельческим строем: его возникновением, развитием, национальными разновидностями, этикой и правом, историей упадка, сохранением остатков и частичным возрождением в более поздние эпохи. А затем сразу перешел к современной эпохе, к началу того длительного упадка, породившего большое число социальных институтов нынешнего общества; подробнейшим образом знакомил с множеством деталей. Но не проводя при этом никакого анализа: он ждал, когда они сами начнут делать какие-то выводы — не торопил, не подталкивал.

А экспресс все набирал скорость. Солнечная система была далеко; само Солнце, видимый диаметр которого уже в момент старта был в 67 раз меньше, чем на Земле, все уменьшалось, становясь подобным другим звездам. Гигантский корабль двигался в пространстве, где кроме киборгов еще никто не летал. Траекторию его движения можно было видеть на путевой голограмме в рубке над самым пультом управления.

В значительной степени астронавты стремились поддерживать привычный порядок земной жизни. В ритме земных суток изменялось освещение в саду-салоне, и в том же ритме строился режим занятий, тренировок, питания и отдыха. Отличие было только в режиме сна, так как кто-то один в любое время должен был бодрствовать: все-таки полет проходил в Дальнем космосе, где много неожиданного было вероятно. Приборы и бортовой компьютер системы управления в большинстве случаев справлялись быстрей и надежней человека, но в слишком нетривиальных ситуациях они могли оказаться недостаточными. Собственно, дежурный мог заниматься чем угодно и находиться в любом месте — лишь бы он мог услышать сигнал тревоги раньше спящих.

Время отсчитывали часы с указателями числа и дня недели, месяца и года. Как и на Земле, утро четверга они проводили в бане: разводили пар и парились всласть, хлестали друг друга веником, плескались в бассейне. Лежали потом на диванах, потягивая какой-нибудь напиток, и разговаривали на излюбленные темы. Тут же Эя, выполняя обязанности судового врача, проводила с помощью кибер-диагноста регулярное профилактическое обследование. После бани полагалось зрелище: фильм, запись спектакля, концерт.

И «вечером» — пир с блюдами из не обезвоженных продуктов, которая всегда заказывает роботу Эя, за десять лет досконально изучившая вкусы Дана и Лала; но ни капли содержащего алкоголь. Каждый по жребию становится шутом. И они веселятся, танцуют, поют — соло и хором, прекрасно отлаженным, спевшимся еще в горах.

Почти регулярно и помногу играл им на оркестрионе Дан, удививший своим первым исполнением токкат Баха после настойчивых просьб Лала. На Земле он ни разу не играл им; былое мастерство медленно возвращалось к нему: вначале пальцы нового тела плохо слушались его, потом было недостаточно времени для упражнений. Вернуться к занятием музыкой удалось только к концу подготовки, в самые последние годы перед отлетом. Натура взяла свое, прежнее мастерство вернулось — он только не решался играть для других. Но Лал рассказал Эе, как чудесно играл Дан играл когда-то, и та упросила его. С трудом: с музыкой у него были связаны воспоминания о самом тяжелом периоде жизни. Ему и сейчас казалось, что он исполняет все слишком мрачно, но Лал и Эя с ним не соглашались. Эя благодарно целовала его, а Лал как-то раз сказал:

— Старший брат, ты же удивительный человек! Все ты можешь: и разгадать самые глубокие загадки природы, и так замечательно играть. Наверно, ты сможешь еще немало. Мне бы так!

— Тебе ли, всё знающему Лалу, это говорить? В мире, кажется, нет ничего, что не было бы тебе известно.

— Ну и что? Что — сам — я могу? Мои знания, в отличие от ваших, не того рода, чтобы дать возможность что-то создавать самому.

— Но ты создал немало замечательных фильмов. И написал книг. Не говоря уже о блестящих статьях, эссе, репортажах. Тебе этого мало?

— Да: потому что — что это все дало?

— Уже то, что люди перестали жрать человечину! — Дан впервые так грубо выразился при них.

— Есть человеческое мясо? Брр, как же это можно? — удивилась Эя.

— Еще как! Мясо неполноценных считалось весьма ценным продуктом, — снова резко произнес Дан.

— Да? И вы его — тоже ели?

— Наверно. В детстве, когда нам не говорили, чье мясо у нас в тарелке. Но взрослым — нет, ни разу, — подумав, сказал Лал. — А ты, Дан?

— Даже не знаю. Я довольно мало обращал внимание на еду: часто просил соседа по столу повторить заказ или использовал подобранные мне кем-то программки. Так что — весьма может быть.

— Неполноценных, что, специально откармливали?

— Нет. И то, только потому, что человек слишком медленно по сравнению с животными набирает массу. В пищу шло мясо неполноценных, умерщвленных при проведении пересадок или экспериментов, не портивших его, и старых, ставших функционально непригодными, нянь и гурий, — объяснил Лал.

— Ева сказала, что нянь не умерщвляют.

— Сейчас — нет, да и то, недавно. Но только их. А остальных — по-прежнему.

— Зачем?

— Кормят животных на зверофермах. И других неполноценных.

— Но полноценные люди — больше не едят его?

— Нет: теперь всем уже это кажется отвратительным. Благодаря нашему Лалу и его статьям.

— Но это все, что мне удалось. И то, в молодости.

— А для меня — это предмет самой сильной гордости тобой, брат.

— О, не надо больше об этом прошу вас! — попросила Эя. — Лучше сыграй нам еще, Дан!

11.

За неделю до выхода в начальную точку гиперпереноса еще раз была проведена контрольная проверка гипераппарата и всех приборов, скрупулезно уточнены координаты и скорость корабля.

…Оставалось два часа до начала. Астронавты собрались в рубке. Стараясь не выдать волнения, они обнялись в последний раз. Потом сняли одежду и уселись в кресла в камере переноса. Через толстые стенки иллюминаторов против каждого кресла были видны часы: основные бортовые и специальные, отсчитывающие время до начала переноса.

Они надели прозрачные шлемы-скафандры с трубками, подводящими дыхательную смесь, и через десять минут, когда стрелка специальных часов подошла к первой черте, камера начала заполняться слегка нагретым раствором весьма сложного состава. Затем стрелка подошла ко второй черте, и надулась от подачи сжатого газа внутренняя оболочка, вытесняя жидкость, плотно облегая тело со всех сторон, прижимая его к креслу.

Тело почти не чувствуется: жидкость сделала свое дело — ощущение легкости удивительное. В рубке загорается красный свет, в наушниках звучит отсчет оставшихся секунд.

И вот: десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, две, одна. Старт!

В глазах сразу темнеет, как при сильных перегрузках, и в ушах возникает высокий монотонный звук, как будто идущий изнутри. Начинается выход в гиперпространство.

Стены камеры и корабля становятся прозрачными, тают, исчезают. Они сами — тоже прозрачными, огромными, бесплотными, невесомыми. Звезды, газовые и пылевые облака, планеты, кометы, болиды — с невообразимой скоростью несутся прямо через них, появляясь из пространства и мгновенно исчезая в нем.

Они несутся все быстрей, сливаясь, и пространство становится тонким и, сбиваясь складками, обретает плотность, ощущаемую верхним нёбом рта. Видно все: себя, соседей, экспресс. Со всех сторон: снаружи, изнутри — во всех деталях и подробностях.

Собственное тело, соседи, пылающий корабль множатся бесчисленным количеством повторений, убывающих, исчезающих — и вырастающих, приходящих по бесконечному числу осей, исходящих из места-момента нахождения тела, и каждая ось имеет свой закон, свою метрику и свое время, свою цветозвуковую тональность, плотность и напряженность. Все кружится, вибрирует, движется непрерывно: мгновениями, годами, веками, тысячами, миллионами, миллиардами, триллионами лет, — томительно долго, вечно. Нет выхода и нет исхода. Вибрируют, стремительно перебегают огни, меняя интенсивность, меняя цвет от отчетливо видимого ультрафиолетового до инфракрасного. Несется к собственному центру поток повторений по бесконечному ежу осей: прямых, кривых, спиральных. Гиперсимфония звуков и красок. И все необычайно, жутко отчетливо. Нет мыслей, и нет желаний: полная отрешенность, покой и равнодушие. Долго. Вечно. Навсегда. Никогда иначе.

Но потоки замедляют свое движение, уменьшается количество повторений и осей, они сжимаются, стягиваются к центру, к месту-моменту, в котором находится человек, сливаются в единственное единое. Распрямляются складки пространства, освобождая рот. Пространство растет, и вновь несутся сквозь огромное бесплотное тело звезды, облака, кометы, планеты и глыбы. Постепенно стенки корабля обретают плотность, становятся непрозрачными; обретает плотность собственное тело, неподвижно зажатое воздушным мешком.

Темнеет в глазах, — все исчезает…

Они очнулись, погруженные в жидкость, пузырящуюся кислородом. Когда она сошла, Дан увидел в иллюминаторе бортовые часы: прошло девять часов тринадцать минут. Более чем прекрасно! Экспресс прошел по какому-то кратчайшему туннелю гиперпространства и вышел в другое его четырехмерное сечение.

Двигаться они еще были не в силах. Ощущение сильнейшей слабости, учащенное сердцебиение, одновременное ощущение жуткой тошноты и острого голода.

Наконец, трясущимися руками Дан сумел стянуть с головы шлем. И тут же судорожная рвота и следом мучительный понос буквально вывернули его наизнанку. Но сразу же он почувствовал себя легче.

Он повернулся к Эе, помогая ей снять шлем. И сразу же с ней произошло то же, что с ним, — только сильней.

Уже вдвоем они занялись Лалом. У того все произошло гораздо тяжелей.

Находиться в камере они больше не могли. Сильно кружилась голова, подгибались ноги, тряслись колени. Они задыхались от зловония.

Поддерживая с двух сторон Лала, который почти не мог сам идти, они выбрались из камеры и медленно, с трудом, добрались до бани. Помогая друг другу, смыли с себя нечистоты, затем напились горячего настоя лимонника. Потом Эя осталась ухаживать за еще слабым Лалом, а Дан, чувствуя, что уже может твердо двигаться, отправился в рубку.

Он захлопнул дверь загаженной камеры и включил голограф траектории. Заработали приборы координации, и через короткое время возникла голограмма звездного пространства со светящейся линией траектории, размытой между начальной и конечной точками гиперпереноса. На экране зажглись цифровые показатели координат, и Дан не сдержал восторженного возгласа: выход корабля произошел с очень малым отклонением — порядка полсигма. Значит, через три месяца они будут у планетной системы, в которую входит Земля-2!

Он передал эту весть Лалу и Эе, как и он, радостно ее воспринявшими. Лал чувствовал себя уже лучше, и Эя отправилась проведать животных в их камерах и забрать оттуда щенка.

Оказалось, что животные перенесли выход значительно лучше людей: были в полном порядке. Щенок бежал перед Эей, громко тявкая и виляя хвостом.

Через два часа они с удивлением почувствовали полнейшее отсутствие неприятных ощущений. Эя произвела осмотр: пропустила обоих мужчин и сама прошла через кибер-диагност. Все, действительно, были в полном порядке. Тогда перебрались в рубку, уселись в кресла, и Дан включил рулевые двигатели, чтобы сориентировать экспресс в сторону планетной системы Земли-2. После этого они подкрепились, и Лал и Эя отправились спать.

…Дан остался на вахте. Он сидел в рубке, посасывая трубку. Слышно было, как робот ползает по камере, отмывая и дезодорируя ее. Дан включил экран-купол и жадно смотрел на незнакомые очертания созвездий. Нажав кнопку, выделил звезду, к которой летел корабль.

Потом переключил экран на изображение обратной стороны пространства — и обрадовался, увидел кое-где знакомые созвездия. Он нажал другую кнопку и выделил Солнце среди огромного количества кажущихся незнакомыми звезд.

Там Земля: зеленые растения, города, люди. Прекрасная Лейли. Здесь их только трое. Но ближе их — Лала и Эи — для него давно нет никого.

В том, что они здесь, — немалая заслуга Лала, Его рассказ о графиках разностей простых чисел в день их первой встречи явился толчком, приведшим к завершению более чем столетней работы — созданию теории гиперструктур, переместившей основные понятия подобно сегодняшнему переносу. И благодаря этому они сейчас здесь. Ему удалось сделать это: Дан не гордился, он только был доволен.

Мысль его вернулась к Лалу. Сколько лет прошло с тех пор? Немало. Сколько пережито вместе, сколько переговорено. И все же Лал часто о чем-то думает, но не говорит, умалчивает. Такое иногда приходило в голову и раньше, но он слишком быстро об этом забывал, поглощенный своей работой. Сейчас, когда они были заняты мало, эта мысль появлялась все чаще. Что мучает его? Не решает ли какие-то сложнейшие вопросы в своей области? И может быть, не менее трудные, чем когда-то пришлось решать ему самому. Какие?

Эя появилась в дверях рубки, прервав его размышления.

— Дан, я уже отдохнула. Иди, поспи.

— Не хочу, спасибо.

— Иди, я, все равно, больше спать не буду.

— Да я тоже не засну.

— Тогда я посижу с тобой. Или ты хочешь побыть один?

— Нет: посиди. Лал спит?

— Нет, конечно. — Лал стоял в двери со щенком на руках. — Все равно не уснуть. Давайте ужинать?

— У тебя гипераппетит?

— Отнюдь: только желание отметить наш перенос. Ставлю на голосование.

— За.

— За!

— Отлично: устроим торжественный ужин с праздничной сервировкой.

Они перешли в сад-салон. Робот прикатил туда столик с небольшим количеством закусок: есть им, в общем-то, и не хотелось. Только отпраздновать событие. Хотя и без вина — космос есть космос, и нарушать запрет никому не приходило в голову: в кубки налили душистый тонизирующий нектар.

— Дан, первый тост за тобой.

— Что ж, ладно. Я поднимаю кубок за вас, прекрасные мои, за достижение цели и за Землю-2! Теперь ты, Лал.

— Уступаю очередь Эе.

— Я пью за зеленую планету и кислород, которым можно будет дышать! За Дана, сотворившего чудо, и за честь и счастье быть с вами!

— Ну вот! Произошло такое событие: люди в полном своем естестве, с руками-ногами, а не полуискусственные киборги, перенеслись за считанные часы за сотни парсек. Это же, действительно, — чудо! Эя правильно сказала. Но так мало. А Дан еще меньше. Говорите еще! Самые пышные выражения сегодня не будут высокопарными.

— Тогда скажи ты, младший брат: все равно, лучше тебя никто не скажет.

— Ты не совсем прав: об этом уже были сказаны прекрасные слова — и не мной. Я их сейчас напомню. — Он быстро нашел нужное в своем архиве, включил воспроизведение. На экране появился Дан в яркой праздничной одежде, произносящий речь в день прихода сообщения об открытии Земли-2. Когда экран погас, Лал повторил его последние слова: — «И может быть, идя к цели, мы откроем нечто хорошее в себе самих — новое, еще неизвестное. Или вспомним что-то, что растеряли раньше на пути нашего развития». Пью за эти великие слова и за прекрасный смысл их!

— По-моему, ты что-то не договариваешь, младший брат.

— Ты прав, Дан! Я скажу. Но не сегодня. Лучше сыграй нам. Что-нибудь старинное. Бетховена. Пожалуйста!

Дан играл сонаты Бетховена. Неукротимая мощь музыки как никогда подходила к их настроению, взволнованности — их воле и бесстрашию, вере в свои силы и победу.

Закончил он исполнением «К Элизе», глядя на Эю. «Прекрасно, Дан! Прекрасно, мой старший брат. Ты сможешь — ты поймешь все!» — беззвучно прошептал Лал, глядя на Дана повлажневшими глазами. Эта вещь сильного и духовно и физически гения, в которой звучала трогательная нежность, сегодня совершенно потрясла его.

— Идите отдыхать, сказал он, — сказал он. — Я останусь на вахте.

— Спасибо, брат. Пойдем, — сказал Дан, протягивая Эе руку. — Спокойной тебе вахты!

— Чудесной вам ночи! — Лал проводил их взглядом. Эя будет с Даном: он заслужил это сегодня. А ему, Лалу, совершенно необходимо побыть сейчас одному.

…Через три месяца они будут у цели. Всего три месяца. Потом неизвестно, как сложится обстановка, как пройдет разведка, как встретит их планета, — и многое другое. Сейчас они относительно свободны: могут работать не больше, чем хотят.

Пока — все идет неплохо: необходимая подготовка проведена. Они жадно впитывали все, что он говорил: социальные темы по настоящему интересуют их. Пора ознакомить их и с выводами. Будет, конечно, не просто. Но они поймут, они не смогут не понять: как Дан сегодня исполнял «К Элизе»! Какая нежность, сердечность, доброта, какая человечность были в его исполнении, в неслучайном выборе этой пьесы. Без этого всего понять его, Лала, нельзя, — но имея, невозможно будет не понять.

Щенок мокрым теплым носом ткнулся ему в руку; потом, поставив передние лапы на колени, поднял морду и стал вопросительно смотреть в глаза. Лал забрал щенка на руки, погладил.

Пора. Как раз! Дан уже явно кое о чем начинает догадываться: «По-моему, ты что-то не договариваешь, младший брат». А его неожиданная злость и непривычна для современного языка грубость выражений, когда он говорил об употреблении в пищу мяса неполноценных. Грубость, обрадовавшая Лала не меньше, чем она шокировала Эю.

А Эя беспокоила Лала больше всего, ибо главная роль в его плане отводилась именно ей.

12.

Когда стрелка часов подошла к сектору «утро», в рубке появился Дан, чтобы сменить Лала. Сказал, что неплохо бы устроить праздничный день; Эя тоже так думает. А Лал?

Не против, — но тогда лучше сразу идти париться: поспит он после бани.

В парилке было жарко — пожалуй, более чем обычно. Мысль Лала заскользила по цепочке. Жара. Экватор. Африка. Негры. Потом: негры-рабы. Америка, южные штаты. Дядя Том! Стоп!!!

«Хижина дяди Тома» американской писательницы-аболиционистки Гарриет Бичер-Стоу. Книга, невероятно потрясшая его в детстве. Так! С нее он и начнет. В ней есть все: рабство, насилие, торговля людьми, — и материнская любовь.

Он спросил Дана и Эю, помнят ли они эту книгу, входившую в программу гимназии, когда они, закутавшись в простыни, уселись на диванах.

— Еще да, — ответила Эя, — но уже лишь в общих чертах.

Дан только покачал головой: помнил, что была такая книга, но содержание — увы! — уже забыл начисто.

— Хотите, напомню, о чем она?

— Для чего?

— Чтобы выполнить вчерашнее обещание.

— А-а! Давай.

Лал перебрал каталог. Пожалуй, сейчас лучше всего подойдет вот этот фильм — еще ХХ века, цветной, но еще плоский: зато в нем много американо-негритянской музыки, прекрасная постановка и актерский состав. На три с половиной часа.

Так что ему было не до сна. Смотрел — и сам фильм и как они воспринимают. И радовался их реакции, их негодованию, слезам Эи. Пел беззвучно вместе с черными рабами их псалм: «Джерихон, Джерихон!». Он видел, что дело сделано: теперь они сами зададут вопросы, и он скажет все, что думает.

— Как можно — лишать свободы совершенно полноценных людей! — с возмущением сказала Эя вскоре после того, как экран погас. Дан молчал.

Лал усмехнулся: и это все? Он ожидал большего!

— А их не считали полноценными. Их привозили из Африки: она была отсталой по сравнению с Европой, откуда пришли белые американцы.

— Но ведь Джордж Гаррис способней и грамотней своего хозяина!

— Он для хозяина полунегр: неполноценный человек. Белый хозяин в этом нисколько не сомневается.

— Но это же неправильно! Несправедливо! Как только они могли терпеть!

— Не все же: ты видела.

— Да: бежали. В Канаду.

— Хорошо хоть, что у них, все-таки, было куда бежать, — вдруг заговорил Дан. — Вот Эя думает, как это могло тогда быть. А я о том, почему подобное возможно и в наше время. Так же думаешь и ты, Лал, и именно это все время не договариваешь. Так?

— Да. — Так сразу?!!! Неужели?! — Дан…

— Потом! Пир не отменяется. Быстро одеваться!

— Дан, я совершенно не поняла тебя. Что ты имел в виду?

— То, что существует! Неравноправие. То, что существуем мы, полноценные, интеллектуалы — и они, неполноценные. Одного из которых умертвили, чтобы я мог сейчас жить.

— Но это же совсем другое дело. Они ведь — действительно — неполноценные.

— Почему?

— Потому, что такими родились.

— Ты так думаешь?

— Конечно! Они появляются на свет так же, как мы. Отбраковывают только совершенно неспособных детей.

— Не способных к чему?

— К интенсивному интеллектуальному труду.

— Но может быть, они способны к какому-то другому труду?

— А кому он нужен? Есть машины: автоматы и роботы.

— Так почему бы им не делать даже многое из того, что делают автоматы?

— Но что из того? Они же, все равно, будут делать не то, что мы. Значит — автоматически — не будут равны нам: не будут полноценными членами нашего общества.

— Они смогут чувствовать себя полноценными среди себе подобных.

— Да именно так ведь — сейчас и есть. Противоречие снято? Лал! Как ты считаешь?

— К сожалению, внешне ты в чем-то права, — ответил Лал.

— Внешне? В чем-то? И даже: к сожалению?

— Да.

— Но почему?

— Неполноценные не должны быть тем, чем их сделали мы, интеллектуалы.

— Почему вы оба так считаете? Я не согласна с вами!

— Ну, хорошо: скажи, много ты общалась с неполноценными?

— Я? Мало. В основном, когда еще была совсем маленькой.

— Начнем с этого. Ты говорила, что любила свою няню.

— Думаю, не я одна.

— Ты помнишь, что о нянях говорила Ева?

— Да. Что они тоже специалисты, несмотря на отсутствие полного образования.

— Ты не согласна с тем, что для выполнения их работы, важность и значение которой сомнений не вызывают, полное образование не является абсолютно необходимым?

— Что ж: может быть. Ева, конечно, в этом компетентна. Тем более что люди в таком деле наверняка лучше самого совершенного робота. Но это — лишь часть вопроса.

— С другими группами их ты общалась? С гуриями, хотя бы.

— Ну…

— Что ты думаешь о них?

— То же, что и все. Что с их помощью легко снимаются мелкие временные проблемы удовлетворения сексуальной потребности.

— Прости за слишком интимный вопрос: как это происходило у тебя? Можешь ответить, только если хочешь. Правда, считаю, что нам стоит снять для себя запрет касаться этой темы.

— Я тоже: поэтому отвечу. Ну, во-первых, как у всех — дефлорация. А потом — когда внезапно приходило желание, и было жаль времени на устройство нормального контакта. Или когда не могла заснуть и начинала об этом думать. Иногда — для ознакомления с неизвестным способом или из-за желания испытать что-то очень острое. Вас не коробит?

— Нет: это только твое дело. У тебя все как у других. Но что ты еще думаешь о гурио? Ты сама?

— Удобно. Но… Как бы правильно выразиться…

— Неприятно?

— Да нет. Они, конечно, хороши собой, очень ласковы и выполняют любое твое желание. И специфические данные на высшем уровне, и обучены своему делу просто поразительно. Но, все-таки, что-то… не то!

— Вроде скотоложества?

— Да! Именно. Точно! Нет полного удовольствия оттого, что с гурио совершенно невозможно ни о чем говорить. Они ужасно примитивны. Сексуально совершенные животные — и только. Как кобели. Он сделает все, что, сколько и как ты хочешь, но после этого сразу — отсылаешь его. Как робота. Робот тоже все делает, только от его присутствия ни тепло, ни холодно.

— Вот именно.

— Но зато это удобно: экономит время, силы, нервы. А им все равно: они совершенно тупы и бесчувственны.

И тут Дан буквально взорвался:

— Нет!!! Не бесчувственны они! Малоспособны? Относительно — да. Примитивны? Да их же почти ничему и не учили. Поставили в детстве крест на их способностях и на том успокоились. А они, все-таки, — люди. Люди! Я это знаю. Хорошо знаю! — Он повернулся к Лалу. — Почему, почему же ты тянул столько времени? Я же… я же слишком давно тоже считал, что у нас не все в порядке.

— И не единым словом не обмолвился об этом, — попытался оправдаться Лал. Больше перед собой, чем перед Даном.

— Как и ты почему-то. Не принято ведь об этом говорить: вжились мы все — с детства — в представление о непогрешимо окончательной правильности устройства нынешнего общества. Сломать, отказаться от него ведь не легче, чем пришлось мне с физическими представлениями, чтобы поверить в гиперструктуры. Великое всеземное общество интеллектуалов — ученых, инженеров, деятелей искусства: демократичное до последней степени! Вооруженное совершенными теориями и сверхмощными моделирующим машинами. Способное на совершение только крупнейших принципиальных ошибок! То, что мы имеем, даже хуже рабства: раб мог стать свободным, а неполноценный… О чем говорить! А они ведь люди — чувствуют, как люди: я это знаю очень давно.

— Ты тоже: специально интересовался неполноценными?

— Нет. Это получилось иначе.

Тогда — давно еще — когда я подошел к идее гиперструктур. Принятие ее требовало отказа от слишком большого количества существовавших представлений.

Я вел мучительные поиски: обойти необходимость добраться до истины тем путем. Они требовали напряжения сверх всяких пределов, — и с какого-то момента я начал замечать, что у меня вообще перестает что-либо получаться. Появился непонятный страх, тоска. Ночью — не мог оставаться один, так как не спал почти совсем.

Я стал тогда каждый вечер вызывать к себе одну и ту же гурию. Она была не очень-то молода, тучная, с большим животом и грудью. У меня не было совсем желания, но с помощью своего искусства она иногда добивалась, что я брал ее, после чего ненадолго чуть успокаивался. В остальное время мне было достаточно того, что я не один. Ощущение ее присутствия, тепло ее тела, к которому я прижимался, даже звук ее дыхания помогали мне пережить еще одну бесконечную ночь.

Через несколько дней, вернее — ночей, она начала ко мне привыкать.

— Тебе плохо, миленький? — спрашивала она, ласкаясь ко мне.

— Да, Ромашка. — Ведь нормальных имен у них нет.

— А сейчас сделаю так, что будет хорошо тебе. — И старалась, сколько могла — и безрезультатно.

— Говори, — просил я ее. — Рассказывай что-нибудь.

— Что рассказывать, миленький?

— А что угодно.

— Прости: нечего мне рассказывать — не знаю я ничего.

— А ты расскажи про себя.

— Да разве можно?

— Ну, я тебя прошу.

…Она, действительно, знала и понимала очень немногое.

В школе ей все плохо давалось, — некоторые дети дразнили ее за это. Потом ей сказали, что она поедет в другую школу, где дразнить ее никто не будет.

И, правда: в школе, где были только девочки — и женщины, которые за ними смотрели, никто ее не дразнил. Много учиться не заставляли, и ей там очень нравилось. Потом ее стали гладить по щекам и говорить, что она очень миленькая. Потом она испугалась крови, но тетя сказала, что теперь она большая, и бояться не надо, потому что у всех девочек так. И у нее стали расти волосы под мышками и груди, маленькие.

И она уехала в другое место, где жили девочки, у которых уже выросла грудь, и они все были миленькие. Им было весело. Их учили пению, танцам и как делать, чтобы быть еще красивей. И занимались с ними гимнастикой и спортивными играми, от которых у них красивей становилась фигура.

В залах, где они занимались, иногда появлялись люди, не похожие на них и воспитательницу: выше, с другой фигурой, без грудей, некоторые с усами или бородой. И голоса у них были другие. В перерывах они шутили с девушками, и девушки с ними тоже смеялись и разговаривали. Девушкам нравилось с ними.

Ромашка (так ее стали тогда звать, а прежнее имя свое она даже позабыла) с интересом и любопытством рассматривала этих необычных людей.

— Почему ты не такой, как мы? — спросила она как-то одного из них, наиболее охотно болтавшего с ней.

— Я мужчина.

— Это что?

— Как-нибудь пойдем вместе купаться — я тебе объясню.

— А когда? Сегодня?

— Нет, не сегодня.

— А когда?

— Потом.

— Ладно.

Он пришел к ней через сколько-то дней, когда она отдыхала.

— Пойдем купаться!

— А ты мне объяснишь?

— Сегодня объясню.

В комнате, куда он ее привел, он велел ей все снять и разделся сам. Она с интересом рассматривала его тело, так не похожее на ее. А потом она стала смеяться, потому что увидела, что это мальчик, только взрослый. А он трогал ее везде и гладил грудь, зато разрешил потрогать у него все, что она хотела. Еще потом он сказал ей:

— Я тебя научу сейчас самому приятному. Ты не бойся: может быть, будет больно, но потом приятно. — Она охотно согласилась.

Приятно ей, правда, тогда не было. Но потом ей очень понравилось. Остальным девушкам тоже объяснили, и воспитательница и ее помощники дальше учили, как надо делать хорошо, чтобы было очень приятно, и показывали про это фильмы. С каждой специально занимался мужчина-гурио, отрабатывая с ней приемы. Мужчины постоянно менялись — так было нужно для их обучения.

Как к торжественному акту готовили девушек к первому выходу как гурии. В этот день их особенно красиво причесали и одели. Вечером в большом разукрашенном зале они танцевали и участвовали в эротических играх с полноценными. Инструкторы-гурио находились рядом и, стараясь все делать незаметно, поправляли и подсказывали.

Тот, кто танцевал с ней, взял ее за руку:

— Пойдем!

— Не надо. Давай танцевать, хорошо? — Но тут же она перехватила взгляд инструктора: удивленный, укоризненный, приказывающий. И она пошла.

Он не умел, как гурио, и было неприятно. Она потому лежала с закрытыми глазами. Он ничего не сказал ей, когда уходил, а она потом заплакала. Пришел гурио, который ей в первый раз объяснил, спрашивал ее — она ему рассказала, а он сказал, что нехорошо, и дал ей выпить какого-то сладкого ликера, и ей тогда стало весело и она сама хотела.

Она опять пошла в зал, танцевала, и ее позвал другой. Тот делал приятно, а когда ушел, похвалив, инструктор отправил ее спать…

— Это нехорошо рассказывать, миленький. Но тебе плохо, а я больше ничего не знаю.

…Ей нравилось. Было весело танцевать и участвовать в играх. Тем более что она нравилась — ее чаще, чем многих других девушек звали, и она этим гордилась.

Довольно часто вызывали домой. Она садилась в кабину, которая везла ее под землей, но она не знала, куда и к кому. Это нравилось меньше — дома не было весело: только иногда ее заставляли одну танцевать или петь. И не всегда было приятно — они не умели хорошо, но она пила сладкий возбуждающий ликер, чтобы обязательно было приятно. Ее почти всегда отправляли обратно после того, как больше не хотели.

Потом она стала сильно меняться — стала большой, и груди у нее стали большие — правда, меньше, чем сейчас — и бедра широкие. И ее очень многие стали звать и вызывать домой. Она очень привыкла и очень хорошо умела делать.

Время от времени инструкторы занимались с ними, учили чему-то новому. И гимнастикой они продолжали заниматься, чтобы поддерживать фигуру, и спортивными играми, и ели специальную еду. Но потом она, все равно, стала очень полной: живот стал большой, и бедра, и груди, как сейчас. Но она — такая — еще многим нравилась; некоторым даже больше нравилось, что она такая полная.

Но потом она стала нравиться меньше, потому что перестала быть молодой. Ее тогда перевели к мальчикам, которые должны стать гурио. Она жила с ними: объясняла им в первый раз и занималась. Они ее любили, потому что она ласковая и добрая.

Но она не осталась с ними, потому что вернулась обратно: когда ее не было, многие ее пытались вызывать домой. Она поэтому вернулась и опять здесь живет.

Она очень давно тут живет. Некоторые уезжают куда-то в другие места, — иногда возвращаются обратно, как она. Но которых уже больше не зовут, уезжают совсем. Никто не знает — куда: они больше не приезжают. Когда ее перестанут звать, она тоже куда-то уедет. Может быть, ее сделают опять инструктором мальчиков-гурио. А пока она живет здесь, и ее зовут.

А когда ее не зовут, она сидит с подругами, они говорят или поют песни, для себя, какие сами хотят. Вместе им хорошо.

Правда, бывает, что гурия больше не хочет — и ее уговаривают, и она снова идет, когда зовут. Потому что знает, если не будет идти, когда зовут, ей надо будет уехать, а она не хочет, привыкла здесь, она тут всех знает, уезжать боится. Но иногда бывает, совсем не хочет, даже бьет стекло и режет себя и кричит: «Не хочу больше!» Жалко тогда.

Но есть у них и праздники, где бывают только гурии и гурио. Они могут звать друг друга, сами, кто кого хочет, и потому обязательно приятно, потому что гурио всегда умеет хорошо, и потому, что они могут друг с другом разговаривать.

А еще весело, когда устраивают конкурсы самых красивых гурий и гурио, которые приезжают откуда-то с воспитателями. Или конкурсы тех, кто умеет очень хорошо или может очень хорошо, но совсем по-другому. Гурии тоже смотрят. Очень интересно…

— Ты, может быть, поспишь, миленький?

— Нет — рассказывай дальше.

— Я ничего не знаю больше. Может быть, меня хочешь? Тоже нет? Спеть тебе?

— Да. То, что для себя поете.

Она пела мне какую-то протяжную песню.

Я чем дальше тем больше не находил себе места. Рядом с нами, с нашей наукой, искусством, необъятными архивами, могучей промышленностью, почти сказочной хирургией и всем прочим — рядом с этим существовало то, чему сразу даже не мог найти названия. Какое же это зверство: взять живого человека и выдрессировать его для удовлетворения своих потребностей, которые мы и сами не считаем возвышенными, — превратить в сексуальный унитаз, и только в этом видеть смысл и оправдание его существованию среди нас! Лишить его права распоряжаться собой — превратить в вещь, в неодушевленного робота. Не помочь им, а усугубить их отставание в развитии.

Почему? Зачем? Из-за того, что нам, интеллектуально полноценным, это упрощает существование? Но — разве интеллект оправдывает жестокость? Да и что он такое, наш интеллект? Что удалось открыть, совершить в наше время?

Все по мелочи, ничего крупного: усовершенствуем, дорабатываем, вылизываем открытое до нас. Интеллектуальные пигмеи! Из всех наших потуг ничего не получится. И у меня самого — тоже!

Меня мучило лихорадочное чувство необходимости немедленно найти выход из всего существующего и уверенность, что все пропадет, если я его не найду, и сразу же за ним ощущение полного бессилия, абсолютной неспособности что-то решить, сделать. Выхода никакого не было — только безысходность. Казалось, я один — и только я виноват во всем, виноват больше кого-либо. Мысль уйти совсем, разом от всего избавиться, возникавшая последнее время, появилась снова, и в этом виделся единственный возможный выход для меня. «Не хочу больше!» — кричало все во мне.

В комнате светился только аквариум с рыбками. И я вдруг решился, ударил кулаком — с такой силой, что сразу разбил толстое стекло. Забились в луже красавицы-рыбки. Рука была сильно разбита и порезана. Не обращая на это внимания, я схватил большой осколок, но в тот же момент она вцепилась мне в руку, всей тяжестью повисла на ней.

— Ой, миленький, ой, не надо!!! — кричала она.

Пытаясь вырвать руку, я порезал ее осколком, но она все равно не отпускала. И когда я толкнул ее так, что она, отлетев, упала и сильно стукнулась головой, почувствовал, что уже больше ничего не смогу сделать. Посмотрев на окровавленную руку, отшвырнул стекло.

Доплелся до ложа, упал. Меня трясло. Она подошла, села рядом, положила мою голову на свою грудь и, крепко обхватив ее окровавленными руками, долго плакала. Я с трудом дышал. Слышал иногда, как она, всхлипывая, бормочет: «Ой, миленький!», «Плохо как!», «Рыбок тоже жалко!». Так и просидели до самого утра. Руки у нее были все в жутких порезах.

Утром она уехала. А ко мне скоро приехал врач: должно быть, ей пришлось объяснить причину порезов. Он отправил меня в клинику. Это было срочно необходимо: выхода для себя я по-прежнему не видел, и самоубийство казалось мне неизбежным.

…Меня вылечили. Я снова хотел жить, работать. Вернулся к себе.

Хотел увидеть ее, поблагодарить. Но когда ее вызвал, на экране появилось: «Ее больше у нас нет».

Сумел связаться с их заведующей-сексологом, которую они называли воспитательницей. Она спокойнейше сказала мне, что Ромашка больше у них не живет, — но что мне незачем огорчаться: есть еще несколько таких же гурий. И все.

Так ничего не смог узнать: перевели ли ее инструктором к молодым гурио, или, может быть, из-за обезобразивших ее порезов она стала профессионально непригодной — и, значит, была умерщвлена.

Эта мысль долго преследовала меня. Но потом, постепенно — я забыл. Как будто это случилось вовсе не со мной. Не понимаю даже, как сейчас смог все так отчетливо вспомнить. Увидел, как этот скот, плантатор, обращается с рабынями, и… Вот так!

Они молчали, пораженные рассказом. Лал сидел, не видя ничего перед собой, положив на стол сжатые кулаки. Губы у Эи дрожали.

— Расстроил я вас. И пир испортил. Ну, ладно: больше сегодня об этом ни слова.

— Нет, Дан, погоди, — поднялся Лал. — Помянем ее.

Он поднял свой кубок:

— Вечная ей память!

Они встали и выпили молча.

— Да, ты совершенно удивительный, Дан. Совершаешь величайший переворот в физике, а по пути получаешь доказательство социальной теоремы о подлинно человеческой сущности неполноценных. Тебе верит и рассказывает о себе гурия. Я — специально ими занимась — не мог узнать ничего подобного. Гурии молчали, а заведующие-сексологи отвечали, что этого не следует касаться.

— Лал, прости — я больше не могу об этом говорить.

Он ушел в рубку. Они продолжали сидеть у стола, не произнося ни единого слова и так и не притронувшись к еде. Из рубки доносились мрачные звуки начала Шестой симфонии Чайковского.

… Под утро Эя, так и не сумевшая заснуть, сменила Дана.

— Лал спит?

— Не уверена.

— А ты — спала?

— После твоего жуткого рассказа?

— Лал понимал это уже давно.

— А я как-то раньше об этом совсем не думала.

— Не ты одна. Каждый из нас слишком погружен в свою работу, остальное мы почти не видим. Нужен такой, как Лал, видящий все сразу. И не способный быть равнодушным.

— Для меня это пока так сложно.

— Ничего: он не торопит нас.

— Иди отдыхать, Дан.

13.

Давая улечься впечатлению, Лал, действительно, два дня старательно избегал продолжения разговора. Только на третий спросил:

— Продолжим?

— Конечно.

— Так! Теперь нашей главной темой будут неполноценные. Вы уже слышали немало о нянях и достаточно много о гуриях. Сегодня буду знакомить вас с донорами — группой, беседа о которой будет самой мрачной из всех, которые нам предстоят по теме о неполноценных.

— Значит, сегодня будешь говорить обо мне? Во мне девяносто процентов неполноценного-донора.

— Ничего подобного: полноценность определяется мозгом!

— Конечно, Эя. Итак: доноры — неполноценные, составляющие биофонд для хирургического ремонта полноценных.

Появление этой группы помимо причин социального выделения неполноценных было связано с одним из величайших научных открытий — преодолением иммунной несовместимости, обеспечившим возможность и эффективность трансплантаций органов одного человека другому.

Еще на заре производства трансплантаций хирургам не всегда удавалось вовремя осуществлять операции из-за отсутствия необходимого органа. При пересадке сердца первыми донорами были люди, попавшие под тогдашние транспортные машины — автомобили. Об оптимальном подборе трансплантируемого органа не могло быть и речи.

По этой причине и из-за сложности самой операции в то время трансплантация применялась только в критических случаях. Тем более, что до открытия циклоспорина эти операции давали лишь отсрочку от неминуемой смерти пациентов, так как трансплантированный орган отторгался через некоторое время — отмирал, рассасывался, после чего либо приходилось произвести повторную операцию, либо наступала смерть.

Само донорство — явление достаточно старое. Первые доноры давали кровь для раненых на войне, — затем донорство крови стало широко распространенным. Эти доноры были почти исключительно добровольцами: сдача крови никоим образом не отражалась на их здоровье. Исключением, преступным, было лишь принудительное взятие крови во время II Мировой войны в ХХ веке — его производили германские нацисты: у военнопленных и даже у детей, иногда всю. Позже, чем донорство крови, появились донорство кожи, глаз, зубов и, довольно редкое, костного мозга — для спасения получивших лучевую болезнь.

Источником внутренних органов являлись исключительно свежие трупы людей, хотя какой-то период после открытия циклоспорина существовал особый вид преступления: похищение, торговля и убийство людей, в том числе и детей, для получения органов для трансплантаций, с которым обществу пришлось вести жестокую войну.

Постепенно освоение техники консервирования органов дало возможность создать необходимый трансплантационный фонд. С его помощью удавалось спасать уже всех кого можно.

Но материал этого фонда не был достаточно хорош. Поэтому сочли допустимым и гуманным умерщвлять безнадежных идиотов, содержавшихся в специальных клиниках. Качество пересадок было улучшено. Кроме того, удалось улучшать здоровье весьма, правда, ограниченного количества людей, которым не угрожала смерть. Блестящие результаты подобных пересадок толкали на поиски возможности расширения их производства.

Возможность широкого использования внутренних органов животных, вначале казавшееся невероятно заманчивым, не подтвердилась для большинства видов трансплантации. Перспективность же применения человеческих органов повышалась еще и тем, что увеличивалась продолжительность жизни людей, которым хирурги заменяли ряд изношенных органов. Этим способом удалось добиться результатов раньше, чем другими. И постепенно, начиная с единичных случаев, утверждаемых всемирным голосованием для спасения или продления жизни исключительно крупных ученых, двинулись к широкому использованию неполноценных в качестве доноров-смертников.

Окончательно это явление утвердилось после первой удачной операции пересадки головы гения на тело неполноценного. Восторг по поводу этой сказочно сложной операции был настолько велик, что большинство людей весьма благосклонно отнеслись к словам хирургов, осуществивших ее. Вот что они завили. — Лал включил экран. Человек с погонами, атрибутом медиков, ставших после исчезновения войн главными защитниками человечества, говорил:

— Наша эпоха крайне скудна крупными открытиями: мы страшно медленно движемся по пути научного прогресса. Все мы бьемся над поисками выхода из данной ситуации.

К сожалению, ограниченные возможности организма ставят предел повышению интенсивности нашей работы. Усилия наиболее способной части человечества добиться успеха за счет беспощадного отношения к себе имеют следствием быстрое изнашивание организма и тяжелые заболевания различного рода.

Все они, за исключением связанных с заболеванием мозга, радикально излечимы с помощью способа, обладающего почти стопроцентной надежностью. Но для этого приходится жертвовать наименее ценной частью человечества. Здоровье и связанная с ним продолжительность жизни полноценных ученых, являющихся двигателями прогресса, приобретаются за счет жизни малоспособных, неполноценных людей, которые используются как доноры-смертники.

Если рассматривать это с точки зрения интересов человечества в целом — такой порядок правилен, справедлив. Неполноценные не растрачивают свое здоровье из-за полной неспособности к интенсивному интеллектуальному труду, а в других видах труда, которыми они способны заниматься, общество совершенно не нуждается. Находясь на содержании общества, они должны давать что-то взамен, чтобы не быть ненужной обузой.

В нас тощее время складывается правильное разделение функций между людьми, базирующееся на их способностях. Я имею в виду установившийся способ воспроизводства человечества. Полноценные женщины имеют возможность целиком посвятить себя своей работе, интеллектуальному труду, благодаря тому, что не способные к нему женщины вынашивают, вскармливают и нянчат их детей. В этом проявляется проникновение в правильное понимание законов природы, совершенно очевидных.

Но нам следует учиться мудрости у природы более последовательно. Если мы взглянем пристальней, то мы обнаружим, например, у муравьев — наиболее типичных общественных животных, как специфическая группа особей — самцы, выполнив свою функцию — гибнет, так как стала более не нужной своей большой семье, своему сообществу. Это явление — также следствие объективных законов природы, чья неизбежная и даже, как может показаться, жестокая необходимость способствует лучшему выживанию вида в целом.

Человек — не муравей, но наивно думать, что он полностью порвал связь с природой. Убивая неполноценного, вклад которого в сумму общечеловеческого труда равен нулю, мы можем обеспечить здоровьем и долголетием полноценного, растратившего свое здоровье на себя и на неполноценного, пользующегося плодами этого труда. Человечество в целом как вид при этом выигрывает, притом весьма ощутимо. И в этом безусловная моральная оправданность использования части неполноценных в качестве доноров-смертников.

Не будем ужасаться жестокой справедливости сделанного вывода: в настоящее время другого выхода не существует. Ведь получаем же мы необходимые нашему организму белки, убивая животных, хотя люди будущего, научившись производить полноценные синтетические белки, возможно, станут вегетарианцами. Возможно, что в будущем мы научимся и восстанавливать здоровье и продлевать жизнь людей другими способами.

Но в настоящее время мы еще лишены этой возможности, и поэтому человечество сейчас не в праве отказываться от тех огромных выгод, которое дает использование доноров-неполноценных. Конечно, здесь имеются неприятные стороны, неизбежность которых необходимо понять, и примириться с ними, не заостряя на них внимание. Точно так же, как есть неприятные стороны, связанные с употреблением в пищу мяса животных.

Правильная организация дела должна способствовать успеху. Я имею в виду, что донор не должен знать об ожидающей его участи, до момента использования находясь в наиболее благоприятных и удобных для него условиях, не противоречащих при этом, разумеется, его функциональному назначению.

В настоящее время порядок использования доноров еще не удовлетворителен. Для полного эффекта необходимо непрерывное и планомерное комплектование донорского контингента, правильно подобранного и достаточного численно.

Будущие результаты несомненны. От себя лично и от имени моих коллег ставлю этот вопрос на всемирное обсуждение и голосование. — Экран погас.

— Эти слова упали, как семена на хорошо подготовленную почву. Готовые жертвовать собой, беспощадные к своему здоровью, люди были беспощадны и к другим. Создание постоянного контингента неполноценных-доноров сочли необходимым и своевременным шагом, исторически оправданной жертвой. Против голосовало ничтожно мало.

— Общался ли ты с донорами сам?

— Да. Но очень мало. Это закрытая группа, живущая в специальных зонах. С ними только врачи-тренеры, ведущие подготовительную работу. Специальное питание, четкий режим, система тренировок, в основном по системе хатха-йога, — весьма квалифицированное выращивание на этих плантациях человеческих организмов.

А внешне — Аркадия. Безупречное здоровье и великолепнейшее физическое самочувствие, беззаботный покой и неизменно отличное настроение. Весьма вкусная пища — хотя и строго необходимого состава. Спортивные игры и зрелища, специальные фильмы, бани, пиры с музыкой и танцами.

Их обслуживают специальные гурии и гурио: мужчин и женщин этой группы никогда не содержат вместе. Но частота встреч с гуриями каждого из них четко определена врачем-тренером. В необходимых случаях их чувственность подавляется медикаментозно; крайне, правда, редко — применяется кастрация.

Они счастливы: довольны своим настоящим — а впереди их ждет переезд в другое место, где жить будет еще приятней, но это надо заслужить усердной тренировкой и точным исполнением всех указаний тренера. Эта мысль усиленно культивируется в их сознании, и они с нетерпением дожидаются «переезда».

О том, что их ждет на самом деле, разумеется, абсолютно не подозревают. Если какой-нибудь из тренеров пытается рассказать им правду, его немедленно изолируют от них и, согласно клятве, данной им, без суда подвергают длительному бойкоту, а доноров, слушавших его, изолируют и используют в первую очередь. Несмотря на то, что — самое интересное! — доноры этим тренерам ни разу не поверили.

— Как долго они живут?

— Порядка тридцати лет, и, как правило, более двадцати. Их используют молодыми, но полностью сформировавшимися.

— Их умерщвляют непосредственно перед операцией?

— Совершенно не обязательно! Внутренние органы, помещенные в соответствующую среду, могут сохраняться очень долго: в хранилищах хирургического ремонтного фонда я видел множество сердец, продолжающих пульсировать. Притом, если перед каждой операцией умерщвлять донора, используя один, максимум несколько органов, их потребуется слишком много — это дополнительная немалая работа: слишком неэкономично. На самом деле происходит максимальное использование.

Используются не только внутренние, но и внешние органы: конечности, уши, носы, глаза, скальпы, кожа, бюсты, фаллосы. Используются кости, надкостница, зубы, костный мозг. Неиспользованные мышцы и органы, не соответствующие требованиям хирургического ремонта, утилизируются как пища для животных и неполноценных или сырье для промышленной переработки. Ничего не пропадает!

— Но за счет этого восстанавливается здоровье и удлиняется жизнь полноценных.

— Да. Они умирают не для потехи, как римские гладиаторы, а ради пользы, которую могут приносить, только отдав свою жизнь — и лишь таким путем сделать факт своего появления на свет значимым и нужным. Вот то, что зримо лежит на поверхности; то, что известно всем — и каждому кажется естественным.

— Но не тебе — ты с этим не согласен?

— Абсолютно. Всех неполноценных лишили собственной воли: распоряжаются ими, как скотом — не интересуясь их желанием, не спрашивая их согласия. Воспользовавшись недостаточными способностями в детстве, их окончательно калечат соответствующим воспитанием, которое Дан как нельзя более правильно назвал дрессировкой.

А эта группа, доноры? У них отнимают самое ценное — жизнь! Какие ни приводи доводы — это убийство. Убийство существ, родившихся людьми! И, главное, не такое уж нужное, как считают.

— Позволь, разве без этого возможно обеспечить продолжительность жизни почти до двухсот лет?

— Ну, во-первых, достигнутая продолжительность жизни — не исключительная заслуга хирургического ремонта. Она результат очень многого: мы дышим чистым воздухом, не загрязненным вредными примесями; едим здоровую, хорошо сбалансированную пищу; мы с самого детства уделяем много внимания физической культуре. Во-вторых, есть уже возможность в значительной степени отказаться от хирургического ремонта, чтобы жить столько же.

— А, система непрерывного наблюдения!

— Верно, Эя. В чем она состоит, знаешь?

— Более или менее. Человек непрерывно наблюдается с помощью приборов, находящихся в его жилье, ложе и на одежде. Объем информации о всех процессах в его организме колоссально возрастает по сравнению с нынешним, получаемым как и в старину, при периодических врачебных осмотрах. Поток информации обрабатывается всеобщей диагностической киберсистемой. В результате вовремя выявляются малейшие изменения в организме и принимаются нужные меры: даются указания о необходимых изменениях режима питания, упражнений; если надо, назначаются лекарства, причем — самые легкие. В более серьезных случаях дается оповещение врачу.

Результаты испытаний на подопытных неполноценных были поразительны. Но при этом даже такая ограниченная система была неимоверно сложной. А чтобы охватить постоянным наблюдением все человечество, нужно создать систему, по сложности многократно превосходящую систему управления промышленностью Земли. Память этой системы должна содержать всю сумму медицинских знаний, чтобы обеспечить диагностирование. В свою очередь, анализ поступающей информации должен обеспечить выход выводов по оптимальной коррекции здоровья и выявление каких-либо общих тенденций в состоянии организмов большинства или достаточно больших групп. Работа системы непрерывно контролируется медиками, чтобы избежать непрогнозируемого отрицательного эффекта. Система должна иметь самую высокую надежность и быть обеспечена дублированием для гарантии ее.

— И что дальше? — спросил Дан.

— Ничего. Трудоемкость создания такой системы неимоверно велика. Это было настолько очевидно, что вопрос о ее создании даже не стали предлагать для всемирного обсуждения.

— Но она уже принципиально возможна, и следовательно, использование доноров уже нельзя считать оправданным? — снова спросил Дан.

— Все зависит от того, как подойти к вопросу, — ответил Лал. — Хирургический ремонт — способ хорошо отработанный и не вызывающий сомнений в смысле результатов. И, главное, его использование несравненно дешевле, чем создание системы непрерывного наблюдения — СНН. Это и явилось, как сказала Эя, главным тормозом. Тем более что это совпало по времени с подготовкой первого полета гиперэкспресса, на которую были брошены все силы. Потом нашлись другие веские причины, чтобы снова отложить создание СНН уже после отлета Тупака.

Причем, самое страшное заключается в том, что почти все находят использование доноров совершенно нормальным и не видят никакой сугубой причины отказа от него. Создание СНН не кажется остро необходимым. Проще и дешевле резать доноров! Люди еще не оттаяли: конец кризиса только начался. Все еще впереди.

Но этот зверский способ ремонта людей должен исчезнуть. Обязательно! Ибо он противен истинно человеческой сущности, только глубокий общий упадок сделал возможным его появление.

— Но вот тот хирург сравнивал необходимость умерщвления доноров с убоем животных для еды. Так где же грань человечности?

Лал улыбнулся:

— На этот вопрос мне уже приходилось отвечать — во время полемики с людоедами. Животные — не люди: они живут по законам борьбы за существование, жестоким с точки зрения человечности. Убивая отдельных животных для еды, получения кожи и меха, человек не преступает эти законы, направленные лишь на сохранение вида. Здесь — по-моему — все правильно.

А люди — это люди: они существуют уже по другим законам: каждая человеческая жизнь имеет индивидуальную ценность.

— Ты считаешь абсолютно недопустимым жертвовать неполноценной частью человечества даже ради общего прогресса только из-за негуманности этого?

— Нет. Еще из-за возможных последствий принципа разделения людей на полноценных и неполноценных.

Что отделяет неполноценных от остальных людей? Их неспособность к труду, недоступному и роботам. Именно это. То, что их можно заменить роботами. Что и делается.

Но роботы становятся все совершенней. Рассуждая последовательно, мы в пределе придем к признанию полноценными исключительно гениев, количественно ничтожную часть человечества. Согласны?

Но гениям, окруженным огромным количеством роботов, ни к чему так же огромное количество неполноценных, — и тех, кого нет возможности использовать должны просто убивать, чтобы избавиться от ненужной обузы.

Это будет царство сверхсовершенных роботов, фактически заменивших людей, во главе с гениями — ничтожно малым количеством считающихся полноценными людей. Роботы вытеснят людей их собственными руками. Таков логически последовательный вывод из принципа разделения людей на полноценных и неполноценных, и в этом выводе — очевидная порочность этого принципа.

— Почему не может увеличиться вероятность появления гениев?

— Вполне допустимо — но это не меняет картину. Они, все равно, никогда не составят большинство человечества.

— Да: жуткий вывод!

— Вот и хорошо!

— Почему?

— Что может заставить задуматься.

— Лал, а ты не сгущаешь краски?

— Нет. Я только более контрастно рисую: чтобы было ясней. Ну, что: хватит на сегодня?

— Да уж… — Они были страшно уставшие, побледневшие.

«Надо будет сделать перерыв. Хоть на один день. Пусть уляжется,» — подумал не менее уставший, но довольный Лал.

14.

Но уже на следующий «день» Дан просит продолжать:

— Лал, ты ничего не сказал о донорах для таких, как я, — он смотрел на свои руки.

— О них немного можно добавить к тому, что я говорил о других донорах: к ним относится почти все, что к тем, только предъявляются самые высокие общие требования — ко всему организму в целом — плюс эстетические требования к телу. Соответственно, у них несколько иная подготовка. Они — исключительно потомки других доноров, результаты специальной селекции.

— Потомственные неполноценные?

— Да. Но о них мы поговорим позже.

А сейчас я вас познакомлю с другой группой доноров, стоящих особняком от доноров для хирургического ремонта: назначение этой группы — поставлять мозг для биокибернетических систем. Судьба этих доноров — та же, что предыдущих. Взятый у них головной мозг является главной частью биокиберов — варианта киберсистем, когда сверхкомпактность является остро необходимым условием их работы.

В простейших киберсистемах удается обойтись мозгом животных. Для более сложных систем, которые можно рассматривать как киборгов низшего порядка, используется мозг этих доноров. Пересаженный в биокибер, мозг непосредственно связан с датчиками и исполнительными органами системы, получающими в ответ на сигналы датчиков соответствующие команды. Действие мозга усилено обычными киберблоками, обеспечивающими огромную скорость переработки информации.

Создание биокиберов — дело слишком сложное, исключающее возможность применения случайного материала. Пригоден только мозг, качества которого точно определены и максимально усилены специальной предварительной тренировкой. Этими данными могут быть память, быстрота реакции, внимательность к сугубо определенным явлениям, звуко- и цветовосприимчивость, способность к устному счету — и так далее. Эти доноры используются с более раннего возраста, нередко — в детском. По возможности используются и отдельные органы их тела, но без предъявления специальных требований в связи с этим к их тренировке.

В отличие от биокиберов, настоящие киборги управляются мозгом полноценного, решившегося исключительно добровольно перед своей смертью на пересадку в киберсистему, где ему обеспечены условия длительного существования. В киборге мозг полностью сохраняет творческие возможности и индивидуальность — и главное, способность к принятию нетривиальных решений, на что не способны киберы. Зачастую это мозг очень крупного ученого. Такого, как Тупак.

Киборги способны существовать в среде, недоступной человеку с обычным телом: до сих пор они были разведчиками Дальнего космоса; кроме того — они разведчики недр Земли и других планет и дна земных океанов. Имеют несравнимо большее в сравнении с обычными людьми количество ощущений, обеспечиваемых всевозможными датчиками, и могут жить до тысячи лет.

Но киборги, в общем-то, явление исключительное. Казавшаяся когда-то заманчивой и весьма перспективной, киборгизация широко не распространилась: очень немногих привлекает длительное существование, начисто лишенное человеческих радостей, возможных только в телесной оболочке. Поэтому для биокиберов используют специальных доноров.

Вот и все, что я хотел о них сказать.

— Биокиберы, кроме их компактности, и более надежны, — добавила Эя. — При выходе из строя какого-то участка мозга его работу берут на себя клетки других участков.

— Совершенно верно! Вопросы?

— Пока нет.

— Перехожу к следующей группе — подопытным.

На них проводят окончательные испытания после проверки на животных новых лекарств, физиотерапевтических и других вновь применяемых видов лечения, действие создаваемой медицинской аппаратуры. На них же проводится отработка новых видов операций и стажировка хирургов. Проверяется различная новая пища, внедряемая в употребление, и синтетические продукты. Проверяется безопасность или степень токсичности различных сред, и отрабатываются правила безопасности. И многое другое.

Жизнь их проходит под постоянным наблюдением и строго регламентирована в соответствии с программами испытаний. Опыты, производимые над ними, не всегда безболезненны. Их специально заражают разными болезнями. Часть их гибнет во время опытов, но остальных никогда специально не умерщвляют, так как продолжительность их жизни представляет интерес для исследований.

В целом, их существование по сравнению с другими группами значительно беднее радостями. Для этой группы отбор зачастую ведется по наличию различных болезней и отклонений.

— На них делали опыты по созданию ихтиандров — людей с вживленными жабрами. Экологи всерьез прорабатывали вопрос заселения ими верхнего слоя мирового океана. Но оказалось слишком много «но», и главное из них — то, что ихтиандры плохо переносят пребывание в космосе и поэтому не могут покидать Землю, что не дает им возможность делать по желанию все, что могут люди с обычным организмом. А в неполноценных ихтиандрах при наличии роботов нужды нет, — снова дополнила Эя.

— Гурии вышли из этой группы. Их предшественники использовались для сексологических опытов. Эта работа в части ряда проблем велась в контакте с социологами, которыми и была впервые высказана мысль об упрощении организации сексуальной жизни при дефиците времени, используя неполноценных.

Была проведена широкая проверка. В ней приняли участие представители всех возрастных групп полноценных. Исключительная простота организации контакта и связанная с ней экономия времени, а также буквально профессиональный уровень умения этих неполноценных вызвали огромное количество положительных отзывов.

В результате — создали группу, предназначенную для удовлетворения сладострастия. В нее отбирали женщин и мужчин наиболее красивых, физически привлекательных, сексапильных. Какой-то поэт сравнил их с райскими девами ислама — гуриями, и постепенно это название стало привычным.

В появлении гурий нашла свое завершение установившаяся абсолютная половая свобода полноценных. Проблемы исчезли. Совокупиться стало так же просто, как оправиться. То же элементарное удовлетворение естественной физической потребности. Гурии действительно служили сексуальным унитазом — Дан сказал как нельзя более точно. Человечество получило всегда готовых, безотказных наложниц и наложников, обслуживающих его — как когда-то проститутки и альфонсы. Гурий, естественно, невозможно сравнить с афинскими гетерами, услаждавшими мужчин не только телом, но и образованностью, тонким вкусом.

— Прости, но проституция, кажется, была добровольной профессией?

— Да, — если не считать, что альтернативой ей были тяжелый труд или нужда. Проституткам платили деньгами, позволявшими существовать материально. Гурии — взамен прямо получают право на существование.

Просто, удобно! Вызвал, совокупился — и спи. Не требуется никакой взаимности. Бери, что нравится. Их покажут тебе на экране вместе с персональными цифровыми показателями. Хочешь, выбирай сам — или подбор на максимальное соответствие произведет компьютер, в который ты передашь из своего архива собственные данные.

— Их же используют для полового образования молодежи.

— Совершенно верно: для обучения технике совокупления.

— Дефлорацию девушек всегда производят гурио.

— И с их помощью берется материал для генофонда.

— Вот, вот! Все о них. Особенно после рассказа Дана. Вопросы?

— Продолжай, брат.

— Осталась еще группа воспроизводства: роженицы, кормилицы и няни. Но прежде я хочу рассказать о потомственных неполноценных.

Причина их появления: комплектование групп за счет отбраковки детей в большей части случаев не дает материал, оптимальный с точки зрения тех, кто его использует. Для устранения этого недостатка параллельно с отбраковкой стали использовать получение потомства неполноценных с наилучшими специфическими данными. Потомственные неполноценные не составляют отдельную группу, входят в группы своих родителей.

Раньше всего они появились в донорских группах для покрытия дефицита определенных органов необходимого качества, недополученных за счет отбраковки. Затем — в ряде случаев их стали специально выводить для получения органов улучшенного качества. Появилась селекция неполноценных, мало отличающаяся от выведения племенных пород домашних животных.

Есть специальные потомственные доноры даже с гипертрофированными качествами каких-то органов. Пересадка такого органа исключает трансплантацию нескольких органов, обеспечивая нормальное функционирование в условиях ослабленной деятельности не замененных органов. Зачастую такая гипертрофия происходит в ущерб организму донора в целом.

Так называемые полные доноры, тело которых без головы целиком используется для обновления академиков, — как я уже говорил, исключительно потомственные доноры. Элита-рекорд по физическому здоровью и экстерьеру.

В центре внимания очень многих находится селекция гурий, служащая для получения очень красивых экземпляров. Конкурсы красоты таких гурий весьма популярны. Эту селекцию именуют декоративной — она своеобразный вид искусства: создание живых скульптур. Полноценные иногда копируют их внешность с помощью пластических операций.

Но и среди этих селекционеров есть такие, которые утрируют какие-то отдельные качества в ущерб организму и создают нежизнеспособные, быстро стареющие создания, обеспечивая себе кратковременный успех. Как в случае живого повторения Афродиты Милосской.

Общий существенный недостаток этих всех без исключения творений — их принадлежность к неполноценным и связанная с этим умственная неразвитость. Как сказал поэт:

   Кто объяснит, что значит красота?    Высока грудь, иль стройный гибкий стан,    Или большие очи? Но порой    Все это не зовем мы красотой.    Уста без слов любить никто не мог.    Взор без огня — без запаха цветок.[1]

Их очень мало используют по сравнению с обычными гуриями, чтобы дольше сохранить их красоту. Подобную гурию или гурио можно получить лишь по жребию.

— Лал! Но ведь получается полное противоречие. Выходит, что гораздо лучше использовать потомственных неполноценных. Гарантированное наличие более высоких качеств: так сказать, лучший материал. Но вся эта система существует как способ использования людей, не способных к интеллектуальному труду, — а использование потомственных неполноценных, более качественных, снова делает этих людей никому не нужными, — перебила его Эя.

— Именно так! Не думайте, что этого не понимают. Поэтому потомственные допускаются только как исключение и составляют ничтожную часть неполноценных.

Давайте вернемся к тому предельному выводу из принципа деления людей на две неравноценные категории, который вы назвали жутким. То малое количество неполноценных, которое может быть необходимо кучке гениев, должно быть — по логике вещей — наивысшего качества. Значит, это должны быть исключительно потомственные неполноценные. Они не должны иметь с гениями уже никакой генетической связи, то есть параллельно должны существовать две совершенно замкнутые категории людей, две расы — точнее, два подвида; они должны состоять только из элиты потомства каждой этой группы. Остальные люди — отбракованные — должны уничтожаться. Так!

— Неужели ты думаешь, что может дойти до этого?

— Твердо верю, что нет. Не думаю, что всем нам, полноценным, не удастся вовремя понять, что эта тенденция имманентно заложена в существующей системе, и пока ничто, по сути, не противостоит возможности ее развития. И, снова, что биологические законы не могут быть господствующими в человеческом обществе.

— Но ты говоришь загадками: не делаешь никаких выводов.

— Терпение! Прежде, чем сделать выводы, я расскажу все, что считаю нужным.

15.

Лал начал следующую беседу словами:

— Нам осталось теперь рассмотреть только группу воспроизводства, о которой нам немало сообщила Ева.

Исторически — эта группа была первой. Я сейчас расскажу о ее возникновении, являющимся началом общего раскола человечества на две неравноправные категории. Истоки его — в процессе отмирания семьи как устойчивой самостоятельной общественной ячейки.

В древности семья, основанная на взаимном влечении, или, как его называли, любви, или на каких-то других условиях, имела главной целью рождение и выращивание детей. Одновременно она являлась автономной хозяйственной единицей с общим бюджетом и, за редким исключением, общим имуществом.

Основная забота о детях лежала на женщинах: матерях, бабках. В классовые эпохи женщины привилегированных классов перекладывали повседневный уход за детьми на нянь, — сначала подневольных, затем наемных. Образованием детей занимались специальные люди — педагоги.

По мере развития общества оно стало все в большей степени брать на себя заботу о воспитании, а затем — и об уходе за детьми. Сначала школы и университеты, потом детские сады и ясли. Последние давали женщинам возможность при наличии детей продолжать работать, а не заниматься только уходом за ними и домашним хозяйством. Связь детей с родителями при этом нисколько не прерывалась.

Нормой считалась семья, основанная целиком на чувстве взаимной любви. Не признавалась допустимой какая-либо интимная связь вне семьи. Однако, это был идеал — действительность далеко не всегда ему соответствовала: интимные связи вне семьи нередко имели место. И чувство могло пройти — семья распасться, что создавало крупные проблемы из-за общих детей.

В отсутствие этих явлений семья являлась наилучшим социальным устройством для детей. Постоянное взаимное общение было основой близости детей и родителей в течение всей жизни. Дети, потерявшие родителей, назывались сиротами: их считали несчастными. Постепенное освобождение от повседневных забот лишь позволяло родителям уделять детям все большую часть свободного времени, не снимая с них значительной доли забот о воспитании и материальном обеспечении.

Забота о детях не была обузой для родителей. Это было осуществление естественной потребности, — нелегкой, но радостной. Дом без детей считался пустым. Когда ребенок болел, кроме врача за ним ухаживали родители, бабушка, дед, братья и сестры.

Родственна близость людей являлась неотъемлемым элементом жизни того времени. Вырастая и уже живя отдельно, дети продолжали поддерживать постоянный контакт со своими родителями, братьями и сестрами, интересовались их делами и помогали друг другу в нужный момент, навещали их и собирались вместе на семейные торжества. Родственные отношения, сохраняя элемент душевной теплоты в жизни, связывали поколения. Они существовали параллельно дружеским связям.

Когда развитие производства и общественных отношений совершенно освободило людей от материальных забот, исчезли и материальные обязанности членов семьи по отношению друг к другу. Теперь их связывали только нематериальные стимулы. В этих условиях семья начала становиться все менее прочной.

Проблемы, которые возникали вследствие этого, стали устранять, максимально освобождая родителей от заботы о детях, которую брало на себя общество, перепоручая ее педагогам. Люди все больше занимались интеллектуальным трудом, становящимся главным смыслом и интересом жизни, вытесняющим все другие интересы. И все меньше внимания уделяли детям.

Но связь еще не была оборвана. Каждая женщина рожала не менее двух детей, которых растили в детских учреждениях. Родители навещали их там, продолжали проявлять к ним внимание, интересоваться их здоровьем и развитием, и проводить вместе еще какую-то часть свободного времени. Это было время приближения нашей эпохи упадка.

После короткого периода, когда было сделано необычайно большое количество крупнейших, фундаментальных открытий, наступило длительное время без единого крупного открытия и со считанным количеством таких достижений, как удачное завершение длительной работы по производству пересадки головы на новое тело. Годы, казавшиеся невыносимыми из-за предыдущих великих успехов.

Выход видели — в первую очередь — в интенсификации труда. И тут первым шагом явилось перераспределение между членами общества обязанностей, связанных с собственным воспроизводством. Чтобы не отрывать большую часть женщин от работы на то время, которые они тратили на вынашивание детей, воспользовались давно существовавшим способом: имплантацией оплодотворенной яйцеклетки, зиготы, другой женщине и вынашивание плода ею.

Этот способ возник когда-то как мера помощи женщинам, которые желали иметь своего ребенка, но по каким-то физическим причинам не были способны на рождение его. Так как усыновить или удочерить чужого ребенка не всегда была возможность, им можно было помочь таким путем. По мере совершенствования медицины и повышения всеобщего здоровья имплантация зигот применялась все реже; можно сказать, почти исчезла.

И тут о ней снова вспомнили. Поручить вынашивание и рождение детей наименее способным женщинам, а более способные пусть продолжают интенсивно трудиться! Это казалось прекрасной идеей.

Все произошло поразительно быстро. Затрачивая на создание ребенка ничтожно мало времени, женщина, его генетическая мать, уже не могла ни привыкнуть, ни привязаться к младенцу, которого родила за нее другая. Все более поглощенные работой, родители, генетические, постепенно прекращают общение с детьми.

Социологи оценивали произошедшие перемены весьма положительно. Во-первых, все дети стали получать исключительно квалифицированный уход. Во-вторых, их воспитанием занимаются только специалисты-педагоги: исключены все отрицательные стороны участия в воспитании родителей, далеко не всегда делавших все совершенно правильно. В-третьих, на детях никоим образом не отражаются взаимоотношения родителей, тем более что семья как таковая уже практически исчезла. В-четвертых, появилась возможность оптимально, с учетом требований генетики, используя необходимую информацию, переработку которой осуществляет суперкомпьютер, производить подбор генетических родителей.

На фоне всеобщего напряжения, вызванного желанием вырваться из начавшейся полосы упадка, все это казалось просто прекрасным. «Человечество, наконец-то, слилось в единую семью!».

Воцарилась абсолютная свобода в личной жизни, уже никак не связанной с рождением детей. Личная жизнь каждого больше никого не интересовала.

Дети, которые уже не знали родителей, стали всеобщими — и ничьими. Родственные отношения и семья исчезли. Если бы не все это, появление социальной категории неполноценных было бы абсолютно невозможно.

Даже при минимальном общении ни одна мать не допустила бы, чтобы с ее ребенком обращались, как с рабом или животным, каким бы он не был малоспособным. Родственные отношения надежно защищали когда-то малоспособных от превращения в неполноценных: они жили тогда среди остальных людей, выполняя посильную работу.

Теперь, превратившись в сирот, они остались один на один с обществом, которое стало смотреть на них, как на ненужную обузу. Их единственной защитой могли быть только педагоги, большую часть которых удалось убедить в необходимости отбраковки, — а силы остальных были чересчур малы.

Что делать с малоспособными? Уничтожать? Нет, конечно! Использовать — как используется абсолютно все, что только возможно, вплоть до трупов и экскрементов. Пусть исключительно они вынашивают, рожают, кормят грудью и нянчат детей. Это почетная миссия. Вот и прекрасно!

А остальные? Что с ними делать? А что угодно! И сделали: одних стали выращивать до нужного состояния, чтобы потом зарезать и воспользоваться их органами; других использовать как подопытных животных — после кроликов, морских свинок и обезьян; третьих — довольно гнусным образом употреблять для удовлетворения похоти.

— Но ведь была от этого какая-то польза?

— К сожалению, да. Общая интенсивность труда была выше, чем в предыдущую эпоху — и это частично заслуга использования неполноценных.

Но подобное оправдание имело и рабство. Благодаря ему перестали убивать пленных. И за счет труда рабов у свободных появилось время для занятий искусством, наукой и философией. И к тому же, одной интенсификацией труда нельзя было исправить создавшееся положение.

Наша эпоха — прямое следствие предыдущей. В ту эпоху удалось совершить фундаментальные открытия, позволившие проникнуть в совершенно новую область строения материи, совершенно необычную — почти неприемлемую с точки зрения прочно укоренившихся взглядов и «здравого смысла». Область огромную, требующую массу времени и усилий, чтобы охватить все ее стороны, прочно освоить ее. Привыкнуть настолько, чтобы свободно мыслить ее категориями. Чтобы она устойчиво заняла свое место в практической деятельности людей.

Мне кажется, что такие периоды будут неизбежно повторяться после каждой серии фундаментальных открытий, вторжения в совершенно новую, крупную область тайн природы. И, возможно, такие периоды будут становиться все длинней.

Надо понять это, чтобы не пытаться ускорять научный прогресс существующим образом. Его вред намного превышает извлеченную из него пользу. Та дегуманизация общества, которая его создала, и которую затем он питал и укреплял, укоренилась настолько, что ее никто совершенно не замечает. Пора остановить ее, пока не поздно! Её необходимо искоренить, а для этого — уничтожить бесправие неполноценных. Тем более, что оно с точки зрения необходимости изживает себя.

Вопросы? Опять нет? Да что с вами? Почему не спорите со мной?

— Понимаешь: нам, действительно, трудно сейчас возразить что-нибудь против. Но выводы? Какие практические выводы, Лал?

— Извлеките их из того, что я сказал вам сегодня: этого достаточно. Если еще не поняли — подумайте! Даю вам ровно неделю.

Лал прочно замолк. На целых семь «дней». Постоянно дежурил в «ночные» часы и отсыпался «днем»: специально оставлял их одних — пусть обсудят все без него. Не произносил ни слова, когда был вместе с ними, — курил или играл со щенком; он старательно не замечал их вопросительные взгляды.

Но в четверг, отдыхая после бани, они оба насели на него.

— Лал, может быть — хватит?

— Я дал вам еще день.

— Но мы уже устали спорить!

— И не хотим ждать еще день!

— Тогда давайте: что вы надумали?

— Мы сошлись в главном: институт неполноценных подобен древнему рабству в самой мерзкой форме. Это первое.

— Да, это так. Но не совсем. Они схожи только в бесправии рабов и нынешних неполноценных. Но в древности эксплуатировали труд рабов, а в труде неполноценных никто не нуждается — их используют почти так же, как домашний скот. Исключение из правила — только няни. Наибольшее сходство с рабами — у гурий. Вот так! Прошу простить: по-моему, я уже начинаю повторяться.

— Неважно! Второе: институт неполноценных бесчеловечен — противен истинно человеческой сущности, — ибо тенденция, заложенная в нем, таит в себе величайшую опасность.

— Пока вы слово в слово повторяете меняя.

— Только я — потому что согласен с тобой целиком. А Эя…

— Я — только допускаю возможность твоей правоты. Законы природы, действительно, кажутся зачастую довольно жестокими, если подходить к ним с меркой человеческой этики. Поэтому возможно и то, что ты не прав. Поэтому не могу решить окончательно. Но очень хочу тебе верить, и с эмоциональной точки зрения я на твоей стороне. Говори дальше, Дан!

— Третье — принципиальный вывод: я считаю, Эя допускает, что существующее положение должно быть изменено. Все люди должны обрести человеческие права: в этом мы принимаем твои основные взгляды. Но главное — как это сделать? Ты не сообщил нам своих конструктивных выводов, а сами мы к единому мнению не пришли.

— Ну, и как считает добиться цели каждый из вас?

— Я: для этого надо рассказать всем о том, на что ты открыл глаза нам. И по возвращении готов принять в этом самое активное участие. Не буду из-за излишней скромности недооценивать свой авторитет — он должен помочь успеху пропаганды. К моменту нашего возвращения обстановка для нее должна стать более благоприятной, чем сейчас. Как ты думаешь, брат?

— Ну, нет — меня не торопи! Говорите пока вы. Я хочу прежде знать, что вы сами думаете.

— У меня все. Пусть теперь скажет Эя.

— А мне кажется, что в первую очередь надо устранить условие, породившее их. Женщины сами должны рожать и растить детей. Тогда исчезнет отбраковка: ни одна мать не допустит ее в отношении своего ребенка.

«В точку!!!».

— Взамен увеличится еще больше потомство неполноценных, — сразу же возразил Дан. — И не начнут же женщины вдруг рожать!

— Начнут: глядя на ту, которая первой сделает это.

— Ну, сие весьма проблематично. Кто из женщин в настоящее время готов пойти на это? Никто, я думаю.

— Такие есть! Ева мне говорила, что есть! И она сама — в первую очередь. Ты напрасно так скептически относишься к этому. Лал! Ну, скажи ты, наконец!

— Эя права! Она женщина — и смогла понять главное быстрей тебя. Ты не удивляйся: ей помог инстинкт материнства — он куда сильней, чем мужской, отцовский. Значит, ты говорила с Евой?

— Да. И довольно много. В тот день, когда вы летали на рыбалку.

— Можешь что-то рассказать о вашей беседе?

— Все. В ней не было ничего, о чем мне не хотелось бы говорить.

— Скажи главное.

— Она снова говорила, что женщины сами должны рожать детей. Что связь детей и родителей должна быть восстановлена, что без этого жизнь никак нельзя считать полноценной. Что это необходимо даже для женского здоровья: природа мстит за невыполнение их органами своих функций — заболевание раком матки и груди не такое уж редкое явление.

Что немало ее коллег, с которыми она близка, с завистью смотрят на рожениц или тайком суют младенцам свою пустую грудь. Что они были бы счастливы сами родить и выкормить детей — но в настоящее время им это не дадут сделать. А если они попытаются, то слишком много авторитетных противников, которые будут в состоянии добиться их бойкота — и тогда детей у них отберут. Но она верит, что это, все-таки, неизбежно.

Что сама она готова нарожать уйму детей, если бы мы ее взяли с собой. Захотела — зачем-то — дать мне специальный архив, в котором у нее собраны материалы и программы буквально по всему, что связано с детьми. Я не хотела ей отказать, сделала перезапись и обещала хоть сколько-нибудь с ним ознакомиться. Но пока еще ни разу в него не заглядывала.

— Вы говорили об отбраковке? Она что-нибудь еще сказала тебе о ней?

— Нет. Совсем.

— Она и раньше тоже — никак не связывала между собой эти вопросы. Значит, в ее взглядах ничего не изменилось. И сделанный вывод принадлежит тебе самой.

— Ты не считаешь, что мне его подсказал? Тем, что говорил прошлый раз.

— Разве? — улыбнулся Лал.

— А может быть, и тем, что свозил меня тогда к детям. Ева к этому, конечно, тоже причастна. Тем, что дала мне подержать на руках ребенка. Я представила, что снова прижимаю его к себе, — и вдруг поняла, что если бы знала, что это мой ребенок — скорей бы умерла, чем дала причинить ему зло. Вместе с твоими словами это привело меня к тому, что я сказала.

— Что ж: все правильно! Возврат женщин к материнству я тоже считаю необходимым условием и главным средством уничтожения института неполноценных.

— Позволь, Лал, — возразил Дан, — ты же знаешь, что контингент неполноценных ничего не стоит начать комплектовать без отбраковки — одними потомственными.

— Не совсем так. Ты знаешь численное соотношение обеих категорий?

— Нет, конечно. А что?

— Примерно один неполноценный на десять полноценных. Это соотношение внушает мне сильное подозрение, что под отбраковку попадали и дети с временным отставанием в развитии. Почему? Почему нельзя было установить несколько низший уровень способностей для отбраковки? И дополнить необходимое количество потомственными?

А вот почему: совершенно отсутствует стопроцентное наследование качеств своих родителей; потомки неполноценных — не обязательно неполноценные по своим способностям. Это — непреложная истина, которую генетики, безусловно, учитывают, всячески ограничивая число потомственных неполноценных.

Никто не знает, какая доля потомков неполноценных была бы отбракована, если бы они росли в таких же яслях, садах и школах, как остальные. Сейчас их сразу обучают по примитивной программе, но при этом они в среднем не уступают в развитии отбракованным детям.

Если количество потомственных резко увеличится — а этот процесс уже начался — то среди их потомков будет слишком много таких, правомерность отнесения которых к неполноценным по их умственным способностям можно будет оспаривать.

— А что помешает тогда подбирать для спаривания самых тупых?

— Это слишком ограничит возможность получения необходимых для использования качеств.

— И все-таки? Если добьются, чтобы рождались только тупые дети?

— Нет! Повторяю: ничего не выйдет. Такие будут мало способны к тренировкам и соблюдению режима. Это будет материал слишком низкого качества. Ну, как?

— Сдаюсь! — Дан протянул Лалу руку.

— Ну, зачем? Пропаганда тоже будет неимоверно важна: без нее люди не поймут истинное положение вещей; лишь она сделает ясными цели. И твой авторитет, старший мой брат, сыграет в этом огромную роль. Ну, все — хватит! Одеваться!

Дан вел стол в этот «вечер».

— Будем пить за тебя, Лал, — сказал он поднимая кубок с нектаром. — За светлый твой ум и чуткое сердце, разглядевшие то, что не замечал никто. За то, что ты нам раскрыл глаза и подсказал выход. Будь здоров и счастлив! Да свершатся твои мечты!

Лал тоже поднял кубок:

— Дорогие мои! Сегодня я особенно счастлив — оттого, что я сейчас не только рядом с вами: вы теперь разделяете мои мысли и веру. Давайте выпьем за возрождение социального равенства, за воплощение нашего идеала! — он чокнулся с ними. Они не чувствовали, насколько он напряжен.

Говорить ли им остальное? Не рано ли?

Нет. Лучше всего сказать сегодня. Но — не в данную минуту.

— Как ты шел к этому? Расскажи! — Ему дали удобную возможность подготовить их к главному, и он поспешил ею воспользоваться.

Это был длинный рассказ, потрясший их обоих.

— Лал, поешь, — сказала Эя, когда он кончил. — А то ты умрешь с голоду. Мы-то хоть ели немного.

— Ничего: я терпеливый.

— Куда больше! Молчать столько лет — не сказать мне ни единого слова, — упрекнул его Дан.

— Просто, не хотел тебе мешать делать главное: только оно могло сделать возможным изменить то, что мне удалось разглядеть. Но — если бы я знал о Ромашке!

— Ну ладно! Что ж теперь. А ты поешь, — поешь, все-таки!

Они молча стали есть, и ему не задавали вопросов, но по их нетерпеливым взглядам было понятно, что сегодняшний разговор еще не окончен.

— Лал, брат, а ведь тебе было не легче, чем мне тогда, — задумчиво сказал Дан, когда Лал насытился и закурил. — Но почему ты молчал и потом?

— Ты ждал прихода вести от Тупака. А потом у тебя уже не было сил на новые проблемы.

— И ты берег меня. Но годы подготовки, все десять лет?

— Разве можно было отвлекать от нее? Нет, конечно. Тоже нет!

— Какие вы!!! Вы — оба!

Они удивленно повернулись к ней.

— Что ты, Эя?

— Ну да! Оба! Открыть, додуматься до таких вещей! Мочь такое!

И Лал решил: «Пора!».

— Но ты можешь еще больше.

— Я?! Скажешь тоже!

— Сможешь! Не сомневайся.

— Куда мне! Что — я смогу?

— Хорошо! Послушай, Эя. И ты, Дан. Давайте поднимем кубки за то, что сможешь только ты, Эя. За чудо, которое ты должна сотворить: за то, чтобы ты родила ребенка!

— Что?!! — разом воскликнули они оба.

— Да! За это: без этого ничего не удастся! Ничто не действует убедительней личного примера! Это необходимо. Чтобы, вернувшись, показать людям ребенка рожденного и выращенного тобой. Чтобы люди могли поверить тебе — матери, у которой есть полное право сказать то, что они должны услышать. Потому что ты будешь знать, что говоришь, испытав и проверив все сама! Только тогда удастся убедить стать матерями такое количество женщин, которому уже нельзя будет помешать. Понимаешь?!

Они никогда еще не видели его таким возбужденным, бледным.

— Ведь мы предложим возврат к материнству совершенно другим людям, чем те, что было когда-то. Уже не может быть точного повторения того, что было тогда. «Нельзя дважды войти в тот же поток». И мы должны прежде проверить на современных людях. Чтобы говорить зная, а не предполагая a priori. И этими современными людьми можем быть только мы сами!

— Лал! Ты понимаешь — что хочешь?! Стать матерью? Мне: даже не имеющей представление ни о чем по уходу за ребенком? Здесь: где мы отрезаны от Земли — при полной невозможности какой-либо помощи? На неведомой планете, где нас ждет огромная работа и неизвестные опасности?

— Да! Потому что это нужно! Потому, что это возможно только здесь, где никто не может помешать, — а не на Земле, где это сейчас совершенно невозможно — и неизвестно, сколько еще времени будет невозможно. И поэтому это можешь только ты. И если ты это не сделаешь, то на Земле будет невозможно еще долго, очень долго!

— Послушай, но ты понимаешь: что это значит? Ведь должен родиться человек!! Это же огромная ответственность.

— Понимаю. И еще и труд, и беспокойство, — и даже страх за него. Но кроме того — огромная радость, какой ты даже не представляешь себе.

— Я же не смогу даже! Не справлюсь.

— Сможешь! Нужно только захотеть. Того, что дала тебе Ева, более чем достаточно, чтобы ты знала все, что и как делать. И, кроме того, многое взял с собой я. Ты — сможешь: ты ведь способная, умная, настойчивая. Я не комплименты говорю: у тебя действительно все это есть. И я знаю немало — я буду рядом. Решись!

— Лал, это невозможно.

— Но ты — должна! Должна! На Дане, тебе и мне лежит огромная ответственность. Перед всеми людьми! Дан своим открытием осуществил выход из кризиса, сделал возможным преодоление сверхдальних расстояний. Благодаря ему открыта Земля-2.

Нет на Земле никого, чей авторитет, который зависит только от его вклада в прогресс, был бы сейчас выше. После покорения Земли-2 очень велик станет и наш с тобой авторитет.

Новая планета, населенная людьми! Зачем еще раз повторять, что это значит? Ну да: ускорение прогресса! Но прогресса — чего? Общества, где несмотря на то, что состоит из людей высочайшего интеллекта, существуют дикие явления? Где интеллектуалы для сохранения собственного здоровья и удлинения жизни спокойно убивают других людей, менее способных, совершая, по сути дела, зверство, или используют их для удовлетворения похоти? Сколько можно повторять это?

Я все объяснил вам; рассказал то, что сумел понять. И вы оба согласились со мной. Но только знать, и ничего не сделать — на это мы не имеем право. Только мы сейчас понимаем опасность возможности развития страшной тенденции, таящейся в обесчеловечивании неполноценных — мы и обязаны сделать все возможное пока не поздно.

Вернуть обществу полное право называться человеческим в самом высоком смысле и одновременно увеличить сумму человеческого счастья, восстановив непрерывную связь поколений — это величайшая цель, для которой мы должны быть готовы на все!

— Я боюсь, Лал.

— Боишься? Ты? Не побоявшаяся отправиться сюда, первая женщина-астронавт? Дан! Скажи ты: ведь ты согласен со мной?

— Только в необходимости, Лал. А в возможности — с Эей. И — потом — это для нас, все-таки, слишком неожиданно. Дай время подумать. И не торопи с ответом.

— Хорошо: пусть будет так!

— А теперь иди спать: ты слишком устал. Дежурить буду я.

— Я с тобой, Дан, — присоединилась к нему Эя.

Они ушли в рубку. Дан включил маршрутную голограмму: вторая половина линии траектории стала значительно длинней. Включил передний, затем задний обзор. Надобности в этом никакой не было: только чтобы оттянуть начало разговора.

— А ведь он прав, Эя, — вдруг без всяких предисловий сказал Дан. — Это действительно наш — долг: провести на себе социологический эксперимент возврата связи детей и родителей. Без этого безусловно слишком трудно будет чего-нибудь добиться. То, что Лал сумел первым раскрыть, неизбежно должно было быть понято в будущем всеми. Только: когда? Он намного опередил наше время: предпосылки того, что хочет он, едва начинают зреть. Поэтому-то у него не было полных единомышленников на Земле. Наш Лал — гений. Добрый гений человечности. Я горжусь дружбой с ним.

— Ты — с ним сейчас целиком заодно?

— Да. Он замыслил огромное, прекрасное дело, — и большая честь быть его участником. Неужели ты, действительно, так боишься? Или есть и другая причина?

— Нет — никакой другой причины. Я страшусь того, что не справлюсь — и только.

— Мы будем рядом с тобой.

— Вы этим тоже никогда не занимались.

— Что ж: глаза боятся, руки делают. У нас ведь с собой все необходимые материалы.

— И это огромная дополнительная нагрузка для нас там, на чужой планете, где, мы даже не знаем, что нас может ожидать.

— Он тоже понимает это. Но все-таки, если — окажется возможным?

— Не знаю, Дан. Не знаю.

— Ты просто не хочешь?

Она улыбнулась:

— Не хочу? Ева дала мне подержать на руках ребенка. — Эя пристально посмотрела на Дана: — Не понимаешь? Он был такой маленький, теплый, и как-то удивительно пах. Я прижимала его к себе, мне было непонятно хорошо. Потом он вдруг улыбнулся, и я чуть не расплакалась. Ничего не могла понять. Но Ева сказала, что я смотрю на него так, как будто хочу дать ему свою грудь. И я почувствовала, что да: хочу.

— Ну, так…

— Но мы здраво должны отдавать себе отчет в наших реальных возможностях.

— «Нет» сказать легче всего!

— Что ж: не давши слова — крепись, а, давши — держись. Ты уже решил за себя, а я — нет. Не пытайся давить на меня, дайте оба мне подумать! Иди-ка ты к нему.

— Он спит уже: устал невероятно.

— Вряд ли. Все равно, оставь меня пока одну. И ложись потом. Я буду дежурить: мне не заснуть сегодня.

…Лал, действительно, не спал. Он сидел в салоне, бессильно опустив руки, с измученным лицом. Услыхав шаги, весь подобрался. Потом увидел, что Дан один, — снова сел в прежней позе.

— Что-нибудь решили? — спросил он, не глядя на Дана.

— Я — уже все. Ты задумал дело, не менее важное, чем освоение Земли-2. И я буду с тобой, как и сказал.

— Спасибо, старший брат. А она?

— Она — пока нет. Конечно, в ней все дело — мы-то родить не можем.

— Она категорически против?

— Нет: колеблется. Ее пугают неизвестность и опасения не справиться.

— Опасения справедливые.

— Да.

— Нас действительно ждет неизвестность. Мы не знаем, сумеем ли мы высадиться и жить на планете. Не знаем всего, что нам придется делать, насколько будем заняты, будет ли у нас оставаться сколько-нибудь времени и сил.

— Но все равно — это не менее важная задача.

— Не менее, — и отказаться можно лишь в том исключительном случае, когда будет абсолютно невозможно. Только тогда! Мы должны ее убедить.

— Не надо торопить ее: она может решиться?

— Ты так думаешь?

— Она повторила: «Ева дала мне подержать на руках ребенка».

— Да?! — выражение лица Лала сразу переменилось: исчезла смертельная усталость, оно просветлело. — Я пойду спать, Дан.

16.

Несколько дней Эя молчала, большую часть времени не выходя из своей каюты. Они напряженно ждали.

Наконец, она сама предложила поговорить:

— Послушайте то, что могу сказать. Я сейчас не в состоянии принять окончательное решение: я еще ничего не знаю. Прежде хочу изучить все, что необходимо, чтобы вырастить ребенка. Пусть Лал поможет мне, чтобы успеть за оставшуюся часть полета. Если пойму, что смогу все делать, и если потом, на планете, не будет непреодолимых препятствий, я постараюсь дать положительный ответ. Но до этого — окончательного ответа вам не дам. Только так!

— Все правильно, сестра, — Лал протянул ей руку. — Когда мы начнем?

— Сегодня же.

… Дополнительная подготовка, которой они все занялись, по плотности программы мало отличалась от предполетной. Вынашивание, акушерство, педиатрию, питание и уход за маленьким ребенком они изучали весьма подробно. Воспитание, обучение, питание, болезни и гигиену детей более старшего возраста — лишь в общих чертах: сразу это не понадобится.

Информационное обеспечение, состоящее из материалов, данных Евой и взятых самим Лалом, было весьма мощным, включавшим буквально все, что имелось в этой области. Фильмы для педагогов и педиатров оказались не только ценным учебным пособием: вид детей, к которому все более привыкали Эя и Дан, и все чаще вызывавший их улыбку, Лал считал важнейшим средством воздействия на Эю.

В архиве находился и огромный запас программ: изготовления детской пищи, одежды, игрушек, других необходимых предметов. В продовольственном запасе было все, что можно использовать для детского питания. Кроме того, большие надежды Лал возлагал на взятых с собой коз и кур. Фонд информации обеспечивал и возможность обслуживания ребенка кибер-диагностом. Был и взятый Лалом огромный запас детской литературы: книги, книгофильмы, фильмы. И вся необходимая учебная информация и программы — от ясель до университета.

Эя была на редкость добросовестна: внимательно слушала, задавала Лалу уйму вопросов и потом долго еще сидела у экрана в своей каюте. Она сильно уставала вначале, но быстро втянулась, как-то сразу начав схватывать самое необходимое. К удивлению Лала, порой быстро находила существенную связь там, где он ее не видел. Через некоторое время даже понимала ряд вещей лучше его.

— Ну, что ты хочешь? — объяснял он Дану, успехи которого, несмотря на не меньшее старание, были скромней. — Она женщина — это у нее в крови. К счастью, наша эпоха не была настолько долгой, чтобы уничтожить в них материнский инстинкт.

По программе из архива они изготовили из резины большую, в натуральную величину, куклу: ее учились правильно держать, заворачивать, носить, купать. Слушали песни для детей, учились их петь.

Лал был спокоен: мало вероятно, что она все-таки скажет «нет». Выражение ее глаз слишком красноречиво, когда она смотрит фильмы! Материнство ей, наверно, очень пойдет — на нее приятно смотреть, когда она возится с куклой: держит осторожно, нежно и крепко одновременно, как будто представляя ее живой.

Так проходило время. Они рассчитывали успеть с подготовкой до того, как корабль придет к цели. Впрочем, Дан считал допустимым даже несколько отложить высадку: гиперперенос дал выигрыш во времени против расчета порядка трех месяцев. Тогда робот-разведчик, совершив облет планеты и высадку на ее поверхность, произведет достаточно полную разведку вместо проверочной, которая должна была только подтвердить, что на ней не произошли какие-либо неприятные изменения. Но этого, конечно, никому не хотелось: они с нетерпением ждали, когда смогут ступить на поверхность Земли-2.

Вторая ветвь на маршрутной голограмме все удлинялась. Дни проходили за днями, наполненные напряженной учебой, полностью завладевшей их мыслями и интересами. Они отдыхали один день в неделю: традиционный четверг. Но даже в бане не оставляли ставших привычными тем. И художественный фильм, который они смотрели, отдыхая после нее на диванах, был обязательно о детях — старинный, конечно. То же было и за столом, за которым пировали вечером.

17.

Корабль приближался к цели. Лал тоже: Эя успела сделать колоссальные успехи в подготовке. И немалые Дан.

Но он уже стал меньше заниматься ею: приходилось вести непрерывное лучевое зондирование для определения точных координат корабля. Излучение шло к светилу Земли-2, и, отразившись, возвращался обратно. Зная частоту посланного и вернувшегося излучения и находя по ним с помощью эффекта Доплера скорость корабля, Дан по времени прохождения сигнала туда и обратно определял расстояние до звезды. Сигналы посылались часто, чтобы своевременно начать маневр перехода с радиального направления к звезде на эллиптическую орбиту вокруг нее, которая, как и у Солнца, должна была располагаться за пределами орбиты последней из планет системы.

Маневр начали задолго: корабль приближался к намеченной орбите по мало искривленной, плавной траектории. Затрачивался минимум энергии, так как маневрирование осуществлялось лишь половиной тормозных двигателей. Почти не ощущались инерционные нагрузки.

Но, конечно, и зондирование и маневрирование можно было целиком поручить киберу. Просто — Дан устал от подготовки; и Лал считал необходимым, чтобы он передохнул, занявшись привычной работой. Впрочем, на последнем этапе кибер все равно осуществил ввод экспресса на орбиту без участия людей.

Звезда, к которой они летели, горела все ярче, резко выделясь среди других. Окончательное торможение тянулось довольно долго. Уже из всех включенным оставался только один двигатель, и он — непрерывно снижал мощность. Этому не виделось конца: периферийные планеты внесли ощутимые коррективы в траекторию и график подлета.

Они вошли на орбиту как раз в день рождения Лала по главным бортовым часам. Замолк тормозной двигатель, и через три часа стартовали к каждой планете ракеты-разведчики. Основной, ушедший к Земле-2, должен был высадить на планету несколько автономных разведчиков-роботов.

Теперь оставалось ждать прихода информации от них — не раньше, чем через две недели. Получив ее полностью, астронавты полетят к планете на большом крейсере со всем необходимым для высадки и первого этапа работы.

Стол в салоне был накрыт по поводу двойного торжества.

— Будь счастлив, наш Лал! Пусть исполнятся твои желания и свершатся твои прекрасные замыслы, дорогой брат! — произнес поздравление Дан. — Пусть твоя нога первой ступит на планету, к которой мы стремимся!

— Прости, старший брат, — но эта честь по праву принадлежит только тебе, давшему возможность очутиться здесь.

— Хватит с меня чести. Ты — первый ступишь на планету!

— Но я заслужил ее не больше Эи!

— Пусть это будет и моим подарком, — хотя считаю, что я право ступить на планету первой ничем не заслужила.

— Спасибо вам обоим. Я поднимаю кубок за вас, самых дорогих и близких мне, и за этот прекрасный день, который мне дано пережить с вами!

Чувства рвались наружу, — они не могли и не желали сдерживать их. Случай был такой, что Дан боролся с желанием украсить стол вином. Но они и так чувствовали себя хмельными от радости. Единственное, что их огорчало — невозможность полюбоваться в телескоп Землей-2, укрывшейся за светилом.

— Земля-2! А как мы ее будем называть?

— Давайте пока — просто: Земля!

— И будем говорить: приземление, заземление, земледелие.

— И: география, геология, геофизика!

— Верно! И светило — Солнцем!

— И спутник — Луной!

— Но ведь их три: один побольше, другой поменьше, и третий — совсем маленький.

— Все равно: будем называть их лунами!

— Будем!

Торжественно звучал их хор в сопровождении мощных аккордов оркестриона.

А потом Дан спросил:

— Лал, ты сегодня нам что-нибудь расскажешь?

— О чем?

— О прошлом. Ты ведь знаешь много такого, что напрасно позабыто. Так ведь, а?

— Мы и так об этом много говорили.

— О главном. А ты расскажи о чем-то другом — может быть, не очень значительном, но, по-своему, интересном и прекрасном. Покопайся в памяти. Ну же, Лал!

— Ладно! — Лал на мгновение задумался. — Вот вам: вы, конечно же, хорошо знаете, кем был Паганини?

— Ты задаешь смешной вопрос. Великим композитором: кто этого не знает!

— А что он был и не менее великим музыкантом, исполнителем исключительно собственных произведений и виртуозом, равного которому среди современников не было — тоже знаете?

— Ну, конечно же!

— А на каком инструменте он играл?

— Опять! На скрипке — деревянном инструменте с четырьмя струнами, по которым водили натертым канифолью пучком конских волос, туго натянутым на держатель — смычком.

— Вы знаете, как она выглядит?

— Еще бы!

— А как она звучит?

— Да. В оркестрионе ведь есть скрипичный регистр.

— А исполнение на настоящей скрипке приходилось слышать?

— Разве звучание скрипичного регистра — не то же самое, что звучание скрипки?

— Не совсем. Оно не хуже, не беднее и не менее выразительно, но — все же — не то же самое.

— Почему?

— Этого я не знаю. Когда удалось создать звучание почти всех существовавших инструментов в одном оркестрионе, это никого не смущало. Ведь появление оркестриона совершило настоящую революцию. Потому что, при необычном богатстве и выразительности звучания, он обладал такой простой техникой игры на нем, исключающей необходимость многолетнего, требующего огромного труда обучения, что сделал доступным занятие музыкой любому и каждому.

Но скрипка в отличие от всех других инструментов не поддавалась буквальному отображению звуками специального регистра оркестриона. Чтобы создать настоящее скрипичное исполнение, надо было играть только на скрипке.

Но это был труднейший инструмент, требовавший безупречного владения техническими навыками, добытого ежедневными многочасовыми упражнениями, начатыми в детстве и не прекращавшимися всю жизнь. Она, скрипка, не терпела посредственной игры.

Поэтому людей больше устроило похожее звучание скрипичного регистра оркестриона. И скрипачи, настоящие, в чьих руках этот инструмент звучал только после затраты неимоверного труда, совершенно исчезли.

— Но Паганини достиг такого совершенства в игре на скрипке, занимаясь день и ночь с раннего детства, что в зрелом возрасте упражнения ему уже совсем не требовались: он совершенно свободно владел инструментом. Я читал об этом еще в юности. И тогда же слышал записи исполнения старинных скрипачей. Но это было так давно: я уже почти ничего не помню. У тебя — есть настоящие скрипичные записи?

— А как же!

И зазвучали мелодии: Паганини, Мендельсон, Чайковский, Бах, Сен-Санс. Они слушали как зачарованные.

— Невероятно! Как сумели забыть настоящую скрипку? — сказал совершенно потрясенный Дан. — Это, действительно, не скрипичный регистр. А он — совсем не скрипка. Как она поет! Как живая. Как тепло, как трогательно!

— Играли великие виртуозы своего времени. Они отдавали скрипке всю жизнь.

— Я им завидую!

Лал улыбнулся. Он включил еще одну вещь — «Чаконну» Баха, исполняемую в фильме: скрипач играл с закрытыми глазами. Когда экран погас, Лал протянул Дану какой-то продолговатый футляр:

— Это тебе.

— Что это? — Дан раскрыл футляр: — Скрипка! Настоящая?

— Настоящая.

— Откуда она?

— Подарил ее очень давно один из профессоров, считавший меня своим лучшим студентом. А ему дал его учитель; а тому — кажется — его учитель. Она самая настоящая: на ней когда-то играли. Но — ни я, ни мой профессор. Это самая обыкновенная скрипка, — не из тех, которые до сих пор бережно хранят. Но, все же — настоящая. Ее только покрыли специальным защитным лаком, а то бы она давно рассыпалась.

— Спасибо тебе! — Дан поднял скрипку к плечу, провел смычком. Раздался довольно противный скрежет: Эя прыснула.

— М-да! — Дан смущенно улыбнулся. — И все-таки, мне хочется научиться играть на ней.

— У меня есть учебное пособие: там какая-то новая система, изобретение запоздалого любителя, сильно облегчающая обучение. Но и ей уже никто не желал воспользоваться — оркестрион победил всех. Есть и запас струн, и канифоль.

— Я попробую.

— У тебя должно получиться. Только нужно время.

— Ничего! Для меня занятия музыкой были долго почти единственным отдыхом.

— Его может почти не быть, когда… — Лал не договорил.

— Там видно будет. Может быть, удастся. Так: с завтрашнего дня до прихода первой информации объявляю каникулы. Полный отдых. Есть возражения?

— Нет. Считаю, что с программой подготовки мы справились.

— Тогда идите отдыхать!

— Дан, а может быть, посидим еще? Эя, милая, спой что-нибудь, а? Пожалуйста!

И Эя запела — «Ave Maria» Шуберта: она знала, как он любил ее. И следом «Ave Maria» Баха-Гунно. Она пела как никогда, и Лал еле сдерживал слезы. Эта тема слишком волновала его, и по исполнению Эи он чувствовал, что она становится близка и ей.

Потом, чтобы сделать Лалу приятное, Эя стала петь детские песни, которым научилась за последнее время. Она пела их одну за другой, глядя, как расцветает радостью его лицо.

— Еще, Эя, еще, родная! — просил он, целуя ей руки.

Спи, моя радость, усни! В доме погасли огни…

— запела она. Он жадно ловил эти слова, эти звуки. Как надежду. И веру.

Они полностью отдыхали, зная, что после прихода информации начнется напряженнейшая работа. Будет достаточно неожиданного, и все равно, надо будет успеть быстро со всем ознакомиться, чтобы не затягивать высадку.

Часть III НАЧАЛО НАЧАЛ.

18.

Информация от разведчиков начала поступать. Собственно, практический интерес пока представляли сведения только о Земле-2 и здешнем Малом космосе. В целом, данные были обнадеживающими: в пределах нормы безопасности их кораблей радиационные потоки светила; отнюдь не чрезмерная плотность двух астероидных поясов, хотя они при большей плотности тоже не представляли серьезное препятствие — достаточно было бы вывести экспресс на орбиту под углом к плоскости планетных.

Более неприятными, хоть и не неожиданными, были данные о температуре на поверхности Земли-2. Цифры даже чуть превышали средние величины, определенные Тупаком. Там господствовал жаркий климат — несомненное следствие углекислотной атмосферы, удерживающей тепло от рассеяния в космос. Вторичным следствием было отсутствие снега и льда, огромная площадь водной поверхности и высокая влажность воздуха, усиливающая еще более теплоизоляционные свойства атмосферы.

Причин откладывать высадку не было. Оставалось сделать немного, и сборы были недолги: почти все, что требовалось сразу после высадки, погружено еще на Земле в крейсер, который должен был их доставить с экспресса на планету. Там оборудование для первого оксигенизатора и первой электростанции, пленка для защитных шатров первых лесов и специальная пленка для использования лучистой энергии светила, машины геологической разведки, парк мощных строительно-монтажных машин-роботов разных типов, материалы; большое количество семян и спор, саженцы, удобрения, стимуляторы роста; многолетний запас продовольствия и огромное количество батарей. Жилой блок с комнатами-каютами, садом-салоном, тренировочным залом, баней, бассейном переносится на крейсер: он должен стать их жильем на планете. Они берут с собой полную копию всей информации блоков памяти экспресса. Почти всех коз и кур.

И конечно, щенка, который успел превратиться в молоденького сен-бернара. Он откликался на кличку Пес и спал в каюте Лала, который занимался его обучением и приучал к скафандру.

…Выведенный наружу из экспресса, крейсер мягко оттолкнулся от него и, отойдя на достаточное расстояние, ушел на аннигиляционной тяге к Земле-2. Снова сорок пять «дней» пути.

Принимали информацию, ретранслируемую с экспресса; изучали, анализировали ее. Составлялась наметка геологической карты; намечали, куда уйдут машины для проведения разведки следующей очереди. Пока первые результаты неплохие: наличие железной, медной, алюминиевых руд; обнаружены хром, молибден, магний, сера. Но не найден уран: его поисками придется заниматься сразу же. Для начала хватит имеющихся запасов энергии; потом ее должна дать термоядерная станция, работающая на водороде, — но без урана сложно организовать добычу руд и их переработку, предусмотренные программой-максимум. Ведь накопление готовых материалов даст огромный выигрыш во времени в будущем, когда начнется заселение планеты.

Совершенно нет, конечно, органического сырья: каменного угля, нефти, газа. Синтез необходимых органических соединений придется, сколько возможно, вести одновременно с оксигенизацией. Это потребует дополнительно больших затрат энергии.

Площадь суши довольно мала. В дальнейшем она станет больше, когда часть воды разместится в виде льда и снега у полюсов и на вершинах гор, и уровень океана понизится. Но это нескоро: климат не станет холодней, пока планета укрыта углекислотным чехлом.

Оксигенизаторам, которые надо будет как можно скорей пустить в дело, хватит работы до их отлета обратно на Землю. Со временем они получат мощного помощника — растительность. Она довершит их работу, сделает стабильным состав нижнего слоя атмосферы, даст органическое сырье, начнет создавать слой плодородной почвы.

Огромная задача. Остальными планетами займутся уже те, кто прилетит после них. Но информация и об этих планетах представляет колоссальный интерес.

За работой и «вечерними» рассказами Лала время проходило незаметно. Светило становилось все больше и ярче. Земля-2 была хорошо видна в телескоп.

19.

Теперь уже ее можно видеть без всякого телескопа. Они жадно смотрели на Землю-2 через толстые стекла иллюминатора, до этого укрытого мощным щитом. Вблизи она была как настоящая Земля. Крейсер совершал облет.

Приготовили два космических катера, погрузили оборудование для высадки-разведки: скафандры, малые вездеходы, надувные лодки, платформы-многоноги, пристяжные вертолеты, роботы.

Летели Дан и Лал. Эя оставалась ждать на орбите. Компанию ей составлял Пес.

Мужчины должны произвести последнюю разведку перед высадкой и попытаться разыскать пещеру, в которой можно было бы смонтировать оксигенизатор. Возле такой пещеры они установят радиомаяк, чтобы посадить крейсер как можно ближе к ней.

Наступал торжественный момент. Мужчины обняли напоследок Эю, потом друг друга: мало ли что могло случиться — из-за этого они и летели на двух отдельных катерах. И вот, оттолкнувшись с двух сторон крейсера, катера прошли немного параллельным курсом и, включив двигатели, начали уходить по пологой кривой к планете.

…Они уменьшались — стали невидимыми. Лучше бы она сама полетела вместо одного из них! Их надо беречь: это великие умы. Она еще лишь девчонка; ей просто каким-то чудом повезло, что оказалась с ними.

А получается наоборот: они летят на разведку — берегут ее. Потому что ждут от нее то, на что она так до сих пор и смогла бесповоротно решиться. Несмотря на усердие, с которым занималась, учась науке материнства. Вчера она молча приняла две ампулы — с их спермой. Но это все еще страшно! А сейчас еще и тревога за них, к которой, правда, примешивается и легкая зависть.

Они в это время уже снизились настолько, что вошли в верхние слои атмосферы. Пора было включать тормозные двигатели, чтобы не раскалить поверхность ракет.

Крылья, которыми катера были оперены наподобие самолетов, поддерживали их на пониженной скорости и позволили, пробив густой слой облаков, снизиться так, чтобы увидеть поверхность: океан, моря, горы, равнины, озера, реки.

— Дан! По-моему локатор нащупал пещеру, — услышал Дан. — Чуть право по курсу.

— Похоже.

— Проверим? Я засек координаты, можно сажать. Жду команду, капитан.

— Добро!

Ракеты уперлись на бьющие из двигателей струи и мягко опустились опорами на поверхность. Лал зафиксировал время.

— Лал! Со счастливым прибытием! Что на твоих приборах?

— Полный порядок: противопоказаний для выхода не имею.

— Хорошо! Приготовься к выходу!

— К выходу готов!

— Начинай шлюзование.

— Начал. Шлюзование закончил!

— Не торопись!

— Не могу!

— Тогда иди. Выход!

Из открывшегося люка внизу катера начала опускаться площадка, на ней стоял Лал, придерживаясь за поручень. Чуть не дойдя до «земли», площадка остановилась. Лал спрыгнул и сделал несколько шагов. Затем опустился на колени и, опершись руками, прижался к «земле» шлемом.

Следом спустился Дан. Он тоже — встал на колени, жадно коснулся «земли» перчатками.

Они находились возле огромного озера. Берег с их стороны был низкий и плоский, поверх крупного зернистого песка валялось множество камней. На противоположном берегу — горы, в которых виднелось что-то похожее на пещеру. Надо переплыть озеро, чтобы добраться до отверстия в горе: Дан собрался спустить вездеход.

— Давай лучше надуем лодочки. Поплывем на веслах — как на Земле.

— Как тогда? Давай!

— Рыбы, жалко, нет. Такое озеро пропадает, а?

— Ишь, чего сразу захотел!

Они плывут на маленьких надувных лодочках, в десяти метрах друг от друга: Лал впереди справа, слева сзади — Дан. Легкие электрические винты-моторы подняты. Астронавты медленно гребут, и не хочется торопиться. Лучи «солнца» на короткий момент прорвались в отверстие между плотными облаками, озарили все вокруг, и на мгновение местность перестала казаться мрачной. Все мысленно представилось таким, каким должно было стать: они почувствовали красоту ландшафта, увидели прозрачную чистоту озера.

Оба испытывали наслаждение от медленного движения по воде, от мерных взмахов весел. И небо, пусть пасмурное, начинавшее темнеть — здесь наступал вечер — было небом, рассеивающим свет, а не черной ямой космоса.

Еще большую радость они испытали, обнаружив, что перед ними, действительно, вход в пещеру. Собрав лодки и включив фонари на шлемах своих скафандров, они двинулись вглубь. Лал, которому приходилось бывать в пещерах, счел, что им сказочно повезло, когда, пройдя с полкилометра по извилистым узким коридорам, они обнаружили целый ряд огромных гротов. Залы, в которые они попадали, не уступали по красоте пещерам в Пиренеях, исследованным Кастере: великолепные сталактиты, сталагмиты, колонны; белоснежные кристаллы гипса, подобные цветам и веткам.

Потом путь им преградило большое озеро прозрачной, почти невидимой воды. Снова надули лодки и двинулись дальше под высокими сводами. Опять коридор, по которому с трудом удалось проплыть, и лодки очутились в другом, еще большем гроте.

— Неплохое озеро, — сказал Дан. — Если еще и достаточна прочность свода, будем ставить оксигенизатор здесь.

— Давай пройдем еще немного.

— Только далеко забираться не будем.

Лодки неожиданно ткнулись в берег. Их вытащили из воды и оставили, не сдувая. Но вскоре коридор, идущий дальше, оказался заполненным глиной до самого потолка, и они повернули назад.

— Надо послать робота: пусть проверит везде прочность свода, — сказал уже в лодке Дан. — Если она достаточна, можем сажать крейсер здесь.

— Жаль трогать эту пещеру. Искусственно такую красоту не создашь, — возразил Лал.

— Оксигенизатор не будет работать вечно. По окончанию работы его можно демонтировать. Пещера приобретет прежний вид.

— Вряд ли. Оставить здесь все, как есть, не удастся, да и оксигенизатор наверняка захотят сохранить как исторический памятник. Я бы предпочел здесь поселиться, раз жилой блок пока нельзя установить на поверхности.

— Что поделаешь! Не кислородная атмосфера, сжигающая метеориты раньше, чем долетят до поверхности: нужна крепкая крыша. Но если поселимся здесь, пещеру для оксигенизатора придется поискать в другой части планеты. Не жить же рядом с этим ураганным устройством!

— Хорошо бы найти сразу и пещеру для энергостанции!

— Если уж очень повезет. Специально искать сейчас не будем. В первую очередь — оксигенизатор.

Они выбрались наружу. Скоро должен был начаться ранний рассвет, над озером стоял туман, и когда они плыли, начинало казаться, что надо быстрей — надо спешить на заветное место, не опоздать к началу клева. Они стряхивали с себя это наваждение. Сильный верховой ветер разогнал облака; видны были крупные, яркие звезды. Одна их звезд, быстро двигаясь, прочертила небо: крейсер!

Добравшись до берега, они подкрепились и поспали по очереди. Двигаться дальше решили сразу же после сеанса связи с Эей.

Снова уселись в катера, подняли их ввысь — и тогда увидели «солнце»: чистое, яркое, молодое.

Пещер на этой планете было немало, и локатор уже на первом витке зафиксировал несколько объектов, которые могли оказаться входами. Астронавты выбрали один из них — примерно в десяти тысячах километров от первой пещеры.

Вход был в узком мрачном ущелье. Почти сразу за ним находился небольшой грот, единственной возможностью проникнуть из которого дальше был путь глубоко вниз, через пропасть-колодец. Они спустились по нему на глубину двести метров с помощью лебедки, встроенной в следовавший за ними робот.

Дальше двигались на шагающей платформе-многоноге по горизонтальным и наклонным коридорам вдоль подземной реки. Местами коридоры переходили в огромных размеров залы; потом снова суживались, оставаясь, однако, достаточно широкими, так что почти до конца они смогли двигаться на многоноге. Лишь под конец им пришлось слезть и пойти пешком.

Остаток пути был недолог. Только пять раз пригнувшись и один раз вступив в поток, прошли в невероятно огромный зал с глубоким озером, куда с высоты, по-видимому, очень большой, низвергался водопад. Свод почти не был виден.

С какой все же высоты падает вода? Для выяснения они надули водородом небольшой шар и запустили вверх. Потолочный колодец, куда он ушел, был достаточно длинен: тонкая леска, к которой был прикреплен шар, непрерывно сматывалась, раскручивая катушку со счетчиком. Размотав около четырех километров, они заподозрили, что шар уже находится вне пещеры, — остановили катушку и пошли обратно.

— Ну, эту-то пещеру тебе не жалко?

— В ней нет ничего особенного.

— Ну, не скажи! Неказиста, но для оксигенизатора — о такой даже мечтать невозможно было. Входной колодец, горизонталь и выходная труба. Да еще вода сверху — не говоря уже о размерах озера.

— Интересно, на какой высоте выход трубы?

— Может, удастся увидеть шар: не хотелось бы снова возвращаться — сигнал на такую глубину не дойдет.

— Будем надеяться, что он уже вне трубы — нам ведь пока везет.

— Еще бы! Две такие пещеры. Надо будет позже выяснить, куда уходит поток.

— Может быть, пойдем вдоль него?

— Нет: мне не терпится найти выход трубы и осмотреть там окрестность. Местное время, знаешь, какое уже?

— Ого, действительно! Двинемся-ка быстрей.

Но из ущелья у входа шар виден не был. Начало смеркаться. Торопясь, они уселись в седла вертолетов, застегнули ремни на поясе и груди и взлетели.

И только с высоты увидели шар, ярко освещенный последними лучами, и под ним большое озеро среди гор. Они летели на максимальной скорости, но когда подлетели, удалось лишь разглядеть, что висит он на высоте около полукилометра над зеркалом озера и несколько ручейков, стекающих с гор к озеру.

20.

Было обидно возвращаться к катерам, не осмотрев все подробно. Вместо того, чтобы включив фонари на шлемах, попробовать с высоты найти выход трубы, и ограничившись этим, улететь, решили переночевать на террасе, расположенной на склоне горы несколько ниже той, где находилось озеро, и утром возобновить осмотр. Лететь к вездеходу, оставленному в ущелье, к тому же, казалось рискованным, да еще и порядком устали.

И они с наслаждением растянулись на камнях, сбросив с себя вертолеты. Пососали жиденькую питательную пасту из наконечников, выходящих в шлем. Поочередно соснули.

Потом с нетерпением ждали рассвет, чтобы продолжить поиски. Дан, включив фонарь поярче, осматривал террасу. Почти отвесные склоны с трех сторон, обрыв на краю четвертой. Влажные камни.

— Лал! Ты на Земле когда-нибудь ночевал в горах?

— Приходилось.

— Я — только пару раз. Кроме нашего домика.

— Я побольше. А тихо как! Но в случае чего — надо сразу пускать вертолет в сторону от горы.

— Может быть камнепад?

— Не похоже. Не вижу следов. Но — все-таки!

— Найдем выход трубы, осмотрим тут как следует — и можно сажать крейсер.

— Я думаю, выход под скалой слева. Она явно нависает над водой.

— Меня еще интересует, что питает озеро?

— По-моему, ночной конденсат с гор: ручейки текут оттуда. Давай немного разомнемся.

Они дошли до обрыва.

— Как ее потом назовут? — задумчиво спросил Лал.

— Кто знает. Интересней, когда ее удастся заселить. Пока она выглядит довольно угрюмо.

— Небо, смотри, проясняется.

Засверкали звезды, горы причудливо осветились сразу светом двух лун. Удалось увидеть, как яркая звездочка снова прочертила небо. Эя! Но обменяться сигналами невозможно без аппаратов связи на катерах.

— О чем она сейчас там думает?

— Наверно, беспокоится, что долго нет сигнала от нас.

— Обменяемся утром.

— Может быть, немного завидует нам. Дан, как ты думаешь — она уже решилась?

— Трудно понять. Была так усердна.

— Тем не менее: решилась ли она окончательно?

— Должна, я считаю.

— Но когда?

— Торопишься?

— Тебя это удивляет? Не знаю почему, последнее время мое привычное терпение изменяет мне. Так хочется увидеть, как она будет держать на руках своего ребенка.

— Нашего.

— Нашего, м-да… Дан! Я, знаешь, что хотел тебя спросить?

— Что?

— Будешь ли ты задавать себе вопрос — чей он: твой или мой?

— Да какая разница?

— Понимаешь, существовало понятие — голос крови: когда ты знаешь, что ты — а не кто другой — отец ребенка. Вдруг это будет беспокоить тебя?

— Не думаю.

— Ты разве можешь ручаться?

— Откуда я могу знать? Но даже если и будет, так что? Разве я не способен владеть собой?

— Не знаю, будет ли от этого лучше. Понимаешь: ребенок должен иметь определенного отца. И им должен быть ты.

— Почему я — не ты?!

— Я поставил эту цель.

— Что ты предлагаешь?

— Чтобы близость между Эей и мной прекратилась.

— Но ты же живой человек. Двадцать лет без женской ласки?

— Для меня это не столь важно: главное цель! Вытерплю. А нет… Существовали же когда-то резиновые куклы.

— Это уж слишком неожиданно. Я совершенно не готов что-либо ответить. Давай поговорим о чем-то другом.

— Но ты подумай об этом, ладно?

— Да. — И они надолго замолчали.

Лал прервал тишину:

— Дан, знаешь, я до сих пор не могу отделаться от впечатления твоего рассказа — о той гурии, Ромашке. Какой потрясающий материал!

— Материал? Не понимаю.

— Да: для книги.

— О ней?

— Не только: о нашей эпохе. Большой роман. Он начал у меня складываться, когда я вел беседы с вами. Ты разрешишь использовать твою историю?

— Конечно.

— Гурия, неполноценная, окровавленными, изрезанными руками держит на своей груди голову спасенного ею человека, чье открытие перевернет мир, и плачет от жалости к нему. Не думая, что, может быть, сама настолько обезображена, что уже больше не годится для своего дела — и тогда больше жить ей не придется. Ей жалко «миленького»! Пусть прочтут, пусть знают: неполноценные — люди!

— Твоя книга будет кстати: само же это не исчезнет. Кому-то всегда будет казаться удобным: нам еще предстоит очень нелегкая борьба. Ее необходимо успеть написать здесь.

— Она будет очень велика по объему.

— Все равно, успеешь. Мы включим ее в свою программу — как и рождение ребенка. Только…

— Сменить имена?

— Да — желательно.

— Я назову тебя другим древним именем.

— Разве у меня древнее имя?

— Да: библейское. Дан был одним из двенадцати сынов патриарха Иакова, внука Авраама. У Иакова было две жены: Лия и Рахиль. Он любил Рахиль, но в отличие от не любимой им Лии она долго не могла родить. И тогда Рахиль дала мужу свою рабыню Валлу, и та родила Дана, который считался сыном не ее, а Рахили. Богатырь Самсон был его потомком.

— Вот оно что!

Они снова замолчали, и опять Лал нарушил молчание:

— А знаешь, Дан: сейчас, когда я оглядываюсь назад, начинаю все больше приходить к выводу, что наша эпоха, все-таки, не была только плохой. Ведь когда-то надо было навести порядок, довести все до нужного уровня. Без этого же трудно в дальнейшем ждать быстрых результатов даже от крупных открытий.

— Мне это уже тоже приходило в голову. Взять хотя бы то, что такую экспедицию удалось подготовить всего за десять лет. Без полнейшей отлаженности всех звеньев, законченности, совершенства всех без исключения элементов: нет, ничего бы так быстро не получилось.

— Были ли особые причины воспринимать задержку научного прогресса как глубочайшую трагедию? Не одно ли тщеславие поколений, не желавших в строе памятников в Мемориале уступить предкам, вызвало эту всеобщую депрессию? Прогресс, прогресс, научный прогресс — любой ценой: как всеобщая жизненная цель — явно понятая недостаточно правильно. И как результат — возврат к дичайшему подобию рабства.

— Пиши свою книгу — чтобы поняли все.

— Начну сразу — как только можно будет. А вы мне поможете: я буду читать вам готовые отрывки. Смотри-ка: падающая звезда!

— Здесь это может оказаться не таким уж безопасным зрелищем. Ты разве не обратил внимания на следы падения метеоритов?

— Их не так уж много, и к тому же, видно, старые. Похоже, падали не очень часто.

— Все-таки: пристегивай вертолет. Если что, сразу поднимемся.

Они быстро застегнули замки. Уже готовы были оторваться от «земли», но вдруг увидели: на небе появилась еще одна светящаяся точка, медленно двигавшаяся прямо навстречу первой.

Эя!!! Неужели болид столкнется с крейсером?! Они напряженно следили, не помня больше ни о чем, не замечая, что схватили друг друга за руки, до боли сжав их.

Может быть, опасность мнимая! Может быть! Совершенно не обязательно, что траектории крейсера и болида пересекаются. Глубина пространства не ощутима: они могут проходить далеко друг от друга. Может быть!

А вдруг — нет? Если… Тогда автопилот сам должен произвести маневр. Но не начинает…

Нет, начал: крейсер круто сворачивает в сторону. Как там Эя? Перегрузка сейчас большая!

Они облегченно вздохнули. Столкновение не произошло! Оба были настолько рады и одновременно обессилены, что на короткое время прекратили наблюдение за небом.

…Они одновременно подняли головы оттого, что начинало светлеть. Это был не рассвет: еще слишком рано. Метеорит! Он светил уже не отраженным светом «солнца»: войдя в верхние слои атмосферы и раскалившись от трения, ярко светясь, летел к поверхности.

Почти мгновенно они поняли, что он движется прямо к ним: упадет где-то вблизи. Будет взрыв, землетрясение, камнепад. Надо немедленно подняться в воздух — как можно выше!

Но было поздно. Сильный встречный поток воздуха прижал их к камням. Пытаясь оторваться во что бы то ни стало, они форсировали мощность электродвигателей до предела, сверх предела. Но взлететь, все равно, не удавалось. Путь отступления исчез.

Озарив все вокруг багровым светом, пролетел прямо над ними огромный болид и исчез за гребнем хребта. Раздался страшный грохот, горы содрогнулись. Он упал, видимо, недалеко, в нескольких километрах от них.

Исчез ураганный ветер, но взлететь не удалось. По-видимому, были сожжены моторы. Они спешно отстегивали уже бесполезные вертолеты.

Стоял невероятный грохот, проникавший через шлемы, как будто что-то катилось неудержимо с горы.

Звуки всплеска, и с верхней террасы, где было озеро, обрушился водопад. На нижней террасе он превратился в бурлящий поток, волочивший камни. Пытаясь освободиться от вертолетов, астронавты не успели убежать, попали в него. Их потащило к обрыву.

По пути Дан ухитрился уцепиться за какой-то большой камень, не поддававшийся потоку, и вытянул руку, за которую ухватился Лал. Они бешено боролись с потоком. Дан мертвой хваткой держался за какой-то выступ камня, стараясь устоять, пытаясь помочь Лалу.

Но ничего не получалось. Поток усилился, и Лала медленно потащило, несмотря на то, что Дан весь налился кровью от напряжения, чувствуя, как рука начинает соскальзывать.

И вдруг Лал резко толкнул его и сразу же отпустил руку. Дан, отлетев и упав на колени, всем телом уперся в камень, обхватил его обеими руками.

— Лал! Лал!!!

— Да-ан! Не забудь… А-а-а!!! — это было последнее, что раздалось в наушниках.

Поток бурлил, пытался оторвать его от камня, смыть. Лишь сверхпрочный скафандр-панцырь спасал от ударов камней и песка.

И все же, он не удержался до конца. Пальцы уже не слушались. Его оторвало и поволокло — медленно, потому что поток уже ослабевал. «Неужели: все?» — подумал он.

Ему снова удалось за что-то зацепиться чуть ли не в пяти метрах от обрыва и чудом вскарабкаться на огромный валун, который покачивался от напора воды, но не сдвигался с места. Совершенно обессиленный, он потерял сознание.

21.

Дан очнулся.

Поток исчез, оставив груды камней и песка. Начинало светать.

«Жив», — с удивлением понял он. И тут же обожгло: «Лал!».

— Лал! Лал! Отзовись! — закричал он. В наушниках не одного звука.

— Лал! Брат! — продолжал кричать он.

Нет ответа. И не будет, понял он с ужасом. Слишком мало шансов уцелеть, свалившись с потоком в пропасть. Да еще когда сверху вместе с водой летят камни. Скафандр уже не мог спасти.

И все-таки! Он не мог поверить в гибель Лала.

Если бы оказаться у катера! Попытаться с помощью приборов найти Лала: может быть, он — все-таки — жив. Еще жив! Надо немедленно добраться до катеров.

Но вертолетов нигде не было видно. Должно быть, их смыло водой. Да у них же, все равно, сгорели моторы. Значит, придется спускаться по крутому, почти отвесному склону горы. Робот с лебедкой, оставшийся внизу, сюда не заберется. Хотя бы что-то, что у обычных скалолазов!

Не дожидаясь, когда достаточно рассветет, Дан начал спускаться. По ничтожнейшим трещинам, куда с трудом удавалось сунуть носок сапога, цепляясь чуть ли не кончиками пальцев, бесконечное количество раз рискуя сорваться, порой соскальзывая на более пологих склонах, в течение долгих трех часов совершал он свой спуск. Выручила специальная подготовка астронавта — умению обходиться почти без всяких средств. Еще — помог допинг. А еще больше — гнал страх: опоздать, не успеть использовать малейшие возможности спасти Лала, если он еще — все-таки — жив.

Тяжелый панцирь скафандра прочен, очень. Может быть, Лал засыпан, замыт. Но скафандр выдержит тяжесть, а кислорода хватит на много суток. Если только! Если его не раздавило глыбами. Да и падение с такой высоты… Но может быть, вода создала подушку, смягчившую падение.

Ладно, нечего думать! Вколоть еще допинг и добежать до вездехода. И скорей в катер: поднять его и с высоты прощупать все локатором!

Вездеходы у входа в пещеру, в ущелье. Один перевернут, то ли воздушной волной, то ли вырвавшейся из пещеры водой. Возле него груда намытого песка, которого здесь не было.

Дан залез в вездеход, и он сразу сорвался с места. Добравшись до катера и, наконец-то, поднявшись ввысь, долго и упорно обшаривал локатором горы, реку, место ее впадения в море.

Ничего! Он возвращался и снова дотошно все обшаривал. Просто не мог поверить, что погиб Лал — никак не мог! Но лихорадочные поиски не дали ничего.

Плохо! Ох, как плохо! Значит, самое невероятное произошло. Что он скажет Эе? Что? Он отвечал на ее вызовы только мгновенными сигналами, молчал — но сколько это может продолжаться?

Наконец Дан с отчаянием понял, что все: уже больше ничего нельзя сделать. Сориентировавшись на крейсер по радиоволне, включил автопилот. Сил больше почти не оставалось.

Никак, ну никак не верилось, что Лал погиб! Что Лала больше нет! Лала, брата! Мудрого, доброго, неповторимого. Не пожелал воспользоваться последней возможностью, чтобы не увлечь за собой его, Дана! «Да-ан! Не забудь… А-а-а!!!» Он закрыл глаза: совсем уже не было сил, руки как будто налиты свинцом.

Он не мог потом вспомнить ничего: ни как катер набирал высоту, ни как летел, ни как подруливал к крейсеру. Ощутимо помнил только толчок при стыковке, от которого он словно очнулся.

Перебрался в шлюзовую камеру. Форсировал продувку, потому что — в иллюминаторе прижатое бледное лицо Эи, в наушниках вопрос:

— Дан! Почему ты — один?

Он открыл герметичную дверь камеры. Пес чуть не сбил его с ног, ворвался внутрь, судорожно обнюхал камеру, его — и жутко, тоскливо завыл.

Дан снял шлем.

— Где Лал? Почему он остался там? — Эя испуганно смотрела на него. — Дан!

— Нет Лала. Больше нет. Погиб! — с трудом выдавил из себя, прохрипел он.

— О-о! Лал!!! Нянечка, нянечка-а!

Дан вдруг почувствовал, что совершенно не может двигаться. Начал валиться, и упал бы, если бы Эя не подхватила. Помогла выбраться из шлюзовой, усадила. Сняла с него скафандр, впрыснула лекарства, и все молчала, пока он не начал приходить в себя. Тогда села рядом.

— Как же это, Дан?

— Метеорит. Мы были в горах. Он упал, близко. Обломки скал обрушились в озеро выше нас. Вода перехлестнула через край и пошла на нас. Она смыла его. В пропасть.

— Почему ты не шел на связь, когда я звала?

— Я искал. Долго, много раз. Я не верил. Я не мог сказать, что нет его.

Заплетающимся от последействия допинга языком он рассказал, как они высадились, нашли одну, потом вторую пещеру, про ночевку в горах, про страх за нее, когда увидели идущий на нее болид, и радость, когда он прошел мимо.

— В полутора километрах. Перед этим я долго ждала связи с вами и нечаянно задремала: меня разбудили сигнал и Пес. Еле успела усесться, маневр прошел с большой перегрузкой: он летел с огромной скоростью. — Страх с того момента у нее так и не прошел.

Рассказ о самой катастрофе, о спуске и поисках снова отнял у него все силы. Кое-как с помощью робота ей удалось поместить его на ложе кибер-диагноста. С ним, к счастью, страшного ничего не произошло: только действие сильного перенапряжения и большой дозы допинга. Она включила элетросон, ввела иглу в вену, чтобы подпитать его глюкозой. Он должен спать ровно двадцать часов.

Оставив его одного, Эя пошла в каюту Лала, где заперла Пса, чтобы не слышать его дикий вой.

— Нет нашего Лала, Песик!

Пес снова завыл, повернув к ней голову. Эя протянула к нему руку — было страшно, хотелось прикоснуться к чему-то живому, но он оскалился, злобно зарычал. Она оставила его в покое.

Вот так! Кончилось! Удивительно благополучный, даже без каких-либо мелких происшествий, полет сюда. Когда все еще впереди, окутанное ожиданием, мечтами и романтикой. Теперь это позади.

Страшное начало! Нет Лала! И не будет. Ни его самого, ни его улыбки, ни удивительных рассказов. Трудно им будет без него. Кто ждал, что это случится сразу? Как расплата за первые шаги по этой планете, которую она сейчас ненавидит.

Нет Лала! Нет его! И пусто все и никому не нужно. И Пес так воет.

— Прекрати, слышишь? Сейчас же прекрати выть!

Она выскочила из каюты, захлопнула дверь. Упала в кресло, давясь рыданием.

22.

Положенные двадцать часов беспробудно спал Дан. С тяжелой от слез и мыслей головой, Эя периодически заходила проведать его.

Почти все время его сна она провела в рулевой рубке возле приборов, Локатор молчал. Пронеслись еще два метеора, но небольшие, и далеко от крейсера. Там же в рубке она на короткое время забылась тяжелой дремой.

Наконец, она выключила электросон. Дан проснулся. Чувствовал он себя благодаря долгому сну достаточно удовлетворительно и сразу же занялся изучением показаний локатора.

— Пока нормально. Будем сажать крейсер.

«Зачем?» — чуть было не закричала Эя.

— Место посадки у второй пещеры. Она достаточно глубока и вряд ли пострадала. Там приступим к монтажу оксигенизатора. Надо будет только найти отверстие трубы.

— Ну, а если ее нет, второй пещеры? Будешь монтировать в первой?

— Нет. Буду искать другую. Лал не хотел ее трогать.

— И поплатился за это жизнью.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты вправду — хочешь произвести сейчас высадку? Туда? Сейчас — когда только что погиб Лал? И у тебя есть желание это делать?

— Да. Я должен это сделать. Мы должны.

— Лал…

— Ничто не дается даром.

— Но…

— Молчи! Молчи и слушай. Нам доверили это, послав сюда. Первыми. Мы обязаны сделать порученное нам. Даже если живым останется лишь один из нас. Я тоже мог погибнуть там — и тогда все должна была бы сделать ты одна. Это может случиться и потом: гарантии ни в чьем бессмертии у нас нет. Мы здесь одни, никто не может заменить тебя. Поэтому раскисать — я тебе не позволю!

— Ты… ты не так понял меня!

— Да? Ладно.

— Дан! — ей, действительно, было стыдно своей слабости.

«Еще необстрелянная», вспомнил он старинное выражение; было жалко ее в эту минуту — хотелось приласкать, успокоить. «Нет: пусть справится с собой сейчас сама — нельзя иначе».

Они уселись у пульта в кресла, пристегнулись. Заработали тормозные и рулевые двигатели. Крейсер начал пологий спуск.

…Несколько витков для ориентации по сигналам двух радиомаяков у входов обеих пещер, и автопилот сажает крейсер точно, в двух километрах от Второй пещеры.

Пора выходить. Скафандры-панцыри на них, в которых всегда производилась посадка — нерушимое правило с самых первых дней космонавтики. Особенно сейчас.

Шлюзование. Спуск. И взявшись за руки, они идут по планете.

Легкие облака, и ярко сияет светило. Залитое светом, все кажется приветливым, готовым дружелюбно принять пришельцев.

Впечатление портит только перевернутый вездеход. Теперь уже с Эей Дан спускается в колодец. В пещере следы внезапно хлынувшего сильного потока: груды песка, камней, глины. Порой трудно пройти: коридор доверху забит наносами — приходится с помощью робота расчищать проход. Продвигаются очень медленно. Дан локатором прощупывает своды: хоть он и опасался, они целы, трещин нет — гора устояла перед ударом метеорита.

Оставленного им с Лалом в последнем гроте робота нет: смыт потоком. Дан наполняет водородом новый шар: он поднимается беспрепятственно. Стравив связь на прежнюю длину, Дан с Эей идут обратно.

…Нужно найти выход трубы. Дан сел в седло вертолета, пристегнул ремни.

— Никуда не уходи. Жди здесь!

— Разреши мне лететь с тобой!

— Нет! — ответил он тоном, исключавшим возражения и вопросы. Ей ни к чему видеть его лицо, когда он будет пролетать там, над тем местом. Где погиб Лал.

Он сразу набрал высоту. Видно озеро, сильно заваленное глыбами. Виден висящий шар.

Отверстие трубы, действительно, под скалой, нависающей над водой, чудом уцелевшей при падении глыб. Главное из того, что они хотели тогда узнать, из-за чего остались в горах.

Отверстие достаточно большое — прекрасное дополнение к остальным данным пещеры. Лал был бы доволен! Пора обратно.

Нет, эту террасу ему не миновать. Невозможно! Она сейчас выглядит вполне мирно. Вот и камень, за который он цеплялся, стараясь удержаться с Лалом. Место Смерти.

Ах, Лал, Лал! Брат! Друг, ближе которого у него не было и, должно быть, никогда уже не будет. Редкий и удивительный, скромный и гениальный. Все! Погиб, исчез, не будет никогда!

«Дан! Не забудь…!» Что? То, наверно, что он, к счастью успел раскрыть им. Погибая, думал только о том. Что уже не придется осуществить самому. И теперь это должны сделать они. Это их долг: перед ним и перед людьми. Они должны не дать умереть его великим идеям, донести их до всех. И будущие поколения будут с благодарностью вспоминать Лала. Так будет!

Он дождался, пока совсем высохнут слезы: в скафандре их не утрешь. Последний раз оглянулся и взмыл в воздух.

23.

Со следующего дня началась работа. В пещеру был спущен робот с локатором, который, медленно двигаясь, произвел сплошную съемку с «прощупыванием» свода, дна и стен. Затем заработал компьютер, куда ввели данные съемки; он выдавал предварительные варианты компоновки и организации монтажа оксигенератора.

Дан и Эя обсуждали их, спорили. Хотелось запустить оксигенизатор в кратчайший срок, но одновременно нельзя было допустить выброс в воздух частиц углерода: нужно было использовать его для синтеза органических веществ. Если не полностью, то в максимально возможной степени, — остальное собирать и хранить для использования в будущем.

Наконец окончательное решение принято, компьютер запущен на выработку рабочей программы. Параллельно производятся подготовительные работы. Вниз спускаются проходческие, монтажно-строительные, сборочные и универсальные роботы. Затем строительные материалы и элементы, первые агрегаты оксигенизатора и синтезатора. Вертолеты-краны расчищают верхнее озеро: раскалывают глыбы, вытаскивают их, уносят — емкость озера будет восстановлена.

… К началу монтажа они успели основательно устать: Дан не давал пощады ни себе, ни Эе. Они должны работать — как можно интенсивней, сжав зубы: только это спасет их, поможет пережить горе. Иначе невозможно.

Порой Эя чувствовало, что совершенно изнемогает: такая интенсивность даже ей, при всей ее работоспособности и трудолюбии, была непривычна. К тому же, Дан обращался с ней довольно сурово, не давая спуска ни в чем. И не допускал физической близости.

В конце концов, Эя даже разозлилась, но от этого ей почему-то стало легче: она победила страх, справилась с собой. И тогда, в какой-то момент, поняла, что он все делал нарочно. Чтобы помочь ей. Горечь утраты осталась, но уже не отнимала ни сил, ни веры. Дан делал вид, что ничего не замечает, но его отношение к ней стало мягче.

Монтаж оксигенизатора идет своим ходом, управляемый компьютером с заложенной в него программой. Работа роботов не требовала их участия — они занялись решением других вопросов.

В первую очередь — естественная пещера для энергостанции. Обязательно на очень большой глубине. Но поиски так и не дали результатов. Пришлось от них отказаться. Начали проходку искусственной пещеры.

Постепенно удалось разгрузить крейсер. Основным хранилищем сделали большую часть залов Первой пещеры, для чего пришлось расчистить, а кое-где и расширить коридоры. В ней был размещен и жилой блок. Они облегченно вздохнули, отправив крейсер на околопланетную орбиту: там, имея возможность мгновенно маневрировать в пространстве, он был куда в большей безопасности, чем на «Земле».

В день, когда его отправили, они не работали: Дан объявил праздник. Вечером они по традиции уселись за стол — но чувствовали себя странно. Отвыкли — у них давно не было праздников. С самой гибели Лала. И слишком не хватало за столом его.

Стол накрыт на три человека, как будто он жив, как будто просто опаздывает к столу, задерживается у себя в каюте. Дан откупоривает бутылку. Это вино, настоящее. Он наполняет кубки: свой и Эи, наливает на донышко в кубок Лала.

— Выпьем, Эя! Сразу за все: за высадку, за начало дела, за светлую память нашего Лала. Брата нашего, друга. Нашего учителя.

Он жадно пьет — залпом, весь кубок. Прекрасное вино: легкое, терпкое, кисловатое. Его всегда пьют маленькими глоточками, медленно потягивают, смакуя вкус. Но нет сил на это: слишком устал, и так и не зажила рана от страшной потери. Невероятно устал — и потому вино бьет в голову, почти мгновенно расслабляет. Говорить не хочется. Незачем бередить рану, а ни о чем другом они сейчас говорить не смогут.

Дан сидит, бессильно опустив руки. Эя рядом. Тоже молчит, отставив кубок, из которого отпила всего один глоток. Она тоже устала, устала безмерно.

Он кладет ей руку на плечо, и она перестает сдерживаться: плачет, уткнувшись лицом ему в грудь. Он не пытается успокаивать ее. Выплачется, — станет легче. Прижимает к себе рукой, касаясь ее волос лицом.

— Ну, полно: хватит, — говорит он, почувствовав, что она начинает успокаиваться.

— Извини. Я сейчас. Не бу-уду больше, — еще слабо всхлипывая, говорит она. — Стыдно. Слабая я. Раскисла.

— Нет. Ты молодец: справилась. Мы просто очень устали. Надо расслабиться. Теперь можно. Выпей вина.

— Да: я очень, очень устала. И мне казалось, что ты презираешь меня.

— Это не так.

— Ты был таким суровым.

— Тебе надо было справиться с собой. Самой. Нам неоткуда ждать здесь помощи. И если и со мной что-нибудь случится…

— Не надо!

— А кто знает? Тогда тебе должно хватить собственных сил, чтобы справиться одной. Ты должна быть готова ко всему, быть внутренне сильной. Понимаешь?

— Я буду, Дан. Постараюсь.

— Я уверен, что да: она у тебя есть — собственная внутренняя сила.

— Ты думаешь?

— Вижу: справилась — значит, есть. Я больше не боюсь за тебя.

— А себя все еще презираю за свою слабость тогда.

— Это тебе и помогло. Не вини себя слишком: ведь ты, по сути, еще и не жила по-настоящему. Не было у тебя ни неразрешимых проблем, ни кризисов, ни драм. Ты не имела случая проверить себя на деле.

— Да. Я училась, потом готовилась к полету сюда. И все. А рядом ты и Лал.

— Трудности и опасности — допускала довольно отвлеченно, но до конца в них где-то в глубине сознания — не верила. Тем более что полет происходил удивительно гладко.

— Да, да. Так. Пожалуй. И потом сразу!

— Сразу, и ты оказалась недостаточно к этому подготовленной.

— А ты? Лал?

— Мы все представляли четко. Такие дела, как наше, редко обходились без жертв. Но кого до нас это останавливало?

— Я…

— Ты растерялась тогда — но потом сама же сумела побороть себя. Значит все нормально — успокойся!

Они снова долго молчали, продолжая неподвижно сидеть, прижавшись друг к другу.

…Потом, когда они лежали рядом после близости, принесшей облегчение обоим, он хотел спросить ее о главном — о том, чего ждал и не дождался Лал. Но увидел, что она начинает засыпать, и не решился потревожить.

24.

Стало легче — и в отношении друг к другу, и в работе. Они приступили к закладке опытных посадок. Для начала — сравнительно небольшой участок, около десяти гектаров, на противоположном от входа в Первую пещеру берегу озера, рядом с местом его с Лалом первой посадки на планету.

Машины-роботы установили нужное количество мачт и надувные купола из специальной пленки, ограничивающей спектр проходящих внутрь лучей. Укладывались трубопроводы системы подземного питания корней. Расстилалась светочувствительная пленка, чтобы за счет поглощения «солнечного» света обеспечить энергией оксигенизатор лесоплантации, ее насосную станцию и установку приготовления питательно-стимулирующих растворов. Были замочены и проверялись на всхожесть семена; но для первых посадок предназначались не они, а взятые с Земли саженцы. Сновали, двигались машины-роботы.

А потом началась посадка. В строгом порядке, обеспечивающем контроль за каждым деревом. Этой работой заправляла Эя.

Под высокими прозрачными куполами из «земли» торчали саженцы, которые должны стать первой рощей на планете: тоненькие, голые. Приживутся ли, зазеленеют? Оправдают ли надежды? Ждать надо, терпеливо ждать! Ничего пока не известно — никто еще не сажал леса на других планетах.

…Саженцы долго не проявляли никаких признаков того, что оживают. Казалось, холод космоса добрался до них в спецкамеры корабля и проморозил намертво. Но приборы, зорко и непрерывно следившие за каждым из них, говорили, что это не так. Просто, не сразу проходило действие обработки, позволившей сохранить их. Деконсерватор медленно, но верно проникал во все сосуды, клетки. Терпение — и еще раз терпение! Все пока идет нормально, и если ничего особого не случится, они распустятся, зазеленеют. Тогда насаждение лесов, озеленение планеты станет основным занятием пришельцев.

Деревья пробуждались. На нескольких топольках набухли почки.

И вот: первый листочек. Маленький, ярко зеленый, нежный, блестящий, липкий. Пахнет как!

Они осторожно приближали к нему носы, нюхали, ахали. И никак не могли отойти от него. Первая победа: листочек тополя!

«Ты молодой листок тополя весной!» Эя улыбается — счастливо, легко: впервые за долгое время. Почти год прошел.

Они уже успели ко многому привыкнуть: к планете, которую даже в мыслях называли Землей, ее голым ландшафтам, своей пещере. К небу, исключительно редко не закрытому облаками, и слишком частым дождям; к трем лунам, двигающимся по небу в считанные ясные ночи.

Привыкли, примирились с тем, что с ними нет Лала: это пришло не сразу — и что в их существовании было весьма мало радости.

Но в тот день смех впервые прозвучал за их столом, и Дан уселся за оркестрион. Было близко еще одно радостное событие — пуск оксигенизатора: менее чем через неделю. Они чувствовали себя полными надежд.

И в тот день Дан рискнул спросить:

— Не пора ли нам сотворить ребенка, Эя?

И сразу все опять стало тягостно напряженным, лицо Эи нахмурилось:

— Зачем ты возвращаешься к этому?

— Почему ты так говоришь?

— Лала больше нет. Я готова была сделать это для него. А мертвым нужна только память о них — и больше ничего.

— А его идеи? То, что он говорил? Оно тоже умерло вместе с ним? Ты так думаешь, да? В таком случае ты ошибаешься: пока жив я — и для меня живо все, что он сказал! Его идеи — величайшие идеи: Лал, наш учитель — добрый гений человечества, в котором как в фокусе линзы сошлось все, созданное человеческой мыслью, чтобы родить мечту о возрождении справедливости и счастья.

— Мы просто слишком любили нашего Лала — поэтому верили во все, что считал правильным он. Не знаю, Дан, но я не раз снова думала о том, что он говорил. Слишком много сомнений. Главное: уверен ли ты, что будущая жизнь неполноценных, какой ее хотел сделать Лал, будет счастливей нынешней, когда они, не понимая своего положения, не чувствуют себя ущемленными по сравнению с другими?

— Уверен, что она будет более достойной человеческих существ. И понимаю, что у человечества нет другого выхода. К чему мы двигаемся? К полной дегуманизации.

— Можно ли это утверждать так категорически?

— Да! То, что происходит на Земле, ужасно! Чем мы лучше рабовладельцев? Намного ли отстали в бесчеловечности от римлян с их высочайшими строительным и инженерным искусством, правом, науками, поэзией — и гладиаторскими боями?

Она продолжала держать голову опущенной вниз.

— Это наш долг: пойми! Он погиб, не успев сделать задуманное — но живы мы: ты и я, самые близкие ему люди. Если есть в тебе сомнения, то пока просто поверь — уже не ему, а мне: я прожил очень долгую жизнь, я понимаю, что он прав, наш Лал. Он был величайшим мыслителем, превзошедшим всех своих современников и прозорливостью и величием души: он первый восстал против вновь проникшего неравноправия людей. И мы должны — нет, обязаны сделать задуманное им за него, если не хотим предать его. Именно, предать! Слышишь, Эя?! — он почти кричал, сжав кулаки. И ненавидел ее в эту минуту.

Но она только подняла голову и спокойно покачала ее:

— Нет, Дан. Это страшная планета, и гибель все время подстерегает нас. Здесь страшно давать жизнь ребенку. Разве мало жертвы, которую мы принесли за появление на ней?

— Эя…

— Как в древней легенде, которую он рассказывал: грозные боги неведомого мира потребовали от путников кровавой человеческой жертвы и, получив ее, умилостивились и дали им успех и удачу. — Она — не кричала: говорила тихо, ровным голосом.

Дан с отчаянием чувствовал, что ее не убедишь. И ушел к себе.

Эя отлично понимала, что он ее не оставит в покое. Всю жизнь ради науки он не щадил себя — сейчас не пощадит и ее, раз считает это необходимым: он будет добиваться своего.

Ей будет очень трудно: сегодня она одержала верх, но дальше… Ведь это Дан, самый великий ученый Земли — также и для нее. И не только это: он самый близкий и дорогой ей человек. Единственный: Лала нет больше. Лал и Дан — ближе их никого не было никогда для нее; она готова была для них на что угодно. Но ребенок, здесь?

Конечно, метеоритная опасность не настолько велика. Метеорит, погубивший Лала, почти уникален: следов падения подобных — единицы. Здесь — не Луна, начисто лишенная атмосферы: газовая оболочка, в которой из-за отсутствия свободного кислорода не сгорают метеориты, тем не менее успевает значительно погасить их скорость. Космическая пыль и мелкие метеориты практически не опасны, более крупные — слишком редки. Они почти избавились от страха перед ними: не одевают скафандры-панцыри — считают, что достаточно легких, из мягкой пленки.

Но — все равно — где-то еще жив страх вообще, сохранившийся с момента гибели Лала. И ребенок здесь? Что еще тут может произойти — неизвестное, непонятное, неотвратимое? Они не имеют права дать появиться ребенку на свет, чтобы подвергнуть его стольким опасностям! Здесь — не Земля!

Но на Земле сейчас такое — абсолютно невозможно: это ясно и ей. Поэтому Лал и не видел другого выхода.

И все-таки, это безумие: Дан должен понять. Каждый из них вправе рисковать — но только собой и товарищем, взрослыми — но не ребенком: маленьким, беспомощным, беззащитным.

Как тот, которого ей дала подержать Ева. Если бы это было возможно на Земле! И мига не думала бы. Но здесь — в чужом, враждебном мире. После страшной гибели Лала.

Как ей отстоять свою правоту? Дан — не Лал: он не будет, не сможет, как тот, столько же времени молчать.

…Проходя к себе, Эя увидела, что дверь каюты Дана закрыта неплотно. Оттуда доносились негромкие скрипучие звуки.

Эя остановилась, вслушиваясь. «Скрипка», вдруг догадалась она, «скрипка Лала». Дан не прикасался к ней до сих пор: не было времени, и не оставалось сил, ни физических, ни душевных. А сегодня он взял ее в руки; взял как знак того, что ничего не забыл, остался верен.

Отрывистые, робкие звуки — как вызов ей, отрекшейся. Эя тихонько прошла к каюте Лала, где на подстилке спал Пес. Она наклонилась погладить его; он резко мотнул головой, почувствовав ее руку, вскочил и встал, враждебно, как ей казалось, глядя на нее.

Она ушла в свою каюту. Отрывистые звуки скрипки будто царапали сердце. Лицо ее было смертельно бледным; молча лежала, до крови закусив губу.

Скрипка умолкла.

— Эя! — послышался его тихий зов. Она не откликнулась, хотя прекрасно слышала через оставленную не притворенной дверь. Он не повторил зова; должно быть, просто хотел проверить, не спит ли она. Эя слышала его шаги: они удалялись — он шел не к ней.

Тишина — мертвая, напряженная, бессонная. С воспаленными глазами, с горящей головой.

И вдруг каскад звуков обрушился на нее. Дан играл в салоне Apassionata. Звуки навалились на нее: они обвиняли, безжалостно били, требовали. «Отбрось сомнения и страх — и ради великой цели сверши трудный подвиг!» Умерший много веков назад Бетховен звал, и звал недавно погибший Лал — их голосами говорил Дан.

Музыка оборвалась внезапно.

— Нашел! — услышала Эя.

Снова прозвучали шаги Дана. Все стихло.

Совершенно обессиленная, она незаметно уснула, провалилась в небытие.

25.

Эя спала недолго. Проснувшись, увидела на экране: «Записка». Она спешно включила воспроизведение.

«Я улетел ко Второй пещере. Жду там. Очень прошу тебя до встречи со мной посмотреть пьесу Ибсена «Бранд». Не торопись. Дан».

Ее неприятно кольнуло, что написано буквами, а не записью его лица и голоса.

Ну, хорошо! Причин отказаться выполнить эту его просьбу нет.

Она не спешила: сделала зарядку, приняла душ, поплавала в бассейне, позавтракала вместе с Псом. Надев скафандр, отправилась через озеро к посадкам.

Распустилась еще одна почка. Она втянула носом горьковатый аромат. Было на редкость безоблачно: «солнце» светило вовсю, согревало, ласкало кожу. Под прозрачным куполом дышалось легко: было достаточно кислорода, выделяемого интенсивно работавшим оксигенизатором — пленки, ярко освещенные, подавали к нему много энергии. Эя минут пять посидела на «солнышке», чуть даже не задремала. Потом, вздохнув, надела шлем, застегнула скафандр и направилась обратно.

…Она уселась в кресло, включила стереоустановку и сделала вызов. Погас свет в салоне.

Генрик Ибсен, «Бранд». Пьеса, которая входила в учебную программу лицея. Она ее помнила очень смутно. Основная мысль пьесы ей показалась тогда сама собой разумеющейся, большинство ситуаций — совершенно непонятными. Сейчас она смотрела ее другим глазами.

Священник глухой горной деревушки, сурово и неумолимо требовательный: к себе, окружающим, собственной матери. Ради выполнения долга жертвует он ребенком и женой. Собственным примером ему удается увлечь за собой людей. Но противостоящий ему Фогт, олицетворение пошлой житейской мудрости, ложью о «миллионном вале трески» добивается, что люди оставляют Бранда. Под конец с ним только сумасшедшая Герд, они вместе гибнут в снежной лавине.

Она смотрела долго: Эта пьеса когда-то шла в театре за два вечера. Сделала лишь короткий перерыв, чтобы немного подкрепиться.

«Все — или ничего!» требует Бранд от всех. Из-за этого становится он престом, священником, деревенской церкви. Отказывает в посещении умирающей матери, желающей во искупление грехов пожертвовать лишь часть имущества — не все. Отказывается уехать, чтобы спасти сына, больного от нехватки солнца в мрачном ущелье: «Разве престом не был я?».

Нет, нет — он не слепой фанатик: его вера, его стремление видеть людей совершенными, цельными, прекрасными заставляют его идти на эти страшные мучения, когда теряет он самых дорогих людей.

Умирает сын, умирает жена. И он не смог победить. Но его больше страшило другое — отсутствие стремления к высокому, прекрасному: «Не то — что не могли, а то — что не хотели!» Непрерывный путь к идеалу — вот смысл жизни.

Но еще в большей степени Эю волнует образ Агнес — жены Бранда. Юная, счастливая, она, встретив Бранда, покоренная его духовной силой, убежденностью, оставляет своего жениха, будущее с которым было ясным, без тревог. Она рядом с Брандом в глухой деревушке среди темных мрачных гор.

Рожденному ею ребенку не хватает солнца, он чахнет. Надо уехать, чтобы спасти его. Бранд согласен, — они уже готовы в дорогу, она выходит из дома с закутанным ребенком на руках. Но крик сумасшедшей Герд «Прест сбежал!» сразу останавливает Бранда — он не в праве бросить свой приход. И Агнес остается — она должна быть там, где и он.

И умирает их ребенок. Печально перебирает Агнес вещи своего потерянного сына: шапочку, пальтишко. В их засыпанный снегом дом заходит цыганка с полуголым ребенком и, увидев детскую одежду, выпрашивает ее. Агнес отдает вещи, дорогие как память о ее ребенке. Но хоть что-нибудь хочет оставить она себе на память. А цыганка просит, и Бранд говорит: «Все — или ничего!» И Агнес отдает последнее — без остатка. Уходит цыганка, унося вещи с собой. Покой и просветление овладевают Агнес, но силы покидают ее. Бранд остается один.

Эя как будто впервые смотрела пьесу: такой, какой она стала благодаря Лалу, мысли и чувства героев драмы были понятны. Они были близки тому, что думал и желал Дан, оставшийся верным всему, чему учил Лал. Дан, который всегда отдавал все без остатка: здоровье, силы — сотворивший чудо, пройдя через муки.

А она? Достойна ли быть рядом с ним? Он стоял перед ней в темноте: «Смотри на Агнес. Сравни и примерь ее к себе. Равняйся по ней. Великие дела требуют не меньших жертв. Уклоняться недостойно. Нельзя ждать, чтобы сделала другая, когда сделать должна ты. Я понимаю, и Лал понимал всю опасность и ответственность. Но нет другой возможности, и ты должна совершить этот трудный подвиг. Мы ждем его от тебя!».

«Ты должна!», «Уклоняться недостойно», «Мы ждем!», «Трудный подвиг». Лихорадочно билась мысль, сопротивляясь из последних сил. Напряженно боролась с Даном, с Брандом, с Агнес, с самой собой. Наконец, измученная, с мокрым лицом, Эя заснула.

Это был прекрасный сон. Она была на Земле, стояла босая на опушке леса, среди густой высокой травы. Недавно прошел теплый летний дождик. Свежий запах земли и зелени, чистой, яркой, в сверкающих каплях. Небо очищается, и впереди, за огромным лугом, за рекой вдали — радуга в вышине. Надо идти туда.

Эя проснулась, тихо улыбаясь, спокойная и счастливая. Она все еще видела радугу. А потом вдруг вспомнила вчерашнее, и снова завертелись мысли, но в клубок их, не желая исчезнуть, вплеталась радуга.

Радуга. Радуга. Само слово чем-то тревожило, что-то будило — давнее, смутное, почти начисто забытое. И внезапно вспомнила: «Радуга», повесть о войне. Второй мировой. Она прочитала ее еще в гимназии, вне программы.

…Украинское село, захваченное немецкими войсками. Комендант допрашивает женщину: она партизанка, на нее донесли. Зачем она пришла в село? Ждет ребенка; пришла, чтобы родить его в теплой хате. Коменданту нужны сведения о партизанах, но она ничего не говорит. На страшном морозе, раздетую, беременную, гоняет ее по снегу немецкий солдат с винтовкой. И люди из темных окон хат следят, бессильные помочь ей.

И одна из них не выдерживает, посылает сынишку, и тот тихонько ползет по снегу к сараю, где заперта партизанка. «Тетка Олена, я вам хлеба принес!» Но тут же выстрел: солдат убивает мальчика. Теперь уже мать ползет тайком, чтобы забрать его тело, брошенное солдатами.

И вот он лежит — сын ее, она и остальные дети стоят рядом, в последний раз смотрят на него. «Убили Мишку», говорит маленькая сестренка. «Фашист убил», добавляет брат. Им приходится похоронить его тут же, в хате, вырыв могилу в земляном полу и тщательно разровняв землю, чтобы скрыть следы.

А партизанка прямо в холодном сарае рожает, и фашистские солдаты смотрят и ржут. Она снимает с себя из последнего, что ей оставили, чтобы завернуть ребенка.

Ее снова приводят к коменданту. Она теперь мать, должна думать о ребенке, должна сказать ему все, иначе… Но ни слова не слышит он — и тогда стреляет в лицо только что родившегося ребенка. С трупиком его на руках идет она в свой последний путь — к реке, где солдат отбирает у нее тельце ребенка и кидает его в прорубь. Потом комендант стреляет в нее. Радуга висела в тот зимний день над селом…

Да: пожертвовали даже детьми, но не уступили, не предали — и потому в конце концов победили. Страшную вещь — фашизм. Это уже была не фантазия, не аллегория — сама жизнь, которая часто страшней любой выдумки. И действовали простые люди, никогда не считавшие себя героями. Но не меньше от того были их муки и горе, величие их. Жертвовали детьми, самым дорогим — надо было. Надо!

Надо было тогда, надо и сейчас. Жуткая аналогия тогда и сейчас. Есть сходство, пусть невероятно отдаленное, между тем и другим. Неполноценные народы, неполноценные расы — эти понятия существовали у фашистов, хотя они включали в них всех неарийцев, вне зависимости от умственных способностей, наличие которых у них просто не признавали. Главное, что допускалось правомерная возможность обращаться с ними, как с не людьми. В этом суть!

И если это так, то, действительно, Лал был целиком прав. Следовательно, этого не должно быть.

И, значит, надо! Надо — несмотря ни на что. На то, что может быть страшно. Даже гораздо страшней, чем можно представить. Надо! И откладывать незачем.

Эя надевает скафандр. Одевает Пса. Катер взмывает в небо и устремляется ко Второй пещере.

На подлете она вызвала Дана. Он на площадке чуть ниже озера. Ждет ее.

Посадив катер, пристегнула вертолеты себе и Псу. Ведя вертолет Пса по радио, поднимается высоко, летит к озеру. Вот оно, уже полностью очищенное от глыб, мерцающее. Площадка под ним, и маленькое серебристое пятно. Дан.

Он неподвижно, опустив голову, сидит у какого-то огромного камня.

— Здесь мы были в его последний миг, — без всякого предисловия говорит он, глядя на ее тень. И не поднимает голову, не глядит в лицо, как будто боится прочесть в нем окончательный отказ.

Она садится на камень рядом. Пес покорно ложится у его ног.

— Я вцепился в этот камень. Одной рукой. Непонятно, каким образом. Снова попробовал недавно — ничего не получается. Он держался за меня, потом рука у меня заскользила, он толкнул меня и отпустил мою руку, за которую держался, и я вцепился в камень обеими руками. Его сразу смыл поток, он не сумел ни за что зацепиться: у него было меньше сил, чем у меня — мое тело намного моложе. Я успел позвать его. «Дан! Не забудь… А-а-а!!!» И все! Его, должно быть ударило глыбой. Или в этот момент он летел вниз, в пропасть. Здесь все это произошло. — Он замолчал, продолжая избегать ее взгляда.

Она взяла его за руку. Он поднял голову, взглянул ей прямо в глаза. По ее спокойному виду, по улыбке понял, что она с ним — совсем и окончательно.

— Спасибо, — еле слышно произнес он. — Спасибо, что я не ошибся.

— Не надо, родной мой! Все будет как надо. Будет ребенок — а понадобится, то не один.

— Спасибо, девочка! — он привлек ее к себе. — Страх меня мучил. Что не удастся сдержать обещание, которое дал памяти Лала в себе. Что не выполню свой долг перед ним. Спасибо.

Все было готово. На следующий день должна была начаться проверка — и затем выведение монтажных роботов. Следом шел пробный пуск на малой мощности. Если все пройдет благополучно, отправят отсюда роботов и произведут рабочий запуск.

Пока все шло гладко. Проспав ночь, они утром быстро провели проверку всего комплекса и системы его управления. На контрольном пульте ни разу не загорелось табло «Нарушение» — приборы не обнаружили их.

Один за одним из входного отверстия Второй пещеры шли машины-роботы, уползая, двигаясь самоходом к месту ожидания конца пробного пуска.

Он тоже прошел без каких-либо неожиданностей. Слабый поток воздуха выходил из выходной трубы, и газоанализатор зафиксировал почти полное отсутствие в нем углекислого газа: вместе с азотом шел кислород с ничтожной примесью азотных окислов. Летающий робот доставил наполненные оксигенизированным воздухом колбы. В одну из них была вделана металлическая спираль, которая, раскалившись, быстро сгорела, как только ее подключили к батарее.

Началась эвакуация роботов. Вертолеты поднимали площадки с ними, уносили туда, где проходческие машины заканчивали шахту под энергостанцию. За это время на входной трубе установили мощный фильтр-отражатель твердых частиц.

…И вот все закончено. Сами они в космических катерах. Набрав высоту, Дан посылает на «землю», в центр киберсистемы управления оксигенизатора сигнал включения.

Начало работы они не видят: катера быстро уходят прочь, двигаясь вокруг планеты. Но сделав виток, увидели пыльные вихри несущегося к пещере воздуха и восходящий поток, пробивший дыру почти правильной формы в толстом облачном одеяле.

— Ура, Эя!!!

— Ура!!!

Они сажают катера у Первой пещеры, быстро выходят, радостные, возбужденные; бросаются друг к другу, обнимаются, смеются.

— Устроим праздник, Эя! Сейчас, немедленно. Попаримся, и за стол.

— Будешь мне играть сегодня?

— Буду. А ты петь, хорошо? Пошли!

— Давай сначала погуляем. По лесу.

Чудесней стал «лес». Чуть ли не с десяток листочков, и набухшие почки на других деревьях. Сосенки и елочки готовятся выпустить хвою.

Дома тоже: два растения с раскрывшимися цветами. Их поставили среди блюд, когда после бани, свежие, отдохнувшие, в яркой праздничной одежде, уселись за стол.

К такому торжеству полагалось вино — но его не было на столе, и когда Эя спросила об этом Дана, он ответил:

— Не надо сегодня, — он смотрел ей в глаза.

Она поняла, и сердце у нее забилось.

26.

Они ждали. Эя ловила на себе вопросительные взгляды Дана, которые он бросал — осторожно, чтобы она не заметила. Кибер-диагност пока ничего не показывал. Необходимую информацию и программы они ввели в него, взяв из архива, прихваченного Лалом: если в них что-то не так, то сами они подкорректировать их не смогут. Придется подождать, и незачем волноваться: еще рано.

…Кибер установил беременность в день, когда распустилась лиственница. Возле нее и нашел Эю Дан, вернувшись со строительства энергостанции. По дороге пролетел над оксигенизатором: не утерпел, хотя мог увидеть дома, на экране.

Она поднялась навстречу ему, обняла и прижалась лицом.

— Дан! — сказала тихонько.

— Что, скажи. Да?

— Да!!!

В их жизнь входило что-то очень большое, значительное. Ожидание его стало важней всего: оксигенизации, озеленения, энергетики, разведки недр, изучения планеты.

Вновь усиленно изучалось и обсуждалось все, что требовалось уметь и иметь, особенно в первое время. Дан еще раз убедился, как много Эя знает и помнит до мельчайших подробностей.

Крейсер доставил на «Землю» вместе со вторым оксигенизатором, запасом продовольствия и батарей большое количество продуктов и материалов, из которых машина по прихваченным Лалом программам начала изготавливать все необходимое для новорожденного.

Дан установил неусыпную опеку над Эей: мягко, но неумолимо заставлял ее соблюдать режим и диету. Старался, чтобы ее питание как можно больше состояло из свежих, не консервированных продуктов: поил козьим молоком, кормил мясом козлят-самцов, яйцами, почти полностью отказавшись от этого сам.

В свободное время он много играл ей: только радостное, нежное. Она слушала, сидя рядом, и вязала на спицах детские вещички — шапочки, кофточки: Дан считал, что вязание ей сейчас невероятно полезно — очень укрепляет нервы. Да она и не жаловалась на них, чувствовала себя прекрасно: у нее был молодой, крепкий организм — следствие постоянных физических упражнений.

Но порой какая-то необъяснимая тревога овладевала ею. Она не была сильной, но появлялась ночью, когда Эя просыпалась — одна в своей каюте. Однажды она не выдержала, сделала радиовызов — Дан сразу пришел к ней. Она боялась, что он строго отчитает ее за такую слабость, но он ее приласкал. Она успокоилась и уснула быстро, держа его за руку. Он просидел возле нее до утра: проснувшись, она обрадовалась, сразу увидев его рядом с собой. И тогда они стали спать вместе, и она чувствовала себя спокойней оттого, что он всегда возле нее.

Хорошо шли все остальные дела. Нормально работал оксигенизатор, полным ходом шли монтаж термоядерной энергостанции и проходка шахт под второй оксигенизатор. Машины-геологоразведчики, ползая по планете, прощупывали ультразвуком недра: составлялась подробная геологическая карта.

Деревья начинали зеленеть одно за другим, и они стали вести закладку лесов из проросших семян. Сооружение прозрачных куполов не составляло проблемы: пока хватало и мачт и пленки. Но сам процесс посадки требовал непрерывного внимания.

Они по много часов проводили на плантациях или у экранов компьютеров. Подготавливали новые партии семян деревьев. Отрабатывали решения по добыче руд, по строительству металлургических заводов и завода синтетической пленки: нужно было еще много мачт и куполов.

Работа спорилась. Они сами удивлялись необыкновенному подъему всех сил, пришедшему на смену их прежнему настроению. Но не только этому: еще многому — в себе самих. Совершенно новым сторонам, вдруг раскрывшимся для них в этой слишком необычной ситуации. Например, тому, как Дан относится к тому, что фигура ее теряла форму — исчезла талия и стал торчать живот: Эя видела, что он даже с какой-то гордостью смотрит на него — теплый, вздутый, помогая подогнать бандаж. И с какой радостью смотрит на увеличивающуюся, набухающую грудь.

И главное — какие-то новые оттенки в их отношении друг к другу: нечто большее, чем былая дружеская привязанность и страстное физическое влечение.

Тогда же начало постепенно появляться желание поближе познакомиться с планетой. Вся их деятельность здесь до сих пор носила сугубо утилитарный характер: поиск наиболее удобных мест для производства каких-либо работ, обследование и последующее посещение только их. Остальное они видели лишь на экранах.

— Давай немного попутешествуем, — первой предложила Эя.

— Да, но…

— Что: но?

— Работа…

— Все уже идет своим ходом и без нас. Можно пока ограничиться одним контролем — это же всего один час в день. Остальное время мы целиком свободны. Ну что мы с тобой до сих пор видели? Объекты работ и то, что мелькало внизу во врем полетов? Пора хоть что-то увидеть вблизи, дотронуться и постоять, не торопясь уйти.

Эя, конечно, была права, но Дан слишком боялся за нее. Дай ему волю, он совсем не выпускал бы ее из пещеры. И так каждый раз заставляет ее одевать скафандр-панцырь, без конца переделывая его, подгоняя под меняющуюся, полнеющую фигуру, а сам идет рядом в легком, пленочном. Она всегда сопротивлялась, но он относительно этого был неумолим.

В остальном у нее в последнее время появилась какая-то власть над ним. Он даже позволял ей покапризничать. Правда, она это делала не всерьез — просто интересно было понаблюдать его в такие моменты: бесконечное терпение, чуть ли не абсолютная покорность. Именно: чуть ли! Если ему кажется, что ей грозит хоть малейшая опасность, с ним становится ужасно трудно.

— Я же буду в панцыре, — сказала она.

— Хитренькая!

Но к ее удивлению, Дан упирался недолго. Видно, понимал, что попутешествовать им давно не мешает.

Они долго обсуждали, куда полететь. Просматривали записи съемок роботов-разведчиков. Большинство мест поражали однообразием. Особенно равнины, хорошо знакомые: пока все леса закладывались на них. И в первую очередь решили посетить одну из горных областей в низких широтах: там целая цепь озер среди скал какой-то странной формы.

Назавтра, потратив не более получаса на ознакомление со сводками хода работ, они катером добрались туда. Прежде чем вылезти из катера, Дан снова подробно перечислил Эе, с видом паиньки терпеливо слушавшей его, все необходимые правила предосторожности. Он предусмотрел максимум мер: передвигаться они будут в закрытом вездеходе, связанным тросами с аэрокаром, летящим над ними, который в любой момент может поднять вездеход и подтянуть к себе.

…Здесь стояла ночь. К счастью, в облаках были разрывы, через которые светила одна из лун. Создаваемая ею на поверхности озера дорожка мерцала крупной рябью и уходила куда-то далеко-далеко среди цепи остроконечных скал. Мир был удивительно синий: и вода, и бесчисленные скалы, и даже «луна».

Вездеход медленно плыл; казалось, озеру нет конца. Они то двигались по узким протокам, то снова попадали на широкий плес.

Облака начали смыкаться. Когда совсем стемнело, Дан остановил вездеход и включил все прожекторы.

— Дождемся рассвета. — Он достал еду.

— Я совсем еще не хочу!

— Ему надо.

— Ох! — Но покорно выпила козье молоко. Потом он заставил ее лечь отдыхать и сел рядом.

— Похоже на земное — и в то же время совсем иначе. Да? — спросила она негромко.

— Ты о цвете? Да: удивительная синева!

— Это из-за концентрации углекислоты?

— Непонятно. Может быть.

— Или что-то еще.

— Да.

— А на Земле такое бывает?

— Даже не слышал никогда.

— Я тоже.

Они замолчали, так как вдруг остро почувствовали, как хочется быть им сейчас на Земле — родной, привычной. Больше двух лет уже, как они покинули ее.

Но облака вновь разошлись, свет «луны» разорвал темноту, залил все вокруг опять дивной синевой и мерцанием бликов. И тоска исчезла, они сразу успокоились.

Но длилось это недолго; облака снова сомкнулись, уже до самого рассвета, который они встретили в непроглядном тумане.

«Долго ли он будет стоять?» с досадой думал Дан. «Не пришлось бы улететь, больше ничего не увидев».

Эя дремала. Он сел у локатора, начал обшаривать берега, чтобы хоть чем-то занять себя. Скалы, скалы, скалы.

И вдруг он увидел лес. Нет, не может быть! Нет: лес! Правда, странный какой-то.

Он стал крутить регулятор, резкость увеличилась. Нет, конечно, это не лес. Скалы. Только вытянутые вверх, острые. Как зубья. Сказочного дракона. И дальние ряды их, действительно, напоминают огромные старые ели.

Дан не стал будить Эю. На самой малой скорости повел вездеход в ту сторону.

«Солнце», видимо, взошло: пробившись сквозь облака, с помощью ветра расправилось с туманом. Становилось все ясней, и за поворотом, у высокой скалы вся картина разом предстала перед ним.

— Эя, вставай! Смотри!

Она вскинула голову; сжала веки, прогоняя сон, зевнула. Потом открыла глаза, и сон сразу исчез: она застыла, пораженная, уперевшись ладонями в прозрачную переднюю стенку колпака вездехода.

Низко стояли плотные темные облака, застилая небо над головой, и лишь вдали было чисто. Оттуда били яркие, отчетливо видимые лучи «солнца». Виднелась только часть его, и оно казалось огромным.

Торчали скалы невиданной формы. Целый лес скал. Впереди, сбоку, вблизи, вдали. Через них текла вода, образу каскады, то невысокие и очень широкие, то узкие — значительно выше.

Скалы очень разные. Дальние в основном темные; несколько скал впереди их, освещенные «солнцем», ярко сверкают. Одни скалы — как чудовищные зубья; другие — перевернутые гигантские сосульки; третьи торчат прямо из воды ровными рядами, как трубы старинных органов. Четвертые…

— Ели, Дан! Заколдованный лес! — Он молча улыбнулся ей в ответ.

Пятые — как таинственные башни неведомых цивилизаций.

Но самым поразительным снова были краски. Глубоко синие тени, нежные светлоголубые блики, серо-бирюзовые облака; бесконечные переходы лилового, сиреневого. Чистая холодная гамма, никогда дотоле не виданная.

Они не могли оторваться. Когда «солнце» скрылось за облаками, решили дожидаться его на плоской вершине высокой скалы, с которой должен быть лучший обзор всей панорамы, чем с качающегося на воде вездехода.

Они надели скафандры. Дан тоже был в панцыре: Эя с благодарностью отметила это про себя. По выдвижному трапу перешли на скалу.

Ждать пришлось довольно долго. Но они не спешили. Почти не разговаривали; каждый сидел, погруженный в собственные мысли, слушая через звукоприемники шум водопадов.

Не хотелось никуда уходить. Эя чувствовала, что планета перестает быть чужой: она увидела, узнала ее красоту. Будет любить в ней не только будущую Землю-2. Теперь это — их планета. Она прикасалась к камням, действительно сине-голубым, каких она никогда не видела на Земле.

«Солнце» опять прорвалось, зажгло волшебную гамму красок. Они смотрели, жадно впитывая видение в себя — почти не дыша, боясь потерять хоть секунду.

И «солнце», действительно, вскоре скрылось. Облака становились все темней. Ждать дальше было бесполезно. Даже опасно: могла, как обычно, начаться гроза.

С сожалением они покинули скалу. Аэрокар подтянул вездеход к себе и быстро унес к катеру.

Возвращались из края Лазоревых скал полные чувств, омытые впечатлениями, понявшие что-то очень важное для себя. И когда на следующий день Эя, наконец, согласилась пойти с Даном в дальние залы Первой пещеры, где сталактиты, сталагмиты, колонны, где цветы и ветки из белых сверкающих кристаллов гипса, она уже не сомневалась в правоте Лала, не желавшего тронуть то прекрасное, что он здесь увидел — пытавшегося избежать такой жертвы. Даже ради оксигенизатора.

27.

Они сидели у компьютеров, занимаясь каждый своей работой. Эя позвала:

— Дан!

— Сейчас! Подожди.

— Не могу. Скорей!

Он испуганно вскочил:

— Что с тобой?

— Фу, я тебя напугала. Нет, не бойся — ничего. Дай-ка руку! — она взяла ее положила себе на живот.

Дан очень осторожно касался его: ему давно хотелось этого, но ужасно боялся, не причинит ли это вред, и никогда не осмеливался. И вдруг что-то мягко толкнуло в руку, и через короткое время еще раз.

Он продолжал держать руку на ее животе, смотрел на нее — чувствовал, что никогда в жизни не испытывал такой нежности, как сейчас к ней. И не зная, что делать, что сказать, неожиданно ушел.

Через неплотно прикрытую дверь до нее донеслись вымученные скрипучие звуки. Она улыбнулась: он теперь всегда в минуты очень сильного волнения берется за скрипку.

…К тому времени, когда она должна была родить, распустилось последнее из деревьев первой посадки, у которых набухли почки. Лишь небольшое количество деревьев не перенесло консервацию, не пробудилось, и робот вырыл их. Остальные покрылись листвой или хвоей и под действием стимуляторов начали быстро расти. Они ходили туда гулять ежедневно.

У него было наготове все: аппараты, инструменты, кислород, кровь, медикаменты. Эя проделала еще раз психотерапевтические упражнения.

Схватки начались на следующий день, ближе к вечеру. Она лежала на специальном ложе кибер-диагноста. Дан в стерильном белом комбинезоне сидел рядом, подбадривал ее.

Но потом схватки прекратились. Наступила ночь. Дан напился настоя лимонника.

Они возобновились к полночи.

— Кричи, — говорил он, — тебе будет легче: кричи. — А она еще и через силу улыбалась, когда могла; кусала губы, терпела, стараясь не кричать.

Потом началось. И вот Дан держит на руках что-то маленькое, красное, в слизи. Мальчик, как и определил раньше кибер. Сын!

Младенец громко кричит. Значит: все в порядке! Дан быстро обрезает пуповину, обрабатывает ее. Обмывает ребенка и кладет в камеру — сразу начинает работать кибер-диагност.

А пока Дан бросается к Эе. Молодец: у нее великолепное здоровье. Все прошло как надо. Два небольших разрыва, ну совсем малюсеньких. Он быстро сшивает их.

— Дан! Какой он! Покажи!

— Подожди! Тебя надо как следует обработать.

— Вытри пот с лица, оно у тебя совсем мокрое.

— Подожди, Эя. Успею еще.

Кибер уже выдал данные на экран: вес, рост, — все прочее. Все великолепно.

— Дан! Ну, покажи!

Завернув младенца, Дан подносит его к Эе. Она еще очень слабая, может только повернуть голову.

— Рыжий!

— Как ты!

Он потом не заснул, сидел всю ночь. Заснула Эя. Спал малыш. Дан бросал на него взгляды: он чувствовал, что этот неимоверно крошечный человечек заполнил собой все. Рыжий — как Эя. «В мать!» — Дан улыбнулся.

Пока все хорошо: кибер молчит. А он устал прилично, в основном от напряжения: не делает ли что-нибудь не так?

— Дан! — Эя проснулась и шепотом звала его.

Он подошел, склонился над ней:

— Ну, как ты?

— Ничего уже. Ты не спишь?

— Нет.

— Стережешь?

— Стерегу.

— Он — спит?

— Спит, — Дан неожиданно даже для самого себя горделиво улыбнулся. — Все хорошо, мама Эя. Ты у нас молодец. Спасибо за сына.

— Ты тоже, отец Дан: по-видимому, ты блестящий акушер.

— Ты так думаешь?

— Ты устал, я вижу.

— Ничего, потом посплю.

— Дан, а я есть хочу. Очень!

— Замечательно! — он берется за браслет, посылая заказ, и вскоре робот привез еду.

Дан с ложки кормит ее крепким бульоном, настоящим куриным, для которого была зарезана одна из куриц. Для такого случая нужно, тем более что кур у них теперь более сорока и столько же цыплят, да еще яйца лежат в инкубаторе. Эя ест с удовольствием: видно, что здорово проголодалась. После бульона он кормит ее куриным мясом. Есть ей надо больше: за двоих. Наевшись, Эя снова засыпает.

Он сидит рядом. Странно чувствовать одновременно какой-то глубокий покой и необычайное волнение. Самое время взять скрипку в руки. Но он боится уйти. Продолжает вахту и все время поглядывает на ребенка, прислушивается к его дыханию.

Потом ребенок заплакал, разбудив сразу Эю. Дан с помощью робота сменил подстилку, но сын продолжал кричать.

— Я покормлю его, — сказала Эя.

— Еще рано.

— Ничего: можно!

Она обмыла грудь. Дан, напряженный весь, осторожно, почти не дыша, подал ей сына. Малыш ткнулся носиком в грудь Эи, потом сразу схватил сосок, начал жадно сосать.

Теперь Эя могла хорошенько рассмотреть его. Какой он еще некрасивый: личико красное, сморщенное; глаза с какой-то мутной голубой поволокой. А сосет он энергично!

Было необычайно хорошо, и она чувствовала, как растет нежность к этому еще незнакомому и непривычному существу.

Часть IV ВОЗВРАЩЕНИЕ.

28.

Бездна космоса. Тьма. Черная. Беспредельная. Чья глубина лишь усилена сиянием мириад миров и звезд, невероятно ярких. Как нигде. Ни на Земле, ни на Земле-2. Ни на любой другой планете, где свет заэкранирован, размыт пеленой атмосферы.

Они далеки. В бесконечности, движение в которой способны заметить лишь чуткие приборы по эффекту Допплера.

Плачет скрипка. Поет под смычком и перебегающими пальцами. Сейчас, когда лишь она одна разговаривает с тобой, стало ясно, почему тогда так и не удалось точно воспроизвести ее звучание соответствующим регистром оркестриона: люди разучились плакать. Гордые своими успехами, уверенные в могуществе сил своего разума, они не знали ни тоски, ни слез. Потому скрипка и была тогда забыта. Почти совсем. И потом, в последнюю эпоху, когда тоска и разочарование были знакомы уж слишком многим, о ней все равно не вспомнили.

Лал вспомнил. Первым после невероятно долгого перерыва почувствовал глубину звучания этого инструмента, прекрасного, как почти исчезнувшая любовь. Он просто не успел понять причину неудачи ее воспроизведения на оркестрионе.

Да: не успел! Потому что он был единственным, кто мог понимать — все. Даже то, что осталось неподвластным всемогущей математике.

«Не забудь…» Нет! То, что он хотел, сделано.

… Кажущаяся бесконечность расстояния до Земли — ничто по сравнению с длительностью времени, ощущаемому в масштабе одиночества. Никаких звуков, кроме скрипки и собственного голоса.

Когда-то, давно-давно, там, на Земле, Он, как и многие, любил уединться. Чтобы ничто не отвлекало, чтобы никто не мешал думать о главном. Но потом Он слишком отвык быть долго одному: появился Лал, затем Они, и в Них — все дело.

Когда совсем невмоготу, когда кажется, что больше не выдержать, что тоска сломит его, Он одевает скафандр и идет к Ним, в дальний отсек жилого блока корабля.

Откидывает и сразу же закрывает толстые двери. Он идет и волнуется, сердце бешенно колотится, и пот покрывает ладони и лицо. Свет ручного фонаря освещает ему дорогу.

И наконец, последняя дверь. Под толстыми прозрачными колпаками лежат Они: Мама, Сын, Дочь и крошечный Малыш. В состоянии анабиоза.

Другого выхода у них не оказалось. Он на целый год остался один, заключенный в безмолвие. Только эти редкие приходы к Ним, — единственная отдушина. И Он жадно смотрит на дорогие ему лица.

Мама. Как стосковался Он по ней: по звуку ее голоса, теплу ее тела, ласке ее прикосновения.

Сын, предмет Его гордости и уважения. Первый человек, родившийся на новой планете и уверенней всех чувствовавший себя на ней. Достаточно взрослый в свои шестнадцать лет, успевший стать настоящим помощником Ему и Маме.

Дочь с двумя пушистыми длинными косами, так не похожая лицом ни на него, ни на Маму; любившая подолгу сидеть у Него на коленх, разговарива с Ним.

Малыш родился совсем недавно, в Космосе. Предмет общей радости и общих тревог.

Он сидит долго, неотрывно глядя на Них.

На каждое посещение нужно расходовать энергию, которую приходится предельно экономить; для них теперь это самое дорогое на гиперэкспрессе. Иначе Им незачем было бы находиться в анабиозе, и Он не был бы сейчас один. Поэтому Его посещения так редки.

Но только они помогают Ему держаться, поддерживают силы.

…Бросив последний взгляд, Он возвращается в рубку, где проводит все время.

Энергии в обрез, и поэтому Он не может работать: нельзя включать компьютеры. Кроме основного пилот-компьютера, ведущего экспресс и следящего за Космосом.

Даже нельзя читать или смотреть фильмы. Остается только скрипка да бесконечные мысли. Разговоры, которые он ведет сам с собой или с воображаемым собеседником. Чаще всего — с Лалом.

Он мысленно заговорил с Лалом в тот момент, когда, измученный одиночеством, вдруг понял тайну звучания скрипки. И почти сразу явственно увидел Лала.

Тот появился откуда-то издалека, где росли огромные старые деревья с высокими толстыми стволами. В серебристо-сером комбинезоне, с телеобъективом на лбу, он катил к Нему на роликовых ботинках-самоходах. Совершенно такой же, как в первый день, когда они вдруг обрели друг друга.

Звуки концерта Мендельсона превратились в каскад вопросов, обращенных к Лалу, который стоял напротив Него и, улыбаясь, с полным пониманием смотрел в глаза, готовый ответить.

Вдруг Он почувствовал ужас. Усилием воли отогнал видение, которое сразу исчезло. Тогда он успокоился: значит, появление Лала не являлось результатом болезненного отклонения психики, и бояться незачем.

Он не пытался теперь ничего делать, когда Лал снова явственно появлялся перед ним. Чаще всего откуда-то издалека, где сразу вырастали деревья. И вступал в диалог с Ним или слушал Его рассказ.

В Его воображении они поменялись местами: Лал представлялся Ему не только более мудрым, но — почему-то — и старше Его. Попрежнему слышалось обращение Лала — «старший брат», но самому все время хотелось называть его «учитель».

29.

Рождение Сына совершенно перевернуло их жизнь.

Первое время они оба находились в страшном напряжении, боясь что-либо сделать не так. Помощи и руководства ждать было не от кого: они без конца сверялись с материалами, которыми снабдили Ева и Лал.

Дел и хлопот была уйма. Полных программ для робота-няни не существовало; его приходилось непрерывно обучать на собственных действиях, следя за которыми, он сам составлял и корректировал программу. Но они вначале не доверяли ему, стараясь как можно больше делать сами.

Неожиданно у них оказался кроме робота еще один помощник: Пес. Он необычайно волновался, когда ему в первый раз показали младенца, пытался обнюхать; близко его тогда не подпустили. Все же он завилял хвостом и спокойно улегся на пол у двери.

Еще раз он сделал попытку то ли обнюхать, то ли облизать Сына, воспользоывавшись их отсутствием, но робот не подпустил его и засигналил. Пса наказали, и больше попыток он не делал, держался от ребенка на достаточном расстоянии, но обязательно смотрел за ним и за роботом в их отсутствие и, если ему что-то не нравилось, вскакивал или даже бежал за ними и начинал тянуть к маленькому, уцепившись зубами за одежду.

Постепенно они начали чувствовать себя несколько уверенней. У Мамы вообще все получалось довольно ловко: Он только диву давался — и вместе с роботом подражал ей.

Он очень любил смотреть, как она кормит Сына грудью. Всегда сами вместе купали его. И ночью по очереди вставали посмотреть, как он спит, хотя в этом не было нужды: рядом с ним находился робот.

К счастью, Сын развивался нормально, без каких-либо отклонений, которые сразу бы зафиксировал кибер-диагност. И был довольно спокойным.

Все, связанное с ним было настолько непривычным и удивительным, что первый год после его появления показался им необыкновенно длинным. Каждый день приносил что-то новое. Они подмечали все, до мелочей.

— Смотри, как он зевает!

— Как он держит головку!

— Улыбается! Смотри скорей: он улыбается!

Он узнает их! Он тянется ручками! Он научился сидеть! Он ползает! У него прорезался зубик! Он встает, держась за стенку манежа! Он пошел!!!

События невероятно важные, замечательные. Радость, которая с лихвой компенсировала все труды и тревоги, давала силы и уверенность. Все, что было до сих пор, стало уже мало важным. И казалось, сами они стали совершенно другими…

— Ну конечно! — сказал Лал.

— Ты знаешь, мы уже не представляли, как можно без этого жить.

— Я так и думал. Видишь, Ева оказалась права.

— Прости, мой брат, но было так хорошо, что мы даже почти перестали грустить о Тебе.

— И прекрасно!

— Мы назвали его Лалом.

Конечно, они не переставали заниматься работой. Хватало сил на все.

Запустили еще один оксигенизатор: кислород прибывал в атмосферу. Продолжали закладку лесов.

Мама произвела посадку плодовых деревьев — уже не только в порядке эксперимента: хотела, чтобы ребенок мог есть настоящие свежие фрукты. Потом разбила огродик на гидропонике. Они были невелики: и сад, и огород, так как здесь не было насекомых, опыляющих цветы — этим занимались немногочисленные роботы, такие, как те, что работали на внеземных плантациях Малого космоса в окрестностях Солнца.

А Он интенсивно продолжал разведку полезных ископаемых, подготавливал пуски заводов по выплавке металлов и изготовлению мачт и защитной пленки для лесов: запасы их, взятые с Землм, подходили к концу.

Как и раньше, не все получалось так, как хотелось: были и неудачи, и ошибки. Но они забывались, когда Он и Мама возвращались домой, и ребенок протягивал к ним руки.

«Солнце» порой светило через разрывы в облаках, когда они оба или по очереди гуляли с Сыном в «лесу» за озером: он лежал в своей коляске, которая могла герметически закрываться, и улыбался. «Солнышко»!

— Тебе нравится, сынок?

Должно быть! И Псу, который всегда принимал участие в этих прогулках, — тоже.

Постепенно Сын начал уверенней ходить ножками, и его стали на прогулках спускать на землю. Вначале он цеплялся за руку или за шею Пса. Потом быстро стал ходить, не держась ни за что.

И, наконец, заговорил. Это было чудесное время. Он смешно коверкал слова, неповторимо смешно…

— И какое слово он произнес первым, старший брат?

— Сам!

…Он, действительно был невероятно самостоятельный: быстро научился орудовать ложкой, садиться на горошок, а потом и одеваться. И, главное, всегда находил себе дело, не шумел и не мешал. Любимым его занятием было что-то строить из ярких пластмассовых элементов — за этим его спокойно можно было оставить одного под присмотром робота-няньки и Пса.

Это было очень уж кстати: наступил период, когда вопросы, требующие немедленного решения, которое не могло быть выдано компьютерами, возникали один за одним.

Поначалу они старались отлучаться из дому по очереди, но вскоре, убедившись, что его можно оставлять одного, все чаще отсутствовали оба. Робот своевременно кормил его и укладывал спать, Пес следил за ним и принимал участие в его играх. Так что какое-то время Сын видел Его и Маму довольно мало. Он не капризничал, хотя и видно было, что он скучает по общению с ними.

Реванш он брал в субботу, единственный их выходной день в тот период. Они просыпались поздно и не торопились вставать. Кроватка его с самого начала находилась в их спальне: он просыпался раньше и ждал. Увидев, что они, наконец, уже не спят, он подавал голос:

— Я к вам, можно? — знал, что сегодня отказа не будет. Слезал с кроватки и, прошлепав босыми ножками по полу, забирался к ним.

Он ложился в середку между ними и начинал задавать свои вопросы. Многие из них вызывали их смех. Ему быстро надоедало лежать, и он забирался на кого-нибудь верхом, требуя, чтобы его подбрасывали: ему это страшно нравилось — он громко смеялся и ни капельки не боялся.

Потом Мама сама умывала его, а Он заказывал роботу завтрак. Сын сидел с ними за столом на высоком стуле. Завтракали не торопясь; разговаривали, старась не касаться работы. После завтрака они отправлялись в баню, а Сын и Пес ждали их, чтобы отправиться, облачившись в скафандры, в «лес» за озеро.

Деревья окрепли и быстро набирали рост: избыток углекислоты и оптимальная часть спектра светила, пропускаемая защитной пленкой, творили чудеса. Ребенок прекрасно чувствовал себя здесь: все было знакомо, и за деревьями можно было прятаться.

Изредка пригревало «солнышко», и тогда было совсем чудесно, и не хотелось никуда уходить. Сын вместо обеда выпивал козье молоко, и они оставались до тех пор, пока глаза у малыша не начинали слипаться. Тогда Он брал его на руки и нес в лодку.

После сна и полдника Сын просил показать «картинки», как он называл детские фильмы, и забирался к кому-нибудь на колени. Но фильмы занимали его недолго: он слишком любил двигаться. Опять просился в «лес» — и, если можно было, они снова плыли туда.

Укладывали его в субботу рано: он успевал к вечеру устать, а им хотелось посидеть за столом. Перед сном они купали его. Сами, конечно, — без робота. Сын жмурился от удовольствия, сидя в теплой воде, и играл пеной.

Им было необыкновенно покойно и хорошо в эти минуты: вид голого детского тельца, которое становилось все более упругим, пробуждало непонятно щемящее чувство, что лучше этого больше ничего быть не может.

Он быстро засыпал. Переодевшись, садились за стол. Отдавали должное праздничной еде: блюдам из свежего мяса и овощей с огорода. Потом он садился за оркестрион и много, долго играл: то, что хотел, и что просила Она. Иногда Она пела.

Обнимая Ее, Он засыпал под звук тихого посапывания Сына, чувствуя, что жизнь его полна как никогда.

Обучением Сына они занялись в полной мере, как раз когда объем неотложных дел чуть уменьшился. До сих пор оно сводилось к показу фильмов и разговорам, которые он с нетерпением ждал. Слушал и удивительно быстро запоминал. Знал названия всех деревьев в «лесу», еще не достигнув трех лет.

Пора было приступать к систематическому обучению по начальной программе. Здесь начались трудности, связанные с его наклонностями.

Так, он раньше выучил цыфры, чем буквы. Цыфры удобные: они вместо точек, которые надо считать. А буквы? Можно просто слушать запись. И он заупрямился. Пришлось побиться, чтобы объяснить ему практическую необходимость букв. Но поняв, он быстро выучил их.

В нем очень рано проявился практический склад, определивший направленность интересов. Он любил делать что-нибудь сам; с удовольствием смотрел, как делают они, и старался помогать, если ему разрешали. То, что надо делать, давалось ему легко, на лету.

Маме он помогал во многих мелочах, когда она возилась в «лесу» и на огороде, — и довольно толково. Не отрываясь смотрел, как Он работает на компьютере, терпеливо ожидая разрешения сесть на колени. И молчал, понимая, что нельзя мешать.

К их огорчению, он проявлял слишком малый интерес к стихам и сказкам. И к рассказам и фильмам, в которых не было ничего о том, что и как делается. Зато когда Он рискнул показать ему технологический фильм из программы гимназии, Сын смотрел не дыша, с открытым ртом.

Обладая кое-каким слухом, он не особенно любил разучивать и петь детские песни. Пусть лучше Мама пустит его к козлятам или цыплятам.

— Типично инженерный склад, — решил Он.

— Пожалуй! — согласилась Мама.

30.

К четырем годам характер у Сына начал портиться: он становился раздражительным и упрямым и, в то же время, скучным, вялым. Часто, включая экран, когда оставляли его одного, они видели, что он, вместо того чтобы играть, неподвижно сидит на полу, обняв руками колени и положив на них голову. И молчит. О чем он думал? Что с ним?

Он как-то задал Ему вопрос:

— Тата, почему в картинках много людей?

— Потому, что так на самом деле.

— Нет! Людей трое: я, мама и ты. А Пес — не человек, и Нянька — тоже.

— Нет, сынок: людей очень много.

— Разве есть еще люди на свете? Не только в картинках?

Стараясь не перевозбудить его, они стали рассказывать ему понемногу о людях, о Земле.

Однажды они увидели на экране, как он отгонял от себя Пса и няньку.

— Ты, Пес, говорить не умеешь, а ты, Нянечка, не живая — потому что вы не люди. А на Земле есть еще люди, и маленькие тоже — дети, как я, и они друг с другом разговаривают и играют. Вот! А вы не можете. Ну вас!

Пес вильнул хвостом с виноватым видом, а робот откатился в угол.

Стало ясно, что ему не хватает общения с другими детьми: прошел возраст, когда ребенок может играеть один.

И они решили, что нужен еще ребенок.

Вновь началось ожидание, вновь он видел, как наливалась, полнела фигура Мамы, снова подгонял ей бандаж и скафандр.

И вот он держит на руках еще одно крошечное существо: девочку.

…Когда Сыну сказали, что у него теперь есть маленькая сестренка, он очень удивился:

— Ее же не было!

— Тебя тоже раньше не было.

— Да? А откуда она взялась?

— Из маминого живота.

— Она вылезла?

— Ну да.

— А почему не вместе со мной? Или я не был у мамы в животе?

— Был тоже. Только раньше.

— А она какая?

— Хочешь посмотреть?

— Хочу, конечно.

Увидев ее, он снова страшно удивился:

— Ой, какая маленькая! Как же она будет играть со мной?

— Ей надо будет вначале подрасти.

— А говорить она может?

— Нет, что ты! Она потом научится.

— А как?

— Мы ее научим.

— И я?

— Конечно! Она твоя сестра, младшая, а ты — ее брат, старший. Ты будешь помогать нам заботиться о ней. Ладно?

Значит, ему надо будет что-то делать: это его весьма устраивало.

— Буду, буду!

…Скучать Сын перестал — у него теперь была уйма занятий: смотреть, как Сестра спит, зевает; бежать к ней, когда она начинает плакать.

Потом она начала подрастать и с каждым днем становиться все забавней. Брат помогал ей учиться ходить, поднимал, когда она падала; играл с ней.

Но все же она была очень маленькой и еще не могла стать его товарищем. К тому же он иногда чувствовал себя обиженным: он больше не пользовался исключительным вниманием Мамы и Его. По сути, он сам еще был маленьким.

До того дня.

Когда Он подумал об этом дне, Лал снова возник в нем.

— Мама пообещала ему самое первое яблоко, которое созреет в саду. Плодовые деревья долго не распускались, а потом не плодоносили: саженцы плохо перенесли космическую консервацию. Наконец, одна из яблонь дала завязи. Радости Сына не было предела:

— Я скоро съем первое яблоко!

…Оно казалось самым красивым среди остальных, еще совсем зеленых. Мама сделала анализ, подтвердивший его съедобность.

Мы приплыли втроем из «леса», где находился сад. Когда сняли скафандры, Сын убежал за Сестренкой и Псом, чтобы они увидели яблоко перед тем, как он съест его.

Мама вымыла яблоко, положила его на стол. Оно и нам казалось замечательным. Крупное, красное. И пахло чудесно.

Сын вбежал в комнату, за ним влетел Пес. Дочка споткнулась у двери, встала на четвереньки. А он схватил яблоко, показывая им.

— Вот какое!

Потом он поднес яблоко к лицу, чтобы еще раз полюбоваться им перед тем, как съесть.

— Дай! Мне! — вдруг сказала Дочка: она уцепилась одной рукой за его штаны, другую тянула к яблоку.

Он не ожидал этого, с удивлением смотрел на нее. Потом повернулся к нам. В его вопросительном взгляде было недоумение: ведь яблоко было ему обещано давно, когда Сестры у него еще не было.

Но мы молчали: что-то удерживало нас от того, чтобы вмешаться. Я только чувствовал, что сердце у меня бешенно колотится; Мама была страшно бледная.

— Ну! Дай! Мне! Хочу! — она сморщила носик, готовая разреветься.

— На! На! — поспешно сказал он, опустившись на колени, и поднес ей яблоко ко рту. Она с трудом прокусила кожицу.

— Ешь! Ешь, маленька. Нянь, дай ножик. Надо срезать кожу.

— Отрежь половину. Ей хватит.

— Не, пусть все. Нравится?

Она закивала.

— Потом вырастут еще яблочки. Видела, сколько их на дереве?

Она кивала, рот у нее был набит. Он резал яблоко на кусочки и давал ей. Только когда она съела все, он стал пробовать счищенную кожуру.

— Вкусно! И вы тоже попробуйте — берите же!

— Ешь сам, сынок!

— Да что вы: я же не маленький.

Как он сумел сам, без подсказки, так поступить? Мы об этом никогда ничего не говорили. Зачем? Ведь в наше время это не требуется: всем всего хватает. Сами мы никогда в жизни не сталкивались с подобными ситуациями и не могли подозревать о возможности их существования.

— Но он видел — как вы относитесь друг к другу.

— Ты так думаешь?

— Да — поверь!

— Видимо, Ты прав.

— Вы его похвалили?

— Нет: не сказали ничего. Мама и говорить не могла: разволновалась, слезы на глазах.

— Это важно для всех: для Них, для Вас — и тех, кто на Земле.

— Я думал об этом. Мы, действительно можем стать много лучше, сами растя наших детей.

— И счастливей.

— Да. Это был один из самых лучших наших дней.

31.

Дочь во многом отличалась от Брата. Это было существо более живое, шаловливое, более ласковое, но одновременно более капризное и обидчивое. Если бы не Сын, с ней было бы намного трудней, чем с ним. Но с того дня, почувствовав себя большим, он начал по-настоящему опекать ее. Порой, когда она переставала их слушаться, Сын вмешивался, и его она слушалась бесприкословно.

В ней было многое, чего ему не хватало: была очень музыкальной, любила стихи, сказки, плясала к их общему удовольствию. Зато была несколько ленива и лишь из подражания Брату старалась делать что-то полезное.

Благодаря опеке Сына над Сестрой Он и Мама могла надолго отлучаться оба. Вдвоем Дети не скучали. Периодически включая экран, можно было видеть, как Они играют, и поговорить с Ними.

Сын делал большие успехи и, кроме того, многое осваивал сверх программы, наблюдая за тем, как и что делают Он и Мама, задавая им вопросы. Больше всего его интересовали машины, особенно роботы. Тут не обходилось без курьезов. Так однажды, он отключил питание у няньки, — это случилось в их отсутствие, поэтому ему влетело.

— А если нужно было что-то?

— Отец, — так он стал зввать Его с того дня, как отдал Сестре свое яблоко, — но я ведь и сам смогу сделать все, что надо. Я же сумею.

— Он все умеет, — с серьезным видом подтвердила Дочка, стоя рядом с ним. — Он сколько раз сам сажал меня а-а.

— Зачем ты это сделал?

— Нянька мешала играть. И еще — я просто хотел попробовать.

Другой раз он выкинул фокус посерьезней: вернувшись, они не застали его дома. Дочка играла одна.

Непонятно было, куда он девался: включая экран, они видели его занимающимся перед компьютером и старались не отвлекать. Но возле компьютера его не было.

— Где Брат? — спросили они Дочку.

— А-а-а он где-то тут! — заторопилась она.

— Где тут?

— Тут, тут. Да!

Они почувствовали неладное. Обшарили все жилье: не решил ли пошутить, не спрятался ли? Нет, нигде его не было. У него уже был свой радиобраслет, но на вызовы он не отвечал.

Только через полчаса он откликнулся, а еще через пятнадцать минут в шлюзовую камеру прошагал шестиногий робот, на котором он сидел, одетый в скафандр-панцырь, вместе с Псом. Где он был сразу стало понятно, когда он вышел из шлюзовой с великолепной блестящей «веткой» из белоснежных лепестков кристаллического гипса.

— Ты почему ушел?

— Я хотел посмотреть грот Лала и принести ей гипсовый цветок.

— Ты понимаешь, что одному тебе это делать опасно?

— Почему?

— Ты еще мал.

— Но я же сделал все, что надо. На мне был панцырь.

— Мы не на Земле.

— Ну и что? Это же наша планета.

— Но ты обманул нас. И заставил Сестру сказать неправду.

— Он мне не велел. Я сама. Он сказал, что скоро вернется, что Вы ничего не будете знать, — снова вступилась за Брата Дочка.

Они подробно расспросили его. Пришлось ему рассказать: и как он сумел отключить входную блокировку, и как подключил к передатчику видеозапись того, как он занимается. Отправляясь в глубь пещеры, он, действительно, сделал все необходимое. Буквально как взрослый. Он был молодец, хоть и провинился.

Пришлось Ему с ним серьезно побеседовать. Сын обещал, что больше один отлучаться не будет, пока ему не разрешат, но было видно, что он не находил ничего особенного, тем более — опасного, в своей вылазке.

32.

Следующий год принес им неожиданное, страшное испытание.

Очередной крейсер с запасом продовольствия вместо того, чтобы во-время придти на Землю-2, сбился с курса и, пройдя мимо планеты, ушел в пространство Малого космоса. Это была серьезная неприятность.

Если он ляжет на «гелиоцентрическую» орбиту, то рано или поздно его удастся с помощью радиоуправлени посадить. А если крейсер движется по разомкнутой траектории — или даже по эллиптической, но со слишком большим эксцентриситетом?

Они были встревожены. Главное, что предыдущий крейсер согласно данной ему команды доставил большее чем обычно количество оборудования за счет меньшего объема продовольствия. Они рискнули пойти на это, так как до сих пор с крейсерами ничего не случалось.

Из-за этого запасы продовольствия были невелики. Можно еще рассчитывать на огород и, в какой-то мере, на коз и кур, корм для которых в основном еще доставлялся с Экспресса.

Срочно была послана радиокоманда на немедленную отправку второго крейсера с указанием увеличить вдвое количество продовольствия и фуража, а также включить в состав груза хлореллу, которая могла обеспечить питанием Их и животных в крайнем случае. Конечно, двойной запас продовольствия создавал дополнительные проблемы по его хранению: в Космосе сохранность его обеспечивалась куда лучше. Но выбирать не приходилось: ситуация требовала создания более надежной страховки. Груз второго крейсера был сформирован, крейсер двинулся к Земле-2, и Он непрерывно следил за его движением.

И вдруг, примерно на середине пути, было обнаружено отклонение от его расчетной траектории. Крейсер начал быстро сближаться с одной из планет с очень большой массой, состоявшей в основном из водорода и гелия. Как Юпитер в Солнечной системе.

Попытки изменить направление его движения с помощью радоуправления ничего не дали: он догонял «Юпитер». Затем, вплотную подойдя к нему, был втянут в глубь планеты. Связь оборвалась. Даже если крейсер и остался цел, то, все равно, стал для Них совершенно недоступен.

Это уже была катастрофа. Запасы продовольствия и корма к тому времени уже значительно уменьшились. Осталось всего несколько кур и коз: остальных уже съели или забили, чтобы они не околели.

Последнюю неделю перед катастрофой Он почти не отходил от пульта космической связи, занятый попытками выправить курс крейсера. Ел, когда придется. Почти всегда один. Мама сама подавала ему еду. Они почти не разговаривали: все было и так понятно. Она выглядела не лучше его: бледная, осунувшаяся.

Что теперь делать? Вызывать третий, последний, крейсер? До его прихода все же как-нибудь протянули бы. Но где гарантия, что он долетит? Ясно, что отклонение курсов крейсеров не являяется случайным — два раза подряд. Видимо, неизбежно самому лететь на гиперэкспресс.

Это не менее рисковано, чем вызов последнего крейсера. Лететь придется на космическом катере — не помешают ли те же причины, что не дали придти крейсерам? Каковы они? Если понять, то можно будет хоть что-то предусмотреть.

Что наиболее вероятно? Не аппарат ли Экспресса: вызванные им искажения пространства? Что подскажет анализ движения не дошедших крейсеров? Он задал компьютеру проанализировать обе траектории.

Время, время! А у Них его все меньше. Продовольствия едва хватит, даже если лететь немедленно. И он решил ограничиться первыми результатами расчета. Сказал об этом Маме.

— Может быть, лучше подождать, Отец? Пошлем через полгода катер с автопилотом: проверим, сохранились ли причины отклонений кораблей? Пока есть сколько-то продовольствия. Можем заложить плантации, которые обеспечат и нас, и животных.

— На оставшемся продовольствии нам до первого урожая, все равно, не продержаться. Даже при максимальном использовании стимуляторов роста.

— Один продержится.

— А остальные?

— Остальным оно в это время не потребуется.

— Ты что предлагаешь: анабиоз?!

— А если ты не вернешься?

— Только тогда. Ты же знаешь!

— Знаю.

Это могло быть лишь крайней мерой, когда положение является абсолютно безвыходным Анабиоз так и не удалось освоить настолько, чтобы безопасно и уверенно пользоваться им: каждый раз грозил неожиданностями. Он не оправдал надежд, которые возлагали на него как на одно из главных средств осуществления полетов в Дальний космос: туда стали уходить лишь киборги.

— Животных придется заколоть всех.

— Одну козу оставим: я буду кормить ее ветками. Продержится как-нибудь на них.

— Пожалуй.

— И несколько яиц: потом снова разведем кур.

— И… И еще одно…

— Что?

— Пса тоже кормить нечем.

— Да.

— Как сказать об этом Сыну?

— Может быть, не говорить ему вообще?

— Ты думаешь, его можно будет обмануть? Но — как сказать?

Как? Сказать, что Пса нечем кормить, что поэтому его придется умертвить. Пса, который не отходил от него с самого его рождения. Которого он любил почти так же, как Сестренку и Их.

Широко раскрытыми от ужаса глазами смотрел на него Сын, когда он ему сказал об этом. Не мог поверить, что нельзя иначе. Потом понял и опустил голову. Казалось, он онемел от горя. Первого в своей жизни.

Что Он говорил Сыну? Что Они прилетели сюда, чтобы решить величайшую задачу: сделать пригодной для жизни эту планету — все люди на Земле ждут, что Они справятся с ней. Для этого Они обязаны выжить — любой ценой. Напомнил о Лале, который погиб на этой планете, и чье имя дали ему, Сыну.

Сын не отвечал, попрежнему не поднимая головы. Долго молчал. Потом сказал:

— Возьми меня с собой. — И Он с Мамой не смогли отказать ему.

Пса накормили последний раз. Долго прощались с ним, а он вилял хвостом и преданно смотрел Им в глаза. Потом Детей отправили спать.

Сыну не сказали, что в полете они будут есть и консервы из мяса Пса.

Полет, против ожидания, прошел совершенно благополучно. Как-будто и не было вовсе того, что он боялся обнаружить. Подлет к гиперэкспрессу провел по обычной программе, не вводя никаких поправок.

Медленно приближалась многокилометрова громада гиперэкспресса с включенными по команде сигнальными огнями, на которую неотрывно смотрел Сын. Впечатление от первого путешествия в космосе немного притупили его горе.

Введя катер в приемный отсек, Он вышел из него один. Первым делом провел контрольную проверку — приборы показали полное отсутствие опасных отклонений.

Лишь в записях Он обнаружил непонятное возбуждение гипераппарата экспресса. Оно произошло трижды, с равными интервалами — каждый чуть больше земного месяца. Первый и последний из них совпали с отлетами не пришедших к ним крейсеров.

Он вернулся за Сыном.

— Кажется, все в порядке. — Дал сразу еду ему и команду на комплектование груза по введенной им программе, после чего отправил сообщение Маме.

Мысль о Ней и Дочери заставляла Его торопиться. Погрузив в крейсер продовольствие, хлореллу, семена, батареи и небольшое количество оборудования, Они сразу же улетели обратно.

Так Сын совершил свой первый космический плет и испытал первое в жизни горе. В восемь лет.

33.

Произошедшее заставило Их не откладыва принять меры предосторожности: используя гидропонику, разбили плантации. Из оставшихся десяти яиц вывелись лишь два цыпленка, из которых один был петушок. Но и единственная курочка дала возможность получить яйца, развести стайку. С помощью консервированной спермы дала приплод коза. Они обезопасили себя от голода.

Но единственный крейсер все же приходилось посылать на Экспресс за оставшимся оборудованием. Вначале волновались, придет ли обратно, но все обходилось, и постепенно Они успокоились.

Работали оксигенизаторы, и воздух планеты содержал уже заметное количество кислорода. Работали энергостанции, рудники, заводы; строились под «землей» новые. Добывались руды, накапливались металлы. Делались мачты, вырабатывалась пленка. Планета все больше покрывалась лесами.

И росли Дети. Попрежнему — удивительно разные. Может быть, Дочь была намного моложе. Ласковая, веселая, со звонким голосом, — общая любимица; возможно, чуть избалованная. Ее иинтересовали рассказы и фильмы фильмы о Земле.

Сын — спокойный, серьезный, малоразговорчивый. Он все так же любил возиться, делать что-то. Мог управлять многими машинами, составлять программы средней сложности. Мечтал о том моменте, когда ему разрешат самостотельно повести космический катер.

Он вытянулся и окреп. Любил спорт и движение. Поражали полное бесстрашие и какая-то особая, не свойственная остальным уверенность, с какой он чувствовал себя, ходил по этой планете.

Все-таки, родной для Них была Земля. Только там Они чувствовали себя до конца уверенно. Здесь же какая-то тревога, неуверенность как тень сопровождала Их существование. Лишь в пещере, в своем жилье под мощным каменным сводом и прочным колпаком чувствовали Они себя достаточно спокойно.

И только для Сына планета не была чужой. Не зная страха, прыгал он с обрыва в озеро, нырял глубоко, и когда голова его появлялась над водой, лицо сияло удовольствием. Мама боялась за него, но Он не считал возможным останавливать Сына, гордясь его смелостью, поощряя его.

Кислорода в атмосфере наконец стало столько, что метеориты уже не долетали до поверхности — полностью сгорали. Лишь один упал не сгорев — был слишком велик.

На беду, Он как раз находился вблизи от места падения. Он полетел туда катером: хотел осмотреть заинтересовавшее Его место — край песчаной пустыни, ограниченной горной грядой.

Воздушным вихрем Его опрокинуло на спину, Он съехал куда-то вниз, во впадину, и был глубоко засыпан оседавшим песком, поднятым воздушной волной. К счастью, Он был в жестком панцыре, который всегда надевал, отправлясь на разведку один.

Он попытался выбраться, но тонкий песок не позволял сколько-нибудь продвинуться кверху. Необходимо было за что-нибудь зацепиться, — но где ближе всего стенка впадины? Перевернулся примерно на сто восемьдесят градусов: скорей всего, она у Него со стороны спины — по ней Он съехал. Стал медленно продвигаться вперед, извиваясь как червь.

Наконец нащупал твердую стенку. Долго шарил рукой, пока не удалось зацепиться пальцами за какой-то выступ — Он начал как-то ползти вверх. Потом нащупал еще один еле ощутимый выступ.

Он поднимался — страшно медленно, затрачивая неимоверно много усилий. Несколько раз рука соскальзывала.

И вдруг стало легче. Беспросветная тьма прорвалась: верхняя часть шлема с шишаком-антенной вышла из песка. Сил больше не было. Откуда-то сверху на Него стекала струйка песка, грозя погрести его снова.

Последним усилием воли Он успел включить радиосигнал о помощи. Катер должен быть цел — он достаточно далеко: сюда Он добирался пристяжным вертолетом. Сигнал, отразившись от скал дойдет до него и, усиленный, через один из спутников связи дойдет к Ним.

Это было последнее, что он помнил: силы оставили Его.

…Сколько Он пробыл без сознания, неизвестно — но, видимо, долго. Очнулся от того, что что-то стучало по шлему. Было темно: Он, должно быть, был засыпан сверху либо снова опустился.

Стук в шлем прекратился. Дышать было очень трудно, не было никаких сил. Он не думал ни о чем, не испытывал страха: ничего, кроме какого-то полного безразличия.

Сверху доносилось шуршание песка. И вдруг в глаза ударил яркий свет фонаря на голове темной фигуры в скафандре. Он снова стал впадать в забытье.

Очнулся уже в катере. Без шлема. Прежде чем открыть глаза, жадно сделал несколько глубоких вздохов. Над Ним, склонившись, стоял Сын.

— Где Мама? — наконец сумел произнести Он.

— Дома. Что случилось, Отец?

— Метеорит. Близко отсюда, — Он с трудом ворочал пересохшим языком.

— У тебя болит что-нибудь?

— Нет, кажется. Дышать только трудно было.

Сын помог Ему сесть и стал копаться в Его скафандре.

— Регенерационный патрон не в порядке. Тебя сильно швырнуло?

— Не помню даже. А почему здесь ты?

— Я первый принял сигнал. Их дома не было: улетели на фруктовую плантацию. Раньше, чем через два часа Мама сюда бы не поспела. Ну я и не стал ждать ее, — он стал подробно рассказывать.

Он вообще не сообщил Маме — быстро надел панцырь и улетел на втором катере, оставшимся у пещеры. Подлетая сюда, нащупал с высоты Его катер и произвел посадку.

— Катер был пуст. Прикрепил вертолет, поднялся повыше и стал шарить ручным локатором. Долго: я не думал, что ты так далеко от катера. Наконец, нащупал что-то похожее, полетел туда.

Было темно, почти ничего не видно. Мой фонарь освещал только склон горы, и я сел на него. Привязал канат к большому камню, стал спускаться вниз: туда указывал локатор. Там был сплошной песок. Я послал на катер команду, чтобы прилетел аэрокар с лебедкой и инструментом, но ждать не стал: попробовал, держась за канат, отгрести песок от маленькой воронки. Я тыкал в песок длинным щупом, пока не наткнулся на тебя. Ты был не глубоко — я откопал тебя быстро и привязал к концу каната на котором висел. Аэрокар как раз прилетел — лебедкой поднял нас и перенес сюда. Вот и все!

— Ты уже связался с Мамой?

— Нет. Она еще не знает.

Он не знал, что и делать: поблагодарить за во-время оказанную помощь — или отругать? За что? Самовольный полет в катере — не шутка, конечно, но он сделал все как нельзя лучше, и за это его можно только похвалить.

— Ладно, поговорим дома, — только и сказал Он.

Что сейчас думает Мама? Отложив поиски упавшего метеорита, поднял катер; второй полетел следом, ведомый по радио.

Дурнота прошла. Он говорил с Сыном о метеорите. Катера шли над облаками; в небе сияли сразу две луны: самая большая и самая маленькая.

…Во время полета Он, так и не решив, говорить ли о том, что с ним произошло, отделался радиограммой: «Летим домой».

Он не успел дома и рта раскрыть, — Мама, возбужденна до неузнаваемости, непохожая на себя, крича и плача, налетела на Сына:

— Как ты посмел!

И вдруг сделала то, что никто никогда не ожидал: влепила Сыну пощечину.

Сын вспыхнул от обиды; Он хотел объяснить ей все, но вдруг Мальчик сам произнес:

— Мама! Мамочка! Прости: я больше не буду. — И глянул на Него: Он понял, что не надо ничего ни говорить, ни объяснять.

Мама расплакалась, а Сын обнял ее и стал успокаивать.

…Они так ничего и не сказали Маме, что с Ним тогда произошло. Но с того дня Он в полную меру почувствовал к Сыну уважение, которое зародилось еще тогда, когда он отдал Сестренке свое первое яблоко.

Сын заметно взрослел. Помощь его в делах становилась все ощутимей, утратив первоначальный характер преимущественно воспитательного средства. Он и Мама все больше обсуждали дела в его присутствии; давали ему возможность, если хотел, высказать собственное мнение.

Он глубоко вникал во все, что было сделано, делается и должно быть сделано на планете. Летал с Ним и Мамой, а изредка и один во все уголки планеты, посетил все объекты. Многое из того, что касалось природы планеты и ее отдельных частей, он помнил даже лучше, чем Он и Мама.

Ему стали поручать решение все более трудных практических задач, и он выказал способность самостоятельно справляться с ними.

Дочка старалась тянуться за Братом, хотя ей было далеко до него в этом отношении, и не только из-за одной только разницы в возрасте. Но Брат ей полностью передал уход за животными и плантациями: в этих делах почти ничего не менялось — с работой справлялись машины-роботы, и нужно было лишь вести наблюдения под руководством Мамы. Но это занятие пробудило в ней интерес к биологии.

Большую часть времени она поэтому проводила с Мамой, Сын — с Ним.

34.

Кислорода в воздухе планеты стало хватать для ночного дыхания растений, — начали снимать защитную пленку. Их пребывание на планете подходило к концу.

Крейсер теперь уже нес груз преимущественно на экспресс — батареи с запасом энергии — и возвращался с остатками семян для облесения остатков поверхности планеты и восстановления лесов: после снятия пленки произошло два грандиозных пожара от молний, с которыми едва справились, после чего прекратили демонтаж металлических мачт — установили на них молниеотводы.

…Еще через два года Они впервые рискнули снять скафандры. Дышать было можно. Но трудно — углекислоты было еще многовато.

Впрочем, в Их программу и не входило доведение состава атмосферы почти до такого же, как на Земле: пока планета не заселена, избыток углекислоты способствовал росту деревьев. И обеспечивал их питание до того времени, когда здесь появятся источники поддержания углекислоты: люди и животные. Должно было хватить ее и хлорелле, которая будет запущена в моря уже перед самым отлетом с планеты, чтобы к следующему прилету обеспечить возможность заселения их рыбой.

Отлет планировался через год, но события заставили Их поторопиться. Началось с того, что вдруг снова отклонился от курса и ушел в пространство крейсер, последний: с гипераппаратом Экспресса опять что-то происходило.

Потеря последнего крейсера еще не являлось полной катастрофой: ведь Они уже добирались до Экспресса катером, и Он был уверен, что снова сумеет долететь до него вместе со всеми. Предварительно нужно будет послать один из катеров на разведку — с автопилотом.

Но архивы с данными планеты, колбы с воздухом каждого года пребывания, образцы пород, растений, выращенные на планете — все придется оставить. Не удастся взять с собой ни привычный жилой блок — лишить себя большинства удобств. И самое главное, последнюю крупную партию батарей, которые в в Дальнем космосе могут оказаться весьма не лишними.

Неожиданно в Ближнем космосе был зафиксирован какой-то движущийся подобно комете объект: он оказался первым из крейсеров, не дошедших до Земли-2.

Попытки вывести его на траекторию подлета к планете с помощью радиоуправления ничего не давали, — и тогда Он с Сыном полетел на перехват. Их катер был до отказа нагружен батареями и «топливом» для аннигилятора крейсера, за ним с точно таким же грузом следовал еще один, ведомый по радио.

Кресер оказался в полной сохранности, так же как и весь груз. Только целиком был израсходован весь запас энергии, отчего и не действовало его управление.

Привезенная Ими энергия оживила крейсер. Заработали двигатели, пилот-компьютер, и его благополучно посадили.

Это была почти невероятная удача. Вид крейсера, гиганта рядом с катерами, манил в путь, и Они решили не откладывать.

И началась подготовка — к отлету. С того, что после стольких лет, совершив гигантскую работу, замолкли оксигенизаторы. Потом временно были отключены заводы — энергостанции целиком работали на зарядку батарей.

А они прощались с планетой — посещали последний раз места, которые больше всего хотелось сохранить в памяти, снимали последние фильмы. Среди них был и Край лазоревых скал. Краски, глубина которых открыла Планету для Мамы перед самым появлением Сына, почему-то поблекли: возможно, сказывались изменения атмосферы.

…В крейсер осталось погрузить только жилой блок. В последний вечер — перед тем, как демонтировать его и вывезти из пещеры, Они устроили прощальный пир.

Дети уже выросли и привыкли сидеть вместе с ними за столом в субботние вечера. Как всегда, Он много играл Им на оркестрионе и скрипке.

Как Они слушали! Даже Сын, который раньше был равнодушен к музыке. В последнее время с ним происходили сильные перемены: пробудилась любовь к прекрасному, стали нравиться стихи и музыка, волновать книги и фильмы. Особенно, как замечал Он, те, в которых играла Лейли: только ее, казалось, видел он тогда, во время просмотра их.

В тот вечер противоположные чувства владели Ими. Сын, пожалуй, грустил перед расставанием с Планетой, которую Они покидали. Но остальных больше радовала возможность увидеть Землю.

Позже Он и Мама отправили детей спать, сами остались в салоне. Мама казалась Ему особенно красивой в тот вечер, хотя была бледна и, похоже, как-то насторожена.

Мама! К тому времени Он совершенно отвык называть Ее иначе, даже мысленно; почти забыл ее земное имя — Эя. Так же, как свое — привыкнув, что Его всегда называют Отцом. Сына тоже не называли по имени, у Дочери его даже не было. Их было здесь всего четверо.

Он тихо играл какую-то импровизацию, а Мама продолжала молчать, время от времени поднимая голову и глядя на Него, как-будто собираясь и в последний момент не решаясь о чем-то заговорить с Ним.

Он сам нарушил молчание:

— Сын заметно меняется.

— Начинается пора его расцвета, — отозвалась Мама. — Он стал мечтательней и более восприимчив к красоте. Вид женщины начинает волновать его.

Но казалось, что Она думала о чем-то другом. Он вновь углубился в импровизацию.

— Отец! — окликнула Она.

— Да?

— Послушай! Я хочу тебе сказать кое о чем.

— Я слушаю.

— Отец, родной: я беременна.

— Что?!

— Кибер показал: неделю назад. Наверно, средство уже не годилось. Совсем некстати, раз мы собрались лететь. Но это не задержит отлет.

— Ты уже — что-то делала?

— Нет еще. Мне казалось, что я должна вначале сказать тебе. — Она теперь была бледна до предела. Он сел рядом.

Да, некстати: полет с его перегрузками при разгоне и торможении, разворотах и маневре. Но Он чувствовал, что значит для Него как и для Мамы — убить зародившуюся жизнь, избавиться от ребенка. Их ребенка.

— Теперь ты знаешь. Не будем откладывать. Я сделаю что нужно. Сейчас.

— Нет! — почти закаричал Он.

— Что — нет?

— Я поведу крейсер так, что с тобой ничего не случится. Пусть он родится!

— Скорость крейсера придется снизить чуть ли не втрое.

— У нас полно энергии.

— Мы не знаем, что нас ждет в Большом космосе.

— А мы знали, что нас ждало здесь? Ведь ты и тогда боялась. Ну, представь, что я тогда не сумел бы убедить тебя, и у нас не было бы сейчас Детей. А? Ни Сына, ни Дочки.

— Здесь обжитая планета. Не Космос.

— Который мы совершенно благополучно преодолели, после чего потеряли сразу здесь Лала.

— И все же…

— Не делай это. Прошу тебя, Мама. Я хочу, чтобы Он был.

Она молчала, и Он напряженно ждал. И когда, наконец, Она сказала:

— Хорошо: пусть Он будет, — Они обнялись и долго сидели молча.

Крейсер был набит до отказа. Погружены архивы с гигантским объемом бесценной информации, бесчисленное количество образцов: минералов, растений. Животные — по паре тех и других: остальных не рискнули оставить на планете без надзора. Их мясо вместе с овощами и фруктами — запас свежих продуктов на первое время полета. Установили в крейсер жилой блок. Но львиную долю груза составляли энергетические батареи. Грузоподъемность крейсера была использована до последнего грамма.

Они последний раз облетели планету катером, на малой высоте. Последний раз прошли по саду и лесу возле озера.

Последний раз сходили в пещеру, уже пустую, где прожили семнадцать лет. Оставили в ней свои изображения и записи. На случай посещения Земли-2 инопланетянами. Или на случай собственной гибели. У входа поставили яркий разноцветный обелиск и радиомаяк с непрерывным питанием от солнечных батарей.

Провели контрольную проверку оставляемых действующими объектов: энергостанций и рудометаллургических комплексов.

Присели, чтобы провести в раздумьи последние минуты. Прямо на «землю», касаясь ее руками. Грело «солнце». Было куда более грустно, чем Они ожидали: когда встали и пошли к крейсеру, ноги не хотели отрываться от «земли».

И вот — все закрыто, задраено, загерметизировано. Они улеглись в кресла в рубке, перед пультом.

Включена система запуска. Все! Старт!

35.

Земля-2 занимала большую часть экрана, и Они жадно смотрели, как она постепенно удалялась. Их Планета — безжизненная, когда Они прилетели сюда, покрытая зелеными лесами теперь. С воздухом, которым, хоть и с трудом, можно было дышать. На которой Ему и Маме удалось и пережить столько необычного. Они переделали не только Планету — самих себя.

Грустней всех был Сын: не отрывался от экрана ни на мгновение, не видел ничего больше. К счастью Планета удалялась не слишком быстро.

Потом это вызвало у него недоумение:

— Когда начнется настоящий разгон, Отец?

— Ускорение не будет увеличиваться.

— Почему? Ведь тогда придется лететь до Экспресса почти три месяца.

— Да. Но большое ускорение вредно для Мамы: нас скоро будет пятеро.

— Да?! — радостно отозвался Сын. Новость эта сразу обрадовала Детей — Они даже перестали грустить.

До Экспресса долетели благополучно. На подлете Он принял все необходимые меры предосторожности: причиной отклонений от курса последнего крейсера несомненно опять явилось неизвестно чем вызванное возбуждение гипераппарата.

Пространство вблизи Экспресса снова встретило Их отсутствием каких-либо следов этого. Но они были — в записях на Экспрессе. На этот раз их было много, но интервалы между ними не были равны. Он отложил их изучение на время дальнейшего полета.

Включил аннигиляционные двигатели, И Экспресс, медленно произведя ориентационный маневр, ушел с «гелиоцентрической» орбиты в Большой космос. Все шло нормально: Мама чувствовала себя хорошо.

…Они приступили к изучению записей, связанных с непонятным возбуждекнием гипераппарата. Почти сразу удалось обнаружить, что длительность каждого возбуждения была строго одинаковой каждый раз, и строго равны большая часть интервалов между ними. Остальные интервалы все время уменьшались, оставаясь, однако, значительно больше тех, что были равны.

Построив график, Они ахнули. Возбуждения шли нарастающими группами, и интервалы времени между первыми возбуждениями каждой соседней пары групп были, также, строго равны. Но главное, поразительное — количество возбуждений в каждой группах, начиная с первой: 2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 19, 23, 29, 31, 37, 41! Простые числа! Число групп — 13: тоже простое число! Гипераппарат родился от простых чисел, и теперь вруг сам начинает выдавать их.

Но загадка явления стала еще поразительней после того, как Сын, первым, обнаружил в записях, что возбуждения гипераппарата не сопровождались увеличением расхода энергии. Значит, это не было самовозбужденими — они вызывались извне! Но откуда?

— Не спаособно ли гиперпространство само вызывать их?

— Едва ли. До сих пор ничего подобного не наблюдалось. Ни Тупаком, ни нами, когда он вращался вокруг Солнца.

— А вдруг это сделали какие-то сказочные существа? — спросила Дочь. Она еще верила в сказки — не всерьез, конечно.

— Может быть, и не сказочные, — задумчиво произнес Сын. — Отец, что если это сигналы каких-ито разумных существ?

— К сожалению, я слабо верю в такую возможность, — ответил Он. Не хотелось делать столь крайние выводы: сколько раз уже исследования загадочных космических явлений убеждали в том, что принимавшееся за сигналы внеземных цивилизаций находило другое естественное объяснение. Это выработало осторожность, которую Он целиком разделял. Связь с Другими Цивилизациями казалась делом очень далекого будущего. Когда Их уже давно на свете не будет.

— Не надо торопиться.

Он не бросился на исследование причин возбуждения — отложил до прилета на Землю. Пока главным было другое: рос живот у Мамы. Они все находились в радостном ожидании. Мама была окружена всеобщим вниманием; ее полностью освободили от вахт — их несли одни мужчины: Он и Сын.

Но и Мама не бездельничала: за время полета Ему и Ей необходимо было устранить недочеты образования Детей, связанные со специфическими условиями Их жизни на Планете — как следует подготовить Их к встрече с Землей. Там, при непосредственном знакомстве, многое может оказаться непонятным и, даже, чуждым.

И им вновь подробно все рассказывали о ней.

— Как же они живут без родителей? — это слишком удивляло их — пожалуй, даже пугало.

Он и Мама отвечали, объясняли, — только теперь Им самим трудно было представить нормальную жизнь без детей, без каждодневного общения с ними. Оттолкнувшись от этого вопроса, Они рассказали Детям о многом.

О существующем устройстве общества, об исторических условиях, его создавших. О том, как растят и воспитывают детей.

Но кроме того, что у детей на Земле нет отцов и мам, ничто не вызывало Их удивление. Все, что Они рассказывали, Дети воспринимали как должное, в том числе и существование неполноценных.

Тогда им стали, как Лал когда-то, рассказывать об истории предыдущих эпох: о всех общественных строях, существовавших раньше. А потом вернулись к современной эпохе.

…- Мы попытались идти Твоим путем, — сказал Он Лалу, которого видел очень отчетливо. Лал кивнул…

Но Дети еще не могли делать выводы: Земля была так далеко, и многое на ней так и осталось им непонятным. Вероятно, другие мысли больше волновали их.

— Отец, а может быть, это, все-таки, были сигналы Тех? — вдруг неожиданно спросил Сын, который, казалось, внимательно слушал Его.

И Детям дали передышку: боялись стресса — впереди был гиперперенос.

…Потом родился Малыш и стал центром всего. Первый человек, появившийся на свет в межзвездном пространстве.

Сын сказал Сестре:

— Ты тоже была такая: я помню.

А та почти не отходила от Малыша. Даже загадка возбуждений потускнела, ушла для Них на второй план. Эспрес летел, покрывая миллиарды километров, а Малыш рос. К моменту, когда Они должны были совершить гиперперенос, ему уже было три месяца — он начал улыбаться.

В камере были установлены четыре кресла и специальное ложе для Малыша.

До входа в гиперперенос оставалось всего три часа, когда снова были зафиксированы самовозбуждения гипераппарата. Они опять шли группами: 2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 19, 23, 29, 31, 37, 41, 43, 47, 53, 59, 61, 67. Девятнадцать групп.

— Отец, это Сигналы! Мы должны ответить! — закричал Сын.

Он колебался. До начала гиперпереноса слишком мало времени. И нет никакой уверенности, что это действительно Сигналы. Но Сын настаивал:

— Отец! Хотя бы самый короткий ответ! Ведь мы можем упустить возможность вывхода на Контакт! Отец! — почти молил он.

Эта уверенность Сына начала передаваться Ему. И Он сдался. Включил в ответ возбуждения гипераппарата — группами, точно повторяющими только что зафиксированные: 2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 19, 23, 29, 31, 37, 41, 43, 47, 53, 59, 61, 67. Ответный сигнал, первая попытка установления Контакта через гиперпространство.

— Еще раз, Отец! — попросил Сын.

Он покачал головой:

— На это уходит много энергии. Подождем.

Но ничего больше не происходило. Они ждали, напряженно всматриваясь в приборы пульта до самого момента, когда надо было входить в камеру.

…Они уже лежали в креслах, прижатые надувшейся пленкой, плотно облегающей потерявшую чувствительность кожу, следя по приборам, как гипераппарат набирает возбуждение, подходя к состоянию начала переноса. И вдруг, в самые последние моменты, у грани старта, на программное возбуждение гипераппарата стали накладываться другие, идущие группами: 2, 3, 5, 7, 11.

— Сигналы! Сигналы! — услышал Он в наушниках: кричали и Сын, и Мама, и Дочь. — Скорей!!! — И Он успел подать голосом команду в систему гипераппарата: рабочее возбуждение было выключено.

В гиперпространство пошел ответный сигнал, повторяющий пришедший: 2, 3, 5, 7, 11.

Почти сразу пришел ответ: 13, 17, 19, 23, 29. Он повторил его.

И тут же снова пришло: 31, 37, 41, 43, 47. Он снова ответил таким же сигналом.

Но следующий сигнал опять был: 2, 3, 5, 7, 11, и когда Он ответил таким же, повторился без изменений. Как-будто Ему предлагали ответить чем-то другим.

Смутная догадка мелькнула в мозгу. И почти не веря, что она верна, Он ответил: 13, 17, 19, 23, 29.

И сразу пришло: 31, 37, 41, 43, 47. Понятно: наращивание! Ответил: 53, 59, 61, 67, 71. И снова сигнал: 73, 79, 83, 89, 97. Ответ: 101, 103, 107, 109, 113. Значит, Он правильно понял Тех!

И на следующий сигнал: 113, 109, 107, 103, 101 — с полной уверенностью ответил: 97, 89, 83, 79, 73.

Сигнал: 71, 67, 61, 59, 53 — ответ: 47, 43, 41, 37, 31.

29, 23, 19, 17–13, 11, 7.

5, 3–2!

Малейшие сомнения исчезли: это был Диалог — примитивный опознавательный диалог. Проверка возможности понимания друг друга. Начало Контакта!

Вновь начавшиеся возбуждени не походили на предыдущие: это уже не были группы абсолютно одинаковых дискретных возбуждений. Теперь они шли почти непрерывно, со сранительно небольшим количеством пауз, и сопровождались такой же непрерывной модуляцией частоты и амплитуды. Понять их уже было невозможно. Но компьютер записывал это Послание, и Они доставят его на Землю.

Как только прекратился прием, Он скомандовал включение передачи ответного Послания Земного Человечества. Компьютер спешно переводил его с языка передачи лазерным лучом на язык возбуждений гипераппарата. Послание Земного Человечества ушло в гиперпространство, к Тем.

Теперь можно было начать гиперперенос. Прошло более двух часов после прохода первоначальной расчетной точки, и все это время компьютер-пилот просчитывал необходимые поправки.

Гипераппарат снова включен на рабочее возбуждение. Стартовые часы опять отсчитывают оставшиеся секунды: «…пять, четыре, три, две, одна. Старт!» В глазах потемнело.

36.

Первым же делом, как только вернулось сознание, Он посмотрел на бортовые часы: гиперперенос длился 72 часа 17 минут. Необычайно много — почти на пределе трехсигмового вероятного отклонения от среднего расчетного времени. Что еще может это значить?

Но тут перед глазами повился выпачканный нечистотами Сын и быстро снял с Него шлем. Его всего скрутило — сильней, чем тогда. Когда, наконец, снова сумел поднять голову, увидел, что Сын уже держит на руках Малыша, который, казалось, чувствовал себя как обычно. Дочь возилась с еще скрюченной Мамой.

Дети с помощью роботов помогли им выйти из загаженной камеры, добраться до бани. Смыли с себя нечистоты, напились горячего настоя лимонника. Прошли осмотр кибер-диагноста.

С Детьми все было нормально. Малыш вскоре подал голос, и Дочь стала его кормить из бутылочки: он вышел из переноса невероятно легко — ни рвоты, ни поноса. А Он и Мама хуже, чем в первый раз.

Как только смог, Он отправился в рубку, оставив Маму на попечении Сына — Его встревожило чересчур большое время переноса.

Опасения подтвердились. Сразу же. Они находились далеко от расчетной точки выхода из переноса, с отклонением от нее, равным как и времени почти трем сигма. Был сильно смещен, на 174 градуса, курс экспресса относительно направления к Солнцу.

Видимо что-то произошло с пространством от возбуждений гипераппарата до переноса. Приборы, с помощью которых компьютер вел корректировку, были не в состоянии это замечать. Теперь при обычном разгоне экспресса до Солнечной системы можно будет добраться лишь через десять с лишним лет.

Но, включив контрольные показатели, обнаружил, что положение на самом деле еще хуже. Гораздо хуже: произошел совершенно непредвиденный, катастрофичечски огромный расход энергии на перенос. Кроме того, передачу в гиперпространство Они тоже вели, не считась с расходом энергии. Позабыв обо всем, боясь только упустить возможность выхода на Контакт. Слишком великая цель и слишком великое событие, чтобы в этот момент не позабыть обо всем на свете.

Что же делать теперь? В первую очередь, развернуть корабль и, погасив скорость, разогнать его в сторону Солнца. Это — в любом случае.

Он вызвал их в рубку. Дети бросились смотреть маршрутную голограмму.

— Отец, мы движемся в обратную сторону? — сразу спросил Сын.

— Да. Нужно разворачивать корабль. Ложитесь в кресла. — Он включил рулевые двигатели.

Встав сразу же после окончания разворота, Сын подошел к Нему.

— Отец, как точно прошел перенос?

— Не очень.

— Сколько?

— 2,87 сигма.

Сын присвистнул:

— Сколько же теперь лететь до Земли?

— Пока не волнуйся: что-нибудь придумаем.

— Конечно! — после такой немыслимой удачи, как выход на Контакт, Сын был полон уверенности и оптимизма.

— А почему мы должны тормозить? — спросила Дочь, когда он включил обратную тягу корабля.

— Наш курс сместило почти на 180 градусов, — нужно остановить его и разогнаться в обратную сторону, — вместо Него ответил Сын.

— Но можно же по кривой: например, по полуокружности. Без торможения.

— На это уйдет времени и энергии в 1,57 раза больше. Ясно? В пи пополам раз. Элементарно! Смотри. — Сын схватил световой карандаш и начал рисовать схему.

Мама воспользовалась тем, что Дети заняты разговором:

— Дела не совсем в порядке?

Он кивнул.

— Потом. Я хочу обсчитать кое-что. Ужинайте без меня.

— Тогда Дети поймут, что что-то не так.

— Ты права.

После ужина Он сразу же вернулся в рубку и сел за компьютер. Быстро сделал первые расчеты. Скверное положение: сразу столько неблагоприятных факторов при диком дефиците энергетического ресурса.

Торможение съест не слишком много ее: и после рождения Малыша Он не увеличивал ускорение. Но — новый разгон: лететь на той же скорости, что теперь — уже невозможно. Не говоря просто о самой длительности полета, это опять энергия — необходима для того, чтобы обеспечить Их существование: энергия для регенерации воздуха и воды, отопления, работы многочисленных приборов. Чтобы уложиться, нужно максимально разогнать Экспресс — снова энергия, которой нет. А затем торможение при подлете к Солнечной Системе.

На корабле немало такого, без чего можно обойтись, что можно превратить в энергию как «топливо» для аннигилятора. Начал просматривать инвентарный перечень, отбирая, чем можно пожертвовать. В список включил даже крейсер и все катера, кроме одного — на самый крайний случай. Подсчитал общую массу, умножил на квадрат скорости света и КПД аннигилятора. Сравнил с нужным количеством энергии.

Не хватает. Здорово не хватает! Снова начал просматривать инвентарный перечень. Включил в список все, что было возможно: лишние компьютеры; блоки памяти с записями, которые имелись на Земле, с учебными программами для Детей; переборки жилого блока, оркестрион; всех животных и фураж; одежду сверх сугубо необходимого минимума — и даже часть продовольствия. Но и этого недостаточно. Что же еще?

Работу прервало появление Мамы с Малышом. Она приложила его к груди, начала кормить, поэтому Он не стал Ей ничего говорить. Молчал, глядя, как сосет Малыш — продолжал думать.

Мама вопросительно посмотрела на Него. Он отрицательно покачал головой:

— Потом. Когда покормишь. Разговор длинный. Дети легли?

— Да. Спят уже.

Она унесла Малыша и вернулась к Нему.

— Что?

Он показал цыфры энергоресурса, общие результаты обсчета, и, видя, как Она сразу же побледнела смертельно, тут же стал говорить, как думает выйти из положения.

— И сколько еще недостает? — Они несколько раз проверили инвентарный список, но удалось еще наскрести не много.

Думали и искали, снова перебирали варианты, считали. Но выход найти не могли. Что, ну что еще можно сунуть в аннигилятор?

Элементы гипераппарата? Составлявшие основную массу Экспресса, — теперь они были лишь мертвой инерционной массой, требующей львиной доли энергии, которая должна быть сейчас затрачена на разгон. Даже если решиться пожертвовать этим чудом, стоившим столько трудов и лишений и давшим такое могущество над Пространством — они абсолютно недоступны для Них: сделаны из сверхпрочных материалов, их невозможно разрезать.

Выход, казалось, был найден, когда Они вроде совсем зашли в тупик.

— Мама, А если…?!

— Что? Ну, ну!

— Если исключить торможение при подходе?

— Проскочить Солнечную систему? И потом?

— Да нет же! Нас ведь ждут; они непрерывно следят за Большим космосом: наш сигнал будет навернка принят — мы сможем сообщить, чтобы нас встретили с «топливом» для торможения.

— Им придется выйти в Большой космос.

— Не слишком далеко. На крейсерах возможно. Смельчаки найдутся. А теперь смотри. — Он изъял из баланса энергию на торможение при подходе, — теперь ее общая потребность стала меньше почти вдвое.

И все же не хватало — еще не хватало, хоть и не сравнимо с тем, что раньше. Но сколько Они больше не бились, дефицит оставался.

И опять пришла догадка, мелькнула мысль — но она была такой страшной, что Он тут же попытался отогнать ее. Но не успел — потому что Мама сама произнесла то, что Он пытался скрыть от себя:

— Анабиоз!

— Нет!

— Да! Другого выхода нет. Ты же знаешь. Давай считать.

Она и Дети будут находиться в анабиозе, Он останется один на бессменной вахте. Снизится расход продовольствия, что давало дополнительно ощутимую массу, которая пойдет в аннигилятор, снизятся и затраты энергии на жизнеобеспечение: расход ее в анабиокамерах невелик.

Но сразу и так не сошлось. Если только Он осуществит разгон с максимальным ускорением, которое способен перенести…

Сходится! Почти на пределе — с ничтожнейшим запасом на непредвиденное.

Они устали невероятно.

Итак, выход один — анабиоз! Само это слово внушало страх. Когда оно произносилось, вслух или мысленно, вставало перед Ним лицо одного из немногочисленных близких Его друзей, талантливейшего астрофизика, надеявшегося с помощью анабиоза дождаться ушедшего в Дальний космос киборга, не теряя напрасно годы своей жизни, чтобы их хватило на завершение начатой им интереснейшей работы. И не проснулся — не вышел из анабиоза, когда вернулся киборг, подтвердивший все его предположения. Работу пытались завершить его ученики, ни один из которых не был ему равен.

— Но другого выхода нет, Отец. Ты это знаешь. И я тоже.

— Давай еще подумаем!

— Бесполезно. Только это.

И хоть все в Нем продолжало сопротивляться, Он уже знал, что Это неминуемо и что даже отложить надолго Они тоже не могут.

Они так и не сомкнули глаз. «Утром», за завтраком оба молчали.

Поговорили с Сыном; потом, втроем, с Дочерью. О возможных последствиях говорить Детям не стали — те доверчиво соглашались со всем: привыкли во всем Им верить. Подготовка и опробование анабиокамеры на животных не отняло и 24 часов.

Последний общий ужин. На прощание Он много играл Им на оркестрионе. Они приготовились к долгой разлуке. Один Малыш ничего еще не понимал: спокойно сосал грудь Мамы, улыбался Им.

Его первого поместили в камеру, ввели в состоние анабиоза. Усыпили Дочь. Затем Сына, который, обняв Их перед тем, как лечь, широко улыбнулся и сказал:

— Ну, до встречи!

Он и Мама остались одни. Незабываемые последние часы, Ее слова и последнее тепло физической близости, которой Она старалась облегчить Ему предстоящую разлуку.

…И вот Он совсем один.

Но тогда, в самом начале, Ему было некогда грустить. Забравшись в камеру гиперпереноса и погрузившись в стимулирующий раствор, Он вел торможение, а после — разгон Экспресса в сторону Солнца. Раствор давал возможность переносить большие перегрузки, — Он максимально форсировал тягу. И лишь когда чувствовал, что уже совсем невмоготу, делал короткий перерыв. Затем снова лез в камеру и погружался в раствор, опять форсировал тягу, наращивал ускорение, пока перегрузка не достигала предела, за который выйти Он уже не мог.

Нетерпение владело Им: чем больше ускорение, тем быстрей будет достигнута максимальна скорость, — тем скорей Он долетит. Тем раньше закончится разлука с Ними!

В чреве аннигилятора, в двух километрах от экипажной части, исчезало все, что тащили к приемному люку транспортера роботы, которых самих ждало то же уже в конце разгона.

Набирая чудовищную скорость, звездолет летел к Солнцу.

37.

Он только что вернулся со свидания с Ними. Начал было что-то играть, но вскоре задумался, опустил скрипку.

Лал появился, возник в Нем, спросил:

— Что дальше?

— Уже все. Разогнал и лечу. Играю на скрипке и говорю с Тобой. Хожу к Ним.

— Ты думаешь о Будущем?

— Мало пока.

— Пора.

— Наверно, Ты прав.

— Помнишь, что предстоит тебе на Земле?

— Помню: все, что Ты сказал.

— Одного этого будет недостаточно. Думаешь ты о том, что многое окажется очень сложным?

— А разве нам было просто отстаивать теорию гиперструктур?

— Верно! Но тебе зададут и вопросы, оставшиеся не решенными мной.

— Пусть! Я буду, наверняка, не один: со мной пойдут те, кто воспримет как долгожданные Твои идеи. Они помогут развить и осуществить их. Таких будет все больше.

— Ты полон веры.

— Ты перед смертью сказал: «Дан! Не забудь!». И я не забыл.

— Я знаю.

— Мы вышли на Контакт. Я не хочу, чтобы Те увидели в нас зверей.

— Меня беспокоит, сумеешь ли ты ответить на самый трудный вопрос, который тебе обзательно зададут?

— Какой?

— Что делать с не способными к интеллектуальному труду?

— Дать возможность выполнять посильную для них работу. Не унижающую их человеческое достоинство. И не дающую сводить их на уровень домашних животных.

— А для тех, кто уже стал неполноценными?

— Обучить их различным видам несложного труда.

— А не станут они сопротивляться этому? Как бы то ни было, они привыкли к своему образу жизни. Ты помнишь: доноры ни разу не поверили тем, кто пытался сказать им правду об их участи. Они ведут беззаботную жизнь и гордятся своим великолепным здоровьем. А гурии своей красотой и профессиональным умением.

— Не просто.

— Не просто.

— И не все сразу, наверно, получится.

— Наверняка: слишком многое не удастся заранее предусмотреть.

— Но начинать — пора!

— Пора.

— Как жаль, что Тебя нет больше.

— Я же теперь в тебе.

— Да.

— Не бойся. Ни борьбы, ни сомнений. Ищи и думай. Слушай и собирай по крупицам из того, что скажут люди. Те, кто пойдет с тобой. Те, кто будут против тебя. Те, кто будут посередине. В себе и в них находи истину. Верь и не отступай. Как всю предыдущую жизнь.

— Она была нелегкой.

— Я знаю: ты дорого за все платил.

— Ведь другой возможности не было.

— И не будет!

— И пусть!

Голоса мешались, путались: Он уже не мог отличить, когда говорит сам, а когда Лал в Нем.

Земля ждет Их. Они возвращаются с вестью — о том, что превратили Планету в пригодную для заселения. Все готово: атмосфера ее насыщена кислородом, поверхность покрыта густыми зелеными лесами — уже можно дышать и жить. Пора строить еще корабли, на которых отправятся туда первые постоянные поселенцы ее, взяв с собой в блоках памяти всю сумму человеческих знаний. Семена множества растений и животных, которыми заселят сушу, моря и воздух.

Еще одну весть несут Они Земле. Неожиданную. Долгожданную. Вступление в Контакт: в блоках памяти запись послания Тех. Бесценная. Которую Они сохранят любой ценой. Весть эта наполнит людей еще большей гордостью и сознанием значимости их времени, эпохи и поколения.

Старая эпоха теперь рухнет. Окончательно. И с ней ее страшное порождение — бесчеловечное разделение людей на не равноценные категории. Ибо Они несут людям еще один великий дар — идеи Лала. Они будут совершенно неожиданными для подавляющего большинства. Слишком для многих — совершенно нежелательными. И в условиях решения новых великих задач, связанных с теми двумя вестями, — даже неуместными, мешающими, вредными. Предстоит борьба — тяжелая, упорная, сложная. Потребуется много сил. И — не меньше — терпения.

Но Его хватит — Он знал себя. Он не отступит: осуществление идей Лала — задача неотложная. Именно сейчас. Когда человечество должно заселить еще одну планету и установить постоянный контакт с Теми. Сейчас-то и может повториться ситуация, породившая то, что считали тяжелейшим долгим упадком прогресса науки.

ХХ век был веком научного взрыва. Новые теории относительности и квантовая механика, прорыв в микромир открыли дорогу в совершенно неизведанное. Как открытие огромного неведомого материка: мало было высадиться на его берег — чтобы выйти на другой его берег и двигаться дальше, надо было пройти его. Насквозь. Мало того: освоить. А для этого — полностью изучить его.

Явления, с которыми тогда столкнулись, слишком плохо согласовывались с прежними представлениями, казавшимися очевидными, с помощью которых их пытались понять и объяснить. Теории создавались и рушились, приходилось вновь возвращаться назад, пересматривать чуть ли не самые фундаментальные понятия. И тогда казалось, что они топчутся на месте, не делая ни шага вперед.

Великие открытия физики позволили действительно овладеть биологией, бывшей до того преимущественно описательной. Биофизика стала на долгое время главной из основных наук. Но ее проблемы как физики систем, состоящих из огромного количества элементов с многочисленными связями, создавали неимоверные трудности даже вычислительного характера. Требовалось время. Движение в основном пошло постепенными мелкими шажками.

Но именно тогда удалось до конца одолеть иммунную несовместимость. И сразу использовать это как исходный фактор отделения неполноценных.

(А вот искусственную жизнь создать так и не удалось. Спотыкались на какой-то крайней грани — когда, казалось, успех уже не вызывал сомнений. Может быть, и здесь секрет тоже — где-то на гиперструктурном уровне? А что?).

Так было. Но теперь… Они сейчас вновь проникли в огромную неизведанную область, где снова многие предыдущие понятия кажутся бессильными, и на овладение которой опять потребуются напряжение всех сил и неизвестно сколько времени медленного продвижения вперед. После первых успехов — долгие неудачи и уныние: тогда повторится предыдущая ситуация.

Неужели пытаясь выйти из каждого такого кризиса, человечество глубже и глубже будет дегуманизироваться, дичать? Да: если уже сейчас, после первого кризиса, не осознает совершенно отчетливо недопустимость для себя превращения хоть какой-то части людей в бесправных скотов. И не уничтожит это немедленно. Лишь память о нем должна храниться и передаваться из поколения в поколение, чтобу не дать такому больше никогда повториться.

Сейчас, безотлагательно, должно быть это совершено, — даже если Контакт с Теми позволит избежать кажущегося кризиса, он не исключен позже, уже на более высоком уровне. Третий Их дар Земле — самый важный сейчас!

Путь осуществления его — рождение детей всеми женщинами, жизнь вместе с ними, повседневная забота о них. Любовь к ним. К каждому.

И другая любовь — огромное, прекрасное чувство, достойное высокоразвитых людей — снова займет свое законное место. Сделает людей — всех — счастливей. И прекрасней.

Он знает это. На чужой, страшной планете, где погиб Лал, Он прожил самые счастливые годы своей жизни. Он возвращается, поняв необычайно важные вещи. Мама, Сын, Дочь, Малыш — Они будут вместе с Ним, и в Их существовании рядом Он будет черпать силы. И еще — в памяти о Лале. Человеке, лучше которого не было в эту эпоху на Земле.

Возбуждение переполнло Его, переливаясь через край звуками скрипки.

Одиночество становилось все мучительней. Нервы были напряжены до крайности.

Он строго следил за собой: отгонял, напрягая волю, навязчивые мысли. Даже перестал разговаривать с Лалом, так как его воображаемое появление становилось похожим на устойчивую галлюцинацию.

Так прошло еще несколько месяцев. Солнце приближалось; Он отправил в его сторону сигнал с просьбой о посылке навстречу Им крейсеров с «топливом» для подлетного торможения и стал ждать ответного сигнала. Если тот не придет во-время, Он повторит сигнал.

В сверхневероятном случае, если Их обнаружат слишком поздно и не успеют доставить «топливо», незаторможенный экспресс пройдет мимо Солнечной системы и снова уйдет в Дальний космос — кораблям с Земли придется его догонять (не могут же они его не заметить в последний момент, при проходе мимо Системы, когда он даст последний сигнал, для которого в аннигилятор будет отправлена скрипка), но это им удастся не скоро: экспресс летел с огромной скоростью. И тогда хватит ли энергии, чтобы дожить до встречи?

Старательно отгоняя мрачные мысли и нетерпение, Он ждал ответного лазерного сигнала. И тот пришел пришел таки! Земля ждала — корабли с «топливом» встретят Их. Просили сообщить, что случилось, но, экономя энергию, Он не ответил.

Силы Его были на исходе: Он это остро чувствовал. Лишь надежда на скорый прилет и конец разлуки с Ними поддерживали Его.

Все время, кроме редких коротких свиданий с Ними, Он находился в рубке. Там же ел и спал. Спал беспокойно, с бесконечными сновидениями, какими-то очень яркими, и в них Он встречался с Ними и Лалом. Проснувшись, не чувствовал себя отдохнувшим. Потом, сидя в кресле перед пультом, Он нередко впадал в дрему, но и она была наполнена яркими грезами и видениями.

…И сейчас, откинувшись в кресле, Он закрыл глаза, задремал.

Пришедшее видение было ярким как никогда. Планеты, звезды и галактики с бешенной скоростью неслись через Него, огромного и бесплотного. Виден был пылающий экспресс и сидящие рядом с Ним то Они, то вдруг Лал и Эя, и Ему даже в голову не приходило называть ее Мамой. Они тоже были огромны, бесплотны и прозрачны, и видны со всех сторон: и снаружи и изнутри. И потом пространство, сбившись складками, заполнило рот, и Он ощущал его верхним нёбом.

Затем возник бесконечный пук осей — прямых, криволинейных и спиральных, исходящий из мировой точки пространства-времени, где находился Он. Каждая ось со своим законом и метрикой, со своей непрерывно вибрирующей интенсивно яркой цветовой гаммой.

Корабль и спутники Его множились бесчисленными повторениями, несущимися к центру и от центра бесконечного ежа осей. И длилась вечность без надежды — и было полное, абсолютное безразличие ко всему.

Но вечность оборвалась: повторения, уменьшаясь, сошлись в центре и слились в единое. Пространство, распрямляясь, освободило рот; мириады небесных тел вновь понеслись через Его бесплотное тело, и потом оно и стенки корабля стали терять прозрачность…

Сон оборвался. Он на мгновение открыл глаза и с удивлением увидел — на бортовых часах стрелка сдвинулась всего на пять минут. Видение ярко и отчетливо, во всех подробностх и деталях, стояло перед глазами. Непонятно почему, была уверенность, что все это Он действительно когда-то видел. Мучительно старался вспомнить, когда — и не мог. Но уверенность не проходила, и Он еще не раз напрягал воспаленный мозг, пытаясь вспомнить.

38.

Пришел сигнал с Минервы: первый крейсер вышел на встречу с частью «топлива», которое Ему требовалось. Снова просили подробно сообщить, что случилось. Он не ответил. Не было сил даже радоваться.

Чтобы похлестнуть себя, Он отправился к Ним. Тем более что мучало какое-то непонятное предчувствие.

На беду, оно подтвердилось. Там, в анабиокамере, Он обнаружил сразу, что дело не ладно. Два прибора показывали совсем не то, что Он совсем недавно, меньше часа назад видел на экране пульта. Сверхнадежные приборы — вышли из строя? Срочно заменить их!

Но контрольная проверка показала, что дело не в приборах. Оставлять Их в анабиокамере до устранения причины было слишком рискованно. Необходимо временно вывести из состония анабиоза: другого выхода не было, нужно сделать это не откладывая.

И Он стал подготавливать анабиокамеру к их выведению, при этом где-то в тайниках сознания испытывая радость, что хоть на время прервется Его разлука с Ними. Но ее перебивала отчетливая, сильная тревога, вечный страх перед анабиозом.

Глаза напряженно следили за приборами анабиокамеры и кибер-диагноста, капли холодного пота покрывали лоб. Под колпаком лежала Мама: час, который требовался для выведения, показался вечностью.

Когда Она начала дышать глубже, и Он понял, что Мама теперь просто спит, сил почти не оставалось. Подняв колпак, он прислонился лбом к Ее руке. Она проснулась, открыла глаза. Другая рука Ее коснулась Его волос.

Он поднял голову, увидел удивление, страх в Ее глазах, как-будто Она не узнала Его. И почти сразу же их выражение изменилось: видимо, Она вспомнила все.

— Отец! Родной мой, хороший! — Она приподнялась и, обхватив руками Его голову, прижала ее к груди. Привычное, родное тепло проникало в Него, обессиленного, и несло успокоение.

Голова Его кружилась, мысли путались; на мгновение показалось, что время сместилось: голову Его прижимает к груди окровавленными руками Ромашка — гурия, пария великого Человечества. И пришло глубокое внутреннее понимание великой значимости того, что двигало ею — доброты: того, что дает возможность поддержать человека в минуту его слабости, помочь преодолеть ее и вновь обрести силы, чтобы идти дальше. Ему — остаться жить: создать теорию гиперструктур, совершить полет в Дальний космос, освоить Землю-2, стать отцом своих Детей.

Он весь дрожал, и Мама крепче и крепче прижимала Его к себе. Желание пробудилось в Нем и передалось Ей. И краткий миг острого счастья близости был как глоток воздуха — принес каплю успокоения, притупил нестерпимое напряжение.

Вдвоем они занялись выведением Сына. Вновь долгие минуты тревожного ожидания, которые, к счастью, кончились благополучно. За ним пришла очередь Дочери. Дети приходили в себя как после обычного сна, с полным отсутствием ощущения времени, проведенными в бессознании.

Оставался один Малыш. Вчетвером они следили за его выведением. Все шло так же, как с остальными. Но только до того момента, когда анабиоз должен был перейти в обыкновенный сон — дыхание не появлялось. Кибер-диагност показывал что-то совершенно непонятное.

Спешно пробовать стали все средства, которые должны были помочь — но безрезультатно. Напряженно ожидали, что все-таки появится дыхание, пульс: час, два; к диагносту подключили часть блоков пилот-компьютера, энергии не жалели. И ждали, ждали. Но диагност неуклонно показывал полное исчезновение последних признаков жизни, — они были бессильны что-либо сделать.

— Малыш! О-о-о! Малыш!!! — не выдержала, закричала Дочь. И тогда до них дошло, что Малыш больше никогда не откроет глаза.

Они не сразу решились выключить выведение, хотя и не верили уже ни в какое чудо. Малыш — крохотный, любимый всеми, их сама большая радость — лежал бледный и какой-то необыкновенно красивый. Они склонились над ним, потрясенные, онемевшие от горя, и смотрели, смотрели.

Стояла тишина. Лишь изредка она прерывалась сдавленным рыданием Дочери. Губы Сына были крепко сжаты, но из глаз против воли катились слезы. Мама до крови искусала губы. Один Отец, казалось, больше ничего не видел, как-будто последние остатки сил наконец покинули его.

Ему казалось, что он задыхается, а в воспаленном мозгу кружится бешенный вихрь. Все несется куда-то, появляется и исчезает. Как в том сне. И вдруг, как озарение, появляется абсолютно ненужная мысль: сон был воспоминанием виденного при гиперпереносе. И полная уверенность в этом. Именно сейчас, когда навсегда ушел Малыш. Первый родившийся в межзвездном пространстве. Маленький, родной. С прядкой темных волос на жутко белом лбу.

Здесь же, в Пространстве, смерть нашла его. Никогда не пройдет он своими ножками по зеленой траве. Никогда. Никогда.

— Малыш! Малыш! — Дочь больше не сдерживалась, билась, захлебываясь, в рыдании.

Мама выключила анабиокамеру. Берегла энергию: помнила, почему оказались они в анабиозе.

Он будет лежать под колпаком, Малыш: смесь инертных газов сохранит его до прилета на Землю.

— Малыш! Малыш!

Они не стали заниматься выяснением причин неполадок в анабиокамере: ни о каком повторном введении в анабиоз не могло быть и речи. Ни в коем случае: даже в том, в котором находились.

Ситуация была совершенно критической: запас еды был рассчитан лишь на одного человека. Не было ни хлореллы, ни необходимых солей. И, главное, энергии. Ее было совсем в обрез. А расход на регенерацию кислорода и воды возрастал.

Впереди маячила смерть от голода, жажды и удушья. И спасти их уже не успеют. Чтобы сделать это, необходимо доставить им продовольствие и энергию самое позднее через два месяца — на целый месяц раньше, чем шедший навстречу крейсер. Задача сверхтрудная, на самой грани возможного. И так выход в Большой космос на такое расстояние на крейсерах — предприятие невероятно трудное и опасное. А теперь и этого уже мало. И если почти невозможное не будет совершено, до Земли дойдут лишь записи и их трупы.

И к Солнцу пошел сигнал: «SOS! SOS! SOS! Ускорьте встречу на месяц. Нужны продовольствие и энергия. Просим сделать невозможное.!».

Им ответили: «Ждите. Сделаем все». Как — не сообщали. Но раз обещали — сделают. Погибнуть не дадут.

Все их пространство составляла рубка, закрытая герметически: так удавалось экономить энергию на отопление. Почти все время проводили, лежа в креслах, стараясь меньше двигаться, чтобы легче переносить голод — их рацион нельзя было назвать даже скудным.

К этому добавлялась общая подавленность: смерть Малыша не шла из головы. И в рубке, тускло освещенной табло приборов, стояла гнетущая тишина.

Чтобы отвлечь Детей, Отец пробовал говорить с ними о Земле, но видя, что его слова сейчас не доходят до них, вскоре прекратил свои попытки. Лишь с тревогой смотрел, как с каждым днем бледнеют и худеют их лица. Душу холодил страх, что они не вынесут голода, и кусок не шел ему в горло.

Вахту несли по очереди он, Мама и Сын: Дочь еще была для них мала. Тот, кто не дежурил, старался спать. Отец пользовался этим: неоднократно вместо того, чтобы съесть свою порцию, прибавлял ее, вначале, к порциям Детей — потом стал сберегать ее для них.

— А ты ел? — спрашивала у него Мама, принимая вахту.

— Да, — отвечал он и, чтобы избежать дальнейших вопросов, закрывал глаза. Притворялся спящим, хотя голод не давал заснуть. И через полуприкрытые веки видел, что Мама со своей порцией делает то же, что и он.

Она тоже знала. Оба ничего друг другу не говорили. И Сыну тоже: тайком, как ему казалось, от них, он подсовывал часть своей порции Сестре.

— Бери, — говорил он ей шепотом.

— А ты?

— Не хочу больше.

Поверить она не могла, но есть мучительно хотелось. Брала.

…Никто не спал в долгожданные моменты включения локатора, когда все с надеждой впивались взглядом в экран. Он долго показывал лишь неподвижные звезды, среди которых в скрещении линий визира все ярче горело Солнце.

Дважды пришли сигналы: «Ждите. Иду. Держитесь!».

И наконец, на экране появилась еще одна точка — вначале еле-еле различимая. Она быстро двигалась — к ним: летела помощь. Скоро можно будет досыта покормить Детей.

Точка на экране становилась все более видной. Локатор показывал, что скорость ее приближения стала уменьшаться: идущий к ним корабль начал торможение, чтобы к моменту встречи с ними выравнять свою скорость с их. Скорей, скорей бы! Продовольствие скоро кончится, а в аннигилятор будут брошены и кибер-диагност, и кресла.

И когда встреча была уже близка, они с удивлением увидели на экране локатора, что спешивший к ним корабль был всего лишь космическим катером. В Большом-то космосе! Просто невозможно. Но катер был — значит, невозможное сделано.

Они напрягли последние остатки сил.

39.

Космос требует от человека многого: смелости и выносливости; хладнокровия, чтобы не растеряться при встрече с опасностью; быстроты реакции и находчивого ума, чтобы найти выход из любого положения. Чтобы стать настоящим, профессиональным, космонавтом, надо прежде долго учиться и тренироваться. И пройти многократную проверку, после которой остаются только самые надежные.

Но лишь лучшие из лучших, люди с совсем исключительными данными могут стать космическими спасателями. Когда где-то в Космосе происходит — кто-то гибнет и успевает подать сигнал «SOS!», они летят на помощь. Им всегда приходится спешить, чтобы поспеть, и они летят, преодолевая огромные перегрузки, недоступные обычным космонавтам. И часто приходится совершать такое, что кажется невозможным.

Когда станция космического дозора на Минерве приняла сигнал с возвращающегося гиперэкспресса, ушедшего много лет тому назад к Земле-2, все — Земля и Малый космос, ожидающие его были встревожены. В предельно короткое время был загружен и отправлен навстречу самый крупный из космических крейсеров — для доставки первой части «топлива», о котором просили астронавты чтобы начать торможение на подлете. Количества «топлива» было достаточно, чтобы во-время начать уменьшение скорости звездолета, не дожидаясь других крейсеров, отправлявшихся позже.

Вся команда крейсера была скомплектована из космических спасателей: задача была необычайно трудной. Нужно было выйти в Большой космос и лететь, ориентируясь лишь по отраженной от гиперэкспресса волне, так как с него не посылались сигналы.

Крейсер летел навсречу экспрессу, непрерывно наращивая скорость, и должен был в точно указанное время встретить его. Но в пути был принят еще один, экстренный, сигнал оттуда: просили продовольствие и энергию. Срочно. Там понимали, насколько трудно лететь еще быстрей: «Просим сделать невозможное!». Значит, положение их было безвыходным.

То, что просили астронавты, действительно было невозможно — но не для самого молодого из членов экипажа крейсера, которого тем ни менее Земля и весь Малый космос считали лучшим из когда-либо существовавших космических спасателей. О его подвигах ходили легенды: он, казалось, для того и появился на свет, чтобы совершать уже совсем невозможное. Лететь он должен был на большом катере. Один.

Катер до отказа загрузил «топливом» и батареями. И продовольствием, оставив себе лишь необходимый минимум.

Такого полета еще не было в практике ни одного космического спасателя. Такие перегрузки, даже полностью погрузившись в стимулирующий раствор, был способен выдержать лишь он один. Он буквально не вылезал из него — спешил. Надо спасать тех, кто просит о помощи. Спасать любой ценой: так гласит Первая Заповедь космических спасателей. Даже ценой собственной жизни или полной потери здоровья, когда приходится насовсем распрощаться с Космосом. Он был готов к этому всегда.

Тем более, сейчас: люди, которым он должен помочь — самые великие герои Земли. Он лично знал их: видел один раз — в детстве, даже разговаривал с Капитаном и просил взять его с собой. А Капитан тогда обещал рекомендовать его для следующего полета в Дальний космос, если он будет учиться так, что станет знать все, что необходимо астронавту. Учиться бесконечно долго, как ему тогда казалось. Но он пообещал.

— Ли, — говорила ему мама Ева (он до сих пор называет ее так, когда видится с ней, прилетая на Землю, и во время редких, но регулрных связей из Малого космоса), — Ли, ты должен учиться — хорошо учиться. Слышишь? Тебе необходимо много заниматься. Ты же обещал это самому Дану. Или не быть тебе астронавтом. — Она была тогда его школьной учительницей.

Ему было трудно: учеба давалась плохо. Раньше он и не очень старался: думал, что все равно все сумеет, потому что он очень сильный — сильнее других в группе.

Мама Ева заставляла его много работать. А сколько возилась с ним, занимаясь дополнительно! Он не знал, почему она так делала — истинную причину. Сейчас — так же, как тогда. Не знал, сколько лет над ним висела опасность быть отбракованным, стать неполноценным. При его физических данных — скорей всего донором: вскоре пойти под нож. Не знал, что только после его перевода в гимназию она, наконец, успокоилась. Знал только, что она всю жизнь продолжала регулярно видеться с ним, все врем интересовалась его учебой и жизнью, радовалась каждому его успеху и неустанно напоминала об обещании, данном им Капитану. И не было на свете человека более близкого ему, чем мама Ева. Даже в Космосе, где дружба крепко спаивает людей.

Прилетая на Землю, он сразу же спешил к ней и, пока был там, старался быть с ней как можно больше времени. Она угощала его блюдами, программы приготовления которых сама тщательно подбирала, зная, что он любит, и они казались ему необыкновенно вкусными. Вместе ходили в театры и музеи, летали на экскурсии. Они сидели рядом на пирах в ресторане: она — гордая им, одетым в форму космического спасателя с эмблемой Малого космоса на красных погонах. Порой прямо там загорался на его радиобраслете вызов, и им приходилось расставаться: он отправлялся в Космос.

Всегда скучал по ней там. С нетерпением ждал каждого очередного сеанса связи. Рассказывал о ней своим друзьям, которых у него там было множество. И угощал их, с гордостью говоря: «Попробуй: страшно вкусно — мне эту программу дала мама Ева».

В его успехах желание заслужить ее одобрение играло куда большую роль, чем данное в детстве Капитану обещание. Но он не забыл о нем — и мог надеяться, что выполнил. Не блистая способностями, он упорным трудом добился многого.

В Космосе он нашел себя: его природные данные давали ему возможность делать многое, недоступное другим. Трудности подготовки космических спасателей, программа которой была сложной и долгой, не остановили его: благодаря усилим мамы Евы он еще в детстве (своевременно!) сдвинулся с мертвой точки неумения и нежелания все изучить. Он одолел и космогацию и медицину, в одиночку уверенно водил корабли и делал сложные хирургические операции. Главное — поспеть во-время. И рисковать собой было делом обычным, а не исключением. Об этом он никогда не говорил маме Еве; а она — о том, что знает это и непрерывно волнуется за него.

А было и такое, несколько раз, когда он был бессилен помочь: было уже поздно или… Или невозможно ничего сделать. А ему, все равно, казалось, что виноват — он. И упорно работал над собой, вырабатывая беспредельную, казалось, выносливость. Искал, мучался. В результате сумел выполнить несколько спасательных операций, какие до того считались абсолютно невозможными.

К тому же, доказал, что дело не в одних его необычных физических данных, что того же могут достичь и другие, придерживась его системы физической и психологической тренировки — подготовив несколько спасателей, которые вместе с ним стали считаться лучшими в Малом космосе. За эту свою систему он и получил степень доктора. На том не остановился: продолжал искать, пробуя все на себе.

Популярности его в кругу космонавтов кроме этого способствовали его душевные качества: доброта и острое чувство справедливости. С ним тянуло поделиться самым сокровенным: он умел слушать. Его присутствие всегда действовало благотворно: поэтому его радостно встречали везде.

— Это у него с детства, — говорила Ева его друзьям-космонавтам, с которыми он ее всегда старался познакомить.

От них она узнавала многое из того, о чем Ли ей никогда не рассказывал: об опасностях, связанных с выполненными им заданиями; о его странном стремлениии опробования новых элементов на себе, совершенно не используя подопытных неполноценных. Даже когда это связано с риском. Она не удивлялась: тут была доля влияния ее слов, как бы вскользь изредка сказанных ему.

Но были вещи, о которых ей не говорили и его друзья. Она не знала о том, как у него на глазах погибли двое его друзей — спасателей. О том, как на одной из внешних, за орбитой Минервы, космической станций группа, в результате аварии оставшаяся без продовольствия и с ничтожным количеством энергии — чтобы продержаться до его прилета, вынуждена была бросить жребий, по которому один из них был умерщвлен и съеден остальными. Случай исключительно страшный, хотя все понимали, что иначе не выжил бы ни один из них. Но оставшиеся в живых не смогли потом оправиться: все они ушли из Космоса, не общались и не встречались друг с другом; почти все заплатили тяжелыми психическими расстройствами. Двое покончили жизнь самоубийством, но и остальные — были конченными людьми.

Такова была самая мрачная сторона Космоса, которую знал Ли. И не только он. В этих условиях доброе слово и внимание, дружеская улыбка и взаимная забота были лучшим средством, поддерживающим людей.

Малый космос насыщен радиомаяками, позволяющими легко ориентироваться в нем при полетах. Они повсюду: на планетах и их спутниках — на каких только возможно. И на сотнях искусственных спутниках, движущимся по гелиоцентрическим орбитам. Часть их являетсяч межпланетными станциями, на которых, меняясь, непрерывно живут и работают. Еще одна часть — спасательные станции: потерпевших аварию там ждут запасы энергии, продовольствия, воды и мощная установка связи. На них можно дождаться прилета спасателей или произвести ремонт своего корабля.

В Большом космосе, за орбитой Минервы, ничего этого нет: ориентирами, как древним мореплавателям в океане, служат лишь звезды. По ним и по отраженному от звездолета периодическому сигналу локатора вел Ли свой катер.

Он выжал из него и из себя то, что до сих пор еще никогда не удавалось. Расстояние между гигантским гиперэкспрессом и катером, разогнанным уже в сторону Солнца почти до скорости межзвездного корабля, все медленней сокращалось, пока они не оказались рядом. Тогда, отключив основные двигатели, Ли с помощью рулевых ввел катер в приемный отсек звездолета.

…Он прилетел в обещанный срок. Не опоздал ли? Никто не отвечал на его сигналы.

Однако приемная дверь в шлюзовую растворилась перед ним, и он въехал туда на тележке, груженной средствами первой помощи, продовольствием, водой и батареями. Шлюзовая работала, но света в ней не было. Ли водил своим фонарем, пытаясь что-то разглядеть, как можно скорей понять, что произошло.

Потом он двигался по длинному коридору, из него попал в блок, который никак не походил на жилой. Все было голо: ни мебели, ни растений. Не было даже почти всех дверей и переборок. Царили темнота и холод.

Дверь рубки медленно, как бы через силу, откинулась перед ним и не закрылась, когда он вошел. В рубке было чуть теплей, но так же темно.

Луч фонаря выхватил пульт, на котором не светился ни один прибор, и потом только наткнулся на людей, лежащих на полу, тесно прижавшись друг к другу. Один из лежавших был укрыт комбинезонами, двое других почти без одежды, лишь в каких-то обрывках в виде набедренных повязок. Все трое в полуобморочном состоянии.

— Дверь… Холод… — услышал Ли. Еще один, у самого пульта, полусидел, прислонясь к нему затылком, — губы его, чуть шевелясь, издали эти еле слышные звуки. Ли бросился, закрыл дверь.

Он снял шлем и сразу почувствовал, как тяжело дышать: воздух был спертый и пах ужасно. Быстро подключив батареи, Ли включил регенератор и отопитель. Говоривший — седой старик, в котором спасатель все же признал Дана, с жадностью вздохнул, почувствовав свежий воздух. Ли включил освещение.

— Помоги им! — прошептал Дан.

Ли усилил подачу кислорода. Подвел свой кибер-диагност и приступил к оказанию первой помощи.

Было и так видно, чем вызвано тяжелое состояние астронавтов: длительное голодание — тела как обтянутые кожей скелеты; жажда — в кружке рядом с лежащими чуть-чуть несвежей воды, на донышке; удушье, холод — 281 кельвин[2]. Но живы: успел! Он напоил их, ввел в вены иглы капельниц — подпитать глюкозой с витаминами. Усилил обогрев.

Потом подошел к Дану, напоил, поставил капельницу и уложил его рядом с остальными. Он делал все это быстро, ловко, без всякого лишнего движения. Снова обрадовался: диагност показывал, что непосредственной угрозы их жизни все же нет.

Кроме Дана и Эи — еще двое, подростки.

— А Лал? Где?

Дан приоткрыл глаза:

— Нет. Давно. Погиб. Там, — его клонило в сон.

Остальные уже спали. Ли не стал их больше тревожить. Только укрыл одеждой, привезенной с катера.

Он включил систему управления. Загорелись приборы. На экране локатора — Солнце, яркой звездой в скрещении визирных линий, и вблизи от него, еле заметной точкой — крейсер.

Туда и ушло первое сообщение Ли: «Прибыл во-время. Пока все нормально». Он выпил настоя лимонника и устроился на вахту.

Они спали и спали. Ли будил их, чтобы напоить бульоном и соком, и они снова засыпали. Сам он спал урывками.

Только на шестой «день» Дан не заснул сразу после еды. Не отрываясь смотрел он на Ли. Этот геркулес, появившийся как раз во-время, что-то напоминал ему.

— Можешь говорить, сеньор? — спросил его Ли.

Дан кивнул и спросил сам:

— Как твое имя?

— Ли, капитан.

«Капитан!» Слабая улыбка мелькнула на губах Дана:

— Ученик Евы?

— Да, капитан.

— Ты стал космонавтом?

— Космическим спасателем.

— Сколько тебе лет сейчас?

— Тридцать два.

«Тогда ему было шесть. Значит на Земле прошло двадцать шесть лет; по нашему времени — двадцть два. Релятивистская разница — четыре года», по привычке подсчитал Дан.

— Что на Земле?

— Ждут вас. С великой вестью.

— Земля-2 пригодна для заселения — свое дело мы сделали.

— Множество людей мечтает отправиться туда. Я тоже.

— Буду рекомендовать тебя: я помню свое обещание. И ты это заслужил.

— Я делал свое дело.

— Ты сделал невозможное. Я рад, что ты стал таким. Слушай еще новость, не менее важную: мы вышли на Контакт.

— Что?!

Дан очень кратко рассказал, как это было. Ли слушал затаив дыхание.

— Ради этого стоило — не жалеть ничего. Не только всего запаса энергии — даже жизни! — сказал он, когда Дан умолк.

— Жизни, говоришь? — и Дан помрачнел.

Ли расстроился: непонятно, чем он вдруг огорчил Капитана. Вопросов больше не задавал — боялся. Впрочем, Дан скоро заснул.

А вопросы вертелись на языке у Ли: как погиб Лал, как появились эти дети? Как и для многих, дети были его тайной слабостью: мама Ева часто водила его к ним.

…На следующий «день» кроме Дана бодрствовала какое-то время и Эя.

— Нашего спасител зовут Ли, Мама. Помнишь? Ученик Евы.

— Евы?

— Да, Мама.

— Она… будет довольна, — сказала Эя. Она была очень слаба — говорила через силу.

— Мама Ева много говорила мне о вас.

— Она будет… довольна, — повторила Эя. — Вот! — она показала на спящих детей. — Я сама… родила их. Они… считали…, что… это очень… важно.

— Кто?

— Лал… и Ева. Она… дала мне… необходимые… записи.

— Чего?

— Связанного… с их… рождением и… уходом.

— Тебе трудно говорить, сеньора: не надо больше.

…- Капитан, ты сможешь поговорить со мной? — спросил Ли Дана, когда Эя, явно утомленная разговором, заснула.

— Обязательно: мне слишком много надо рассказать тебе… Как только буду в силах. Не сейчас — прости.

40.

Ли помог Дану сесть поудобней в единственное кресло, взятое с катера. Дан был еще слаб, но сам предложил поговорить.

— Не бойся: я смогу. Спрашивай.

— Капитан, почему мама Ева хотела, чтобы там у вас родились дети?

— Разве она тебе ни о чем подобном не говорила?

— Кажется, нет. Или очень мало. Я даже не помню. Но хотел бы понять.

— Если хочешь — поймешь. Разговор будет долгий. Но времени у нас достаточно. Но вначале я хочу узнать, отбраковывают ли еще детей?

— Да.

— Много?

— Не знаю.

— Жаль: ведь Ева боролась против отбраковки.

— И сейчас — тоже. Но я мало что знаю: я мало времени провожу на Земле. — Ли был озадачен: оказывается, он не знал многих, видимо очень важных вещей, которые мог знать.

— Так слушай.

Дан говорил — Ли слушал. Внимательно, как всегда. Напряженный, как при высоких перегрузках; совершенно ошеломленный.

Дану еще трудно было говорить помногу. И пока он отдыхал, Ли обдумывал услышанное. Но отдохнув, Дан возвращался к своему рассказу. Он как-будто вел Ли со ступеньки на ступеньку, преодолевая его обычное для всех слабое знание социальной истории, незнание и безразличие ко многому, что не связано с главным — работой. А чтобы дать Ли передышку, рассказывал о Земле-2.

Вскоре к ним парисоединились Эя и Сын.

…- А как ты сам относишьс к неполноценным?

— Я не имею с ними дела.

— Но опыты в космосе проводят на них.

— Да: подопытные неполноценные у нас есть. Только они. Космические спасатели тоже экспериментируют на них. Но я этого не делаю.

— Почему?

— Я и на животных не люблю экспериментировать. Им ведь больно. А на людях совсем не могу.

— Тебе это внушила Ева?

— Не знаю. Может быть. Не помню, чтобы она мне об этом говорила. По-моему, ей важней всего было, чтобы успешно учился. Особенно в самом начале.

— Потому что боялась.

— Чего?

— Над тобой висела страшная опасность. Слишком реальная: ты учился плохо, очень.

— Я… мог стать неполноценным? Значит — мама Ева тогда спасла меня?

— Она и ее единомышленники спасли многих.

— Но меня же — она!

…Рассказ Дана и Эи потряс его. С самого начала. Впечатление от него и дальше не проходило, не ослабевало. Было трудно. Как полет в Большом космосе. Даже намного трудней: предыдущая подготовка, учеба не давали надежных, привычных ориентиров.

Главным аргументом, подействовавшим на него, была бесчеловечность в отношении неполноценных. Безжалостность к животным — и та была ему отвратительна. А к людям… Ему казалось непонятным, как он это не понимал до сих пор.

— Разве только ты?

Да, да: в том-то и дело, что не только он. Почти все.

— Мы когда-то тоже это не понимали.

— А мама Ева?

— Даже она. Хотя и боролась против отбраковки — потому что жалела своих питомцев. Но она самой первой подсказала самый верный способ уничтожения социального неравенства.

— Кому?

— Лалу.

— Мама Ева? Что подсказала она ему?

— Вот оно, — Эя показала на Сына и Дочь.

— Мы? — удивились они.

— Да!

…- Значит, как я понял, человечество отклонилось от курса. Надо снова лечь на него, — Ли выражался в привычных для себя терминах космонавта. — Для начала: произвести торможение.

— Торможение уже началось. Твоя мама Ева имеет к нему самое прямое отношение. Но все до конца разглядел и понял первым Лал.

— Лал был настоящим спасателем.

— Почему?

— Подоспел во-время!

Веру в справедливость их слов в немалой степени подкрепляло общение с ними. Быстро привыкли друг к другу: они к нему, он — к ним. Привязался. Как это может космонавт, привыкший высоко ценить теплоту человеческого отношения. И тоже стал своим для них. Не только потому, что спас их и продолжал самоотверженно возиться с ними.

Ему было слишком хорошо возле них. Как с мамой Евой. Особенно когда девочка сидела у него на коленях.

Они еще не оправились от перенесенных лишений. Еще очень худы и слабы физически. Даже не могут есть фрукты, привезенные им, — их приходится превращать в пюре или сок. Но они уже могут двигаться, могут говорить сколько хотят. Но никогда почему-то не улыбаются. В общем-то, пока это нормально; но лучше, чтобы улыбались.

Он попытался как-то раз развеселить девочкуу, воспользовавшись, что она попросила что-нибудь рассказать.

— Что?

— Сказку. Маленькая, я их любила.

Сказок он ни одной не помнил, но решил не отступать.

— А легенду? — предложил он.

— Давай, — вяло согласилась она.

— На прекрасной зеленой планете жили-были люди, — начал Ли: неплохо! Он рассказывал, сочиняя на ходу. Как появился среди людей ученый, сделавший великое открытие: с помощью его можно было преодолеть огромные расстояни быстрей света. Как построили корабль, ущедший к звездам, где была обнаружена планета, подобная их. Про то, как отправились на новую планету ученый со своим другом и подругой. О гибели друга и оставленном им секрете счастья — детях, которых они должны сами родить и вырастить. И вот появились первые дети, родившиеся на другой планете.

Как засадив планету лесами и насытив ее атмосферу кислородом, ученый, его подруга и их дети улетели домой, а в пути вступили в Контакт с другими разумными существами, потратив на это почти всю энергию, и чуть не погибли.

— Но их ждали на родной планете. Космический дозор принял их сигнал о помощи, и спасатели, посланные им навстречу, успели во-время.

— И потом?

— Они вернулись домой, на родную планету, и принесли людям великие вести.

— Они вернулись…

Да: не очень-то похоже на легенду. Коротко, слишком. И слова, фразы какие-то топорные: не получилось. Только первая фраза ничего. М-да! Но девочка, к его удивлению, слушала внимательно, сидя напротив, — только почему-то не глядела на него.

— Я не очень-то могу рассказывать легенды, да?

Она повернула к нему голову, и выражение ее глаз испугало его.

— Просто, это страшная легенда — ты не всю ее знаешь: вот как!

— Не надо, Сестра! — сказал юноша.

— Надо. Слушай! Когда они улетели на Землю, у них в космосе родился Малыш. Маленький-маленький, с крошечными пальчиками. И все радовались, глядя на него и беря его на руки. Когда корабль подошел к точке старта переноса, ему было уже три месяца, и он умел улыбаться.

Тогда-то произошло настоящее сказочное чудо: приняли сигнал Тех и вступили с ними в Контакт. А после гиперпереноса обнаружили, что почти вся энергия израсходована.

Чтобы добраться до Земли, все кроме Отца погрузились в анабиоз и пробыли в нем больше года; но не успели добраться туда, где их должны были встретить, как отказали приборы анабиокамеры, и Отец начал срочно выводить их из анабиоза. Но Малыш не вышел из него. Малыш! О-о-о! Малыш! Родненький мой! — закричала она, забилась в рыданиях. Брат бросился к ней, прижал к себе.

«Что я наделал!» — с ужасом думал Ли. — «Вот почему они так мало говорили о том, что с ними произошло. Да как же это?» Он посмотрел на Дана, будто моля о прощении — за свою невольную вину. Дан, казалось, окаменел.

— Капитан! — тихо сказал Ли. — Я не знал, Капитан.

— Да, да! — как-будто издалека отозвался Дан. — Ты должен все знать: я покажу.

— Отец, не надо! — попыталась остановить его Эя.

— Надо! — как Дочь произнес он. — Пойдем, пойдем со мной.

Они прошли через весь жилой блок — голый, разоренный, страшный. По длинному коридору дошли до дальнего конца его, где Ли еще ни разу не был.

Там находилась анабиокамера, и в ней, под единственным не брошенным в аннигилятор колпаком — крошечная неподвижная фигурка. Темная прядка волос на белом-белом лобике. Ребенок спит сном, от которого не пробуждаются.

Потрясенный, подавленный увиденным, Ли долго смотрел на ребенка. Ком стоял в горле. Он боялся поднять голову, вновь взглнуть на Дана. Тот молчал, казалось, забыв о присутствии Ли.

— Прости меня, Малыш! — наконец еле слышно произнес Дан.

— Капитан! Прости. Я не хотел.

Дан поднял голову:

— Тебе я могу это сказать. Там, на Земле, нас считают героями — а мне сейчас хочется кричать и выть.

— Ваше горе — и мое горе, Капитан.

Но Дан не слышал. Положив руки на колпак, он опустил на них голову и застыл так.

Появилась Эя, и Ли поспешил уйти. В рубке Дочь все еще билась в рыданиях, и Брат даже не пытался ее сдерживать; у него самого лицо было мокрым.

Слезы текли из глаз и у Ли, и он не стыдился их.

— Как я мог! Маленький мой!

— Не надо. Отец, родной, ну не надо же! — Мама крепко сжала его.

— Что я упустил? Почему это произошло? — Она в первый раз видела его в таком отчаянии.

— Сделано было все, абсолютно все! Говорю тебе это — я знаю!

— Нет! Если бы все — он бы не умер!

— Камера работала нормально — отказали только приборы. Иначе ни один из нас не вышел бы из анабиоза.

— Я что-то не учел!

— Ты не мог учесть. Так же, как и невероятный перерасход энергии. Мы слишком не все еще знаем о гиперпространстве.

— Будь оно проклято — это гиперпространство! И я — что открыл его!

— Перестань! — закричала она. — Перестань сейчас же!!! Ты — не имеешь право так раскисать! Кто поверит тебе, что собственные дети — счастье? Кто? Если увидят тебя таким — сломленным, бессильным! — Но ничего не действовало на него: он не слышал ее — только глухо мычал от боли.

И Маме пришлось ждать, когда он чуть-чуть успокоится, чтобы снова заговорить с ним. В этот раз быть сильной досталось ей.

Ли знал: лишь время поможет им справиться — никакие попытки с его стороны ничего не дадут. Обстановка была тягостной, и он с нетерпением ждал встречи с крейсером. Тогда они начнут торможение и передадут предварительный отчет на Минерву. И наконец-то смогут как следует вымыться — в ванне.

Крейсер был отчетливо виден на экране локатора. Ли хотел устроить сеанс связи с ним, но ему не дали: это требовало затрат энергии.

— А если что-то случится?

Ему был понятен их страх, и он не стал настаивать.

41.

Земля ждала. Вслед за первым крейсером в Большой космос давно ушли и остальные, с «топливом» для торможения. Но кроме сообщения с головного крейсера, что для оказания экстренной помощи астронавтам энергией и продовольствием к ним полетел на космическом катере космическеий спасатель № 1 Ли, который благополучно добрался до гиперэкспресса, никаких известий больше не поступало. Правда, спасатели сообщали об ориентационных сигналах со звездолета.

Приходилось ждать. Ожидание было напряженным: опасались худшего. Все личные приемники были запрограммированы на включение в случае любой передачи, касающиейся экспресса. Казалось, планета вслушивалась, затаив дыхание, отмеря время расстоянием между гиперэкспрессом и крейсером, регулярно посылавшим свои сообщения. И накануне их встречи почти никто не спал.

Пришедшее, наконец, сообщение с гиперэкспресса обрушилось как лавина: углекислый газ атмосферы новой планеты замещен кислородом, и поверхность покрыта лесами. Дальше — ошеломляюще: Они вышли на Контакт! Через гиперпространство. Записано послание Тех, и передано Послание Земли.

Горели все экраны. Слушали все.

Сообщение было предельно коротким. Огромное расстояние и отсутствие ретрансляторов в Большом космосе не давали пока возможности увидеть астронавтов на экране.

Земля бурлила. Людское море вылилось из жилищ. Как в день прихода сигнала Тупака. На обеих сторонах планеты: дневной и ночной, залитой светом бесчисленных источников.

Сеанс прямой связи с Землей был проведен, только когда астронавты были доставлены крейсером на Минерву. На проскочившем из-за огромной скорости Солнечную систему гиперэкспрессе осталась команда космонавтов, чтобы завершить его торможение и вернуть обратно, на гелиоцентрическую орбиту.

Наконец-то их увидели. Дан и Эя — седые, изможденные; комбинезоны висят мешками. И рядом с ними дети: юноша и девочка. А Лала нет: знали, что он погиб. Как? За ними космические спасатели: герой космоса Ли и другие.

— Люди Земли, приветствуем вас! — заговорил Дан. — Мы рады сообщить, что смогли выполнить то, ради чего улетели. Воздухом новой планеты уже можно дышать, поверхность ее покрыта лесами, и она ждет тех, кто заселит ее.

При возвращении на Землю произошел выход на Контакт с внеземной цивилизацией, которая передавала сигналы через гиперпространство, воспринимавшимисяя гипераппаратом экспресса. Мы доставили запись полученного послания Тех. Предстоит расшифровать ее.

Нас отправилось на Землю-2 трое, вернулось четверо. Лал погиб на второй день высадки на нее, — трудно переоценить потерю его для Земли.

На Земле-2 у нас родились дети: сын и дочь. На обратном пути в космосе родился еще один ребенок, мальчик, который там же, в космосе, умер: не вышел из анабиоза, к которому мы вынуждены были прибегнуть.

С нетерпением ждем момента, когда мы снова ступим на Землю.

Все говорили только об астронавтах. Правда, только о том, что было связано с предстящим заселением Земли-2, и их выходе на Контакт.

Появление детей было неожиданным, но слишком многие не придали этому никакого значения. Других оно насторожило. Третьих — малочисленных и разобщенных — обрадовало.

Часть V ПРЕДРАССВЕТНЫЙ ЧАС.

42.

Лейли раз за разом включала запись встречи астронавтов.

Жадно смотрела на невероятно изменившегося, вновь постаревшего Дана. На Эю, которая все эти годы была с ним. На их детей.

Дан прилетел. Дан!

Ну и что? Ничего не изменится.

Думала о нем, все время, даже надеялась на что-то: он заполнил ее всю. Еще с того далекого времени, когда он доживал свои последние годы перед обновлением. Все вылилось в одну единственную встречу перед их отлетом. Промелькнувшую как единый миг. Самый светлый в жизни.

Почему — не можешь жить как все? Пользоваться полнейшей свободой, сплетать пальцы и быть близкой с тем, кто в данную минуту нравится? Почему?

Отчего взволновали так когда-то рассказы Лала о любви — чувстве, которое теперь не знают, а в былые времена в чем видели чуть ли не главный смысл жизни? Начала читать тогда о ней: конечно, только произведения былых эпох — в современных о любви и не упоминали. И жажда самой испытать ее пробудилась вдруг и превратилась в осознанную мечту. Тогда же впервые и познакомилась с Даном, который был личностью легендарной, — особенно после рассказов Лала.

Снималась в книгофильме, который ставил Лал. Дан приехал на репетицию. Он был стар и дряхл. Бесполезно было протягивать навстречу ему руку, ожидая ответного прикосновения пальцев. Тем более странным оказалось, что не могла не думать о нем, и что ни один другой больше не был нужен.

С еще большей жадностью слушала рассказы Лала о нем. Как великого счастья ждала его появления на репетиции, съемке, спектакле. Высшей наградой считала услышать его похвалу твоей игры от Лала.

Но, как и все, скрывала свое чувство от других. О нем не знал даже Лал.

Приближался час, когда ему предстояло пройти обновление: получить новое тело — и с ним вторую жизнь и молодость. Пригласил, вместе с Лалом, на прощальную встречу. Была надежда встретить его уже обновленным, когда можешь стать нужной ему. Но обновление могло и не удаться, и эта мысль не дала остаться сдержанной, как всегда.

— Приходи обновленным, — тебя будет ждать моя страсть, — пользовалась привычными выражениями. Он слегка улыбнулся в ответ.

Все годы, пока голова его срасталась с новым телом, ждала его. Но, вернувшись, он не вспомнил о тебе. Ты опоздала, всего на несколько часов: когда увидела его уже молодым, красивым, он не сводил глаз с другой, сидевшей рядом с ним.

И потом — он все время был с ней. Здесь и там. Вместе улетели и вернулись обратно.

Та негаданная единственная встреча с ним — все, что тебе досталось. И ты была тогда как безумная.

После их отлета показалось, что осталась совершенно одна: с ними улетел и Лал. Лишь он мог понять, ему одному могла бы решиться доверить свою тайну.

Кое в чем годы их отсутствия не прошли даром: столкнулась с теми, кто поддерживал личную связь в течение долгого времени. Это не было случайным, но встретиться с ними долго не удавалось: они были довольно редким исключением из общего правила. Единственное, что поначалу можно было заметить — что они много чаще обычного вместе.

Догадаться о характере их взаимоотношений мог не всякий. Как и все, они не любили говорить о своей личной жизни — далеко не сразу удавалось откровенно поговорить с ними об этом. Приходилось терпеливо ждать, когда можно будет задать вопросы, не рискуя не получить ответа, а до этого — лишь наблюдать да подмечать: благо, профессиональные навыки немало тому способствовали.

По мере того, как удавалось узнавать этих людей, сильней и сильней тянуло к ним. Их отношение друг к другу, привязанность, теплота — все, что увидела у них, особенно остро дали почувствовать, чего недоставало самой.

Ведь были же друзья — и очень близкие. Был когда-то Лал. А это — все-таки — было чем-то совсем другое. Иные оттенки, более соответствующие каким-то потребностям собственной души, долго не осознаваемым.

Этих людей все больше появлялось в числе постоянных знакомых, — с ними постепенно стала проводить большую часть времени. Они привыкали к ней, и порой сами говорили о том, о чем она даже не догадывалась. Становилось ясней и понятней то, что было в старинных книгах, о чем говорил Лал: его слова все чаще приходили на память.

И, наблюдая их совместную жизнь, всегда видела его рядом с собой — Дана. Иногда даже позволяла себе представить, что он вернется и все-таки будет с ней. И она станет как одна из этих редких женщин, самых счастливых — понимают ли они это или нет.

Но надежда тут же гасла: он далеко-далеко, на другой планете. С ним Эя — за долгие годы пребывания там он еще больше привыкнет к ней.

И все же — их отношения, Дана и Эи, отличаются оттого, что знакомо теперь: они не одни, с ними Лал — Эя близка с обоими. Так почему Дан не может быть близок и с ней? С ней и Эей одновременно — как Эя с ним и Лалом? Почему не может найтись ей место рядом с ними? Эта мысль, появившись, не исчезала: во что-то должна была верить. И ждала, когда он — нет, когда они — вернутся.

Каждый год хоть раз была на острове, где жизнь дала встречу с Даном. Там, лежа на траве лицом к ночному небу, отыскивала она созвездие Тупака, где находились они. И мысленно была с ними.

Никто не знал, что ей нужно. Ни ближайшие старые друзья, для которых все это было бы непонятно. Ни даже новые, счастью которых завидовала, но которым не смела говорить о себе.

Ее успех на сцене еще более вырос с годами — и попрежнему считалась она самой красивой женщиной планеты. Многие страстно желали ее, но даже мысль о близости с кем-то кроме Дана была для нее невозможна. Лишь редко-редко — как отправление малоприятной, но, к сожалению, необходимой потребности — вызывала домой гурио, которого сразу же потом отсылала.

Но Лала нет — он погиб. Давно: в самом начале. Они были там вдвоем. Столько лет.

И дети! Что значит это?

Надо увидеться с ними. Только это будет не скоро: после прилета на Землю — долгий карантин; к тому же вид у них ужасный — лечение будет длительным.

Но потом она постарается встретиться с ним — как можно скорей. Если увидит, что совершенно не нужна ему, будет говорить только о Лале: ведь он был ее близким другом. И уйдет навсегда, постарается его больше не видеть. Чего бы ни стоило!

Ведь она уже привыкла. За столько лет.

Никто не догадывается, что творится в ее душе. Великая Лейли — прекраснейшая женщина Земли, гениальнейшая актриса, всегда потрясающая своей игрой сотни миллионов сидящих у экранов и тысячи счастливцев, получивших по жребию право непосредственно присутствовать на спектакле. Широко раскрытые глаза, напряженная тишина, слезы. Буря аплодисментов. Но разве хоть кто-нибудь из них знает, что один из источников такой глубины ее игры — боль и страдание?

Они уже на Земле.

Их физическое состояние потребовало длительного лечения, и пока они общаются лишь с врачами: чтобы их не беспокоили, прямая связь с ними временно закрыта. В домик, в котором когда-то начиналась их тренировка перед отлетом, одиноко стоящий в горах вдали от городов, приходят только приветственные телеграммы от тех, кому не терпится их увидеть; о них им сообщает специальный дежурный.

Радиограмма Лейли пришла в самый конец лечения.

— Мне хочется поговорить с ней, — попросила дежурного Эя.

— Сеньора, не утомит ли тебя разговор?

— Никоим образом. Наоборот!

— Пожалуйста! — он включил связь.

Лейли никак не ожидала увидеть ее на своем экране: сразу вздрогнула.

— О, Эя!

— Здравствуй, Лейли! Я рада видеть тебя.

— И ты здравствуй, Эя! Как ваше здоровье?

— По-моему, уже в полном порядке. Нам здесь уже надоело. Так хочется увидеть всех друзей!

— И мне вас.

— Ты хочешь расспросить о Лале: я знаю.

— Да. — Вид у нее был грустный.

— Знаешь, что? Я сейчас попрошу разрешение на твое посещение. В конце концов, несколько дней не играют роли. Пора кончать наше затворничество. — Экран погас.

Лейли сидела, не двигаясь; ждала, веря и не веря, что произойдет невероятное. И лишь когда экран засветился, и Эя сказала: «Все в порядке: я их уговорила. Прилетай: сейчас!», она заторопилась, вспомнив, что не одета. Отдала команду роботу достать из хранилища нужную одежду и украшения, вызвала кабину — и наспех заколов волосы, накинула плащ поверх домашней туники, укатила на аэродром.

Туалетом занялась в ракетоплане — его вел автопилот. На это ушло не много времени — слишком мало, чтобы занять ее, отвлечь чуть от томительного ожидания, от которого, казалось, можно было задохнуться.

Эя с балкона видела, как появился в небе ракетоплан. Сделав разворот, он сел. Женщина в черном развевающемся платье медленно двигалась к дому. Эя быстро пошла ей навстречу. Она была рада гостье: карантин, казалось, длился целую вечность.

Лейли — друг Лала: значит и их друг. И одна из самых любимых ее актрис. До чего же она красива: недаром Сын там, на Земле-2, последнее время аж не дышал, когда она была на экране. Но глаза ее печальны.

Эя взяла ее за руки:

— Все будут рады тебе. Дан с детьми отправился в горы. Но они должны скоро вернуться: ушли давно — до того, как мы с тобой связались. Они ничего не знают — ну и пусть: я ничего не сообщу им — твой прилет будет для них сюрпризом. А мы пока поговорим: я так соскучилась по общению.

— Я очень ждала вас.

— С Лалом.

Лейли молча кивнула.

— Я понимаю, — Эя тоже замолчала, и Лейли была рада, что не надо ничего говорить. — Это страшная потеря. Не только для нас. Для всех. Он был удивительный. Единственный, кто понимал, какими должны быть люди.

— Да.

— Он сообщил нам незадолго до своей гибели чрезвычайно важные вещи.

Лейли едва слышала ее, но Эя, к счастью, этого не видела. Они сидели на камнях возле дома.

— Вот и он!

Лейли подняла голову: на тропе, ведущей с горы к дому, появился человек. Дан!

Дан! Она вся напряглась. Он смотрел в их сторону, приставив ладонь ко лбу: солнце било ему в глаза.

— Отец! Оте-ец!

И когда он медленно пошел к ним, Лейли побледнела так, что Эя не могла это не заметить. Что-то больно толкнуло сердце. Неужели…? Она не могла и думать о том, что еще какая-то женщина есть в жизни Дана.

Да, раньше ей это было безразлично: как и всем. Раньше! Слишком много лет они были вместе и слишком много вместе пережили. Вместе, все время вместе. И дети…

— Здравствуй, Лейли!

— Здравствуй, Дан!

Она попрежнему красива, невероятно. Прекрасна, как богиня. Такая же — как тогда, на озере.

Эя кажется гораздо старше ее. Фигура, несмотря на постоянные упражнения, уже не та, что раньше — потому что родила трех детей. И грудь не стоит упруго — тяжело округлилась: кормила ею его детей. Морщинки в углах рта и глаз, седая прядь в волосах: лечение до сих пор не изгладило следы перенесенного в обратном полете.

Но и тогда он без грусти расстался с Лейли — сейчас без волнения встретился с ней. Эя…

Нет: Мама — она для него единственная из всех женщин. На Земле, во всей Вселенной. Близкая настолько, что трудно понять, где кончается он, и начинается она. И без нее невозможно ни жить, ни дышать: никакая близость с другой, даже красивейшей из всех — Лейли, невозможна для него.

Так, значит, он больше не свободен? Не может то, что раньше? Да! Ну и что? Не может — потому, что не хочет поступиться и частицей того, чем обладает: своим чувством к Маме и ее к нему, неразрывной слитностью их и детей — детям было бы неприятно, если бы еще кто-то, кроме Мамы, существовал для него. Эта его, по прежним понятиям, несвобода — неотделима от того, каким он стал; она подлинная свобода, в самом высоком человеческом смысле: нежелание хоть сколько-нибудь замутить то светлое, от чего счастлив он — доподлинно счастлив. Он, такой как есть теперь, не может и не хочет быть иным. Он сам. Мама, может быть, и не стала бы, пользуясь старинным выражение, ревновать…

Но она бледна, молчит. Ну да — она теперь все видит: и она теперь, как он — не такая, как все.

— Мама, они идут следом, — сказал он. Ей сразу стало легче дышать: все в порядке. Они взглянули друг другу в глаза, улыбнулись.

— Лейли, ты сейчас увидишь наших детей, — сказала Эя.

— Я очень хочу их увидеть, — тихо ответила Лейли.

Слишком ясно было, что надеяться ей не на что: они были, как те — живущие вместе долгие годы. Ей достаточно было увидеть, как они глядят друг на друга, услышать, как они называют один другого.

А на нее он смотрит спокойно. Ей нет и не может быть места рядом с ним. И если бы было возможно, она сейчас сразу бы улетела.

— Вот они!

По тропинке шел высокий юноша, неся на спине девочку, обнимавшую его за шею. Нес он ее, казалось, без всякого напряжения.

— Слезай! — сказал он, подойдя. Девочка соскочила на землю.

Они сложили ладони перед грудью, приветствуя Лейли.

— Опять балуешь ее?

— Сестренка устала, мама. Еле ползла.

— Ну да! Просто он хотел похвастать своей силой. Мне не жалко — пусть несет, если хочется.

Эя, улыбаясь, смотрела на них:

— Наши дети.

— А мы тебя знаем, сеньора.

— Да?

— Да: у нас были фильмы с твоим участием. Брат их больше всего любил.

Лейли посмотрела на юношу, стоявшего молча перед ней, потупив глаза. Лишь время от времени он поднимал их, бросая на нее взгляд, и в эти моменты она заметила, что они у него широко раскрыты: казалось, он ошеломлен тем, что видит ее. Густая краска заливала его лицо.

— Как удивительно он похож на тебя, Эя.

— Мой сын, — Эя ласково коснулась его волос. Он снова взглянул на Лейли — и еще сильней покраснел.

Она не могла не любоваться им: ей вдруг почему-то захотелось тоже провести рукой по его ярко рыжим кудрям. Но она не решилась — и погладила девочку, все время улыбавшуюся ей. Дети пробудили в ней острый интерес — уже не было стремления поскорей улететь, и боль немного притупилась.

— Пошли ужинать! — пригласила Эя.

Все, включая пришедшего дежурного, ели одинаковые блюда, — их заказывала Эя. И Лейли не хотелось отделяться от них — она не стала заказывать себе что-то другое, ела то же самое.

— Нам можно побыть с вами? — спросила девочка, когда ужин кончился.

— Нет, дочка. Иди: почитай и ложись. И ты тоже, — обратилась Эя к сыну. — Нам надо о многом поговорить.

— Я не буду мешать, мама.

— Сестра, пошли! — негромко сказал юноша, и девочка покорно встала.

— Спокойной ночи, мама! — сын подошел к Эе; наклонившись, поцеловал ее. — Спокойной ночи, отец!

Девочка поцеловала и отца.

— До свидания, сеньора! — попрощались они с Лейли. Юноша напоследок открыто, как-то жадно, посмотрел на нее. Она ответила ему улыбкой, и, ободренный, он тоже улыбнулся: он, оказывается, мог очень хорошо улыбаться.

Это было прекрасно и непонятно — то, что она видела. И два чувства боролись в ней: вновь усиливающаяся душевная боль и непреодолимое желание как можно больше узнать и понять. Тысяча вопросов вертелись у нее на языке — но общение с парами вместе живущих приучило ее к осторожности: те сразу никогда не раскрывались.

Но на этот раз все было иначе: Дан и Эя рассказывали ей все — много и подробно. В их рассказе почти не было того, что всем уже было известно по отчетам.

— Все произошло благодаря Лалу.

Слушая Дана, Лейли ловила себя на мысли, что кое-что из того, что он говорил о страшной правде существующего на Земле, но не замечаемого никем — увиденной и понятой Лалом, она давно слышала от того самого. Но лишь отдельные высказывания, которые она не всегда достаточно глубоко могла воспринимать и постепенно почти забыла. Теперь, когда Лала уже не было в живых, его идеи, связанные в стройную систему, исходящие из уст Дана, обрели для нее чрезвычайную убедительность, хотя многое попрежнему воспринималось с трудом.

Лал погиб, не успев ничего осуществить, но то невероятно важное, что он открыл им, они запомнили, чтобы передать всем. И начали действовать: появление детей было прямым следствием выводов, сделанных Лалом.

О детях говорила уже Эя. В основном о первенце — сыне, и ее рассказ показался Лейли не менее поразительным, чем предыдущий. Об ожидании рождения ребенка, о его появлении на свет. О том, как он сосал ее грудь, впервые улыбнулся, впервые сел, впервые пошел. О том, как заговорил. Как рос и развивался. Как отдал появившейся у него сестре первое яблоко. Как становился самостоятельным и умелым. О его бесстрашии. Об их, родителей, тревогах и радостях.

Какой-то невероятный мир раскрывался Лейли в рассказе Эи о детях. Не ведомый ни ей, ни почти никому. Высшая ступень любви, незнакомая даже тем, кому она до сих пор завидовала: тем, кто надолго, даже на всю жизнь сохранил исключительное чувство и привязанность друг к другу. Но их чувство замыкалось лишь на них самих и не могло идти дальше, не поднималось, питаемое любовью к своему естественному плоду — детям, до такой полноты, которую она увидела у этих двух, один из которых был для нее самым дорогим.

Тем более ей не было места рядом с ним. И боль усилилась, сдавила ее. Она чувствовала, что больше не может оставаться.

— Уже середина ночи. Пора мне улетать.

— Зачем? Переночуй здесь.

— Спасибо: не могу — утром репетиция. Не провожайте меня.

— Ну, что ты! Дан проводит тебя до ракетоплана, — сказала Эя.

— Хорошо, — покорно согласилась Лейли: «Она все видит, понимает. И ничего не боится». И от этого стало еще тяжелей.

Они оба молчали всю дорогу до ракетоплана. Лейли шла впереди не оборачиваясь, как будто спасаясь бегством.

Только когда они уже прощались, он сказал: — Ты подумай. Надеюсь на тебя: ведь ты была его другом.

Она грустно посмотрела на него, прощаясь наклоном головы, но ничего не ответила.

…Возвращаясь, Дан заметил на верхней веранде фигуру. «Сын», узнал он. Тот стоял и смотрел туда, куда ушла Лейли. Взлетел ракетоплан, и пока были видны его очертания в начавшем светать небе, Сын стоял и следил за ним.

Дан прошел в спальню. Эя уже легла, но не спала.

— Сын тоже не спит, — сказал Дан ей.

— ?

— Стоял на балконе, смотрел, как улетал ракетоплан.

— Он не ожидал увидеть ее наяву. Я видела: ему очень хотелось смотреть на нее, но боялся. Ну, что ж: наш сын скоро станет мужчиной. Мы на Земле, и карантин почти кончился.

Они больше ничего не сказали друг другу. Дан лег рядом с ней, обнял, — сегодня более ласково, чем все время после их возвращения.

Вернувшись на Землю, они продолжали спать вместе. Но физического сближения между ними не было с той поры ни разу: Дан не позволял себе это после их близости сразу после выхода ее из анабиоза — как будто именно те несколько минут промедления могли быть причиной смерти Малыша.

Он держал ее руку в своей; они лежали, не засыпая. Не в первый раз.

Не спала в эту ночь и Лейли.

Она даже не стала ложиться: добравшись домой, уселась в кресло на своей террасе-саду. Надо было все продумать, разобраться.

Мысли вихрем кружились в голове, беспорядочно сменяя друг друга. Во время полета душевная боль настолько скрутила ее, что она была не в состоянии справиться с их сумбуром. И только усевшись на террасе, сделала попытку взять себя в руки.

Прежде всего, ясность: снова продумать, подробно, все, что увидела и узнала. Попытаться сделать это спокойно, упорядоченно — иначе отчаяние совсем раздавит ее.

Итак… Он счастлив. Как никто на Земле. Потому что с ним рядом Эя и их дети. И он сам принадлежит им безраздельно. И поэтому абсолютно не на что надеться. Раньше хоть была какая-то искра надежды, хоть и безумной.

Все это можно понять разумом, сердцем — никак. Но — что можно делать? Терпеть и ждать, как и прежде? Бесполезно. Дан теперь совсем другой. Еще более достойный любви — и уже совсем недоступный.

«Все произошло благодаря Лалу». Лал сделал его таким. Его и Эю. Перевернул их души.

Но задел и ее тоже: пробудил в ней потребность в любви. Это не принесло счастья, но она не сетует: ей дорого то, что она пережила. Она тоже — не могла уже быть иной.

Только она еще слишком много не знала. Оказывается старинные книги и общение с теми, кто сохранил потребность в длительной привязанности, еще не давали истинного понятия о настоящей любви. Какую она увидела только сегодня. Одновременно с бесповоротно безжалостным выводом о собственной участи.

Понимают ли они до конца сами всю меру собственного счастья? Как они называют друг друга — не по именам: мама, отец, сын, дочь, сестра, брат. Дети целуют их перед сном. Задохнуться можно! Если бы так, как они. Как Эя!

Она представила себя на ее месте. Любимый человек, живущий рядом. Дети. Она любила бы их и тоже гордилась бы ими. Высоким серьезным юношей, задорной живой девочкой. Если бы, если бы!

Хотя бы быть одной из них. Быть им такой же близкой, как они сами. И, может быть, прошла бы ее душевная боль, и она бы смирилась с невозможностью быть близкой с Даном.

Она горько усмехнулась этому неожиданному повороту мыслей. Это не более возможно, чем ее первое желание. Ведь ее не устроила бы только роль друга, которому всегда были бы рады.

Нет: жить с ними. Постоянно, каждый день. Совсем безумное, нелепое желание. Мысли метались в воспаленном мозгу в поисках какого-то выхода. Его не было.

Надо смириться. И, все-таки, как-то взять себя в руки. Иначе можно сойти с ума.

И, вообще — хватит! Надо напиться лимонника, добежать до бассейна, заставить себя позавтракать и отправиться на студию. Надо работать — солнце уже встало.

43.

Никто, конечно, не догадывался, что с ней творится; казалось, все идет как обычно. Только сегодня она была еще требовательней, чем всегда.

Многое, слишком, не удовлетворяло ее. Заставляла снова и снова повторять куски, без конца включала записи сыгранных и находила в них все больше ошибок и неудачных моментов.

— Еще вчера именно это тебе нравилось!

— Ну и что? Сегодня должно быть лучше, чем вчера.

Актерам казалось, что она хочет чего-то почти невозможного. А она вдруг почувствовала, что эта пьеса уже ей совершенно не нравится. После увиденного вчера тема ее воспринималась в другом свете. Не то. Пусть ее ставит другой режиссер: у нее она теперь не получится.

К счастью, время подходило к обеду: репетиция заканчивалась. Она могла после обеда поехать домой, отдохнуть: вечером спектакль, в котором занята. Вместо этого вернулась на студию. Здесь привычная рабочая обстановка, мешающая вновь безраздельно погрузиться в омут своих мыслей.

Снова начинались репетиции, и она переходила из зала в зал, где-то ненадолго задерживаясь и тихо, так же, как и появлялась, исчезая. Почти ничего не нравилось, не вызывало интерес. Она ушла в сад.

Небольшая компания, актеры и режиссеры, расположились на лужайке. О чем-то спорили, сидя на траве.

— Лейли! — позвали ее. — Ты слышала новость? Поль хочет ставить старинную пьесу: «Бранда» Ибсена.

— «Бранда»? И что?

— Он почему-то уверен, что ты его поддержишь.

— А: пожалуй.

— Ты что: знакома с ее содержанием?

— В общих чертах. Поль рассказал мне его и показал несколько отрывков. Кажется, полгода тому назад.

— Ну, и…?

— Он, как я поняла, не собирался тогда ее ставить. А я начинала «Поиск».

— Как он? Закончен? Когда премьера?

— Думала, что почти закончен. Сегодня убедилась, что он у меня не получится.

— У тебя? С чего бы?

— Потеряла интерес. Передам другому.

— Не торопись! Может быть, тебе, просто, кажется.

— Нет: не кажется.

— Почему? Что-нибудь произошло?

— Да.

— Сегодня?

— Вчера. Разговаривала с Даном. И с Эей.

— Как? Но ведь…? Тебе разрешили прямую связь с ними?

— Я была у них.

— О-о! А карантин?

— Он почти кончился: Эя сразу получила разрешение — я летала к ним.

— Ну-ка, расскажи! Как они?

— Относительно ничего. Внешне, по крайней мере.

— Что они тебе рассказали? О Земле-2? О полете? О Контакте?

— Нет: они сказали, что об этом все почти могу узнать из их отчетов.

— Тогда: что же?

— Многое. Но главное: я вчера видела их детей.

— По-моему, это единственное непонятное из всего, что с ними произошло.

— До вчерашнего дня — для меня тоже. Нужно было увидеть, чтобы понять: они очень счастливые люди, хоть и кажутся невеселыми.

— Еще бы: после такого!

— Они счастливые люди, — повторила Лейли. — Пожалуй, самые счастливые на Земле.

— Еще бы! Суметь столько совершить: полет в Дальний космос, освоение Земли-2, выход на Контакт.

— Нет: больше всего потому, что у них есть дети. Их дети. Потому, что они сами их родили и вырастили. Потому, что живут вместе с ними.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что видела. И потому, что они сами рассказали мне обо всем. О том, как это дало им возможность даже там чувствовать себя счастливыми.

— Значит: счастливые, счастливые, счастливые! Ты это без конца повторяешь.

— Могу повторить еще. Вместо обычной нашей разобщенности — теплота отношений, какой я еще не видела. То, чего нам всем не хватает.

— Ты можешь ручаться за всех?

— За подавляющее большинство, во всяком случае.

— Но все космонавты такие: они там вынуждены непрерывно общаться — и привыкают друг к другу.

— Нет, это другое: большее.

— То, что называли любовью? Что привлекало тебя в старинных пьесах, так ведь? Но кому это сейчас нужно? Ни одна из таких пьес, которые ты пробовала ставить, не имела же успеха.

— Это печальней всего. Чувство, которое когда-то считалось самым прекрасным, позабыто.

— Но ведь это исключительное чувство мужчины и женщины друг к другу согласно идеалу прошлых веков осуществлялось в браке, то есть в совместной жизни до самой смерти — с соблюдением верности друг другу и рождением детей. Ты увидела нечто подобное? — спросила молчавшая до сих пор самая молодая из присутствовавших — Рита, актриса-аспирантка.

— Да. Именно.

— Это ты и называешь любовью: только это? Но ведь такое было лишь идеалом — не правилом. Браки заключались не только по любви, нарушение верности было повсеместным. Разве не так?

— Но разве люди не созрели для воплощения идеала, превращения его в норму?

— Мне совершенно не понятно, о чем ты грустишь. Ну: мы позабыли слово «любовь», в основе которого, все-таки, лежит физическое влечение мужчины и женщины друг к другу — страсть, дарящая радость. Мы совершенно свободны в отношении ее: сплетай пальцы и будь близким с тем, кто тебе сейчас нравится. Ты всегда имеешь возможность поступать так, не думая ни о чем кроме своего желания. Разве это не прекрасней того, что было когда-то? — Рита победоносно улыбнулась.

— Нет, — тихо ответила Лейли. — Это не дает тех душевных переживаний, какие давала любовь.

— Но кто испытывает потребность в таких переживаниях?

— Есть такие.

— Никто им не мешает сохранять длительную связь друг с другом, хоть всю жизнь. Я таких не знаю: ни одного. Да их и есть — крайне мало.

— Я, все-таки, знаю их.

— И они тебе нравятся больше остальных?

— В их отношениях больше, гораздо, душевного тепла, чем у других — но они не имеют естественного завершения: любовь без детей не полна.

— Этот вывод — твой собственный?

— Нет. Конечно, нет. Его когда-то сделал Лал. Дан и Эя смогли убедиться в его правоте: они рассказали мне, как появились на свет и росли их дети.

— И сумели убедить тебя?

— Сумели. Ведь я видела их всех вместе.

— Лал. Значит, он. На него это похоже.

— Рем, он же был тебе почти ровесником?

— Да. И его выступления я помню хорошо. Лалу слишком многое не нравилось в современной жизни: считал, что немало из существовавшего у людей былых эпох совершенно незаслуженно забыто. Что ж, тогда все гораздо понятней.

— Что тут может быть понятным? — запальчиво вновь вступила Рита. — Современная женщина, сама рожающая детей вместо того, чтобы целиком отдаваться работе; теряющая время на то, что может сделать неполноценная! Совершенно не оправданный анахронизм. Да! По-моему, это нельзя ни понять, ни оправдать.

Лейли почему-то не хотелось спорить. Она встала и ушла.

…Спектакль вечером прошел с обычным успехом, хотя играла хуже, чем в предыдущем. Но публика этого не замечала: выручило ее профессиональное мастерство.

А после спектакля мучительно не хотелось возвращаться домой: панически боялась второй бессонной ночи, того, что мрачные мысли совершенно загрызут ее. К счастью, усталость свалила ее — в тяжелый сон.

В том же спектакле была занята и Рита.

Домой она отправилась не одна — со своим новым знакомым, молодым докторантом-генетиком. Познакомилась с ним на пиру в прошлый четверг, — их пальцы сплелись тогда. Они и сейчас желали друг друга и сразу же поехали к ней.

Он был умел и очень пылок; ласкам его не было конца, и они снова и снова возбуждали ее.

— У тебя тело богини, — говорил он, неотрывно глядя на нее потемневшими от страсти глазами, и пальцы его непрерывно блуждали, касаясь плеч, груди, живота, бедер. Они без удержу отдавались друг другу.

«До чего хорошо! О-о-о! До чего же хорошо!» думала она. «Эта Лейли — она статуя, не женщина. Просто статуя, хоть и прекрасная, красивей всех других, настоящих, женщин. Таких, как я. Что она понимает? Она же не способна на настоящую страсть, может только изображать ее на сцене».

— Послушай, мой желанный, а хотел бы ты быть со мной всю жизнь? — вдруг спросила она его.

— Боюсь, что да! — не задумываясь ответил он.

Она засмеялась:

— Ты не понял: я не имела в виду только заниматься этим. Спросила о другом: хотел бы ты всю жизнь быть близким только со мной и не знать других женщин?

— Зачем? — удивился он.

— Вот именно: зачем?

— Прости: не понимаю.

— Так: продолжение одного сегодняшнего разговора — кстати, довольно любопытного. Рассказать?

— Потом!

— Успе-ешь! Послушай, все-таки. Разговор — о любви.

— О чем?

— Это то, во что когда-то облекли романтики прекрасную, язычески радостную потребность физического слияния мужчины и женщины. Ее, любви, непременными атрибутами были верность, то есть недопустимость физического общения с другими, и еще многое, туманно-возвышенное. И все это, судя по литературе тех времен, в основном оставалось идеалом и, в действительности, было редкостью.

— Ну, бывает и сейчас. Кое-кому почему-то нравится жить вместе и довольствоваться почти исключительно друг другом.

— Ты с такими сталкивался?

— Ни разу. Да и какое нам с тобой дело до них? Разве нам будет хуже, если мы будем близки еще с кем-то?

— Конечно! Но послушай еще. Интересная подробность: любовь должна завершаться образованием семьи и рождением детей. Вот!

— Бред какой-то! И кому теперь это нужно?

— Самой красивой женщине Земли — Лейли.

— Как стремление великой актрисы к необычным душевным переживаниям?

— Если бы! Как следствие воочию виденного примера.

— Какого?

— Такого: Дана с Эей и их детками! Ей разрешили вчера посетить их.

— Она лично знакома с ними?

— Еще бы! Лейли ведь много снималась в фильмах Лала, была его другом. Кстати, именно Лал и вдохновил их на этот подвиг — рождение детей: они сами сказали Лейли.

— Вот это — уже интересно. Ну и…?

— Все. Больше ничего не знаю. Тебе этого мало?

— Пожалуй, предостаточно. Гм, симптом мало приятный.

— Это так серьезно?

— Может быть, — он сел на постели. — Было уже кое-что еще. Среди педагогов, в основном тех, кто имеет дело с детьми раннего возраста, были женщины, выражавшие желание родить ребенка. К счастью, кроме одного случая дело дальше слов не пошло: они знали, что мы к ним тогда потребуем применения бойкота, и при судебном разбирательстве им нечего надеться на поддержку достаточного большинства человечества.

— И все же: один случай был?

— Только попытка. Одна из тех, кто активно выступал против отбраковки.

— Что она попыталась сделать?

— Забеременела. Но ее заставили беременность прервать. Тоже перспективой бойкота. К тому же, она знала, что ребенка у нее заберут, и он сразу будет считаться неполноценным — как рожденный без соблюдения правил воспроизводства.

— Есть прямая связь между ее попыткой и прежним участием в их движении против отбраковки?

— Точно не скажу. Но если так, то это слишком серьезно. Кстати, она тоже была близка с Лалом. Как единомышленница.

— Когда Лейли ушла, Рем сказал, что Лал выступал чуть ли не против всего. Даже против использования неполноценных вообще.

— Ему не очень-то дали это делать.

— Но Дан? Чего хочет он?

— Это мы пока не знаем. То, что ты сказала мне, со слов Лейли, — что дети их появились под влиянием Лала, заставляет подозревать, что Дан хочет того же, что и Лал. Слишком близкими друзьями были они. Приятного мало. В нашем кругу, генетиков, к Лалу всегда относились без особой симпатии; пожалуй, я слишком мягко выразился. — Он задумался. — Дан уже нарушил установленные законы воспроизводства. Нас это сразу насторожило, когда мы увидели его детей.

— Но ведь без того самого, против чего был Лал, Дан не жил бы сейчас, вторую жизнь.

— Конечно! Его тело — тело донора.

— И, кстати, гены, переданные детям, тоже принадлежат не ему, а неполноценному. Его дети — автоматически — потомственные неполноценные: неполноценные с рождения — без всякой отбраковки.

— Ты напрасно стала актрисой. Говоришь прямо как член Совета воспроизводства.

— Слушай, но они — эти их дети — полноценные по своему развитию?

— Повидимому.

— Так что же, все-таки, ждет их?

— Не знаю. Дан, наверняка, не даст признать их неполноценными.

— Еще бы! Особенно после всего, что рассказала Лейли.

— Дан ведь не та женщина — ему-то обеспечена поддержка почти всего человечества.

— Детки под надежной защитой авторитета своего отца.

— Да! Отец. Патриарх. Глава рода. Род Дана, колено Даново. Совсем по Библии.

— Ты даже Библию знаешь?

— Слегка.

— М-да! Не нравится мне это, очень.

— Заметно.

— Что, если, глядя на них, осмелеют, решатся на рождение детей те женщины, педагоги? Если это станет повальным явлением? Вообще, превратится в норму? Меня такая перспектива не устраивает. Я современная женщина: мое дело — сцена театра; детей пусть рожают неполноценные. И наслаждаться с мужчиной желаю, не думая ни о чем другом. — Она заметила, что он ее почти не слушает.

— Рождение детей Дана и Эи стоит в прямой связи с влиянием на них Лала. Ценное сведение. Надо немедленно сообщить профессору Йоргу.

— Сейчас? Ведь ночь!

— А, да!

Она видела, что ему уже не до неё. И не стала его удерживать у себя.

Он еле дождался утра. Но пока не кончилось время завтрака, вызвать профессора Йорга не посмел.

…- Доброе утро, учитель!

— Отличное утро, Милан!

— Не совсем.

— Что-нибудь случилось?

— Да. Мне удалось узнать нечто важное: говорить?

— Лучше приезжай ко мне в лабораторию. Жду.

Когда Милан вошел, профессор глядел на включенный экран и не сразу оторвался от него.

— Ну, что ты хотел мне сообщить? — наконец спросил он Милана. И Милан рассказал то, что узнал ночью от Риты.

— Так! — профессор сжал кулак, стукнул им по пюпитру пульта. — Так! Значит, действительно — Лал. Мы так сразу и подумали.

— Что же будет?

— Боюсь, что ничего хорошего.

— Что же тогда намерен предпринять Совет воспроизводства?

— Смешно думать, что мы сможем сразу сейчас как-то исправить создавшееся положение. Именно теперь Дан в состоянии раздавить нас: на этот счет у нас не может быть никаких иллюзий.

— Значит, оставить все, как есть? Ведь он нарушил установленный закон, обеспечивающий столько времени оптимальное воспроизводство людей. Закон обязателен для всех!

— А если он тогда поставит под вопрос правомерность этого закона?

— Что же: остается только молчать?

— Посмотрим. У меня ведь тоже новость. Кое-что в нашу пользу. Вот, смотри! — На настенном экране появилось схематическое изображение цепочки ДНК, длинной, сложной, со многими тысячами знаков. — Самый свежий результат. Вчерашний. Сейчас увидишь.

— Чья ДНК?

— Младшего сына Дана. Врачи, которым поручили выяснить причину его смерти, попросили меня выяснить, не связана ли она с какими-нибудь генетическими нарушениями. Повозился я немало.

— Неужели причина генетического характера?

— Ну да. И совершенно, казалось бы, ничтожное нарушение: я еле нащупал его. Вот здесь. С первого взгляда, ничего похожего на нарушение. Но у меня был отдаленно похожий на этот случай, а то… И так: израсходовал целиком свой месячный ресурс машинного времени суперкомпьютера.

Дальнейший разговор, довольно длинный, вряд ли был бы понятен специалисту не их профиля.

…- Это и явилось причиной его гибели?

— Да. С помощью диагноста они, конечно, не могли ничего обнаружить: случай слишком уж редкий. Само это отклонение без сочетания с рядом других факторов не могло неизбежно привести к смерти, — оно лишь давало предрасположение к нарушениям функций организма.

— Эти факторы появились как результат его пребывания в анабиозе?

— Да: в данном случае я могу утверждать это совершенно уверенно, хотя с анабиозом до сих пор слишком много неясного. Но достаточно такого вот мелкого отклонения в генах, чтобы человек не вышел из него.

— Значит, не используй они анабиоз, ребенок остался бы живым?

— В их случае — конечно, нет. Они остались без энергии — при медленном разгоне погибли бы все от удушья и голода, а форсированный разгон в обычном состоянии он бы не перенес.

— Но если бы полет проходил нормально — с ним ничего бы не произошло? Замеченное тобой отклонение не грозило ему больше ничем?

— Грозило, да еще как! У него были все шансы начать отставать в умственном развитии. Семьдесят процентов вероятности. Но только до пяти лет, только: после пяти, если бы все обошлось, оно уже ни на чем не могло бы отразиться.

— Все же: имеет оно наследственный характер?

— Да! Это не мутация.

— Передано — Даном?

— Пока — да. Я сравнивал их гены, когда ты вошел. Вот, смотри оба. Видишь? Хотя у Дана отклонение несколько слабей.

— А Эя?

— Не успел: не знаю.

— Важно, что со стороны Дана. А что у старших детей?

— Тоже — еще не смотрел. Но это неважно: у них давно прошел критический возраст. В любом случае это факт против тех, кто захочет воспользоваться примером друга Лала. Но положение тревожное — мы должны быть готовы ко всему.

— Что будем делать?

— Выжидать — только. Как начнут разворачиваться события. Ни в коем случае их не подталкивать. Единственное, что нужно делать — создавать максимальное количество сторонников отрицательного отношения к рождению детей полноценными женщинами. Кстати, ты этим уже и начал заниматься.

— Ты о Рите, учитель? Ее мне убеждать не пришлось: это самая горячая сторонница закона воспроизводства. Не уступит нам.

— То, что она подтвердила: что рождение детей Эей и Даном — результат воздействия на них Лала — очень ценно. Но мы можем предположить, что Дан воспринял и другие идеи Лала.

— Ты хотел бы узнать об этом?

— Молодец, мой Милан: ты понял раньше, чем я сказал. Говорила Лейли еще что-то, существенное для нас?

— Рита сказала, что нет.

— Не упустила ли она что-нибудь? Сейчас все может оказаться важным.

— Давай свяжемся с ней, — Милан взялся за свой радиобраслет.

Рита попросила подождать до конца репетиции. Всего полчаса.

…- С тобой хочет говорить профессор Йорг, — сказал Милан, когда Рита появилась перед ними на настенном экране. Рита сложила руки перед грудью:

— Я слушаю тебя, сеньор.

— Хочу поблагодарить за то, что сообщил мне наш друг. Скажи, не говорила ли Лейли еще о чем-то, что могло бы представлять для нас интерес, но что ты не передала, сочтя мало важным?

— Что именно?

— Например, о Лале.

— Только, что рождение детей — его заслуга. Упомянула, что ей рассказали, как родились и росли дети.

— М-да!

— Я поняла тебя: постараюсь узнать больше.

— И чем скорей, тем лучше.

— Ну, ясно! Попытаюсь поговорить с Лейли сегодня же.

— Желаю удачи! Я не сомневаюсь в твоих способностях.

44.

Лейли предстояло трудное утро.

Придя на студию, она первым делом прошла в директорат и, поскольку там никого не застала, продиктовала в блок памяти свое заявление об отказе от руководства постановкой «Поиска». Потом, несмотря на предельно сильное нежелание, отправилась на репетицию его.

Через час в ее репетиционный зал примчался один из директоров, Цой. Он молча уселся в заднем ряду и с полчаса наблюдал за ходом репетиции. Потом подошел к Лейли:

— Надо поговорить.

Она кивнула.

— Веди пока дальше сам, — сказала она своему ассистенту — и ушла с Цоем подальше от сцены.

— Дорогая моя, ну какая муха тебя укусила? Я же специально прибежал посмотреть.

— Мог бы просто включить свой экран.

— Не то: все до тонкости чувствую только в зале.

— Ну, значит: ты прибежал…

— Да: и увидел, что у тебя все здорово получается.

— Е-рун-да! Хорошо отработанные приемы. Только. Пьеса мне совсем не нравится. Отдайте ее моему ассистенту, пусть он кончает постановку. Если надо будет, я ему помогу.

— Она ведь нравилась тебе!

— Да нет. Просто не казалась хуже других. Потом — когда мне ее предложили, настроение было совсем дурацкое.

— Бывает. А сейчас у тебя прекрасное настроение?

— Если бы! Еще более дурацкое. Но теперь мне не все равно.

— Это что: внезапное прозрение?

— Не пытайся поддеть меня. Я говорю серьезно: мне теперь не все равно.

— Причина?

— Былое вспомнила. Лала.

— Лал?

— Кроме того, узнала о нем кое-что новое: позавчера встретилась с Даном и Эей, они…

— Ну да? Расскажешь?

— Самым подробным образом. Но, подозреваю, не сейчас: у тебя, конечно, как всегда, нет времени.

— Ох! В несколько словах сейчас можешь?

— Они много говорили о Лале. Ты помнишь, я ведь столько сыграла в его фильмах.

— Ну, еще бы!

— Какие вещи писал и ставил он: какой глубины и остроты!

— А как они многих бесили! Так они дали тебе что-нибудь из не поставленных его вещей?

— Нет.

— Будешь искать?

— Уже есть. То, что мне подходит: то, что собирается ставить Поль — «Бранд» Ибсена.

— Вдвоем с ним? Я думаю, он не откажется ставить ее вместе с тобой: у вас когда-то это получилось. И играть в ней будешь?

— Обязательно.

— Значит, то?

— То: точно.

— Ну, тогда благословляю. А ассистент-то твой, действительно, справляется.

— Смотри, и актеры с ним чувствуют себя куда уверенней. Я их вчера просто задергала, — сама не знала, что мне надо.

— Ладно! Можешь дальше меня не уговаривать. Я же уже сказал: благословляю. Удачи! — он поцеловал ей руку и вышел.

Итак, эта гора спала с ее плеч. Она ждала худшего: что его придется долго уговаривать.

Она еще немного посидела, наблюдая за репетицией. Потом сказала:

— Продолжайте без меня! — и вышла в коридор.

Быстро шла, погруженная в свои мысли, и не заметила, как налетела на Риту.

— Ой! — вскрикнула та, хватаясь за нее руками, чтобы не упасть.

— Прости, я тебя чуть не сшибла!

Рита засмеялась:

— Ты неслась так стремительно!

— Я задумалась.

— Ты еще все под впечатлением своего посещения самой необычной пары людей на Земле?

— Почему ты так думаешь?

— Сужу по себе. Вчера в меня бес, что ли, вселился, как говорили в старину: стала с тобой спорить, помешала рассказать о них побольше. Так злюсь на себя: я же актриса — мне надо лучше, глубже знать людей вообще, а таких необыкновенных, как Дан и Эя, тем более. Ты сердишься на меня, сеньора?

— Пустяки.

— Я стала опровергать то, что не знаю. А я хочу это знать.

— Ну, что ж. Я смогу тебе позже о них еще рассказать: сейчас мне надо увидеть Поля.

— Я видела: он зашел в просмотровый зал. Можно мне пойти с тобой?

— Ты свободна?

— Да. Репетиция у меня рано кончилась, в спектакле я вечером не занята. Только — я вам не помешаю?

— Если будешь вести себя смирно.

— Чтоб мне провалиться на ближайшем спектакле!

…Поль сидел у включенного голографа.

— Поль!

— Тсс! Смотрите!

«Все — или ничего!», говорит Бранд. Его жена, Агнес, перебирает детские вещи — своего умершего ребенка. Которого можно было спасти, уехав из деревни в мрачном ущелье. Но Бранд прест, священник, этой деревни: он не имел права ради себя и своего ребенка покинуть паству, он не счел возможным нарушить свой долг. И его жена — свой: не оставить его одного.

«Вещи моего мальчишки». Это все, что осталось от него. Но приходит цыганка с закутанным в лохмотья ребенком и жадно выпрашивает для него дорогие Агнес вещи: зима, он мерзнет. Агнес отдает ей почти все — лишь одну вещь хочет оставить как память себе. «Все — или ничего!», повторяет Бранд. Агнес отдает последнюю вещь, цыганка уходит.

Агнес отдала все, все без остатка. И она умирает, — Бранд остается один.

Поль включает общий свет, не отключая голограмму, в которой застыл неподвижный Бранд. Слезы дрожат на щеках Лейли. И Рита — чувствует, что взволнована.

— А? «Все — или ничего!» Вот так, и никак иначе! Что может сравниться с этим из всего, что мы сейчас играем?

— Ее — надо ставить!

— Ты тоже считаешь? Я брежу этой пьесой.

— Но, думаю, надо дать ей современную трактовку.

— Пропади все пропадом, если я не думаю так же! Буду искать, найду прототипы для нее.

— Я знаю, кто может послужить ими.

— Лейли!

— И вообще, я шла к тебе, чтобы предложить совместную постановку ее. Ты — не против?

— Я?! Еще спрашиваешь!

— Вот и прекрасно! Но роль Агнес я хочу взять себе.

— Ну: тогда вообще… — он не находил слов. — Когда — начнем?

— Хоть сегодня.

— Правда? Обедаем — и сразу за работу?

— Именно.

— Да, а прототипы? Ты, действительно — уже знаешь их? Кто?

— Астронавты: погибший Лал, вернувшиеся Дан и Эя — я два дня назад виделась с ними.

— Они — какие? Жутко интересно!

— Более чем. Я расскажу о них, с этого и начнем. Кстати и Рита хотела послушать, так что буду рассказывать сразу обоим.

— Тогда быстрей — обедать!

Он был так возбужден, что говорил даже за едой, которая отняла совсем мало времени.

— Поедем в парк, — предложила Рита.

Они шли по густым аллеям, уходя все дальше. Огромные старые деревья своей тенью спасали от палящего зноя. Стояла тишина: в полном безветрии не колыхался ни один листок, не было слышно птиц, спрятавшихся от зноя.

Лейли говорила, а Поль и Рита слушали, не задавая поначалу вопросов, боясь упустить хоть одно слово. Микрофончики их радиобраслетов были включены: с разрешения Лейли ее рассказ записывался.

Лейли рассказывала подробно. О том, как прилетев, увидела детей; о душевной обстановке этой столь непривычной группы — семьи. Потом рассказ Эи о детях; затем о Лале, о его гибели.

— Значит, дети обязаны своим появлением на свет ему? — переспросил Поль. — Но только ли это имел он в виду, крикнув в момент гибели: «Не забудь!»?

— Они рассказали о Лале что-то еще? — добавила Рита.

— Да. Просто я об этом почти не думала. И помню хуже того, что уже рассказала.

Действительно, ей очень трудно было припомнить то, что Дан говорил о социальных взглядах Лала. Последовательно и четко излагаемые Даном, они звучали убедительно, но все же воспринимались ею не слишком глубоко, потому что были далеки от того, что ее мучило.

Оттого эта часть рассказа была не очень связной. Постепенно вспоминая, она часто возвращалась назад, дополняя то одно, то другое. В немалой степени ей помогали их многочисленные вопросы.

А кое-что не очень хотелось вспоминать. Как пришлось отвечать на вопрос Дана, что ей известно об использовании неполноценных ныне. Все, что она знала — что применяется попрежнему хирургический ремонт, и что есть гурии. О последнем ответила ему еле слышно, словно Дан спросил ее совсем о другом — касающемся их обоих.

Идеи Лала производили ошеломляющее впечатление. Рисовалась страшная картина существующего: общественный строй, неотъемлемой стороной которого было наличие неравноправной группы неполноценных; дегуманизация человечества; сложная цепочка взаимной связи прекращения рождения детей полноценными женщинами и выделения неполноценных. Страшный вывод: последовательное исчезновение всё большей части человечества, замена его совершеннейшими роботами и ничтожным количеством гениев.

— И какие выводы сделал из этого Лал?

Выделение неполноценных в бесправную социальную группу — результат научной депрессии, продолжавшейся слишком длительное время. Она позади — и теперь пора исправить совершенную человечеством ошибку, иначе она станет роковой. Начать необходимо с того, что все женщины вновь должны, как в предыдущие эпохи, сами рожать собственных детей; и возродить семью, внутри которой должны расти дети. Тогда тем из детей, которые имеют меньшие в сравнении с другим способности, обеспечена забота близких и невозможность оказаться в положении домашних полуживотных.

…Все, что она была должна, Рита уже узнала. Приближался вечер, Лейли и Поль перешли на обсуждение «Бранда», и она, попрощавшись с ними, вызвала самоходное кресло, чтобы побыстрей добраться до ближайшей транспортной станции.

Очутившись дома, сразу связалась с Миланом и перезаписала ему весь разговор в парке.

— Ты сверхмолодец! Я немедленно свяжусь с Йоргом. Можно потом приехать к тебе? Я хочу тебя!

— Нет. Извини: мне что-то не по себе. — Действительно, она не чувствовала удовольствие от того, что так блестяще выполнила свое обещание. Рассказ Лейли вызвал тревожные сомнения кое в чем, что еще вчера казалось непоколебимо правильным.

Вчера… Вчера она просто об очень многом даже не имела представления.

— Учитель, все в порядке!

— Она уже узнала все, что мы просили?

— Да, и даже записала весь их разговор. Она перезаписала его мне.

— Что удалось выяснить?

— Еще не знаю: спешил доложить тебе. Я уже сделал перезапись тебе.

— Тогда давай вместе послушаем.

..Йорг был бледен. Как мел. Подтвердились самые худшие опасения. Выпады Лала против существующего положения неполноценных во время компании против отбраковки, которые послужили причиной его фактически ссылки тогда в Малый космос, были еще цветочки. Тогда он еще опасался говорить совершенно открыто.

Сейчас это законченная система идей — стройная, монолитная. С четко сформулированными выводами. Аргументация мощнейшая — чувствуется Лал с его колоссальной эрудицией. Чувствуется, и насколько продуманы все основные моменты.

— Все ли правильно передала Лейли? По-моему, она не все как следует поняла: запинается, кое-где — явно путает.

— Все равно: для нас сказанное Даном может оказаться еще хуже, но уж никак не лучше. Ай да Лал! Мы-то тут радовались, что надолго от него избавились — дружно так тогда проголосовали за его включение в состав экспедиции. А он ведь знал — знал, что делал. Убедился, что в лоб не возьмешь — притих до поры до времени. Рассчитал: там ему уже никто не сможет помешать.

— Ну и прекрасно, что он не вернулся!

— Ерунда, мой милый: он себе подготовил слишком сильную замену — Дана. Самого гениального, самого популярного из всех ученых нашего времени. Который в состоянии сделать то, что не мог сам Лал. Тонко он все рассчитал! — Йорг сжал кулаки. — Дан! И не Дан вовсе он — нет больше Дана: тело его — от неполноценного, а мозг — Лала! — он вдруг как-то обмяк. — Прощай, Милан. Я хочу побыть один, подумать. — Йорг поспешно выключил связь: никак не хотел, чтобы Милан успел заметить, что страх начинает овладевать им.

45.

С завтрашнего дня они начнут жить как все: карантин закончился. Переедут в Звездоград, где прожил Дан почти всю свою первую жизнь. Изготовлен специально большой блок для всей семьи. Только Дочь, вероятно, будет большую часть недели жить в лицее, как другие дети ее возраста, но это будет не сразу: вначале, пока привыкнет, после занятий и игр будет приезжать домой.

А сейчас ей приходилось привыкать к имени. Ей самой позволили выбрать его: это должно было облегчить дело. Она сравнивала разные имена, которые ей предлагали, повторяла их, думала, снова повторяла — и под конец заявила:

— Я сама придумала: пусть мое имя будет Дэя. Похожее на ваши оба.

— Кажется, на древнейшем греческом языке это значило: богиня, — заметил Отец.

— Ну и что: она неземного происхождения — явилась с небес, — поддержал Сестру Сын. — И глаза ее — как звезды.

— Сынок, да ты стал поэтом, — улыбнулась Мама. — Ладно: будь Дэей.

— Но вы-то все будете называть меня попрежнему?

— Конечно. Но до конца карантина только по имени: чтобы ты привыкла. И тебя, Сын, тоже.

Привыкать к именам — если бы только это. Куда более серьезным было прохождение собеседований с педагогами, которые должны были определить их знания и степень подготовленности.

Чтобы не создавать лишней нервной нагрузки, педагоги появлялись как гости. Собеседование проходило в самой непринужденной обстановке, часто — даже вне дома. Экзамены, во время которых они должны были выполнить предложенные им задания, были проведены уже в самом конце.

Дан и Эя не присутствовали на собеседованиях. Иногда только видели, как Сын или Дочь идут с педагогами по тропинке и что-то говорят. Непринужденно и спокойно. А Они — волновались: знали, что самый серьезный экзамен сейчас держат сами.

Как оценят их Детей? Они учились, как все дети на Земле — по тем же программам: родители уделяли этому огромное внимание — наряду с важнейшими делами, ради которых прилетели на Землю-2. Но на Земле рождение детей было не безразлично слишком для многих. Те, кто были противниками Лала при его жизни, наверняка могут попытаться предпринять что-то, чтобы опорочить факт появления на свет детей, рожденных не неполноценной. Нет ли таких среди экзаменаторов? Как знать!

Только сегодня Они вздохнули легко: комиссия вынесла решение по результатам проверки. Положительное: развитие детей соответствует их возрасту; дальнейшую учебу они могут продолжать в обычных учебных заведениях без какой-либо дополнительной подготовки. Отчет комиссии состоял из очень большого числа пунктов, отражавших подробно все частные моменты развития Сына и Дочери: были отмечены как сильные, так и слабые стороны его.

Они сравнительно плохо знали географию Земли, и не удивительно: с ней они были знакомы только по учебным материалам. Зато прекрасно знали географию Земли-2, на которой побывали почти везде, и видели все собственными глазами. Особенно юноша: он знал ее исключительно и помнил все удивительно точно, до мельчайших подробностей.

Нечто подобное и с ботаникой: оба прекрасно разбирались во всем, что касалось деревьев в лесах Земли-2, многих видов овощей — выращиваемых там ими самими; остальное также по учебным материалам.

Прекрасно знали историю. Знание математики: у девочки — в пределах нормы; у юноши — отличное, особенно в областях, имевших прикладное значение. Нормальные или высокие оценки знаний по остальным дисциплинам.

Отмечалось, что юноша знал также многое из того, что входило в учебные программы более поздних ступеней обучения: мог вести космический катер, знал подробно технологии производства различных материалов, умел многое самостоятельно конструировать.

Развитие девочки — с большим уклоном в сторону гуманитарных и художественных дисциплин.

— Молодцы, Дети!

За праздничным вечерним столом Мама заказала какие-то необыкновенно вкусные блюда; потом Отец играл на оркестрионе, и все, кроме Сына, пели. Сын только слушал. Молча, с отсутствующим взглядом: мысли его были где-то далеко.

Спать разошлись рано.

— Все прошло гладко. Непонятно, почему? — вслух думал Дан, лежа рядом с Эей.

— Что-то изменилось.

— Не похоже пока. Судя по тому, что удалось узнать. Слишком немногому: из всех, кто у нас был, никто непосредственно не связан с неполноценными.

— Ева бы ответила на многие наши вопросы.

— Она ни разу не дала знать о себе.

— Справочник ответил, что она жива и здорова. И при этом, на мой вызов не отвечает, хотя я пользовалась ее пластинкой. Понимай, как хочешь. Ладно, Отец, спи: завтра нам надо быть в форме.

— Я, пожалуй, немного поброжу по саду: не усну сейчас.

— Недолго только, хорошо?

— Конечно.

Дан накинул на себя плед, и, выйдя, уселся на ступеньке. Ночь была ясная, небо все усыпано яркими звездами. Дан взглядом отыскал созвездие Тупака: там прах Лала. Лала Старшего, как будут называть его с завтрашнего дня в отличие от Сына, Лала Младшего.

Завтра! Завтра начало того, к чему готовились они на Земле-2. Завтра, может быть, удастся уже что-то узнать. А узнать надо много — все. Чтобы понять, как действовать. До того они будут действовать осторожно: придется набраться терпения — как Лалу когда-то. Он предупреждал: в лоб здесь не возьмешь.

Так! Надо, все-таки, походить — а то начинает зябнуть.

Глаза уже настолько привыкли к темноте, что различали почти все. Но человеческая фигура в дальнем углу сада так неподвижна, что Дан чуть не наступил на нее.

Сын! Лежит в полурастегнутом спальнике: для него ночлег под открытым небом, без всяких колпаков и крыш — самая большая роскошь из возможного на Земле.

Не спит: глаза его обращены к звездам. Конечно, к созвездию Тупака.

— Почему ты не спишь? — Дан опустился рядом с ним. — Волнуешься, как пройдет твое появление среди универсантов?

Сын не отвечал, — казалось, даже не слышал. Глаза его были неотрывно устремлены в небо.

Потом, словно очнувшись, он повернул их к отцу, и тот прочел в них тоску. Неожиданно он поразил Дана вопросом:

— Отец, а когда мы вернемся туда? — Сын протянул руку к небу.

Сердце Дана сжало болью: он понял, что его сын — не землянин; он ни за что не останется с ними надолго — улетит, чтобы снова очутиться там, на еще мало уютной планете. Его родине. Первый сын Земли-2.

А Они с ним улететь не смогут. Пока не воплотят в жизнь идеи старшего Лала. На это уйдут многие годы. Может быть, вся оставшаяся жизнь.

Радости возврата к обычной жизни поглотили в первые дни Дана и Эю с головой. Встречи с друзьями, учениками, коллегами, знакомыми; — они с жадным удовольствием окунулись в море общения с уймой людей. Это нисколько не утомляло их.

И в эти же дни получили некоторую информацию, которая лишь подтвердила то, что им уже было известно. И ничего более.

Ева не отзывалась. Можно было попробовать связаться с ней через Ли, если бы он не был вызван в Космос еще во время карантина. Он даже не отдохнул как следует после спасения астронавтов — но там, в Малом космосе, случилось что-то, и требовались лучшие из спасателей. Когда-то он вернется!

— Что будем делать, Отец?

— Я хочу понять: уяснить обстановку до конца. Слишком странно они себя вели. Проверка знаний Детей — самый удобный момент: почему они им не воспользовались?

— Что могут они сейчас сделать с нами — с тобой? Слишком понимают. Предпочли не заострять общее внимание.

— Наверно ты права, Мама. Пытаются сделать вид, что ничего особенного не произошло. Выставить появление наших Детей как чистый эксперимент, проведенный в исключительных условиях, из которого следует только, что дети выживают на Земле-2 и в Большом космосе. И ничего больше. Никаких дальнейших — социальных — выводов. Они, действительно, большинству и в голову не приходят.

— Значит, они боятся тебя — твоей популярности: она создает обстановку не в их пользу. Именно сейчас и надо этим воспользоваться. Ты должен выступить по всемирной трансляции.

— Ни в коем случае. Вспомни все, что рассказывал Лал. Его взгляды были слишком неожиданны для всех: никто не хотел его слушать.

— Тебя будут!

— Но не поймут. Это их лишь ошарашит. Сыграет только на руку недругам Лала.

— Что предлагаешь ты?

— Не торопиться. Будем знакомить с взглядами Лала отдельных людей: пусть они рассказывают о них другим, передают от одного к другому, обсуждают их и спорят. Распространяясь постепенно, они верней укоренятся в сознании многих. Тогда у нас появятся единомышленники, а не оппоненты.

— И все? Нет! Нужны дела, примеры.

— Появление у нас Детей — пока главный пример.

— Ты же сам говоришь, что большинство из этого не сделали никаких выводов — ничего не поняли.

— Дай им время: поймут.

— А до той поры ждать?

— Вести пропаганду.

— Недостаточно! И того, что мы там сделали — оказывается, тоже. Нужно, чтобы появился хоть один ребенок, рожденный настоящей матерью здесь уже, на Земле. Но я сама…

— Я знаю.

«Знаю. Ты не можешь — смерть Малыша стоит перед твоими глазами. И перед моими».

— Надо действовать. Действовать! — упрямо повторила Эя. — Я знаю — были женщины, желавшие сами родить ребенка. Педагоги. Ева говорила мне об этом: тогда, перед отлетом. Она сама — тоже.

— Опять Ева?

Но новые попытки вызова Евы ничего не дали: сигналов отзыва не было. Почему: не хочет говорить с ними?

Решили связаться с Ли, не дожидаясь его прилета. Дан заказал сеанс космической связи с ним. Но вместо Ли на связь вышел врач космической станции на Минерве. Ли находился в госпитале: сильно покалечен во время последней операции спасения, на которую был тогда внезапно вызван. Сейчас жизнь его вне опасности, но он долгое время будет прикован к кровати после сделанного ему хирургического ремонта. Весть страшная!

— Он выкарабкается, Мама. Ты слышала: врач сказал! Но ему придется долго лечиться — мы не скоро увидим его.

— Надо было обратиться к нему, пока он был на Земле. Он-то с Евой наверняка общался. Ну ладно, делать нечего: сама отправлюсь к ней.

— Не заставишь же ты ее говорить с тобой, если окажется, она, действительно, не хочет!

— Заставлю — как-нибудь. Главное — разыскать ее, увидеться.

— Это же будет страшным нарушением этикета.

— Пусть — надо! Кстати, я, кажется, знаю, как на нее воздействовать: возьму с собой Дочь. И откладывать не буду: полетим в эту пятницу.

Дети возвращались домой всегда полные впечатлений и сразу начинали рассказывать и обсуждать увиденное и услышанное за день.

Пока вхождение в обычную земную жизнь давалось им легко. У обоих сразу появились постоянно окружавшие их товарищи, которые старались показывать и знакомить со всем, что они не могли увидеть вне Земли. Они расплачивались рассказами о Земле-2 и Большом космосе. Отношение к ним не только товарищей, но и педагогов было, конечно, особым: они были, все-таки, не такие, как все.

Они не торопились после занятий домой — появлялись лишь к ужину. Но заканчивать день вне привычной обстановки, без родителей, они бы не смогли.

… Сын был, казалось, не в своей тарелке — чем-то смущен.

— Со мной сегодня говорил сексолог, — после ужина сказал он Отцу наедине. — Спросил, не хочу ли я пойти к гурии. Разве это надо сразу?

— Нет: ты имеешь право подождать.

— Отец, а вообще — это обязательно?

— Все твои сверстники в первый раз имеет дело с гурией.

— Я бы не хотел этого совсем. Не могу относиться к гуриям, да и ко всем неполноценным, как все. Ты же сам говорил. Я ведь ношу имя Лал.

— Верно, Сын!

— Ну да! И потом: нужно ли так? Мне хочется, чтобы — как у вас: у тебя и Мамы. Это правильно?

— Думаю, да. Хоть, может быть, не для всех. Ты можешь делать, как захочешь.

— Понимаешь, хуже, что ребята пригласили меня сходить на эротические игры. В эту пятницу. Нужна какая-то серьезная причина, чтобы их не обидеть: я, все равно, с ними не пойду.

— В пятницу мы отправимся с тобой на рыбалку. Есть одно озеро: я был там незадолго перед отлетом на Землю-2. Вместе с Лалом. Для твоих товарищей этого, по-моему, достаточно.

— Да — вполне!

И он начал делиться с Отцом своими планами: облетать всю Землю, увидеть собственными глазами все ее уголки. И все растения. И всех животных: пока что ему больше всего понравилось в зоопарке.

— Но всех их мы туда брать не будем: по крайней мере, вначале, — привычно свел он под конец все к своей Земле-2.

46.

На ракетодроме детского острова никого не было. О месте работы Евы Эя узнала там же по справочному компьютеру: в другой части острова, куда пришлось добираться аэрокаром.

На лужайке, как когда-то, босоногие дети в пестрых ситцевых трусиках делали с инструктором зарядку. Рядом, под деревом, сидела женщина. Повидимому, педагог — дожидалась конца зарядки, чтобы повести группу завтракать. Она не обращала внимания ни на садившийся аэрокар, ни на то, что Эя с Дочерью подошли к ней. Даже не повернула голову.

— Доброе утро! — поздоровалась Эя.

Женщина вздрогнула и подняла, наконец, голову. В глазах ее почему-то мелькнул ужас. Незнакомая.

— Эя?! — хрипловато спросила она.

— Ева! — Эя вдруг узнала ее — она была слишком не похожа на прежнюю Еву: осунувшаяся и худая, внешне много старше своих лет. Глаза — потухшие.

Было видно, что она в таком состоянии, когда ни о чем расспрашивать нельзя. А это так нужно сейчас!

«Спокойно!» — Эя напряглась: «Ничего: ты заговоришь».

— Это моя дочь. Ее зовут Дэя.

— Дочь… — в глазах у Евы что-то загорелось.

— Хочу показать ей детей на Земле. Ты поможешь?

— Да. Помогу, — глухо отозвалась Ева.

Она дала детям выпить сок и сразу повела в столовую.

Они завтракали там же, за отдельным столом. Ева угрюмо молчала, и Эя старалась ничем не выдать свое нетерпение.

— Поведи нас, пожалуйста, сначала к самым маленьким, — попросила она Еву, когда встали из-за стола.

— Замени меня, — сказала Ева помощнице-практикантке. И они пошли в ясли, к грудничкам.

— Маленькие! — широко раскрыла глаза Дэя. — Можно взять его на руки, сеньора?

— Только осторожно.

— Не бойся, Ева: она — все знает.

Кормилица передала Дэе младенца, и девочка бережно взяла его.

— Она держит умело! — заметила удивленно Ева.

Дэя крепко прижимала младенца к себе. Лицо ее побледнело, губы дрожали.

Ева молча посмотрела на кормилицу. Дэя отдала ей ребенка, подошла к матери. Голова ее была низко опущена.

— Что с тобой, девочка? — спросила еще ничего не понимающая Ева. Вместо ответа Дэя вдруг задохнулась рыданием.

— Малыш! Маленький! — прорвалось у нее сквозь плач. Ева схватила ее, прижала к себе.

— Не плачь, дочка, не плачь! Ну же! — Сумела успокоить ее — и только тогда отпустила. Повернулась сразу к Эе.

— Нам нужно поговорить! — глаза ее горели — это была снова прежняя Ева, с решительными, энергичными жестами.

— Очень нужно, Ева! Из-за этого я и прилетела.

— Пойдем: я сейчас не смогу сидеть — мне надо двигаться.

— А мне можно еще здесь остаться? — попросила Дэя.

— Если не будешь плакать. Да? — она ласково погладила девочку по голове.

— Не буду, — я обещаю.

— Ну, оставайся. Жди нас здесь. Когда проголодаешься, закажи обед: робот привезет его тебе в кабинет.

— Может быть, я пообедаю с ними? — Дэя показала на нянь.

— Нет, это — лучше не надо.

По мере того, как они удалялись от яслей, Ева все больше сникала снова. Но Эя не собиралась отступать, хоть первая и не начинала разговор.

— Хорошая у тебя дочка, — наконец произнесла Ева.

— Хорошая! И сын у меня тоже хороший. У меня с Даном.

— У тебя с Даном, — задумчиво повторила Ева.

— Я хотела тебе первой показать наших детей — в их появлении на свет есть и твоя заслуга. Но ты не навестила нас. Почему? Почему даже не отвечала на мои вызовы? Ведь ты дала мне свою пластинку.

— Много почему, как много! Сколько воды утекло с тех пор.

— Что случилось с тобой?

— А! Да ничего.

— Ты хотела поговорить.

— Пожалуй, передумала.

— Что с тобой?

— Со мной? Ничего. Просто устала от всего.

— От чего?

— Я же сказала: от всего.

— Ну-ка, — вдруг решительно заговорила с ней Эя: — расскажи мне! Все до конца.

— Что тебе рассказать?

— Что случилось с тобой: отчего ты стала такая.

— Кто дал тебе право требовать?

— Ты. Сама. Я — мать. Ты этого хотела.

— Хотела, — эхом отозвалась Ева.

— Ты и Лал. Ты ведь была его другом. На Земле не было никого, кто был бы ему по взглядам ближе тебя.

— Да: было. И нет больше. Прошло. Я уже теперь ничего не могу.

— Не смей так говорить!

— Ты уже даже кричишь на меня?

— Кричу! Почему ты думаешь, я — не должна кричать? Или ты уже забыла, почему рыдала дочка? Ты думаешь, я — спокойно смотрела на малышей? Разве — ты не знаешь?

— Знаю! Прости меня, — обняла ее Ева. — Да: я знаю — одного ребенка вы потеряли.

— Нашего Малыша, — Эя чувствовала, как охватывает ее слабость. Напряжением воли заставила взять себя в руки. — Ева, ты должна мне рассказать — все. Немедленно.

— Да, сестра. Садись. А еще лучше ляг на траву. Я сейчас. Только соберусь немного с мыслями. Не так-то легко начать. Я буду говорить не совсем связно, ты уж не обижайся.

Она села рядом.

— Вот так.

Вы улетели, когда мы только добились первых ограничений отбраковки. Мы — педагоги и врачи. Не все — только те, кто занимается детьми трех первых ступеней. На которых производится она — отбраковка.

И Лал был когда-то с нами. В самом начале. Но он хотел не только то, что мы. Лал высказался и против существующего использования неполноценных вообще, — и его никто не поддержал. Даже мы. Я тоже: не очень понимала, что он хочет. Его услали в Малый космос.

Дальше мы продолжали без него. Когда после обновления Дана он вернулся из Космоса, то в нашем движении уже не участвовал. Совсем. Не знаю, почему. Может быть, потому, что стал готовиться вместе с вами к полету туда.

— Ева, он нашел другой путь, — прервала ее Эя. — Во время полета туда он раскрыл нам глаза на все, что творится. Мы потеряли его там сразу же, и то, что он хотел, сделали уже без него. И будем делать дальше. Потом я расскажу обо всем. А теперь извини, что перебила тебя. Продолжай, пожалуйста!

— Подожди! Вы хотите того же, что хотел Лал?

— Да, Ева. Теперь это — главный смысл нашей жизни.

— Да вы понимаете, что это значит? Одни, — кто вас поддержит?

— Пока — только один. Может быть, еще кто-то, кого мы успели ознакомить с взглядами Лала.

— И кто он, тот один, который уже сейчас с вами?

— Ли, Ева. Твой Ли.

— Вы не понимаете, какой опасности подвергаете его!

— Понимаем. И он понимает. Но мы знаем и меру нашей силы. А Ли не боится опасностей. Кому, как не нам, кого он спас, сделав невозможное, не знать это? И я верю, что и ты будешь с нами.

— Я? Не знаю, — она снова сникала. — Прости, но мне теперь трудно говорить.

— Нет: продолжай!

— Хорошо, — не сердись, пожалуйста.

— Вы дальше продолжали без Лала… — подсказала Эя.

— Да. И нам удалось тогда добиться ограничения отбраковки. Частичного — но все же это была победа: за часть детей мы уже могли не бояться.

«За счет увеличения потомства неполноценных», подумала Эя, но ничего не сказала: боялась снова перебить и так с трудом говорившую Еву.

— Мы добились победы без привлечения к решению вопроса всего человечества. Наши противники отступили — видимо из-за страха, что, придав нашему движению широкую огласку, мы добьемся гораздо большего: кризис кончился, и люди немного оттаяли, стали менее безжалостными и к себе, и к другим.

Единственным аргументом наших противников была ссылка на то, что и в нынешних условиях требуется не меньшее напряжение — для решения грандиозных задач, связанных с освоением новой планеты. Поэтому ограничивать отбраковку в еще большей степени нельзя.

И это убедило даже кое-кого из участников нашего движения. Наши ряды поредели. А те, кто были против, усиленно пропагандировали свои доводы против нас.

Кампания продолжалась, но уже с очень малыми результатами. Мы, пожалуй, поздно обратились ко всему человечеству: всемирное голосование уже слишком мало нам дало. И все равно — мы продолжали бороться.

Я все больше начинала понимать, что дальше почти ничего не добьемся, не устранив основное условие возможности отбраковки: дети не должны быть общими — а, по сути, ничьими. Для этого женщины — все, а не одни неполноценные роженицы, сами должны рожать и растить детей. Тогда им уже не была бы безразлична судьба их ребенка, и отбраковка не смогла бы больше существовать. Она исчезла бы. Начисто.

Что ты так смотришь? Я ведь, когда тебе говорила, что женщины должны сами рожать, думала лишь о том, что нам самим это нужно. Природная потребность, заложенная в нас, женщинах, без удовлетворения которой мы чувствуем отсутствие в жизни чего-то существенного. И только.

Слишком много времени прошло, пока мы поняли, что это и единственное средство уничтожения отбраковки.

— Но ты же сказала это Лалу во время вашей первой встречи! Он сказал, что именно ты подсказала ему его тогда. Разве ты не помнишь?

— Сказала, да. И потом забыла почему-то. Вспомнила об этом гораздо позднее, намного, — уже после того, как снова пришла к такому же выводу. Уже вне всякой связи со сказанным когда-то Лалу.

Это был не только мой вывод. Мы подошли к нему вместе: я и еще несколько женщин — из тех, кто боролся против отбраковки. Если бы Лал был с нами, мы бы, наверно, не потеряли бы столько времени, чтобы понять это. Мы не умели видеть так глубоко и широко, как он — видели лишь свои ближайшие цели.

Таких, которые поняли связь между самостоятельным рождением детей и отбраковкой, было ужасно мало. И главное, никому из нас не хватало решимости на это: боялись, что детей сразу отберут, и мы ничего не сможем сделать — общественное мнение будет против нас.

Но время шло; наша борьба практически приостановилась, потому что больше уже ничего не давала. И тогда я сама решила первой сделать это.

— Ева! — еле слышно произнесла Эя.

— Это скорее было похоже на акт отчаяния. Даже ближайшие подруги с ужасом восприняли мое решение. Но я решилась бесповоротно.

Ни один мужчина не соглашался стать отцом ребенка. Я пошла на хитрость, как это ни было противно: сплела пальцы не с одним, чтобы никто из них не мог винить наверняка именно себя в моей беременности.

Прекратила применять противозачаточные средства, но долго ничего не получалось. Это приводило меня в отчаяние.

И все-таки я забеременела. Знаешь, трудно передать все, что я почувствовала, узнав, что во мне появился он — мой ребенок. Но ты-то поймешь: ты одна. Ты помнишь — свою первую беременность?

— Конечно! Все сразу: и волнение, и радостное ожидание. И Дан — как он тоже волновался и радовался. Как он меня опекал!

— Да: у тебя все было иначе.

А мне приходилось таиться. Только мои ближайшие подруги знали. Врач, которая наблюдала меня, была из их числа: я приходила к ней в ясли в такое время, когда ни с кем не могла столкнуться, и после обследования она записывала мои подлинные данные в свой личный архив. Носила платья, покрой которых долго скрывал росший живот. Нам казалось, что никто ничего не знает.

Но шило в мешке не утаишь. На самом деле, о моем положении догадались няни и кормилицы — неполноценные, на которых мы с врачом не очень обращали внимание. Между собой они говорили, что «у доктора Евы живот как у роженицы становится». Постепенно об этом стали знать все неполноценные нашего острова. Но почему-то они никому из полноценных об этом не говорили.

Их — видимо, случайно — подслушала одна из наших практиканток. Я это знаю почти наверняка: меня неприятно поразило, как внимательно, широко раскрыв глаза, рассматривала она меня. Через три дня она улетела — ее практика кончилась.

…И через неделю к нам прилетела комиссия: несколько гинекологов и один из главных генетиков — профессор Йорг. Прилетели из-за меня. Конечно, сообщить могла только она: здесь мы друг друга слишком хорошо знаем — любой из педагогов или врачей в первую очередь поговорил бы со мной.

Они сразу обследовали меня. Да собственно, все было ясно, как только я разделась, чтобы лечь на кибер-диагност.

Я старалась не показать вида, что волнуюсь.

— Мальчик, — сказал один из врачей.

— Мальчик, — повторил Йорг. — Впрочем: это несущественно. — И он вышел из кабинета.

Врачи мне ничего не говорили, — они все казались смущенными.

Йорг ждал меня у входа.

— Если не возражаешь, давай пройдемся, — сказал он довольно любезно. — Нам надо поговорить и спокойно все обсудить, коллега.

— У нас, кажется, разные специальности, сеньор.

— Я в более широком смысле: мы коллеги по общему делу — воспроизводству человечества. Итак, я хочу понять: почему ты, обнаружив свою беременность, не приняла нужные меры?

— Потому что не хотела ее прерывать, — ответила я.

— Не понятно.

— Я забеременела сознательно: хочу стать матерью.

— Опять не понятно.

— Попытаюсь тебе объяснить. Если сможешь — постарайся понять: я хочу родить ребенка. Своего, сама. И потом растить его.

— Зачем? Есть роженицы, неполноценные, и няни, тоже неполноценные, которые ни на что другое не способны. И они прекрасно справляются со своим делом. А ты, полноценная женщина, можешь целиком посвятить себя своему, не отвлекаясь на то, что они, к счастью, могут. Каждому свое. Таков порядок, благодаря которому мы, человечество в целом, сумели достичь немало.

— Мы просто не замечаем, чем расплачиваемся за этот порядок.

— Чем же?

— Утратой одной из самых высших человеческих радостей — общения родителей с собственными детьми. Которых сами родили, сами вырастили. С которыми возятся с самого их рождения — и от этого они становятся дороже всего на свете. Этим расплачиваемся.

— Разве ты не любишь своих воспитанников?

— Люблю, конечно. Но любовь к детям — чувство, необходимое не только мне, педагогам, детским врачам: всем, каждому человеку. И тебе.

— Так, так! Неужели ты считаешь, что дети, все дети, не окружены любовью? Не получают все, что возможно, чтобы гармонично развиваться? Разве человечество не отдает им самое лучшее, что имеет? Разве дети не дороже всего всем нам? Они наши общие дети, дети всего человечества!

— Нельзя, уважаемый профессор, любить всех сразу — не зная в отдельности никого. Это не та любовь — это любовь вообще: ее недостаточно. Дети фактически целиком переданы нам — педагогам: остальные почти не имеют к ним отношения. Мы, их воспитатели, действительно их любим, но нас слишком мало, чтобы отстоять их от того, что с ними делают — с нашим участием, к ужасу. Со спокойной совестью, уверенные в необходимости этого. И все остальное человечество так же спокойно допускает это.

— Это: отбраковка?

— Да, будь она проклята!

— Ты и твои единомышленники не отдаете себе отчет в пагубности того, чего добиваетесь! Природа не создала всех людей одинаковыми.

— Она создала их всех людьми: с человеческим сознанием и чувствами. С человеческой душой.

— Душа — это мистический бред: годится лишь для плохой поэзии. Человечество исходит их реальных различий интеллектуальных потенциалов конкретных индивидуумов и соответственно определяет каждому его функциональное место. Это обеспечивает максимальную результативность деятельности всего человечества.

— Перепевы эпохи кризиса! Он кончился. И отнюдь не благодаря тому, что ты и другие продолжаете утверждать. Сейчас подобная жестокость уже не имеет оправдания.

— Вам мало того, что вы добились? Мечтаете совсем прекратить отбраковку?

— Это было нашей целью с самого начала.

— И возврат женщин к рождению детей — средство ее осуществления?

— Да, — хотя не только для этого. Я уже говорила тебе.

— Ну, так, подведем итог: твоя беременность — не случайность, а преднамеренный, обдуманный акт осуществления вашей программы.

— Да: кто-то должен был сделать это первой.

— Мне все ясно.

— Наш разговор закончен?

— Почти. Позволь только задать тебе только кое-какие вопросы, интересующие меня как генетика.

— Пожалуйста.

— Благодарю. Кто отец ребенка? Ты понимаешь, что меня интересует?

— Не знаю.

— То-есть?

— Возможных отцов достаточно много.

— Исчерпывающий ответ! И какой же генотип ребенка ты можешь ожидать?

— Вы его — всегда заранее определяете?

— С не сопоставимо большей вероятностной надежностью, чем в твоем случае. Оптимальный подбор пар производится нами, как ты знаешь, после тщательного анализа с помощь специально только для этого предназначенного суперкомпьтера.

— Почему же тогда все дети не рождатся достаточно способными?

— Потому что это — абсолютно невозможно. И ты это знаешь. Зато мы обеспечиваем максимум одаренных, возможный на сегодняшний день. Исключение подбора повлечет за собой потомственную деградацию. Аргумент этот — против тебя. Тебе есть над чем подумать. У меня на сегодня все.

Он сам вызвал самоходное кресло для меня.

Несколько дней Йорг не связывался и не встречался со мной. Я провела их в тревоге: мы гадали, что он предпримет.

— Рассчитывал, что от неизвестности у тебя сдадут нервы? — спросила Эя.

— Должно быть. Но когда, наконец, вместо радиовызова он появился сам рано утром в моей школе, в его поведении не было и следа враждебности.

Дети делали зарядку. Я, как всегда, сидела возле площадки — наблюдала. Потом внезапно, еще не видя, почувствовала его присутствие и вздрогнула. Как сегодня.

— Ну что ты, сестра! Нельзя же так: разве ты меня боишься? — улыбаясь, сказал он.

— С чего ты взял?

— Конечно: отчего ты должна бояться? Доброе утро!

— Приятное утро, сеньор.

— Я хотел бы с тобой поговорить.

— После завтрака. За это время я вызову себе замену — практикантка еще неопытная.

— Хорошо, я приду после завтрака.

— Зачем? Лучше останься — понаблюдай за детьми. Разве это не доставляет тебе удовольствие?

— Я не против, — согласился он сразу.

Он как-то задумчиво смотрел на детей.

«Смотри, смотри!», думала я. «Это тебе полезно: может быть, что-нибудь поймешь».

После зарядки дети подошли к нам. Я его им представила — он только молча кивнул им головой в знак приветствия.

…После завтрака состоялся наш второй разговор.

— У нас обоих было время подумать, сестра.

— Над тем, что ты назвал аргументом против меня? Я и тогда могла сказать, что ты прав…

— Вот видишь, ты и сама это признала.

— …но — всего лишь частично. Это еще не вся правда и не единственный императив. Подожди спорить, — сперва ответь мне вот на какой вопрос: не хотелось ли тебе погладить кого-нибудь из детей по головке?

Я, видимо, застала его врасплох этим вопросом: ему явно не хотелось признаваться, что подобного желания у него не появлялось.

— Нет! — все же вынужден был сказать он.

— Вот видишь! Значит, у тебя нет любви к ним — ты не можешь дать им и капли ласки. А у нас любовь к детям является непременным условием возможности заниматься ими.

— Не понимаю, что ты этим хочешь сказать?

— Что непонятно: как, не любя детей, ты можешь иметь к ним отношение?

— Знаешь, тебе не удастся вывести меня из себя. Ты напрасно пытаешься. Не улыбайся, пожалуйста: у тебя для этого слишком мало причин. Не понимаю, почему ты стараешься помешать мне помочь тебе?

— Помочь? Вы только не мешайте!

— Нет уж! Мы и так — слишком долго вам нее мешали как следует. Но дальше — нет! Не надейтесь. Слишком много вам удалось натворить. Теперь и вы, и мы подошли к пределу. Вы добиваетесь своего, воздействуя на эмоции людей — и только на них. Мы обратимся к их разуму: а разум современных людей сильней их эмоций. Объясним, какой вред вы уже успели нанести и нанесете еще, если вас не остановить сейчас. Мы в состоянии это сделать — большинство за нас. Вспомни: поддержали ли люди Лала?

— Его еще не поняли.

— Даже вы не поддержали его. И если бы мы проявили настойчивость, вся Земля проголосовала бы за объявление ему бойкота. Но мы понимали, что каждый может заблуждаться — дали ему убедиться в собственной неправоте. Ну, и что же? Он понял и, вернувшись из Малого космоса, больше не заикался о прежнем. Он был разумным человеком: вместо того, чтобы продолжать упорствовать в своем заблуждении, занялся поистине великим делом — полетел осваивать новую планету. Последуйте лучше его примеру!

«Лал уступил вам? Плохо вы его знаете!» — я вспомнила, как он привозил вас перед отлетом. Но ничего Йоргу не сказала: это был не противник, с которым спорят — враг. Я видела, что он меня щадить не станет. Но знала, что этот враг, к несчастью, гораздо сильней меня.

— Вот тебе альтернатива: или прекращение беременности, или наше требование бойкота тебе. В результате его мы не сомневаемся. И ты — тоже.

Я молчала: да, не сомневалась.

Значит, этот упырь хочет убить моего ребенка, которого я ношу под сердцем! Эя, сестра, знаешь ли ты, что такое чувство ненависти? Я вот — знаю. И знаю, как можно хотеть убить человека.

Да, человека. Если бы он был волком, это было бы не так страшно. А он был наделен разумом, и немалым. Он понял гораздо больше, чем я предполагала, но по-своему — чтобы обратить против меня.

— Угроза бойкота не может устрашить тебя. Еще бы: ты приносишь себя в жертву вашей великой цели — и уже заранее видишь себя в героическом ореоле. Но ты подумала, что тебе придется пожертвовать не только собой?

— Я за все готова ответить одна.

— Ты еще не поняла. Ты думаешь о враче, которая помогала тебе? Нет — не она.

Не она? Кто? Не отец же ребенка — его и не знают, и обвинить не в чем. Йорг молча смотрел на меня и улыбался. Зловеще. Уверенно.

И вдруг будто током пронзило: Ли! Мой дорогой мальчик — почти сын. Которого спасла от верной отбраковки, и которого любила больше всех на свете. И он меня — ближе меня у него тоже никого не было. Я останусь ему самой близкой — чтобы со мной не случилось. Он не отречется от меня, если я подвергнусь бойкоту — и тогда бойкот ждет и его.

— Тебе не жалко его? — спросил Йорг, который, казалось, прямо читал мои мысли. — Нет? Чего же стоит тогда твоя любовь?

— Я запрещу ему сама общаться со мной: скажу, что так нужно.

— Не поможет, Ева: он любит тебя — он никогда от тебя не отречется. Любовь самое высокое и самое сильное чувство, не правда ли? — Много, слишком много он, оказывается, понял. — Ты не подумала о нем раньше? Странно. Ну, подумай теперь. Завтра утром жду твоего ответа. Я даю тебе шанс, и если ты им не воспользуешься, то винить за последствия сможешь лишь себя. До свидания! — И он быстро ушел.

День тянулся томительно долго. Я продолжала заниматься делами, машинально, и непрерывно думала: как быть?

Наконец, вечером, когда дети были уложены, мы собрались вместе. Никто ничего предложить не мог — я должна была решать одна. Постепенно подруги разошлись.

Ну, и ночка же была! Я лихорадочно думала, искала выход: как сохранить ребенка и одновременно не погубить Ли? Как, как??

Зачем же я тогда спасла Ли, если способна сломать его жизнь сейчас? Имею ли право на это? Ведь ребенок еще не родился — а Ли живой, сознательный. Лучший космический спасатель Земли — что ждет его на очень долгие годы?

Если бы не он, я бы не дрогнула. Но я, действительно слишком сильно любила его. Видимо, больше того дела, за которое боролась, — ради которого хотела родить ребенка и была готова испытать бойкот. Одна.

И вот — не выдержала, сдали нервы: к утру я уже была готова. Не сообщая ничего своим, связалась с врачами из комиссии и сказала, что хочу с ними немедленно встретиться.

Они все ждали меня в поликлинике, — Йорга среди них не было.

— Подруга, ты хочешь, чтобы мы помогли тебе исправить случившееся? — спросил один из них.

Я не могла ответить: да, горло сдавило. Кивнула головой.

— Хорошо. Сделаем.

— Только немедленно, — прохрипела я, — пока я не передумала.

В сопровождении двух из них меня доставили аэрокаром в наш импланторий. Там хирург, занимающийся имплантацией зигот роженицам, произвел аборт. Операция прошла быстро — хирург был опытный: аборты роженицам иногда делать приходилось. Гинекологи из комиссии зачем-то тоже присутствовали при операции.

И все! Пусто стало, как будто мне не матку опустошили — душу. Я словно сломалась: не могла ни говорить, ни есть, ни спать. Неделю держали меня в клинике на электросне и внутривенном питании. Восстановили мне физическое состояние, а душевное — только Йоргу пожелаю того же!

Лишь через месяц вернулась в школу. С детьми мне стало полегче. Но с взрослыми почти не общалась — не могла.

… А еще через месяц услышала сообщение о вашем возвращении.

Мой Ли улетел вместе с другими встречать вас. Вся Земля жила сообщениями о ходе вашего спасения.

Только никто не ждал, как я. Ждала, что прилетит человек, который знает, что делать. Как он мне был нужен!

Вас показали на экране: вы были как тени, и с вами дети — никто, кроме меня не понимал, что это значит. А Лала не было: он не прилетел.

Но я видела: дети, настоящие дети! Рожденные тобой — самой. Ты — мать! Я уговаривала тебя сделать это. И ты — сделала. А я? Как теперь глядеть тебе в глаза?

Другие радовались — я не могла без ужаса представить себе встречу с тобой. Даже начисто отключила внешнюю связь. Меня могли вызывать лишь несколько человек, ближайших коллег по работе: я дала им другой позывной код.

Даже Ли боялась увидеть. К счастью, он проходил карантин; я сама его вызвала: чтобы он не беспокоился. Всего один раз.

Надо было связаться с вами, с тобой, хоть послать поздравительную радиограмму — ничего не могла. Только и думала: хоть бы не вспомнили обо мне!

— Зачем ты так?

— Я же теперь ничего другого не стою.

— Нет, ты — не должна так думать о себе.

— Не надо: не утешай. Что, кроме горечи и презрения к себе, мне остается? Как ты можешь вообще со мной разговаривать? Теперь — когда ты все знаешь. Жалеешь меня — зачем?

— Нет. Поверь: нет. Ты выше меня. Я — что? Если бы не Лал и Дан: я же была просто девчонка, когда встретила их. А ты ведь сама. Сама!

— Все это теперь позади.

— Нет. Ты же вела борьбу — такую тяжелую! Что ты казнишь себя: могло ли не быть хоть одного поражения? Не надо, сестра: слышишь, не надо! Мы добьемся своего — увидишь!

— Мы? Кто это? Сколько? Раз, два — и обчелся: остальные разбежались — кто куда.

— Мы снова соберем всех.

— Ой ли!

— Соберем! Их — и других: то, чему научил нас Лал, раскроет людям глаза.

— Его ведь тогда никто не слушал. И я тоже — готова повторить тебе это.

— С той поры много воды утекло. Сейчас послушай меня вместо него.

Теперь говорила Эя — Ева слушала.

— Так! — говорила она. Из всех, кого они знакомили с взглядами Лала, никто так не понимал сказанное. Ей не нужны были обычные подробности: слишком многое знала сама. Каждое слово Эи — как вода в сухой песок: снова в глазах Евы появлялся блеск, и на мгновения превращалась она в прежнюю Еву.

— Нам было бы легче, если бы все это время он был с нами, — задумчиво сказала она. — А может быть — еще трудней.

Она стала отвечать на вопросы Эи. Ее ответы были мало утешительны: не так много изменилось с их отлета. Отбраковка — да, значительно ограничена — но не исчезла, существует (будь она проклята!).

— Действовать надо, Ева! Лала нет — мы вместо него.

— Как — действовать?

— Передавать всем слова Лала: пусть знают! Восстанови свои былые связи и расскажи им — в первую очередь.

— Попробую.

— И еще: надо, чтобы родился еще один ребенок от полноценной матери — здесь, на Земле.

— Хочешь повторить то, что не удалось мне?

— Так надо, понимаешь?

— Кто? Ты?

— Нет. Не могу. Я…

— Космос?

— Да. Хотя я вполне здорова. Там — погиб наш Малыш. Ты знаешь, как.

— Знаю. Все знают.

— Но только ты — понимаешь. Я никогда, видно, больше не решусь — родить, — с тоской глянула она Еве в глаза. — Ты?

— Я? У меня уже не получится. После операции гинекологи мне сказали: «Теперь ты можешь в будущем ничего не опасаться».

— Надо поговорить с теми, кто раньше хотел это сделать.

— Нет. Они деморализованы случившимся со мной: они боятся. Йорг и генетики попрежнему в состоянии сделать с ними что угодно.

— Ты так думаешь? Почему же они молчат до сих пор по поводу наших детей?

— С вами боятся связываться: слишком вы популярны.

— Но хоть попытаться что-то сделать? При проверке развития детей они имели возможность.

— Так-таки ничего не было?

— Мы не заметили.

— Значит, у них в запасе что-то более серьезное.

— Скажи подругам, что и с ними мы не дадим ничего сделать.

Ева покачала головой:

— Все равно, ничего не выйдет. Сейчас — никак. Попробую, конечно. Только все равно, знаю: сразу не решатся.

— Пусть не сразу.

— Трудно. А сил у нас с тобой — нет.

— Будут силы. Будем вместе — появятся и они. Найдем их: надо — мы должны быть сильными.

— Только — тоже не сразу. Но теперь хоть знаю, что не одна. Ну, что: пойдем? Девочка, верно, заждалась.

— Ты не скучала, дочка?

— Нет, я смотрела на маленьких. И кормилицы такие славные. Только детей мне больше не давали.

— Нельзя, девочка. Того, что ты брала, специально осмотрит врач.

— А смотреть они не мешали.

— Смотреть можно.

— Только они немного странные. Многого не знают — я им говорю, а они не понимают.

— Их мало учили. Они — неполноценные, — сказала Эя.

— Те, про которых говорил Отец?

— Да.

— Вот как!

— Дочка, а ты не хочешь остаться здесь до понедельника? — вдруг предложила Эя, видя, как Ева смотрит на Дочь.

— А можно?

— Можно, дочка: конечно! — Ева привлекла девочку к себе. — Будешь со мной.

— А с детьми мне разрешат играть?

— Да — тебя только обследует врач, и будет можно: уже завтра, с утра.

— Тогда я останусь. Мама, а ты?

— Меня ждет Отец.

— Пойдем обедать, Эя, — напомнила Ева.

— Извини, мне совсем не хочется. Полечу я. Только попрощаюсь с дочкой. Ты проводи меня до аэрокара, поговорим еще немного.

…- Спасибо, что ты ее оставила со мной. — Они уже стояли возле аэрокара. — Так хорошо мне с ней.

— Побудьте вместе.

— Она удивительно ловко держала младенца. Наши девочки так не умет.

— Дети разных возрастов у вас мало общаются. Это плохо. Мои росли вместе; Сын заботился о сестре, знал, что он — старший. Мне столько еще тебе о них рассказывать.

— Они, должно быть, и дают тебе силы. Счастливая ты, все-таки — несмотря ни на что!

— Да, Ева. И за это я благодарна вам: Лалу и тебе. Пока, Ева! Открой свою внешнюю связь. Будем вместе!

— Будем, сестра.

— Еще вот что: я записала весь наш разговор — разрешишь дать запись Дану? Или хочешь, чтобы я ее стерла?

— Нет. Ему — дай!

— Ну, все! До встречи, сестра. Прилетай поскорей: мы покажем тебе Сына.

— Спасибо тебе — за все. Привет мой Дану!

47.

Озеро знакомыми очертаниями распростерлось внизу. Дан посадил аэрокар и, выскочив из кабины, сбежал к берегу.

Как давно был он здесь. С Лалом. Там, вдалеке, остров, где прошла будто приснившаяся ночь с Лейли. Он был тогда другим, а Лал жив.

— Отец! Красиво-то как! — другой Лал, его сын, стоял сзади.

Робот быстро развернул палатку. Они спустили на воду надувные лодки, погрузили снасть. Озеро, несмотря на нерабочий день, было почти пусто — лишь одна лодка маячила невдалеке.

Поначалу поставили лодки рядом. Разделись, подставив тело солнцу, ощущая воздух всеми порами. Дан наладил удочки, помог Сыну. Закинули и стали ждать.

— Что такое? Почему совсем не клюет? — разочарованно произнес Сын.

— Ничего: попозже, к вечеру начнет. Давай-ка разъедемся. Попробуй поработать спиннингом.

— Я поплыву к большому острову.

— Давай! Когда-то у меня там брала щука. На такую точно блесну: возьми-ка!

— Зачем — две?

— Про запас: там у берега водоросли — могут быть зацепы.

Вода казалась застывшей. Кивки тоже — так, что надоело смотреть. Дан налил чаю из термоса, попил не торопясь.

Лодка с одиноким рыбаком снялась с места, приблизилась к нему.

— Клюет? — спросил рыбак, поздоровавшись.

— Мертво. А у тебя?

— Тоже. Только время зря теряю!

— На что ловил?

— Да почти все перепробовал.

— Может, позже начнет?

Рыбак махнул рукой:

— Вечером вчера не клевало, и сегодня утром ничего: я в четыре часа начал. Впустую! Улечу сейчас куда-нибудь еще — давно пора! И так, уже никто здесь не остался. Не собираетесь тоже?

— Нет. Я слишком давно тут не был.

— Ну, как знаешь. Удачи! — Хорошо, что не узнал: лицо затенено большим козырьком.

Значит, надеяться почти не на что. Жаль: так хотелось испытать захватывающее чувство азарта и удачи, ощущения сопротивления пойманной рыбы, натянувшей леску. Но улетать он, в любом случае, не собирался.

Лал ждал его когда-то здесь, — а он был там, на острове: Лейли пела ему и дарила себя. Сын уплыл туда — к острову. Его уже совсем не видно.

Солнышко приятно пригревало. Сбросив еще пару глиняных «бомб» для прикормки, Дан лег на дно лодки, незаметно забылся дремотой.

…Внезапно что-то будто толкнуло его. Еще не совсем очнувшись, он сел и начал озираться вокруг. И вдруг увидел: лодка Сына качается на воде. Пустая!

Он испуганно схватился за радиобраслет:

— Сын! Сын, отзовись! Где ты! Сын!

Сын отозвался не сразу.

— Я на острове, Отец. Что-нибудь случилось?

— Я испугался. Твоя лодка далеко от берега, и тебя в ней не было.

— Я забыл ее привязать. Пришли мне, пожалуйста, большую палатку, одежду и робота с едой.

Что?! И он вдруг вспомнил все: понял.

— Ты один? — спросил он с какой-то робостью. Сердце учащенно колотилось.

— Нет.

— Сейчас пришлю. — Он поспешил на берег, надул плот и сам перетащил на него все.

С того дня, как побывала у них, она часто прилетала сюда.

Дни были до отказа заполнены — она и Поль работали как одержимые, готовя «Бранда». Но параллельно, ни на минуту не прекращаясь — мысли: о себе, о Дане, Эе, их детях. Она никуда не могла деться от них. И все чаще тянуло туда, где прошла единственная, невероятная, прекрасная ночь. Ночь с Даном. Здесь — в тишине, одиночестве, подолгу сидела она, вновь и вновь вспоминая, думая.

…Отплыв на достаточное расстояние, Лал прицепил данную Отцом блесну и встал во весь рост.

Первые несколько забросов не дали результатов. Вспоминая то, что говорил и показывал Отец, он повторял их, приближаясь к острову. И уже вблизи от него рыба взяла.

Леска натянулась до предела. Замирая от волнения, Лал осторожно подтягивал ее, держа палец на кнопке моторчика, крутившего катушку. И не поверил своим глазам, когда увидел рыбину, подхваченную подсачником. Щука! Не маленькая. Вот они какие!

Он снова прицелился, забросил. Ничего. Снова, и еще раз, и еще.

И опять натянулась леска, прогнулось удилище. Снова удача! Идет еще тяжелей, чем первая. Чтобы не оборвать леску, приходится то включать моторчик, то отпускать тормоз. Сколько в ней силы! Ну же!

Тоже щука. Какая огромная, чуть ли не вдвое больше первой. О-го-го! Глаза юноши сияли, ноздри раздувались, — он широко улыбался.

Еще, еще заброс. Ничего. Не может быть, не должно! Поймать еще, почувствовать вновь и вновь взявшую блесну рыбу, подсечь ее резким рывком и снова тащить к себе.

«Там у нас тоже обязательно должна быть рыба, ею надо как можно скорей заселить водоемы». Чтобы и там можно было испытать азарт ловли, восторг при виде крупной бьющейся рыбы.

Он забросил далеко, почти к самым кустам у мыска. Повел — и тут же почувствовал, что зацепил. Ну, надо же!

Действуя веслами, он медленно подплыл к мыску, чтобы, легонько подергивая леску, как учил Отец, попытать освободить тройник с блесной. Солнце еще сияло вовсю. Ветерок приятно обдувал лицо и голое тело и тихо подвигал лодку.

Удивленный вскрик заставил его поднять голову.

…Что делать? Как жить дальше? С каждым днем она все сильней чувствовала, что уже окончательно не в состоянии жить по-прежнему, — только так, как живут они.

Мысль, в первый момент показавшаяся безумной — стать одной из них, войти в их семью — не проходила. Наоборот — становилась навязчивой, настолько сильной, что сминала даже чувство к Дану. Они становились ближе ей — все: и Эя, и девочка, и застенчивый юноша, горящий взгляд которого стал часто видеться ей.

Надо искупаться: вода освежит тело и хоть немного успокоит. Лейли сбросила одежду, шагнула к воде. Солнце било в глаза так, что пришлось зажмуриться.

Она приоткрыла глаза — и не поверила себе: лодка, прямо перед ней, и в лодке сын Дана — Лал. Солнце золотило его развевающиеся огненно рыжие кудри, — казалось, сияющий ореол окружал его голову. И юношески стройное нагое тело с выпуклой грудью, развернутыми плечами — будто созданное античным скульптором для храма Гелиоса.

Он поднял голову, услышав ее вскрик, — и все затмил его взгляд. Он уже не мог оторвать от нее глаз, не мог опустить их; в них светились восхищение и радость, робость и покорная нежность. Губы его беззвучно шевелились.

И молнией пронзила ее мысль: это — выход! Единственный — другого не будет. Только это свяжет ее с ними — неразрывно, прочно.

И сразу отпали все сомнения, все тревоги. Стало удивительно спокойно в ее душе. И она не стала закрывать свою наготу: шагнула вперед, в воду — навстречу ему.

Лейли… Она — или он плохо знал своего Сына: как смотрел он на нее, красный от смущения. Потом полночи ждал на балконе, чтобы еще раз увидеть ее.

Пора — мальчику уже восемнадцать. Будь счастлив, Сын!

Это замечательно, что с первой в жизни женщиной его свяжет любовь, на которую ответят тем же: она одарит его ею — не простой страстью. Сумеет: она знает это чувство. С давних пор. Гораздо раньше, чем узнал его он, Дан.

Его-то она и любила. Та встреча, здесь, когда она казалась безумной от счастья, — лишь это он хоть иногда вспоминал. А сейчас припомнил все: то, что передавал ему Лал, когда он, бессильный старик, доживал последние годы первой жизни, и ее слова при прощании тогда. Он не вспомнил ее, вернувшись: сразу встретил Эю. И лишь одна та ночь — и день.

Там, на сверхдалекой Земле-2, у него и Эи родились Дети, и Эя, Мама, стала единственной для него на всю жизнь — он узнал любовь и стал другим.

А она, здесь, ждала: он почувствовал это сразу при ее посещении — она прилетела к ним самая первая. И улетела, все поняв, но ничего значит, не позабыв: продолжает летать сюда. И сейчас она с Лалом: потому что его только может полюбить — сына Дана. Пусть будет счастлива — с Сыном!

Он долго сидел на камне у самой воды: смотрел на остров вдали, думал. Приплыл обратно плот, — на нем лежала великолепная большая щука. Значит, Сыну сегодня во всем удача! Он не стал трогать рыбу: сунул в садок, чтобы сохранить до прилета Мамы.

Долго же ее нет! Скорей бы прилетела! Что там с Евой? Ожидание было томительным. Даже ловить не хотелось.

Он невероятно обрадовался, услышав, наконец, сигнал вызова.

— Отец, я уже лечу. Включи через час пеленг — я пересяду в аэрокар.

— Что с Евой?

— Дело серьезное: она делала попытку сама родить ребенка — ее заставили под угрозой бойкота ей и Ли уничтожить плод.

— Как это произошло?

— Я записала весь наш разговор — перезаписала его тебе. Начни слушать до моего прилета. Скоро буду.

Он слушал, сжав кулаки. Прав, тысячу раз был прав Лал: ну и зверьё!

Эя, прилетев, увидела, что он продолжает слушать, — молча уселась рядом с ним.

— Похоже, Ева сейчас не совсем устойчива, — сказал он, прослушав главное.

— Пока очень. Но это Ева: должна справиться.

— Ты сильно устала сегодня?

— Невероятно. И не ела с утра: не до того было. Она — как избитая. Я Дочь с ней оставила — до понедельника.

— Что же ты молчала? Сейчас накормлю тебя.

— Наловили много?

— У меня совсем не клевало. Но Сын поймал, спиннингом. Вот, смотри! — он вытащил садок со щукой.

— О! Молодец мальчик.

— Да. — Что-то мешало ему сказать сразу все.

— Даже есть захотелось.

— Сейчас! — он сунул щуку в контейнер робота. Налил в крохотные стаканчики темную водку. — Выпей немного. На травах, по рецепту Лала.

— Опьянею я: голодная очень.

— Ну и хорошо: расслабься.

— Ладно: после того, что узнала, действительно, надо. — Она сразу поперхнулась, слезы выступили на глазах. Потом все же допила. Дан подал ей кусок уже зажаренной рыбы.

Они ели молча.

— Правда: полегче стало. Ты что сейчас будешь делать? Поедешь опять ловить?

— С тобой — да.

— Нет — я не в состоянии.

— Иди тогда, ложись сразу.

— Подожду Сына.

— Не надо. Он на большом острове.

— Где?

— Вот там. — Но ничего уже не было видно, совсем стемнело.

— Надо хоть вызвать его.

— Не надо, Мама. Нельзя мешать ему.

— ?

Он не успел ничего ответить: негромкий женский голос зазвучал над озером.

— Колыбельная! — удивленно воскликнула Эя. Одна из тех, которые она учила с тем, старшим, Лалом, и потом пела своим Детям. — Лейли?! Там — с ним, нашим Сыном?

Он кивнул молча. Лейли: теперь уже совсем не было сомнений. Звуки неслись над водой, проникая куда-то в самое сердце. Необъяснимое чувство вины перед ней впервые пробудилось в нем. За что? Уже тогда была Эя. Она и сейчас с ним. Рядом. Сын — даст Лейли то, что не дал он. И она — отдаст Сыну себя всю, без остатка: она не умеет иначе.

Сменяли друг друга песни, романсы, арии. Одна прекрасней другой. Они входили в душу, и в ней воцарялись покой и светлая вера. Исчезала тоска, безотвязно следующая за ними с того страшного момента, когда навеки уснул Малыш.

Дан обнял Маму, привлек ее к себе; она молча приникла к нему, прижалась крепко. И когда пение кончилось, они почувствовали, что страсть вновь пробудилась в них.

— Отец, родной мой!

— Мама, любимая!

Они не стали противиться желанию друг друга. Желанию, вернувшемуся после такого длительного перерыва. Уходя в палатку, они обернулись в ту сторону, где сейчас был их сын, обретший свое высшее счастье, и откуда пришло облегчение им самим. Какой-то неяркий свет вспыхнул там: это загорелся костер.

48.

— Добрый день, Эя. Мне нужна ваша помощь: мы ставим старинную пьесу, и я играю главную героиню — она жена и мать. Кто, кроме тебя и Дана, сможет мне помочь?

— Ну да. А как называется пьеса?

— «Бранд».

— Ибсена?!

Сын больше не жил с ними — его домом стал блок Лейли в Городе Муз. Прилетая в Звездоград — он не стал переводиться из здешнего университета, из-за друзей, которые у него там уже были — Сын обязательно старался, хоть ненадолго, увидеться с ними и сестрой, не прибегая к телесвиданиям.

Они все не особо представляли, как себя вести в этой необычной ситуации. Не говорили о Лейли, а она, казалось, не испытывала желания вновь увидеться с ними.

Этот радиовызов она сделала сейчас почему-то ей, Эе.

— Мне очень нужна ваша помощь, — повторила Лейли. — Не могли бы вы прилететь к нам на студию — на репетицию?

Когда они там появились, зал, где шла репетиция «Бранда», был набит до отказа. Впервые: никто посторонний до сих пор на его репетициях не появлялся.

Постановка пьесы вообще с самого начала натолкнулась на большие трудности: желающих играть в ней почти не было. Лейли — Агнес, да Поль решивший сам играть Бранда. С остальными ролями помог Цой, благословивший Лейли на «Бранда» директор, с трудом уговоривший несколько актеров, далеко не самых лучших, если не считать взявшего роль Фогта Рема.

Но на роль Герд он исполнительницы не нашел, и Лейли обратилась к Рите, не очень, правда, рассчитывая, что та согласится. Но, к удивлению, Рита, перед тем отказавшая Цою, обещала подумать.

… Об этом она рассказала Милану во время свидания.

— Если я и соглашусь, то лишь чтобы познакомиться с Лалом.

— Младшим?

— Ну да. Он бывает у нас почти каждый вечер, когда играет Лейли. Ты знаешь: она близка с ним.

— Конечно.

— Ты поразительно много знаешь.

— Не от тебя.

— Ну, и что?

— Ты переменилась.

— Не думаю.

— Ты больше не хочешь нам помогать?

— Я этого не говорила.

— Тогда — будет полезным, чтобы ты познакомилась с этим новым Лалом. Ты знаешь, что они все услышанное тобой тогда от Лейли говорят всем и повсюду? И многие их слушают, и потом передают и обсуждают с другими. Ты-то понимаешь, к чему это может привести.

— Безусловно. Значит — брать роль этой полоумной?

— Это же поможет тебе узнать от них еще многое, ценное для нас. Да, девочка?

— Тебе так же трудно отказать, как и отказаться сейчас от тебя! — усмехнулась она, придвигаясь к нему. Но ею уже двигало и любопытство: в любом случае, эти люди были слишком необычны.

… Лейли познакомила их с главным режиссером «Бранда» — Полем. Гостям показали две сцены: там, где Бранд собирается покинуть горное селение, но преследуемый криками Герд и сознанием своего долга, остается, — а с ним и Агнес: затем — в которой приходит цыганка, и Агнес отдает все вещи умершего ребенка.

Лейли была великолепна: в каждом слове, каждом ее движении было неподдельное чувство. Но при этом многое она представляла себе слишком не точно — на это ей надо будет указать: объяснить нужные подробности. Не это главное. Главное — как она воспринимает образ Агнес. И как держит сверток с ребенком. Своего бы ей! Ну, об этом и мечтать не приходиться.

И Бранд хорош: Поль играл человека не только убежденного и неукротимого — его Бранд нес боль за то, какими были люди. За его убежденность скрывалась мука преодолеваемых сомнений, подавляемого желания снизойти к слабости людей — им надо помочь стать ими в самом высшем смысле. Вопреки им самим, вопреки жалости, мешающей ему.

Воспоминания нахлынули на Эю. «Бранд» тогда послужил Дану средством, чтобы заставить ее преодолеть сомнения, решиться: сейчас она уже не представляла жизнь без своих детей. И ее долг помочь другим стать такими же. Надо помочь им, Полю и Лейли: постановка «Бранда» всколыхнет людей.

К сожалению, поговорить здесь не удастся. Людей много — все смотрят только на них. К тому же, репетиция продолжалась намного дольше, чем они предполагали.

— У нас назначена встреча с друзьями в Звездограде. Может быть, полетите с нами? — предложила Эя. — Поговорим в кафе.

— Но ваша встреча…

— Для них наш разговор будет интересен. Так, как?

— С удовольствием! — Поль и Лейли поднялись.

— Мне можно с вами? — спросила Рита.

Дорогой Лейли расспрашивала Эю, насколько верно изображала она Агнес — Эя объясняла ей ее ошибки. Остальные молчали, слушая их. Поль и Рита впервые видели астронавтов так близко и были все внимание, хотя каждого интересовало совсем разное.

Для Поля они были прежде всего прототипами героев пьесы. Дан, действительно, напоминал Бранда, только более спокойного и менее сурового, — был бы и Бранд таким же, имея за собой столь великие свершения? Но Бранд и Дан — люди слишком разных эпох. Бранда ведь некоторые режиссеры еще во времена Ибсена трактовали как сурового фанатика только из-за того, что он прест: его стремление к совершенству людей связано с его религией. Но сколько замечательных людей того времени были глубоко религиозны: Толстой, Ганди, Кинг. Два последних были убиты.

Бранд — не фанатик: его требовательность вызвана ясностью главной цели — непрерывным совершенствованием. Дан тоже напоминает человека, ясно осознающего цель. Какую — Поль в общих чертах уже знал со слов Лейли. Но он хотел послушать их самих: слова Лейли пробудили сильнейший интерес к тем идеям, которые они, как ему говорили, теперь повсеместно проповедовали. Но правы ли они вообще — или настолько, что, не принимая всего, следует признать их частичную правоту — об этом он судить еще не решался.

Но сами личности! По сути, для него и Бранд представлял ценность лишь как яркий, цельный характер, — впрочем, в нем до сих пор много неясного, непонятного.

— Что ты можешь сказать о моем Бранде, сеньор? — наконец решился обратиться Поль к Дану.

— В нем немало того, кого можно взять прототипом — его, к сожалению, уже нет — моего друга: Лала.

«Не считает, что он сам!» отметил молча Поль.

…А Рита чувствовала себя несколько странно. Быть лазутчицей — это щекотало нервы, казалось увлекательным, как в старинных книгах о них. Но в то же время она, как и все на Земле, не могла не восхищаться ими.

Что они хотят? Почему, действительно, нарушили существующий порядок и проповедуют другим его уничтожение? Стало усиливаться желание узнать и понять как можно больше не только для Милана и профессора Йорга.

Кафе «Аквариум», где проводили они большинство встреч, было выбрано Даном: там украшением стен было большое количество искусно оформленных, светящихся аквариумов, и он удовлетворял свою былую страсть к рыбкам, любоваться которыми столько лет не имел возможности. Всегда садился лицом к круглой стене: пол медленно вращался, и аквариумы с самыми разными рыбками поочередно проходили перед глазами.

Там их еще никто не ждал. Они уселись за стол, каждый заказал легкий ужин киберповару. Снова завязался разговор о «Бранде».

— А ведь эта пьеса когда-то сильно помогла мне. Да, Мама? — спросил Дан.

— Еще как! — ответила Эя. — Я, пожалуй, расскажу, как это было.

Вскоре появились те, кого они ждали: Арг и Лия с десятком молодых аспирантов.

— Извини нас, учитель, что явились позже тебя! — сказал Арг, совершенно седой: его обращение звучало странно — Дан выглядел не старше его.

Чувствуя себя опоздавшими, вновь пришедшие тихо уселись и тоже стали слушать рассказ Эи.

…Это она не рассказывала во время ее прилета к ним в горы. О том, как Лал уговаривал ее родить ребенка; о своих колебаниях, о том, как после гибели Лала она решила, что это уже не нужно. О попытках Дана убедить ее — сделать в память друга: он предложил ей тогда посмотреть «Бранда».

О «Радуге», которую вспомнила после просмотра «Бранда» и содержание которой вкратце пересказала. И как тогда, наконец, решилась.

Ее слушали, затаив дыхание.

Не слышимый другими сигнал прервал конец ее рассказа. На экранчике радиобраслета появилась Дочь.

— Мама!

— Как дела, Дочка? Ты давно дома?

— Только что приехала.

— Ужинала?

— Да. Мама, а вы где?

— В «Аквариуме».

— Значит, вы сегодня тоже поздно вернетесь?

— Повидимому. Ты нас не жди, ложись вовремя.

— Хорошо. Я только свяжусь с Евой: хочется поговорить с ней.

— Передай привет от нас. И скажи, что мне сегодня вряд ли удастся связаться с ней.

— Включи, пожалуйста, большой экран, Эя: я хочу кое-что сказать Дэе, — попросил Арг.

Рита с любопытством смотрела на появившееся, на большом экране лицо девочки.

— Добрый вечер, сеньоры! — поздоровалась она со всеми.

— Славный вечер, дочка! — сказал ей Арг. — Я кое-что узнал для тебя.

— Я слушаю, сеньор.

— А сеньором — ты меня больше называть не будешь. Вот — я нашел: когда-то старшего дети называли «дядя». Это значит — брат отца или матери. Понятно?

— Да. И сестра матери или отца — тоже?

— Нет — женщин называли «тетя». А совсем старых: «дедушка» — отец матери или отца, и «бабушка» — мать любого из них. Меня — как ты будешь называть: дядя Арг или дедушка Арг?

— Дядя Арг. Ты ведь моложе Отца.

— Но я старше твоей матери.

— А если сложить половинки их лет?

— О, тогда будет примерно одинаково. Действительно: дядя. Молодец: ты очень сообразительная девочка. Возьму-ка я тебя к себе в ученицы, когда закончишь университет.

— Нет, дядя Арг. Я буду педагогом. Как Ева. Тетя Ева.

— Жаль, Дэя!

— Спокойной ночи! До свидания, — сказала Дэя и исчезла с экрана.

— Невероятно славная девочка! Так люблю с ней разговаривать: колоссальное удовольствие.

— А ведь все это любят — поговорить с детьми, — добавил Дан. — Естественная потребность — общаться с ними. Для всех — Лал был бесконечно прав: каждый, женщина или мужчина, должен иметь собственных детей.

— Жаль, что я слышу от тебя это только сейчас, а не когда тебе было всего шестьдесят лет, — произнесла Лия.

— Почему именно шестьдесят?

— Я тогда попросила у него консультацию — заканчивала институт. Какой он был! Как мне хотелось, чтобы он протянул мне руку.

— Разве я не сделал это?

— Сделал: но после того, как я протянула ее первая. И во второй раз, когда я осталась в его блоке, всю ночь лишь говорил о своей работе. Предложил мне заняться проблемой, о которой рассказывал, и стать его аспиранткой. Что я и сделала. Вот такой он был в шестьдесят лет.

— Ты о чем-то жалеешь?

— Ужасно! Нет, не о том, что стала его ученицей, — о том, что тогда еще никто не додумался, что нужно иметь собственных детей. Меня тогда ты бы уговорил гораздо быстрей, чем Эю. Действительно: здорово! А теперь мне уже поздно, — она дотронулась до своих белых как снег волос. Но ее черные глаза смотрели молодо, поблескивали — было непонятно, всерьез ли она жалеет об этом или смеется.

— На учителя это похоже. Помните, как он заставил пару молодых аспирантов, расцепив пальцы, укатить домой к своим компьютерам? — спросил Арг.

— Гай и Юки, — вспомнил Дан. — Он был твоим аспирантом, Лия. А она тогда дала нам весь материал по характерным числам элементарных частиц.

— Ты обнаружил тогда, что они у одной из частиц совпали с правильной группой ряда разностей простых чисел.

— И это было началом открытия периодического закона элементарных частиц. А потом — гиперструктур.

— Нет, — возразил Дан. — Вначале была встреча с Лалом, который показал мне график и письмо Михайлы.

— …А потом был построен гиперэкспресс — Тупак открыл Землю-2.

— И вы полетели туда и сделали ее пригодной для заселения.

— И вышли на Контакт.

— Да: эпоха кризиса кончилась.

— Она позади.

— Нет! — снова резко возразил Дан. — Еще не кончилась. И не кончится — до тех пор, пока не поймут все то, что первым увидел Лал. Если ошибки эпохи кризиса не будут ликвидированы.

— Учитель, разреши возразить тебе, — сказал Арг. — Я не согласен, что это должно быть сделано немедленно. Использование неполноценных дает большие выгоды: можем ли мы пока еще отказаться от них? Ведь перед нами сейчас стоят не менее грандиозные задачи, которые снова потребуют огромного напряжения.

— Ты предлагаешь отложить это на будущее?

— Конечно! Переместить на Землю-2 сразу все необходимое количество переселенцев, животных, растений и остального с помощью Экспресса невозможно — даже реконструировав его. Расчеты уже окончательно показали это. Придется строить другой гиперэкспресс — по крайней мере, в пять раз больше. Мероприятие недешевое. Я из-за этого сейчас и задержался: просматривал последние результаты расчета.

— Возможно сделать за несколько раз, Экспрессом, — я с самого начала предлагал этот вариант.

— Заселение затянется на длительный срок.

— Мне это не кажется страшным.

— Но, учитель, все хотят как можно быстрей.

— И на возвращения Экспресса почти без груза нужно будет затратить почти такое же количество энергии, что и туда. Это безвозвратные затраты — не то что на строительство суперэкспресса, — добавил один из аспирантов Арга.

— Это причина, слишком веская для всех. А теперь появляется еще одна: гипераппарат Экспресса нужен для другого — как антенна для приема повторных сигналов Тех. По крайней мере, пока не удастся расшифровать Их послание.

Оно, действительно, никак не поддавалось расшифровке. Работали самые совершенные и мощные суперкомпьтеры, но — ничего не получалось: запись была настолько сверхкомпактной, что ее не удавалось разделить на отдельные элементы. В интенсивных поисках способа ее разделения принимал участие и Дан.

— Я убедил тебя, учитель?

— Нет, Арг. Нам рано устанавливать постоянный Контакт с Теми: нас не должны увидеть в таком облике — высокоинтеллектуальных зверей.

Позиция, занятая Аргом, встревожила Дана. Неужели в числе противников окажутся его ученики? Грустно, если придется пройти через это.

Видя, как потемнело лицо Дана, Лия попыталась перевести разговор на другое:

— Эя, ты ведь еще что-то хотела нам рассказать?

И Эя снова стала рассказывать: о том, как росли Дети. Все опять внимательно слушали. Особенно Лейли — несмотря на то, что уже слышала это: слушала с волнением и потому — не замечала, как трудно говорить Эе.

…Никто из присутствовавших не поддержал Дана, зато многие своим видом показывали, что согласны с Аргом. Даже Лия промолчала. Эя ясно ощутила, насколько же трудно приходилось Лалу, вынужденному молчать страшное число лет. Их хоть слушают!

Дан погрузился в свои мысли. Нелегко, ох как нелегко приходится! Еще ни разу никто здесь не выразил сочувствия, согласия с тем, что говорят он и Эя о неполноценных. Всегда только почтительно молчат. Сегодня ему впервые возразили: он не ожидал, что это сделает его же ученик.

Рита вначале внимательно, как и все, слушала Эю. Многое из того, что она говорила, Рита уже слышала от Лейли, но в изложении Эи то же самое нередко звучало иначе: Лейли упустила целый ряд подробностей, не поняв — и потому не запомнив их. Но потом взгляд Риты случайно упал на Дана, и она перестала слушать.

Величайший ученый и герой, замысливший теперь многое перевернуть на Земле, сидел, о чем-то глубоко задумавшись; брови его были сдвинуты. О чем же он думает? Рита старалась что-то угадать по его лицу. Оно то становилось сурово-спокойным, то снова напряженно хмурым, и губы крепко сжимались. И вдруг в глазах его мелькнуло выражение острой внутренней боли.

Он только что поднял голову, глядя на рыбок, чтобы немного отвлечься: в аквариуме, который проходил медленно мимо него, были меченосцы, скалярии и гурами. Странный подбор для такого кафе: чистое любительство, которое он когда-то допускал для себя, в своем блоке. И сразу вспомнил: «Рыбок тоже жалко!» Рассказать бы им — про Ромашку! Но он не мог: при этом нужно было бы сказать все и о себе, о том состоянии, в котором тогда находился — здесь сейчас об этом ему говорить трудно. Рита увидела, как снова потемнели его глаза.

Дан почувствовал, что кто-то пристально смотрит на него. Взял себя в руки. Поднял голову и глянул ей прямо в глаза. А, это исполнительница роли Герд, полоумной, которая оказывается сестрой Бранда — ему об этом говорит Фогт; вместе с ней Бранд гибнет в снежной лавине в конце пьесы. В глазах молодой актрисы любопытство и какое-то скрытое смятение. Он неожиданно улыбнулся ей.

…Беззвучный сигнал вызова, переданный радиобраслетом на запястье легкими ударами, на мгновение отвлек Лейли, жадно слушавшую Эю. Чтобы не мешать, она вставила в ухо микронаушник, приставила ларингофон.

— Замечательный вечер, Лейли! Это я, — раздался голос Лала. — Извини: я задерживаюсь с друзьями.

— Ничего, дорогой: я тоже не скоро буду дома. Ты не торопись.

— Я прилечу сразу же, как освобожусь.

— Но я в Звездограде.

— А! Где?

— В кафе «Аквариум».

— Там почти каждый вечер Отец и Мама.

— Они и сейчас здесь. Я с ними — встретились сегодня на студии, потом прилетели сюда. У нас длинный разговор. Освобожусь нескоро.

— Ты просигналь мне, когда будешь уходить. Хорошо?

— Зачем?

— Ну, пожалуйста!

— Хорошо, родной. Пока!

Она опять стала слушать Эю, которая несколько раз бросала взгляд на нее, когда она говорила с Лалом. Вероятно, догадывалась, что это Сын.

Она говорила уже давно. Все, кто был в кафе, спросив разрешение, садились поближе и слушали. Слушали о вещах удивительных, необычных — это было прочно позабытое то, что когда-то было известно всем на Земле.

Группа универсантов ужинала в холле общежития. На столе перед ними стояли кувшины с молоком, лежали на блюде ржаные лепешки и сухое печенье.

Лал сидел в середине. Сегодня весь вечер его опять расспрашивали о полете, о Земле-2. Изображение ее полушарий украшало их одежду, состоящую из одинаковых черных свитеров и белых жилетов.

— Там у нас… — этой фразой Лал начинал каждый очередной рассказ о своей родной планете. Они слушали широко раскрыв глаза: вот это да!

Они еще не всегда понимали друг друга. Ребята не очень представляли его жизнь с родителями, он — как они могут даже совсем не иметь их. Он пытался понять их образ жизни, раньше знакомый ему только со слов Отца.

— Твой отец — самый великий человек нашего времени. — Когда он это услышал, удивился:

— Он говорит, что самым замечательным человеком был Лал, его друг. Меня назвали его именем.

— Но именно твой отец открыл гиперструктуры.

— Ну и что?

— Ну, знаешь ли! Ты что — не слышал о научном кризисе?

— Он мне рассказывал.

— И не говорил что кризис кончился только благодаря ему?

— Нет. И Мама тоже. Я от них слышал, что кризис кончился после открытия Земли-2.

— Но ее открытие целиком связано с созданием Экспресса, совершающего перенос в гиперпространстве — благодаря ему. Лал лишь был его другом: он только — талантливый писатель и журналист.

— Не только. Отец сказал, что он заставил людей перестать есть человеческое мясо.

— Что?!

— А вы и не знали? — это было первое, что он рассказал им о Лале Старшем. — Но главное не это: Лал обнаружил страшную вещь — возрождение социальной несправедливости на Земле.

Он начал излагать им то, что слышал от Отца о неполноценных. Но тут рассказ его не был таким ярким, как о Дальнем космосе, о Земле-2. То он видел собственными глазами — знал, помнил. Здесь — приходилось напрягаться, вспоминая, что говорил Отец. Оказывается, ему и самому не все понятно. Все-таки, он не очень-то представлял, что такое неполноценные.

Он признался им в этом.

— Просто люди, не способные выполнять нормальную работу. Сходи, все-таки, с нами на эротические игры — посмотришь гурий.

— Поймешь, какие они: ничего не знают и с трудом что-либо понимают.

— О чем же вы с ними говорите?

— С ними? Да ни о чем. Просто танцуем, принимаем участие в играх и уединяемся с ними. Пока нам разрешают ходить туда не чаще двух раз в месяц. Пойдем с нами в следующий раз — увидишь. — Большего они ему не предлагали: до них дошло о Лейли. Это был еще один повод гордиться им. — Ты подумай.

— Хорошо, — согласился он и снова заговорил о Лале Старшем.

Они жадно впитывали то, что говорил Лал — Лал Младший, их товарищ и герой-астронавт, и не могли ему не верить, даже когда не все понимали. Но Лал чувствовал, что говорить ему все трудней.

— Я еще раз поговорю с Отцом, — сказал он, — тогда расскажу вам остальное. Постараюсь вообще как-нибудь познакомить с ним. И с Мамой. И с Сестренкой.

— Спасибо, брат. Мы стеснялись сами попросить тебя об этом.

— Слушайте, почему вы иногда называете меня братом?

— Брат — это близкий друг.

— Разве?

— А почему — нет?

— Меня Сестра называет Братом, потому что у нас одни Отец и Мама. Еще у нас был маленький брат — Малыш: он родился в космосе и там же умер. А с Сестренкой мы росли вместе; она меня слушалась не меньше, чем родителей. — Ему даже в голову не приходило сказать еще, что он всегда отдавал ей самое лучшее, а страшные дни голода — и последнее.

— Ты нам покажи их — мы хотим все понять, что ты говоришь.

— Пора, ребята! — сказал он, вставая. Сигнала от Лейли так и не было.

Они гурьбой пошли провожать его.

— Лал, кем ты станешь? В какой институт думаешь поступать?

— Я улечу на Землю-2: мне надо будет знать слишком многое — боюсь, ни один не подойдет.

— Вероятно, откроют специальный: по программе, по которой когда-то готовились твои родители.

— Надо поговорить с Отцом. Пусть он предложит это.

— Мы тоже пойдем туда: хотим улететь туда с тобой.

Лал уже сидел в кабине.

— Пока, друзья! — крикнул он, захлопывая крышку.

Пора было расходиться. Дан с Эей и трое актеров направились к выходу.

— Когда можно будет снова встретиться? — спросил Дана Поль. — Я очень хочу услышать о самом Лале.

— Хоть сейчас, если предпочтешь поехать к нам — говорить, а не домой — спать. — Предложение Дана было совершенно неожиданным, но Поль не удивился: все поведение этой пары людей было необычным.

— Не злоупотреблю ли я вашей любезностью? — на всякий случай спросил он.

— Ни в коем случае! Мы с тобой Эе не помешаем: уйдем на террасу.

— Незачем! Мне совсем не хочется спать: я слишком долго не была на Земле, чтобы отказывать себе в возможности поговорить. Может быть, и вы с нами? — обратилась она к Лейли и Рите.

— Да: с удовольствием! — ответила Рита: плюс ко всему еще посещение их жилья!

— К огромному сожалению, я не могу, — немного грустно ответила Лейли; ей так хотелось еще побыть с ними, но знала: Лал ждет ее сигнала.

— Жаль! Я всегда рада тебя видеть и говорить, — и Эя протянула ей свою пластинку.

— Спасибо! Она мне очень скоро понадобится.

Вопрос застыл в глазах Эи, но Лейли, попрощавшись, наклонив голову, быстро вышла. Их разговор, теперь уже обязательный — впереди, но сейчас она еще не готова к нему. К тому же, она действительно спешила: нельзя заставлять его ждать так долго.

Выйдя на аллею, она едва взялась за свой радиобраслет, чтобы послать ему вызов, как вдруг услышала негромкое:

— Лейли! — юноша поднялся с земли и шагнул из-под деревьев на освещенную дорожку.

— Ты здесь, мальчик?

— Да.

— Ждешь?

— Жду, — он коснулся ее руки.

— Давно? У тебя руки холодные — ты замерз.

— Ну что ты!

— Ты же можешь простудиться: земля, должно быть, сырая.

— Разве с человеком может что-нибудь плохое случиться здесь, на Земле?

— Глупый мальчик! — она поправила ему волосы.

— Я ждал тебя.

— Я знаю.

Блок был велик. Рита с любопытством рассматривала предметы украшения — изделия хозяев.

— Я только посмотрю Дочку — и сразу вернусь к вам, — сказал Дан.

— Можно и мне с тобой? — осмелилась спросить его Рита.

— Пожалуйста, — только тихонько.

— А мне? — спросил и Поль.

— Конечно.

В комнате девочки горел ночничок. Дэя лежала, раскинувшись, одеяло было сбито. Дан осторожно укрыл ее, — Дочь не просыпалась. Одну минуту постояли, глядя на нее, слушая ее ровное дыхание. Потом вышли на цыпочках.

Робот привез им на террасу кофе, крепкий — чтобы не хотелось спать. Дан стал говорить.

О том, как впервые встретился с Лалом. О долгой дружбе с ним. О замечательных способностях Лала, его всеобъемлющих знаниях, широте его интересов. О его нечеловеческом терпении — многолетнем молчании о страшном своем открытии.

Актеры слушали, не задавая вопросов. В рассказе Дана рисовалась фигура замечательная, героическая. Хотелось верить всему, что открыл этот безвременно ушедший человек.

…Трудно было бороться с обаянием этого образа, воспринимать оставленные им идеи попрежнему с иронией. Что-то мешало — уже — не верить тому, что говорит о Лале Дан. Трудно забыть, как он осторожно касался спящей дочери и заботливо укрывал одеялом, как смотрел на нее: выражение его глаз в полумраке спальни девочки поразили Риту более всего. Его невозможно было забыть — и потому так трудно не верить тому, что он говорит. Даже если, действительно, он, как и его покойный друг, заблуждается.

Даже если…? Она усмехнулась про себя: подумала так, будто уже больше была уверена в их правоте, а не своей, Милана и профессора Йорга.

Продолжая говорить, Дан почти машинально сорвал цветок, бархотку, и, помяв пальцами, поднес к лицу, втянул ноздрями запах его. И Рите почему-то тоже остро захотелось почувствовать горько-пряный аромат этого цветка — и неожиданно для себя она протянула к Дану ладонь, а он, как будто сразу поняв ее, отдал ей его.

И почти сразу заговорил о еще одной стороне натуры своего друга: о Лале — писателе и тонком ценителе прекрасного. О том, как не дал перед гибелью своей тронуть гипсовый грот. И о скрипке. Он принес ее и, приложив к плечу, заиграл «Балладу» Порумбеску.

Небо начало чуть светлеть, звезды гаснуть.

— Скоро рассвет. Нам давно пора уходить. И так — мы заставили вас провести ночь без сна, — сказал Поль, поднимаясь.

— Э! Сколько их было, бессонных ночей. Ничего — они не пропали даром. И эта — тоже. Торопись, дорогой, со своей постановкой: она очень нужна. Пусть скорей будет рассвет — тот, настоящий. О котором мечтал наш Лал. Не стесняйся, если потребуется наша помощь: ты ведь поможешь нам «Брандом». Думаю, что ты сумел понять многое.

— Пока не до конца — но хочу понять. До свидания! Спокойного остатка ночи.

— До свидания, Поль. До свидания, девочка, — ласково кивнул Дан Рите.

…- Да, Мама: эта ночь не пропала даром! — уверенно повторил он, когда дверь закрылась за ними.

49.

Эта ночь не пропала даром не только на Земле — и далеко от нее, более чем в десяти миллиардах километров. Хотя в это время сторона Минервы, где находилась космическая станция, была обращена к Солнцу, свет его здесь был почти в пять тысяч раз слабей, чем на Земле. Темный день, обычный там.

Но в палате госпиталя, где лежал Ли, светло и шумно. Вокруг кровати расселись друзья, только что прилетевшие на Минерву. Ли уже шел на поправку: врачи достаточно потрудились над ним.

— Починили уже, — сразу же отрапортовал он. — Состою на двадцать пять процентов из чужого мяса, костей и органов. А кожи чужой — семьдесят процентов.

— Заштопан качественно! — заметил гигант Ги, бывший аспирант Ли и его напарник по многим спасательным операциям. — Но все же, без меня, тебя пускать не следует. Факт! Хотя я думаю, летать ты будешь, раз материала на тебя не пожалели.

— Не пожалели! Материал первоклассный: самых качественных доноров, наверняка, специально зарезали.

— Неужели жалеть для такого суперасса, как ты?

— Сынок, ты, может быть, смотрел бы на это с чуть меньшим юмором, если б узнал, что сам имел когда-то более чем достаточно шансов оказаться в числе тех, кого ради тебя спокойненько прикончили.

— Что-о? У тебя — не хандра? Неужели сказали, что спасательной службе ты можешь сделать ручкой?

— Нет еще. Будет ясно, когда совсем выздоровею.

— Так что за мрачные шутки?

— Какие шутки! Растолкую: мне еще до этой передряги успели немного вправить мозги и объяснить что к чему, так что я смог кое-что таки уразуметь.

— Мрак Вселенной! По какому курсу ты ведешь нас?

— По верному, — не беспокойся, самому верному.

— По чьему пеленгу?

— Того, кого я всегда называл Капитаном.

— Дана? Рассказал бы лучше, как летал спасать их.

— И о них.

— Серьезно!

— Быть по сему. Заодно и о том, почему считаю, что он сумел мне вправить мозги. Только учтите: придется поднапрячься, чтобы понять толком, что я узнал. Все не так-то просто — даже для вас, гении вы мои космических масштабов.

— Ну, ну! Не томи.

Ли старался говорить попонятней, чтобы суметь с первого раза довести до их сознания главное. Кое-кто из них может улететь в ближайшее время — поговорить с ними удастся не скоро. Важно, чтобы, сколько-то поняв его, они смогли запомнить как можно больше — и передать другим. Чтобы разносили по Малому космосу идеи Лала. В том, что они выполнят его просьбу и сделают это, он не сомневался нисколько — так же, как и в них самих: космическое братство — вещь самая надежная.

То, что он говорил, было настолько поразительным, что позабыли о его полете на катере в Большом космосе, подробности которого больше всего вначале интересовали их. Он рассказывал о том, чего не было в давно опубликованных отчетах. Молчали, слушали внимательно.

Врач зашел на минуту, проведать его — даже садиться не стал, чтобы сразу уйти — но не ушел, тоже стал слушать. Остался стоять, скрестив руки на груди и прислонившись к стене рядом с дверью.

— Это должны узнать все. Вы расскажите другим — везде, где окажитесь. И они — дальше. Рассказывайте как можно подробней. Все, что поняли или пока только запомнили.

— Пока — больше и запомнили, чем поняли. Не так-то просто!

— Ничего: для начала — довольно. Кто сразу не улетит, почаще захаживайте ко мне. Будем обсуждать: в этом надо разобраться досконально. Капитан сказал, что эпоху кризиса нельзя считать прошедшей, пока человечество не уничтожит социальный институт неполноценных. Поэтому думайте — думайте как следует над тем, что я сказал вам. И еще раз прошу вас: расскажите об этом другим — кому только сможете.

— Не беспокойся: сделаем. Но вообще-то… М-да!

— Не тушуйтесь, братцы. Мне было еще трудней: я пока для вас отобрал только самое главное.

— Но если все так, как ты сказал, почему — никто этого не видел?

— В этом-то все и дело. Поэтому все должны теперь узнать.

— Ясно!

— Орлы Космоса, взлетайте-ка побыстрей — пока мне пациента не угробили! — вдруг скомандовал врач.

— А ты что до сих пор молчал?

— Потому, что еще было можно. А теперь хватит, — я вполне серьезно говорю. И при прощании не вкладывайте всю силу чувства в рукопожатие: я не смогу сейчас сделать ему повторную пересадку кисти — уважаю чужие принципы, даже — новые.

И космонавты прощались с Ли наклоном головы.

…Через минуту после того, как они ушли, в двери снова появился Ги.

— Уговорил его дать мне посидеть с тобой еще пять минут. Ну, и задал же ты мозгам баню, брат! Ты ведь знаешь: я никогда не боялся, да?

— Верно.

— А сейчас мне страшно: если то, что ты сказал, ну, все — правда, то не может не быть страшно.

— И что думаешь дальше?

— Я — как ты: мы же с тобой всегда были вместе.

— Будет трудно.

— Еще бы! Но мы-то — спасатели: «Если где-то случилась беда, наше дело — спешить туда!» Только как же так: как могло все произойти незаметно? Тебе — тоже было страшно? Когда узнал — про это?

— Еще как, — особенно когда Капитан сказал, что я сам чуть не угодил под отбраковку. При моем сложении был бы мне прямой путь в доноры, — и может быть, заштопали бы тебя моими кусками. Я ведь вначале терпеть не мог учиться, так что если бы не мама Ева…

А она в это время тоже не спала.

Сегодня ей, наконец-то, удалось собрать вместе достаточно большое количество своих бывших единомышленников. Это стоило немалого труда: движение против отбраковки, в котором они участвовали, зайдя в тупик из-за узости цели, как будто начисто выдохлось. Отчаянная попытка Евы расширить цели борьбы и оживить ее с помощью актов рождения детей полноценными женщинами закончилась поражением: казалось, движение растоптано, уничтожено. Хотя то, что произошло благодаря ему, осталось: противники движения сознавали невозможность вернуть все назад.

Участники движения, выходя из него, переставали встречаться друг с другом, разбредались и как будто исчезали. И неимоверно трудно оказалось вновь привлечь их к возобновлению борьбы. Пришлось отдельно говорить с каждым — убеждать в необходимости собраться вместе: многие старались уклониться от встречи. Даже те, кто работал с Евой на одном острове: при встрече они опускали глаза — не могли забыть, как в самый трудный момент оставили ее одну. Лишь две из них прибыли вместе с ней на встречу.

Но, в целом, все же набралось достаточно народа. Преобладали женщины. Разместились в загородном кафе, заняв его целиком.

Ева сообщила о встрече с Эей.

— Обстановка изменилась, коллеги. Идеи Лала открывают новые горизонты и указывают путь. Победа его идей неизбежна, и мы должны быть в первых рядах тех, кто выступит за их осуществление. Наше движение против отбраковки по существу являлось начальным этапом борьбы за возрождение социальной справедливости. Теперь пора снова воспрянуть духом — сплотиться и действовать.

Отозвались не многие. Кое-кто сразу ушел, но и среди оставшихся большинство сидело молча. Под конец осталось всего человек десять, двое из них мужчины-педиатры, остальные женщины, почти все педагоги трех первых ступеней. Но зато это были самые надежные.

Приступили к выработке конкретного плана возобновления действий. Обсуждали прежде всего меры привлечения к борьбе бывших участников: судя по сегодняшней встрече, этот вопрос и дальше не обещал быть легким.

Ограничение отбраковки не сопровождалось снижением требований к уровню знаний при переводе детей на следующие ступени: увеличилась нагрузка на педагогов, и возросла сложность их работы. Каждый из малоспособных детей, который раньше неизбежно попадал под отбраковку, требовал не только значительного дополнительного труда, но и индивидуального подхода: каких-то общих, хорошо отработанных методов работы с отстающими детьми было пока крайне недостаточно. Далеко не все педагоги были довольны этим, что тоже явилось одним из факторов спада движения.

Обсуждение этого вопроса, слишком не простого, сильно затянулось. Давно наступила ночь, но они продолжали дискутировать, пытаясь определить наиболее эффективные пути решения, и не думали расходиться. Слушая их, Ева поймала себя на мысли, что они снова сосредотачивают все внимание на узко собственных вопросах, упуская из виду главные цели уже нового этапа их борьбы. И дождавшись, когда под конец спор их чуть утих, спросила:

— Стоит ли с самого начала заниматься только этими вопросами? Наш окончательный успех может быть обеспечен только восстановлением непосредственной связи детей и родителей: рождение сейчас детей самими матерями — неотложно необходимо. Появление Дана и Эи с собственными детьми создает иные условия, чем раньше. Если бы я не поторопилась сделать попытку тогда, то сделала бы первой это сейчас. Но меня навсегда лишили этой возможности: прошу подумать об этом вас.

И снова опустились головы, спрятались глаза — к этому еще никто не был готов. Хоть были здесь и те, кто когда-то намеревался это сделать. Но теперь — нет. Она поторопилась.

Напрасно: Эя ведь ее предупреждала, что пока еще нельзя действовать в лоб. А они как-то сразу сникли; разговор больше не получался, и все собрались расходиться.

Ева шла позади всех. Кажется, эта ночь пропала даром.

Они лежали на спине, рядом. Молчали.

Лейли даже подумала, что он сразу уснул: время было чересчур позднее. Но по дыханию поняла: нет, не спит. Почему?

Самой ей — не уснуть. Ну, и ладно! Голова ясная: мысли обо всем, что сегодня услышала. И решение, которое она сегодня приняла почти окончательно.

Он вздохнул.

— Почему ты не спишь, мальчик?

— Думаю.

— О чем?

— Я сегодня разговаривал с ребятами: рассказывал им то, что говорил о неполноценных Лал Старший. И убедился, что мне самому многое не понятно. Я этих неполноценных знаю только по рассказам: что они такое на самом деле, представляю, все же, недостаточно отчетливо. Мне надо увидеть их самому.

— Ты можешь встретиться с гуриями: это легко.

— Да. Но это меня не устраивает.

— Но с ними как раз и общается большинство людей. Ты получишь представление, схожее с наиболее распространенным.

— Они звали меня с собой на эротические игры.

— Там ты их увидишь достаточно большое количество.

— Но я не могу это сделать: разве ты не понимаешь?!

— Почему?

— Потому, что у меня есть ты. И я не могу, не хочу быть близок ни с какой другой женщиной. Я хочу, чтобы только ты была у меня — как Мама у Отца.

Тупая боль, как последний отзвук, сжала ей сердце: «Сын Дана. Не Дан!».

— Сближение с гурией не является обязательным. Не бойся: пойди — чтобы понять.

— Да?

— Можешь посмотреть и уйти.

— А поговорить?

— С ними?

— Конечно?

— Попробуй.

— Значит, ты считаешь: я могу пойти туда?

— Можешь. Пусть это тебя не беспокоит.

Боль проходила — она успокоилась.

— Лейли!

— Что, хороший мой?

— Лейли! Я очень люблю тебя!

Она прижала его голову к груди, сжала ее руками. Все будет так, как должно быть. «Как у твоих Мамы и Отца». Последние сомнения исчезли — она решилась: бесповоротно.

…Эта ночь не пропала даром!!!

50.

— Учитель, до каких пор мы будем бездействовать? — вопрос Милана Йоргу прозвучал довольно резко.

— По-моему, ты сегодня чересчур возбужден — и потому несколько преувеличиваешь.

— Они развернули свою пропаганду вовсю.

— А ты веди свою. Или у тебя ничего не получается?

— Моя — все равно не мешает знакомиться с их идеями все большему числу людей.

— Но они далеко не всем нравятся.

— И все же завоевывает себе сторонников. Мы же — фактически отступаем вместо того, чтобы публично выступить против немедленно: пока они не успели организоваться.

— Спокойствие! Ты еще не сообщил мне новости, а я жду.

— Хорошего мало.

— Да? Есть новые сведения от Риты?

— Дан и Эя были у них на студии во время репетиции драмы «Бранд».

— А! Генрика Ибсена.

— Да. Одним из постановщиков ее является Лейли. На постановку этой пьесы Дан, оказывается, возлагает большие надежды. После репетиции он пригласил Лейли, главного постановщика «Бранда», Поля, и нашу Риту в Звездоград на встречу в кафе со своими учениками.

— Там звездные супруги вещали голосом премудрого Лала?

— Да. Эя повторила то, что когда-то рассказала Лейли: о детях. Потом еще пригласили их к себе — я думаю, не без умысла. Лейли отказалась, а Рита поехала вместе с Полем и просидела у них почти всю ночь; Дан рассказывал им о Лале, который должен послужить прототипом Бранда. Теперь ряд интересных подробностей: Дан вместе с ними заходил в комнату спящей дочери. Он укладывал ее поудобней, укрывал…

— Ну, и что?

— На Риту это произвело наибольшее впечатление: как он это делал, как смотрел на дочь.

— Они апеллируют к неизжитым инстинктам.

— Да. Про Дана и его дочь Рита повторила несколько раз. И еще пара мелочей: отдал какой-то цветок, который ей захотелось понюхать, и играл на настоящей деревянной скрипке. «Даже если они ошибаются, то внушают мне симпатию».

…- И вообще, мне перестает нравиться моя роль среди них — эта хитрость, обман.

— Не мы начали. Они нарушили закон воспроизводства, когда им не могли помешать, чтобы поставить нас перед свершившимся фактом. Это что — не хитрость?

— Почему же вы все молчите? Почему не действуете, как они? Или у вас нет уверенности в собственной правоте?

— Вы, вы… Ты почему-то отделяешь себя от нас. Ты — первой встретившая в штыки и появление их детей, и их идеи, которые ты назвала сущим бредом.

— Оттого что совершенно не знала то, что поняли они.

— Тебе начинает казаться, что они правы?

— Да — в чем-то, по крайней мере, хотя для себя большую часть их правды — или заблуждения, называй, как хочешь — я никак не приемлю. Может быть, все дело в том, что они другие люди — не такие, как большинство нас. Поэтому мы не могли — понять их.

— Можно ясней?

— Можно. Скажи, мой Милан, испытывал ли ты когда-нибудь желание приласкать ребенка? Погладить его по волосам? Или профессор Йорг?

…- Скажи, учитель, испытывал ли ты когда-нибудь желание приласкать ребенка, погладить его по волосам?

— Что?! — Этот вопрос ему уже задавали. Ева. Которую ему удалось тогда обезвредить. Победа, одержанная уверенно, в полном сознании своей силы. Временная, непрочная, как оказалось. — Почему ты задаешь подобный вопрос?

— Не я. Рита. Этот вопрос ко мне и к тебе. К нам всем. Неужели ты не чувствуешь, насколько это серьезно?

— Не спорю. Ну, и что еще? Неужели ничего, на что стоит обратить внимание? — спросил Йорг, предупреждая другие нежелательные вопросы Милана.

— Кое-что: в кафе во время встречи никто не поддерживал Дана, когда он стал призывать к изменению положения неполноценных — слушали, но не поддерживали.

— Но — и не возражали.

— Нет, один — правда, всего один — возразил ему.

— Это был кто-то из наших?

— Нет, там наших никого не было, хотя в конце вечера все в кафе присоединились к компании Дана и слушали праматерь Эю.

— Не наш?! Кто же?

— Арг, ближайший ученик Дана.

— Ну, ну! — Йорг загорелся. — Его аргументы?

— Несвоевременность отказа от использования неполноценных в нынешних условиях, снова требующих предельного напряжения.

— Это — не кое-что! Не мы — его идейные противники — первые возразили ему: Арг, его любимый ученик, великий гиперкорабел!

— Он сказал, что главное — строительство суперэкспресса, заселение Земли-2 и Контакт.

— Очень, очень хорошо! Прекрасно! Этого-то я и ждал. Дан должен понять теперь, с чем он столкнется, — задуматься. Все правильно — то, что мы до сих пор открыто не выступали против него: теперь мы сможем присоединиться к тем, кто думает, как Арг. А их есть и будет подавляющее количество. И мы — среди них: не защитники сугубо собственных интересов, а одна из частей защищающих всеобщие.

— И тогда…

— Постой. Это ведь не все: гигантскую популярность Дана сбрасывать со счета нельзя. И не следует забывать, что сломить его невозможно. Но…

— ?

— Можно попробовать обезвредить его иначе: заставить усомниться в абсолютной истинности того, во что он пока безоговорочно верит. Заколебаться.

— Как?

— Сообщить причину гибели его младшего ребенка: это может подействовать на него. Не надо, чтобы в наш спор вступило все человечество: все не так просто — увы, нет. Вопрос, который задала Рита, не случаен. Нельзя, чтобы его задали себе и другие. А это может оказаться неизбежным, если не приостановить события. Но без шума.

«Блестяще, учитель Йорг! Валяйте! Вы, уважаемые члены Совета воспроизводства, — большие мастера действовать тихо. Результаты известны. Было! Прежде чем прикончить движение против отбраковки — отступили, дали ее ограничить. И сейчас собираются делать то же. Посмотрим! Если они опять будут тянуть или начнут уступать, в дело вступим мы сами — молодые. Без них!».

— У тебя есть вопросы ко мне, Милан?

— Нет! — В тоне его не было обычной почтительности. По лицу его и этому тону Йорг понял, что дело осложняется и с другой стороны.

…Пора действовать, не ограничиваясь одной контрпропагандой. Необходимо. Иначе эти: Милан со своими агитаторами и те, кого они пропагандировали, перестанут слушать его и членов Совета воспроизводства. Открыто полезут в драку — не понимают, что победить, действительно, не так-то просто.

А не победить, не суметь отстоять существующее положение вещей — это конец. Конец всему, что составляет смысл его, Йорга, жизни.

Хочется ли ему приласкать ребенка? Нет! Потому-то именно он и должен заниматься управлением воспроизводства людей, что действует не под влиянием слепых эмоций, а руководствуясь бесстрастным голосом рассудка и подчиняясь лишь железной логике науки.

Наука, и только наука — высший смысл и радость существования. Лишь она — а не те эмоции, которыми жили люди прежде, и за возвращение которых ратует Лал в облике Дана. Эмоции, которые ничего не стоят — должны быть забыты ради чистого счастья отдаваться целиком одной лишь науке. Так есть — и только так должно быть!

И смысл его, Йорга, существования — генетика, величайшая из наук, дающая беспредельное господство над высшим созданием природы — человеком. Создающая неограниченные возможности для таких, как он: все многомиллиардное человечество, даже не подозревая это, является для них подопытным. Как неполноценные, предназначенные для экспериментов.

Координационный совет воспроизводства человечества — бывший штаб сопротивления ограничению отбраковке — теперь был штабом сопротивления Дану. Но до сих пор дальше обсуждения возможных мер там не шли. Напряженно следили за развитием событий, пользуясь информацией, которую регулярно поставлял Йорг: выжидали удобный момент.

Сегодня, доложив о полученных сведениях и о поведении своего ученика, Йорг предложил, более не откладывая, ознакомить Дана с выявленной им причиной смерти ребенка. Координатор и Совет, обсудив его аргументы, утвердили предложение.

Совместно проработали план проведения. Дан должен быть предварительно подготовлен: начать надо с передачи ему тела ребенка, которое незачем утилизировать. Пусть сделает с ним, что хочет: вид сына расслабит, размягчит его. После этого Йорг сообщит ему причину смерти. И ненавязчиво укажет объективные доказательства его неправоты.

Потом сразу же взялись за дело. Труп ребенка, который был передан Йоргу на генетическую экспертизу, подвергли косметической обработке, и он приобрел тот же вид, как в день, когда Дан собственноручно передал прозрачный ящик с ним медикам из комиссии встречи. Тем временем было подробно продумано и подготовлено то, что в зависимости от обстановки мог использовать для воздействия на Дана Йорг.

… Дану сообщили, что работа по выяснению причины смерти ребенка закончена. Что делать с трупиком: у них руки не поднимаются передать его на обычную утилизацию. Может быть, Дан и Эя хотят сохранить его?

— Я тронут вашим вниманием.

— Мы решали передать его вам. Можно даже завтра — в среду. Или — в следующий понедельник: так, чтобы не в выходной день.

— Хорошо: завтра.

Завтра! Надо сказать Маме. Надо сообщить, что Дочь завтра не будет на занятиях. Сказать ей и Сыну, который сегодня здесь, и разговор с которым еще не окончен.

И не будет сегодня окончен — его придется перенести. Серьезный, неожиданный разговор.

…В пятницу Сын ходил вместе с друзьями на эротические игры.

— Зачем? Ты же не хотел раньше. И теперь у тебя есть Лейли.

— Но мне было нужно: я никогда не видел неполноценных и потому не мог ответить на многие вопросы ребят, когда говорил им то, что рассказал мне ты — мне было самому многое непонятно. И Лейли сказала, что можно пойти и только посмотреть.

Нет, конечно — он не сближался с гурией, даже не пил там вино. Только пел, танцевал и пытался разговаривать с ними. Чувствовалось, что он ошарашен. Они ласковые, покорные, все — довольно красивые, но говорить… Говорить с ними почти невозможно. Невероятное, удивительное незнание, непонимание всего. Потрясающая примитивность их понятий, ужасающая бедность языка.

— Они так мало похожи на нормальных людей.

И что еще страшней: кажутся довольно счастливыми.

Один из товарищей пристал к нему:

— Возьми какую-нибудь. Ну, хотя бы эту: она очень хорошо умеет — я знаю.

— Нет. Мне это не нужно.

— Хочешь знать лишь Лейли? Познай и другую!

— Перестань, пожалуйста.

— Послушай меня, Лал, и ты не пожалеешь.

— Я требую, чтобы ты перестал! До сих пор ты был моим другом.

— Но ты не прав. Ты знаешь одну сторону отношений с женщинами, мы — другую. Ты хочешь, чтобы мы знали то, что знаешь ты, но не хочешь то, что мы.

Тогда он ушел оттуда. Чтобы немного успокоиться, разобраться в сумбуре впечатлений и мыслей, шел пешком. Не разбирая — куда, почти ничего не видя. Очнулся, когда чуть не налетел на идущего навстречу человека, который, смеясь, обнял его.

— Здравствуй, дорогой мой! У тебя, я смотрю, уже появляется качества настоящего гения: полная отрешенность при погружении в мысли. Даже не заметил дядю Арга, который готовит тебе замечательный подарок.

— А? Что? Какой подарок?

— Супергиперэкспресс. Ты улетишь на нем на Землю-2. И даже будешь его капитаном. Ты ведь хочешь туда снова полететь.

— Да, очень. Скорей бы! Я хочу вернуться туда.

— Что?! Тебе так быстро надоело здесь? Здесь же немало прекрасного, не правда ли? — лукаво улыбнулся он.

— Но и слишком много непонятного!

— Ну-ка, выкладывай, что с тобой.

И Сын был рад, что может все рассказать ему. «Он же самый любимый твой ученик. И он такой умный и веселый, и так хорошо относится ко мне и Сестре. Мы любим его».

Арг внимательно выслушал взволнованный рассказ Лала.

— Все правильно, мой мальчик: это очень не просто. Конечно, Лал Старший был удивительный человек, но мне кажется, что твой отец и мой учитель просто слишком любил его, своего самого близкого друга, поэтому он верит и хочет осуществить то, чему тот учил. Твой отец тоже необыкновенный человек: я не могу сравниться с ним; к тому же, я крайне мало имел дело с неполноценными. Но все же, я тоже прожил немало — и мои представления о них похожи на те, что ты мне сейчас сказал. Они, действительно, примитивны, потому что тупы от рождения и не способны к учебе. То, что они могли бы делать, гораздо лучше и быстрей делают машины и роботы, и до того, как их начали использовать, они были лишь бесполезной обузой. Так считают все. И я — тоже, хотя мне и трудно представить, что мой учитель Дан может понимать что-то хуже меня.

— Странно, дядя Арг, но они не кажутся несчастными, как должны бы.

— И станут ли счастливей, если для них что-то изменится — тоже, по-моему, сказать трудно. Во всяком случае, от них есть сейчас какой-то толк. А если отказаться от хирургического ремонта, вообще нужно создать систему непрерывного наблюдения — СНН. Представляешь, что это такое? Посложней Системы управления производством. Переключить на это часть людских и производственных сил? Затянем строительство суперэкспресса, а значит, и заселение Земли-2 — а это сейчас главное. Для всех. Да еще — Контакт. Ты сам — как считаешь?

— Да: заселение Земли-2 и Контакт — самые великие задачи.

— Я рад, сынок, что мы с тобой понимаем друг друга.

— А как же Отец?

— Я же тебе говорю: просто он слишком любил Лала. Нас, его учеников, это даже обижало. Во всяком случае, сейчас не время этим заниматься.

…И вот, сегодня Сын пришел к нему. Только сегодня, а не сразу, как раньше. Поговорить, по сути, и не удалось: только Сын успел рассказать ему все, как сообщили о возможности забрать Малыша.

Вернулся Сын, выходивший в соседнюю комнату. Вид Отца поразил его.

— Что-то случилось, Отец?

Дан ответил не сразу:

— Завтра нам отдадут Малыша.

Потом вызвал Эю — сообщил ей. Она сразу же приехала домой. Через некоторое время появилась и Дочь.

Они долго сидели и молчали. Даже Дочь: не проронила ни слезинки.

Завтра им отдадут Малыша!

…Потом Мама спросила:

— Так отчего же он умер?

— Я не стал спрашивать.

— Мы, наверно, узнаем завтра.

— Где будем хранить колпак с ним?

— Нигде. Мы предадим его тело земле и будем помнить его живым: похороним в горах возле нашего дома.

— Пусть будет так, Мама.

— Я сегодня останусь с вами, не полечу к Лейли.

— Лейли? Да, Лейли: пусть завтра будет с нами. Скажи ей. Так надо — хотя бы потому, что будет играть Агнес. И Поль пусть будет, и эта непонятная, вечно молчащая Рита, и другие актеры.

— Еве надо сообщить.

— И моим ученикам.

— И моим товарищам.

— Всем, кто захочет разделить с нами наше горе.

Дан держался совершенно прямо, и то, что он испытывал, мог заметить лишь опытный глаз — по тому, как крепко прижимал он к себе маленький прозрачный ящик с тельцем сына и как бережно нес его к ракетоплану.

Пришло много людей, и среди них Дан сразу заметил Йорга.

«Этот тут, видно, недаром», — подумал он. Враг Лала, убийца ребенка Евы. «Ладно: пусть смотрит!».

Траурный кортеж летел высоко над облаками. В первом ракетоплане, в середине его, стоял прозрачный гроб; рядом сидели только они, четверо. В остальных летели все пришедшие на давно невиданные похороны. Йорг летел во втором ракетоплане.

…Наступил день, который мог решить многое. Все было подготовлено, и шло пока как надо: заранее предупрежденная редакция «Новостей» прислала несколько корреспондентов. Старший из них, с телеобъективом и микрофоном, укрепленными на лбу, обратился к Дану с просьбой разрешить снимать:

— Такого давно не было на Земле, сеньор.

— Пожалуйста, — ответил Дан.

— И еще просим разрешить всемирную трансляцию.

— Я не возражаю.

Йорг был доволен: пусть видят те, кого хоть сколько-нибудь мог соблазнить вид детей Дана. Пусть знают, что может быть еще. Эта передача будет не в пользу Дана, если с ним не удастся договориться. Впрочем, если бы он не разрешил трансляцию, это тоже можно было бы в дальнейшем использовать против него.

…Гробик поставили на возвышение у могилы, вырытой роботом. Дан с Эей и детьми стояли возле него. За ними Ева, Арг, Лия, Лейли и Поль.

Зазвучала музыка: реквием. «Requiem» Моцарта: кто подумал, кто позаботился об этом? — с благодарностью подумал Дан. И вдруг увидел рядом со звукоустановкой Йорга. Дан внутренне содрогнулся: «Почему он?» Повел глазами, указывая Эе на Йорга — она молча сжала его руку.

Люди длинной вереницей медленно двинулись мимо гроба с ребенком, оставляя возле него цветы. Потом рядом остались только самые близкие, — остальные отошли поодаль. Стояла тишина. Они смотрели, склонившись над ним — на его по-прежнему необычайно белый лобик с темной прядкой волос. Беззвучно плакала сестра, скупые слезинки скатывались по щекам брата, — глаза родителей были сухи.

Робот медленно опустил гробик в могилу, и каждый бросил туда горсть земли.

Они постояли еще немного возле могильного холмика и двинулись к ракетопланам. Йорг шел сзади. Он встал в стороне, дожидаясь, когда Дан кончит прощаться и пожимать руки, и подошел к нему после всех.

— Прими мое соболезнование, академик Дан. Я был последний, кто искал причину его гибели: мне удалось найти ее. Смогу подробно рассказать тебе все.

— Когда?

— В любой день.

— Благодарю: мы не преминем воспользоваться твоей любезностью. Желательно — сейчас. Где тебе удобней с нами говорить?

— Я предпочел бы в нашем институте, в моем кабинете. Если не возражаете.

— Нет. Подожди нас несколько минут.

…- Летите без нас, — сказал он Детям и тем, кто сегодня стоял с его семьей у могилы. — Мы летим с Йоргом, в его институт.

— Забери Дэю с собой, — попросила Эя Еву.

В полете молчали: Йорг сказал, что стоит чуть передохнуть, набраться сил — причина очень не проста, и разговор предстоит долгий. Сидели, стараясь, по возможности, не смотреть друг на друга.

Они оба — и он, и она — казались спокойными, хотя кто знал, что творилось у них внутри. Вряд ли, конечно, разговор будет легким, — Йорг недаром подготовил себя с утра: сделал электромассаж, съел зерна лимонника.

Пока единственным неприятным было появление на похоронах Евы. Не исключено, что они уже знают о том, как он принудил ее к аборту. Если они уже виделись раньше, это слишком возможно. Но об этом он пока ничего не знал. Как не знал ничего нового о Еве и ее сторонниках, кроме того, что никаких действий и выступлений с их стороны с той поры не было.

Сумеет ли он хоть как-то расположить их к себе? Похоже, что нет: он нарочно задержался возле звукоустановки, чтобы его заметили — но по ним незаметно, что они сколько-нибудь благодарны ему за эту услугу.

… Привычная обстановка института придавала уверенности.

— Ну вот, здесь мы и поговорим. Я хорошо понимаю ваше состояние: оборотная сторона радости — горе.

«Так!», — отметил Дан. — «Что же дальше?».

— К сожалению, случай с вашим мальчиком — чрезвычайно редкий и трудный. Все — от его появления на свет в условиях Дальнего космоса до последних моментов, когда он находился в анабиозе — является беспрецедентным. В качестве причин гибели можно было подозревать многое — однако, тщательным образом проведенные исследования ничего не обнаружили, пока в них не включились и мы, генетики. С самого начала я имел основания предполагать наличие причин генетического характера: вы сами понимаете, почему. Сейчас покажу вам, в чем дело.

Он включил схему ДНК Малыша. Не плоскую — на экране, а объемную, на голографе, которая смотрелась куда эффектней. Пользуясь ею, он начал подробно — даже излишне подробно — объяснять характер обнаруженного отклонения гена.

— В чем же причина его? Можно было подозревать Дальний космос и соседство гипераппарата, когда-то сгубившее Тупака. Но по той же причине, что и раньше, я предположил тривиальный, но, с моей точки зрения, более вероятный источник: наследственность. Предположение подтвердилось в такой степени, что необходимость исследовать другие причины полностью отпала.

Йорг включил еще две голограммы.

— Ген матери не несет признаки отклонения, но он является рецессивным. Его подавляет доминантный признак, переданный отсюда, — он показал на участок второй объемной схемы.

— То есть: этот ген принадлежит мне, — сказал Дан.

Йорг отрицательно покачал головой:

— Нет. Ему, — он включил экран.

Человек с телом, знакомым до мелочей, — телом Дана, но с другим лицом, неожиданно — тоже знакомым. Лицом Дэи!

— Узнаете? — спросил Йорг. — Твой донор, академик Дан.

Дан жадно смотрел на экран: казалось, он был растерян.

— Ты забыл, что он передал тебе и свои гены. Это неприятное обстоятельство, которое вы не учли, — Йорг выражался достаточно осторожно. — Я понимаю, что каждый имеет право на ошибки, — но из них необходимо своевременно делать соответствующие выводы.

— Какие же?

— Воспроизводство должно производиться на основе существующих научных методов. С помощь правильного, основанного на достижениях генетики, подбора с использованием всего генофонла Земли, осуществляемого путем перебора и обработки всего массива информации суперкомпьтером.

— И это гарантирует от нежелательных последствий?

— Да, с очень высокой степенью надежности. А в вашем случае — один из детей, если бы не погиб, стал бы отставать в развитии.

— Наверняка?

— Семьдесят процентов вероятности. Достаточно много. Я не отрицаю, что существующий метод подбора тоже не имеет стопроцентной гарантии — но, все же, гораздо надежней. Тебе трудно возразить против этого!

— Тем не менее — я попробую. Чем ты можешь объяснить стабильно высокий процент появления неполноценных, существовавший до начала ограничения отбраковки? Один на десять, не так ли?

— Да. Значительно меньше, чем в вашем случае. Но он был неизбежен: законы генетики носят статистический характер, и других быть не может. Ты это знаешь. К тому же, уровень требований к интеллектуальным способностям человека необычайно высок и не может быть снижен — наоборот, непрерывно повышается.

— Как же объяснить принятие снижения отбраковки?

— Как жертву неизжитым эмоциям, которую в период кризиса себе не могли позволить. Отдача от тех, кто только благодаря введению ограничения отбраковки будет заниматься нормальным трудом, недостаточна, чтобы окупить усилия на их вытягивание до предельного уровня. Это придется понять.

— Понять придется не только это. И то, что есть человек, каким он может и каким не должен быть ни при каких условиях. И что необходимо ему. Понять все это — еще раз. И может быть, не последний.

— Это был достаточно больной вопрос в каждую эпоху.

— Но всегда — неизбежный.

— И который каждый раз будет решаться по-разному. Меняются условия — и с ними взгляды, философия и мораль.

— Но — не безгранично. Есть черта, пересекать которую нельзя будет — никогда.

— Но отодвинуть саму черту? Если это окажется разумным? Даже вопреки эмоциям, которые мешают? Ведь разум выше эмоций, — человек должен пользоваться не ими.

— Без них он был бы намного сильнее?

— Безусловно.

— И перестал бы быть человеком. Стал бы бездушным роботом.

— Я не приемлю слово «душа». Оно годится только для поэзии. Я — за разум. Чистый разум, дающий безграничное господство над природой.

— Это не все, Йорг, — сказал Дан, почему-то довольно мягко. — Не все, что нужно человеку. Мир его не только вне, но и внутри него.

— Но… — Йорг был несколько растерян. — Но мы ушли от того, что я начал тебе говорить. То, что должен сказать до конца, потому что так велит мне мой профессиональный долг. Выслушай, академик Дан, и попытайся понять меня. Как и ты, я думаю о людях Земли, об их будущем. Много вещей из того, что существует сейчас, возникло в эпоху кризиса, и потому некоторые считают, что с его окончанием, которым мы обязаны тебе, должны исчезнуть и они. Не отдавая себе отчета в той пользе, которые эти вещи приносят и еще могут принести.

То, о чем я начал говорить — существующий на Земле порядок воспроизводства человечества — является оптимальным, потому что дает нам наиболее здоровое и способное потомство; дети воспитываются исключительно специалистами-педагогами, а остальные, в том числе женщины, освобождены от этого, чтобы продуктивно трудиться.

— Нам это слишком известно с детства, Йорг.

— Но вы почему-то хотите это разрушить: хотите того, что желал сделать ваш друг — Лал.

— Совершенно верно. Тебе это, видимо, известно.

— Да: до меня дошло то, что ты говоришь и к чему призываешь. Но будут ли счастливей от этого люди? Глядя сегодня, как хоронили вы сына, я сказал себе: нет.

— Ничто не дается даром, Йорг. Ты сказал: оборотная сторона счастья — горе.

Я скажу: горе — оборотная сторона счастья. Ты видел сегодня и других наших детей.

— Дан, ты наш самый великий ученый: кризис кончился только благодаря тебе. Но не допускаешь ли ты, что вне своей науки ты можешь заблуждаться? Ты безоговорочно поверил всему, что сказал тебе Лал, но ему свойственно было увлекаться: он был писателем — человеком искусства, а не науки.

— Ты ошибаешься: никто на Земле не знал так историю — и потому не мог разглядеть то, что смог он. Лал раскрыл мне глаза на то, что я уже смутно сознавал сам.

— И многие ли соглашаются с тобой?

— Немногие. Но — есть такие. Будет больше.

— Но еще больше будет против. Вам не дадут ничего сделать.

— Такие, как ты? Я знаю: ты это умеешь. Ева сказала, как.

— Она нарушила закон.

— Мы тоже.

— Но ты знаешь: тебе можно многое, что нельзя другим. Потому что ты — Дан! — выдавил из себя Йорг.

— И поэтому меня слушают многие. И их будет все больше. Люди сумеют понять, что несправедливость, на любой основе, — недопустима, что бесчеловечность губит их самих. Это неизбежно.

— Не думаешь ли, что это тебе легко удастся? — Йорг уже открыто враждебно глядел на Дана.

— Знаю — нет. Вы так просто не сдадитесь. Но и я не остановлюсь. Время — за меня; за Лала, которого здесь, на Земле, вы могли заставить молчать; за Еву, которой ты не дал стать матерью. И нам с тобой не договориться! — он улыбался, глядя в ледяные глаза Йорга.

Часть VI ЕСЛИ НЕ ТЕПЕРЬ.

51.

Они с еще большим рвением отдались пропаганде. Важную роль в ней отводилась скорой постановке «Бранда».

Премьера его пришлась на пятницу. Спектакль начинался утром: было решено показать пьесу всю сразу, а не в два вечера, как когда-то. Премьера шла с Лейли, и миллиарды людей заполнили до отказа зрительные залы с голографическими сценами или уселись дома перед включенными на стенах экранами. Только счастливцы, всего несколько десятков тысяч, заняли благодаря жребию места в огромном театре.

Ждали начала. Переговаривались между собой, обмениваясь тем немногим, что знали о пьесе. Шум сменился тишиной: в зал вошли Дан, Эя и их дети. И сразу тишина сменилась овацией. Только когда они уселись, она смолкла — началось действие.

Открылся неведомый, удивительный мир, где как белый и черный дымы Чюрлёниса сплелись высокий порыв и низкая обыденность. И захватил, поглотил целиком, заставил позабыть обо всем на свете.

Как можно было в сурового Бранда вложить солнечно радостного Лала? Оказывается, можно. Можно, если часами слушать рассказы Дана о нем, если проникнуться самым прекрасным, что было в нем: любовью к людям. Только поняв это можно было создать Бранда — настоящего Бранда. Человека, движимого любовью к людям в ее высшем понимании; борца, жертвующего и собой, и самыми дорогими ему людьми.

И удивительная спутница его — Агнес, исполняемая самой великой актрисой Земли, желание видеть игру которой заставило чуть ли не все человечество отказаться целиком от другого: походов, экскурсий, путешествий. Она была удивительной — как пьеса, которую они смотрели. Она — и не она. Необычная, и как всегда, не похожая на всех актрис Земли, она сегодня будто достигла той вершины, для которой все ранее сыгранное ею было лишь длинной непрерывной подготовкой.

«Что с ней?», спрашивала себя совершенно потрясенная Эя. «Что случилось? Ведь я видела ее столько раз на репетициях, и даже вчера она еще не была такой. Такой естественной, подлинной в каждом движении, каждой интонации, как будто она и не играет. Будто сама именно такая; будто знает все, что должна чувствовать и испытывать Агнес. Какая удивительная правильность всех мелочей! Как если бы она знала, что такое быть женой и быть матерь. Как близка она мне сейчас!».

Именно так! Лишь она одна до конца понимала Агнес — только она прошла и испытала подобное. Остальным еще предстояло понять то, что они сейчас видели. И прошлое возникло перед глазами: вновь увидела себя на Земле-2, перед стереоустановкой. Идет «Бранд», и она еще сопротивляется тому, что станет ее самым большим счастьем и смыслом жизни, без чего она сейчас уже не представляет ее.

Но Лейли не была там с ней — как же могла она так глубоко все понять, так бесконечно уверенно воплотить собой Агнес? Захватить так всех показом того, что было совершенно незнакомо им? Настолько, что они, казалось, поняли и поверили ей?

…В начале первого же антракта Поль вызвал Дана:

— Ну, как??

— Не волнуйтесь: все идет как надо. Ты же видишь!

…И вот, наконец, сцена с цыганкой: Агнес отдает вещи сына — все, чтобы после этого умереть. Эя чувствовала, как комок встал в горле, мешая дышать: возникли перед глазами похороны Малыша. Но боль не мешала с восхищением отметить, как проводила эту сцену Лейли, которая, казалось, читала все, что творилось в душе у нее — Эи. И сумела передать эти чувства зрителям. Как — неизвестно, но в антракте сразу несколько человек подошли к ней и Дану и молча протянули цветы: Эя благодарно улыбнулась им, смахнув слезы.

Сын, наклонившись к ней, тихонько сказал:

— Мамочка, пройди, пожалуйста, к Лейли: она ждет тебя.

Лейли была одна в своей уборной. Бледная, но в то же время, почему-то, казалось, не уставшая. Она встала навстречу Эе.

— Спасибо, Лейли! — сказала Эя. — Как ты играла!

— Тебе спасибо, Эя!

— За что?

— За то, чему ты меня научила. Что дала мне. — Она близко, совсем близко подошла к Эе. — У меня будет ребенок, Эя. У нас с Лалом.

— Что?!

— Я беременна. Кибер-диагност сегодня утром обнаружил это. Я тоже буду матерью, Мама.

— Лейли! — Эя обняла ее, притянула к себе, и Лейли прижалась к ней. Вот и свершилось! Появится их внук: ребенок, рожденный своей матерью — здесь, на Земле. Скоро! «Вот и ответ тебе, Йорг! Его родит женщина, любящая моего сына».

— Лал знает?

— Ну конечно! Он так рад. Но тебе — я сама хотела сказать.

— Лейли! Милая моя! — Эя еще тесней прижала ее к себе.

Ну что, Йорг: с Лейли ты не сможешь сделать то же, что с Евой — мы не дадим! Как бы ты не пытался!

— Лейли, тебе вместе с Лалом надо поселиться у нас. Так будет лучше: мы сможем следить за тобой и во-время подсказать что нужно. И — научить тебя всему, что нужно знать, когда он родится. Хорошо? Так нам будет спокойней за тебя и нашего внука. — Она почувствовала, как дрогнула Лейли. — Тебе будет хорошо с нами.

— Да: мне будет хорошо с вами. — Лейли прижалась лицом к ее груди. — Мне будет очень хорошо с вами!

— Замечательная моя! Если бы ты только знала, как нужно это, не только нам, — то, что ты сделаешь.

— Я — давно это решила: я должна быть такой же, как ты.

— Скажу Дану: обрадую его!

— Да, да: иди к нему, скажи! А я все-таки отдохну немного.

— Отдохни, родная. Ляг и, если сможешь, поспи: тебе теперь надо беречь себя.

— Спасибо! Я не буду спать — только лягу: посмотрю спектакль до конца.

Они поцеловались, как два близких человека; Эя ушла.

«Вот почему она такая сегодня, почему поняла до конца, какой могла быть Агнес. Ребенок! Чудесно!».

Дан протянул ей бутылочку с тонизатором:

— Подкрепись, Мама.

— Не надо: я без него чувствую себя совсем бодрой. От радости — большой радости. Слушай, Отец: у нас с тобой будет внук. Или внучка. Ребенок нашего Сына. Лейли мне сейчас сказала.

— Она — ждет ребенка?!

— Да. И они будут жить с нами: она сразу согласилась, когда я сказала ей, что так будет лучше. Я в первую очередь хочу обезопасить ее от Йорга.

— Ты права, Мама: он слишком умен и осторожен, чтобы повторить с ней то, что с Евой, но в состоянии придумать что-то другое. Неизвестно, не толкнет ли его известие о беременности Лейли на решение «отодвинуть» границу дозволенного. Пусть будет с нами: мы поможем ей во всем.

— Слушай: тебя скоро будут называть дедом. Меня бабушкой. А я чувствую, будто совсем помолодела. Какой день!

— Замечательный! Ты видишь, что происходит: этот спектакль как будто слил всех воедино. Я не вижу никого, кто остался бы равнодушным. Они смотрят и верят. Больше, чем нам. Искусство действует на них сильней, чем наша пропаганда: мы пытаемся воздействовать на их разум, а оно — на их чувства.

— Ты же знал это: сам воспользовался — на мне.

— Да, да, Мама. «Бранд» разбудит их, поможет начать понимать нас.

— А вот и Дети!

Они шли обнявшись. Дан и Эя повернулись к ним, и по счастливой улыбке Мамы Сын сразу понял, что Они уже знают.

Говорить ли об этом Милану? Она была в смятении. Чем дальше, тем трудней она себя чувствовала. Категорическое неприятие того, что несли с собой Дан и Эя — где-то позади. Позади полное непонимание и нежелание понять. То, что приходилось слышать от них, незаметно проникало в сознание и оседало там; то, что она увидела, заставило задуматься и начать сравнивать многие вещи.

Большую роль сыграло участие в «Бранде», на которое она согласилась только по настоянию Милана. Дан и Эя прилетали на репетиции, и ей не раз приходилось слышать их рассказы и ответы на бесконечные вопросы Поля. Действовали общий настрой и необычность постановки. И в какой-то момент она почти с испугом почувствовала себя в середине между теми и этими: Дан, Эя, Лейли — уже не были попрежнему чужими, и их идеи — враждебными.

Сегодня особенно. Еще стояли перед глазами сцены и декорации, звучали слова и музыка, сопровождавшая действие. Они, стоящие на сцене, — и она со всеми, вместе с ними, одна из них. Гора цветов. И снова буря овации — когда Поль с охапкой цветов подошел к Дану и Эе и протянул ее им. Казалось, все слились в едином порыве.

Несмотря на огромную усталость, настроение было таким, что невозможно было расстаться, разойтись. Заняли целиком большое кафе: шумели, как на пиру.

Рите было хорошо. Она не помнила ни о Милане, ни о его Йорге. Все присутствующие: Дан с Эей, их дети, Поль, Лейли, актеры, статисты — казались ей самыми близкими. Хотелось сказать каждому что-нибудь приятное. И смотреть на Дана, сидевшего рядом с Полем.

Они негромко разговаривали, потом вместе вышли, Эя осталась в зале — значит, они где-то поблизости.

…Да, они были недалеко от входа: Поль сидел в кресле у кустов, Дан расхаживал рядом.

— …И что же дальше? — донеслось до Риты.

— Не знаю, отец. Буду искать новую пьесу.

— Я — не об этом.

— О чем же? Я, кажется, не очень понимаю: извини, очень устал.

— Твоя постановка сделает немало: она уже пробудила в людях новые чувства и мысли, — я все время наблюдал, я видел это. Они должны теперь более внимательно слушать, что говорим мы и те, кто уже слушал нас.

— Я рад.

— Но ты — сам?

— Я?

— Ты. Будешь ли с нами? Станет ли для тебя самым главным то, что является нашей основной цель — или ты просто будешь сочувствовать нам, и только?

— Нет. Буду с вами — целиком.

— Тебе не надо еще раз подумать?

— Нет. Ждал лишь, когда ты спросишь: я уже решил это твердо.

— Ты хорошо понимаешь, насколько будет трудно?

— Меня это не пугает. Скажи лучше — что я должен делать?

— Пока — единственно возможное: распространять идеи Лала.

— Понятно! Но я хотел бы бороться за них и своими средствами.

— Само собой!

— Нужно найти еще пьесы, как «Бранд». Но они — даже «Бранд» — не совсем то, что нужно. Привлечь бы к нашему делу кого-нибудь из драматургов!

— Безусловно, стоит: займись этим.

— И еще: ввести в репертуар пьесы Лала, сделать постановки по его книгам.

— Ты подсказал мне хорошую мысль, Поль. Надо получить доступ в его личный архив. Он слишком долго был вынужден молчать, и мы можем обнаружить там то, что сейчас нам не могут помешать поставить.

— Великолепная мысль, отец! Он говорил тебе о каких-либо неопубликованных вещах?

— Как ни странно, нет. Только об одной — еще только задуманной. Сказал в ночь, когда погиб. Там, на Земле-2.

— Ты говорил мне: он хотел использовать то, что рассказал ему ты.

— Да. Страшная история.

— Расскажешь ее?

— Не сейчас.

— Хорошо: я слишком устал. — Поль замолчал, задумался. — Значит, нас будет трое?

— Трое?

— Ты, Эя и я.

— Нет. Есть еще.

— Есть?

— Есть. Ева…

— Та, что вела борьбу против отбраковки?

— Она самая. Уже встречалась с бывшими участниками их движения, чтобы побудить их примкнуть к нам. Еще Ли, ее воспитанник.

— Космический спасатель N1?

— Да. Он примкнул к нам еще там, на Экспрессе. Обещал вести пропаганду в Малом космосе.

— И все пока?

— Нет. Еще человек, который собирается сделать самое нужное сейчас: Лейли.

— Лейли? Ну да: от нее мы же впервые узнали идеи Лала.

— То, что она сделает — важней всего. Ты должен знать: Лейли беременна.

— Что?!

— Она родит ребенка. Сама: на Земле — первая. Тогда решатся и другие, — в первую очередь из числа бывших участников борьбы против отбраковки, мечтавшие об этом. Сейчас они не решаются сделать это: до сих пор напуганы тем, что сделали с Евой.

— С Евой?

— Ты не знаешь? Впрочем, конечно: откуда? Ева пыталась сама родить ребенка, и генетик Йорг воспользовался ее привязанностью к Ли: угрозой бойкота не только ей, но и ему. Йорг понимал: Ли никогда не примкнет к бойкоту своей «мамы Евы», и тем принудил ее к аборту.

— Не попытается он что-то сделать и Лейли?

— Принудить ее к аборту угрозой бойкота он не может: понимает, что я не дам. И пытаться не будет. Это умный враг. Опасный. Он был одним из тех, кто заставил молчать Лала. Теперь пытался обезвредить меня. Тело Малыша нам отдали именно тогда не случайно: хотели, растравив рану, расслабить — чтобы уговорить. Йорг сразу после похорон пригласил к себе в институт — под предлогом объяснения причины смерти Малыша. Мы объяснились — достаточно ясно: он ненавидит меня, как раньше Лала — он умеет ненавидеть. Больше, чем любить.

— Тем более! Лейли…

— Она будет жить с нами: со мной и Эей. Так будет спокойней: и нам, и ей. Все необходимое мы знаем и делать умеем. Ведь помимо всего прочего это будет наш внук. Или внучка! — он улыбался.

— Я тоже послежу, чтобы никто не мог… Мало ли!

— И, кроме того, чтобы сама Лейли не делала то, что нельзя. В том числе — переутомлялась.

— Конечно: я понимаю.

— Я ознакомлю тебя с тем, что необходимо. Но ты совсем устал: даже говоришь с трудом. Не пора ли нам вернуться?

— Да: сейчас пойдем.

Вот это новости! Рита чувствовала, как сильно колотится у нее сердце: скрытая толстым стволом старого дерева, она слышала весь их разговор.

Если они сейчас пойдут обратно, то обязательно наткнутся на нее! И она решила сама подойти к ним.

— Знаешь, Поль, это Йорг решил оказать нам услугу: взял с собой звукоустановку с записями траурной музыки. Никто об этом не подумал — один он: стоял возле нее, пока я не заметил. Он включил Реквием Моцарта, — только те его части, что усиливают грусть и отчаяние: Requiem и Lacrimosa. Пусть же теперь весть о беременности Лейли прозвучит для него как Dies irae (день гнева). — Он нагнулся и, сорвав какую-то былинку, начал растирать ее пальцами.

Рита вышла из-за дерева.

— А, Риточка! — Дан улыбнулся и протянул ей травку — она почувствовала запах полыни. — А ты молодец! Как крикнула: «Прест сбежал!» Мне аж не по себе стало.

— Да, удивительно: получилось! А ведь когда Лейли привела тебя, я не верил, что у тебя что-нибудь получится. Каюсь!

— Когда — стало получаться?

— После той ночи — когда мы были с тобой у них.

— Значит, теперь ты мной доволен?

— О, да! Если бы ты была моей аспиранткой, я бы представил тебя к защите. Честное слово! Я готов с тобой еще раз погибнуть в лавине. — Поль взял ее за руку, но она мягко отстранилась.

— Пойдем обратно.

— Да, действительно! Ведь уже и расходиться пора.

…Так говорить или не говорить Милану? Новостей не меньше, чем было в первый раз, и не менее важные. А ей почему-то не хочется ничего им говорить.

Особенно Йоргу. Что он может предпринять? Против Лейли. Против Дана, который так смотрел на свою дочь, что невозможно забыть. Dies irae — День Гнева: да, так прозвучит для Йорга весть о беременности Лейли. Эта мысль вызвала удовлетворение.

Пусть узнает! Она сама скажет. Это поможет не потерять его доверие: тогда она во-время сумеет узнать, если они задумают как-нибудь навредить Лейли — и успеет помешать, не дать сделать.

И она вызвала Милана.

— Поздравляю! С такими талантами, как ваши, даже подобный бред становится занимательным.

— Есть новость.

— Да? — он сразу насторожился.

Сообщила ему о Лейли. Внутренне усмехнулась, видя, как он сразу стал бледнеть.

— Ждать тебя?

— Нет. Сама понимаешь, мне сейчас не до этого.

О Еве и Ли она не сказала ни слова.

52.

Постановка «Бранда» сделала свое дело: пробудила широкий интерес и вызвала разговоры о смысле жизни, об ушедших явлениях — материнстве, семье. Сравнивали былое с нынешним. В разговорах мешали имена персонажей Ибсена и живых современников: Бранда и Дана, Агнес и Эи. В этих условиях идеи Лала, шедшие от тех, кто слышал о них от Дана, встречали повышенный интерес и распространялись дальше: с ними знакомилось все больше людей.

Нельзя было сказать, что идеи эти сразу встретили понимание — существующее положение неполноценных подавляющему большинству казалось совершенно естественным: каждый должен делать то, что может. Интересы человечества в целом — прежде всего! И тогда, когда оно билось в поисках выхода из кризиса, и сейчас: отказ от использования неполноценных лишь создаст излишние, к тому же — совершенно неоправданные трудности.

Ответная критика новых идей была тщательно аргументирована и большинству казалась убедительной. Отпор носил характер заранее организованного дела — Дан это видел ясно: Йорг и иже с ним не теряли время даром.

Однако остановить совсем распространение идей Лала они не могли. И хотя о появлении сторонников этих идей говорить было еще рано, многие познакомились с ними. Пока — только познакомились: узнали то, чем совсем не интересовались раньше, о чем почти не имели и представления. По сравнению со временем, когда самого Лала не хотели даже слушать, это было немало.

Но выступления обеих сторон не использовали средства всемирной информации. Дан считал это еще преждевременным, — его противники не желали, как и раньше, привлекать излишнее внимание к социальным вопросам, стараясь по возможности загасить обсуждения и споры. Кое-что им, действительно, удалось: по истечении некоторого времени интерес к новым идеям начал ослабевать.

Как раз в это время у Дана появился неожиданный союзник.

Просматривая объявления «газеты» в кабине, мчавшейся по подземному путепроводу, Дан даже сразу не поверил себе, увидев вдруг перечень произведений Лала: книг, фильмов, эссе, статей. В конце — «Воспоминания о Лале». Автор — Марк. Лал, кажется, упоминал это имя. Очутившись на поверхности, сразу сделал запрос по компьютеру. Марк — бывший главный редактор «Новостей», теперь — просто один из их сотрудников. Да, да: это же шеф Лала в «Новостях» — Лал несколько раз говорил о нем, довольно тепло.

Дан сделал вызов. На экранчике радиобраслета появился человек с совершенно седой головой.

— Добрый день!

— Хороший день, Дан!

— Я хочу поговорить с тобой.

— Нам — давно пора. Можно и сегодня: где предпочитаешь встретиться? — И Дан назвал место: в парке — там, где когда-то впервые увидел Лала. Несмотря на занятость, с трудом дождался вечера и явился туда на полчаса раньше.

Пень, на котором он сидел тогда, хорошо законсервированный, сохранился до сих пор — Дан сидел на нем, погруженный в воспоминания, когда на дорожке среди старых деревьев появилось самоходное кресло.

Марк отпустил кресло и подошел к Дану; тот подвинулся, давая ему место рядом.

— Ты хотел поговорить о Лале?

— Да.

— Тогда давай лучше пойдем. Я люблю ходить — это помогает думать.

— Я тоже.

— Только идти далеко: разговор будет долгим. — И они двинулись по аллее.

— Я когда-то часто ходил здесь, — начал Дан после нескольких минут молчания. — Там, — он указал в сторону пня, — я в первый раз ждал Лала.

— Он был тогда один из лучших корреспондентов «Новостей». Поэтому я поручил интервью с тобой ему.

— Он был довольно молодым, — и меня удивило, сколько он знает. Я почему-то сразу почувствовал, что он совершенно не такой, как все.

— Он уже тогда был необыкновенным — на голову выше других. Да: невероятно много знал. Я думаю, кем был он — больше всего: журналистом, писателем, историком?

— Мыслителем.

— Да: в первую очередь — им. Я познакомился с ним на защите его докторской диссертации: он поражал своим пониманием истории. Как истории социальных отношений — как понимали ее в былые эпохи.

— Он мне говорил, что работа в «Новостях» помогла ему и столкнуться с неполноценными, и потом собрать материал о них.

— Да. Он написал тогда о них свою первую книгу, но я отговорил его от ее публикации. Он согласился тогда со мной, но продолжал думать главным образом о них. Он уже не мог иначе: потому что начал понимать то, что не мог и не хотел никто. Я — тоже.

— Он был вынужден тогда молчать.

— Я знал это: он показывал мне материалы, которые собирал, но мы не публиковали их. И когда он пытался высказаться, его не хотели слушать. Я послал его тогда в Малый космос — он вернулся оттуда не изменившись, хотя совсем прекратил говорить о своих взглядах на неполноценных.

— Мы были вместе в это время.

— Он тогда все силы отдавал на признание твоего замечательного открытия.

— И молчал о своем. Ни слова даже мне.

— Он потом выступил вместе с участниками движения против отбраковки, но в своих высказываниях шел гораздо дальше их. Я боялся, что с ним расправятся — подвергнут длительному бойкоту. Очень боялся. К счастью, широкая огласка была невыгодна его противникам, и он вместо бойкота отделался ссылкой в Малый космос — под видом командировки «Новостей». Я боялся за него и потом, когда ты после обновления помог ему вернуться: боялся, что он займется прежним. Возможно, опираясь на тебя. Я попросил его связаться со мной при подлете к Земле; он знал, что я очень беспокоюсь за него — сделал это. «Будь благоразумен», — сказал я ему тогда. — «Может быть, ты и прав, но твое время еще не пришло». И он пообещал мне.

— Он нашел более верный путь.

— Я сразу понял это, когда вы вернулись с детьми. Но без него! — сказал он с горечью. — Почему ты не сумел сберечь его? Все, все расскажи мне!

Они шли и шли, часто ускоряя шаг и не замечая этого. Дан говорил, Марк слушал — жадно. О последних годах жизни Лала: нашего Лала. Дан видел: этот человек слушает и понимает его, как до сих пор кроме Евы — никто.

Уже совсем стемнело, звезды были на небе.

— Скоро ночь, а нам еще о многом нужно поговорить.

— Разве ты уже хочешь спать?

— Нет, конечно. Но меня ждут: моя семья.

— Жаль!

— Нет, ты не понял меня. Я предлагаю тебе полететь со мной. Ко мне домой. Ты увидишь мою семью; поужинаем все вместе, и потом мы продолжим наш разговор. Ты согласен быть сегодня моим гостем?

— Гостем? Древнее слово: гость, — забытое слово. Я с благодарностью принимаю твое предложение. Вызывай аэрокар.

… - Я привел гостя, Мама, — сказал Дан, вводя Марка. — Это редактор Марк, бывший шеф нашего Лала.

— Добро пожаловать, сеньор! — Эя сложила ладони перед грудью; так же приветствовали его остальные.

Это был необычный для Марка ужин — первый такой в его уже почти прожитой жизни. Все сидели за большим столом, на котором стояли большой кувшин с молоком и блюдо с лепешками. Эя сидела во главе стола и наливала всем молоко в глиняные кружки. Ели молча, но по тому, как они время от времени смотрели друг на друга или обменивались несколькими словами, чувствовалось, насколько они близки. Подобное Марк видел разве только среди космонавтов.

Особый интерес у него вызывали дети Дана: рыжеволосый серьезный юноша рядом с великой актрисой Лейли и сидевшая напротив него девочка, иногда улыбавшаяся ему — и которой он невольно улыбался в ответ.

Поев, они еще немного посидели за столом, — потом Дан сказал:

— Тебе пора ложиться, Дочка.

Девочка стала прощаться. Поцеловав родителей, она подошла к Марку и сказала:

— Я тебя тоже, пожалуй, поцелую, дедушка! — и, обняв за шею, чмокнула в щеку.

— Тебе бы тоже уже не вредно лечь, — обратился Дан к Лейли, когда девочка ушла.

— Отец, но я-то не маленькая, — улыбнулась Лейли.

— Он все равно не отстанет, можешь мне поверить: я это испытала на себе. Но вообще-то, он прав: ложиться тебе надо пораньше, — сказала и Эя.

И Лейли тоже ушла, а с ней и юноша.

— Лейли ждет ребенка, — сказал Дан, несколько ошарашив Марка. — Поэтому они живут с нами: мы решили, что так лучше.

Марк кивнул: понятно, что лучше, — ему не нужно объяснять.

Дан увел его на террасу. Вскоре пришла и Эя с пледом.

— Укройся, — сказала она Марку, — ты можешь озябнуть.

— Спасибо! — ответил он, тронутый ее заботой.

— Я рассказал ему о Лале, Мама, и обо всем, что было с момента нашего отлета и до возвращения. Теперь ты: расскажи ему о Еве.

…- Йорг, Йорг, — задумчиво произнес Марк. — Он был в числе тех, кто травил Лала. Умен, осторожен, довольно редко ошибается. Имеет огромный авторитет: фактически, координатор наиболее крупных исследовательских работ, ведущихся генетиками; крупный исследователь сам, автор очень большого количества работ — да, очень плодовит. Человек, для которого существующий способ воспроизводства является абсолютом, не подлежащим сомнению. Типичнейший из тех, для которого ничего не существует вне науки, которой он занимается — Антилал. И он умел ненавидеть.

— История с Евой подтверждает, что не перестал. Но он может и бояться.

— Это я знаю: поэтому он и осторожен. Когда-то он обратился ко мне с предложением послать Лала в длительную командировку в Малый космос. Дескать, ему жаль, что такого талантливого писателя из-за его не прекращающихся антисоциальных высказываний подвергнут бойкоту. Если я хочу спасти его, надо поторопиться. И я поторопился: они и тогда не знали пощады — я слишком хорошо это знал.

— Как и сейчас. Поэтому мы предпочли, чтобы Лейли сейчас жила с нами.

— Ты прав: они способны на многое.

— Даже больше, чем все думают.

— Перейти черту дозволенного?

— Подожди, — Дан включил каталог и почти сразу нашел нужную запись.

«Но — отодвинуть саму черту? Если это окажется разумным? Даже вопреки эмоциям, которые мешают это сделать?».

— Голос Йорга, — сказал Марк.

— Он сказал это, когда пытался нас уговорить — сразу после похорон Малыша. Хочешь послушать всю запись?

— Очень.

— Ты не устал? Время позднее.

— Но вы не спите.

— А твой возраст?

— Пусть он вас не волнует. Ваша дочка поцеловала меня, — улыбнулся Марк, — и я сразу помолодел.

— Дети чувствуют хороших людей, — сказала Эя.

— Спасибо, Эя. Вы не беспокойтесь обо мне. Пейте ваш кофе, а мне возраст дает одно преимущество — возможность обходиться без него.

Он сосредоточенно слушал запись, порой кулаки его сжимались.

— Так, Дан. Время за нас — за Лала. Им с нами не договориться. Будет бой: за возврат к тому, что когда-то стало благодаря прогрессу науки и технологии.

— Тогда исчезло неравенство, существовавшее на экономической основе — потому что уже всем всего хватало. Но оно незаметно вернулось, проникло снова — уже на совершенно другой основе. И его снова нужно уничтожить. Лал сказал это.

— Да, Дан, так. Мы должны как можно скорей опубликовать все его работы.

— Разве ты уже не сделал это?

— Я? Только дал подборку того, что было опубликовано когда-то — кроме моих воспоминаний, только что написанных. У меня есть еще кое-что: то, что он приносил мне давно еще, и последняя его книга «Неполноценные: кто они — и мы?», которую принес уже незадолго до отлета. Я читал их не раз, когда вас не было на Земле. И думал. Было более чем достаточно времени. Их пора публиковать: передать в Центральный архив. Я ждал только разговора с тобой, чтобы сделать это.

— Прекрасно! — Новый союзник не ждал его указаний: сам знал — подсказывал, что надо делать.

— Но что еще находится в его архиве? Необходимо получить доступ в него. На это имеешь право главным образом ты.

— Я уже дал запрос.

— И что?

— Пока так и не получил ответ.

— Повтори запрос. Предупреди, что в случае отрицательного решения ты сразу поставишь вопрос на всемирное голосование.

— Ты прав — так и сделаю: Йорг не любит шума.

— С этим надо торопиться. Пусть читают все, что написал он — ты ознакомил с его взглядами еще не слишком многих.

— Лал учил меня: когда надо — не торопиться. Его взгляды должны постепенно проникнуть в сознание людей.

— Но ускорить этот процесс уже можно. Надо готовить ситуацию, когда ты сможешь выступить по всемирной трансляции, — чтобы тебя к тому моменту могли понимать.

— Это не скоро, — во всяком случае, не раньше, чем родит Лейли. Мое преждевременное выступление недопустимо: оно будет только на руку нынешним консерваторам — Йоргу и другим. Я понимаю, как трудно ждать, как хочется скорей осуществить то, к чему призывал Лал. Но он учил и терпению.

— Я ведь — когда-то сказал ему: «Может быть, ты и прав, но твое время еще не пришло». Это было давно. Не знаю, понимал ли я его тогда до конца. Нет, скорей всего. Сегодня я почувствовал это, когда очутился среди вас, ужинал вместе с вами, с детьми, и девочка улыбалась мне. Впервые меня поцеловал ребенок. Мне было слишком хорошо, потому что все это было нужно мне, но я никогда не знал этого. А Лал знал. Знал с самого начала: это было уже в его докторской диссертации. Понимание того, что необходимо мне, каждому, всем — тепло и близость. Жаль, что я понял это слишком поздно, чтобы смочь сделать что-нибудь для себя самого.

— Приходи к нам как можно чаще. Мы будем рады тебе. Дочка станет каждый раз говорить: «Дедушка пришел!».

— Спасибо, друзья мои. А то ведь — все вокруг забыли такие прекрасные слова: любовь, доброта. И без этого стало хуже. А Лал… Да, Лал…

— Отец, скажи: ты очень любил его?

— Да. Я чувствовал, как он мне дорог, даже когда еще не понимал его. Теперь я знаю: приходит его время. Начнется рассвет.

— И буквально — тоже, — сказала Эя: — Скоро.

— А? Да, правда. Звезды гаснут, ночь кончается. А вы совсем не спали!

— И ты — тоже.

— Я-то что? Мне никогда не было хорошо, как сегодня. И значит — ночь не пропала даром.

В «газете» появились еще названия произведений Лала — тех, что были у Марка: он действовал.

Дан сделал новый запрос на раскрытие личного архива Лала, полная копия которого была сделана перед отлетом к Земле-2. Передал свою просьбу именно так, как посоветовал Марк, и, уже без промедления, получил ответ: архив Лала передавался ему — для этого существовали достаточные причины.

Они целиком отдались изучению его. Втроем — при самом активном участии Марка. То, что Дан и Эя передавали другим по памяти, они обнаружили записанным там. Но самое ценное было в монографии Лала «Неполноценные: кто они — и мы?» — книге, оставленной им Марку. Это был фундаментальный труд, с которым он, почему-то, не ознакомил их там. Она находилась в той части его архива, которую он не успел перезаписать в их общий. Но она была велика, и они предпочли для начала опубликовать другие его книги и статьи. Их передавали в Центральный архив, переписывали в его память. И на следующий день в «газете» появлялись их названия и аннотации.

— Как быстро у тебя это получается: неужели никто не мешает? — удивлялся Дан. Марк отвечал:

— У Лала было много друзей, не единомышленников — просто любивших его: они не отказываются сейчас помочь.

Потом наступила очередь невероятного количества фактического материала и статистических данных. Предстояла длительная работа по их разбору.

Одновременно в архиве копались Поль и Лейли: искали его еще не известные литературные произведения. И ничего не нашли: было лишь то, что Лал опубликовал или поставил еще до отлета. Казалось странным: свои взгляды он, похоже, не отразил ни в одном из своих художественных произведений. Почему?

— Не успел. Он собирался писать большую книгу о нашем времени. Сказал об этом мне там — буквально за час перед гибелью.

— Он хотел включить в нее рассказанную тобой историю, которая потрясла его. — напомнил Поль. — Ты обещал мне рассказать ее. Может быть, она и есть то, что надо нам?

— Хорошо. После ужина.

Ужин поэтому прошел быстро. Только Дэя, видя, что никто не собирается расходиться, заупрямилась, не желая уйти к себе:

— Я тоже немного побуду с вами.

— Пойдем, пойдем! — Марк взял ее за плечи. — Будь умницей!

— А ты нашел для меня какую-нибудь интересную книгу?

— Нашел: по этой пластинке вызовешь ее сразу, — он увел девочку. Пришлось ждать, пока он вернется.

Дан обдумывал — как начать: с какого момента? Все с нетерпением поглядывали на него. Он обвел их взглядом: Эя, которая хорошо знала историю его спасения; Поль, Лейли — с отяжелевшей фигурой и чуть подурневшим лицом: а ему она казалась оттого трогательно прекрасной; Сын, сидящий рядом с ней: так и не хватило времени закончить их разговор, поговорить с ним — может быть, рассказ о Ромашке послужит ответом на его сомнения. Сейчас придет Марк. И в сборе будут все, кроме Евы и Ли — все, кто пока составляет кружок его единомышленников, последователей идей Лала.

Прошлое встало перед глазами. То страшное время, явившееся началом перемен, которые предстояло теперь завершить. В него вплелось другое воспоминание: как рассказал свою историю там, за не один световой год отсюда, под неотрывным взглядом Лала. Дан поднял глаза: так же неотрывно тоже смотрели на него все и на этот раз.

…Полю казалось, что каждое слово впивается ему в мозг. Все, что рассказывал Дан, отчетливо возникает перед глазами. История жуткая. Кажущаяся невероятной. Такое не придумаешь.

Что он сделал, чтобы завоевать ее доверие? Ничего — ему было плохо, он был слаб и жалок. А она могла — испытывать жалость: гурия, неполноценная, необразованная, не понимающая многое — слишком многое из того, что знают полноценные. Но чувство жалости — глубоко человеческое чувство, почти забытое полноценными, свойственно ей, как и многим другим ее собратьям.

Жалость — сочувствие чужому страданию, стремление облегчить его, помочь. Но ведь и полноценные, когда в этом появляется нужда, спешат на помощь другому. В первую очередь, врачи и спасатели — те, кто продолжает носить погоны; это их долг, ради которого они могут даже жертвовать собой, как нередко и было со спасателями. Они способны на это, но что такое жалость — почти не вспоминают.

Раньше это слово было в названии одной из профессий. Какое? Надо вспомнить! Так: врачи, медицинские сестры… Да! Сестры. Сестры милосердия! И братья милосердия. Милосердие — другое название жалости.

Но откуда она знает это чувство? Кто говорил ей о нем? Никто! Ее учили лишь искусно удовлетворять похоть любого, кто этого пожелает. А она — знает: это в ней, глубоко. В ее натуре, оставшейся человеческой, несмотря на то, во что ее превратили. «Тебе плохо, миленький?», «Это нехорошо говорить, миленький, но тебе плохо, а я больше ничего не знаю». И даже: «Рыбок тоже жалко». Она может, оказывается, очень многое: забыв о себе, своей жизни, своей внешности, являющейся залогом ее существования, — не дать совершиться страшному, отчаянно бороться, а потом изрезанными руками прижимать его голову и плакать над ним.

Так смогла дать она ему возможность перейти через слабость — и совершить самое великое открытие своей эпохи. Если бы не она: если бы вместо того, чтобы броситься, повиснуть всей тяжестью на его руке, сжимающей острый осколок стекла, — испуганно забилась бы в угол, в страхе закрыла лицо руками! А ведь не могла понимать, кто он — что он такое. Просто: измученный «миленький», которого очень жалко, и не надо, чтобы он резал себя стеклом, как гурии, которые кричат «Не хочу больше!».

Жалела — и потому могла делать, приносить добро: она не была нулем рядом с полноценными. Благодаря ей — выжил Дан.

А она? Она сама? Гурия с обезображенными, порезанными руками?

— И даже сейчас я не знаю, что стало с ней: мне не ответят. — Дан замолчал, задумался.

…- Это материал, мощнейший — для книги: Лал был прав! — Нарушил Поль долгое молчание.

— Он эту историю назвал доказательством — социальной теоремы человеческой сущности неполноценных. А для меня она послужила причиной, почему я сразу принял то, что о них думал он.

— А мне было гораздо труднее это сделать: я думала, как все. Дан рассказал о Ромашке, споря со мной. Перед этим Лал показал нам старинный фильм: «Хижина дяди Тома» — об американских неграх-рабах. Я была возмущена, как белый хозяин обращался со своим рабом, который был образованней и умней его. «Как такое могло существовать?» — спросила я Лала. А Дан сказал, что — его — удивляет, что нечто подобное может существовать в наше время. «Что ты имеешь в виду?» — спросила я его, и у нас произошел первый разговор о социальном расколе нашего общества. Впрочем, мы уже об этом рассказывали.

— Вы опускаете подробности: они могут оказаться сейчас весьма существенными, — заметил Поль.

— Ты уже решил? Делать из нее постановку?

— Я уже думаю, как. Так и будет называться: «Гурия». Даже лучше: «Райская дева». Нет: «Дева рая»! А?

— Пожалуй! Лучше не придумаешь: ад — в раю для других. Это поймут, — поддержала его Лейли.

— Но мне нужны подробности. Все до конца как было. Расскажите их. И не бойтесь повторяться.

— Хорошо. Это было на следующий — по бортовым часам — день после переноса: Дан объявил его праздничным. Мы отдыхали после бани, и Лал предложил посмотреть «Хижину дяди Тома». Он выполнял этим обещание, данное накануне: Дан сказал ему, что он почему-то все время что-то не договаривает; Лал ответил утвердительно, но не хотел тогда говорить, что — обещал сделать это потом.

Тогда — на мой вопрос «Что ты имеешь в виду?» Дан ответил: «То, что существуем мы — полноценные и они — неполноценные; то, что даже хуже рабства, потому что раб мог освободиться». Я правильно рассказываю, Отец?

— Да, Мама. Продолжай, пожалуйста.

— Я слушала то, что они говорили о неполноценных, и мне казалось, что они не правы. Мои представления ничем не отличались от общих.

Неполноценные — жертвы естественной причины: полученных от рождения низких умственных способностей; с этим невозможно бороться, и существующее их положение — единственная возможность для них быть полезными для общества. Все равно, ни на что другое они не способны: они ужасно примитивны. «Они тупы и совершенно бесчувственны», — сказала я — и Дан закричал: «Нет! Они примитивны? Да. Но их же почти ничему и не учили: поставили в детстве крест на их способностях и успокоились. Но они — не бесчувственны. Нет! Я знаю. Я это совершенно точно знаю!».

Все настолько были увлечены, что совсем не обращали на него внимание. Даже Лейли. И это хорошо: что никто не видит и не понимает, что с ним сейчас творится.

Прекрасная планета — Земля! То, что знал лишь по книгам и фильмам, он увидел воочию: леса с невообразимым многообразием деревьев, кустов и трав; насекомых, опыляющих цветы; птиц, за полетом которых следишь, не в силах оторвать взгляд. Воздух, которым легко дышать. И, главное — миллиарды людей: это планета людей.

Родная всем планета. Здесь люди появились, и нет для них ничего естественней и привычней Земли. По ней тосковали там Отец и Мама. И Сестренке Земля-1 нравится больше, чем далекая Земля-2.

Один он уже вскоре начал тосковать по ней. Еще в горах — до того, как появились в большом мире. По ее безмолвным, безлюдным просторам и молодым лесам — по всему, что было привычно и предельно понятно.

Много прекрасного на Земле. Здесь его Лейли. Его товарищи. Скоро появится маленький, которого родит Лейли.

Но здесь же и проблемы, которых не было раньше. Как все просто и понятно было там, на Земле-2. И все, что тогда говорил Отец, не вызывало сомнений. Здесь, на Земле, многое оказалось не таким, как издали: при близком знакомстве былая уверенность в том, что он прежде знал, стала зыбкой.

Отец так и не поговорил с ним после похорон Малыша. По горло был занят, да и у него самого пропало острое желание. Хотелось почему-то попробовать разобраться самому. Понять, почему прав Отец, в чем он, в общем-то, не сомневался.

Но это желание не было главным: Арг, с которым он виделся часто, говорил о скором начале строительства суперэкспресса. Полет обратно, на Землю-2, с большим количеством поселенцев — это занимало в первую очередь его мысли: он присматривался ко всему, что могло понадобиться, быть полезным там; намечал, что необходимо будет изучить до отлета.

… Отец все же ответил ему. Сейчас. Этой историей. Вольно или невольно сказал ему главное. Он понял, что не все лежит на поверхности: чтобы постигнуть по-настоящему, надо заглянуть глубже. Был поражен, услышав, что Мама тоже сказала когда-то: «Они ужасно примитивны. Они тупы и совершенно бесчувственны». Это ясно: он был не прав, когда после единственного соприкосновения с ними стал думать так же. Не прав — правы Лал Старший, Отец, Мама.

Но ясно было и другое: несмотря на правоту, дело, которому они себя целиком отдали, не сможет стать главным для него. То, чему он может посвятить себя — Земля-2, прекрасная, еще безлюдная. Дело его родителей — не станет его делом: он не отвергает учение Лала Старшего, но и не сможет стать соратником Отца. Просто, оказывается, у них разные пути в жизни, и ни один из них не может иначе.

Это наполняло горечью. До сих пор он не представлял себя отдельно от них: от Отца и Мамы; был с ними единым целым, даже когда в его жизнь вошла Лейли. И в будущем — все рисовалось вместе: Земля-2 и родители с Сестренкой — они все вернутся туда. И Лейли с ними.

Теперь понятно, что это не так: он не сможет, не станет ждать, пока они добьются победы идей Лала Старшего; они — не улетят, не добившись ее, не доведя до конца главное свое дело. Долго — наверняка, долго. И может быть, уже никогда не покинут Землю. Значит, придется расстаться: надолго — или навсегда. Только Лейли улетит с ним. Сестренка? Вряд ли. Она останется с Родителями.

А пока он здесь, он будет оказывать поддержку Отцу: он не имеет право поступать иначе, несмотря на то, что их цели мешают друг другу — Арг тут прав. Но большего для Отца он сделать не сможет: подготовка потребует его всего, целиком.

Пришедшая ясность не принесла облегчения. Наоборот. Ему было необычайно грустно.

53.

— Наконец-то! — так встретил Цой у себя Лейли и Поля. — Надеюсь, можете чем-то порадовать меня?

— Угадал.

— Нашли таки что-то в архиве Лала?

— Нет, к сожалению. Не обнаружили ничего — для нас.

— Этим порадовать и пришли?

— Не торопись. Есть — другое: не хуже.

— Ну, ну! Выкладывайте.

Поль попытался коротко пересказать историю Дана.

— Подробно познакомишься по записи.

— Да и так видно: материал потрясающий! По-моему, то, что надо. «Бранд» вам годился только для начала. Согласитесь, в нем слишком многое можно было принять лишь с оговорками: цель его, в общем-то, недостаточно определенная, туманная.

— Ибсен же не был нашим современником.

— И потому его могут использовать и те, и другие.

— Каким образом?

— А таким: ваш бывший Фогт ставит «Дикую утку». Тоже Ибсен — но это «Бранд» наоборот.

— Сегодня они репетируют?

— Да. Сможете зайти — посмотреть. Ибсен — против Ибсена. Неглупо, надо сказать.

— Ответный ход.

— Следующий опять за вами.

— Как ты сам-то относишься к этому?

— Я? Мне больше по душе вы и Лал. Со временем, конечно, у меня чересчур туго, но кое-что до меня таки доходит: похоже, верно. А теперь — к делу. Сценария — нет?

— Каркас у меня есть, остальное — по ходу постановки. Материал такой, что нельзя ничего ни добавлять, ни менять.

— Количество исполнителей?

— Как удастся. Крайний вариант — двое. Я и Лейли.

— Ты хочешь сама играть?

— А что? Я не гожусь для этой роли?

— Нет, я просто думал, что ты надолго выбыла из наших рядов. Даже — да простят меня верные последователи Лала — подумал, что лучше, когда роженицы избавляют таких от этого.

— Не беспокойся: мне пока еще можно. Что ты так глядишь?

— Изменилась ты.

— Мой живот и грудь? Она, гурия, была полной.

— Не только это.

— Подурнела?

— Даже для гурии слишком красивая. Не в этом дело: ты стала очень хорошо улыбаться — ты мне теперь куда больше нравишься. У тебя раньше — были такие глаза!

— Я теперь счастливая.

— Я рад.

— Я буду играть.

— Когда хотите приступить?

— Как только определим возможный состав актерской группы. Сегодня попробуем поговорить, с кем возможно.

— Добро. Если надо, помогу уговаривать.

— Вначале попробуем сами.

Задача была слишком не легкой — в отличие от предыдущей, «Бранда», предстояла постановка совсем уж необычная: ни в одной из современных пьес не фигурировали неполноценные — они как бы не существовали вообще. Поэтому на крайний случай и был предусмотрен камерный вариант, о котором они упомянули: всего два действующих лица — он и она, гурия. Все действие происходит в его блоке: рассказ гурии, дополняемый звучанием записи его голоса, затем его покушение на себя и спасение ею; все остальное — его монолог. Вариант, во многом ограничивающий возможности постановки.

Итак, найдутся ли желающие?

— Если бы мы предложили это сразу после премьеры «Бранда»: какой был тогда подъем!

— Ты права. Мы и начнем с тех, кто играл в нем.

… Попытки кончались неудачей одна за другой: мысль выступить в роли неполноценных отпугивала всех.

— Кажется, придется опять обратиться к Цою.

И тут на браслете Лейли загорелся сигнал вызова. Она включила экранчик: Рита улыбалась на нем.

— Добрый день, сеньора!

— Хороший день, Рита!

— Мне только что сказали, что вы здесь. Я хочу поговорить с вами: можно?

— Ну конечно! Ждем тебя — в холле дирекции.

— Сделаем последнюю попытку: если и она кончится неудачей, сразу обращаемся к Цою.

Рита почти вбежала, запыхавшись, в холл, едва они успели туда зайти.

— Добрый день, сеньор!

— Здравствуй, девочка. Приятно, что хоть кто-то так рвется тебя увидеть.

— Мне о-очень надо поговорить с вами. Это правда: вы готовите новую постановку? Очень необычную? Мне так сейчас сказали.

— И — что никто не согласился в ней играть?

— Да. Но я хочу. Можно?

— Девочка! Какая ж ты умница.

— Я хочу опять работать с вами. Очень!

— Ну, ты — первая!

— А я ведь сумасшедшая: я — Герд.

— Великолепная Герд! Сейчас познакомлю тебя с содержанием. Только не пялься, как все, на Лейли.

— Да, да! Извините. — Она слушала Поля — лицо ее становилось все серьезней.

— Ну, что: и ты испугалась?

— Я? Нет: это потрясающе! Я очень, очень хочу. Какую роль мне дадите?

— Заняты только две: Его — мной и Гурии в основной сцене у Него в блоке — Лейли. Все остальные роли пока, увы, свободны. Ты первая и единственная изъявившая желание сама: за это я готов отдать тебе любую роль. Конечно, если она тебе подходит, — тут же поправился Поль.

— Я тоже хотела бы играть Гурию.

— Гурию второго плана — в сценах ее рассказа Ему: вначале совсем молоденькая. А что: она, пожалуй, подойдет! А, Лейли?

— Думаю, что — да.

— Мне сейчас такая, достаточно крупная, роль очень нужна. Как завершающая в моей аспирантуре.

— Хорошо: бери ее. Но пока нас только трое — помогай, если можешь.

— Я попробую: думаю, что получится.

— У нас не получилось — ты не переоцениваешь свои возможности?

— Вы же обращались к достаточно известным актерам: вы не там ищете.

— Послушаем, Лейли: истина глаголет устами младенцев.

— Надо к молодым обратиться: там больше интереса к вашим взглядам — я уже успела убедиться. — Ее попросили в компании аспирантов — актеров и режиссеров — рассказать о Дане, Эе, их детях. Слушали с жадность — это подталкивало рассказывать как можно подробней. Все, что увидела, и то, что слышала. Внезапно поймала себя на том, что говорит как их сторонница; сама удивилась, насколько хорошо помнит все, что слышала о взглядах Лала. «Ну и что?» — тут же спокойно подумала она. Спорили довольно горячо, и можно было говорить о начале появления сочувствия; невольно она сама способствовала этому. — Молодые менее косны: новое всегда привлекает их.

— Но все отказывались до сих пор: нужно играть неполноценных — это казалось им чересчур.

— Вот посмотрите!

— Тогда давай: не откладывай!

И Рита сразу взялась за радиобраслет. Вызывала одного за другим, в нескольких словах объясняла свое предложение и назначала им встречу. И почти никто не отказывался. К удивлению Поля и Лейли, в числе тех, кто почти сразу давал согласие, были и их собственные аспиранты.

Помощь Риты оказалась неоценимой, и из-за этого даже не могло возникнуть мысли, в насколько сложном положении она оказалась.

Казалось, за время их отсутствия на студии она избавилась, как от наваждения, от действия их слов. Воспоминание об увиденном заглушило наслаждение от встреч с Миланом, вновь ставшими очень частыми. Он опять стал казаться ей ближе их. И тут она сделала то, что можно было счесть нанесением тайком удара по ним.

Как аспирантка, она должна была производить тщательный разбор каждой сыгранной роли и пьесы, в которой участвовала. И занимаясь анализом роли Герд и «Бранда», стала знакомиться со всем творчеством Ибсена.

Идея «Дикой утки» поразила ее. То, к чему призывал Бранд — к мужественному открытому знанию правды — в среде обычных людей несло лишь вред и разрушение. Правда была им не под силу: герой пьесы, Грегерс Верле, который проповедовал ее необходимость, казался одновременно и нелепым, и бесчеловечным. «Бранд» и «Антибранд» — неужели и то и другое написано одним человеком? А что подумали бы люди, потрясенные «Брандом», увидев эту пьесу — того же Ибсена?

И она не удержалась от соблазна: поделилась своими мыслями с Миланом.

— Это уже интересно! Вот было бы смятение умов: для тех, кто смотрел «Бранда» — как ушат холодной воды. А? Интересно попробовать! Слушай, а нет ли у него еще чего-нибудь — этакого же?

— Не знаю.

— Ты почему-то иногда не хочешь делать то, о чем я прошу.

— Напрасно думаешь. Я же только начала им заниматься — ты ведь знаешь, Ибсена почти не ставят.

И она уже сама не могла дальше удержаться. Наткнулась на еще одно интересное произведение Ибсена: «Кесарь и Галилеянин».

В нем действовало реальное историческое лицо — римский император Юлиан, пытавшийся возродить языческую религию, уступившую место христианству. Язычество кажется ему прекрасней — но время его прошло: возрождаемые им обряды лишь внешне похожи на прежние — за ними уже не стоит вера. Юлиан нелеп в своих потугах вернуть безвозвратно ушедшее. Он обречен: «Ты победил, Галилеянин!».

— Браво, браво! Ибсен будет теперь проповедовать совсем не то, что желают живая тень Лала с маэстро Полем. Представляешь, какие будут у них лица?

На мгновение ее будто кольнуло. И тут же исчезло. Казалось, она сейчас была готова сделать для него что угодно. Еще не прошла истома от предыдущего обладания друг другом, а новая волна желания поднималась в обоих; его рука крепко сжимала ее грудь. И никого не было ближе его на всем свете.

…Известие о принятии к постановке «Дикой утки» породило нетерпеливое желание узнать — кто кого?

— Ибсен сокрушит их самих. Поднявший меч от меча и погибнет.

— Так сразу и погибнет?

— Если бы: ты права. Лучше бы Лейли сыграла еще сотню Агнес, а не собиралась рожать. Но ничего: тоже что-нибудь придумаем. — Глаза его зловеще загорелись.

И она испугалась: нет, только не это! Она не позволит, не даст! Нельзя! Почему? Она не знала. Просто почувствовала это, как в вечер после премьеры «Бранда», когда услышала о беременности Лейли.

Но пока дело касалось лишь постановок, и она ничего не предпринимала. Попрежнему ждала с затаенным интересом: чья правда перетянет?

Однако встреча с аспирантами, уведшими ее в кафе после семинара, снова все перевернула. Пока она говорила, то новое — люди, их идеи, отношения — опять ярко, отчетливо встало перед глазами. И почему-то неудержимо потянуло к ним. Но — после того, что она сделала, дав Милану оружие против них — не решалась связаться ни с Лейли, ни с Полем.

Милан, терпеливо дожидавшийся тогда ее возвращения домой, был почему-то иной, чем всегда. Вместо бурной страсти — ласковая нежность. Он был тих и задумчив.

И она снова поймала себя на мысли, что очень привыкла к нему. Он — и то новое, о чем в ту минуту она еще продолжала думать, странным образом сплелись между собой. Отношения Дана и Эи, Лейли и Лала Младшего — для нее и Милана. А может быть, еще и ребенок, чтобы Милан глядел на него, как Дан тогда.

Ну уж!

…Итак, они ничего не знали о ее двойственной роли. Видели в ней одну из самых активных своих помощниц. Обращались к ней, как к единомышленнице.

Началась подготовительная работа — огромная, трудная. То, что рассказал Дан, предстояло показать. Сбор специфического материала, необходимого для создания сценических образов гурий давало их наблюдение на эротических играх: там актеры подмечали множество характерных черт их стиля поведения, лексикона и интонаций.

И в одно из таких посещений Рита увидела Милана, танцевавшего с очень молоденькой, тоненькой гурией. Он говорил с девушкой и не обращал внимания на других. Смотрел на нее, правда, не так, как всегда смотрит на нее, Риту. И все-таки, было почему-то слишком неприятно. Настроение испортилось, она сразу ушла.

В чем дело: он волен быть близким с кем угодно — так же, как и она. И вдруг с удивлением обнаружила, что сама ни с кем не была близка, кроме него. Да — пожалуй, с того времени, как побывала у Дана и Эи.

Значит, она бессознательно подражала им? И потому, несмотря на все колебания во взглядах, которые, казалось, должны были отдалить ее от него, он становился ей все ближе?

Он, только он. У нее: неукротимый темперамент которой раньше сплетал ее пальцы со столькими — мгновенно пробуждавшими в ней страсть. Знакомство с астронавтами не прошло даром!

Как же так? Голова пылала. Она вновь представила его, обнимающего гурию, и горькая боль заполнила сердце.

Постановка затягивалась несмотря на бешеный темп работы.

А тем временем состоялась премьера «Дикой утки». Публика была ошарашена.

— Ничего: «Дева рая» будет ответом, — спокойно произнес Поль.

— Пока мы возимся, они успеют поставить и «Кесарь и Галилеянин». Тоже Ибсена, — неожиданно для себя выпалила Рита. И чтобы вдруг не спросили, откуда ей известна эта пьеса, стала пересказывать ее содержание.

— Не дремлет Йорг.

— И кто только указал ему «Утку»: не сам же он стал изучать Ибсена.

— Подсказал кто-то. — Они не обратили внимания, что Рита покраснела.

И Милан вскоре подтвердил, что «Кесарь и Галилеянин» вот-вот будет принят к постановке.

— А ты сомневалась? Знаешь, сколько у нас сторонников, настоящих? Гораздо больше, чем этих — которые слушают Дана с присными. Захотели повернуть историю вспять — пусть пример Юлиана заставит их задуматься: пусть узнают, что было с тем, что не хотел понять, что времена меняются. Жаль только, никто не знает, что это твоя заслуга: и «Утка», и «Кесарь и Галилеянин».

Она молча слушала, положив голову ему на грудь. Его похвала вызвала лишь горечь.

— Что с тобой, девочка? Ты в последнее время снова стала какой-то странной.

— Я не знаю. — Ей не хотелось отвечать. Главное, что он был тут, рядом с ней. О том, как видела его кружащимся в объятиях гурии, она старалась не вспоминать. Стояла ночь: как всегда, он явился к ней поздно. Из какого-то клуба или кафе, где встретился с единомышленниками или вел контрпропаганду.

— Ты устала: слишком много работаешь. Они, наверно, думают: стараешься из-за того же, что и они. По-моему, тебе доверяют больше, чем раньше. Но ты сообщаешь мало интересного. Сегодня — тоже.

— Неужели ты встречаешься со мной только из-за этого?

— Ты же знаешь, что нет.

— Сегодня все было, как вчера, позавчера. Репетируем. Хочешь, я лучше расскажу тебе кое-что снова?

— Зачем?

— Я говорила тебе не все — лишь то, что считала интересным для Йорга.

— Новые подробности? Что ж, давай!

Она стала говорить о первой встрече с Даном и Эей. О вечере в кафе «Аквариум». Об их доме. О спящей девочке и Дане возле нее.

«Я же все это уже знаю», — думал он, но сегодня почему-то не хотелось прерывать ее. Было хорошо слышать ее голос, и то, что она снова рассказывала, не вызывало обычной враждебности.

А она продолжала говорить: может быть, он что-нибудь поймет?

— Тебе приходится когда-нибудь общаться с детьми?

— А как же! Неужели ты думаешь, что я использую только данные, собранные другими?

— И тебе это нравится?

— А как же! С ними не соскучишься: интересный народ.

— Как они к тебе относятся?

— Нормально. Особенно мальчишки: я их лучше понимаю. Принимают в свою игру: мне тоже хочется носиться за мячом.

— И есть — которых ты знаешь давно?

— Конечно: мои объекты непрерывного наблюдения. Я вижусь с ними достаточно часто.

— Тебя что-нибудь связывает с ними кроме научного интереса?

— Естественно: не все в их жизни нужно мне для работы. И я привык к ним.

— Да?

— Мне здорово интересно с ними. Они ведь — уже люди: их проблемы не кажутся мне ерундой. Они любят задавать вопросы, и я стараюсь отвечать. Надо только помнить, каким сам был в их возрасте, и быть искренним с ними: они это сразу чувствуют.

— Скажи, вот то, что я тебе рассказала про Дана — ну, о его отношении к своей дочери — тебе понятно?

— Пожалуй. Он к ней просто очень привык — это главное.

— Ты бы на его месте вел бы себя так же?

— Наверно. Мне тоже хочется часто видеть моих ребят. Я по ним даже порой скучаю.

— Милан, а если бы у тебя был свой ребенок?

— У меня? Это в стиле лишь Дана и его библейского колена.

— Ну, а предположим? Он твой, и ты это знаешь?

— Мальчик?

— Почему мальчик?

— Я их лучше понимаю.

— Пусть мальчик. Сын.

— Мы с ним были бы друзьями.

— Ты так думаешь?

— Я уверен.

— А я? Если бы я была его матерью?

— Ну, знаешь!

— Ну, допустим. Просто попытаемся встать на их точку зрения. Чтобы до конца их понять.

— Резонно, но причем тут ты и я? Разве то, что существует между нами, не самое лучшее, что может быть? Ты помнишь, что говорила мне: язычески прекрасная радость физического слияния — свободная, не скованная никакими ненужными требованиями?

— Помню. Но мне кажется, что с того времени прошла целая вечность: я знаю слишком много того, что не знала тогда. Теперь у меня есть и другие вопросы. К себе. И к тебе. Скажи, желанный мой, не появляется ли у тебя хоть на миг мысль, что я — одна я и никакая другая могла бы составить все: радость и смысл твоей жизни? Только я одна нужна, чтобы ты был счастлив? Чтобы на мне сосредоточилось все, что можешь ты испытывать к женщинам?

— Зачем?

— Не знаю, хороший. Просто я ловлю себя на том, что ты становишься слишком дорог мне.

— Да ты отравлена ими! Это не нужно. Понимаешь? Не нужно. Ни тебе, ни мне — никому вообще.

«Он ничего не понял!» — с горечь подумала она. Сейчас он встанет и уйдет. И не появится больше никогда!

Но нет: он продолжал лежать, попрежнему держа ее голову у себя на груди и обнимая ее.

— Мне ни с кем не бывает так хорошо, как с тобой, — наконец сказал он. — Я не понимаю, почему так. Отчего ты плачешь?

54.

Что с ним произошло? Куда делись ясность, несомненная уверенность а том, что он до сих пор считал необходимым отстаивать всеми силами? Сумбур в голове, сумятица мыслей и чувств. И все — после той ночи.

Как это получилось? Он ведь понимал, что Рита, которой без конца приходится общаться с теми, с трудом справляется с действием их на себя, и он был уверен, что в любой момент справится с ее колебаниями, поможет преодолеть их. И вдруг — что-то не устояло в нем самом.

Вместо того, чтобы спорить и убеждать ее, он только слушал. И отвечал на ее вопросы, как будто допускал правильность того, что было абсолютно неприемлемым для него.

Она как будто разорвала его — между собой и Йоргом. До того все, что тот говорил, было несомненным — расхождения с ним касались лишь тактики. Ему, всем молодым, надоело бесконечное выжидание, отсутствие прямых выступлений. Зачем запрет упоминания имени Дана в их контрпропаганде? К чему затягивание открытия прямой полемики? Страусиное поведение! Но сами принципиальные положения, которые защищал Йорг и пытался в своем заблуждении ниспровергнуть самый великий ученый Земли Дан — основы того, что должно существовать, что дает человечеству огромные преимущества. И без них генетика не являлась бы одной из самых величайших наук, с помощью которой формируется человечество — строго правильно!

И он всегда говорил ей об этом. Сначала она и сама в этом не сомневалась. Потом, когда начались ее колебания — быстро соглашалась с ним. И помогала: благодаря ей они были так осведомлены о действиях Дана. И еще: «Дикая утка» и «Кесарь и Галилеянин».

Что она сделала с ним на этот раз? Да: не спорил — молчал и слушал, как будто не он, а она — что-то лучше знала и понимала. И что самое страшное: казалось, что была права. Она: Рита, в которой его привлекли вначале только неукротимый темперамент вакханки и схожесть литературных вкусов.

Но почему — почему не спорил? Не сказал хотя бы, что обнаружил роман писателя, жившего позже Ибсена — «Мастер и Маргарита». Там тоже есть о любви, которая так будоражит ее воображение.

Он и она — все друг для друга: никто больше не нужен им. Они — они одни. Навеки вместе — абсолютно одни. Умерев прежде, потому что иначе невозможно. И это тоже любовь — светлое чувство, каким везде провозглашалась она: неужели могло быть что-либо ужасней? Как можно — быть счастливым таким образом? Ничего мрачней, кошмарней не придумаешь!

Все должно быть разумно уравновешено: тяготение мужчины и женщины — не быть чрезмерным, как неуравновешенная сила гравитации, превращающая звезду в «черную дыру».

Ему было, что сказать ей. А он… Почему? Потому что ему, действительно, было слишком хорошо с ней в ту минуту. Ее голова лежала на его груди, и сердце переполнялось чем-то непонятным, в чем он боялся себе признаться. Он не шевелился, боясь вспугнуть это непонятное. А многое из того, что она говорила, вместо протеста вызывало интерес.

Как справиться с тем, что с ним происходит? Одному — ведь этим ни с кем не поделишься. С друзьями? Невозможно. С Йоргом? Станет презирать его.

Йоргу всегда все ясно. Человек без колебаний, без каких-либо видимых проявлений эмоций. Занятие своей наукой — все, что существует для него. Она одна. Он даже не очень любит общаться с кем-нибудь без особой надобности. Всегда у компьютера, на котором обрабатывает данные наблюдений, собранные на живом материале, как правило, другими, так как редко сам бывает где-либо, кроме лаборатории. Живые люди для него — тоже лишь источник необходимых данных.

Хотелось ли Йоргу когда-либо приласкать ребенка, как спросила его тогда Рита? Видела бы она, как остекленели глаза великого генетика! Ведомы ли ему вообще какие-нибудь радости, кроме занятий генетикой? Едва ли!

А впрочем, один ли он такой? Ведь и Дан когда-то вел похожий образ жизни. Кстати, Рита говорила, что Дан прекрасный музыкант, играет на старинном инструменте — скрипке. Любит более всего старинных композиторов, особенно Бетховена. И Йорг тоже любит музыку, и тоже — старинных композиторов, в первую очередь Вагнера.

Может быть, таким и должен быть очень крупный ученый? Может ли он, мальчишка, аспирант, для которого физические радости еще преобладают над духовными, стать со временем таким же? По сути, только так, отрешившись от всего, что мешает, можно служить науке, создавать нечто весомое. И для этого надо заставить себя стать сильным.

А то, что испытывает он, находясь с Ритой, лишь ослабляет его. Хочется подольше быть вместе, и о работе, о деле думать тогда трудно. И главное: не хочется возражать ей!

Возмутительная слабость: необходимо избавиться от нее, иначе… Ну да, иначе раскиснешь. Как бы не так!

Необходимо что-то предпринять — немедленно. Хватит тянуть — политика выжидания приведет лишь к тому, что враждебные идеи проникнут слишком глубоко: они начинают действовать даже на него, ближайшего ученика Йорга.

Все должно быть таким, как есть — все! Человек должен жить так, чтобы ничто не мешало ему заниматься главным — наукой, работой, не отвлекало его время и силы. Существующий порядок вещей создан для того, чтобы максимально обеспечить это, и должен быть сохранен целиком!

И если его отношения с Ритой мешают продолжать борьбу, он, не откладывая, должен изменить их. Ему нужна женщина? Есть еще и другие женщины, множество женщин, ничем не хуже Риты — сплетай пальцы с ними. Как прежде.

И даже сегодня незачем с ней встречаться. Да: сегодня — есть гурии, они всегда готовы для тебя.

…Но в зале для эротических игр, без конца меняя в танце гурий, Милан чувствовал, что ни одна из них не вызывает у него желание. Злясь на себя, он ушел в холл, уселся в глубоком кресле в полутемном углу. Задумался, стараясь справиться, настроить себя на то, чтобы увести из зала какую-нибудь гурию.

Легкое прикосновение к плечу заставило его поднять голову.

— Милан! — перед ним стояла дежурная, аспирантка-сексолог. — Что с тобой, друг мой? Здесь — и такой невеселый!

— Ничего, сейчас пройдет.

— Что-нибудь случилось? Или просто устал?

— Пожалуй.

— Дать тебе что-нибудь возбуждающее?

— Не откажусь.

Но в кабинете, куда она привела его, он не стал торопиться; секстонизатор в стакане оставался нетронутым.

— Пей, пей!

— Успею.

— Ну, как хочешь, — не в обычае сексологов проявлять настойчивость к гостям. Правда Милан не только гость: они слишком давно знают друг друга; была и близость, но это позади — сейчас их тесно связывают общие интересы.

— Как наш профессор Йорг?

— По-прежнему. Здорово надоело!

— Ты пробовал еще раз ему сказать, что пора переходить от слов к делу?

— Зачем? Дан не дал себя уговорить — он вынужден был признаться в этом.

— Нового он еще ничего не надумал?

— Видно, долго ждать придется. Контрпропаганда! Только контрпропаганда! А надо срочно такое, что остановит эту заразу пока не поздно. И не так, как привыкли наши мудрые старцы, которые уже один раз успели остановить ситуацию, только как следует отступив.

— Не время ссориться: только на руку Дану.

— Это лишь пока меня и сдерживает.

Осторожный стук в дверь прервал их разговор.

— Можно!

В кабинет вошел встревоженный инструктор-гурио.

— Говори!

— Они неправильно ведут себя!

— Ты увел их?

— Нет — не гурии!

— Что?! Кто?

— Гости. Совсем молодые.

— Что они сделали?

— Когда гуриям сказали: «Пойдем!», они стали не пускать и спрашивать: «А она сама — хочет? Она — сплетала с тобой пальцы?» Зачем они так делают?

— Дождались! — Милан вскочил: вместе с сексологом он почти бежал по вестибюлю.

Им не нужно было спрашивать гурио, кто — они сразу бросались в глаза: трое юношей, универсантов, в одинаковых жилетах с изображением полушарий Земли-2. Еще пятеро в точно таких жилетах находились неподалеку от них, но они обнимали гурий. А эти — трое — стояли рядом друг с другом: побледневшие, но со сверкающими глазами.

— Прошу вас выйти со мной!

— Почему, сеньора?

— Вы недопустимо ведете себя!

— Мы не делаем ничего плохого, сеньора.

— Если вам никто не нравится — уйдите, не мешайте другим.

— Мы не уйдем! — решительно заявил один из них.

— Здесь не принято спорить.

— Все равно, не уйдем!

— Прошу прекратить! Слышите? Что вам надо?

— Что и другим.

— Почему ж тогда вы ведете неуместные разговоры вместо того, чтобы танцевать или уводить гурий?

— Потому что не знаем, хотят ли они сами.

— Их об этом не спрашивают: вам это известно.

— Нам это не нравится. Они тоже люди. Как и мы.

— Что?!

— Почему с ними можно делать, что хочешь, не спрашивая их согласия? Что они — рабы что ли? — Это уже было совсем…!

— Либо вы сейчас же уйдете, либо я буду вынуждена сообщить в университет, чтобы вас лишили возможности посещений.

— Пожалуйста! Мое имя Ив.

— Мое — Уно.

— Мое самое длинное: Александр.

Эти трое явно чувствовали себя героями. Остальные пятеро не вмешивались, но с восхищением смотрели на них.

Дежурная растерялась. И тут вмешался Милан, который до того молчал.

— Они не хотят понимать слов! — он повернулся к тем, кто не принадлежал к компании универсантов. — Мы не виноваты: они вынуждают применить к ним силу!

Он протянул руки стоящим рядом — они сцепили локти; другие сразу начали присоединяться к ним, и сомкнутая цепь двинулась на тех троих. Другие пять универсантов бросили гурий и поспешили к своим товарищам. Они тоже сцепили локти.

— К колонне! — крикнул один из них: их хватило бы обхватить ее кругом. Но им не дали: надвигающаяся — грудь на грудь — цепь гостей во главе с Миланом сомкнулась, сжала их, отсекла от колонны, лишила возможности сопротивляться, потащила к выходу.

А гурии стояли и смотрели. Одни — побледнев от возбуждения, с широко раскрытыми глазами; другие нервно хихикали.

Двери раздвинулись: людское кольцо с плотно зажатыми внутри универсантами исчезло. Снова зазвучала музыка.

Стали возвращаться те, кто выводил скандалистов. Но вечер не удавалось вернуть в нормальную колею: гости, собираясь группами, обсуждали случившееся — на гурий не обращали внимание. Дежурная, уже не покидавшая зал, вместе с Миланом подходила к ним: тихо просила не вести эти разговоры в присутствии гурий. И тогда гости начали уходить. Было чуть более двадцати одного часа, а уже никого не осталось: случай беспрецедентный.

— Ужас! Спасибо, хоть ты помог справиться с ними. Не инструкторам же это делать.

— Еще бы! Только не хватало, чтобы еще неполноценные применили силу к ним, — хоть они и виноваты. Вот — результат тактики Йорга. Достаточно! Я ему даже говорить ни о чем не буду. Пора начать действовать без него: пусть встанет перед уже совершившимся фактом.

— Что именно ты намерен предпринять?

— Точно пока не знаю. Но сделаю! Дан должен понять, что мы можем дать ему отпор не только в театре.

— Гурий придется изолировать.

— Не следовало бы их ликвидировать?

— Незачем: инструкторы сумет заставить их не болтать лишнее.

— А сами инструкторы — совершенно надежны?

— Ну, конечно: гурио иначе не сделали бы ими. Они привыкли беспрекословно нам подчиняться и умеют держать гурий в руках.

— Но инцидент станет известен: гостей молчать не заставишь. С вашими гуриями дело, видимо, проще.

— Да: они до конца жизни не будут соприкасаться с другими гуриями — только и всего. Но эти — мальчишки!

— Компания Лала Младшего. Они все носят такие жилеты — с картой Земли-2.

— Сына Дана.

— Вот именно. Не Дан ли сам надоумил их? Кто знает!

— Этот Лал-2 был у нас.

— Да ну?

— Представь себе!

— И что же?

— Ничего — абсолютно. Покрутился и ушел, никого не познав, хотя — я слышала — один из друзей уговаривал его. Похоже, он появился здесь просто из любопытства: после Лейли ни одна гурия ему не нужна.

Лейли! Та, которая ждет ребенка. Которая первая решила последовать примеру праматери Эи уже здесь. Лейли, именно Лейли!

Он поднялся:

— Ну, мне пора! — и быстро вышел. Раньше, чем она успела его о чем-нибудь спросить. И тут заметила нетронутый стакан с секстонизатором, стоявший на столике.

Милан несколько дней совсем не видел Риту, только связывался с ней — сообщить, что будет занят. Говорил с ней предельно мало — чтобы не выдать себя: ей нельзя было сказать, что он решил сделать — это слишком ясно.

Но и медлить нельзя: мог помешать тот же Йорг, который — если даже и узнал от кого-то о выходке универсантов — пока ничего ему не говорил.

Рита была обрадована, когда он сообщил ей, что сегодня снова будет у нее, — он видел это. Она явно соскучилась по нему. Он — честно говоря — тоже, хотя признаваться в этом себе не хотелось.

Он старался быть пылким и нежным, как всегда, и она ничего не заметила: радость встречи с ним заслонила все мелочи изменения его поведения. Она снова говорила, а он охотно и внимательно слушал и задавал ей вопросы, так что ей стало казаться, что он тоже начинает что-то понимать.

— Интересно было бы услышать их самих. Устрой это как-нибудь.

— Ты этого хочешь?

— Очень, как ни странно.

— Дан появляется время от времени у нас на репетициях. Попрошу Поля, чтобы разрешил провести тебя в зал. Но только — в самом конце репетиции.

— Можно — завтра?

— Я не уверена, что Дан прилетит.

— Достаточно для начала послушать Лейли. А то боюсь: снова зароюсь в работу — у меня опять материал на подходе.

И она согласилась. Поль разрешил — чувствовал себя обязанным ей.

Рита посадила Милана в заднем ряду, чтобы его присутствие не мешало. Репетиция вот-вот должна была закончиться. Отрабатывалась какая-то второстепенная сцена: ничего интересного он не увидел. Лейли в ней не участвовала, сидела впереди, — был виден ее затылок. Дана не было, — это его устраивало.

Ему пришлось ждать не долго. Все встали и начали расходиться. Рита подвела его к Лейли и Полю, представила как своего друга.

— Мне необходимо срочно исчезнуть: Цой ждет. Ты дождись меня, — сказал Поль Лейли. — Полетим вместе, мне надо кое о чем посоветоваться с Даном. Риточка, ты побудь с Лейли, чтобы она не скучала. — И он ушел.

— И я с вами, если позволишь, сеньора, — попросил Милан.

— Конечно! Пожалуйста.

Они заняли свободную уборную.

— Очень хотелось поговорить с тобой, сеньора. Рита мне столько рассказывала.

— Буду рада ответить на твои вопросы.

Робот привез сок, фрукты, сырые овощи.

— Мне надо сейчас больше витаминов, — пояснила Лейли.

Он кивнул. Ясно! Так же, как и беременным роженицам. А то, что она беременна — очень, очень заметно: выпирают, хоть пока и не слишком, живот и грудь; изменилось даже ее лицо. Он разглядывал ее, стараясь делать это достаточно незаметно.

Разговор быстро свернул на то, что ему пришлось слышать от Риты.

— Все это слишком необычно. Поэтому прости, сеньора, если мои вопросы могут показаться тебе чересчур прямыми.

— Пока не очень понятно, что ты имеешь в виду. Но ты стремишься понять, и это заранее извиняет тебя.

— Надеюсь.

Он старался поначалу быть осторожным, чтобы расположить ее к себе и заставить быть как можно более откровенной. Рита почти не вмешивалась, слушая их, явно довольная проявляемым им интересом.

…- Но существующий порядок вещей дает множество преимуществ.

— Упрощение личной жизни обедняет всю жизнь. Просто, во время кризиса людям было не до этого: почти исчезло то, что совершенно необходимо было сохранить. Сейчас еще не поздно вернуться к тому, что мы утратили.

— Если это действительно можно назвать возвратом. Я не совсем уверен.

— Что вызывает твои сомнения?

«Пора!», — подумал он про себя.

— Я не знаю, захочешь ли ты, все-таки, ответить. Потому, что тебе может оказаться так же трудно ответить на некоторые вопросы, как мне задавать их.

— Я постараюсь.

— Я сравниваю идеи, о которых слышу, и факты, которые узнал. И кроме того, то, что знаю из книг того времени, когда существовали вещи, к которым ты предлагаешь вернуться.

— И что же?

— Сеньора, я буду вынужден говорить о тебе самой, о твоей личной жизни. Об этом говорить не принято.

— Пусть! Я разрешаю.

— В литературе времен существования семьи говорится следующее: для семьи, основанной на любви, идеал и приближающаяся к нему норма — одна семья на всю жизнь. И потому возраст супругов отличался незначительно. Большая разница в их возрасте считалась отклонением от нормы: она чаще всего была следствием материальных интересов, а не любви. — Он видел, что Лейли насторожилась: значит, угадал, где должно быть ее уязвимое место.

— Ты имеешь в виду меня и Лала?

— Да, сеньора. И я вижу разницу между тем, что считалось нормой, и тем, что есть в данном случае.

— Разве разница в возрасте не ощущалась тогда значительно сильней? Продолжительность жизни была меньше чуть ли не втрое, и молодость быстро проходила, — ответила Лейли, стараясь оставаться спокойной. Вопрос, который он задал, жил все время в глубине ее сознания, и немалых усилий стоило сдерживать его там, уйти от него до поры до времени.

— А ты неплохо разбираешься в таких вещах! — сказала она.

«Еще бы! Знаешь, как я готовился? В сторону ты не уйдешь! Не дам. Рита молодец: молчит. Напрасно я, видимо, ставил на ней крест». Удар достиг цели — это было видно. Теперь еще!

— Существующее положение вещей не ставит подобных проблем.

— Только сводит все к голой физической страсти. Но мы не животные и не первобытные дикари. Бесчеловечно лишать высоко интеллектуально развитых людей прекраснейшего из чувств. Или ты судишь иначе, потому что сам не имеешь об этом никакого представления? — невольно она нанесла ему неплохой ответный удар, хотя даже не подозревала обо всех его трудностях и мучительных мыслях, вызванных тем непонятным, что появилось у него по отношению к Рите. Это разозлило его.

— А что человечней? Создавать мучительные трудности, которые будут мешать жить? Ты ведь можешь сказать о себе самой: что будет делать твой Лал, когда, к сожалению, старость придет к тебе намного раньше, чем к нему? — резко ударил он. — А потом — когда тебя уже не станет, а он еще будет продолжать жить? — повторил он удар. — Что тогда? Он же — по-вашему — должен любить одну женщину в течение всей жизни, иначе это будет изменой идеалу. И не знать других. Тогда, когда он еще будет испытывать естественную физическую потребность, которую ты считаешь не столь возвышенной, — продолжал он наносить он удары по больному месту. — Неужели самое возвышенное и прекрасное из чувств допускает тебя обрекать его на это?

Он бил умело — откуда только это умение взялось. Лейли почувствовала, как начинает терять силы, и лишь огромным усилием воли сумела сохранить сознание. Смертельная бледность покрыла ее лицо, и тут она увидела, как не мгновение злорадно сверкнули глаза Милана.

Но больше он не успел сказать ни слова — Рита, словно вдруг очнувшись, бросилась к нему:

— Ты!!! Не смей! Уходи! Сейчас же! — она была как бешенная. — Уходи! — кричала, толкая его к двери. — Как ты посмел? Не желаю больше знать тебя! — она сорвала с браслета его пластинку, сунула ему.

— Вот как? Что ж, запомни: я — не меняю так легко свои убеждения, как ты. — Он удалился, нарочито неторопливо.

…- Тебе плохо, Лейли? Плохо, да? Выпей, выпей воды!

Зубы Лейли стучали о край стакана.

— Кто: он?

— Генетик. Ученик Йорга, — Рита не смотрела ей в глаза. Лейли кивнула, ничего больше не сказав, и обхватила руками живот.

— Вот что: мы никому ничего не скажем, — тихо произнесла она потом.

Рита низко опустила голову, стараясь сдержать слезы.

Весть об инциденте с универсантами дошла до Йорга гораздо быстрей, чем думал Милан. Доклад по инстанции дежурного сексолога был передан ему через два дня.

Симптом был тревожным. Не менее тревожным являлось то, что Милан ничего ему не сообщил: с ним становилось все трудней. Надо следить за этим любимым учеником; следует поговорить, если в течение ближайших дней он не придет и ничего не расскажет.

Так и не дождавшись, Йорг сам послал ему вызов — как раз в тот момент, когда тот выходил из студии: Милан даже вздрогнул.

— Мне надо поговорить с тобой. Жду как можно скорей.

— К сожалению, смогу прибыть в институт примерно через полчаса.

— Ты так далеко находишься?

— Да, уважаемый учитель: я только что вышел из студии Театрального центра.

— Зачем ты там встречаешься с Ритой?

— Я был не из-за нее. Хотел увидеть Лейли и побеседовать с ней.

— С Лейли?

— Да. Уже побеседовали.

— О чем?

— Через полчаса я расскажу тебе об этом подробнейшим образом.

— Не задерживайся, пожалуйста.

— Нет, нет! Не беспокойся, учитель.

…Этот мальчишка становится все менее управляемым! О чем он говорил с Лейли? Для чего ему это понадобилось?

Но Йорг сделал вид, что не это интересует его: с Милана надо сбить самоуверенность — в первую очередь.

— Что произошло на эротических играх?

— Очевидно, ты знаешь, учитель, раз спрашиваешь.

— Я хочу услышать подробности от тебя. Тем более что ты не сделал это своевременно — почему, мне непонятно.

— Чтобы ты опять сделал вид, что ничего не произошло, и заставил нас сделать то же?

— Я жду не оправдания, а информации, — не повышая голос, сказал Йорг.

— Мальчишки, универсанты из одной группы с Лалом Младшим: они были в своей форме. Они не давали уводить гурий… Да ты же все знаешь!

— Это не имеет значения. Я жду твоего подробного отчета! — И Милан был вынужден все обстоятельно рассказать.

— Выставить их за дверь было легко. Мальчишки! — повторил он. — Но что это даст? Нужны более решительные меры.

— Я это уже слышал.

— Сколько ж можно тянуть? Пора когда-нибудь начать действовать в открытую.

— Поспешишь — людей насмешишь!

— Все равно: придется! И довольно скоро.

— Говори яснее!

— Выходка мальчишек — не самое страшное: если Лейли таки родит ребенка…

— Как — практически — можно помешать ей это сделать? Она под защитой Дана.

— Как угодно!

— Ты не попробовал уговорить ее не делать это?

— Зачем? Достаточно попытки уговорить Дана. Я — не пробовал: наша беседа носила совсем другой характер.

— Любопытно!

— Мы говорили с ней — о любви.

— Эта тема интересует тебя?

— Даже слишком. Тем более, что в конце беседы я смог задать ей некоторые вопросы.

— Какие же?

— Как увязывается ее любовь к сыну Дана с тем, что по возрасту она годится ему в матери.

— Подробней!

— Пожалуйста!

Не включая запись, он сам рассказал все, — ничего не упустил.

— Ты понимаешь, что с ней может произойти? Неужели ты не отдаешь себе в этом отчет?

— Наоборот: именно это я и имел в виду. С самого начала. Что: ты не считаешь, что мы должны помешать ей родить?

— Положим. Но не таким способом.

— А каким? Что мог бы ты предложить?

— Ты понимаешь, что если она скинет плод, Дан немедленно обрушится на нас?

— Чем скорей, тем лучше! Иначе мы будем продолжать все так же. Пора начать говорить в открытую, пока эта зараза не проникла слишком глубоко. Я уже на себе успел почувствовать, как может она действовать. Что же говорить о других?

— На себе?

— На себе самом, да! Рита последнее время при каждом удобном случае рассказывала про них — снова и снова: все, что видела и слышала. А я слушал, и спорить не хотелось, — пока не поймал себя на том, что кроме нее мне не нужна ни одна женщина. Значит, начинаю думать как они. Я! Разве это не страшно?! Поэтому я решил действовать немедленно — пока не поздно!

— Но ты понимаешь, что тебя ждет?!

— Понимаю: суд. Всемирный. Пусть! Это прекрасный случай, чтобы открыто сказать все, что мы думаем, когда меня будет слушать все человечество.

— Но — ты сам? Большинство будет за них.

— Да: пусть. Пусть бойкот — меня и смерть не испугала бы. Буду знать, что пожертвовал собой недаром. Чем мы хуже их? Лал разве боялся?

— Он молчал, когда нужно было. Много, очень много лет.

— И не пожалел своей жизни, чтобы дать Дану шанс спастись. Ты сам говорил: он не только помогал спастись другу. Лал знал, что Дан может здесь сделать больше, чем он сам. Так нужно было!

— Да: то было нужно. Им. А то, что сделал ты? Твой поступок восстановит против нас слишком многих: Дан воспользуется этим, чтобы смести вместе с нами все то, что мы должны отстоять.

— Я не дам им этой возможности. Скажу, как есть: что ты тут не причем.

— Неужели ты думаешь, я боюсь за себя? Милан, Милан! Ты не понимал и, боюсь, продолжаешь не понимать многое, слишком многое. Неужели ты думаешь, я уступил бы им тогда хоть сколько-нибудь, если бы не знал, в чем их сила? Если бы не понимал, давно, что все, что проповедовал Лал, не появилось случайно? Что за этим стоит то, что было свойственно натуре людей, и что так и не удалось им изжить?

— Кажется, я теперь понимаю это.

— Все ли? Разумные существа тянут за собой, как балласт, потребности, связанные с их животным происхождением. К чему они еще человечеству? Делают ли его сильней? Нет! Только отвлекают от самого главного, самого прекрасного: чистого служения науке, которое одно должно быть целью и смыслом жизни. Все остальное — любовь, родительский инстинкт — должны отмереть, исчезнуть. Это рудименты. Ненужные абсолютно. Давно. Мы недооцениваем значение великой эпохи кризиса, которая помогла человечеству в значительной степени освободиться от них. Жаль, что она закончилась преждевременно. Раньше, чем остатки инстинктов не исчезли окончательно.

— Ты — считаешь, что кризис был благом?!

— Да: считаю! Нет худа без добра. А кризис принес больше добра, чем худа. Дан появился преждевременно. Любые открытия происходят рано или поздно: гиперструктуры, все равно, были бы открыты. И может быть, еще сто лет этого великого кризиса — и человечество вышло бы из него совершенно очищенным от ненужных животных инстинктов. Дан, величайший гений наш, избавитель от кризиса, спаситель — какой объективный вред принес он! И сейчас довершает его, следуя атавистическим взглядам Лала.

Эх, мой мальчик! Еще хотя бы сто лет. И все! Тогда возврата к этому уже не могло бы быть. Время — вот что главное: надо выиграть его. Во что бы то ни стало! Мы не имеем право проиграть. В прямой борьбе нам не победить. Но главное — время — мы можем выиграть, идя на уступки: мелкие, крупные — любые, какие потребуются, лишь бы не дать им уничтожить то, что есть сейчас, полностью. И если мы сумеем что-то сохранить, то пусть думают, что победили, пусть торжествуют — то, что останется, послужит основой будущего.

Я вряд ли доживу до него: ты должен понять все до конца, чтобы возглавить борьбу, когда меня уже не будет. Не отчаиваться. Твердо верить, что рано или поздно окончательно восторжествует то, что нам приходится сейчас отстаивать. Ты должен стать моим преемником — ты, готовый на бойкот и даже на смерть. И если ты тоже не сможешь дожить до полной победы, подготовить тех, кто добьется ее.

Поэтому ты должен сберечь себя для этого будущего. Никаких неоправданных поступков больше, слышишь?

— Если не будет достаточно того, что я сделал сегодня.

— Подождем: скинет ли Лейли? А может — нет? Надо, чтобы Рита непрерывно держала нас в курсе.

— На это больше нечего рассчитывать.

— Да, пожалуй. Лейли не простит ей тебя.

— Рита теперь с ними, целиком. Против нас. Вот так!

И ему стало вдруг очень больно. Настолько, что перед этим отступило все другое. Рита! Ее голова, лежащая у него на груди. Рука, ласково касающаяся его. Ее голос. Все, что наполняло его непонятным теплом. Этого уже не будет!

И рядом то, что сказал Йорг в своем порыве откровенности. Благословлять кризис! Период, который казался самым страшным в истории. Всем, кто пережил его, и тем, кто о нем уже только слышал. Ему — Милану. Оно переворачивало все. То, что казалось несомненным до сих пор, за что он был готов пожертвовать собой, из уст Йорга прозвучало почему-то зловеще.

«Смогу ли я когда-нибудь стать таким, как он?»: ореол Йорга ученого, как всегда ярко сиял для него. А в подсознании стояла Рита и ее тепло. И вдруг мозг резанула мысль: «А нужно ли — быть таким?».

55.

Об инциденте на эротических играх Лал узнал от одного из тех пятерых, бросившихся на подмогу своим трем товарищам. На следующий день он передал всем желающим из своей группы приглашение Дана придти к нему домой.

Они заполнили комнату, расселись по диванам, поставленных роботом, и на ковре на полу. Почтительно молчали, глядя на Дана.

— Лал мог пригласить вас и раньше.

Лал потупился. С того момента, как он пообещал познакомить их с отцом, прошел не один месяц, но он больше об этом не говорил. И — о неполноценных: они знакомились со взглядами Лала Старшего сами, по уже опубликованной книге «Неполноценные: кто они — и мы?». Для Лала Младшего, казалось, существовала только Земля-2: все, что связано с ней, ее освоением. Его любили — и, щадя, не напоминали об обещании.

— Ты же был очень занят, сеньор, — вступился за него Уно, один из тех троих.

— Это правда, — но я бы постарался найти его. Ну, ладно. Давайте поговорим.

О чем? Большая часть их — и юношей и девушек — мечтала в будущем полететь на Землю-2.

— А на Земле вам разве нечего делать? Я слышал, кое-кто из вас успел что-то и здесь. Как это было? Мне крайне важно знать все из первых рук, — он казался чем-то встревоженным.

Те трое стеснялись рассказывать о себе — говорил один из бывших с ними.

— Вообще-то, молодцы: я рад, что вы, молодежь, сочувствуете идеям возрождения равенства. Жаль лишь, что вы не представляли возможные последствия.

— Да нас лишили права ходить туда — только и всего. Подумаешь: мы и так больше не станем пользоваться гуриями. Это же недопустимо, бесчеловечно!

— Я рад этому, повторяю. Но речь не о вас — я боюсь, не придется ли расплачиваться гуриям: они не должны знать ничего подобного. Лал, Старший, говорил нам, что когда-то происходили попытки объяснить донорам их действительное положение — и тогда слушавших изолировали и умерщвляли в первую очередь. Подобное не исключено и теперь. Я попросил выяснить, что с ними.

— Мы, действительно — не думали об этом.

— Впредь придется: это слишком серьезно. Пока почти невозможно помешать сделать с ними что угодно.

— Нет! Не позволим: пойдем туда и не дадим!

— Стойте! Обождите чуть: мне скоро сообщат, как обстоит дело — тогда решим, что делать. Терпение! Учитесь у Лала — Старшего! — И он стал рассказывать им о нем. Эта почва была благодатной: в их глазах он читал горячую веру.

Но те, трое, едва слушали его. Значит, судьба гурий действительно не безразлична им: не только бравада, желание выставить себя перед товарищами двигало ими тогда. Дан и сам не был спокоен, хотя внешне ничем не выдавал себя.

Вызов на его радиобраслете: наконец-то! Ребята насторожились.

— Да, Марк?

— Нормально, Дан: все на месте — целы.

— Приезжай поскорей: здесь герои этого события.

— Ну-ка, покажи! Сколько их! А говорили, что все устроили трое.

— Трое. Вот эти!

— Ага! Ладно, ждите. Приеду и расскажу все подробно.

…- Послал туда одного из наших корреспондентов. Дежурил другой сексолог. На вопрос, что собираются сделать, ответил: изолируют — сейчас не прежние времена.

— Раньше могли бы и умертвить.

— Я не был уверен, что нет и теперь. Они их только лишили возможности бывать на общих праздниках и на конкурсах. Но, все-таки, живы будут все!

— Мы не подумали об этом: мы не знали.

— Вы хотели им добра, а его нужно уметь делать — это не просто.

— А как отреагировал ваш руководитель? — спросил ребят Марк.

— Объяснял, как мы не правы, потом временно запретил бывать на играх.

— Да мы и сами больше не пойдем никогда.

— Пусть с нами будут девушки, которым мы сами нравимся.

— А найдутся такие? — лукаво улыбнулся Марк.

— А как же! — со смехом ответила одна из девушек. — Мне уже — особенно вот он.

Настроение у всех поднялось.

Молодежь встала: пора было уходить. Иву, Уно и Александру Дан предложил остаться:

— Я хочу с вами еще кое о чем поговорить.

Начали появляться члены семьи Дана, его друзья. Ребята чувствовали себя не очень уверенно, молча сидели рядом на диване, осторожно разглядывая всех. Сколько же замечательных людей сразу!

Сам Дан. Мать Лала, Эя, которая, сказав им несколько слов и улыбнувшись, сразу показалась давно и близко знакомой — как любимый педагог. Великий корабел Арг, седой и веселый: к нему сразу же бросилась вышедшая из своей комнаты девочка, сестра Лала, которую вскоре оттеснил он сам — уселся рядом и завел негромкий разговор.

Последними появились главный постановщик «Бранда» Поль и молодая актриса Рита, игравшая в нем Герд, странно молчаливая. Вместе с ними Лейли — сама Лейли, более всего возбуждавшая их любопытство: но они осмеливались лишь изредка посматривать на нее. Она почему-то уже не была такой красивой, как раньше — со странно располневшей фигурой. Как и сидевшая с ней рядом Рита, Лейли тоже почти все время молчала.

— Что вы сегодня такие? — обратился Марк к Лейли.

— Устали, — ответил за нее Поль.

— Тебе не по себе? — спросила Эя.

— Да так: немного.

— Что такое? — встревожился Дан.

— Ничего, Отец. Ты же знаешь, со мной тоже было.

— Чувство тревоги, Лейли?

— Оставишь ты ее в покое?

Но после ужина он вместо того, чтобы поговорить с универсантами, Дан подошел к Эе.

— Послушай, Мама, спой нам сегодня, пожалуйста. Помнишь, те песни и арии, что ты пела для Лала и меня.

— Помню, Отец. Ты хочешь, чтобы я это сделала для Лейли?

— Да. Это успокоит ее.

Он аккомпанировал ей сам. Голос Эи несколько потускнел с тех пор, но глубина чувства в ее исполнении искупала все. То, что она пела, давно не исполнялось.

Лейли раньше никогда не слышала, как поет Эя. Какие чудесные вещи! Почему почти никто не слышал их? А если…!

… Уже пора было всем расходиться. Первым заспешил Арг: хотел немного поработать перед сном; Лал, извинившись, вышел провожать его. Потом поднялся Марк.

— Пойдем вместе! — предложил он юношам.

— Чуть подождите: я с вами, — попросил Дан.

— Не стоит: оставайся. Я сам поговорю с ними.

…- Хорошие друзья у Лала, чем-то они мне понравились, — уже у двери сказал Поль.

— Замечательные ребята! Ты послушай, что они сделали. На эротических играх стали спрашивать тех, кто уводил гурий: «А она сама хочет это? Она сплетала с тобой пальцы?» А дежурному сексологу заявили: «Что они — рабы?» Вот так!

— Молодцы! А чем кончилось?

— Их выставили оттуда. Там какой-то, — Дан со слов ребят описал его, — предложил гостям вывести их силой. Силой!

— Их теперь долго туда не пустят.

— Они сами туда не пойдут никогда.

Рита встретилась глазами с Лейли — они без слов поняли друг друга: судя по описанию, ясно кто предложил применить насилие — Милан. Опять он! Не только сегодня. Рита опустила голову.

— Чудесные были песни, — негромко, так, что ее слышала лишь она, сказала Лейли. — Жаль, что их не знают. — Она положила Рите руку на плечо. — Я устрою концерт: спою их — пусть все услышат!

Рита кивнула в знак понимания: «И они — Милан и Йорг! Пусть убедятся, что ничего не могли сделать с тобой!».

Почему-то было трудно идти, хотя он и старался не обращать внимание. Но приходилось двигаться медленней, даже присаживаться на скамейки. Возраст, должно быть, дает себя знать. К счастью, это не видели юноши.

— Сейчас главное — как можно шире распространять идеи Лала Старшего. Многие в университете, кроме вас, знакомы с его произведениями?

— Кое-кто читает. Мы-то начали потому, что Лал еще раньше познакомил нас с тем, что слышал от отца.

— И потом сообщил, что опубликованы книги Лала Старшего.

— Лал сказал вам это? Я думал, что его это давно перестало интересовать.

— Ты осуждаешь его?

— Он сын Дана.

— Но он не может разорваться. Ты знаешь, сколько он занимается: как будто боится не успеть до своего возвращения на Землю-2.

— Возвращения?

— Он же на ней родился. Лал — цельный человек: не может отдать себя чему-то наполовину. Понимаешь, сеньор, он не был и никогда не будет против того, что является главным для вас. И для нас. Но он понимает, что борьба за возврат социального равенства потребует человека всего, без остатка. И целиком пожертвовать своей главной целью он не может.

— «И для нас» — значит, вы трое не стремитесь улететь с ним?

— Потом. Сейчас наша цель — участвовать в великом деле возрождения справедливости. Как лучше действовать?

— Что вы делаете сейчас?

— Стараемся знакомить других с книгами Лала.

— Какими?

— Главным образом — «Неполноценные».

— «Кто они — и мы?»?

— Ну да. Еще просто говорим с кем удается.

— И вас слушают?

— Как когда.

— Надо сплотить тех, в ком они вызывают сочувствие. Организовать кружок совместного изучения произведений Лала. Проводить семинары, приглашая на них всех желающих.

— Ясно. Тебя или Дана можно будет пригласить на такой семинар?

— Конечно: хорошая мыс… У-у!

— Сеньор, давай немного посидим, — сказал Александр, молчавший до сих пор: Марк понял, что дальше скрывать, что ему очень плохо, бесполезно.

Поспешно сел на первую же скамейку. Но лучше не стало — резкая, острая боль сдавила сердце. Чтобы не упасть, схватился за чье-то плечо.

— Сеньор! Что с тобой? — Он даже ответить не мог — только стиснул зубы.

— Плохо ему! — Александр обхватил его руками, поддерживая, а Уно, раскрыв веер-экран, стал обмахивать; Ив в это время послал радиовызов врачу.

Через две минуты на лужайке рядом приземлился аэрокар, и из него выскочил человек с красными погонами на плечах, побежал к ним, — за ним катил робот.

— Как случилось?

— Внезапно!

Робот, быстро подкатив, сразу выдвинул множество щупалец, которыми обхватил тело Марка со всех сторон. На экране засветились показатели приборов, передаваемые в аэрокар кибер-диагносту.

— Ясно: сердце, — сказал врач. Почти тут же на экране появился диагноз. — Точно!

Он включил команду введения лекарства: тонкая струйка под большим давлением вышла из конца одного щупальца и прошила кожу Марка. Лицо его начало розоветь, дыхание становилось спокойным.

Через десять минут ему уже казалось, что ничего и не было.

— Сердце барахлит, — сказал врач. — Видимо, сильно изношено: пора менять его.

— У меня это впервые.

— Обратись завтра к своему врачу. Домой лучше ехать на кресле: так для сердца спокойней.

— Мы побудем с ним, — сказал Александр.

— Как хотите: особой необходимости нет. Иначе я отправил бы его в клинику. — Врач попрощался и улетел.

— Мы тебя сегодня одного не оставим, отец.

— Не надо, ребятки. Вы слышали, что сказал врач?

— А вдруг?

И он уступил. Робот поставил в его блоке еще два ложа: ребята по очереди дежурили всю ночь.

…Утром, перед тем, как они собрались уходить, он сказал им:

— Ну, видите: все нормально. Ерунда — и я не хочу, чтобы Дан волновался из-за меня. Сделайте, чтобы Лал ничего не узнал. — Они склонили головы в знак того, что выполнят его просьбу.

Утро было великолепное: ясное, солнечное. И под стать ему настроение. А причиной были эти мальчики. Сегодня ночь он не завидовал Дану: как будто наполнилось его жилище, в котором он чувствовал себя так одиноко каждый раз, когда возвращался от Дана, где оставалась девочка, называвшая его дедушкой.

Лейли готовилась к концерту.

— Тебе мало репетиций! Ты должна беречь себя всячески, а не переутомляться! — не давал Дан.

Она не спорила, но делала по-своему. Репетировала попрежнему много, а к концерту готовилась вечерами. Без конца заставляла петь Эю:

— Я должна петь, как ты!

— Ты же поешь несравнимо лучше!

— Вокальные данные сейчас не главное — я еще не понимаю эти вещи, как ты.

— Скоро поймешь!

— Если сама себе не помешает! — проворчал Дан, выходя.

— Ничего, дорогая моя: он и со мной был таким. Все будет хорошо! Но может быть, в самом деле, тебе стоит подождать с этим концертом, пока не станешь матерью?

— Нельзя, Эя! Я должна дать его как можно скорей. — И работала как одержимая. С ней Эя. Почти всегда при этом присутствовала Рита, молча приткнувшись в углу.

…Лейли казалось, никогда она не волновалась так, как перед этим концертом; но в тот момент, когда вышла на сцену, ее волнение уже никто не мог заметить. Театр был, как всегда, полон; десятки тысяч глаз в зале и несколько миллиардов у экранов с изумлением смотрели на нее: она была неузнаваема. Уже не столь ослепительно прекрасна. И что-то новое появилось в ней всей, ее глазах, улыбке. Широкое платье не скрывало большой живот, который она, казалось, несла с гордостью.

Лишь до очень немногих успело дойти, что она ждет ребенка: они шепотом сообщали это сидящим рядом. Но в первый момент все были настолько поражены, что напряженное молчание встретило ее вместо привычных аплодисментов.

Лейли села, придвинула к себе арфу-оркестрион. Глянула в тысячи глаз. Все ли они поймут? Здесь наверно и те — враги, которые с ними — Йоргом и Миланом, пытавшимся убить ее ребенка. Пусть видят!

Она запела:

— Спи, моя радость, усни…

И зал замер. С звуками ее голоса что-то новое, непривычное входило в них и захватывало неудержимо. Материнская любовь — нежная, трогательная. Кто знал что-нибудь об этом?

Что знала она о них такое, чего они сами о себе не знали? Отчего волнует их это непривычное, о чем она поет? Почему заставляет чувствовать то, что они никогда не испытывали? Откуда, из каких тайников души извлекает она это непонятное волнение?

По их глазам, отражавшим то, что они чувствовали, Лейли поняла, что нашла путь к их душам. Она пела одна за одной арии, романсы, бесчисленные колыбельные песни, созданные давно исчезнувшими народами. И уже не могла остановиться. Нарушая обещание, данное Дану, пела еще и еще. Не замечая времени, не чувствуя усталости. Как на едином дыхании.

… Йорг вызвал Милана во время концерта. Тот откликнулся немедленно.

— Ты где?

— У себя.

— Слушаешь эту беременную сирену?

— Да.

— С ней, судя по всему, ничего не произошло.

— Повидимому, нет.

— Тебе — как и мне — не повезло. Но ты, по крайней мере, теперь вне опасности, чему я рад.

— Спасибо. Всего хорошего, учитель!

Ему совершенно не хотелось говорить с Йоргом, — даже вид его на экране вызывал глухое раздражение. Милан снова включил трансляцию концерта.

Лейли пела о любви, связывающей души мужчины и женщины. Он слушал — он понимал: Рита стояла перед глазами, и острая тоска скрутила его совсем. Хотелось кричать, плакать; бросить все и бежать к ней — увидеть, прикоснуться. Услышать голос: ее — не Йорга.

56.

— Ли! — Дэя с разбегу повисла у него на шее. — Как долго я тебя не видела!

— Здравствуй, здравствуй, сестренка! Да ты выросла! — Ли, радостно улыбаясь, протянул руки, здороваясь с остальными.

— Здравствуй, Ли! Здравствуй, Ева! А друга твоего как зовут?

— Ги, — представился сам великан в форме космического спасателя.

— Как твои дела, Ли?

— Как будто ничего. Прибыл на Землю для окончательного лечения.

— Срослось все?

— Похоже, да. Может быть, еще удастся вернуться в спасательную службу.

— Вернется, конечно: куда мы там без него?

— Должен вернуться — пусть даже не спасателем. Я пока не так много успел.

— Судя по тому, что сообщал во время сеансов связи — не мало.

— Еще как! Беседовал непрерывно со всеми, кто имел возможность навестить его. Здорово так говорил! Наш профессор справедливости.

— А ну тебя! Профессор! Просто делать было ничего нельзя, так рад был чесать языком с каждым.

— Слушайте его больше: чесать! Я б от такого чесания взмок моментально. Работал — на полную катушку!

— Ну, ладно, ладно. Но и ребята не отставали: разносили, Капитан, все, что я им втолковывал. А дальше уже все шло по цепочке. Но насколько понимают и принимают, сказать трудно: мы там разрозненны — во время сеансов связи много не скажешь. Все-таки, кое-что есть: вот это чудо Космоса — шалун Ги, которого вызвали, чтобы судить.

— Твой друг мог чем-то провиниться?

— Он сумел. Хотя ты его, вероятно, похвалишь: он, мало того, что передавал всем мои слова, еще пошел и на открытый конфликт с генетиками. Не дал проводить опыты на неполноценных!

— Что ж ты сразу с этого не начал? Как это произошло?

— Расскажи-ка сам, Ги.

— Это было на станции «Дарвин» — ее орбита за Ураном. Ну, прилетели туда: думаю, подзаправимся и улетим — что там делать? Но диспетчерского распоряжения не было: вместо пары дней застряли почти на неделю. Ладно, думаю, время терять не буду: потолкую с кем надо. На станции народу немного; в основном, генетики.

Стал говорить с инженерами обслуживания — тут узнал, чем эти миляги, генетики, занимаются там: мутационными изменениями организма под действием различных доз космического облучения. На ком только можно: дрозофиллах, мышах, свинках, собаках, обезьянах. Плюс — на неполноценных. Опыты — небезобидные: отход, как спокойненько выразился один из тамошних инженеров — солидный. Труппы сжигают: их использование может дать непредвиденные результаты.

Я заинтересовался. Он без ведома генетиков показал мне два трупа, лежавших в стеклянной камере. Внешне — что-то совершенно кошмарное: ненормальные пропорции, неимоверно гипертрофированные части тела. Аж смотреть страшно! Непонятно — как только они могли двигаться.

Я спросил его об этом.

— Кое-как двигались. Зато с помощью их семени получают потомство с гипертрофией нужных органов. Лучший материал для пересадок. Это теперь основное направление работы здесь. Раньше здесь над ними только проводили опыты по мерам космической безопасности и выведению индивидуумов повышенной устойчивости к условиям открытого космоса.

— Давно здесь сменили тему?

— Говорят, лет тридцать назад — после начала ограничения отбраковки.

Порассказал он мне немало. Я спросил его, как он сам ко всему этому относится? Он пожал плечами: ведь это нужно для хирургического ремонта — какие тут могут быть вопросы? Я ему ответил: прокомментировал то, что знал он, с нашей точки зрения. Ерунда, сказал он, просто бред и сентиментальная чепуха, а не трезвый, рациональный подход к явлению. Но задумался.

Я его не трогал пару дней. Потом увидел, что он начал сдаваться. Отличный мужик: космонавт. Главное, он сам потолковал с остальными инженерами. Поспорили они между собой и взялись за меня: выкладывай подробненько — что и как. Слушали меня — и кое до кого доходило.

Начали они толковать и с генетиками, приводить их ко мне. Тоже — разные ребята. Большинство считали и считают, что все правильно — и нечего мудрить. Человека три из них, однако, слушали.

Тут как раз крейсер прилетел с Земли: привез новую партию подопытных.

— Ну что? — спрашиваю тех, кто был хоть в чем-то со мной согласен. — С этими будет то же самое?

— А что?

— Знаете, друзья, воткнул бы я вам кольца в нос и перья в голову, да раскрасил бы тела поярче. Совсем натурально выглядели бы!

— Что мы: первобытные дикари?

— А кто же? С вашими взглядами можно спокойненько снимать скальп с живого человека.

— Но мы сами-то этими опытами не занимаемся, — отвечают инженеры.

— Но вы же видите — и молчите.

— Ну, и ты: видишь — и молчишь!

Как я мог стерпеть? Я, космический спасатель? Мы всегда спешим на помощь, когда гибнут люди. И тут были люди: они гибли от рук других — их специально губили.

Все полноценное население станции собиралось вместе только по четвергам: на пир. Мало подходящий момент, но другой возможности не было: когда до меня дошла очередь произнести тост, я высказал им все, что думал, и потребовал прекратить бесчеловечные опыты. Что тут началось! Но большая часть инженеров, не ожидавших, что я решусь на подобное, встала на мою сторону.

— В космонавтах всегда было больше человеческого, чем в живущих на Земле, — заметила Ева.

— И даже два генетика присоединились ко мне. Мы изолировали остальных генетиков от неполноценных — вновь прибывших и уже используемых, прекратили проведение над последними болезненных опытов.

— И что было потом?

— Мы послали радиограмму на Землю с сообщением об этом и призывом прекратить опыты над ними повсеместно. В ответ пришло распоряжение инженерному персоналу прекратить несогласованные действия, а мне — приказ на спасательный полет. Не выполнить его я не мог — тем более, что сам уже перехватил «SOS».

Пока летал, с Земли на «Дарвин» прилетела смена. Всех инженеров и несколько генетиков вызвали на Землю. Вызов получил и я.

— Значит, собираются судить?

— Пусть: у меня будет, что сказать на суде. Я знал, что так и кончится: все, что увидел и услышал — записано, и с записью я никогда не расставался. Ты перепиши ее, Капитан — пригодится.

— Безусловно!

— А что на Земле?

Дан рассказывал — и одновременно думал, что события вот-вот могут заставить его выступить по всемирной трансляции — объявить открытую войну Йоргу. Суд над Ги превратится в суд над тем, что породил кризис.

Но хватит ли сейчас сил победить? Учение Лала только начало проникать в сознание людей. Много тех, кто отказывается принимать его; еще больше — неимоверное количество — тех, кого это совершенно не интересует. Как мало еще тех, кто пойдет с ними! Но ждать, когда они составят ощутимое большинство, не удастся: поток нарастает — ничего не поделаешь.

— А как твои дела? — спросил он Еву.

— Все то же, все так же! — с досадой сказала она. — Скорей бы родила Лейли!

— Не раньше положенного.

— А пока они выжидают. Мы собрались после концерта Лейли — я спросила: «Ну, что? Видели? А мы?» Они — отводили глаза. И когда я говорю с каждой о рождении ребенка, глаза тоже становятся грустными. Страх после того, что они сделали со мной, так и не исчез у них.

— Ты о чем, мама Ева?

— Потом, Ли.

«Потом!» Слово, которое может быть страшным. Появление матерей должно быть не потом, не после начала открытия открытых выступлений по всемирной трансляции. Ближайшие результаты их очень неопределенны: противники могут одержать верх на первых порах и добиться запрета рождения детей полноценными женщинами. А это ведь главное сейчас! И с этой точки зрения бунт, устроенный Ги, был преждевременным.

Суд, однако, не состоялся: Ги был срочно вызван в Космос — лететь не сверхпредельной скорости, на что пока из-за выхода из строя Ли был способен только он, космический спасатель N2.

Теперь до начала суда, который были вынуждены отодвинуть, Лейли успеет родить. И если все же запрет на рождение будет принят, то несколько женщин-педагогов, которые успеют решиться (если успеют!) решиться, смогут отказаться от аборта, потому что запрет придет после того, как они забеременеют. И можно будет бороться за право их самим растить своих детей.

Сейчас роды Лейли — самое главное, первостепенное. А перед этим — еще премьера «Девы рая»: Дана особенно беспокоила в ней сцена покушения на самоубийство — борьба, толчок, падение Гурии.

Снова спектакль. Опять набитый до отказа счастливцами зал театра. Полные голографические зрительные залы. Включенные экраны всей Земли.

Гаснет свет, и начинает звучать многоголосый хор: «Джерихон, Джерихон!» Псалом американских рабов-негров.

Двое, Он и Она, смотрят старинный фильм — «Хижина дяди Тома». Плантатор с грубым лицом издевается над своим рабом, который явно превосходит его интеллектуально.

— Какая мерзость! — возмущается Она. — Как только такое могло существовать?

— Удивляешься этому? А меня больше удивляет другое.

— Что именно?

— То, что нечто подобное может существовать сейчас.

— Сейчас? Что имеешь ты в виду?

— То, что ты знаешь и не удивляешься. То, что существуем мы — полноценные — и они — неполноценные: что даже хуже рабства, потому что раб мог освободиться.

— Но они же умственно неполноценные. Они примитивны, тупы и совершенно бесчувственны.

— Нет! Нет!!! Они примитивны? Да: их же почти ничему не учили. Но не бесчувственны — нет! Я знаю: я это совершенно точно знаю.

И начинается рассказ Его: они сидят на платформе у края сцены в пятне света среди темноты. На другой платформе появляется тоже Он — Поль, в своем блоке. Ночь.

Звучит рассказ о том, как Он — ученый, приблизившийся к невероятно огромному открытию — сверхнапряженной работой доводит себя до полного психического истощения. Необъяснимая тревога, бессонница мешают ему быть одному. Он делает радиовызов.

Появляется Гурия — Лейли: полная, с большим животом. Он и Гурия: она предлагает ему себя, Он отрицательно качает головой. Они молча сидят рядом. И что-то мелькает в лице Гурии, глядящей на Него, бессильного. Она обнимает Его, прижимает к себе.

— Тебе очень плохо, миленький?

— Да. Говори! Рассказывай что-нибудь, — просит Он.

— Что рассказывать, миленький? Я ничего не знаю.

— Все равно — только говори.

И она, прижимая его к себе, начинает свой рассказ. Возникает свет на основной сцене: возникает третий план. Там Гурия, вторая — Рита.

Школа и отбраковка. Потом другая «школа»: для неполноценных. И, наконец, третья, где ее готовят стать гурией.

Она — уже гурия. Одна за другой сцены их жизни: вакханалии эротических игр, поездки по вызову, песни в кругу подруг. Звучит их примитивная речь.

— Это нехорошо говорить, миленький, но тебе плохо, а я больше ничего не знаю.

Звучит голос Лейли, и двигается по сцене Рита. Голос звучит ровно: Гурия не представляет себе другую жизнь. На экранах, где крупным планом оба лица, Лейли и Риты, — отвращение и боль, сменяющие малоосмысленный взгляд, обычную угодливую улыбку гурии. И совсем другая улыбка, обращенная к мальчикам-гурио, чьим инструктором становится на короткое время.

И страшное: то, как гурии, став старше, уезжают куда-то и не возвращаются больше; как не хотят идти, когда зовут, но все-таки идут, потому что боятся уезжать из привычного круга подруг.

— А еще бывает…

Бьется на сцене гурия, кричит: «Не хочу больше!!!» и, разбив вазу, режет себя осколком стекла.

— Тогда жалко бывает!

Жалко! А голос Лейли уже ведет рассказ об их радостях: праздниках, когда они, гурии и гурио, сами выбирают друг друга; о конкурсах, на которых они видят много других гурий. И все это на сцене.

…Антракт! Дан перевел дыхание. То, что когда-то знал только он, что сам рассказал им, они будто пересказали ему — про него же. По-новому — раскрыли то, что ускользнуло из его памяти: он смотрел не отрываясь, как будто узнавал все это впервые.

Шумела вокруг публика: обсуждали, спорили; а некоторые — угрюмо молчали, и брови их были сдвинуты.

Что-то ему надо вспомнить! А, да: Марк не прилетел на спектакль, не воспользовался приглашением Поля и Лейли — это странно.

Дан вызвал его:

— Почему ты не прилетел?

— Решил посмотреть дома: я слегка не в порядке.

— Что такое?!

— А! Возраст: ничего серьезного. — Он бодрился чтобы Дан не догадался, что это не просто легкое недомогание.

Очередной сердечный приступ начался в тот момент, когда он вызывал кабину, чтобы ехать на ракетодром. Врач быстро купировал его и уже ушел. Пока сидишь в кресле — ничего, а встанешь — начинаешь задыхаться.

— Пока, Дан! Иди за кулисы: тебя там наверняка ждут, — и он выключил связь.

…Второй акт. Дан сидит, напряженно следя за Лейли.

— Ты, может быть, поспишь, миленький?

— Нет — рассказывай дальше.

— Я ничего не знаю больше. Может быть, меня хочешь? Тоже нет? Спеть тебе?

— Да. То, что для себя поете.

Звучит голос Поля — Его, второго: «Какое же это зверство: взять живого человека и выдрессировать его для удовлетворения своих потребностей, которые мы и сами не считаем возвышенными, — превратить в сексуальный унитаз, и только в этом видеть смысл и оправдание его существованию среди нас! Лишить его права распоряжаться собой — превратить его в вещь, в неодушевленного робота», «Кто мы такие?», «Разве интеллект дает право на бесчеловечность?».

Слова падают в зал. Аккомпанемент громких лихорадочных ударов сердца. Он, второй, теперь на самой сцене — сидит, опершись лбом на руки. Гурия тянет заунывную песню.

Стучит кровь, и многократно повторяется в динамиках его внутренний крик: «Не хочу больше!» Ярко загорается аквариум, огромные тени рыб двигаются по стенам. Вот выход! Ударом кулака Он разбивает стекло и хватает острый осколок. И тут: Гурия виснет у него на руке.

— Ой, миленький — не надо!!!

Дан напрягся до предела, следя за их борьбой. Нет: не перестарались! Вместо того, чтобы отшвырнуть ее, Он вырывается и, глядя на перепачканные кровью руки, бросает осколок. Дан облегченно вздохнул: они сделали так, как договорились.

Гурия сидит, положив на грудь его голову, обняв ее окровавленными руками, и плачет. Тихо начинает звучать музыка: неведомый инструмент, очень похожий на скрипичный регистр оркестриона. Но звуки его глубже, острей: это скрипка — настоящая. Запись исполнения Дана. Она плачет, раздирает сердце. И изредка звучит сквозь всхлипывания: «Ой, миленький!», «Ой, плохо!», «Рыбок — тоже жалко!».

Наступает утро, — она уходит. Навсегда. Врачи входят к нему, уводят с собой. Он лежит на койке в клинике.

Потом Он снова — здоровый — у себя в блоке. Вызывает Гурию.

— Ее нет. Но есть другие подобные экземпляры, — отвечает сексолог.

— Что с ней?! — Нет ответа!

Он у компьютера: работает, думает. И на большом экране — вид стартующего гиперэкспресса.

И вдруг, вытесняя торжественную музыку, снова звучит скрипка.

…Долгое, ужасно долгое молчание. Потом взрыв: шквал аплодисментов. И у многих — на глазах слезы.

Только через час зрители стали расходиться, и Дан с Эей прошли за кулисы.

Он обнял обеих исполнительниц Гурии:

— Как вы играли!

Рита прижалась лбом к его плечу. Рука Дана крепко держала ее, и от этого было так хорошо, что хотелось разрыдаться. Она закрыла глаза, и ей показалось, что это рука другого — того, чье имя она не хотела вспоминать.

— Но играть ты больше не будешь! — сказал Дан Лейли.

— Хорошо, Отец, — она сама чувствовала, каких усилий стоил ей этот спектакль.

— Театру будет не хватать ее, — вздохнул Поль.

— С тобой будет Рита: с ней ты сможешь ставить все и без меня. Как ты сыграла сегодня, девочка!

Рита молча кивнула. Слезинки скатились из глаз. Она мягко освободилась от руки Дана.

57.

Милан тоже смотрел спектакль. Сидя дома, конечно. Смотрел, не отрываясь, с самого момента, как появилась Рита. Она! Она — ее лицо, ее голос! Он глядел, он слушал ее. Чувствовал, что верит, что не может не верить всему, что видит.

Он не анализировал ее игру: она сразу показалась ему верхом совершенства. Сколько чувства, свободы в выражении того, что она изображает: он чувствовал все оттенки, вкладываемые ею в игру.

Жалкая гурия — неполноценная, примитивная. Но — человек! Человек со всеми его чувствами: так же ощущает боль и обиду, отзывается на ласку — Рита изображает все так точно и так гениально просто. Он видел гурий сотни раз, но не увидел в них и сотой доли того, что сумела понять она — чтобы сыграть одну из них. Да она же — великая актриса!

Рита! Та самая Рита, которая подарила ему столько прекрасных мгновений, все значение которых он до конца стал понимать лишь после того, как потерял право на них. Все отчетливей понимал, как невозможно ему без нее: хотелось чуть ли не выть.

Как жаль, что она не появлялась во втором акте. Но он уже не мог не смотреть.

Теперь только Лейли. С выпирающим животом: ему не удалось помешать ей. «Ой, миленький!», «Рыбок — тоже жалко!». Она плачет, прижимая окровавленными руками голову человека, спасенного ею. Изрезавшего ее — как мало шансов у нее не быть умерщвленной: Милан точно знал — их почти нет.

Плачет скрипка, — и он с удивлением обнаруживает, что лицо у него мокрое. Что-то перевернулось внутри: он ощутил ненависть — к тем, кто вправе умертвить Гурию.

Ненависть и к себе. До ужаса отчетливо вспомнил, как с расчетливой жестокостью бросал в лицо Лейли слова, которыми целил в ребенка в ней; бил точно, методично, стараясь ударить еще больней. Как могла не возненавидеть его Рита — такого!

Рита и Лейли — две Гурии стоят обнявшись на сцене, и к их ногам кладут и кладут цветы. Рита! Нестерпимо хотелось видеть ее. Сегодня! Сейчас!

Он почти не помнил, как вызвал кабину, как сел в ракетоплан. Очнулся уже на ракетодроме Города Муз.

Она не ждет его. Швырнула ему его пластинку, но свою забрать забыла: он в любой момент может вызвать ее — только разговаривать она не станет. Это безнадежно!

Все равно! Он должен увидеть ее — во что бы то ни стало. Нужно дождаться, когда она будет возвращаться домой. Окликнуть, подойти. И будь, что будет!

Милан ждал много часов. Время тянулось томительно долго. Он расположился за кустами, откуда мог ее видеть, когда она появится. Сидел на земле, смотрел и думал. Обо всем. О ней. О себе. О Йорге. Эти часы помогли прояснить многое.

…Чтобы судить — надо знать. Самому. Знать достаточно глубоко — чтобы понимать, не полагаясь на готовую оценку других.

То, что они показали — правда: немало из того он имел возможность видеть сам. Неоднократно. Но — что за этим крылось, не понимал. Да: «Разве интеллект дает право на жестокость?» И то, во что превратились сами они — полноценные интеллектуалы: обесчеловечивание, страшную глубину которого они показали. Только Йорг может радоваться этому: для него идеал — человек без человеческих чувств. И он почти стал таким же сам.

А все наоборот: иные, человеческие радости, которые Йорг не признает, не помеха — необходимое дополнение к радости творчества. Жить, как Йорг, дальше — невозможно. Безрадостное существование, мертвечина — не к этому должно идти человечество. Нет: кризис не был благом!

К сожалению, он пришел к этому, уже потеряв Риту. Как все оказалось сложно: единомышленники — полные — вначале; потом она раньше его поняла то, что он считал для себя абсолютно неприемлемым — но против воли проникало и в его сознание. И он боролся: с ней, с собой, — и потерял ее.

«Я не меняю так легко свои убеждения». Потом — ее уже не было рядом, а он мысленно спорил с ней, перебирал в памяти все, что она сказала в те, самые счастливые в его жизни, ночи. Его аргументы, почему-то, все больше теряли силу; он чувствовал, что все, что прежде было несомненным, уже не воспринимает с прежней верой: явилось желание все критически проанализировать. Чтобы лучше разобраться, даже принялся за произведения Лала Старшего.

Старое сопротивлялось, не давая признать крах прежних его взглядов. И вот сегодня все окончательно рухнуло: он понял, что больше не в состоянии защищать то, против чего восстали ум и совесть Лала Старшего и Дана. Понял! Не слишком ли поздно? Как может поверить ему она после того непоправимого, что он совершил? А без нее он не может — ни жить, ни работать: он узнал это слишком скоро.

Но теперь защита старого — предательство самого себя. И об этом он должен сказать Йоргу. Страшно подумать! Сколько же друзей с презрением отвернутся от него! Что же делать?

Сказать! Иначе — будешь лгать себе и другим. Делать вид, что веришь — и знать, что ненавидишь. Будешь презирать себя сам. Хуже этого уже ничего нет.

Сказать Йоргу! Собрать все силы — и сказать! А пока не сделал это, ты не имеешь право подойти к ней. Пока не сделал!

… Ее появление застало его врасплох, хотя только этого ждал он: она появилась вдали, — медленно шла по тропинке, как делала все то время, когда они встречались здесь каждый вечер. Не изменила этой привычке: могла же доехать в кабине сразу до своего блока. Несмотря на очень поздний час.

Еле видна, но он знает, что это она. Самая прекрасная — единственная во все мире. Не верится, что это — она, наяву. Смотреть и смотреть на нее! Но — окликнуть? Нет: нельзя. Нельзя! Пока у него нет права.

Она очень медленно прошла мимо. Он следил затаив дыхание пока она не скрылась за входной дверью.

58.

Дан и Марк копались в архиве Лала. Основная часть работы была уже выполнена: почти все, даже незаконченные, произведения Лала были опубликованы — переданы в Центральный архив. Но оставалось еще значительное количество фактического материала, собранного им — разбору его они посвящали немалую часть свободного времени.

— Послушай, — Дан повернулся к Марку, чтобы поделиться интересной находкой, но Марк сидел с закрытыми глазами, вцепившись руками в подлокотники кресла, — лицо его было белым как мел. — Что с тобой?

Марк только слабо застонал. Не медля, Дан уложил его и подкатил кибер-диагност, приготовленный для родов Лейли.

Сердце! Врача Дан вызывать не стал — впрыснул лекарство, дождался, когда щеки Марка начали розоветь. Тогда спросил:

— Как чувствуешь себя?

— Ничего: проходит.

— Давно это у тебя?

— Первый раз, — солгал, впервые в жизни, Марк. Но Дан не успокоился: запросил медицинские записи на него.

— Третий, а не первый! — укоризненно сказал он.

— Такой — первый. Те — были не сильными. Что ты хочешь: возраст.

— Тебе надо лечь в клинику. Сердце очень изношено.

— Подлечусь. Только не в клинике: обойдусь без нее.

— Перегружался ты сильно последнее время.

— Не больше тебя.

— Но у меня организм много моложе твоего.

— Что я могу поделать? Я же не академик. Да и был бы, так теперь не допустил бы, чтобы ради меня зарезали донора. И ты.

— Но пересадка сердца…

— Сердца донора: то же самое. Эти разговоры не для нас с тобой. — Чтобы прекратить спор, он закрыл глаза, и Дан оставил его в покое.

До родов оставалось немного, и Дан не давал ничем заниматься кроме подготовки к ним. Решительно воспротивился ее участи даже в обсуждении новой постановки, которую начал готовить Поль: «Радуги» по Ванде Василевской — ее подсказала Эя. Рита получила в ней главную роль — партизанки-матери Олены.

С Даном ничего нельзя было сделать. Эя успокаивала ее обычным «Он и со мной был таким», но подобная, незагруженная, жизнь тяготила Лейли. И она нашла выход — да так, что Дан не мог возражать. Сочетала приятное с полезным: регулярно встречалась со знакомыми, приглашая их навестить ее дома.

Дана удивило, что все они являлись парами: мужчина и женщина.

— Это те, кто живет вместе, — объяснила ему Лейли. — У меня много таких знакомых.

Он понял ее замысел: среди людей, которые раньше других могли стать родителями, эти пары были наиболее вероятными. И он стал помогать Лейли.

Кое-чего они достигли: на тех заметно действовало то, что они видели. Дан и Эя составляли, как и они, пару, живущую вместе, но… Но у Дана и Эи было то, чего у них не было: дети. Сын, который вместе с Лейли ждал появления своего ребенка; девочка-подросток, веселая и общительная. «Главный пункт нашей агитации» — вспоминал Дан слова Лала.

Люди видели не только большой живот Лейли, но и могли почувствовать радостное ожидание, испытываемое ею и всеми окружающими. Могли сравнить жизнь такой семьи и своей — замкнутой на двоих.

Дан верил, что встречи эти дадут результат. Но наверно, после того, как родится его внук. Он знал точно, что Йорг и тогда вынужден будет молчать: события разворачивались не в его пользу. По сути дела, постановка «Девы рая» была первым всемирным выступлением, результаты которого сказались незамедлительно: теперь уже редко кто не был знаком — хотя бы в общих чертах — с учением Лала. Повсеместно шли обсуждения его книг, сопровождающиеся яростными спорами. Сократилось посещение эротических игр. Число сторонников идей Лала было уже заметным.

Главное, чтобы дети начали появляться до суда над Ги. К счастью, он пока задерживается. Хотя — как понять это счастье: Ги серьезно пострадал при спасении. Теперь жизнь его уже вне опасности, но еще неделю тому назад это не могли гарантировать, и на Ли страшно было смотреть. Недешевая цена оттяжки суда. И все же, как ни жаль его, случившаяся с ним беда — благо сейчас. Не проста жизнь!

Вот скоро родится внук, и кто-то из женщин, убежденных словами Евы и примером Лейли, зачнут. Их будет вначале очень мало. Но они будут — и их примеру тоже кто-то последует, и матерей на Земле будет становиться все больше. Люди будут видеть детей каждый день, и настанет время, когда мало кто сможет себе представить жизнь без них.

И ты ничего не сможешь с этим сделать, Йорг! Убивший ребенка Евы.

Но он, несомненно, будет пытаться. Силы его пока велики — за ним те, кто считает существующий порядок вещей наилучшим с самых различных точек зрения. В первую очередь — максимально выгодным: неполноценные не имеют право быть обузой интеллектуального человечества. Тем более — в свете скорейшего решения стоящих на повестке дня грандиозных задач: заселения Земли-2 и Контакта. Пока это — и только это кажется главным подавляющему большинству. Они актив Йорга, они положат свои голоса на его чашу весов. Среди них — любимый ученик Дана, Арг.

Великие задачи, великие задачи! Какой страшной стороной способны они повернуться, когда люди перестают отчетливо представлять, чем можно и чем нельзя жертвовать ради них, чтобы при этом не потерять себя.

Пока это не понято — рано выходить на Контакт: слишком неприглядно человечество в своем нынешнем облике. Сначала — справедливость и гуманность: возврат к ним является первоочедной целью. Его откладывать нельзя: другие великие цели будут появляться без конца. Одного создания «сферы Дайсона», о котором снова начинают поговаривать, хватит на много веков.

Великие цели: среди тех, для кого они главные — его Сын, Лал Младший, и это наполняет сознание горечью, хотя и невозможно не уважать Сына за его цельность. Но как поведет он себя в решающий момент, не будет ли голосовать против уничтожения всего, что основано на новом рабстве — существовании неполноценных: ведь отвлечение сил на это может значительно отсрочить отлет на Землю-2.

И еще одно его сильно беспокоит: состояние Марка. Заметно сдал, ходит с трудом, но не хочет лечь в клинику — не желает даже говорить об этом. Принимает кое-какие лекарства — этим и ограничивается. И продолжает работать — не щадит себя: привычка всего поколения, жившего при кризисе.

Новый приступ у Марка произошел опять во время работы над архивом Лала. На этот раз настолько сильный, что Дан, бросившийся к нему, счел необходимым одновременно вызвать врача.

До его приезда успел впрыснуть лекарство. Приступ утих, но состояние Марка внушало сильную тревогу.

— А, старый знакомый! — врач впился глазами в экран кибер-диагноста. — Как началось?

Дан рассказал; сказал, что впрыснул. Врач кивнул: Дан сделал все абсолютно квалифицированно.

— Я ему тогда сказал, чтобы он немедленно обратился к своему врачу. Почему он до сих пор ходит со старым сердцем?

— Он…

— В клинику надо! Если произойдет инфаркт — может быть очень обширным. Мы должны успеть! — Он вызвал специальную санитарную кабину, в которую осторожно уложили Марка, находящегося в полузабытьи. Врач сел рядом с ним, включил кабину на режим бережной доставки: все городское движение по трубам было скорректировано на беспрепятственное движение врача с больным.

…Дан находился в вестибюле клиники — дальше посторонние без врача не допускались. Но врач, увезший Марка, вскоре выбежал к нему.

— Твой друг странно ведет себя. Он очнулся, и, узнав, что мы собираемся немедленно произвести ему замену сердца, категорически отказался. — Он был возбужден. — Чего он боится? Элементарная операция — ничего особенного!

— Он — не боится. Можешь ты провести меня к нему?

— Конечно! Ты уговоришь его?

— Не знаю. Пойдем!

На Марка было страшно смотреть. Похоже, начинался еще один приступ. Но он был в сознании.

— Марк! — Дан склонился над ним.

— Дан, — Марк с усилием открыл глаза. В них была дикая боль. — Скажи им: я запрещаю им пересаживать мне сердце донора, — голос его был еле слышен.

Дан вышел в соседнюю комнату, где его ожидали врачи.

— Уговорил?

— Нет. Это не удастся сделать. Помогите ему другими средствами.

— Какими? Другие средства — все — годятся лишь как временные. Ты же знаешь!

— Неужели в последнее время не было создано ничего эффективного?

— Для чего? Делается пересадка — и все! Зачем нужно еще что-то?

— Пересадку он делать не даст.

— Хорошо — попробуем помочь лекарствами, но… Гарантировать мы ничего не сможем.

Дан снова вышел в вестибюль. Уселся в кресло: ждать.

Врач вышел к нему очень нескоро.

— Кажется, пока обошлось. Он сейчас засыпает. Но случай слишком тяжелый: это не сердце, а ветошь. На то, что как-нибудь обойдется, рассчитывать нечего.

…Дан провел бессонную ночь. Дома ничего не знали: он боялся, как бы весть не дошла до Лейли. Выбежав на зарядку без Эи, сразу же связался с клиникой.

— Спит еще.

— Ночь прошла спокойно?

— К счастью, да. Но надеяться не на что. Если не сделать пересадку, жить ему осталось недолго.

— У него моя пластинка. Понадоблюсь — воспользуйтесь ею.

Он не пошел в бассейн. И почти не мог есть за завтраком. Ждал.

…Марк был еще очень слаб, но говорить мог.

— Уговори его, не дай ему умереть, — еще раз сказал врач перед тем, как впустить его в палату.

Глаза Марка потеплели, когда Дан подошел к ложу реанимационной установки.

— Прости за беспокойство, — тихо произнес Марк.

— Ты не передумал? Положение критическое.

— Я знаю. Но я уже говорил тогда: повторять не буду. Не имею право — и не хочу.

— Ты слишком нужен сейчас.

— Все равно: этого нельзя делать.

— Твой отказ пока ничего не изменит.

— А мое согласие изменит наверняка: я потеряю право открыто смотреть в глаза моим мальчикам.

— У меня — тело неполноценного.

— Ты тогда еще не знал.

— У Ли четвертая часть от доноров. Зато он успел распропагандировать почти весь Малый космос.

— Из интервью Ли при публикации исключили одну фразу: «Когда я думаю, что мое спасение стоило жизни людям, взятой без их согласия, мне хочется умереть».

— Марк…

— Не надо, Дан. Ты сам знаешь, что не должен мне этого говорить. Все — или ничего, Дан. Мне стыдно будет жить с сердцем, отнятым у донора.

— Марк, они могут не спасти тебя.

— Пусть так. Моя смерть будет иметь смысл. Сядь-ка, Дан. Лал понял бы, что я — не могу иначе. А я ведь немало мешал ему говорить во весь голос.

— Ты сберег его.

— Я делал это только из страха за него: я любил его — но считал, что он заблуждается.

— Не вини себя.

— Поздно я понял его. Жить мне, все равно, осталось немного — а я слишком мало сделал для него. Для нас всех.

— Ты опубликовал его книги.

— Ты сделал бы это и без меня. Нет уж: если я умру сейчас, то с сознанием, что успел сделать нечто существенное. Люди скорей поверят в наши идеи — идеи Лала. Как сказал древний мудрец, Гиллель: «Если я не за себя — то кто за меня? Если я только за себя — что я? Если не теперь — то когда же?».

Марк закрыл глаза: разговор утомил его.

— Посиди немного со мной, — шепотом попросил он.

Потом он раскрыл глаза, слабо улыбнулся:

— А может, еще и обойдется. Успею увидеть твоего внука. Ну, теперь иди! Скажи только врачам, чтобы оставили меня в покое: пусть не пристают с пересадкой.

У входа в клинику Дан столкнулся с товарищами Сына: Ивом, Уно и Александром.

— Сеньор, ты был сейчас у него?

— Как он?

— Вы откуда знаете, что он здесь?

— Врач сказал.

— Врач? Почему?

— Он нас видел раньше. Когда мы провожали Деда от тебя.

— Кого?

— Редактора Марка: мы так зовем его.

— С ним тогда произошел приступ. По вызову прилетал этот врач.

«А, старый знакомый!» Вот когда, значит, это было.

— Почему не сообщили об этом? Хотя бы — Лалу?

— Дед не велел.

— Можно будет навестить его?

— Я дам знать, — он не стал больше ничего говорить им.

… Марку было немного лучше на следующий день.

— Вот видишь: опять обошлось. Рано панику подняли. Привыкли, понимаешь, чуть что — спешить со своими любимыми пересадками. Хорошо, что я не дал.

Дан не стал спорить.

— Улучшение временное — нового приступа следует ждать в любой момент. И тогда произойдет инфаркт: это может значить одно — его конец, — сказал ему врач.

Но он не стал говорить об этом Марку. И не пытался больше уговаривать его.

— Лейли — не знает обо мне?

— Нет.

— И не надо: ей нельзя волноваться.

— Я сказал только Эе. И твои трое ребят знают: они приходят сюда.

— И сейчас здесь?

— Здесь.

— Славные ребята. Ты попроси пропустить их ко мне.

— Тебе нужен покой.

— Мне хорошо с ними. Они бывали у меня дома: я привык к ним.

— Знаешь, они называют тебя Дедом.

— Знаю, — Марк улыбнулся. — Попроси: пусть их пропустят.

Марку день за днем потихоньку становилось лучше; он посмеивался над опасениями врачей — но они не спускали с него глаз.

Худшее, что могло произойти, во всяком случае, оттягивалось. Другая забота вновь заняла первое место: Лейли должна была родить со дня на день, и Дан держал ее почти под непрерывным контролем. Роды предстояло принимать ему.

— У него большой опыт: он первоклассный акушер, — подбадривала Эя Лейли.

… Дан связался с Марком — извинился, что не сможет навестить: у Лейли начались схватки.

— И чудесно. Нечего ко мне ехать. Сообщи, когда он родится, — я буду ждать.

И вот Дан держит новорожденного. Теперь уже — своего внука. Рядом Эя, ассистировавщая ему.

Обработав ребенка, поднес его к Лейли: показать. Потом позвал Сына и Дочь.

— Держи! — сказал он Сыну. — Твой!

— Маленький! — Дочь сияла.

И в эфир пошло сообщение: ребенок родился! Марку, Еве, Ли, Полю, Рите, — и тысячам других, с нетерпением ждавшим этой вести.

И следом за радостным событием, совершившимся днем, другое. Ночью: инфаркт миокарда — у Марка. Дан сразу же уехал в клинику.

Лейли лежала, время от времени просыпаясь и посматривая в сторону детской камеры, где спал маленький. Лал дежурил возле сына. Обоим ничего не сказали о Марке.

Марк был плох: инфаркт, довольно обширный — правда, в меньшей степени, чем ожидали врачи. Но они не скрывали опасений, что за ним следом может почти сразу последовать второй. Марк лежал неподвижно; но состояние, казалось, опять сколько-то улучшилось.

— Ведь и до применения пересадок большинство не погибало от инфаркта, — сказал Дан врачам.

— С таким сердцем — спасти удавалось редко. Повторный инфаркт может сразу убить его. Он приносит себя в жертву собственным взглядам.

— Мы вправе делать это: не щадить себя самих. Мы против использования доноров-смертников. Нас будет все больше, и вам следует искать другие средства лечения.

— Это сложно.

— А система непрерывного наблюдения?

— Конечно: самое эффективное, что может быть. Но о ней мы пока можем только мечтать. Ты же знаешь, как ее трудно создать.

— Знаю.

— Поэтому надо спасать пока людей существующим надежным способом.

— Нет: он бесчеловечен. Надо бороться за создание СНН.

— В этом мы готовы поддержать тебя.

— Врачи — представители самой гуманной профессии. Я верю, вы все поймете, что нельзя спасать жизнь одних, отнимая ее у других: врач — не может быть одновременно убийцей.

— Но сейчас — мы не в состоянии иначе спасти твоего друга.

— Ему же опять немного лучше.

Врачи пожали плечами.

Марк лежал не шевелясь. Взгляд его уходил куда-то внутрь: о чем-то он думал. Говорить почти не мог. И только спросил:

— Маленький как там?

Дан рассказал ему; впрочем, он слишком мало видел внука.

— Жаль, что мне не придется увидеть его не на экране!

… Дан сказал об этом Эе.

— Если бы можно было привезти ребенка в клинику.

— Как он?

— По-моему, слабеет непрерывно.

— Мы должны выполнить его последнее желание.

— Как сказать Лейли?

— Я это сделаю. А ты подготовь Марка.

…Лейли протянула сына к Марку. Он смотрел, жадно: маленький, удивительный человечек. От присутствия его вдруг куда-то ушло ощущение неотвратимой, близкой смерти: малыш прогнал ее.

А он сморщил личико и стал плакать, до смешного отчетливо издавая: «Ля, ля!» В глазах Марка появилось недоумение.

— Его скоро пора кормить, — сказала Лейли: — раскричался раньше времени. Придется уходить. — Эя увидела, как сразу погрустнел Марк.

— Корми здесь! — сказала она.

Малыш энергично сосал. Марк смотрел, и в лице его все больше читалось умиротворение, глаза лучились теплом.

— Хорошо! — прошептал он, когда Дан склонился к нему, прощаясь. — Прекрасно! Если я все-таки не выкарабкаюсь, то умру спокойно. Скажи ребятам, что Дед ждет их сегодня.

— Дедушка! Ты выздоровеешь — мы с тобой положим его в коляску и пойдем вместе гулять, — сказала Дэя, целуя его на прощание.

— Обязательно, девочка!

А ночью Дана разбудил сигнал экстренного вызова.

— Скорей, сеньор! — сказал дежурный. — Второй инфаркт.

Большая группа врачей стояла возле Марка в реанимационной камере. Наготове операционные роботы. Светились экраны и индикаторы кибер-диагноста, — но и без них было видно, насколько плохо обстоит дело.

Абсолютно белое лицо Марка было искажено болью. На мгновение он открыл глаза:

— Дан! Ты пришел?

— Я здесь, Марк.

— Не проскочил, Дан. Все ясно. Ты не бойся: я умру спокойно. Я видел маленького, попрощался с Дэей и всеми. И ребят повидал. Мне было хорошо. Все хорошо. Все будет хорошо. Руку дай мне. Прощай, Дан! — несмотря на боль, он не закрывал глаза, жадно глядел на Дана.

И вдруг боль исчезла с его лица — на нем стало появляться то же умиротворение, с каким он смотрел на кормившую грудью ребенка Лейли.

Пропали пики линий на экранах диагноста, замигало сигнальное табло. Интенсивно заработал массажер сердца, срочно были введены стимуляторы и усилена подача кислорода. Врачи напряженно ждали.

Проходили секунды, минуты. Линии оставались такими же ровными. Как тогда. Когда не проснулся Малыш. Все!

Врачи еще долго не сдавались. Электростимулятор! Безрезультатно. Еще дозы стимуляторов в вены! Кислород! Массажер! Один Дан стоял совершенно неподвижно — понимая, что все их средства уже бесполезны.

— Все! — наконец произнес старший из врачей, снимая шапочку; остальные сделали то же.

Дан продолжал смотреть на только что ушедшего друга. Казалось, Марк уснул: покой был разлит по его лицу. Дан сам закрыл ему глаза.

— Пойдем, — сказал старший врач, — мы ему больше не нужны.

Они сидели в вестибюле в креслах и молчали, — подавленные, потрясенные только что произошедшей смертью.

Как недолго знал он Марка. И каким близким сразу тот стал, сколько успел сделать. Человек, сберегший Лала: стоявший еще у истоков того, ради чего не задумываясь отдал жизнь.

— Прекрасная смерть! — вдруг нарушил молчание старший врач. — Прекрасная — если можно так сказать о смерти.

Дан чувствовал, как ком в горле мешает ему заговорить, ответить врачу.

— Нехорошо тебе? — спросил тот. Дан молчал.

— Надо дать ему двадцать миллилитров этанола — чуть снять напряжение.

— И мне нужно, — добавил один из врачей.

— И мне. — Этанол хотели принять все.

Робот привез колбу с ним. Старший врач сам разлил его.

— Вспомним древний обычай: помянем его. Вечная ему память!

Все молча проглотили малоприятную на вкус жидкость. Но она помогла на короткое время чуть расслабиться.

— Впервые такое вижу. Даже в последний момент мы спасли бы его, дай он согласие на пересадку.

— Я говорил: он не мог — это — сделать.

— Удивительные люди — твои последователи, академик Дан. Это заставляет задуматься. Так поступить!

— Он поступил, как Человек, — отозвался Дан.

Что-то мешало им сразу разойтись. Наконец, Дан поднялся, — все врачи провожали его до выхода.

Он шел домой пешком. Взошло солнце, все вокруг было свежим, ярким. Не верилось, что только что не стало Марка.

Его ждали дома. Ждали и боялись страшной вести — и потому не вызывали его.

Лицо Дана сказало все: никто не задавал вопросов. Заплакав, убежала Дочь.

Безмятежно спал малыш, с поднятыми ножками, раскинув руки со сжатыми кулачками. Дан подошел к нему. Но даже вид внука не помог хоть чуть успокоиться.

— Марк!!! — неожиданно для себя глухо прорычал он.

И малыш вдруг открыл глаза. Как будто дед назвал его имя — и он откликнулся.

Часть VII НАКАНУНЕ.

59.

Несмотря на твердое решение, Милан долго откладывал объяснение с Йоргом. Вновь и вновь обдумывал то, что должен будет ему сказать.

Он нужен Йоргу. Как активный помощник в надвигающейся схватке, — тот не захочет потерять его: станет уговаривать — доказывать свою правоту. И только не дав Йоргу одолеть в споре, отстояв себя — можно расстаться с ним. Этот разговор должен быть единственным.

Но колебаний не было: ни разу не появилось желание оставить все, как есть — это было уже невозможно.

Настал вечер, когда он сказал себе: «Завтра!». Всю ночь не сомкнул глаз. Утром вызвал Йорга, договорился о встрече.

Йорг ждал его, как всегда, в институте.

— Добрый день, Милан. Есть новости?

— Добрый день.

— Так я жду.

— Новостей у меня нет. Мне просто нужно поговорить с тобой.

— О чем?

— О слишком серьезном: что я перестал верить — в то, за что боролся вместе с тобой.

— А говоришь, что нет новостей! Эта, пожалуй — самая неприятная из всех, что ты сообщал. Ты достаточно подумал, прежде чем сказать это?

— Да: конечно.

— Так! Почему?

— Тщательно проанализировал то, что отстаивали мы, и — что предлагают восстановить они: я имел возможность убедиться в правильности их понимания человеческой сущности.

— Ну, ну, продолжай! Я внимательно тебя слушаю.

— Понял, что многое из того, о чем они говорят, необходимо — мне самому: потому что без этого жить невозможно.

— Что, например?

— Например — то, что они называют любовью, и над чем мы смеялись.

— Прости за слишком откровенный вопрос: к этому причастна Рита?

— Невольно: после моей выходки с Лейли я не видел ее. Но я имел возможность продумать все, что слышал от нее, и сопоставить с тем, что чувствовал сам.

— Это временная слабость, мой милый. Надо сколько-то подождать, и ты снова обретешь уверенность в нашей правоте и силы для дальнейшей борьбы. Открытая схватка приближается, хочет ли сейчас это сам Дан или нет: те, кто слушают его, своими действиями дают нам эту возможность. Мне до сих пор приходилось лишь сдерживать тебя — скоро не придется это делать.

— Не придется, — откликнулся Милан.

— Безусловно, — продолжал Йорг, сделав вид, что не заметил. — Жаль, все-таки, что тебе ничего не удалось сделать с Лейли. Но случай с этим спасателем был для нас более удобен. Слишком некстати только его вызвали в Космос: мы не смогли воспользоваться судом над ним раньше, чем она родила. А они продолжают действовать. Ты в курсе?

— В курсе чего?

— Сегодня их очередная демонстрация по всемирной трансляции. Еще одни похороны — пока им больше нечего показывать: их героя-великомученика, бывшего главного редактора «Новостей» Марка, который оберегал когда-то под своим крылышком Лала. Жертва не наших злостных происков, а собственных нелепых взглядов: категорически отказался от пересадки сердца и умер от инфаркта. Кстати, уже должны начать, — он включил большой экран.

Большая поляна в горах, с которой транслировали уже прежде похороны — младшего сына Дана. Отрытая могила рядом с другой, ребенка. Садятся в отдалении один за одним ракетопланы. Появляется процессия, медленно идущая к могиле. На плечах у идущих впереди — гроб с Марком.

У открытого гроба они: Дан и Эя, Ева и космический спасатель N1 Ли, Лейли с ребенком на руках и Лал Младший, плачущая дочь Дана, трое юношей-универсантов, несколько журналистов из «Новостей» — коллег Марка. И еще — Поль и Рита. Рита! Милан впился взглядом, неотрывно смотрел на нее: Йорг презрительно усмехнулся про себя.

— Значит, они собрались тут почти все. Не хватает только этого спасателя, которого ждет суд.

— Нет, учитель. Не только. Там не хватает и меня.

— Это — уже слишком! — Йорг выключил экран и повернулся к Милану. Ноздри его раздувались, но он молчал: казалось, не мог сразу найти нужных слов.

— Я хочу, чтобы ты объяснил мне все, что с тобой происходит! — наконец сказал он.

— Именно для этого я и пришел к тебе.

…- И тебе не кажется, что готов встать на их сторону только для того, чтобы заслужить ее прощение?

— Нет. Но и это — тоже: я не стыжусь. Есть вещи, которые, оказывается, необходимы. Жизненно. Я уже говорил.

— Любовь?

— Да! Потому что она делает жизнь полной.

— И ради этого ты готов отречься от всего?

— От чего?

— От науки и ее чистых, высоких радостей?

— А это не все. Это лишь одна из сторон нашей жизни. Она ни в коей мере не противоречит тому, к чему я пришел: личное счастье и творческое гармонично дополнят друг друга. И я отрекаюсь только от того, что кажется мне противоестественным и потому недопустимым: нашего обесчеловечивания — как можно иначе назвать то, что мы делаем с неполноценными?

— Ты заговорил, как Дан — или сам Лал.

— Я прочел все его главные произведения: чтобы понять, что они хотят. Это страшная правда для нас всех: Лал первым понял ее. Факты, которые мне известны, лишь подтверждают эту правду.

— Ты понимаешь, что может тебя ожидать? Тебе не будет места в нашей среде: никто из тех, кто занимается наукой, которой ты посвятил себя, не станет иметь с тобой дело. Они объявят тебе свой бойкот.

— Я знаю. Но уже — не могу иначе. И если Рита не простит меня, я все равно не вернусь к вам. Не в ней одной теперь дело.

— А знаешь, как назовут твой поступок? Предательством!

— Пусть называют — те, кто не захочет понять правду, которую я действительно не могу предать.

— Но как можешь — ты? Ты — Милан? Не знавший ни страха, ни сомнений. Единственный, кому я решился раскрыть до конца все, что показалось бы чуть ли не кощунством слишком многим, у кого не хватает сил смело выслушать трезвые веления разума, и что — поэтому — незачем знать всем.

— И дал мне возможность этим до конца понять то, что я защищал вместе с тобой. В благодарность за это я никогда не воспользуюсь твоей откровенностью, когда буду уже не в ваших рядах: ты ведь этого боишься. Тех твоих слов никто не услышит от меня. Я хотел бы даже забыть их.

— Забыть?

— Да! Если признать правдой то, что ты сказал, людям следует как можно скорей превратиться в киборгов. Так: по-моему, мы уже все сказали друг другу. Пора прощаться.

— Как, все-таки, объяснить тебе? — Эя задумалась. — Нет — пожалуй, словами я тебе это до конца не передам. Знаешь, что: полетим к нам! Тебе надо увидеть ребенка вблизи — не на экране.

До сих пор они избегали контактов ребенка с не членами своей семьи — исключение было сделано только для умиравшего Марка. Рита первой после него должна была увидеть сына Лейли.

…Лейли кормила ребенка. Рита чувствовала, что начинает понимать то, что затруднялась передать словами Эя.

Ребенок кончил сосать, и Лейли протянула его ей:

— Подержи его минуту, пожалуйста. Только бери, как я.

Рита осторожно взяла маленького. Удивительный крохотный человечек! Теплый, и пахнет молоком. Что-то переворачивалось в груди.

— Теперь понимаешь, да? — спросила ее вошедшая в комнату Эя.

Рита кивнула.

— Ты смотришь на него так, как будто хочешь ему дать свою грудь. Как я, когда мне первый раз дали подержать ребенка.

И вдруг слезы полились по щекам Риты. Эя поспешила взять внука и унесла его.

— Что с тобой, девочка? — Лейли села рядом с Ритой, обняла.

— Я… Я… Я подумала: что он — мог не родиться. Из-за того…

— Не стоит теперь вспоминать это.

— Нет! Мне надо — рассказать тебе: я так — перед вами всеми — виновата! Вы же даже подумать не могли.

— Ну, если нужно — расскажи: не мучайся. Я слушаю.

Горячась и сбиваясь, Рита стала рассказывать. Все: как была лазутчицей Йорга, что подсказала им «Дикую утку» и «Кесарь и Галилеянин».

— Но ведь было не только это, верно?

Да: не только это. Еще — первое посещение этого дома, когда что-то сдвинулось в ней. Как постепенно их слова, их мысли проникали в нее. О мучительных колебаниях между ними и Миланом.

— Правда, мне стало казаться, что и он начинает меняться — как и я. Стала ему многое рассказывать — не то, что представляло лишь ценность для Йорга: свои впечатления о вас. Он слушал. Не спорил, не возражал. И мне все больше казалось, что он иной — не такой, каким все же, в конце концов, оказался. Я так обрадовалась, когда он попросил познакомить его с вами. Если бы я знала, что он задумал!

— Не грызи себя! Ты шла к нам нелегким путем.

— Ты — почему-то — всегда мне верила!

— Да. Что-то мне в тебе нравилось: а я доверяю своему чутью. У тебя с самого начала были кое-какие задатки, но в «Деве рая» ты поразила меня: теперь-то я понимаю, почему ты могла так играть. Скажи, ты его очень сильно любишь?

— Что?! Кого?

— Милана.

— Люблю? Да он же чуть не сделал с тобой то, что Йорг с Евой. Ненавижу!

— Трудно тебе.

— Да… — Рита сидела, низко опустив голову.

— Это — благо для тебя: и любовь к нему, и твои теперешние муки — без них ты не стала бы настоящей актрисой. Может быть, еще долго. У нас нет другого выбора: чтобы играть по настоящему, нужно пройти через слишком многое самой. Не вешай голову, девочка! Жизнь сложная вещь, — и любовь тоже.

— Я не могу простить ему…

— Он — не был похож на Йорга, когда тот спокойно расправлялся с Евой: я слышала запись ее рассказа. А Милан, я заметила, горячился: не чувствовал себя уверенно. Что, если он заставил себя это сделать? Пытаясь преодолеть колебания, которые ты ему, возможно, внушила. Его путь может быть трудней твоего. Не торопись!

— Зачем ты его защищаешь?

— Я же говорю: доверяю своему чутью. А он умный: многое понимает. Иначе — так точно — не определил бы мое самое уязвимое место: то, что он говорил, сидело во мне. В самой глубине: я заставляла себя не думать об этом — потому что боялась. Нет — почему-то он мне, все-таки, понравился: в нем наверняка есть что-то хорошее. Расскажи мне о нем: конечно, если хочешь.

…- Ему нравятся дети: вот видишь!

— Ты снова защищаешь его. Зачем? Ведь он же враг!

— И ты, оказывается, тоже была врагом. Он, как и любой другой — может понять нашу правду. Мы обязаны бороться за каждого. И потом…

— ?

— Я сама знаю, как не просто любить. И я хочу помочь тебе — хочу видеть тебя счастливой.

— Как ты?

— Как я. Ты хочешь, чтобы у тебя был ребенок?

— Кажется, да!

Рита возвращалась домой. На ракетодроме села в кабину, но как все последнее время, вылезла, не доехав до дома, и пошла пешком. Глупая привычка, связанная с тем, что раньше он здесь где-то обязательно поджидал ее. Тем более совсем глупо оглядываться, как будто он, все-таки, здесь, и она — хочет его видеть. Нет, конечно!

А может быть — и да. Пожалуй, да — если быть до конца честной перед собой, не отрицать то, что сразу разглядела Лейли. Она еще раз оглянулась, остановившись перед самым входом.

И вдруг хрипло, еле слышно прозвучало:

— Рита! — Она вздрогнула. Ничего не было видно, но ей казалось, что она не ошиблась.

— Это ты? — нарочито спокойным голосом, громко, спросила она, и тут же он появился из-за кустов.

— Зачем ты пришел? — она старалась вкладывать в голос как можно больше ненависти.

— Чтобы увидеть тебя.

— Ты забыл, что я тебе тогда сказала? — она повернулась, чтобы уйти.

— Мне необходимо поговорить с тобой. Не уходи, постой!

— Нам не о чем говорить: мы враги. Я никогда не буду с вами: с тобой и Йоргом.

— Я пришел сказать: я порвал с ним.

— Странно: ты не меняешь свои убеждения так легко, как я!

— Не надо так, прошу тебя.

— Надо: один раз ты уже обманул меня. Чего ты хочешь? Прикинуться теперь их сторонником, чтобы выполнять роль, от которой отказалась я? И заодно быть со мной?

— Нет. Я не враг. И не лазутчик. Ты нужна мне больше всех на свете — никого нет для меня дороже тебя: я знаю — что не могу без тебя; но если ты не простишь меня, я все равно не буду с Йоргом. Не уходи: ты всегда успеешь это сделать. Выслушай меня!

— Ну, хорошо, — сухо сказала она.

Они сели на скамейку. Он стал говорить: рассказывать обо всем, что передумал и пережил, расставшись с ней. Она не смотрела на него — но слушала.

Потом он замолчал; сидел, покорно ожидая то, что она скажет ему. Противоречивые чувства боролись в ней: нужно было оттолкнуть его, но почему-то хотелось верить — тому, что он рассказал. Лейли — почему-то — верила, что в нем есть что-то хорошее: «Ему нравятся дети: вот видишь!».

Рита подняла голову: он сидел, глубоко задумавшись, не видя даже ее. Мозг пронзила мысль: если его приход к ней не ход Йорга — положение его незавидно! Бойкот коллег: невозможность совместной работы и обмена мнениями. Кроме того, Йорг руководитель его как аспиранта: кто согласится теперь довести его до защиты? Трудно ему: не об этом ли он сейчас думает?

Если все так — он одинок, ужасающе. Все друзья, все его бывшие единомышленники отшатнутся от него. И у него больше никого нет — кроме нее, ее одной: он и пришел к ней. И ждет покорно — не прося, не уговаривая. Как человек, глубоко осознающий свою вину. «Скажи, ты его очень сильно любишь?» — вопрос Лейли попал в точку: она понимала, в чем Рита не хотела признаться себе.

Что же делать? Поверить? Нет? Ведь он — один из тех, кто заставлял ее притворяться. Может быть, и сейчас то же самое? Как узнать, проверить?

Зачем? «Я сама знаю, как непросто любить». Вот он: сидит — молчит и ждет. И хочется поверить. Сказать, что все хорошо, прижать к себе. Быть счастливой вместе с ним. Так хочется быть счастливой! «Я хочу видеть тебя счастливой. — Как ты? — Как я. Ты хочешь, чтобы у тебя был ребенок? — Кажется, да!». Ребенок на руках, маленький, теплый. «Ты смотришь на него так, как будто хочешь дать ему свою грудь». Предел счастья!

И одновременно — испытание его правдивости!

— Я сегодня держала на руках ребенка. Того, которого ты чуть не убил. Мне никогда раньше не приходилось держать их на руках. Я тоже — хочу иметь ребенка. Ты поможешь мне? — она впилась взглядом в его лицо: сейчас он выдаст себя.

— Что? — он не был напуган тем, о чем она просила. Даже в полумраке видела она, как он улыбнулся — слишком хорошо для лазутчика. — Значит… Значит, у нас будет ребенок? Может быть, сын.

— Ты что: сам этого хочешь? — она даже не поверила.

— Рита! Я хочу быть вместе с тобой: сегодня, завтра, всегда — всю жизнь. Я люблю тебя, — я знаю, что значит это слово. И хочу — чтобы у нас был ребенок. Сколько раз видел их — совсем маленьких: знаю, какие они. Я хочу, я очень хочу, чтобы у нас был ребенок: твой и мой — наш!

— Глупый, — улыбнулась Рита, — но почему ты хочешь именно сына?

Йорг вел себя довольно странно: казалось, ничего не произошло — ни малейших изменений в отношении к нему в институте. Те, заводилой которых он был в проведении контрпропаганды, почему-то даже не замечали его неучастия в этом деле: впрочем, это как-то можно было объяснить интенсивной работой.

И все же: почему молчит Йорг? Еще надеется, что он одумается и вернется? Зря: скоро он поймет это!

Рита в положении! Все признаки налицо — осталось только сделать анализы, чтобы убедиться окончательно. Сейчас он это и сделает. Сам.

Когда они были готовы, он вызвал Риту:

— Подтвердилось! Через девять месяцев у нас будет сын. Целую тебя!

Она улыбнулась ему с экрана:

— А если дочь?

— Такая, как ты? Я не против.

Тихие шаги за дверью, которая, видимо, была закрыта неплотно. И во время ленча Милан почувствовал, что в отношении коллег к нему что-то изменилось. Настороженные взгляды, молчание или неестественно оживленный разговор при его появлении.

Значит: кто-то подслушал его разговор с Ритой. Либо — Йорг сказал о его отступничестве. Возможно, что второе — вслед за первым. И вот-вот произойдет то, что его ожидало.

Он готов. Давно. И лучше — если Йорг до сих пор молчит — чтобы они узнали все от него самого: надо перехватить инициативу.

Он решительно подошел к столику, где сидело несколько наиболее активных бывших его единомышленников.

— Надо собраться.

— Всем?

— Да — чем больше, тем лучше. — Он отошел, провожаемый взглядами: кое-кто явно уже что-то знал. Другие — еще улыбались по-прежнему.

То же самое было и после ленча, когда он с ними ушел в кабинет для совещаний.

… Сейчас вожак должен сообщить стае, что он больше не хочет быть хищником.

— Итак, мы ждем. Зачем ты собрал нас?

— Для того, чтобы сказать вам: я отказываюсь от дальнейшей борьбы за сохранение существующего социального порядка, Я теперь считаю правильным то, чему учат Дан и произведения Лала Старшего.

— Почему?

— Да: почему?

— Я прочел их и сравнил с тем, что слишком хорошо знаю. И понял — то, что не понимал раньше: это заставило меня пересмотреть свои взгляды.

— Не другая ли причина толкнула тебя на это?

— Я не кончил говорить. Вам не терпится сказать вслух о том, что кто-то подслушал: я не собираюсь делать тайну из этого. Мы: я и Рита — ждем ребенка. Пусть знают это все.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь?

— Да! Я хочу и буду так жить — а не иначе: потому что я так и должен жить. И другие.

— Ты не только вышел из нашей борьбы — ты сделал гораздо больше, чем другие сторонники Дана. Ты уже не только отступник: ты — предатель! Мы будем судить тебя и исключим из своей среды!

— Подумай, пока не поздно!

— Поздно.

— Не пожалей!

— Я могу жалеть лишь вас, — пока вы не прозреете, не поймете, насколько страшно то, что я защищал вместе с вами, и к чему вы меня снова призываете. Напрасно! Я принял решение раз и навсегда: другого от меня не ждите. Если вас еще что-то интересует, я готов ответить.

— Только не нам! Сейчас мы будем судить тебя. Идем!

… Конференц-зал института был полон. Значит, все было подготовлено заранее: он опередил их всего лишь на полчаса.

Сотни глаз впились в Милана. Возвышение занимал синклит богов генетики — члены Координационного совета воспроизводства человечества; Йорга среди них, почему-то, не было.

Один из приведших Милана подошел к ним:

— Нам не удалось склонить его отказаться от заблуждения: он категорически отверг предложение сделать это.

— Значит: будем судить!

Старейший из ведущих генетиков встал:

— Мы будем судить Милана, аспиранта. Предъявляемое ему обвинение: измена нашему делу. Признать вину отказывается. Слово дается обвинителю.

Им был один из недавних ближайших сподвижников Милана.

— Милан, мы обвиняем тебя! Ты совершил измену: встал на сторону тех, кто отвергает основанный на нашей науке способ воспроизводства человечества. Ты был самым активным защитником этого способа, теперь ты — активный враг его. Ты стал действовать против него: ты отец ребенка, которого должна родить полноценная женщина. До сих пор никто, кроме самого Дана и его сына, не совершал это. Спрашиваю: признаешь ли ты свою вину?

— Нет! Я уже сказал об этом раньше.

— Слово свидетелю обвинения — руководителю аспиранта Милана профессору Йоргу.

Йорг вышел из дальнего ряда в зале, поднялся на возвышение.

— Коллеги, мне приходится выполнять слишком трудный долг: обвинение моего ученика. Более того: моего лучшего ученика. До последнего момента я надеялся, что мне не придется это делать — что он поймет и раскается. Увы!

Я его учитель: часть ответственности лежит и на мне. Я не посмел сидеть в президиуме: должен был выйти сюда, чтобы объяснить, что совершил мой ученик — почему, как.

Кем был и кем стал Милан? Был: бесстрашным и решительным, убежденным сторонником разумного порядка воспроизводства, которым руководимся мы — генетики. Готовым на все. Непримиримым. Я гордился им.

По воле случая именно он первым узнал, что дети, с которыми Дан вернулся на Землю, появились у него не случайно — под воздействием Лала, чье имя было Милану так же ненавистно, как и нам всем. Лал пробовал высказывать свои атавистические взгляды когда-то: мы его заставили замолчать. Теперь Дан, явившись на Землю, хочет распространить идеи Лала и добиться их осуществления: для этого он и его подруга произвели на свет детей, воспользовавшись тем, что им не могли помешать.

Милан узнал это от известной вам актрисы, Риты, присутсвовавшей при рассказе Лейли о посещении астронавтов и разговоре с ними. Услышанное вызвало тогда в Рите естественный протест: чтобы помешать им, она вошла в близкий контакт с Лейли, а через нее — с Даном. Таким образом, мы своевременно узнавали о них много ценного.

Но общение с ними начало губительно сказываться на ней. Делясь с Миланом своими наблюдениями, она заразила колебаниями и его. Чтобы освободиться от них, он сделал отчаянную попытку помешать Лейли родить, закончившуюся неудачей.

Эта попытка явилась причиной разрыва Риты с ним и полного перехода ее на сторону Дана. Но она заразила его не только сомнениями — еще и тем, что они называют любовью, над которой, по его же словам, раньше смеялась. Похоже, что только чтобы помириться с ней, он отрекся от всего, что было свято для него, и то, что стало необходимым для него, возвел в ранг абсолютной истины.

Я знал его до сих пор как горячего поборника нашей — подлинной — истины, чье неукротимое стремление к немедленным действиям мне порой приходилось даже сдерживать. Поэтому я отнес его внезапное решение за счет бурной, увлекающейся натуры. Ведь он находился ближе нас всех в соприкосновении с теми, кто бросил нам вызов: временные колебания, думал я — ему надо дать возможность еще подумать, и он снова будет с нами.

Но получилось иначе — он начал активно действовать против нас: как иначе расценить то, что он и его подруга собираются, как Дан, произвести на свет ребенка? Он слишком хорошо понимает, что это значит. Пусть же знает, что мы не позволим ему сделать это.

— Вы уже не в силах помешать — как когда-то с Евой. Так же, как не могли помешать родить ребенка Лейли.

— Это была и твоя неудача. Но ты показал пример, сам: может найтись не менее горячий, чем ты, чтобы повторить его, — Йорг смотрел на Милана своими ледяными глазами. Страх впервые проник в Милана: стало трудно дышать, будто Йорг, как питон, стянул его своим кольцами. Страх не за себя: Риту и ребенка. И вслед за ним вспыхнула ненависть:

— Ты боялся тронуть Дана, профессор Йорг, — тебе придется сдерживать и тех, кто может посметь что-то сделать Рите. Иначе мне придется нарушить данное тебе обещание, — он смотрел прямо в глаза Йоргу и тот опустил их. Кольца ослабли: даже здесь, среди единомышленников, взгляды его показались бы кощунственными: Йорг медленно сошел с возвышения и вернулся на свое место.

— Кто еще выступит свидетелем обвинения?

— Достаточно!

— Йорг сказал все!

— Кто хочет выступить с защитой Милана? — зал ответил молчанием. — Что ты скажешь на это, Милан?

— Что не ожидал ничего другого. Но я не нуждаюсь в защитнике: скажу за себя сам.

Да: я совершил то, в чем вы меня обвиняете — и виновным себя не считаю. Пока я верил в то, что существует, я боролся за него — теперь, убедившись, что правда состоит в противоположном, я встал на сторону ее.

Да: я узнал, что такое любовь — она делает человека счастливым. Чувство это — не атавизм: оно в нашей природе, нашей сущности. И дети — плод ее, естественное ее продолжение. Это то, что нужно мне, без чего я дальше не представляю свою жизнь; это то, что необходимо всем — и рано или поздно все поймут это. И вы — в том числе.

— Твой Дан хочет не только это!

— Я знаю: чтобы понять, что творилось со мной, желая окончательно убедиться в истинности того, что защищал вместе с вами, я прочел многие произведения Лала Старшего. Я сравнил то, что узнал из его книг, с тем, что давно знал. Я тоже смотрел «Деву рая» — правду о гуриях, которыми не раз пользовался. Неполноценные нашего времени и рабы прошлого — какая же страшная аналогия. От этого невозможно уйти! И я возненавидел то, что защищал, и к чему вы призываете меня вернуться. Я сказал все.

— Вопросы к подсудимому.

— Мой вопрос: тема твоей диссертации не соответствует тому, что ты называешь своими новыми убеждениями. Как ты разрешишь это противоречие?

— Буду работать над другой темой — соответствующей им.

— Никто не согласится быть руководителем по подобной теме.

— Стану работать один.

— Ты даже не будешь допущен к защите.

— Пусть.

— Без докторской степени — ты не сможешь интенсивно работать.

— То есть: мне не дадут ни необходимое оборудование, ни ресурс времени суперкомпьютера?

— Конечно: именно так!

— Постараюсь пока обходиться без них.

— Пока?

— Ваш порядок не вечен — он исчезнет.

— Ты так в этом уверен?

— Да!

— Подумай, Милан: ведь еще не поздно исправить ошибку, совершаемую тобой.

— Не мне — вам предстоит исправить величайшую ошибку!

— Хватит! Довольно! Слишком ясно! Предатель! — крики неслись со всех сторон, лица кричащих искажены ненавистью.

Он стоит со скрещенными на груди руками на своем возвышении. Один, — совершенно один против всех. Бледный, со сверкающими глазами.

— Приговор! Огласить приговор!

— Предлагается объявить аспиранту Милану профессиональный бойкот. Еще предложения? — Полное молчание зала. Сплошь зеленые точки на табло: зал единогласно голосовал за бойкот.

Нет: не совсем единогласно! Одна красная точка — против, и одна синяя — воздержался. Они не меняли дела — но были: единица и единица на табло рядом с сотнями.

Милан взглянул в зал, пытаясь отыскать этих двух: очень хотелось их увидеть. А, вот они — у стены. Один выглядел подавленным, но в лице его нет ненависти, — глаза другого горят восхищением.

— Милан! Мы объявляем тебе наш профессиональный бойкот. Отныне ни один из нас не будет работать вместе с тобой, помогать или консультировать тебя; ты не будешь участвовать в наших дискуссиях, совещаниях и конференциях; никто из нас не будет твоим научным руководителем. Мы прекращаем всякое общение с тобой: ты больше не существуешь для нас. Принимаешь ли ты решение нашего суда? Или требуешь разбора судом другого состава?

— Принимаю: мне ничего больше от вас не нужно — у нас разные пути. Я ухожу: до свидания!

— Почему: до свидания? Прощай!

— Нет: до свидания — с теми, кто неизбежно поймет то же, что и я.

Вот и все! Теперь он один — как генетик: они изгнали его из своей среды.

Профессиональный бойкот мера немногим более частая, чем бойкот всеобщий; — в отличие от него, это — не гражданская смерть. Можно продолжать делать, что хочешь; пользоваться абсолютно всем, чем другие. Бывать где угодно — даже в лабораториях Генетического центра.

Нельзя только общаться с коллегами — людьми, которые в состоянии понимать твои мысли и идеи, связанные с твоей работой, твоей наукой. Ты словно в вакууме, в котором глохнут звуки: никто тебя как следует не понимает. Ты можешь работать — абсолютно один. Или сменить профессию.

Теперь кроме Риты — никого. Она одна — на всей Земле. И еще человечек, который будет. Мало или много? Все! Больше, чем когда-либо раньше; больше, чем утраченная связь с коллегами — бывшими коллегами. Все — до краев: полнота, слитность их душ; счастье, за которое то, чем он заплатил сегодня — не чрезмерная цена.

Страшит другое: что такой же, каким он был, все же попытается причинить вред Рите, убить их ребенка. Милан сжал кулаки: он не даст — если надо, будет с ней неотлучно.

Можно обратиться к Дану. Попросить помочь в отношении Риты. Ни о чем больше. Не важно, захотят ли они общаться с ним самим: она их друг, ей они не откажут в помощи.

Позывные. Рита: кто же еще?

— Милан! Ты занят? — на экранчике браслета ее лицо, ее глаза, ее улыбка.

— Нет, Риточка! Свободен: абсолютно, — он усмехнулся про себя.

— Прилетай в Город Муз: репетиция скоро кончится. Ждем тебя на студии.

— Ждем?

— Да! Лейли хочет видеть тебя: я уже сказала ей все.

— Лейли?!

— Да, да! Поторопись — об остальном поговорим здесь.

…- Я виноват перед тобой, сеньора, — я очень сожалею о том, что пытался сделать.

— Не стоит вспоминать: тем более, что ты искупил это, — Лейли улыбалась, продолжая обнимать Риту за плечи. — Молодцы, честное слово! Первый раз вырвалась сюда — и такой великолепный сюрприз. Надо скорей сообщить Дану и Эе. Или — нет: полетите сейчас со мной в Звездоград.

— Я? — не поверил сразу Милан.

— Ты, ты! Пошли.

…Блок, о котором столько рассказывала ему Рита. Дан, Эя с крошечным Марком на руках, Лал Младший, Дэя — вчерашние враги. Милан остановился у входа, не решаясь идти дальше.

— А я с новостью, — сразу же выпалила Лейли. — Она ждет ребенка!!!

— Что?! — Дан шагнул к Рите. — Ну… Риточка! Ты же… Дай-ка, обниму тебя!

— А это Милан: он отец ребенка.

— Милан? Что-то знакомое имя. Постойте: Милан?!

— Да: Милан — генетик, аспирант профессора Йорга.

— Тот, который занимался активной контрпропагандой против нас?

— Тот самый. И не только контрпропагандой: я еще пытался помешать появиться на свет ребенку твоего сына.

— Милан, не надо! — остановила его Лейли.

— Как? Когда? Лейли, ты мне ничего не говорила!

— Я и сейчас ничего не стала бы тебе говорить, Отец. Все позади. Этот человек теперь с нами: он порвал с Йоргом. И он отец ее ребенка.

— Нашего! Я сам расскажу тебе, сеньор, как я пытался помешать ей родить. Я не хочу — скрывать что-то из своего прошлого.

— Ты пришел к нам совсем?

— Да. Если вы согласитесь принять меня.

— Но ты же генетик — они все против нас: тебя изгонят из твоей среды.

— Они уже сделали это сегодня. Но и они — не все против вас.

— Ты так думаешь?

— Когда меня судили, двое не голосовали за утверждение бойкота.

— Кто они?

— Не знаю.

— Жаль!

— К сожалению, я не могу теперь это узнать.

— Может быть, они сами дадут о себе знать.

— Если хватит смелости.

— Ты же не побоялся.

— Тогда — нет.

— А сейчас?

— Да. За Риту.

— Ты прав. Что же ты намерен делать?

— Быть всегда с ней — пока не появится наш сын.

— Сын?

— Я хочу сына.

— Хорошо сказано: «Я хочу сына».

— Пусть живут с нами, — сказала Эя. — Установим рядом еще один блок. Тем более — Рита должна подготовиться к материнству.

— Спасибо! — произнес Милан. Рита подошла сзади, положила ему руку на плечо.

— А ты, Мама, сможешь заниматься с ней этим. Заодно она будет видеть, как мы возимся с Марком.

— Одна только трудность, Риточка: Дан непременно начнет опекать тебя и следить за соблюдением режима. А что это такое — мы с Лейли хорошо испытали на себе.

— Я не боюсь, — Рита повернулась к Дану. — Я буду тебя беспрекословно слушаться.

«Удивительные люди», — думал Милан. — «Рита не могла не потянуться к ним». Было непривычно, но их отношение друг к другу, к Рите, и даже к нему действовало успокаивающе: сегодняшний суд казался дурным сном, мрачные мысли уходили.

… После ужина Дан увел его на террасу.

— Как ты мыслишь продолжать учебу?

— Пока никак.

— А в дальнейшем?

— Не знаю. Они не дадут мне руководителя.

— Есть и другие науки, где ты мог бы найти себе место.

— Для меня существует лишь одна наука: генетика. Я буду заниматься ею вне зависимости, будет или нет у меня степень доктора. Не в степени ведь дело, правда?

— Конечно. Но без нее у тебя будут сильно ограничены технические возможности.

— Я знаю — но генетику я не брошу. Пока сделаю перерыв: поищу тему для себя. Потом начну работу без руководителя.

— Если не возражаешь, я могу предложить тебе на это время кое-что. Мне нужен помощник: разбирать архив Лала. Я делал это вместе с Марком, — знаешь, который недавно умер, — Дан помрачнел. — Подумай, ладно? Заодно мы сможем о многом поговорить.

— Спасибо, сеньор! — второй раз произнес Милан.

60.

Пятница. Ракетоплан летел к горам. Отправились все: семейство Дана в полном составе и Рита с Миланом, который еще ни разу там не был. Летели не просто провести время: была назначена встреча с группой женщин-педагогов — их должна была привезти Ева.

…Они спускались к дому, когда Лал неожиданно увидел несколько фигур, стоявших у могильных холмиков.

— Наши ребята! — узнал он их по такой же одежде, как на нем. — Эй!

Они обернулись, пошли навстречу.

— Добрый день, сеньоры!

— Здравствуйте, ребята! Никак не ожидал увидеть вас здесь.

— Мы прилетели на могилу Деда, — сказал Ив, один из трех Внуков Марка — они все были здесь, и с ними еще юноша и две девушки. — Привезли их дать клятву верности великому делу, за которое Дед умер. А…? Этот сеньор — с вами? — все трое удивленно смотрели на Милана.

— Да. А что, разве вы его знаете?

— Знают: я когда-то выставлял их из дворца эротических игр, — Милан узнал их сразу. — За что прошу простить меня: сейчас я это не стал бы делать.

Они удивленно посмотрели на Лала.

— Серьезно, ребята: он теперь свой.

Они кивнули, но старались на Милана не смотреть. Обстановку разрядил Марк: молодежь окружила его. Малыш не спал — Лейли, показав, как это делать, дала по очереди подержать его.

Педагоги не заставили себя ждать. И здесь Марк сразу же стал центром внимания: они забрали ребенка у девушек и передавали его друг другу, пока он не попытался зареветь; поделились замечаниями, весьма квалифицированными, по поводу его развития, дали кое-какие советы Лейли.

— У меня для вас сюрприз, — Дан подвел к Еве Риту и Милана. — Или, пожалуй, сразу два. Ты их знаешь?

— Ее — конечно: знаменитая актриса, известная всей Земле. А молодого человека — нет.

— Милан, бывший аспирант Йорга. Бывший! — повторил Дан. — Порвал с ним. И теперь — он и Рита ждут ребенка.

— Ясно? — Ева повернулась к прилетевшим с ней. — Все слышали? Актрисы не боятся, а мы — педагоги? Первые заговорившие об этом — так ничего и не сделали. Позор!

— Но тебе же… — попробовала возразить одна из воспитательниц.

— Ну и что? Скажи ты: посмеет твой учитель снова сделать то же, что со мной? — обратилась она к Милану.

— Мой бывший учитель, — сдержанно поправил ее он. — Он не сможет: обстановка уже другая, и он слишком хорошо это понимает. Сейчас Йорг больше не может рассчитывать на безусловное утверждение бойкота той, которая сама родит.

— Он никак не отреагировал на рождение Марка, — добавила Эя.

— Он боится авторитета Дана. И не любит рисковать.

— Но не будет же твой бывший учитель без конца молчать и бездействовать!

— Нет, конечно — он ждет наиболее удобного момента, но его могут вынудить выступить открыто раньше, чем он хочет. Возможно, Йорг предпримет что-то, когда родится наш сын, — чтобы заодно поквитаться со мной за разрыв с ним. Надо успеть воспользоваться его молчанием: чем больше женщин станут матерями, тем трудней ему будет чего-нибудь добиться.

— Слышите подруги? Ну, неужели мы больше ничего не стоим? Продолжаем дрожать от одного только имени Йорга — мы, первыми начавшие борьбу против отбраковки. Ведь другие не боятся! Вот она — показала Ева на Эю — сделала это там, где от Земли — страшно подумать сколько. И не побоялась заплатить за это самой страшной потерей: вы же стоите у могилы ее сына! А эти, — указала она на Риту и Милана, — он же генетик, вряд ли ему это простят: Йорг не таков. Они тебе уже что-нибудь сделали, сынок?

— Да, сеньора: объявили профессиональный бойкот.

— Значит, пожертвовал и учебой, и работой, и блестящим будущим: он же был учеником самого Йорга. А он — показала она на могилу старшего Марка — пожертвовал всем. Только мы… — у нее перехватило голос.

— Не надо, тетя Ева! — Дэя обняла ее.

— Пусть уходят! Здесь нечего делать тем, у кого не хватает мужества!

Этот взрыв возмущения у Двух Могил возымел действие: через несколько недель Ева сообщила о беременности одной из своих коллег. Потом еще одной. Затем — сразу трех. Ликовала: наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки.

Но разговор на поляне подействовал не только на педагогов.

Лейли снова развила активную деятельность. Опять стали появляться частые гости из числа живущих парами, и она показывала им своего Марка и знакомила с беременной Ритой и Миланом. Ребенок вызывал улыбки и интерес: похоже, что глядя на него, они начинают задумываться. Но результатов пока не было.

— Терпение — необходимейшее качество, Лейли: этому учит пример Лала, — сказал Дан.

— Которого? Не твоего ли сына и моего мужа: ему не терпится — покинуть Землю.

Лал, сидевший, как всегда, с раскрытым экраном, поднял голову, услышав свое имя. Вместо того, чтобы ответить на реплику Лейли, сказал:

— Отец, Ив и Лика очень хотят тебя видеть. Говорят, что какой-то очень важный разговор.

— Так пригласил бы их сразу к нам.

— Они только сегодня сказали мне.

— Пусть придут вечером. Ты сегодня ждешь гостей, Лейли?

— Сразу несколько пар.

— Ребята, я думаю, не помешают твоему приему?

— Может быть, даже наоборот. Лал, ты ведь о них говорил, что они всегда вместе?

— Да. Их почти не увидишь друг без друга.

— Тогда — тем более.

…Как и другим, гостям показали Марка, познакомили с Ритой и Миланом. Впечатление от всего у гостей, похоже, было таким же, как у предыдущих: на результаты особенно рассчитывать не приходилось.

Потом появились Ив с Ликой, — оба важные, торжественные. Дан увел их на террасу.

— Вы хотели поговорить со мной?

— Да, сеньор. Об очень важном для нас. Я и Лика любим друг друга. Мы хотим быть вместе всю жизнь: сплести не пальцы, а руки; стать мужем и женой, как ты с матерью Лала. Когда-то существовал обычай — праздновать день, когда двое становились ими: это называлось свадьбой. Созывали друзей и родственников и пировали. Мы хотим устроить свадьбу и принести клятву любви и верности, как тогда. Об этом рассказывал Дед: он умер — поэтому только ты можешь помочь нам.

— Вы знаете, у нас, к сожалению, не было свадьбы, — Дан был растерян. — Но — здесь много тех, кто долгие годы живут вместе: может быть, они что-то устраивали? Давайте спросим их.

Лейли сразу подняла голову, как только они появились в комнате.

— Минуту внимания, — сказал Дан, показывая на юношу и девушку. — Эти двое хотят стать неразлучными на всю жизнь. Они хотят торжественно отметить это событие и просят нас, живущих парами, рассказать, как это делается. К сожалению, у нас с Эей ничего, что называлось свадьбой, не было. Может быть, хоть у кого-нибудь было иначе?

Беспомощное пожимание плечами. Ничего не было: просто стали жить вместе, когда захотели этого. И все.

— Что же делать?

— Я узнаю. Обязательно! Вы поможете? — обратилась Лейли к одной из пар — историкам.

— Постараемся. Но не знаю, насколько подойдет сейчас то, как это происходило когда-то.

— Возьмем то, что годится, — остальное придумаем сами. А, Рита?

— Конечно! И Поль — он непременно поможет.

— Я тоже хочу — помочь, — попросил Милан.

— И мы. И мы, — оживленно заговорили и остальные, окружив универсантов.

— И придете к нам на свадьбу! — сразу пригласила Лика.

— Свадьба будет замечательная, вот увидите! — Лейли обняла обоих.

— А разрешат в университете, чтобы мы жили потом вместе? Мы хотим, как вы: чтобы у нас тоже были дети.

— Я сам буду просить за вас, — пообещал им Дан. — То, что вы задумали — замечательно: первая свадьба за сотни лет!

Та же поляна, на которой он видел двое похорон. Пока только похорон. А сегодня трансляция их праздника — какой-то там «свадьбы»: не опять похорон кого-то из них. А жаль!

Уйма людей, разряженных почище, чем для новогоднего карнавала. Кого только нет: универсанты и профессора университета, Ева со своей сворой педагогов и верным сыночком Ли; множество пар мужчин и женщин — явно те, кто подолгу живут вместе; и, конечно, ученики Дана со своими аспирантами. Великий Поль возглавляет хор своих актеров — участников «Райской девки», наверно — торжественно поющих эпиталамы — довольно слаженно, кстати. Множество людей с телеобъективами и микрофонами на головных обручах: это не любители, желающие запечатлеть навеки эту саму «свадьбу» в своих записях, — недаром столько операторских мостиков на поляне. Все организовали друзья закопанного тут Марка, пособники Дана: они заранее оповестили, что свадьба будет транслироваться «Новостями». Понятно: Дан хочет, чтобы «свадьбу» могло увидеть огромное количество людей.

Все продумано, рассчитано, отрежиссировано. Из двух ракетопланов выходят девушка в белом развевающемся платье и вуали в сопровождении Эи и парень в белой тоге — в сопровождении Дана. Жених и невеста со своими посаженными родителями: диктор упоенно рассказывает, что историки нашли упоминание о таковых в каком-то национальном свадебном обряде. Шествуют медленно к могиле великомученника Марка, где выстроились самые-самые почетные участники этого фарса: Мадонна с Младенцем — Лейли с еще одним Марком на руках и тоже еще одним Лалом, ректор Звездного университета и остальные два хулигана, с которыми когда-то управился еще нормальный Милан.

У священной могилы остановка. Лейли, передав сыночка Лалу Младшему, и ректор надевают жениху и невесте огромные венки из белых цветов; Дан и Эя соединяют их руки. Хор замолкает, чтобы не мешать им произносить слова клятвы:

— Светлой памятью Марка, нашего Деда, клянемся быть вместе всю жизнь! Быть верными друг другу! Продолжить любовь в рождении детей! — Ого!

Невеста берет на руки ребенка, протянутого ей Лейли, и потом передает жениху. Но тут внимание отвлекло другое: Милан, обнимающий свою Риту и смотрящий на нее так, что все переворачивается внутри. Он — бывший: самый талантливый и любимый ученик — перебежчик, изменник! Заразился их безумием: любуется этими младенцами, украшенными цветами наподобие полинезийских дикарей.

И весь обряд дико нелеп: что за клятва на всю жизнь — а что они собираются делать, если желание жить вместе пройдет или встретится кто-то, который пробудит в одном из них страсть?

А это уже совсем прелесть. Огромный длинный стол, эти двое в центре его, и шут, провозгласив здравицу им, пробует вино и заявляет: «Горько». Остальные с недоумением смотрят на него, а он им — разъясненьице:

— По одному из свадебных обычаев вино на свадьбе считалось горьким, пока молодые супруги не поцеловались. Крикнем же им: «Горько!» — И громкий вопль сотрясает поляну, пока эти не начали целовать друг друга. Ах, как трогательно!

Что только не все обряды вспомнили. Жрецов бы сюда, да жертвы заколоть, хотя бы голубей, как в «Юлиане Отступнике», и окропить жертвенной кровь молодых. Было бы совсем мило!

Ну ладно, шут: говори, произноси свои тосты! Дану здравица и Эе — посаженным отцу и матери, верным друзьям Лала Старшего, первым вспомнившего о том прекрасном, что некогда существовало на Земле, что незаслуженно забыто и почти исчезло. Еще достаточно корректно!

Здравица в честь матерей: Эи и Лейли. И здравица в честь детей их: Лала, Дэи и маленького Марка, спящего в доме. Уже откровенней!

А теперь в честь готовящихся стать матерями: милейшей Риты, рядом с которой блаженно улыбающийся Милан, а потом одной за другой — педагогов, окружающих Еву. Старые враги, от которых ничего другого нельзя было и ждать. И призыв к другим: пусть родят детей, пусть узнают счастье материнства!

Откровенней некуда! Почти что — открытое выступление, если учесть, что это передается по всемирной трансляции.

Ну, что ж! Противник занимает боевую позицию и думает начать безостановочное наступление. Пора показать ему, что он подошел к рубежу, на котором его встретят те, кому не нужны бредовые идеи Лала. Их намного больше, чем твоих сторонников, гениальный Дан: ты сумеешь сразу убедиться в этом. До сих пор тебе не мешали — дали поставить пьесы, опубликовать опусы Лала. Ну, и что с того? Большинство слишком спокойно отреагировало на них, — многие даже не заметили, продолжая думать только о своей работе.

Но остановить их пора. Сейчас, после этого выступления, — самый момент. Необходимо потребовать прибытия на Землю спасателя Ги. И так — его лечение продолжается странно долго.

А на поляне звучит здравица в честь преподавателей университета — учителей молодоженов. Встает ректор:

— Я пью за моих молодых учеников, у которых не прочь сам кое-чему поучиться. Что-то радостное, прекрасное возвращается на Землю: они участники этого — студенты во все времена были участниками борьбы за все светлое, что происходило на Земле. — И он запевает древний университетский гимн: «Gaudeamus igitur juvenes dum sumus!» Его подхватывают универсанты и профессора, за ними хор актеров, — потом почти все. Громкие звуки отдаются в горах.

Все это видит и слышит Йорг. Вот еще один враг — старый товарищ по университету.

…Но он не слышит другое. Ли, подсев к Дану, спрашивает:

— Капитан, Ги уже можно позволить вернуться?

Дан недоуменно смотрит на него:

— Разве он выздоровел?

— Он мог поправиться давно. К нему применяют пока наиболее медленные из возможных способов лечения.

— То-есть?

— Ты сказал, что преждевременный суд над ним может помешать возможности рождения детей полноценными женщинами: я передал Ги и врачам просьбу замедлить лечение. Наши противники ничего не знают: мы не пользовались радиосвязью — все передано лично, через космонавтов, улетавших в Малый космос, и дальше по цепочке. Там больше наших сторонников, Капитан, чем здесь. И все было сделано, как я просил, и тем же путем сообщено мне на Землю.

— Ты молодец, Ли!

— Я же не мог заниматься только своим лечением, Капитан. Но там ждут моих дальнейших указаний: лечение Ги не удастся еще затянуть.

— Пусть возвращается. Пока он вернется и закончится суд, успеет родить Рита и остальные — уже беременные; начнут ждать детей еще немало женщин. Этого будет достаточно. Передай это Ги.

— Сделаю как можно скорей.

— А теперь в круг — танцевать!

Лейли старалась недаром: около пятидесяти беременных в первый же месяц после свадьбы Ива и Лики. И несколько свадеб людей разного возраста.

Было с чем выступать. Ли через космонавтов отправил Ги указание больше не задерживаться. Оно ушло через три недели с крейсером, летевшим к Урану: он должен был затратить на путь туда около двух месяцев, так как рейс был не экстренным — проводился с минимальным расходом энергии на мегаграмм груза. От одного до двух месяцев могло еще пройти, пока весть оттуда могла достигнуть Ги. Затем можно рассчитывать на месяц окончания его лечения в Космосе, два месяца доставки на Землю и месяц нахождения здесь в санатории. Только после этого могли начать судебное разбирательство, на котором он будет давать показания.

Самое короткое время до суда составляло семь месяцев — в этот срок должна уже родить Рита; максимально возможное — одиннадцать месяцев: кроме нее успевали родить еще пять женщин. Итого, кроме Лала, Младшего, и Дэи, еще двое или семеро детей смогут послужить значимым грузом на чаше судебных весов.

61.

Милан переживал трудное время. То, чем он занимался — разбор архива Лала, несмотря на огромную ценность всего, что узнавал, не могло полностью заменить привычную, любимую работу.

Удастся ли вернуться к генетике? Когда?

Рите он об этом ничего не говорил: она готовилась к слишком важному. Дан установил над ней самый строгий контроль, и Милан следил, чтобы она неукоснительно выполняла все его указания. Но находиться с ней всегда и везде для ее безопасности Дан отсоветовал: его тревога могла передаться ей. Поль знал, что на студии ее нельзя оставлять одну — Дан предупредил его; иногда вместе с ней была и Лейли.

О генетике он говорил только с Дэей. У нее еще не было собственных научных интересов — она внимательно слушала взрослых. В том числе — и его. Потом его — больше, чем всех. Он видел, что сумел пробудить в ней немалый интерес: похоже, что со временем девочка смогла бы стать генетиком. На вопросы, которыми она порой его засыпала, отвечать иногда было не легко.

— А почему нельзя неполноценным детям помочь улучшить их способности? Ты ведь сказал: генетика — могущественная наука.

— Не беспредельно, к сожалению!

Но ее вопрос, конечно, был не бессмысленным. В самом деле: нельзя ли используя существующие и будущие достижения генетики и смежных наук, добиться снижения числа отстающих по способностям детей? И делалось ли когда-нибудь что-либо в этом направлении?

Он углубился в поиски. Долгое время они ничего не давали. Потом все-таки наткнулся — на небольшой отчет: часть его была связана с постановкой вопроса о возможности влияния на темп развития детей с выявленным отставанием. Скорей даже не с постановкой вопроса, а робкой попыткой ее. Очень ограниченный материал, на котором она базировалась: казалось, что едва начатая работа была резко оборвана. Случайно ли? Вряд ли.

Работа всего пятнадцатилетней давности; автор ее, Дзин — правда, Милан не знал его. Лучше бы он не был генетиком — одним из тех, кто не мог общаться с Миланом.

Отрицательные выводы автора не были убедительны: с точки зрения Милана, тому небольшому ряду фактического материала, которым он оперировал, можно было попробовать дать и другое толкование. Главное, опять же, — настораживало впечатление, что работа была оборвана в самом начале.

Он рассказал девочке об обнаруженном им отчете. Дэя внимательно слушала.

— И что ты собираешься дальше делать? Сам работать над этим? — под конец спросила она.

— Я?

— А кто же еще? — и потом добавила: — И я с тобой, когда вырасту: стану твоей ученицей.

— Ты хочешь стать генетиком? — «В нынешней обстановке — когда и как?».

— Конечно. Ты же говорил, какая это, на самом деле, замечательная наука. И я хочу помочь этим людям: они ведь не виноваты, что родились такими. Мы будем заниматься этим?

— Это слишком не просто: нужно подумать.

— Может быть, тебе поговорить с Отцом?

— Нет, Дэя. Надо подумать вначале самому.

… Роды у Риты принимали Дан с Эей. Когда она протянула Милану сына, руки у него дрожали: он весь напрягся, чтобы справиться.

Ребенок на руках. Сын. Его! И Риты — их сын! До смешного крохотный — и заполняющий собой все. И внезапно какое-то необычайное спокойствие возникло в душе, дало уверенность, что все будет прекрасно — все удастся, все получится.

Милан отдал ребенка Эе и подошел к Рите, взял за руку. Хотелось сказать ей многое, но она еще была очень слаба: роды были нелегкими. К тому же, она понимала его без слов: он увидел это, когда она на минуту открыла глаза.

И Милан, выйдя с Даном на террасу, заговорил о том, о чем думал все последнее время — на что натолкнул его неожиданный вопрос Дэи. Тот слушал его внимательно.

— Я рад за тебя. И за свою дочь. Замечательная цель! Но — и невероятно трудная. Тебе может потребоваться для этого вся твоя жизнь.

— Может и не хватить.

— Огромная цель — неимоверно важная в нашем деле. Хочу верить, что ты сумеешь добиться успеха.

— Огромная, — повторил Милан. — Слишком, пожалуй, чтобы я один или потом только с Дэей смог быстро добиться чего-нибудь. В этом — самая большая трудность.

— Так не будет всегда: рано или поздно и другие генетики начнут присоединяться к нам. К тому же, в этом деле потребуется не только генетики.

К моменту, когда вернулся на Землю Ги, успели родить еще три женщины; количество беременных перевалило за тысячу — их подготовка к материнству стала основным занятием Эи.

Это не могло не будоражить тех, кто был против — в первую очередь, генетиков и социологов. Повсюду шли дискуссии — не прекращаясь, не стихая постепенно, как раньше. Но они еще не переходили в открытую схватку: попрежнему никаких личных выпадов, участия средств всемирной информации. Йорг, казалось, вообще — затаился: о нем ничего не было слышно. Прилет Ги, скорый суд над ним — должны были сразу положить этому конец.

… Ги появился у Дана вместе с Ли. Выглядел уже вполне нормально.

— Ха! За это время меня даже переделать можно было. К драке готов, Капитан!

Сразу приступили к обсуждению линии поведения Ги на расследовании. Только всемирный суд и назначенная им следовательская комиссия — это Ги должен заявить сразу.

— Мы должны дать им понять, что не боимся этого. Теперь — действительно, не боимся: в нашем активе теперь, кроме моих, пять детей и тысяча двадцать семь беременных. Они — возражать, конечно, не станут: сами с нетерпением ждут суда над тобой, чтобы ударить по нам в самом главном — вопросе рождения детей. Суд над тобой сразу перейдет в поединок между нами и ими.

— Они начали предварительные действия, — сообщил Ги. — Я связался с теми двумя генетиками, что поддержали меня на «Дарвине»: через неделю над ними состоится суд генетиков — обоим грозит профессиональный бойкот.

— Хотят дать понять Ги, что ему тоже грозит бойкот. Только уже — всеобщий. Может — испугается, признает свои действия неправильными: чтобы добиться снисхождения. Кого запугать хотят: космического спасателя? Полное отставание в умственном развитии!

— Не горячись, Ли: они пытаются использовать любую малейшую возможность — везде. Но эти генетики: что хотят добиться от них?

— Признания вины, чтобы потом использовать в качестве свидетелей обвинения против меня. Старший на это не пойдет: не такой человек. Другой, еще докторант, — колеблется.

— Двое, двое, — Дан задумался: генетики, двое. Он попытался вспомнить. Генетики! Ну да: на суде над Миланом — один голосовал против, другой воздержался.

Он вызвал Милана.

— Как выглядели те двое, что не поддержали на суде требование твоего бойкота?

Милан описал их.

— Они? — спросил Дан Ги.

— Они самые!

— Спасибо, Милан. — Дан выключил экран.

— Кто это? — поинтересовался Ги.

— Бывший ученик Йорга. Перешел к нам и был подвергнут профессиональному бойкоту.

— А! Знаю: от Ли.

— Теперь послушай. Милан задумал дело, очень значительное и слишком нужное: найти способы и средства, которыми можно будет помочь исправлять отставание детей.

— Крепко!

— Он откопал отчет, в котором есть упоминание о каких-то исследованиях в этом направлении, проведенных пятнадцать лет назад. Автор отчета — генетик: ни Милан, ни я не можем с ним связаться. У него может оказаться нужный материал, который он не опубликовал — в личном архиве. Попроси этих генетиков связаться с ним, — попробуй поговорить с ними.

— Ясно, Капитан. Завтра же.

— Он хочет невозможного!

— Почему?

— Выполнение его просьбы будет стоить нам профессионального бойкота. Что тогда?

— То же, что и для этого аспиранта. Ты ведь не стал голосовать за бойкот ему?

— Но я не представляю свою жизнь без генетики!

— Он — тоже. Как видишь.

— Работать в одиночку?

— Хотя бы!

— Как? Ты-то — уже доктор: можешь добиться утверждения темы помимо Совета воспроизводства. А я — еще докторант? Не смогу защититься — своей лаборатории мне не получить.

— А он — этот Милан? Вообще, всего-навсего аспирант.

— За ним стоит Дан.

— Он поможет и нам.

— Ты что: хочешь полностью примкнуть к Дану?

— А как иначе? Не понимаю только, как же ты на «Дарвине» принял участие?

— Не смог иначе.

— А теперь — можешь? Ты же и не голосовал против Милана.

— Я воздержался. Это — его дело.

— С кем же ты хочешь быть?

— Пока — ни с кем. Ни с нашими, ни с ними. Сам по себе. Заниматься генетикой — и только.

— Не удастся. Либо ты должен быть попрежнему со всеми генетиками и выступить свидетелем обвинения против Ги, либо уйти от них. В стороне от всего тебе остаться не дадут.

— А ты? Ты — уже все решил?

— Кажется, да. Я читаю книги Лала Старшего: происходят действительно кошмарные вещи — и мы, генетики, самые активные участники этого.

— Мне надо подумать.

— Только скорей: времени отпущено мало. Но подумай, подумай: хочется, чтобы ты решился, как тогда, на «Дарвине» — и нас было бы трое.

— Ты имеешь в виду Милана?

— Конечно. Я возьму его своим аспирантом. Вы оба сможете защищаться вопреки Совету воспроизводства: от них потребуются лишь заключения — это их обяжут сделать.

— Дадут отрицательные!

— Но решать будут уже не они.

— А если этот Милан сам не захочет?

— Однако!

— Мы же все — мечтаем о славе. И я. И он. Она слишком много значит для каждого — как богатство для людей давних эпох. Зачем нужны ему материалы по исправлению отставания? После того, что он сделал, не видится ли ему в решении — им — такой проблемы лишь возможность добиться славы, на которую он рассчитывал, еще будучи аспирантом самого Йорга?

— Слава или идея?

— Ну да! Прежде чем жертвовать тем, что я сейчас могу, я хотел бы знать: а настолько ли это великое дело, что ради него они готовы жертвовать это самой славой?

— Если — да?

— Если да, я — с ними.

— И со мной.

— Но ты: пойдешь с ними, если — нет?

И старший задумался, опустил голову.

— Что ж: давай проверим их, — наконец глухо сказал он.

Дан, Лал и Милан бежали к бассейну. Дан — последним. Бег не отвлекал от неотвязной мысли, которая неожиданно пришла поздно вечером. После вызова Ги.

Разговор касался Милана. Генетики хотели узнать, не хочет ли Милан начать задуманную работу вместе с ними и под руководством старшего из них — доктора, Альда? Ги сказал: они просили дать ответ как можно скорей.

Вначале Дан не придал никакого особого значения их вопросу. Милан наверняка обрадуется: сам же сказал, что задача слишком огромная, чтобы в одиночку быстро чего-нибудь добиться. Но потом вдруг с тревогой почувствовал, что это не просто предложение, — даже форма вопроса была не случайной.

Глядя на спину бегущего впереди Милана, он думал, что тому, видимо, придется пройти через очень нелегкое испытание. Этот парень привык первенствовать — и недаром: очень, очень способен — Йорг не случайно взял аспирантом и возлагал на него столько надежд.

То, что он пришел к ним — уже подвиг. Но принеся все, что имел, в жертву своей любви и новым убеждениям, он не терял уверенности, что в будущем его ждут великие научные свершения, и мучался, пока не нашел цель, достойную по масштабу того, для чего считал себя предназначенным.

Справится ли он сам? Посмотрим.

А вдруг: нет? Если не справится — что тогда? Тогда… Дан пока молчал, обдумывая предстоящий разговор.

Он заговорил, только когда они после бассейна уселись с утренними стаканами сока на скамейке. Лал ушел, залпом проглотив сок. И тогда Дан сообщил Милану предложение генетиков-бунтарей, переданное ему Ги.

И смуглое лицо Милана стало совсем темным: он опустил голову, пряча от Дана глаза. Дан замолчал, не желая ни подталкивать его, ни помогать.

Пройдет или не пройдет Милан эту проверку? Молчит — сидит с опущенной головой, не поднимая глаз. Только свободная рука крепко вцепилась в скамейку.

Придти на помощь? Жалко его: он не виноват, что это заложено в него. Не виноват! И все же.

Как жалко было Маму, тогда еще только Эю, почти сломанную страшной, неожиданной смертью Лала. И никто кроме него не мог придти ей на помощь. Одни, двое — он и она — на чужой планете, страшно далеко от Земли. Больше некому было пожалеть ее, но он не сделал это. Не мог себе позволить, хоть и очень хотелось: знал — что нельзя. Нужны были силы, душевные, чтобы свершить то, ради чего они туда явились: для этого она должна была справиться сама.

Сейчас не легче. Борьба началась, и в ней нет места слабым. Пусть мучается: пусть! Или — он примет правильное решение, или же… Дан не станет осуждать его, но дальше они пойдут разными путями.

Милан поднял голову.

— Можно мне подумать? — тихо спросил он.

Дан покачал головой:

— Времени в обрез. Если ты не дашь ответ немедленно, они не успеют с ним связаться до своего суда.

— Да, да, — и снова Милан надолго замолчал.

Дан ждал. Они сидели, не замечая никого, пока зал совершенно не опустел.

Наконец, Милан поднял голову. Дан весь напрягся, впился в него взглядом. Они понимали друг друга без слов: «Ну?» — читал Милан в глазах Дана.

— Передай Ги: я рад, что у меня будет руководитель. Пусть только поскорей свяжутся с Дзином: материал, который может оказаться у него, очень нужен мне… — он запнулся, — нам.

— Я передам это немедленно. Пошли завтракать.

— Извини: я хочу вернуться домой — позавтракать вместе с Ритой.

— Хорошо. До вечера! Жду тебя: поговорим.

…- Я думал, мне уже все ясно в отношении себя. Оказывается — еще нет. И нет уверенности, что подобное сегодняшнему не повторится.

— У тебя теперь хватит сил справиться с собой.

— Это оказалось нелегким.

— Иначе не бывает.

— Сейчас я понимаю. Но тогда! Как будто кто-то посягнул на то, на что имел право только я. Почему? Ведь Дэе пришла в голову мысль, за которую я зацепился. Ведь они-то — хотели понять, что важней для меня: поставленная научная задача сама по себе или слава тому, кто решит ее?

— Верно.

— Я понял это позже. Просто решил тогда, что дело — прежде всего.

— Правильно: значит, в принципе — уже все понял.

— Не очень отчетливо. Я думал потом весь день, пытаясь разобраться в себе: я ведь не пошел завтракать — поехал в парк и бродил там почти до вечера.

Почему мне показалось — после твоих слов — что посягнули на что-то исключительно мое? Ведь даже не я до этого додумался. И — все-таки!

Не знаю, но мне кажется, что сегодня я что-то действительно понял. Я хотел славы, мечтал о ней, не мог примириться с мысль, что не добьюсь ее. Несмотря ни на что — даже на то, что придется долго трудиться в одиночку. И все во мне протестовало. Я думал, имел ли право требовать от меня отказа от казавшейся несомненной славы ты, который уже добился ее. Прости за такую откровенность.

— Ничего. Продолжай!

— Я не находил себе места, пока не подумал обо всех остальных — о том, что все жаждут, стремятся к славе. К славе во что бы то ни стало. Ну, как бы назвать это…

— Тщеславием.

— Тщеславием?

— Да: стремление к славе как средству возвышения над другими и самоутверждение через это. Скрытая альтернатива равенству.

— Верно, Отец, — он впервые назвал так Дана — Ты говоришь то, что я подумал тогда — нет, пожалуй, просто почувствовал, потому что моя мысль не была четкой, как твои слова сейчас.

— Это не так важно. Главное, что ты это понял сам. Значит, ты не случайно пришел к нам.

Они долго молчали, потом Дан предложил:

— Вернемся к остальным!

— Если можно, давай еще поговорим. О том же.

— Хорошо. Ты хотел бы задать мне вопросы?

— Да. Как ты думаешь: то, что ты назвал тщеславием — ужасно?

— Я до сегодняшнего дня почти не думал об этом. Но вот что сказал мой лучший друг Лал почти перед самой своей гибелью: «А не был ли кризис только плодом тщеславия поколения, не желавшего в ряде памятников в Мемориале уступить предкам?».

— Так.

— Еще я сам подумал, пока мы говорили с тобой: что тщеславие — это единственный источник эгоизма сейчас.

— А если вдруг — не единственный?

— Надеюсь, у тебя хватит сил в будущем на все. Разве ты не почувствовал себя сегодня сильней?

— Да, но…

— Тебе немного грустно?

— Почему-то.

— Пойдем — ка к нашим. Я сыграю на скрипке: специально для тебя. Хочешь?

Милан кивнул, молча.

62.

— Видишь: он согласился без колебаний. Ну, как теперь?

— Обсуждать больше нечего: давай связываться с Дзином.

… - Что вас интересует?

— Ты занимался проблемой исправления отставания в развитии.

— Я лишь пробовал начать.

— Но кое-что ты опубликовал, сеньор.

— Ну, и что?

— Нас интересует неопубликованная часть материалов.

— Зачем?

— Чтобы продолжить.

— Кто вам даст это делать?

— Мы не будем спрашивать у Совета воспроизводства.

— Вас будет ждать то же, что и меня, если бы я не прекратил эту работу.

— Профессиональный бойкот: мы это знаем. Он и так неизбежно ждет нас в ближайшие дни.

— За что?

— Мы участвовали в событиях на «Дарвине» вместе со спасателем Ги.

— Ах, вон оно что!

— Через несколько дней ты будешь отрезан от нас. Мы хотели успеть получить от тебя материалы и выслушать тебя самого.

— Я должен подумать.

— Но…

— Я должен подумать! — повторил Дзин. — Оставьте мне, на всякий случай, ваши позывные. — И он выключил обратную связь.

…И снова огромный зал Института воспроизводства, полный генетиков — как тогда, когда они сидели среди других, судивших Милана: сегодня они там, где стоял он.

— Предатели!

— Им нет места среди нас!

— Сейчас, когда мы как никогда должны быть едины перед лицом покушения на великие принципы, базирующиеся на нашей науке, необходимо очистить свои ряды от таких, как они: такие — не могут быть генетиками! — Йорг, произнося эти слова, окинул их уничтожающим взглядом.

Но Альд сразу ответил:

— Ошибаешься: были, есть и будем!

— Чем вы сможете заниматься без нас, позвольте узнать?

— Твой бывший ученик подсказал неплохую идею: исправление отставания развития детей. Мы будем втроем — вместе с ним — заниматься этим.

— Безнадежная задача!

— Нет! — возглас был из заднего ряда, и оттуда к возвышению двинулся человек. Дзин! — Задача — не безнадежная! Ты это знаешь не хуже меня, профессор Йорг.

— Твой же отчет…

— Мне сейчас стыдно вспоминать о нем. Ты сделал все, чтобы я сам прекратил исследования и прикрыл свое отступление этим позорным отчетом. Ты грозил мне тогда всеобщим бойкотом — как потом женщине-педагогу, первой сделавшей попытку стать матерью. Что же теперь ты не грозишь этим им? А, Йорг?

— Ты…

— Я буду с ними. Я ознакомлю их с тем, что успел когда-то, и о чем думал и сумел понять потом. Они начнут не с нуля. Нет: не они, а мы — потому что я вернусь к этой работе, буду делать ее вместе с ними. Можешь ставить на голосование объявление профессионального бойкота и мне. Я больше не боюсь — теперь я не буду один.

— Дзин, ты поддаешься минутному порыву! — Йорг был бледным: Дзин не чета этим двоим — такого страшно терять.

— Я дам тебе в будущем возможность убедиться, насколько обдуманно я поступаю сейчас. Голосуйте!

«Он слишком много знает того, что Дан постарается использовать против нас», — стучало в висках у Йорга. — «Слишком, слишком много!» Такого удара он не ожидал.

— Нашему полку прибыло, Капитан: принимай пополнение! — весело произнес Ги, пропуская вперед троих незнакомых Дану мужчин. — Те самые генетики. Вызови Милана: пусть придет!

— Позволь: но ты говорил только о двоих?

— Прошу простить его, — сказал Дану самый старший из вошедших. — Он не знал: я лишь сегодня присоединился к ним.

Милан появился почти сразу.

— Они! — радостно узнал он тех, кто отказался голосовать за бойкот ему. — А сеньора — я не знаю.

— Дзин, коллега. Будем знакомы!

— Дзин?! Тот самый?

— Именно. Что тебя удивляет? Ты задумал дело, которым я когда-то начинал заниматься — и я решил: мне стоит тоже к этому вернуться. Ты ведь не против?

— Я?!

— Ты! Тебе же, как я слышал, эта мысль пришла в голову без моей помощи.

— С ее, — указал Милан на Дэю, стоявшую позади Дана.

— Я думал, ты сам.

— Нет же: это — она. Спросила меня: если кому-то плохо, разве не должна придти наука на помощь?

— Браво! Значит, нас — не четверо, а уже пятеро. Ты будешь заниматься этим?

— Да! Когда вырасту.

— А мы и сейчас найдем тебе дело — помогать своими вопросами: а вдруг тебе снова придет в голову отличная мысль? — Дзин, наконец, улыбнулся.

Скоро загорелся сигнал вызова на браслете Дана: Ева и Ли сообщали, что летят в Звездоград.

…Ева была радостно возбуждена — и сразу же заговорила о причине. Кажется, найден удачный способ решения главных педагогических трудностей, возникших после ограничения отбраковки — резкого увеличения нагрузки, связанного с необходимость дополнительно заниматься с наименее способными детьми.

— До чего же вы додумались?

— В том-то и дело, что не додумались — а натолкнулись: на старинный метод, применявшийся еще в ХIХ веке — ланкастерское взаимное обучение. Педагог занимается с наиболее способными учениками, — те, в свою очередь, с менее способными. Мы эту систему используем частично: ведем основные занятия со всеми, а в дополнительных — ощутимую часть передаем более способным ученикам. Результаты, в общем — обнадеживающие.

Но, пока, подобная система опробована лишь на ранних стадиях обучения — до того, как дети распределены по учебным заведениям в соответствии с уровнем их способностей. Чтобы найденную систему осуществить последовательно требуется вообще исключить комплектование учебных групп по уровню способностей — придется пожертвовать тем, что более способные заканчивали обучение раньше других. Необходима полная реформа системы обучения в отношении этого.

— И ты видишь в этом радикальное средство ликвидации разногласий в среде педагогов?

— Ну, конечно! Большинство опять будет с нами, как во время борьбы против отбраковки. А что?

— Я вижу еще один аспект, не менее важный: будет сглаживаться непонимание людей с разным уровнем способностей. Мы недостаточно обращали внимание на это: слишком многое изначально коренится и в подобном группировании во время обучения.

— Нужно добиваться введения совместного обучения. Пусть для педагогов это будет продолжением прежнего движения.

— Сначала — более радикальные вопросы, но об этом мы тоже не забудем: то, что ты нам сообщила, уже вторая удача сегодня.

— А первая? — спросил Ли.

— Он вам расскажет, — кивнул Дан в сторону Ги.

Разговор перешел на предстоящий суд над Ги, и Альд стал рассказывать об опытах, производимых на «Дарвине». Дзин порой коротко комментировал его слова.

— Не только в космосе производят подобные опыты. И — не только над неполноценными.

— То-есть?

— Пользуясь почти бесконтрольным управлением всем воспроизводством человечества, они ведут подбор пар таким образом, чтобы сохранить требующееся качество потомства.

— ?

— Более или менее стабильно поддерживается появление необходимого количества людей с отставанием в развитии — которые могут быть отбракованы. Количество их превышает вероятный, с моей точки зрения, минимум, который может быть достигнут за счет подбора. Похоже, специально делается — в целях нормального функционирования общества, как они выражаются. Впрочем, это пока лишь догадка: у меня очень мало фактов — лишь то, что сохранилось от времени до появления того злополучного отчета. Потом я был отстранен от прямого участия в делах воспроизводства.

— Если мы добьемся допуска к Архиву воспроизводства, смог бы ты доказать свое предположение?

— Возможно, что да. Но будет ли в этом смысл? У них ведь найдется немало контрдоволов.

— Каких конкретно?

— Воспроизводство совсем без генетического подбора пар вряд ли даст меньшую долю детей, отстающих в развитии, — боюсь, тут они будут правы: это слишком вероятно.

— Скажи, Дзин: как ты думаешь, почему они стремились сохранить необходимое количество неполноценных за счет отбракованных, а не потомственных? Ведь потомственные обеспечивают более высокие функциональные качества?

— Безусловно.

— И все же…

— Мне трудно будет ответить на твой вопрос, академик Дан. Но, думаю, дело в том, что преимущественное применение потомственных в настоящее время еще невозможно. Ты сам не раз повторял, что Лал Старший говорил: существующее неравенство не воспринимается как социальное явление. Внешне: прежний строй, основанный на всеобщем социальном равенстве, вошедшем в плоть и кровь сознания всего человечества — сохранился. Неполноценные — лишь печальное исключение. Возникшее только благодаря отсутствию способностей, позволяющих стать полноценными членами общества: это — их беда, и только. Они рождаются, как и все, и вначале ничем не отличаются от других в смысле будущих возможностей. И за счет этого — сохраняется иллюзия существования социального равенства. Иначе — пока невозможно.

— Но ты считаешь: со временем — если существующий порядок не исчезнет — преобладающее использование потомственных может стать возможным?

— Боюсь, что да. Социальное равенство уже может перестать казаться неотъемлемо необходимым принципом существования человеческого общества. Но сейчас — еще прошло слишком мало времени для этого. Пока еще — держится иллюзия существования всеобщего социального равенства, — повторил Дзин. — Ты улыбаешься: почему?

— Ты будто повторяешь слова самого Лала.

— Я ведь много думал об этом. Мне почему-то хотелось помочь тем людям, которые не могут становиться полноценными.

— И у тебя были — эти мысли — еще до того, как ты узнал идеи Лала?

— Были. Но его идеи позволили им приобрести четкость. Если бы я не боялся оказаться в одиночестве… Не пойми меня превратно: то, чем я занимаюсь, настолько специфично, что понять его по-настоящему могут только мои коллеги. И Йорг в свое время сумел таки сломить меня, — к счастью, не до конца.

— Ты провел немало слишком нелегких лет.

Дзин кивнул: казалось, он исчерпал сегодня все силы, и даже говорить уже ему было трудно. Вероятно, ему следовало отправиться домой и заснуть, но он продолжал сидеть: уходить не хотелось — сегодня как никогда не чувствовал себя тоскливо одиноким.

— Ты вовремя пришел к нам: то, что ты сказал, поможет мне в выступлении на суде. Многое понимаешь: возможно, даже то, о чем Лал имел возможность лишь догадываться. Надеюсь, ты не откажешь мне ответить еще на некоторые вопросы?

— Только не сегодня.

…Милан почти не принимал участие в общем разговоре, поэтому мало кто обращал на него внимание: никто не заметил, как блеснули его глаза, когда услышал он первые же слова Дзина. Если бы он не был связан обещанием, данным Йоргу, не считал бы себя обязанным скрывать то, что раскрыл тот во внезапном порыве откровенности!

Конечно: Дзин и не подозревал, что то — всего лишь подозреваемое им — давно отчетливо осознавал Йорг. И возможно — не один он. Но Йорг — хотел. Хотел продлить существующий социальный порядок: чтобы мысль о равенстве успела превратиться в анахронизм.

Тогда — можно было бы перейти на преимущественное использование потомственных. Или на сплошное. А те — кто, все же, отставал бы в развитии, даже если бы системой подбора пар удалось свести их количество к предельно возможному минимуму? Их: продолжали бы использовать? Или, считая мало пригодными по сравнению с потомственными, просто уничтожали бы? Весьма возможно! Чувство жалости — то, что таким, как Йорг, совершенно не знакомо: ледяной взгляд его глаз вдруг живо возник в памяти.

А — несмотря на его, Милана, молчание — правда найдет себе выход: уже находит! Даже если Йорг лишь раз в жизни, только одному ему, раскрыл свое кредо — сущность его, вытекаемая из творимых дел, не может быть не обнаружена.

Лал понял слишком многое, но, не будучи генетиком, мог о некоторых вещах лишь догадываться — Дзин в состоянии доказать их. Милан с восхищением смотрел на него; колебания, мысль о собственном приоритете, о славе — казались страшно далекими, непонятными: об этом совершенно не хотелось вспоминать.

63.

Йорг больше не пытался заснуть. А так необходимо: завтра начало суда над Ги — нужны силы для этого первого дня открытой битвы. Заставлять себя заснуть ни к чему не приведет: это он знал слишком хорошо. Он боялся и применить какое-либо из искусственных средств: они могут оказать расслабляющее последействие. Настой лимонника утром — так будет много лучше.

Завтра и он, и Дан заговорят во весь голос, в открытую — завтра наступит конец всем предыдущим недомолвкам. Скрестится оружие слов, доказательств, аргументов. Начнется битва, и каждый назовет противника. Война: жестокая, беспощадная — хоть и бескровная. Дан — нападающая сторона; его, Йорга, дело — оборона и контратаки. Ужасно много аналогий с настоящими войнами давным-давно ушедших эпох.

Последнее время Дан и иже с ним провели то, что можно сравнить с массированной артиллерийской подготовкой. Премьера «Радуги» и предшествующая ей серия передач по всемирной трансляции программы «Новостей»: подобранные и смонтированные Полем хроникальные киноматериалы времен Второй мировой войны. Йоргу были слишком ясны их намеки: особенно — в кадрах об опытах, производившихся нацистскими врачами и учеными над людьми.

В их передачах оказалось, впрочем, кое-что полезное для него. Упоминание о Ницше — философе, которого знали лишь немногие: те, кто занимался историей философии. Этот напрасно забытый мыслитель сильно заинтересовал его. Правда, времени в обрез, чтобы достаточно подробно познакомиться с его произведениями, но и то крайне немногое, что он успел просмотреть, представляло немалую ценность.

С основной сущностью его взглядов нельзя было не согласиться. В праве сильнейшего. Только не в том смысле, в каком понимали Ницше его тогдашние последователи с их бредовыми расовыми теориями. Лишь теперь, когда человечество достигло величайшего уровня интеллектуального развития, смысл идей Ницше — в очищенном от вульгарных наслоений виде — снова приобретал значение.

Высочайший интеллектуальный уровень доступен не всем, и соответствие интеллекта этому уровню — та истинная сила, которая дает абсолютное право безраздельно пользоваться теми, кто стоит ниже его. Ибо это — в интересах всего человечества. Как биологического вида. Так велит природа. И в таком виде он принимает взгляды Ницше.

Эти мысли сколько-то успокоили его. Потом в памяти снова замелькали кадры хроники Второй мировой войны. Бегство Эйнштейна — из-за преследования его как неарийца: накладки тогдашнего варварства — высшее право интеллектуальной силы еще не было понято и признано. Понимали ли его тогда сами гении, сам Эйнштейн? И просмотрев ту часть картотеки своего архива, где хранилось многое не имеющее почти никакого отношения к его работе, Йорг отыскал и включил изображение портрета Эйнштейна.

И сразу закрыл глаза: нет, Эйнштейн не признавал никакого — своего, высшего — права! Слишком выразительно говорили это его глаза, отчего-то грустные. И улыбка, такая… Как они любят это называть? А, да: добрая. И страшно похожая на еще чью-то. Дана!

Йорг открыл глаза. Ошибки не было! Действительно: что-то похожее во взгляде того и другого. Дан — гений того же масштаба, что и Эйнштейн: кошмарнейший парадокс состоит в том, что именно против него, имевшего в силу своего гения наибольшее право главенствовать, более других обязанного защищать существующий порядок вещей, приходится бороться.

Он — своим преждевременным открытием нарушил ситуацию, породившую процесс преобразования человечества, столь благодатный, несмотря на мучительность условий, создавших его. И сознательно затем выступил против этого, чтобы все разрушить и уничтожить.

Но пусть не рассчитывает на победу! Его актив: огромная популярность самого крупного гения Земли, вырвавшего человечество из научного кризиса, покорителя Земли-2, первого вступившего в Контакт — и неизжитые атавистические потребности, создавшие сторонников его. Но — против все, к чему люди уже прочно привыкли. Дан вряд ли и рассчитывает на легкую победу.

И — все же — сколько-то отступить перед ним придется. Главное — не допустить их полной победы: он когда-то сказал об этом Милану под действием непростительного порыва.

То, что Милан, зная об этих мыслях, находится среди его врагов — несмотря на обещание молчать, которое он, несомненно, выполнит — сильно усложняло положение Йорга. Придется быть вдвойне осторожным, избегать хоть каким-либо нечаянным словом высказать то, что люди еще не скоро смогут отчетливо осознать и признать как единственное истинное: они пока еще не созрели для этого. То, что — первым — понял только он один, еще способно оттолкнуть их от всего, что есть — против чего выступил Дан. Что он должен в любом случае отстоять и сохранить.

Страшно, что с ним теперь и Дзин. Слишком хорошо разбирается в том, что является делами генетиков. И он не связан обещанием молчать, как Милан.

… Ночь казалась мучительно долгой.

«А спит ли Дан?» — подумал Йорг, когда небо уже начало чуть-чуть сереть. Только сейчас он заметил, что так и не выключил портрет Эйнштейна.

Поспешно сделав это, включил воспроизведение одной из самых любимых вещей: увертюры к «Tannhäuser».

Они прилетели домой поздно: одно из последних публичных собраний сторонников идей Лала, проходивших в эти дни повсеместно, было устроено в другом полушарии.

Он лежал, не двигаясь, чтобы не потревожить Эю, пока по ее дыханию не понял, что и она не спит, — тогда пошевелился.

— Спи, Отец! Ты завтра должен быть полным сил, — тихо сказала Эя.

— Буду, Мама!

Они больше не говорили — молча лежали, держа друг друга за руку. Но забытье пришло лишь перед рассветом — и сразу заполнилось сновидением.

… Дан был один. В рубке звездолета, где-то в Дальнем космосе. В руках скрипка, и откуда-то появляется Лал. Но не один: с ним Ромашка — несущая на руках ребенка, похожего на нее и на Лала.

— Мы удивительно хорошо понимаем с ним друг друга, Дан, — говорит она.

Он рассказывает им то, что узнал от Дзина.

— Я этого всего не знал, старший брат: ты запомни! — несколько раз задумчиво повторил Лал, слушая его.

И Ромашка тоже — внимательно слушала: по ее взгляду было видно, что она понимает его. Это была совсем другая Ромашка — без примитивного языка и того выражения лица, которое так невыгодно, несмотря на их красоту, отличает гурий от интеллектуалок. Порой она улыбалась — чудесной, счастливой улыбкой, глядя на своего малыша.

— Будь сильным, Дан, — говорит она. — Будь!

И все растаяло, оставив после себя ощущение радостной легкости.

…Он открыл глаза: Эя лежала рядом и смотрела на него.

— Отчего ты так улыбался во сне? — спросила она.

Часть VIII БИТВА.

64.

Гигантский Зал Конгрессов быстро заполнялся. Летели и летели ракетопланы — из множества городов, со всей Земли, доставляя тех, кто должен был непосредственно присутствовать на суде.

Остальные, на Земле и в Малом космосе, оставив работу и включив экраны, будут следить за ходом суда по всемирной трансляции. Лишь немногие: врачи, дежурные, участники экспериментов, приостановить которые было невозможно, могли ознакомиться с ним позже по записи. Участвовали все: событие было чрезвычайным.

Амфитеатр Зала разделен на две части: левую заполнили свидетели защиты, одетые в белое; правую — свидетели обвинения в черном.

Было раз в редкой практике всемирных судов: лишь одна сторона зала заполнена свидетелями — черная; на белой — лишь один. Тоже в черном, лишь с белой повязкой на голове: назначенный, а не добровольный, свидетель защиты. Когда судили, приговорив к физическому уничтожению неисправимых алкоголиков и наркоманов: никто не решился оправдывать уход от мучительных трудностей кризиса в искусственно вызываемое безумие. Даже сами обвиняемые: тоже в черном.

На этот раз белая сторона сильно заполнена. Но не вся целиком, как с удовлетворением отметил Йорг. Зато черная — до отказа: генетики и социологи, хирурги, сексологи, биокибернетики. Совет Воспроизводства — в полном составе.

Но четверо генетиков и там, на белой стороне. Милан пришел, хотя до последнего момента Йорг рассчитывал, что он не станет появляться. Дзин — тот вообще сидит рядом с Даном. Еще два изгоя — Альд со своим дружком Олегом.

Тут же, конечно, праматерь Эя. Матери N2 и N3 — Лейли и Рита. Поль со своими актерами. Сын Дана, хотя, как слышал Йорг, он не принимал участие в делах отца. Множество аспирантов, студентов, универсантов — они все прибывали, и с ними их профессора: не исключено, что до отказа заполнят места на белой стороне. Большая группа журналистов — в отличие от всего трех на черной стороне.

Посреди каждой из сторон — круговой монитор: наблюдающий за судом вне зала может настроиться на любой из них — как бы усесться в одной из сторон, причислив себя к ней. Для тех, кто еще никак не определил свою позицию — третий монитор в середине зала.

…На возвышение поднялся наблюдатель Высшего совета координации, одетый в ярко красную одежду — объявил открытие суда и предложил избрать его президиум.

Каждая сторона предлагала своих кандидатов; среди них не было ни Дана, ни Йорга — оба были главными свидетелями: один — защиты, другой — обвинения. Зато Йорг внутренне вздрогнул, когда Дан предложил кандидатуру Дзина.

Голосовали все находящиеся в Зале и вне его на Земле: те, кто находились в Малом космосе, чтобы не терять время из-за запаздывания прихода сигналов, должны были голосовать, лишь если без них какая-либо кандидатура получит равное количество голосов за и против.

Голосование прошло быстро. Результаты загорелись на табло: в президиум прошли две трети членов от обвинения, от защиты — лишь одна. Йорг был пока доволен, — но настроение сильно портило то, что Дзин все же прошел в президиум. Они заняли свои места на возвышении.

В зал был приглашен Ги. Медленно и спокойно прошел он к месту обвиняемого на отдельном черном возвышении. Весь в белом: в знак того, что не признает себя виновным. Предъявленное ему обвинение не оглашалось: оно было передано совместно с объявлением всемирного суда над ним всем и каждому в личный архив.

— Ты отказался от суда другим составом и дачи показаний его комиссии. Готов ли ты сейчас дать их? — спросил наблюдатель Высшего совета координации.

— Да: готов!

— Говори!

— Меня обвиняют в совершении несогласованных действий: срыве проведения важных экспериментов. Поэтому я расскажу и покажу, в чем состоят эти эксперименты. Объектом их являются люди.

— Неполноценные! — раздалось откуда-то из рядов обвинения.

— По ставшей привычной и кажущейся естественной терминологии. К слову «неполноценный» никогда не прибавляется слово «человек». И потому — спокойно считается, что с ними можно делать что угодно. Я расскажу и покажу, что именно, хотя это касается лишь того, что мне довелось узнать на «Дарвине».

— Прошу слово! — поднялся один из членов Совета воспроизводства, сидевший в президиуме. — Демонстрация объектов проведения экспериментов на «Дарвине» считаю недопустимой. То, что вызывается сугубой необходимостью, далеко не всегда производит нормальное впечатление на тех, кто не имеет прямое отношение к этому делу. Достаточно того, что персонал станции несет всю тяжесть впечатления на себе — сознавая, что выполняет тяжелый, но, опять же повторяю, необходимый долг. И остальным — незачем это видеть: так же, как тем, кто ест мясо — смотреть процесс убоя животных.

— Даю отвод возражению демонстрации виденного подсудимым, — сразу же парировал Дзин.

Разногласие в президиуме суда: обычно вопрос тогда решался голосованием его членов. В данном случае результат такого голосования был заранее известен. Поэтому Дан счел необходимым нарушить принятый порядок.

— Как главный свидетель защиты считаю ввиду важности причины нынешнего суда решить вопрос о показе записей, произведенных подсудимым на «Дарвине», всемирным голосованием.

— Это нарушение порядка проведения всемирных судов, — заметил наблюдатель Высшего совета координации.

— Я считаю его оправданным. И настаиваю на своем предложении. — В зале возник шум.

И вдруг поднялся Йорг, и когда шум прекратился, произнес:

— Как главный свидетель обвинения, я не возражаю против доводов главного свидетеля защиты и прошу принять его предложение.

Для свидетелей обвинения его заявление было неожиданным: он сделал его, не согласовывая ни с кем — считал, что дело не терпит отлагательства. Тем более что результат выборов президиума давал уверенность в том, что достаточно вероятно отрицательное решение. Но он не боялся и противоположного: ясно было, что Дан неизбежно постарается использовать все возможности, чтобы доказать, что они не просто не хотят — боятся показа. И добьется его рано или поздно — когда любопытство людей будет подогрето их сопротивлением демонстрации. Йорг понял это раньше других.

Он продолжал стоять, глядя в сторону Дана, всем своим видом демонстрируя уверенность в успехе. И не дрогнул, когда большинством голосов — правда, крайне незначительным, всего в несколько процентов — прошло предложение разрешить показ.

Ги стал обстоятельно и подробно рассказывать, что увидел на «Дарвине», сопровождая слова демонстрацией записей. Их было много: вряд ли он показывал все — было явно отобрано то, что должно было произвести наибольшее впечатление и, к тому же, перекликаться с кадрами хроники Второй мировой войны. Йорг заметил это сразу.

Зал напряженно молчал. Слушали и — особенно — смотрели слишком внимательно: вид у многих был подавленный.

— Поэтому я не мог не сделать то, в чем меня здесь обвиняют. Я — спасатель: не мог спокойно видеть, как люди же бесчеловечно обращаются с теми, кого не хотят считать людьми. Я не был согласен с творимым злом.

— Твое несогласие не давало тебе право предпринимать самовольные действия!

— Я — спасатель, — снова повторил Ги, — я привык немедленно приходить на помощь тем, кто в ней нуждается. Я не мог ждать — пока те самые, кто безжалостно калечит этих несчастных, поймут то же, что уже знал я.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что уже известно многим: правду о том, что творится на Земле. Страшную правду о нас, раскрытую Лалом Старшим.

— Кто познакомил тебя с его взглядами?

— Мой лучший друг — Ли.

— Есть ли еще вопросы у президиума? — Их не было.

— Прошу выслушать показания двух участников событий на «Дарвине», — сказал Дан.

— Обвинение не возражает! — ответил Йорг, снова не согласовывая ни с кем свое заявление: не было смысла мешать им выступать.

Но вначале решено было устроить перерыв.

Йорг неторопливо ел, сидя за столиком в столовой, и старался вслушиваться в то, что говорили сидевшие рядом.

Многие спорили, а иные молчали, погруженные в мысли, не видя ничего. Эти ели почти машинально или обходились стаканом чего-нибудь: выпивали залпом либо тянули мучительно долго, будто давясь — Ги слишком многим испортил аппетит. Надолго ли?

Внимание Йорга привлекла группа оживленно говоривших, — но, сразу, чем-то отличавшихся от других. Он прислушался: говорили совершенно о другом — о посещении концерта запахов. Это было недавно появившейся новинкой: звучание музыки сопровождалось непрерывно сменяющейся гаммой запахов, создаваемых специальной аппаратурой, — эмоциональное воздействие их было необычайно сильным. И вся группа живо обсуждала впечатления, произведенные на них этим концертом.

Их не было в зале суда — но они, как и все, только что смотрели начало хода его, слушали Ги, видели те записи. Но об этом не было ни слова: будто оно их настолько не касалось, что они почти сразу же и забыли. Только запахомузыка!

Йорг усмехнулся: это — пусть не основные — тоже союзники. Невольно. Существующий порядок вещей для них естественен: им нет никакого дела до каких-то неполноценных. Вряд ли хоть один из них голосовал за предложение Дана. А впрочем, может быть, и голосовали — за: как, наверняка, большинство тех, благодаря кому Ги получил разрешение на демонстрацию своих душераздирающих материалов — из любопытства. Если то, что они узнали, настолько не затронуло их, что продолжает больше занимать запахомузыка, говорит лишь о том, насколько привычно и устойчиво все, что защищает он, Йорг.

После перерыва слушали показания генетиков-космистов; говорил в основном Альд. Он мало что добавил к фактическому материалу, продемонстрированному Ги: рассказывал о целях и объеме экспериментов, проводившихся еще до появлении Ги на «Дарвине». И давал подробные, квалифицированно аргументированные комментарии; Дзин помогал ему, задавая время от времени нужные вопросы.

Товарищ его, Олег, сказал лишь, что ему нечего уже добавить к уже сказанному: только подтвердил как свидетель точность и истинность показаний Ги и Альда.

Обстоятельные показания подсудимого и двух его свидетелей отняли гораздо больше времени, чем ожидалось: сегодняшнее заседание суда на этом решили закончить.

Ни Дан, ни Йорг еще не успели обменяться прямыми выпадами. Оба готовились к следующему дню.

65.

— Слово главному свидетелю обвинения — профессору Йоргу!

Йорг, поднявшись на возвышение, обвел глазами зал. Все места сегодня заполнены до отказа: не только на стороне обвинения, как вчера, — на стороне защиты тоже. Пустовавшие вчера места заняли женщины, чьи выдающиеся вперед животы ясно говорят, кто они: будущие матери.

Дан нарочно не привел их сюда вчера: им вредно видеть то, что показывал Ги; даже, наверно, предложил им не смотреть эту часть трансляции. Берег — как самый главный, самый важный свой актив. Их появление, их существование было куда страшней того, за что судили Ги, ради чего — якобы — здесь собрались.

Все же — говорить вначале придется о нем: отталкиваться от его действий — ударить по Дану отсюда. И Йорг заговорил о том, что сообщили на суде вчера.

— … Это производит малоприятное впечатление. Увы, да! Отрицать невозможно: это может быть названо отвратительным — если… Если вдруг почему-то забыть: для чего оно делается! Но все знают и помнят — для чего. Для небывалой в предыдущие эпохи продолжительности жизни тех, чьим трудом созданы небывалые тоже могущество и уровень развития человечества. То, что позволило сразу же после преодоления мучительного для всех кризиса осуществить невиданные по размаху свершения: строительство звездолета-гиперэкспресса, открытие Земли-2, подготовку к ее заселению, выход на Контакт с внеземными разумными существами.

Все это было бы невозможно без накопленного нами производственного потенциала, созданного именно в период научного кризиса — несмотря на его мучительность. То, на что человечество имело мужество пойти в тех условиях — меры, разумно перераспределившие функции и обязанности людей в зависимости от неизбежной разницы уровня их способности — сделало это возможным.

Но вот нашелся человек, который под действием взглядов давно прошедших эпох счел эти меры совершенно недопустимыми. С точки зрения этики. Этики былых эпох — не нашей.

Проходит время — меняются условия. Этика тоже — не может застыть, должна соответствовать времени и изменившимся условиям: подчиниться неизбежным законам, диктуемым природой и постигаемым с помощь разума, а не эмоций.

Эмоции — плохой советчик. Человечество уже успело совершить крупную ошибку, поддавшись им. Я имею в виду проведенное в свое время резкое ограничение отбраковки неполноценных детей. Что это дало? Вместо того чтобы максимум сил использовать, как и прежде, на научные исследования, пришлось практически ничем не оправданное количество полноценных, пригодных к нормальному труду людей направить на педагогическую работу, одновременно сильно увеличив нагрузку на всех вообще педагогов. Ибо уровень требований, который снижен быть не мог, предъявляемый теперь к тем, кто раньше был бы отбракован, слишком высок, чтобы они могли достигнуть его собственными силами. Итого: затрата огромного количества труда на тех, кто не сможет его скомпенсировать в дальнейшем своей работой — потери, а не приобретения для всего человечества.

Кажется, это было ясно с самого начала, когда кампанию за ограничение отбраковки начала небольшая группа педагогов ранних ступеней. Исключительно под действием эмоций, с которыми не сумели справиться.

И с ними был и человек, которому этого было мало — он хотел изменения всего существующего порядка: тот, кто считал его недопустимым — журналист Лал. Никто не поддержал его. Даже — те, с кем он выступал. Оказавшись в одиночестве, он покинул Землю, а вернувшись из Малого космоса, целиком отдал себя великому делу — полету на Землю-2 для подготовки ее заселения нами. Так все думали: и ошибались!

Его цель было — не освоение Земли-2. Он летел, чтобы превратить бывшего его другом величайшего ученого всей нашей эпохи в орудие своих замыслов, которые решил осуществить там, где ему не могли помешать. Задавал ли он себе вопрос, насколько этичен подобный образ действий? Вряд ли!

К сожалению, он преуспел: академик Дан вернулся на Землю, кажется, с единственной целью — осуществить все, что было задумано Лалом. Мало того: академик Дан сознательно нарушил один из основных законов Земли — закон воспроизводства. Там, на Земле-2, у него и Эи родились дети. Можно было бы понять это как исключение из общего правила, обусловленного именно исключительными условиями. Но нет: они это сделали, чтобы поступок их стал примером для демонстрации в деле пропаганды взглядов Лала.

Мне горько, как и любому его современнику, обвинять академика Дана — человека, которому все мы, все человечество обязаны выходом из кризиса! — эти слова застревали у него в горле.

— Пропаганда идей Лала — основное и, практически, единственное, чем стал заниматься академик Дан после своего возвращения, — продолжал Йорг. И он нашел помощников — немногочисленных, к счастью, но — способных буквально на все, на любые нарушения существующего на Земле.

Нарушается порядок воспроизводства, о чем я должен говорить в первую очередь. Со всей непримиримостью: как генетик — представитель науки, организующей оптимальное воспроизводство — на строго научной основе.

Академик Дан именем Лала призывает вернуться к неупорядоченному воспроизводству — без строго правильного подбора. И не только призывает: используя собственный пример, сагитировал и других последовать ему. В настоящий момент количество беременных женщин — полноценных, чей долг — трудиться, а не тратить время на выполнение обязанностей не способных к труду — достигло недопустимо большого числа.

Какие результаты этого можно ожидать? Они несомненны: об этом говорит его же пример, подробности которого многим, к сожалению, пока еще не известны. Ведь тело Дана — от неполноценного: вместе с половыми железами и генами, передаваемыми потомкам. И из трех его детей один погиб, не выйдя из анабиоза — именно благодаря генетическим отклонениям, переданных ему отцом. Двое остальных не пострадали, видимо, из-за исключительных условий существования на Земле-2.

Итак: один из трех! Генетика обеспечивает один из десяти. Результат надежный и стабильный. Показывающий самым убедительным образом, кто прав: Лал и Дан — или мы, генетики, последователи великой идеи бесстрашного мыслителя Томмазо Кампанеллы.

Это не единственное, хотя и самое серьезное из последствий развернутой Даном пропаганды идей Лала: его сторонники прибегают и к самовольным действиям, начиная с нелепых демонстраций во дворцах эроса и кончая тем, что совершил подсудимый, прервавший проведение важнейших экспериментов.

Чем мотивирует Ги свой поступок? То, что он демонстрировал вчера, существует не из-за какой-то мифической бесчеловечности генетиков: суровая необходимость вынудила нас заниматься подобными экспериментами. Ограничение отбраковки лишило хирургов необходимого материала для поддержания здоровья и долголетия тех, кто трудится: что, кроме интенсивного использования потомственных неполноценных могло быть предложено? Чем еще можно помочь тем, кто срочно нуждается в хирургическом ремонте? Пока единственно действенным, радикальным способом, дающим полную гарантию. Без него — гибель, подобная той, на которую обрек себя сам один из талантливейших журналистов Марк — под действием тех же пагубных взглядов Лала.

Спасателю Ги было страшно смотреть на объекты тех экспериментов. Генетики, проводящие их, тоже не испытывают удовольствие от вида подопытных — но они знают, ради чего это все делается. Знают и берут на себя то, что видят: не показывают это тем, ради кого это делается. Они — тоже спасатели. Об этом подсудимый Ги не думал. И трудно винить в этом его одного.

Моральную ответственность вместе с ним, и даже в большей степени, чем он сам, несут те, кто распространяет взгляды Лала, основанные на атавистических представлениях о природе человека. Они — забывают о главных целях, о высшем смысле существования людей: все более глубоком познании природы и превращении себя в силу, своей организующей деятельностью противостоящей энтропии. Человек все дальше и дальше уходит из состояния, из которого вышел. Это предъявляет к нему и все более высокие требования.

И тут природа ставит естественный придел. Часть людей — к счастью, небольшая — оказывается не способной, не годной к современному труду, превращается в паразитов, живущих трудом других. И есть высшая справедливость в сложившемся рациональном использовании их в целях всего человечества. Каждому свое — другого не дано!

— Руководствуясь разумом, а не ложными эмоциями, мы должны окончательно понять это. И положить конец тому разрушительному процессу, который возникает сейчас.

Я хочу, чтобы, в первую очередь, это понял академик Дан: его прямой долг не употреблять во зло тот высокий авторитет, которым он пользуется как величайший ученый Земли, освободитель человечества от страшного кризиса! — последние слова ему было произносить трудно: он сразу поймал на себе пристальный взгляд.

Милан смотрел на него, и губы его кривила презрительная усмешка: «Ты ведь говоришь совсем не то, что думаешь!» Но Йорг, глядя ему прямо в глаза, продолжал:

— Его прямая обязанность поэтому — прекратить попытки вернуть то, что безвозвратно отжило, что лишь мешает людям, человечеству в целом, двигаться вперед: к новым успехам науки, ко все более полному господству над природой. Его открытие дало новые возможности на этом пути: поставило на повестку дня и сделало возможным решение грандиозных задач, требующих для этого не меньшего напряжения всех абсолютно сил, чем в период ушедшего кризиса.

Милан продолжал буравить Йорга взглядом, но постепенно усмешка гасла на его губах: Йорг, продолжая говорить, не отводил глаза. Милан понял, что тот готов на всё, и невольное уважение к несгибаемой силе его натуры, которое он всегда раньше испытывал, вновь возникло в нем — несмотря на то, что Йорг теперь был и оставался врагом.

— И в этих условиях мы тем более не можем отказываться от сложившегося использования тех, кто не способен трудиться: этот отказ лишь опять превратит их в чисто паразитический придаток человечества. Можем ли мы себе это позволить? Нет! Никогда: ни сейчас, ни после.

Человечество должно отчетливо себе представить опасность, которую несут ему идеи Лала, требующие возврат к прошлому. Пока не поздно! Всякие попытки их осуществления должны быть отвергнуты и признаны недопустимыми. Нарушившие сложившийся порядок, законы и обычаи — признаны виновными.

И именно с этой точки зрения мы требуем применения к подсудимому самого сурового наказания: всемирного бойкота!

66.

Двухчасовой перерыв для еды и отдыха.

Слово получает главный свидетель защиты — Дан. Он взошел на возвышение, — и сразу же на огромном экране загорелся портрет Лала. В зале воцарилась тишина.

— Главный свидетель обвинения только что сказал, что мой долг прекратить попытки вернуть то, что безвозвратно отжило, и не мешать человечеству двигаться вперед. Куда? К новым успехам науки, к увеличивающемуся господству над природой. И только!

Но — разве этого мало? Разве это — не все, в чем видится смысл существования человечества?

Да: мало; да — не все! Почему лишь научные открытия, проникновение в тайны природы — вне самого человека, забывая о его собственной природе?

И разве человечество двигается вперед? Оглянитесь на всю прежнюю историю, и вы увидите — что первым разглядел и мучительно осознал Лал: кризис искривил наш путь — произошел чудовищный зигзаг развития человеческого общества, которое продолжало лишь казаться неизменным. Мы ушли далеко в сторону от пути вперед, по которому шли с той поры, как на Земле исчезли социальное неравенство и несправедливость — когда человечество уверенно двинулось к неизменно светлым горизонтам будущего.

Кризис явился неожиданным: человечество совершенно не было готово к нему. Он казался неестественным: временная трудность, которую можно преодолеть — для этого надо лишь напрячься. А ничего не выходило. Потому что в нем не было ничего неестественного: накопленный гигантский материал научных открытий требовал не только пересмотра множества фундаментальных понятий, но и времени для вживания в новые представления.

Именно поэтому — его появление не было случайным: повторение подобных кризисов слишком вероятно, — повидимому, неизбежно. Фундаментальные открытия не могут следовать одно за другим непрерывно: после свершения ряда их — период практического и досконального теоретического освоения новой области. Возможно, тем более длительной, чем больше вновь открытая область. Это нужно понять.

Это не могли понять. Потому что подобное случилось в таком масштабе впервые. Напряжение всего человечества для выхода из кризиса достигло предела: люди — те, кто занимался интеллектуальным трудом, не щадили себя.

А те, кто не мог им заниматься? Чей уровень способностей не соответствовал возросшим требованиям к интеллектуальному работнику? Те, кто, по словам главного свидетеля обвинения, превратились в паразитов? Их, как и себя, также не сочли нужным щадить.

Поначалу части их, только женщинам, передали материнские функции. Это казалось прекрасным: женщины, не способные к творческому труду, взяли на себя полезную нагрузку, освободив время полноценных женщин.

Но тогда оборвалась связь детей и родителей: это создало почву для использования тех, к кому все чаще применялось слово «неполноценный», таким образом, какой не имел аналогий даже в самые мрачные времена классовых эпох. Неполноценные стали абсолютно бесправными: их судьбой уже распоряжались без всякого их согласия. Как рабами.

И, правда: чем гурии отличатся от рабынь-наложниц? Ничем! А остальные неполноценные? Их положение даже страшней рабства: положение домашних животных. Доходило до того, что стали употреблять в пищу их мясо.

Кто видел и понимал смысл этого? Никто! Все были заняты работой: напряженной, безудержной — лишь бы преодолеть кризис, выйти из него.

Понял только один. Он: мой друг, Лал. Историк, он сравнил былые эпохи с нынешней. Гений, способный по своим знаниям объять всю картину, а не части ее, как мы все — он не мог не заметить, что в мире снова появилась социальная несправедливость. Человек высоких душевных качеств, он, обнаружив это, не мог не возмутиться, не восстать против того, что творилось вокруг.

Это далось не легко ему самому: страшно было поверить — ему, такому же сыну своего времени, как любой из нас, что интеллектуальное человечество творит дикие дела. Спокойно: не замечая этого. Но у него хватило сил и смелости до конца взглянуть в глаза правде.

Он пытался раскрыть глаза другим; надеялся, что его поймут — как когда-то, когда он возглавил кампанию против людоедства: тогда многие поддержали его. Теперь никто, ни один человек не хотел даже слушать. Все до единой попытки разбились о полнейшее непонимание. Ему стало ясно, что пока господствует кризис, людям не до его идей. И замолк — на время.

Именно тогда произошла моя встреча с ним. Его рассказ о находке работы по ряду разностей простых чисел явился толчком для создания периодического закона элементарных частиц и, через него, теории гиперструктур. Он первый поверил в эту теорию: видел в ней то открытие, которое могло положить конец кризису. И он был тогда рядом со мной — в то нелегкое для меня время. О своем открытии — мне не говорил: берег меня для того, что я должен был сделать — что он тогда считал самым главным. Отдавал все силы популяризации теории гиперструктур. Готовил победу её и ждал своего часа, когда сможет раскрыться передо мной: считал, что я способен понять его.

В день, когда из Дальнего космоса пришел долгожданный сигнал Тупака, он шел ко мне, чтобы поздравить с победой и, наконец, посвятить меня в свои взгляды на современное человечество. И не решился: сил у меня в то время уже оставалось не много — он понял, что ему и дальше придется идти одному.

Но в тот же вечер произошла его встреча с Евой, педагогом, одной из будущих руководителей движения против отбраковки детей, к которому он примкнул, как только оно началось. Она-то тогда натолкнула его на мысль, как защитить детей — всех — от возможности быть отбракованным: рождением детей всеми женщинами.

Лал принял активное участие в движении против отбраковки, но он видел дальше, чем остальные его участники. Даже они не сумели тогда понять его, не поддержали, когда он сделал попытки публично высказать свои взгляды. Его вынудили удалиться в Малый космос. Но напрасно думали те, кто сумел добиться этого, что смогли сломить его.

Нет! Он лишь убедился, что с теми, кто противостоял ему, в открытую ему не справиться. И больше не выступал со своими идеями. Его противники могли торжествовать: они не понимали, что он, пока единственный, кто знал правду о том, что творится на Земле, не мог себе позволить быть подвергнутым всемирному бойкоту — это неминуемо ждало его тогда. Слишком велика была его цель, чтобы погубить ее вместе с собой — надолго отодвинуть время, когда все человечество узнает и примет ее. И его десятилетнее полное молчание, с момента возвращения из ссылки в Малый космос до самого отлета на Землю-2, было еще одним трудным подвигом: он понимал, что иначе еще нельзя.

Лал познакомил нас со своим страшным открытием, когда мы уже совершили гиперперенос в созвездие Тупака. Он раскрыл нам глаза на происходящее. И я не мог не присоединиться к нему.

Я должник тех, кого мы зовем неполноценными. Мое нынешнее тело, благодаря которому я живу вторую жизнь — тело неполноценного. Но и дожить первую свою жизнь и завершить построение теории, которую вы считаете положившей конец кризису, я смог тоже лишь благодаря той, которая считалась неполноценной — гурии, не давшей мне совершить самоубийство в минуту слабости. Чем поплатилась она за это, изрезанная осколком стекла, который отнимала у меня? Никто не ответил мне, когда я хотел узнать, что с ней стало!

Неполноценные! Лишенные знаний, которые не дают им — они тем ни менее не перестают быть людьми: человеческие чувства живы в них. И то, что мы, полноценные, почти утратили: жалость к другому, которому плохо — милосердие. То, что, может быть, не осознавая отчетливо, они чувствуют сердцем, душой — человеческой душой, как бы не шельмовали, не высмеивали это понятие. То, что тогда спасло меня.

Они живут где-то рядом, эти неполноценные, и мы совершенно не думаем о них, занятые своими великими проблемами, и, сталкиваясь с ними, лишь замечаем, насколько примитивны они, и насколько убог их язык. Ничего больше! Мы все. И я, в том числе: и я тогда вскоре забыл о гурии, спасшей меня.

Лал заставил вспомнить. Поэтому я присоединился к нему сразу.

Эя прошла более трудный путь: у нее еще не было нашего жизненного опыта, дававшего возможность критически оценить то, что внушили ей с детства. И все же она совершила то, что Лал считал необходимым в первую очередь — стала матерью. Именно там, на Земле-2, где не могли помешать. Здесь это было невозможно: он знал.

Лал погиб там, на Земле-2, в первый почти день нашей высадки. Все вы знаете, как это произошло. Погиб, чтобы дать спастись мне, и крикнул в последний момент: «Не забудь!».

Мы остались без него — я и Эя. Уже без него высадились на планете, чтобы осуществить то, ради чего отправились туда. Мрачной казалась она нам после страшной гибели Лала, трудным и безрадостным было наше существование. Эе трудно было решиться на то, что хотел Лал — чтобы она стала матерью. И мне стоило немалого труда убедить ее.

Мы еще не знали, насколько это нужно и нам. Ожидание рождения ребенка было преддверием того, что вошло в жизнь после него — изменило наше существование и нас самих. Мы узнали то, что уже знал Лал. Он очень много знал, оказывается: понимал то, что почти все перестали понимать. Самое главное — природу человека.

Мы были счастливы там. Так, как никогда раньше. Наши дети, которых мы сами произвели на свет и растили, каждодневное общение с ними. Чувство, которое связало неразрывно меня и Эю. Все это делало жизнь необыкновенно полной. Не мешая — наоборот, давая нам силы для напряженной работы. Мы поняли, как необходимо это всем.

Со знанием этого вернулись мы на Землю. Наш долг был передать все другим. Всем людям. Я думал, что нас поймут.

Мало что, оказывается, изменилось за время нашего отсутствия. Но кое-что, все же, да: была резко срезана отбраковка — то, что началось перед нашим отлетом с Земли. Какие-то изменения произошли и в сознании людей: те, кто раньше был глух к словам Лала, слушали меня. Не только благодаря моему авторитету — наступало время необходимости его идей: похожие мысли пробуждались и в других. Нас слушали по-разному: одни жадно впитывали наши слова; в других — они вызывали протест, но заставляли задуматься. Третьи, бывшие противники Лала, до поры до времени не осмеливались нам мешать.

Это была — и есть — многочисленная и сильная группа, пользующаяся огромным влиянием и авторитетом, ранее почти неограниченным. Они когда-то заставили надолго замолчать Лала. Они не дали Еве — педагогу, пожелавшей стать матерью, сделать это.

Какое-то время мой авторитет мешал им открыто выступить против меня и тех, кто принял идеи Лала и начал их осуществлять. Не смея мне мешать, они вели активную контрпропаганду.

Суд над Ги явился весьма удобным предлогом для их выступления. Не против Ги: даже главный свидетель обвинения уделил ему не много слов в своей речи. Его обвинения были направлены главным образом против социального учения Лала и меня как распространителя его. Я — фактически являюсь основным обвиняемым на этом суде: не Ги.

Добиться осуждения всего, что начали делать мы — последователи Лала. Остановить и не дать нам действовать дальше. Оставить все, как было в период кризиса. Вот цель тех, кто являются обвинителями на нынешнем суде. Суде слишком необычном — когда меняются действительные роли участников его.

И я, отлично осознающий, что именно сам являюсь главным обвиняемым в глазах тех, кто пытается отстоять ныне существующее, не могу принять обвинения, предъявляемые мне и вместе со мной всем последователям Лала.

Моя истинная роль иная: сегодня я являюсь обвинителем. Всего человечества. Именем Лала я обвиняю его в утрате человечности!

Мне незачем вновь и вновь повторять — что мог увидеть гений Лала. Вряд ли кто совсем не знаком с его страшным открытием, не слышал о нем: мало кто не читал его книг, обличающих то, что творится на Земле.

Куда мы идем, несмотря на наши великие открытия и цели? Пора оглянуться, пора понять то, что понимали когда-то, очень давно. Нужно вспомнить слова одного из тех, кто положил начало эры роботов — отца кибернетики Норберта Винера:

«Мы больше не можем оценивать человека по работе, которую он делает. Мы должны оценивать его как человека. Если мы настаиваем на применении машин повсюду, но не переходим к самым фундаментальным рассмотрениям и не даем людям надлежащего места в мире, мы погибли».

Дан замолчал. Мертвая тишина в огромном зале: ни звука — казалось, вместе с сидящими в нем все человечество затаило сейчас дыхание.

Дан поднял голову: он дал достаточно времени, чтобы каждый мог повторить горящие на экране слова Винера.

— Мы не сделали этих рассмотрений. Человек оценивался, как и машина, только по пользе, приносимой им. Сочли возможным перестать считать людьми тех, кто не мог в этом превзойти машину. Не люди — «неполноценные»! Вслушайтесь еще и еще в это страшное слово — такое привычное. Какая бездна дегуманизации, до которой мы дошли столь незаметно!

Мы на пути гибели. Продолжая жить и действовать, как сейчас, мы неминуемо совсем утратим человеческий облик. Конечный вывод логики происходящего процесса: бесчисленные роботы и горсть безжалостных гениев со строго необходимым количеством «неполноценных».

Для кого и для чего будут открытия этих гениев, кажущееся безграничным господство над природой? Что останется от самого человечества, его сущности? Чем уже будет человек бесконечно отличаться от робота?

Что будет двигать им? Лишь жажда все новых открытий, безоговорочно ставшая единственным смыслом существования и источником радости? И только?

И только? — спрашиваю я: потому что я познал в своей жизни радость открытия, знаю силу ее — но знаю не только это. Благодаря Лалу я узнал и другие радости: любовь к единственной для меня женщине и нашим детям, теплоту настоящих человеческих отношений. Радости — не меньшие, чем те, которую способна дать творческая удача. Необходимые всем, потому что лишь они в состоянии дать силы для преодоления трудностей и неудач. Дарящие прекрасные, подлинно человеческие эмоции, без которых человек, по сути, мертв, как машина. Мы должны вспомнить это, вспомнить все, чтобы гибель не настигла нас.

Возврат к тому прекрасному, что было почти забыто — не движение вспять, отнюдь! Это возврат на путь, по которому человечество двигалось вперед, и с которого затем свернуло далеко в сторону. Я повторяю вновь и вновь: взгляды Лала — не атавизм, как заявил главный свидетель обвинения. Просто — человечество не может существовать, лишая себя имманентных своих качеств.

Никакие великие цели, никакие особые обстоятельства не могут служить оправданием существующего социального неравенства: оно должно быть безотлагательно уничтожено. Институт «неполноценных» нужно ликвидировать — как можно скорей. И навсегда!

— Я слишком отчетливо понимаю, сколько трудных проблем необходимо для этого решить. Сложность их очевидна, тем более что не все решения ясны. Предстоят поиски и попытки, усилия всех, чтобы найти их.

Я помню все контраргументы сторонников сохранения «неполноценных». Что хирургический ремонт является «пока единственным действенным, радикальным способом, дающим полную гарантию». Да: пока! Пока не сделано другое, что обеспечит гарантию не меньшую: я говорю о Системе непрерывного наблюдения. Менее ли действенна она в сравнении с хирургическим ремонтом? Нет, — вряд ли это вызывает сомнение хоть в ком-нибудь. Но создание ее требует огромных затрат: времени, труда, энергии и материальных ресурсов.

Резать доноров выгоднее: это обходится дешевле. Именно выгоднее! Это-то и является истинной причиной использования исключительно хирургического ремонта — скрытым оправданием самого зверского способа. Доноры-смертники должны исчезнуть в первую очередь: их использование не имеет никакого морального оправдания — если мы действительно считаем себя людьми. Никакие великие задачи не могут служить причиной того, чтобы откладывать немедленное создание СНН.

Никакого морального оправдания не имеет и использование гурий. Положение этой группы «неполноценных» ничем абсолютно не отличается от положения рабынь-наложниц древности: полное насилие над их волей и желаниями; практика их использования включает в себя применение таблеток, подавляющих отвращение. Глубокий вред приносится и использующим их. Как когда-то общение с женщинами, отдававшимися за деньги — проститутками. Физическая близость без малейшей духовной; грубое, примитивное удовлетворение полового инстинкта, не приносящее подлинной радости. Что может быть в этом человеческого?

О подопытных мне уже нечего добавить к тому, что так подробно сказано было другими: мы не имеем право производить опыты над людьми.

Многое, многое необходимо изменить. В том числе воспроизводство с помощь тех же «неполноценных». Взрослые оторваны от детей — это противоестественно, потому что лишает всех самой большой радости в жизни.

Наука — единственный источник радости в настоящее время: наука, творящая чудеса. Но лишь немногие могут видеть сейчас другое, ничуть не меньшее чудо: появление на свет маленького человека и развитие его. Ребенок! Дети! Вечное, не стареющее чудо. Лал мечтал вернуть его всем: чтобы сделать людей счастливей и человечней, чтобы оно стало преградой отбраковке — превращению детей в «неполноценных».

Мы, последователи его, знаем радость материнства и отцовства. Уже не представляем себе, как раньше могли мы и как могут сейчас другие жить без этого. Мы призываем всех последовать нашему примеру. Дети, появившиеся рядом с нами, возродят нас.

— Этому никто не должен сметь мешать. Я знаю, как незадолго до нашего возвращения безжалостно пресекли единственную попытку стать матерью, совершенную ею, — Дан протянул руку в сторону Евы, поднявшейся с места.

— Тогда это было возможно. Она была одна: профессор Йорг, выступавший во всеоружии общественного мнения, не признающего другого способа воспроизводства, кроме существующего, заставил ее сдаться угрозой всемирного бойкота не только ей, но и ее питомцу — космическому спасателю Ли. Все было тонко рассчитано: Ли был в детстве спасен Евой от отбраковки — они настолько привязаны друг к другу, что Ли не присоединился бы к бойкоту, объявленному ей.

Йорг и его коллеги встретили настороженным молчанием наше возвращение с детьми. Очень скоро, с помощью не самого этически чистого способа, они узнали, что появление на свет наших детей связано с идеями Лала. Но мы и не собирались скрывать это. Наоборот! Как только стало возможно, мы открыто и широко начали пропагандировать эти идеи.

Нам не осмеливались мешать: их страшил мой авторитет. Он лишал их несомненного большинства в общественном мнении: я сознательно шел на это, используя его силу — я не употребил его во зло. Более того, считаю, что он накладывает на меня особые обязанности пропагандировать то, что должно вновь привести к установлению равенства и справедливости.

Мы действовали словом и примером, который убеждал больше слов. Здесь те, кто стал матерями или готовится к этому, — те, кто понял необходимость этого для себя. И с нами уже нельзя ничего сделать: мы не признаем бойкот, станем общаться между собой — нас ведь достаточно много. Мы не одиноки теперь — не как Ева во время своей героической попытки.

Детей, рожденных настоящими матерями и живущих со своими родителями, будет все больше — и все больше людей захотят этого. Это — непреодолимо: потребность его заложена в самой природе человека — то, что когда-то понял Лал, теперь слишком хорошо знаем мы, первыми познавшие радость общения с собственными детьми. Они наполнят нашу жизнь, и с ними мы возродимся в подлинно человеческом облике, в котором не стыдно будет предстать перед Другими при первом непосредственном Контакте. Людьми, чей могучий разум не способен творить зло.

Это будет. Мрачная эпоха кризиса прошла, и необходимо покончить со всем уродливым, ненормальным, что было порождено им. Пора!

— Мы должны немедленно уничтожить отбраковку. Все дети должны получать образование: наш долг затрачивать больше труда на тех, кто по уровню способностей более других в этом нуждается. Мы не будем отчаиваться, что у нас не будет стопроцентного успеха — его же не бывает ни в чем. Будем надеяться и искать все, что может нам помочь: методы обучения, меры воздействия на сам организм.

Эта работа уже начата. Группа генетиков, бойкотируемых своими коллегами, работает над созданием средств, способствующих преодолению отставания в развитии.

Поиски педагогов привели к находке некогда применявшейся ланкастерской системы взаимного обучения: более способные дети занимаются с менее способными. Многим сейчас это может показаться нелепым и неоправданным: вместо того, чтобы быстрей завершать свое образование, эти одаренные дети тратят время на тех, кто раньше, несомненно, был бы отбракован. Зачем? Затем, что они спасают людей в этих малоодаренных; затем, что сами они вырастают подлинными людьми — гуманными.

Ликвидация отбраковки должна быть последовательной: распространяться на детей «неполноценных». То, что они автоматически могут считаться неполноценными — слишком очевидная грубейшая вульгаризация генетики: дети «неполноценных» не обязательно с рождения отстают в развитии.

Я говорил о детях — о тех, кто еще не стал «полноценными» или «неполноценными». А те, кто уже «неполноценными» стал? Что можем для них сделать мы? Вопрос слишком не простой.

Из всех групп «неполноценных» только няни и кормилицы занимаются трудом, не ущемляющим человеческое достоинство. Продолжая заниматься этим полезным и необходимым для человечества трудом, они займут достойное место среди нас: они и так уже специалисты весьма высокого класса — это признают все педагоги и врачи, работающие с ними. Роженицы, которые и сейчас параллельно являются нянями и кормилицами, целиком войдут в их число.

С остальными группами обстоит сложнее. Их члены не обучены никакому виду труда: обучить их в зрелом возрасте хоть какому-нибудь интеллектуальному труду вряд ли возможно.

Так что же делать? Пусть занимаются посильным физическим трудом. Ну да: им не угнаться за роботами. Пусть: мы и так в долгу перед ними, огромном, неоплатном долгу, и то, что они получат от нас сверх того, что дадут, не превысит всего, что уже дали. Мы должны поторопиться: наша вина перед ними не должна расти.

Я думаю, они могут быть счастливыми, делая что-то. Например, сажать растения и ухаживать за ними — они смогут радоваться каждому своему успеху, как бы скромен он ни был.

Но для многих такой переход будет не легок. Подопытным — все же, легко: их только избавят от мучений; донорам и гуриям — нет.

Первые — правда о судьбе которых от них тщательно скрывается — живут мыслью о начале еще более счастливой жизни после отъезда оттуда, где они проходят подготовку. Эта ложная мысль непрерывно внушается им, чтобы заставить их как можно старательней выполнять все указания тренеров — только этим могут они заслужить право на отъезд туда, где ждет их эта еще более счастливая жизнь; а до тех пор они ведут жизнь спокойную, беззаботную, заполненную лишь тренировками, отдыхом и развлечениями. Ни тени сомнения в том, что им обещают: ни разу не было случая, чтобы они поверили тем, кто пытался раскрыть им глаза на их истинную судьбу — что ничего их не ждет, кроме близкой насильственной смерти.

Жизнь гурий менее безмятежна: далеко не всегда пожелавший их бывает им физически приятен. Но они гордятся своим профессиональным умением, даже соревнуются в нем между собой. Их понятия и потребности искусственно извращены.

Как смогут те и другие пройти переход к более человеческому существованию? Наверняка потребуется немало времени, труда и терпения, чтобы помочь им совершить его. Особенно осторожными придется быть в отношении доноров: их представления являются особенно трудно преодолимым психологическим барьером.

Как все это сделать? Я уже говорил: не все решения еще ясны, далеко не все понятно до конца в подробностях, способах, мерах. Задача эта слишком велика, чтобы даже теоретически с ней мог справиться один человек.

Эту задачу Лал оставил нам. После его смерти я и Эя много думали о ней; думали и другие, присоединившиеся к нам. Но полной ясности еще нет — и не может быть, пока мы не начнем практическое осуществление ее.

— Я сказал главное. Назвал истинного обвиняемого. В свете этого суд над Ги теряет какой-либо смысл. Мы немедленно должны заняться другим: утвердить недопустимость нынешнего социального неравенства на Земле и принять решение о ее ликвидации. Я знаю: не все — скорей, наоборот — согласны со мной. Что ж: поэтому я ставлю на голосование всеобщую дискуссию по этому вопросу!

Наблюдатель Высшего совета координации, за ним почти все члены президиума склонили голову в знак согласия.

Голосование началось немедленно. Цифры стремительно замелькали на табло, и когда они застыли, все увидели: на Земле почти на миллиард больше тех, кто проголосовал за начало дискуссии.

67.

Многие не заснули тогда после заседания суда. Шли, громко споря или молча, полностью погруженные в мысли.

Молчала и Ева, — и Ли, идя рядом с ней, не решался заговорить первым.

Вдруг она вздрогнула, — Ли остановился:

— Тебе холодно, мама Ева? Возьми мою батарейку!

— Спасибо, сынок! Нет, мне не холодно.

— Что с тобой?

— Теперь уже ничего. Все плохое — позади. Пойдем — тебе спать надо: твое лечение еще не кончено.

— Не бойся за меня, мама Ева!

Она улыбнулась:

— Не могу: привыкла. Еще с самого твоего детства.

— Я знаю, мама. Капитан давно сказал мне это.

— То был самый сильный страх за тебя. А потом ты стал спасателем: я снова не могла не бояться за тебя.

— А я нет: оказывается, слишком мало знал. Разве в голову могло придти, что какие-нибудь опасности могут подстерегать здесь, на Земле — среди людей?

— Да, мальчик: здесь, среди людей — может быть страшней всего.

— Но ты — такая бесстрашная: одна против всех! Ты у меня необыкновенный человек!

— Да что ты: куда мне! Необыкновенным был Лал. Дан — необыкновенный, Эя, генетики, что теперь с ними. И покойный Марк, не пожелавший отступить даже ради сохранения жизни. А я — нет, не такая: как видишь! Я не знаю, можешь ли ты не винить меня, не презирать?

— Я? Мама Ева, ты же боялась — из-за меня.

— Да, я вновь боялась за тебя. Знаешь, что это — страх? Нет, наверно: я думаю, не знал никогда.

— Что ты! Еще как знал: там, в Космосе, слишком отчетливо ощущаешь его. Просто, его подавляет другой страх — не за себя: боишься не успеть во-время.

— Но ты еще не разу не отступал.

— Пока нет.

— В этом-то и дело!

— Разве ж ты виновата?

— Раз отступила — виновата.

— Из-за меня.

— Ну, и что? Я сдалась слишком быстро: должна была сопротивляться — сколько удастся.

— Разве мы знали, когда прилетит Капитан и Эя? И прилетят ли: не погибли ли? Кто знал, что у Капитана и Эи будут дети?

— Я: Лал привез их ко мне перед отлетом — Эя подержала на руках ребенка. Она — стала матерью.

— Ты стала ею раньше: разве ты любила бы меня больше, если бы сама родила?

— Вряд ли!

— Ты пожертвовала ребенком в себе — не мной: вот и ответ на вопрос. Ты мне мать, и я тебе сын — самые настоящие. Я не буду называть тебя больше мама Ева — только мама. — Он обнимал ее обеими руками: даже не мог вытереть слезы, которые текли у него. — Слышишь? Когда-нибудь у меня тоже будет жена, как у Капитана, и дети — они будут называть тебя бабушкой.

— Да, да! — боль уходила: Ева затихла, успокаиваясь.

А Ли задумался: это случалось с ним каждый раз, когда возникала мысль, что в его жизни будет то, что когда-то он увидел самым первым. Самое странное состояло в том, что женщина эта — жена его, как Эя у Капитана, обязательно представлялась в виде Дэи — и никак иначе. Ведь она еще девочка, подросток. Невероятно странно!

68.

С самого начала дискуссии Йорг будто ушел в тень. Ни следа той активности, которую он проявил на суде; он следовал давно задуманной тактике: показать, что генетики защищают не свои, узкопрофессиональные, интересы — они лишь часть человечества, на чьи интересы покушается Дан. Пусть выступают другие — те, кто непосредственно не связан с ними.

Заслушивались речи тех, кто комментировал выступление Дана, давая его анализ со всевозможных точек зрения. Одни выражали согласие со всем сказанным Даном — таких было достаточно: слова Дана подействовали на очень, очень многих. Другие, в составе которых преобладали социологи, хирурги, специализировавшиеся на пересадках, биокибернетики, сексологи — обрушились с резкой критикой на учение Лала; ни одного генетика — поначалу среди них.

Так было первые дни, когда впечатление от речи Дана полностью сохраняло силу. Затем накал страстей несколько спал. В выступлениях зазвучали другие ноты. Более спокойно, но куда, с точки зрения Йорга, действенней, высказывались отдельные сомнения в каких-то частных сторонах, деталях, штрихах аспектов практического осуществления поставленного Даном вопроса. Указывались трудности, которые были и могли возникать; перечислялись задачи, которые казались неотложными.

Йорг ждал выступления Арга, но тот молчал: видимо, не решался одним из первых нанести удар по учителю. Но и без него дело шло близко к тому, что ждал Йорг.

Полная победа невозможна: это он совершенно понимал слишком давно. Отступление неизбежно; главное — на каких позициях удастся закрепиться, что сохранить. Превосходно то, что эти выступления не были специально подготовлены или согласованы с Советом воспроизводства — то-есть с ним: во многих звучало немало сочувствия, понимания и веры в необходимость осуществления идей Лала и Дана, но… Эти «но» как бы постепенно сводили на нет основные идеи, давали массу оправданий отсрочки немедленного осуществления их. Конечно, нельзя было отрицать и заслугу умело построенной контрпропаганды, делавшей упор на слишком прочно укоренившиеся взгляды: сейчас дискуссия показала, насколько глубоко — они непрерывно давали себя знать из-под того, что было вызвано свежим впечатлением от слов Дана.

…Но слишком долго Йоргу отмалчиваться не дали. Был задан вопрос об обнаруженной им причине смерти младшего сына Дана и Эи. В своем выступлении он изложил факты, только факты — беспристрастно, без каких-либо выводов.

В качестве его оппонента выступил Дзин:

— В своей обвинительной речи на суде профессор Йорг заявил, что смерть младшего из детей Дана и Эи наглядно демонстрирует, к чему приводит воспроизводство без основанного на методах генетики подбора родителей, тем более — когда один из родителей несет гены «неполноценного». Один из трех — если бы не погиб, наверняка стал бы отставать в развитии: правильный генетический подбор дает лишь одного из десяти.

Первое — один из трех: три — слишком малое количество, чтобы на основе его делать вообще какие-либо выводы о вероятности доли. Не думаю, что профессор Йорг станет отрицать это.

Второе — один из десяти: при генетическом подборе, дающем надежный, стабильный результат. Удивительно стабильный! Разве с того времени, когда рождение детей передали роженицам, генетика не продвинулась вперед? Продвинулась — и немало. А в области возможности оптимизации подбора пар? Также. Но удельный вес детей, отстающих в развитии, которые пополнят число «неполноценных», остается на том же уровне. До невероятности странно!

Мы еще можем допустить, что этот результат — на пределе возможностей генетического подбора: но почему же такие невероятно малые колебания количества тех, кто должен быть кандидатами в «неполноценные»? Расчеты позволят здесь предположить действие неслучайного фактора.

Я предлагаю: провести проверку материалов подбора пар, производимого в разные годы.

Дзин требовал выражения недоверия! Слишком страшное обвинение в лицо Йоргу — крайняя мера, на которую Дан уговорил пойти Дзина: оба не видели другой возможности остановить резкий спад первоначального сочувствия многих идее гуманистического возрождения.

Но такая проверка требовала времени. Необходимо было до предела загрузить суперкомпьютеры Архива воспроизводства; для ускорения Дан предложил использовать суперкомпьютеры и других систем. Его поддержали всеобщим голосованием: вопрос стал острым для всех.

Йорг чувствовал, насколько тяжело ему придется: Дзин — генетик, по сути — он-то знал это — один из самых талантливых. Он не случайно нащупал наиболее уязвимое место в применяемом генетиками методе подбора. То, что из-за специфичности и сложности не могли разглядеть остальные, Дзин увидит обязательно.

Да, подбор основывался на подчинении генетики социальному заказу: появление кандидатов в неполноценные не случайно колебалось так слабо. Чем можно будет оправдать отказ от применения методов, снижающих их количество за счет давних и новейших открытий? Ощутимо большими затратами энергии и времени работы суперкомпьютера? Это оправдание годилось вчера: теперь, после начала дискуссии — нет. А оно, к сожалению, единственно возможное. Ведь в действительности — доля кандидатов в неполноценные, раньше диктовавшаяся сложившимися социальными условиями, после ограничения отбраковки продолжала сохраняться на прежнем уровне лишь для того, чтобы поддержать всеобщее мнение, что оно является естественным предельным минимумом, который пока еще не может быть снижен. Да, это делалось сознательно: отступив перед педагогами и педиатрами и дав ограничить отбраковку, никто в Совете воспроизводства не отказывался от мысли, что это явление временное — что, постепенно, все удастся вернуть на свои места.

Комиссия во главе с Дзином начала работу, окончания которой быстро ожидать никак не приходилось. Массив данных, подлежащих обсчету и анализу, был огромен; взаимосвязи между ними — весьма сложны.

Компетентных помощников у Дзина было немного. Альд и Олег тоже были введены в состав комиссии; Милан, не объясняя причины, от вхождения в нее отказался, но в обсуждениях, проводившихся вне официальных рабочих совещаний, принимал активное участие.

Йорг во время дачи комиссии тех или иных объяснений держался спокойно, охотно давал подробнейшие ответы на все вопросы. Подробные настолько, что в них трудно было разглядеть главное.

Но его находил Дзин. Медленно: дело было невероятно не простым и для него. Он знал, что не имеет право ошибиться: если вывод комиссии сможет быть оспорен Йоргом, будет опорочено многое — в первую очередь прежний, естественный способ воспроизводства.

А с другой стороны, складывающаяся в дискуссии обстановка подталкивала к скорейшим действиям. Дзин не щадил себя, перелопачивая и анализируя гигантский Архив воспроизводства. И догадка его стала подтверждаться. Но действительная картина оказалась куда страшней, чем он предполагал.

Генетики, ведущие воспроизводство человечества, обладали огромнейшими возможностями: анализ большого ряда данных показал, что с помощью подбора они могли формировать качество потомства весьма точно. Если использовать максимум возможностей подбора — вероятность появления отстающих в развитии в пять — шесть раз меньше стабильно существующей. Конечно, она обеспечивалась путем ощутимо большего перебора и обсчета данных, то-есть затрат энергии и времени работы суперкомпьютера. Но это не делалось: возросшие возможности генетиками использовались лишь для стабилизации соотношения будущих интеллектуалов и «неполноценных».

Итак, вывод ясен: человеческое потомство преднамеренно формировалось в соответствии с потребностью существующего социального устройства. В том, чем руководствовались при этом, сквозил голый, грубый прагматизм.

Йоргу не оставалось ничего другого, как признать стабильность качественного состава потомства результатом отнюдь не только случайным. Но, казалось, это его нисколько не смущало.

Да, можно было повысить качество потомства — но какой ценой? На данном этапе, когда столько задач, требующих полной отдачи всех сил и средств? Пока эти задачи стояли как главные, Совету воспроизводства казалось совершенно неуместным ставить вопрос об увеличении затрат для улучшения качества потомства. Оно и сейчас достаточно удовлетворительное, что уже обходится слишком не дешево. Во всяком случае, много удовлетворительнее, чем можно ожидать при воспроизводстве, к которому предлагают вернуться: без специального подбора. Это, повидимому, очевидно для всех и так! Йорг не выглядел растерянным, застигнутым врасплох: аргументы его звучали веско.

«Ищи и учись! Слушай, что говорят друзья — и враги!» — эти слова Лала Дан повторял не раз. «Без специального подбора»: Йорг, уж никак не желая этого, сам натолкнул Дзина на ценную мысль — сделать статистический анализ потомства, полученного таким образом. Конечно, в первую очередь, надо взять сведения по детям, произведенным на свет «полноценными» матерями — но таких пока ничтожно мало для достаточно надежного закона распределения: в ближайшем времени эта группа будет еще слишком малочисленной. К тому же, кроме детей Дана и Эи они все еще маленькие.

Но — «без специального подбора»! Существуют такие и среди производимых на свет роженицами: осторожность заставляла оставлять лазейку в строгом генетическом подборе — из-за боязни полной утраты каких-то качеств. Эта группа — хоть и малочисленная по сравнению с остальными — все же значительно превышала рожденных собственными матерями. Почему это сразу не пришло ему в голову? А, ладно — не до того: почему да отчего! Не с ним первым это. Нашел, все-таки, натолкнулся — ну, и хорошо!

Дан поддержал идею Дзина. Оба они сходились во мнении, что при всей напряженности обстановки на дискуссии, усугублявшейся день ото дня, торопиться с докладом комиссии нельзя. В этом они расходились со многими — что обстановка, хоть и со значительными колебаниями складывается не в их пользу: далеко не всем хватало, как Дану, понимания того, что все происходящее — только начало, что победа не придет ни легко, ни сразу, — что борьба предстоит длительная, и необходимо запастись терпением. Продолжающиеся бесчисленные выступления все более укрепляли Дана в этом, далеко не радостном, взгляде.

Результаты исследования потомства со «случайным подбором» оказались поразительными. Да, среди них была больше доля отбракованных, ставших «неполноценными», чем среди остальных: порой значительно, иногда не очень, так как их количество колебалось по годам — но больше всегда. Этого следовало ожидать: такой результат не обескураживал ни Дана, ни Дзина.

Но одновременно выяснилось и то, чего не ждали: среди появившихся на свет от «случайного подбора» было много больше наиболее одаренных людей. Дан с удивление обнаружил в этом списке имя Лала и свое.

И Йорга!

То, что Дзин не публиковал промежуточные результаты работы комиссии, в тактическом плане оказалось весьма ценным: доклад его прозвучал как взрыв и смел впечатление от множества выступлений — в чем-то сочувствующих, в чем-то сомневающихся, без конца уточняющих, — люди снова вернулись к самому главному.

Три кривые на одном графике, который демонстрировал Дзин. Кривые распределения индекса способностей потомства, полученного путем трех методов подбора: основного — применяемого генетиками, оптимального и «случайного».

Первая кривая — почти симметричная. Вторая в правой части, со стороны высоких показателей способностей, полностью вначале совпадала с первой, но пик ее поднимался выше, и левая часть более круто уходила вниз — точка перегиба с этой стороны находилась гораздо ниже, чем на первой кривой. Площадь участка, характеризующая вероятность появления тех, кто в прежние времена подлежал обязательной отбраковке, была в несколько раз меньше.

Третья, сильно асимметричная, с более низким пиком, сдвинутым влево, к низким показателям, и наиболее высоко лежащей пологой левой часть кривой. Но и правая, довольно пологая, часть лежала выше слившихся участков двух первых кривых.

Все перед глазами — вот! Смотрите! Думайте! Делайте выводы! А чтобы еще понятней было — на кривых точки с выносками; на них — имена тем же цветом, что и кривая. Конечно, только с правой стороны, где абсциссы соответствуют высочайшим интеллектуальным индексам.

Доклад Дзина проходил в присутствии почти полного состава Академии Земли и Высшего совета координации. Дзин обстоятельно излагал результаты — ничего не комментируя, спокойно, даже несколько сухо. Все и так было ясно из сказанного им. С выводами он и Дан выступят позже, после представителя Совета воспроизводства: им скорей всего будет Йорг.

После того, как Дзин кончил, наступило молчание — люди не могли сразу придти в себя: настолько невероятным казалось многое из сказанного Дзином.

— Кто выступит оппонентом от лица Совета воспроизводства? — наконец спросил председатель дня дискуссии.

— Я! — Йорг поднялся с места. Белый как мел, он шел твердо: глаза его мрачно сверкали.

— Я предвижу обвинения, которые нам — мне и моим коллегам — хотят предъявить академик Дан и его сторонники. Часть их уже высказал Дзин во время проведения расследования.

На первое, в чем нас хотят обвинить, я уже тогда отвечал — в том, что нами искусственно поддерживалась доля потомства, не способного к интеллектуальному труду. Так ли это?

Боюсь, что кривые, выставленные Дзином, лишний раз подтверждают нашу, а не его правоту. О чем говорят слившиеся правые части кривых, соответствующих применяемому и оптимизированному отбору? О том, что оптимизацией нельзя увеличить количество самых способных — гениев, главных двигателей научного прогресса. Можно добиться снижения численности не способной к труду части потомства, которая после неоправданного ограничения отбраковки путем неимоверных усилий дотягивается педагогами до минимально необходимого уровня развития.

Так почему же мы не снижаем их долю, если имеется средство? Да потому же, из-за чего не считаем необходимым иметь в ежедневном меню деликатесы. Мы можем их иметь — если захотим: но мы не хотим, так как понимаем неоправданность, нерациональность подобного расхода труда и энергии. Расход энергии и времени работы суперкомпьютера при существующем подборе весьма и весьма велик: производится переработка огромного массива генетических данных. Оптимизированный подбор увеличивает этот расход многократно: в несколько раз более того, насколько сокращается появление малоспособных.

Когда человечество переживало тяжелейшие времена кризиса, могло ли даже придти в голову — потребовать резкого увеличения расходов на воспроизводство? Нет, конечно: никто не поддержал бы нас. Потом было строительство гиперэкспресса, потребившее мобилизации абсолютно всех ресурсов: создание его знаменовало начало постановки все более грандиозных задач — все знают, каких. Поэтому и тогда мы не требовали дорогостоящих изменений, необходимых для оптимизации отбора: их, безусловно, не утвердили бы.

Но мы воспользовались тем кратковременным периодом между отлетом и возвращением Тупака, когда условия позволили нам получить относительно большой ресурс энергии: на это время падает максимум потомства от оптимизированного подбора.

Напрасно некоторые думают, что — для нас — кривые, представленные Дзином явились откровением. Нет! Это хорошо известные нам факты, на которых мы и базируемся, применяя именно существующий метод подбора: оптимизированный подбор был тогда широко применен и изучен нами.

Не давая увеличения наиболее талантливых, он обеспечивал снижение числа неспособных за счет недопустимо большого увеличения затрат, — Йорг не уставал повторять этот аргумент, все еще, как он убедился по выступлениям на дискуссии, существенный для большинства: первоначальный страх его на этот счет уже прошел. — В целом, он был очень невыгоден, а потому — неэффективен.

Второе: знали ли мы, что отсутствие подбора, или как его чаще называют — «случайный подбор», дает большее количество талантливых? Безусловно! В какой-то степени «случайный подбор» применялся и из-за этого, хотя главной цель было, как все знают, сохранение качеств, потенциально полезных в будущем, которые могут быть полностью отсечены при направленном отборе.

Да, знали! Знали все: не только об увеличении вероятности появления талантливых, но и резком росте рождения тех, кто по уровню своих способностей подпадал под отбраковку. — Йорг старался выражаться осторожно: необходимо было считаться с тем, что идеи Лала проникли в сознание все же очень многих. — Это поистине страшный фактор, имевший решающее значение: возврат к нему создал бы появление недопустимо большого количества неполноценных… людей, — выдавил Йорг из себя.

— Когда-то человечество нашло разумным пойти на существующее разделение функций в зависимости от уровня способностей, дающих возможность и малоспособным приносить пользу человечеству. Но порядок, базирующийся на этом положении, имеет свои пределы: он может обеспечить полезное применение отнюдь не бесконечному количеству этих людей. Существующий сейчас метод подбора является наиболее соответствующим тому потребному количеству их, которое может быть использовано человечеством. Остальные — что делать с ними? Они превратятся в паразитический придаток общества, чье бесполезное существование будет недешево стоить ему: то-есть снова возникнет проблема, от которой когда-то удалось уйти. Это с одной стороны.

С другой: повышение числа наиболее талантливых людей при отказе от подбора. Конечно, на фоне увеличения числа малоспособных — это увеличение выглядит намного скромней. Однако: единственный гений способен сделать то, что не сделает множество обычных ученых.

Так — но не совсем. Талант и гений — не одно и то же: гения определяет не только уровень способностей, но и их соответствие стоящей перед ним и его современниками задаче. Едва ли не главная из необходимых ему способностей — мыслить нетривиально: именно это дает возможность разглядеть и понять то, что не в состоянии другие, занимающиеся тем же. Но без них — огромного материала, добытого и накопленного ими, горы фактов, мелких догадок и отвергнутых гипотез, без пройденных ими ошибок — гений появиться не может: он делает лишь завершающий шаг. И так почти всегда.

Мы знали и это. И не считали, что эффект увеличения числа наиболее талантливых сможет перекрыть колоссальный ущерб от содержания без всякой обратной отдачи недопустимо большого количества неспособных.

Итак: где выход из противоречий применения эти двух методов? Да именно в том, что в данном случае представляет собой золотую середину: воспроизведение с подбором на применяемом уровне. Аргументы, которыми мы руководствовались, и которые я сейчас изложил, казались нам предельно убедительными и таковыми продолжают оставаться и сейчас.

Я сказал все!

«Клянусь говорить правду, только правду, и всю правду!», — гласила формула старинной судебной присяги: Милан хотел произнести ее вслух, крикнуть громко на весь Зал конгрессов, бросить в лицо Йоргу.

Тот говорил правду — но не всю. Не говоря неправды — утверждал ее. Йорг знал ее: подлинную, истинную правду, которая была известна считанным лицам.

Даже Милан, его любимый ученик, не знал почти ничего. Не знал наверняка и то, что чувствовал, о чем догадывался, руководствуясь лишь тем, что когда-то неосторожно приоткрыл ему Йорг.

В самом деле: зачем гении Йоргу? Кризис был «благодатным явлением», во время которого человечество стало внутренне перерождаться, «освобождаясь от наследства своего животного происхождения». От таких «ненужных эмоций», как любовь и «прочая чушь, отнимающая время, силы». То, что появилось стихийно, стало поддерживаться сознательно.

Почему слились правые ветви кривых обычного и оптимального подбора? То, что генетиками велись работы по интенсификации выхода максимально талантливых, Милан знал: темой диссертации одного из бывших друзей, тоже аспиранта Йорга, был какой-то мелкий подраздел этой задачи. Так что Йорг не мог не знать, чем занимаются генетики. О, если бы он не был связан данным Йоргу обещанием!

Не поспешил ли, все-таки, Дзин с докладом? Надо было еще покопаться — сделать более тщательный анализ по годам. А впрочем, он и так переработал весь материал Архива воспроизводства: если там что-то есть, то наверняка было бы обнаружено.

… Там? А если есть — но не там? Где? В архиве института? Может быть!

Осторожно намекнул Дзину на необходимость проверить архив Института генетики. Для этого не требовалось никакого разрешения: профессиональный бойкот не лишал возможности доступа к нему. Но Дзин отказался:

— Незачем. Главное сделано: интерес вновь заострен на основном вопросе. И большего пока мы не добьемся.

Весь смысл проделанной им немалой работы был для него пока в сиюминутной возможности направить дискуссию в нужное русло. Зачем нужна еще проверка архива Института генетики — этого он не понимал, а Милан не мог высказаться более открыто.

Но он не мог и остановиться: хотелось хотя бы для себя до конца разобраться в Йорге. В Институте генетики Милана приняли, как зачумленного: все старательно не замечали его, спеша мимо, пряча глаза — но он непрестанно чувствовал взгляды, буравящие спину.

69.

Выступление Дзина с комментариями к материалам расследования, резко противоположными доводам, приведенным Йоргом, мало что добавили к эффекту доклада самих результатов: доводы Йорга слишком для многих оказались убедительными.

И тогда слово попросила Эя.

— О чем мы спорим? Выгодно или невыгодно — только и слышно! Что — выгодно?

Что — не выгодно? Где больше и где меньше затраты! Какие результаты являются оптимальными!

О чем же идет речь: о производстве продукции, выработке энергии? Нет — о воспроизводстве самих себя.

Ну, так вот — я задам вам вопросы, которые вам так и не пришли в голову: что выгоднее — быть или не быть счастливыми? Вы понимаете, что такое — быть счастливыми? Думаете, это возможно, лишь когда ладится работа, и ты совершаешь открытие. Нет — не только! Дан уже говорил это. Но он говорил обо всем — я скажу только об этом.

Когда-то Лал — мудрый, добрый Лал, перед отлетом на Землю-2, повез нас на детский остров. Там мы целый день были среди детей. Что это? Что мы знали о них, видя их редко-редко: что видеть их доставляет удовольствие? Эти встречи случайны и коротки. И то, мы видели детей школьного и более старшего возраста, приезжавших на ознакомительные экскурсии. А малыши? Мы их не видели совсем; лишь смутное, почти исчезнувшее воспоминание о том, когда сам находился в таком возрасте — его сохраняют очень немногие.

А тут — я увидела совсем маленьких. Одного из них держала на руках кормилица, До чего же он был крошечный: пальчики, носик! Чуть не расплакался вначале. И вдруг улыбнулся мне: что внутри будто перевернулось. И Ева, которая знала то, что не понимала я, сказала: «Ты смотришь на него так, как будто хочешь дать ему свою грудь».

Да! Я почувствовала, что хочу — тысячу раз хочу! Мне дали подержать его на руках: я ощутила его тепло, его запах — мне было хорошо, как никогда в жизни.

Там, в Дальнем космосе, когда мы летели к Земле-2, Лал раскрыл нам, что творится на Земле. Рассказал обо всем, что понял и разглядел. И потом спросил, что мы думаем сами: как сделать, чтобы снова воцарилась справедливость?

«Восстановить связь детей и родителей, которые не позволят превращать своих детей в неполноценных. Женщины — все — сами должны рожать детей и растить их в семье, которая тогда появится вновь», — сказала я. И удивилась, насколько Лал обрадовался моему ответу: из всего, что он нам рассказал, сделать именно такой вывод — мне казалось совершенно естественным. Но могла ведь и не сделать. Как Дан, который предложил только пропаганду взглядов Лала.

Я не понимала, почему Лал так обрадовался. Но узнала вскоре — когда он сказал, что первой родить ребенка должна я сама. Там, на Земле-2, где никто не сможет помешать. Для того чтобы, вернувшись, показать его людям и сказать им то, что я буду знать наверняка.

Я не стану повторять, как все было дальше: слишком много слышали от меня и от других. Я скажу то, что знаю — знаю наверняка, — что еще не знают, кроме совсем немногих, все. Не знают и не понимают, насколько бессмысленны приводимые сейчас доводы в пользу существующего.

Выгодно или не выгодно для человечества, чтобы все женщины сами рожали своих детей? Безусловно: выгодно! Только само слово «выгодно» имеет совсем иной смысл.

В чем вы видите ее — эту выгоду? Лишь в том, насколько отдача от людей оправдывает затраты. Разве нет? Вы можете рассуждать так, лишь не понимая ничего другого.

Вы думаете о затрате времени и сил на рождение и воспитание детей, считаете их потерей, абсолютно не зная и не понимая то, что дадут взамен дети, рожденные нами и живущие с нами. Наши дети.

Ведь вы не знаете счастья иметь собственных детей: для вас счастье — лишь ваши успехи в работе. А другого вы и не знаете — потому что лишены его начисто. И оттого не знаете, что эти два счастья — разные, и одно ни в чем не заменит другое.

Как не знала я, споря с Лалом. Я боялась: полная отрезанность от Земли, отсутствие какого-либо опыта. Я колебалась.

Лал погиб. И тогда Дан сумел — с огромным трудом — убедить меня все же стать матерью.

Я стала ей там, далеко, невероятно далеко от Земли. Потому что, действительно, это было возможно только там: здесь, на Земле, первая же попытка стать матерью была немедленно пресечена самым безжалостным образом.

Я родила детей и растила их вместе с Даном. Сейчас я уже не представляю, как могла бы я жить без этого.

Многие из тех, кто видел наших детей, пожелали того же. Их пытались отпугнуть, показав оборотную сторону — горе, которое может принести это: все видели, как хоронили мы нашего Малыша. Чтобы люди подумали: нет этого счастья, зато нет и этого горя. Гнусная глупость: думать так! Тогда будьте последовательны — идите дальше: прекратите заниматься наукой, чтобы не знать неудач; перестаньте чувствовать, чтобы не знать огорчений — умрите!

… «Что сказать им еще — так, чтобы никто не мог остаться равнодушным? Какие слова? А какие слова зажгли меня?» И в памяти снова день, когда ребенок — еще не ее собственный — появился у нее на руках; Ева говорит: «Ты хочешь дать ему свою грудь».

И еще то, что она сказала, прощаясь с ними: «Я показала — это главное». Показать!!! Немедленно! Сейчас! Всем!

Она не готовилась сегодня выступать. Просто почувствовала, что хочет говорить — сейчас, сию минуту. А надо было подготовиться: если бы мысль — показать — пришла ей в голову своевременно, она собрала бы всех матерей — уже ставших и будущих — здесь. Но: разве сейчас поздно?!

Не прерывая выступления, она написала записку, вызвала Лейли. Увидела, как Лейли и сидящая рядом с ней Рита начали беззвучно шептать, не снимая пальцы с радиобраслетов: в эфир ушел клич всеобщего сбора материнского воинства.

Подобного никогда никто из ныне живущих на Земле не видел: через все двери, открытые настежь, в Зал Конгрессов непрерывно входили женщины. Они шли и шли, гордо демонстрируя животы, в которых зрела жизнь. Рядом со многими шли мужчины, отцы будущих детей, держа своих жен за руку.

Десять малышей — всего десять пока — на руках у матери или отца. Марк — самый старший, самый большой — у Лейли: сидит, обняв ее ручонкой за шею. И Милан шел — рядом с Ритой, осторожно, но крепко держа сына. Непримиримость его взгляда, с которым на мгновение встретился Йорг, была страшней только что принятого сообщения, что он усиленно что-то разыскивает в архиве Института генетики.

Страшное шествие — способное раздавить, смести все, что защищал Йорг, с ужасом смотревший, как засветились улыбками подавляющее большинство лиц.

Дети, совсем маленькие — такие, каких мало кто видел. Трогательно крошечные, будящие чувства, которые продолжали таиться в глубине души, так и не умершие, не исчезнувшие навсегда.

Они заполнили сцену Зала.

Кажется, все рухнуло. Сейчас произойдет разгром! Если не случится чудо. Какое?

На какое чудо можно было еще надеяться? Но: чудеса ведь бывают. Несомненно!

Во всяком случае, именно чудом показался Йоргу, оглушенному и раздавленному, неожиданно зазвучавший голос Арга. Когда он попросил слово, когда появился на возвышении — Йорг не видел, не мог вспомнить. Но то, что Арг, взгляды которого были слишком хорошо ему известны, который стоял где-то в середине между ним и Даном, еще мог помочь сохранить многое, Йорг как-то судорожно осознал сразу же. Прежний, уверенно непроницаемый, вид вернулся к нему: растерянность его не успел никто заметить.

«Вот — чудо!», — думал он, глядя на Арга.

— Пора перейти от слов к делу, — как почти всегда, начал Арг свою речь. Во всем Зале он казался самым спокойным, уверенным в том, что знает, что делать. Странно: он стоит впереди сидящих на сцене беременных женщин и горстки матерей с детьми, как бы говоря от их имени — но вся надежда Йорга сейчас на него.

— Пора перейти от слов к делу, — повторил Арг. И спокойно, размеренно стал излагать программу действий.

— Дети — это прекрасно! Они должны жить среди нас. Стоит познакомиться с ними, чтобы не требовалось больше доказательств этого.

Итак: люди вольны определять для себя, давать ли самим жизнь ребенку и растить его. Это должно стать нормой, но — нельзя требовать от всех.

«Так!», — отметил Йорг.

— Многое из того, что было открыто Лалом — что сообщил нам мой учитель Дан — должно быть воплощено в жизнь. Вопрос — не в принципиальной необходимости этого, а в способах и сроках его осуществления.

«Так, так!», — снова отметил Йорг.

— Вопрос лишь в том: как и когда? Нам необходимо все это как следует обдумать, прежде чем мы приступим. Практическая сторона дела в настоящий момент волнует меня больше всего. Не принципиальная: хотя я не считаю, что понял уже все до конца, но сомневаюсь, что мой учитель Дан мог ошибиться. Особенно — перед лицом столь убедительных аргументов! — Арг протянул руки и поманил к себе Марка: тот охотно пошел к нему. И дальше Арг говорил, держа его на руках.

— Так вот: дети — это очевидная необходимость; а раз мы сами будем растить их, то ясно — никакая отбраковка не будет возможна. Она исчезнет. Может быть, даже с завтрашнего дня — сразу, как только мы решим это.

«Да», — с горечью подумал Йорг.

— Более сложен вопрос с теми, кто уже является «неполноценными». Эта сторона проблемы, даже по признанию моего учителя Дана, является самой болезненной. Пути ее решения далеко еще не ясны.

«Вот оно — твое «но»! Наконец-то!».

Арг направился по уже проложенному руслу, которое и считал наиболее приемлемым Йорг. Еще раз кратко перечислил наиболее крупные из современных задач и перешел к главной из них: подготовке заселения Земли-2.

— Мы не можем законсервировать начатую работу, на которую потребуется еще десять лет, — это обойдется нам неимоверно дорого. С другой стороны — мы не можем приступить к немедленному созданию СНН, не прекратив начатую подготовку: и то и другое одновременно нам не под силу.

Я вижу практический выход в другом: пути постепенного перехода к необходимым преобразованиям. Не откладывая, должна быть ликвидирована отбраковка и утверждена свобода рождения детей, а с созданием СНН я предлагаю подождать до отлета поселенцев на Землю-2.

Но, в таком случае, мы не сможем обеспечить здоровье и долголетие множества людей, не продолжая использовать хирургический ремонт. Временно мы должны его сохранить. Я понимаю: он бесчеловечен. Но он пока необходим: мы должны пойти на это. Пусть то будет последней жертвой прогрессу.

«Кровавая жертва!», — подумал Дан, все более настороженно вслушиваясь в слова Арга.

— Донорство мозга может быть ликвидировано хоть сейчас.

«Ладно!», — сказал про себя Йорг: предыдущие предложения Арга были куда важнее.

— Группа подопытных должна быть ликвидирована немедленно, — голос Арга звучал твердо. — Абсолютно недопустимо использовать людей как подопытных животных!

«Ну, это мы посмотрим: если упор будет делаться на практическую необходимость, то не раз удастся добиться возможности проведения опытов на этих олигофренах».

— С гуриями вопрос тоже решается не столь просто. Я думаю, пока не стоит трогать и их. Конечно, следует существенно изменить их положение, предоставив им право на отказ в случае нежелания контакта. Остальное я не считаю возможным менять — пока, по крайней мере.

Особый вопрос о воспроизводстве и связанном с ним. Едва ли сразу же необходимое количество женщин решится стать матерями, а человечество не может нормально существовать, не поддерживая на нужном уровне рождаемость детей: поэтому какое-то время воспроизводство должно еще обеспечиваться с помощь уже существующих рожениц. Необходимо только, чтобы эта часть воспроизводства проводилась с помощью оптимального подбора.

…«Оптимального подбора»? Кто будет вести — этот подбор? Они — генетики: Совет воспроизводства, Институт генетики. Ай да Арг: они — остаются! Вот он — рубеж! Дальше отступать не придется. Далеко, ох как далеко вынуждены будут, все же, они отступить.

Но — ничего! Главное, что все существующее не уничтожается разом. Что-то, все же, сохраняется, и главное — Совет воспроизводства. То, что предлагал Арг имело шансы быть принятым: вряд ли Дан добьется большего, даже если потребует. А им самим — ни в коем случае нельзя голосовать против Арга, неразумно: большинства теперь явно не набрать. Лучше уж — Арг наверняка.

Да: лучше! Отступить бывает и выгоднее. Иногда. Тогда на тебя начнут работать любые неудачи, мелкие противоречия, груз привычек — не ты будешь отвечать за все! Именно на это и рассчитывал Йорг, отнюдь не собиравшийся отступать навсегда.

… - Оптимальный подбор уже не будет обходиться слишком дорого, так как всё увеличивающаяся часть потомства будет появляться на свет от настоящих родителей. Сочетание того и другого, возможно, обеспечит неувеличение количества малоспособных детей. По крайней мере, на то время, пока мы не сумеем добиться ощутимых результатов по исправлению их отставания в развитии.

Эта речь, самая короткая из прозвучавших во время дискуссии, заканчивалась предложением прекратить ее и перейти к принятию решения.

70.

Даже частичное использование «неполноценных» — недопустимо: все — или ничего! Но предварительный анализ общественного мнения показал, что на ощутимое большинство опереться не удастся. Значит, победа программы Арга: неполной, половинчатой?

В голове Дана проносились все перипетии дискуссии, начиная с суда над Ги. Его, Дана, речь и выступления, последовавшие за ней — размывающие то, что предлагал он.

Казалось, решительные действия Дзина смогут смести Совет воспроизводства, привести к полной победе — даже Дзин и он сам поверили на какое-то мгновение в это. Но ничего подобного не случилось: защитные аргументы Йорга еще показались убедительными большинству. Он опять ожидал затяжной упорной борьбы за каждый небольшой шажок. И вдруг — Эя наносит сокрушительный удар!

Эя! До сих пор она держалась как-то в тени, сзади него. Уже второй раз потрясает она его пониманием, недоступным ему. Одного и того же.

Первый раз — при полете к Земле-2: оба они слушали Лала, но лишь она разглядела в его рассказе то, что в первую очередь сможет стать надежной преградой существованию «неполноценных».

И теперь тоже — точно определила момент применения их главного оружия — вида детей.

Эя — Мама! Всплыли в памяти почти забытые, малопонятные когда-то слова: «Ave Maria!» — Лал смотрел на Эю, впервые державшую на руках ребенка.

Матери! Они стояли за ней, каждая держала на руках своего ребенка. Остальные еще несли будущую жизнь в себе. Это была сила: мощная, неодолимая. Мадонны-богоматери: Исиды с Горами, Майи с Гаутамами, Марии с Иисусами — им поклонялись, их почитали когда-то. Они сохранили в себе силу, считавшуюся божественной.

Но был предел и их силе. Человечество еще не созрело — чтобы полностью принять одно и отринуть другое. Оба: и он и Йорг стояли на противоположных полюсах с немногочисленным количеством полных сторонников.

Значит — еще невозможно сказать, как Бранд: «Все — или ничего!» — потому что люди еще не пойдут за тобой. Вспомни: Бранд погиб в лавине с одной лишь Герд.

Что ж: придется, видимо, смириться. Программа Арга послужит временной ступенькой — полный поворот начнется с созданием СНН после отлета поселенцев на Землю-2.

Но будет ли все, как представляется сейчас? Дан вспомнил то, что когда-то сказал Лал, и на что он тогда не обратил особого внимания: первые признаки разделения человечества по уровню способностей появились еще до полного утверждения строя, основанного на полном социальном равенстве. Небольшое количество людей в условиях начавшегося массового использования роботов и сильного повышения требований к интеллектуальному труду было вообще освобождено, вернее — отстранено, от всякого труда.

Жизнь не состоит только из последовательного развития того, что уже существовало раньше. Нет. Появляются принципиально новые, вытекающие из старых, но разительно от них отличающиеся явления и заслоняют собой старые, не решенные до конца проблемы, выдвигая на первый план совершенно иные. Ведь надо дожить до того времени, когда они приступят к окончательным преобразованиям — после отлета поселенцев на Землю-2.

И вдруг сердце резануло: ведь среди них будет и его Сын! И желанный день показался страшным.

Совет воспроизводства, со своей стороны, тоже поначалу отказался поддержать программу Арга. Настроение было решительным: никто не собирался отступать. Предложение Йорга голосовать за эту программу было встречено резко враждебно: ни в коем случае! Только сохранение существующего: каждому свое. Голосовать исключительно за это — и посмотрим, кто еще победит! Далеко не все поддержат Дана, голоса могут разделиться поровну: тогда удастся возобновить дискуссию, продолжить борьбу.

Йорг убеждал не делать это: шансы на победу после выступления Эи — чересчур сомнительны. Показ детей подействовал слишком сильно: он это видел тогда. Кроме того, это подтверждали сообщения тех, кто попрежнему пытался вести контрпропаганду.

— Общественное мнение в подавляющем большинстве не в нашу пользу. Мы рискуем потерять все: необходимо, пока не поздно, воспользоваться программой Арга. Иначе снесет все существующее: как цунами.

И почти добился своего. Но незначительное меньшинство — в основном молодых, группировавшихся когда-то вокруг Милана — отказались последовать его предложению. Они поставили на голосование сохранение всего: воспроизводства исключительно с помощь генетического подбора и прежнего использования неполноценных — за счет продолжения отбраковки.

И сразу же после всемирного голосования, в результате которого программа Арга набрала подавляющее количество голосов, они вдруг потребовали вернуться к разбору обвинения, предъявленного Ги. Вне зависимости от того, что взгляды, толкнувшие его на самовольные действия, признаны сейчас большинством, в то врем они таковыми не были: действия Ги по своему характеру являлись преступлением и не могут не продолжать им считаться. Причем — тяжелейшим преступлением. Выступавший повторил требование всеобщего бойкота для Ги, о котором, казалось, уже все забыли.

Но на следующий день с протестом против обвинения Ги выступил Йорг:

— В настоящее время оно уже лишено всякого смысла. Рядом с тем, что только что произошло, преступление спасателя Ги — пустяк, о котором уже даже смешно вспоминать! — Йорг слишком хорошо понимал, что суд над Ги только придаст тому излишне героический ореол.

Голосованием обвинение с Ги было немедленно снято. А он, казалось, был этим расстроен. Огорчение его выглядело даже немного детским.

— Эх, не захотели тебя распять за веру в святые идеалы, — подтрунивал над ним Ли, для которого чувства Ги были как открытая книга. — Но ты у нас и так — бунтарь и герой!

— А! — Ги махнул рукой.

Не Ги — другой беспокоил Йорга. Милан — бывший ученик! Правда, он сдержал данное им обещание и, насколько знал его Йорг, и дальше не был способен нарушить его. Даже не принимал открытое участие в дискуссии, молчал — а ведь он знал один то, что, будучи открыто другим, могло сразу сокрушить все — никакой Арг уже не помог бы.

Но продолжая молчать, действовал. Йорг знал абсолютно все, чем занимается он в архиве Института генетики. Было организовано непрерывное наблюдение за ним, велась запись всего, что он просматривал и переписывал в свой архив.

Казалось, он нарочно занимался этим в самом Институте вместо того, чтобы взять материалы из Центрального архива — об этом бы никто не знал. Не имея возможности общаться с Йоргом, с которым лишь пару раз столкнулся в Институте, и который, как все, старательно не глядел в его сторону, Милан будто задал ему вопрос и требовал ответа.

Но усилия его ни к чему не приводили. Смутный, еле заметный след чего-то похожего на то, что он искал — разработки темы увеличения доли максимально талантливых в потомстве. Как во время поисков каких-либо материалов по исправлению — одна единственная незаконченная работа, его бывшего друга — аспиранта, то ли опять внезапно оборванная, то ли на самом деле представляющая разработку совсем другой темы, где объект поисков Милана был случайным, побочным результатом, на который не обратили внимание. Сколько он ни бился, найти больше ничего не мог. И прекратил бесполезные поиски.

«Так-то!», думал Йорг, узнав, что Милан больше не появляется в Институте. «Ты не там искал, мой бывший любимый ученик».

Не там! А то, что искал Милан, было самой главной из работ самого Йорга. Почти никто не знал о ней. Материалы — все без исключения: разработки, наброски, результаты — Йорг хранил только в своем архиве. Он неприкосновенен: ключом к нему является неповторимый рисунок кожи на его пальцах.

Там, в его архиве, немало. Весьма! Но еще недостаточно, чтобы во всеуслышание заявить о своем открытии, которое сразу поставило бы его на один уровень с Даном, дало ту же силу и авторитет, звание академика и — раньше — право на вторую жизнь: он явился бы обновленным — полным сил продолжить борьбу за то, каким должно стать человечество.

Но теперь все это — тайна тайн! Ни одна живая душа не должна знать после этого расследования, проведенного ренегатом Дзином: все может тогда обрушиться окончательно. «Да, именно так!» — звучало где-то в глубине сознания. Все же, он понимал много больше остальных своих единомышленников.

Все, чего он достиг, надежно спрятано: Милан делал тщетные попытки. Милан! Который когда-то тревожил и в то же время восхищал его своей неуемной, страстной решимостью. Если оказалось, что даже ему нельзя было верить, то кому еще можно верить до конца? Никому!

Тот безумный порыв, заставивший его раз в жизни проговориться, открыть заветное, хранимое в глубочайшей тайне — не повторится. Он никому не покажет, не передаст бесценный материал. Тем более — Милану, которого когда-то мечтал привлечь к этой работе: его одного!

Часть IX КОНЕЦ?

71.

Решение улететь на Землю-2 Ли принял как-то неожиданно. Только Ева знала истинную причину, хотя ей он тоже ничего не говорил. Потом и Дзин начал догадываться.

— Она относится к нему лишь как к брату: ты прав! — сказала ему Ева.

Они давно были вместе: в какой-то момент почувствовали, что понимают друг друга лучше, чем всех остальных. Тень вины за проявленную когда-то слабость стояла у обоих за плечами — это их и сблизило.

— Да, — задумчиво ответил Дзин: то новое, что вошло в их жизнь, оказалось не таким простым.

Ева давно еще заметила, как всегда менялся Ли при появлении Дэи. Его не трудно было понять: Дэя была, действительно, необыкновенной — так считал и Дзин, бывшей аспиранткой, а потом сотрудницей которого она была. Но как относится к ней Ли, Дэя почему-то совсем не замечала. Она радовалась всегда его появлению, но Ли понимал, что это совсем не то, что нужно ему.

— Ты говорил ей сам? — осторожно спросила его как-то Ева.

— О чем ты, мама?

— Не думаешь ли ты, что я ничего не вижу?

— ??

— Да! Дэе?

— Нет. Не говорил.

— Хочешь, я попробую?

— Ни в коем случае!

Он тогда еще хоть мог на что-то надеяться. Пока не появился этот Уно. Собственно он был давно — товарищ Лала по университету, один из троицы, устроившей выступление во дворце эроса. Он собирался улететь с Лалом, — потом передумал. Из-за Дэи: их стали часто видеть вместе.

Все дело, наверно, в том, что Ли редко бывал на Земле. Путем длительного лечения и тренировок сумел снова стать космическим спасателем, хотя и уступил первое место Ги. Надо было, конечно сказать ей во время одного из прилетов — все; но — так и не решился. Потом увидел ее с Уно: было уже поздно.

Она давно стала взрослой — Дэя. Работала под руководством Дзина, который считал ее одной из самых способных сотрудников Института исправления отставания. Трудно сказать, была ли она красивой: все равно, никто не казался Ли прекрасней ее.

Она — недоступна. Он боялся, что она может догадаться о том, что так мучительно приходится скрывать ему: зачем ей это? И он принял решение совсем покинуть Землю, улететь с ее братом.

Не просто было принять это решение: мама Ева не покинет Землю — теперь у нее, кроме него, Дзин, которого она полюбила. И недаром. У обоих жизнь была не простой. А Дзин — замечательный генетик, занимающийся одними из важнейших сейчас дел на Земле, сподвижник Капитана. Чудесный человек: как он относится к нему — Ли!

Вспомнилось, как однажды, когда во время одного из прилетов он явился в Институт исправления, чтобы побыстрей увидеть ее. Дзин произнес тогда, глядя на них обоих:

— Когда у вас будут дети, сынок… — он улыбнулся, не окончив фразу. Дэя не вслушивалась, целиком поглощенная наблюдением за приборами.

Он всегда называл его — «сынок», а Ли его — «отец». Дзин и относился к нему как сыну: ведь его считала своим сыном Ева. У них дети не могли появиться — и так же, как Ева, Дзин ждал, когда появятся они у Ли: это будут их с Евой внучата. Тем более что их матерью будет Дэя, любимая его ученица.

Внуки! Их когда-то обещал Еве Ли. Обещал, — но теперь вряд ли когда-нибудь сможет выполнить свое обещание. А Дэя ничего не знала, и так мучительно сознавать, что она так близко (Малый космос — всё равно, что Земля), и все время быть вынужденным молчать.

Она счастлива — у нее есть Уно. А ему — надо уйти: несмотря на боль, нужно оставаться человеком. Поэтому лучше улететь — далеко отсюда: на Землю-2.

Лететь ли туда: на Землю-2? Куда так стремится Лал, родившийся там.

Годы прошли: сын подрос и уже заканчивает гимназию. А вопрос все стоит перед ней — решения, окончательного, еще нет. Сейчас он встал особенно остро.

Вопрос этот — ее самое больное место. Милан, который когда-то, еще будучи врагом, угадал и впервые задал ей его, что еще до сих пор не может простить себе — тут не причем. Она сама это знала — с самого начала, но остановить ее оно не могло.

Первое время главным оставалось, что он — сын Дана, и потому она с ним. Потом многое постепенно изменилось. Да — окончательно с рождением Марка. Лал стал ей дороже Дана, хотя и не сумел совсем вытеснить из сердца. Сложно это, — но она как-то привыкла.

Здесь Дан, Эя. Поль. Рита и Милан. Там их не будет. Только Лал. Один. Пройдут еще годы, и неотвратимо приблизится то, от чего не уйдешь: даст себя знать огромная разница их возрастов.

Что делать тогда? Лишить Лала полноценного существования? Нет! Расстаться с ним? Именно тогда — и убедить его найти себе другую, чтобы с ней прожить до конца своей жизни, когда ее, Лейли уже давно не будет. Удастся ли? С каждым годом это будет трудней и трудней.

Так не лучше ли это сделать сейчас? Лал ведь не откажется от своей родной планеты даже ради их любви. Но, выход этот — неимоверно тяжел для них обоих. И главное — Марк: ни с кем из них не захочет расстаться их сын.

Другой выход: нахождение ее в анабиозе, пока их возрасты не сравнятся. Но она знала: перенеся его, после гибели Малыша он, его родители, его сестра — без ужаса не могли даже слышать само это слово. Но неизвестно — что он предпочтет, если предложит она ему расстаться навсегда.

Есть ли еще какой-нибудь выход? Она не знала тех, кто мог бы что-то подсказать. Никто: даже Дан, даже Эя — в их жизни подобная проблема не вставала.

В какой-то момент она рассказала все Ли. Такой уж он был, что ему говорили самое сокровенное, трудное. И еще — она перехватила взгляды, которые он мельком бросал на Дэю, и все поняла: кто еще так мог понять, как она?

— Спасибо! — сказал он ей: почему-то от ее рассказа ему стало чуть легче. Потом задумался.

— Когда, уходя в мировое пространство, корабли разгоняются до субсветовой скорости, вступают в действие поправки Лоренца: тот, кто улетает на них, возвращается более молодым, чем оставшиеся. Ты же знаешь, Лейли.

— Да, конечно. — Что могло это дать ей? Кроме киборгов, никто не летает на таких скоростях в межзвездном пространстве: форсированный разгон до субсветовой скорости обычный человеческий организм выдержать не в состоянии. И то, полет их длится более ста лет: гиперэкспрессы должны вытеснить звездолеты-киборги.

Ли, очевидно, подумал то же самое. Глаза его стали еще грустней, чем они были почти все последнее время. Чужую боль он чувствовал острей, чем свою — именно за это любили его еще с детства, и потому он был всегда всем нужен.

— У нас еще есть время подумать, — больше пока сказать он ничего не мог. — Ведь нет совершенно безвыходных положений.

— Ты так считаешь и в отношении себя? — не удержалась она.

Он опустил голову. Ей казалось, еще миг, и он — этот герой Космоса, совершивший не один подвиг, которые вошли в легенды космонавтов, зарыдает.

Нет, он справился, не издал ни звука. Они долго молчали.

— Мне — надеяться нечего! — наконец произнес он глухо: после сказанного ему ею, Ли считал себя не в праве таиться.

— Да: Дэя любит его. Тут ничего не поделаешь. Ты опоздал, как я когда-то. Но тоже — как я, ты должен стать как-нибудь счастливым. Обязательно!

— Может быть. Только, наверно — не скоро.

…«Время подумать» — его в обрез. Надо что-то решать, пока не поздно.

Лейли включила воспроизведение записи: зазвучала, зарыдала скрипка — играл Дан.

А он в это время шел по аллее парка. Далеко осталась окраина города; Дан шел, не замечая дороги.

Надо было стряхнуть усталость. В последние дни шли интенсивные, напряженные совещания: близился отлет сверхгигантского гиперэкспресса. Сразу после этого собирались приступить к созданию СНН — и не только ее: все это уже становилось реальностью и рассматривалось на заседаниях Высшего совета координации, куда Дан регулярно приглашался. Еще одна задача входила в число неотложных: выход на постоянный Контакт.

За десять лет расшифровка записи почти не сдвинулась с места. Отдельные мелкие догадки, шажочки, микроуспехи — до окончания работы, до прочтения записи было далеко, даже неизвестно — насколько.

Арг, значительно разгрузившись после окончания строительства суперэкспаесса, выступил с совершенно неожиданным предложением: осуществить посылку новых сигналов в гиперпространство. Для этого кроме Экспресса, остававшегося на границе Малого космоса Земли, нужно изготовить еще несколько гиперэкспрессов и отправить их к Земле-2: они должны вести посылку сигналов вблизи места первого выхода на Контакт. Для их изготовления можно было использовать уже имеющиеся космические стапели и две секции гипераппарата, оставшиеся за счет решения, появившегося уже в процессе завершения строительства сверхгиганта.

Предложение Арга многими было встречено с энтузиазмом. Мероприятие недешевое — не отразится ли это на сроках создания СНН? Кажется, да — и это тревожило Дана.

Почему этим многим кажется оправданным оттяжка создания СНН? Несомненно — из-за наличия еще довольно большого количества доноров после полного запрещения отбраковки. Дан считал, что после создания СНН оставшихся можно будет не использовать: им удастся сохранить жизнь. Видимо, далеко не все считали это необходимым: до полной победы идей Лала было еще далеко.

Резкий сдвиг, который произошел тогда, не превратился во все нарастающее наступление. Кто-то исподволь умело пользовался возникшими на пути трудностями, чтобы довести их до предела, до абсурда. Дан отчетливо представлял, кто: Йорг и иже с ним.

Программа Арга была принята подавляющим большинством. Их было во много раз меньше — голосовавших за немедленное осуществление идей Лала, чем за программу Арга. Правда, больше, чем тех — кто был за полное сохранение существовавшего тогда порядка; это предложение было поставлено, как Дан узнал, вопреки Йоргу.

Впрочем, ничего удивительного в этом не было: что-что, а отказать Йоргу в способности трезво мыслить невозможно — он старался действовать наверняка. Но — надеяться, что Йорг не был просто вынужден принять программу Арга как единственную возможность суметь что-то сохранить, что он идейно сдался — было бы смешно.

Именно это сделало весь период от конца дискуссии до настоящего времени таким напряженным. Нечего было думать продвинуться далее программы Арга: наоборот, масса усилий уходила на то, чтобы ничего не дать исключить из нее — якобы временно. Это поглощало все время и силы Дана — от научной работы он отошел почти полностью. Зорко следил за всем происходящим и сразу же давал резкий отпор малейшим попыткам затормозить процесс гуманистического возрождения.

Конечно, он был не один: число последовательных сторонников, а из них активных помощников — все прибывало. Все больше и больше супружеских пар — это входило в норму, и все большее количество детей, знающих своих родителей. Правда — опять же — все это происходило медленней, чем мог рассчитывать Дан в самом начале: эпоха кризиса не прошла даром для людей — множество негативных понятий слишком прочно укоренились в сознании.

Арг в этом отношении слишком типичен. Нечего, конечно, и говорить о том, что он не является идейным сторонником Йорга: а как он привязан к обоим его, Дана, детям — Сыну и Дочери, и внуки Марк и Эрик, сын Риты и Милана, прямо липнут к нему — Арг вечно придумывает для них что-нибудь.

Арг! Энергичный, подвижный как ртуть, несмотря на возраст. Блестящий организатор, координатор-гиперкорабел. Но внутри у него! Въевшийся в душу утилитаризм, и — как следствие его — самый вульгарный прагматизм.

Засело прочно, что «неполноценные», все же, — не люди. Полуидиоты, которым, все равно, помочь невозможно; а раз так, то ничего страшного нет в том, как их использовали — тем более что они сами это не в состоянии понять. Отсюда его новое предложение.

Объективно, Арг, благоговеющий перед ним, Даном, все более превращается в пособника Йорга, находящегося сейчас в тени. Авторитет Арга слишком велик для многих, думающих наподобие его: именно они сейчас представляет силу, способную затормозить полную ликвидацию социального неравенства. На них явно делает ставку Йорг.

Хватит! Больше он это не потерпит. С Аргом придется полностью объясниться: если он не сумеет понять, отказаться от прагматических предложений — порвать с ним!

Воспользовавшись минутой отдыха, о которой напомнил робот, подвезший тарелку с фруктами и сырыми овощами, Арг включил изображение своего нового детища — гипергиганта, на фоне которого многокилометровый Экспресс казался крошечным. Похрустывая капустным листом, не торопясь рассматривал его. Было чем гордиться — он недаром носил имя мифического древнегреческого корабела, построившего суденышко, на котором герои-аргонавты плавали в Колхиду за золотым руном.

Теперь он может полностью заняться новым грандиозным проектом, идея которого возникла, когда он обнаружил, как можно сократить количество секций в гипераппарате нового экспресса. Две секции — две трети еще одного гипераппарата, такого, как у Экспресса. Для осуществления его плана нужно четыре таких экспресса: четыре точки задают трехмерное пространство. Один уже есть — Экспресс. Надо построить еще три, и тогда, разместив их в вершинах тетраэдра, послать сигналы в гиперпространство. Вероятность выхода на Контакт таким способом значительна: она будет зависеть от длины ребра тетраэдра. Определением порядка этой длины Арг как раз и занимался в последние дни.

Важную роль в расчетах занимала скорость света в вакууме, которую Эйнштейн принял как абсолютный верхний предел скорости; Дан сумел доказать, что это предел, за которым начинается выход из обычного пространства.

А если…? Ну-ка, ну-ка, ну-ка! Мысль — мимолетная, смутная — мелькнула на мгновение, чуть ли сразу не исчезнув бесследно. Арг напрягся изо всех сил, стараясь как-то удержать кончик ее. К счастью, он все время рассуждал вслух, включив запись: остались зафиксированными несколько фраз, уже не очень понятных самому. Но — хотя бы можно надеяться, что они помогут вспомнить догадку, вернуться к ней.

Он еще раз прослушал эти фразы, одновременно глядя в свои последние формулы и выкладки. Трудно: что-то слишком принципиальное — это только по зубам разве только самому Дану. Нерасшифрованные коэффициенты наверняка связаны с константами гиперпространства. Нужно немедленно посоветоваться с Даном.

В том возбуждении, в каком Арг находился, он уже не воспринял как неожиданный экстренный вызов Дана: казалось, он сам послал его.

— Мне нужно тебя видеть, — Дан назвал место в парке. — Жду как можно скорей!

— Конечно: нам необходимо поговорить немедленно — я уже выезжаю, — Арг думал только о своем.

Уже в кабине он понял, с чем связана была мелькнувшая догадка: с возможностью максимально вероятного выхода на Контакт с помощь всего одного гипераппарата.

Дан сидел на пне, ожидая его. Арг поздоровался и с места в карьер стал выкладывать результаты расчетов, от них сразу перешел к своей догадке.

Глаза Дана, встретившего его поначалу почему-то сурово, заблестели интересом, потеплели.

— Ты должен включиться в эту работу, учитель! Это сулит огромные возможности.

— Скорейший выход на Контакт с помощью всего одного гипераппарата?

— Да! Так мне кажется.

— Поговорим об этом после того, для чего я тебя вызвал. Сначала с тобой будет разговор о другом — более важном сейчас! — голос Дана опять зазвучал резко.

Арг опешил: он был весь поглощен своими мыслями и никак не мог понять причину суровости Дана.

— Зачем нужна — твоя возможность скорейшего выхода на Контакт?

— Как зачем?! — искренне удивился Арг. — Ведь послание Тех, которое ты от них получил, так и не прочитано.

— И очень хорошо!

— Что?!

— Прекрасно!!! Не смотри на меня такими глазами: именно это я думаю — что сказал! Прекрасно: рано еще — я уже много раз повторял это всем. Кажется, очень многие меня правильно поняли — только не ты, любимый мой ученик! Ты делал — и продолжаешь делать то, что не делает и худший из наших врагов. Потому что тебе сейчас верят гораздо больше, чем ему.

— Но… Выход на Контакт же — величайшая задача человечества! — пытался возразить Арг.

— Но не главная сейчас! Главная — ликвидация социального неравенства: страшно подумать, что кто-то, и ты в том числе, считает, что ради подобных задач можно допустить бесчеловечность. Ты — да: но я — нет! Тогда я был вынужден был примириться с предложенной тобой программой: люди еще не прониклись пониманием человечности. Ну, а теперь, когда таких становится все меньше, когда наши последовательные враги почти лишены сил и влияния, почему ты — так мало понял? Почему никак не можешь увидеть в «неполноценных» людей — с которыми мы не в праве обращаться так, как будто они ими не является? Ты превращаешься во врага. Все больше и больше! Как иначе можно расценить твое последнее предложение? Ведь каждый день отсрочки создания СНН — жизни доноров, которых не удастся спасти. Я чувствую, насколько тебе это безразлично. Так вот: таким, как ты — нельзя вступать в Контакт!

— Учитель… — сделал робкую попытку защититься Арг.

— Что: учитель? В чем? Я никак не могу научить тебя главному: ты весь в науке, технике, великих задачах — и главное совершенно не видишь. Да как можно допустить Контакт, пока мы еще такие? Сочтут ли Они возможность общаться с нами, не обнаружив в нас достойную разумных существ душевную высоту? Смогут ли установить дружеские отношения с высокоинтеллектуальным зверьем? Молчишь?! — Дан был в ярости.

— Я…

— Или — или! После отлета поселенцев мы должны немедленно приступить к созданию СНН и сделать это елико быстрей: успеть спасти как можно больше доноров. Бороться за жизнь каждого из них — только так! И если ты будешь мешать — ты мне больше не ученик: я разорву с тобой навсегда. Вот так! Выбирай.

Арг опустил голову: на всей Земле не было для него никого ближе Дана, его детей и внуков; он был уже слишком стар, чтобы последовать примеру других — завести собственных.

— Но, учитель…

— Снова: но?

— Нет: выслушай — я не собираюсь с тобой спорить. Но просто снять свое предложение я уже не смогу: за него проголосуют и без меня. А второй вариант…

— Это еще не вариант!

— Да. Надо, чтобы стал: помоги мне! Тогда мы сможем обойтись одним гипераппаратом — нужна будет еще всего одна секция. А Экспресс останется здесь — на случай, если Они захотят обнаружить нас, и для возможности связи с Землей-2. Поможешь? А, учитель?

— Пожалуй. Но даже если это удастся нам быстро, не надейся, что я немедленно соглашусь на осуществление Контакта. Учти это!

— Да! Конечно!

И они углубились в рассуждения.

Занятие хорошо знакомым делом после того, как по каким-то причинам ты не мог им заниматься, кажется приятным и легким — несмотря ни на какие встретившиеся при том трудности. Дан сразу почувствовал это, снова углубившись в физику гиперструктур, чтобы решить задачу, поставленную Аргом.

Поначалу ничего не выходило — да Дан и не рассчитывал, что получится быстро. Решил дать мысли свободно порыскать, не заостряя пока внимание на расчетных подробностях. А где еще так думается, как на лыжне или рыбалке?

…Задумавшись, он не очень помнил, куда направил аэрокар, и очнулся, только увидев под собой знакомые очертания озера. Ну, что ж!

Клев шел неплохо. Наконец, усмехнувшись, он достал спиннинг и сделал заброс в сторону острова. Безрезультатно — раз за разом: последний прямо к берегу, в заросли. И тоже без толку, но зацепа не было — как тогда, бесконечно давно.

И когда он сам провел лодку за мысок, неожиданно увидел Лейли, задумчиво смотревшую в сторону, откуда он появился. Казалось, она нисколько этому не удивилась, будто ждала его здесь.

— Садись: нужно поговорить. Очень! — Нет, она не ждала его: просто, уже привычка — в трудных случаях прилетать сюда.

Многое изменилось с того нечаянного свидания, прежде всего — они сами. Стали очень близкими друг другу — хотя и совершенно иначе, тем тогда.

— Что мне делать, Отец?

— Ты о чем, Лейли?

— О себе. И о Лале. Все так запутано. А времени для решения уже совсем мало.

Он помнит, как когда-то она его любила — она произнесла это совершенно спокойно, и он в ответ кивнул. Потом, когда они прилетели, она увидела его и Эю с детьми, и ей неудержимо захотелось быть с ними. Со всеми. И жить той же жизнь, что и они. Даже ее чувство к нему померкло рядом с этим желанием, — и это она тоже сказала абсолютно спокойно.

— Теперь я тебя уже люблю как отца моего Лала и деда Марка.

Он улыбнулся в ответ.

Нет, не все так просто. Ведь есть то, что нельзя считать нормальным: огромная разница в возрасте. Она состарится и умрет намного раньше Лала. Он пока не задумывается над этим.

Сможет ли он потом оставить ее, когда она уже физически не сможет быть его женой — или хотя бы жениться на другой после ее смерти? Не лучше ли: не затягивать? Может быть, сделать это сейчас: когда он полетит — остаться на Земле, освободить его от себя.

Дан покачал головой: для Сына это будет ударом, страшным. Потом, как же Марк: разлучить его с кем-то из них?

Есть еще способ, сказала она. Можно разлучиться на время, чтобы потом до конца быть вместе. Да, и не надо пугаться: анабиоз, в котором она пробудет, пока их возрасты не сравняются. Это же лучше.

Но в глазах его появился ужас.

Есть еще один способ сравняться в возрасте, сказала Лейли: космический полет на субсветовой скорости. Но они почти недоступны обычным людям — только киборгам; да и киборги, которые после своих вековых полетов вернутся на Землю, перейдут в гиперэкспрессы. Так что…

— Постой! Я как раз работаю сейчас над проблемой выхода на Контакт с помощью гипераппарата. Замедление времени должно быть при этом значительным.

— За счет чего?

Он попытался объяснить — и друг пришло понимание. Чуть ли не сразу. Он все изложил ей, причем так, что она тоже поняла. Впрочем, не удивительно: в их семье разговоры слишком часто касались гиперфизики.

Она кивнула головой:

— Имей в виду и меня.

— Обещаю! — Дан заторопился: не терпелось засесть за расчеты.

Нельзя сказать, что работа, начатая тогда группой генетиков-изгоев, не дала результатов. Но… Но, но, но! Именно: невероятно много «но» в этом способе стимуляции способностей.

Сложнейший комплекс различных веществ, синтетических и природных, включая гормоны. Действие мощное по глубине: даже на олигофренов, только узкое — не более двадцати трех процентов удачного исхода. Но… Да, но: в случае неудачи — летальный исход. Впрочем большая часть проб проведена на явных олигофренах: для них этот способ еще можно было считать как-то оправданным.

Но абсолютно тот же результат, с ничтожной разницей, дало применение препарата на менее сильно отстающих детях. По просьбе их родителей. Очень небольшое количество. И сразу же от него — отказались: они сами — Дзин и весь Институт исправления. Считали, что не имеют право убивать детей, пытаясь их исправить.

До них доходили реплики, раздававшиеся из лагеря Йорга: если бы использовали подопытных «неполноценных», то дело спасения остальных «неполноценных» пошло бы куда живее.

Йорг крайне редко открыто выступал против них: обстановка для него в этом отношении становилась все более и более неблагоприятной. Но даже его молчание звучало. Против них: как полное отрицание — неприятие, не опускавшееся до споров. Йоргом и его клевретами это делалось нарочито спокойно. Их можно было даже часто увидеть на докладах и лекциях, проводившихся сотрудниками Института исправления.

Сам Йорг не составлял исключения. Появляясь на них, усаживался в одном из средних рядов; внимательно слушал, никогда не задавал вопросы, не произносил реплик — и уходил так же молча, как и присутствовал.

Он красиво проигрывал, и это невольно внушало уважение к нему: он явно делал удар на это, ведя психологическую атаку на тех, кто не с ним. Впечатление, действительно, производилось сильное: это часто отмечал про себя Милан, чувствовавший, как часто тянет его неотрывно смотреть на Йорга, когда он его видел.

Однажды доклад делал Дзин. Да, это было, когда они провели серию попыток исправления обычных отстающих детей, не давшую результатов. Йорг сидел, как всегда, молча, буквально впившись взглядом в Дзина. Он не замечал, что точно так же Милан не спускает с него глаз.

В какой-то момент злорадная усмешка мелькнула на губах Йорга — затем лицо его сразу снова стало непроницаемым. Но этого было достаточно. Невольное чувство уважения, которое до сих пор не мог он не испытывать к нему, сменилось другим: ненавистью. Милан понял, насколько страшен Йорг, считавший для достижения цели дозволенным абсолютно все.

Чему злобно радовался он? Явно знал что-то — больше, чем пока они. Значит, он, все-таки, вел какие-то близкие к их разработки? Но почему ничего не удалось ничего обнаружить даже в Институте генетики? Неужели Йорг мог скрыть результаты исследований: спрятать все в личном архиве?

Милан уставился на Йорга — буквально буравил его взглядом: «Скрыл, да? Говори!» И Йорг вдруг поднял голову и посмотрел в сторону Милана: в ледяных глазах его мелькнул страх.

Потом он сидел с низко опущенной головой, как будто боясь снова встретиться с Миланом взглядом.

«Неужели — правда?», — думал Милан. «Но тогда — он же не только абсолютно бесчувственный: он — и не настоящий ученый».

И когда они уже выходили, Йорг, словно не выдержав его взгляда, снова оглянулся. В лице его невольно появилось выражение затравленности, в глазах читался откровенный страх. Таким Милан видел его впервые.

Нет — не впервые! Такое же выражение было на его лице когда-то давно: когда Милан, его любимый ученик и верный единомышленник, дал прослушать запись Риты — рассказа Лейли. Да, именно такое, только Милан тогда не слишком-то обратил на это внимание — тем более, что Йорг очень быстро выключил связь.

Сейчас Йорг как будто был не в силах ни оторвать взгляд, ни уйти. Казалось, уже никого кроме них в огромном зале.

«Ты скрыл от людей свое открытие», — думал Милан, все более обретая уверенность в правильности своей догадки. — «Значит, ты — умер как ученый. Мы — обойдемся без тебя». И он презрительно улыбнулся в глаза своему бывшему учителю.

Дан оторвался от расчетов, задумался. Работа успешно двигалась к завершению, словно за все последние годы накопились неиспользованные силы. Удивительно быстро по сравнению со всеми предыдущими научными задачами, которыми приходилось заниматься.

Итак: один гиперэкспресс того же класса, как Экспресс. Использование четырехкратного выхода в гиперпространство создает существенный релятивистский эффект сокращения времени. Движение около пяти лет по бортовым часам — почти пятьдесят по часам Земли. Или Земли-2.

Дан усмехнулся: как раз то, что просила Лейли. Как нарочно! Парадокс времени в гиперпространстве приходит на помощь парадоксу возврата любви.

Когда Марку исполнится двадцать лет, на Землю-2 прибудет гиперэкспресс «Контакт». Несколько человек, и с ними Лейли, улетят, чтобы послать сигналы Им. Когда они вернутся на Землю-2, она может оказаться даже немного моложе Лала.

Может быть, они еще прилетят на Землю. Сможет ли он увидеть их, доживет ли? Так хочется!

А бессмертия вообще? Жить вечно и видеть, как совершатся новые и новые великие открытия, как люди расселяются по Галактике и вступают во все новые Контакты. Эра Великого Кольца — так названа она писателем-фантастом ХХ века Иваном Ефремовым.

Ну, а если не бессмертие: по крайней мере — еще одну жизнь? Раньше — это было бы несомненным. Для него и для Мамы: экологическая революция на Земле-2 и первый выход на Контакт — более чем достаточное основание для этого. Так что — сам виноват, что лишился такой возможности!

Вот и прекрасно! Что ж, он умрет, как все люди — когда придет его срок: не похищать же жизнь у другого! И ведь — он не умрет совсем: останется жить то, что он успеет сделать; он будет продолжать жить в своих детях, детях своих детей, их детях. И — в памяти человечества, где сможет занять место рядом с одним из самых замечательных людей в истории Земли — Лалом Старшим.

72.

И снова, как когда-то, вся Земля застыла у экранов, провожая своих сынов и дочерей. Их много сейчас: несколько десятков тысяч человек со знаками макрокосма на комбинезонах.

Один за другим стартуют крейсеры. Последние прощания. Ли обнимает Дзина, Лейли — Риту; Марк ее сына, Эрика:

— Вырастай поскорей и прилетай: я буду тебя там ждать. Не реви!

Дан и Эя среди тех, кто отправляется проводить улетающих до гиперэкспресса; с ними Дэя, Ева и Арг.

Земля на обзорных экранах — родная, уменьшающаяся: оставляемая надолго, может быть — навсегда. Вереница крейсеров неслась сквозь Солнечную систему.

…За орбитой Нептуна головной крейсер принял сигнал движущегося навстречу катера.

— Ги! Прощаться летит! — Ли улыбнулся. Точка на экране двигалась, росла.

Через два «дня» катер приблизился к крейсеру и начал разворот с торможением, пристраиваясь к нему. Ли следил не отрываясь: Ги производил фигуры высшего космического пилотажа на форсированном режиме, который выдерживали не все — только подготовленные им, по его системе.

— Красиво! — Ли поднял большой палец: Ги за толстым стеклом шлюзовой кивнул и гордо улыбнулся.

— Боялся: случится что-нибудь — не успею повидать тебя! — он сжал Ли в объятиях. — Завидую я тебе, все-таки!

Он тоже подавал рапорт, одновременно с Ли, но его спросили: а кто останется здесь в Малом космосе? А спасатель — как врач: не всегда волен выбирать. Долг прежде всего: недаром и те и другие носят погоны.

Дан видел с какой грустью смотрит он на астронавтов.

— Не гляди на него с такой завистью, — кивнул Дан в сторону Ли. — Готовь себе замену: я буду рекомендовать тебя для следующего полета на специальном гиперэкспрессе «Контакт».

— Когда?

— Думаю, лет через десять. Но это будет больше, нежели полет туда.

— Больше — чем полет к Земле-2, Капитан?

— Больше, Ги. Корабль оттуда отправится в Дальний космос для передачи наших сигналов Тем: мы надеемся на установление настоящего Контакта с ними.

Подробности рассказал Ли. Они полетят втроем: он, Ги и Лейли.

— Лейли? — брови Ги поползли вверх.

— Так надо, — ответил Ли и объяснил, почему — Лейли.

Ги кивнул: действительно, было надо.

— Понимаешь: мы вернемся примерно на сорок пять лет моложе своих сверстников.

— Ну, и что?

— Поэтому тебе лучше пока не жениться.

— Так я ж и не собирался. Как ты. Не так ли?

— Ну…

Они все, конечно, много раз видели новый гиперэкспресс на экранах, но при подлете к нему, освещенному бесчисленными огнями, были поражены видом корабля — огромного, как город.

Здесь было все невероятных размеров. И не удивительно: на этот раз предстояло полное освоение планеты. Гигантские запасы энергетических батарей и «горючего», парк всевозможных сверхсовершенных машин-роботов, суперкомпьютеры. Архив с записями абсолютно всего — не только необходимого для работы: то же по искусству и истории — которую, как теперь знали, недопустимо не помнить. Семена бесчисленного количества видов растений, и множество блоков с самками животных, отобранных в строгом соответствии с возможностью создания первоначального биологического равновесия. И запасы, неисчислимые, пищи и фуража. «Ковчег» было имя корабля.

Бесконечные коридоры, куда выходят двери кают, которые, кажется, невозможно не перепутать. Но каждое место — досконально известно, изучено на иммитаторах во время многолетней подготовки — еще до того, как корабль был окончательно построен: все уверенно двинулись к своим каютам.

…Последний «день». Или «ночь». Все равно — здесь это чисто условное понятие: Солнце видно, как слабое тусклое пятнышко, чуть больше и ярче обычных звезд. Просто остались считанные часы до момента, когда провожающим и огромной дежурной команде предстоит покинуть «Ковчег», уйти на крейсерах к Земле.

Последние часы. Когда еще можно что-то говорить друг другу, жадно смотреть, чувствовать прикосновение к бесконечно дорогим тебе людям, — с которыми, возможно, расстаешься уже навсегда.

Марк переходит от Деда к Бабуле, от нее к Дэе, которую никогда не называл тетей; поочередно сидит у них на коленях, крепко обняв за шею.

Ева смотрит на Ли, он на нее; порой она видит, как он, будто подчиняясь неодолимой силе, поворачивает голову в сторону Дэи, глядит на нее не отрываясь. И Еве горько за него.

…Последние минуты: последние объятия, поцелуи, прощальные улыбки и слова. Вот — толстая стеклянная перегородка отделила их друг от друга.

Один за другим стартуют крейсеры к Земле. Последний взгляд на сияющий огнями «Ковчег», который через сорок восемь часов, как Экспресс когда-то, уйдет в Большой космос.

Молчание. Кажется, можно задохнуться — так тяжело. И нет даже слез. И тогда Дан посылает робота за скрипкой, берет ее в руки. Плачет скрипка в чутких его пальцах, и слезы появляются у всех на глазах. Плачут женщины, плачет сам Дан. Только великан Ги крепится изо всех сил, смахивая ладонью редкие слезинки, которые порой все-таки скатываются у него.

— Он был первым человеком, родившимся на той планете. Она была его родной: он — постоянно тосковал здесь по ней, — вдруг заговорил Дан. — Он удивительно рано стал взрослым. Послушай, Мама; послушайте все!

Он рассказал то, что Эя до сих пор так и не знала: что Сын спас его, когда Мама, обеспокоенная его самовольной отлучкой, сгоряча дала ему пощечину — а он, чтобы не волновать ее, вместо того, чтобы сказать правду, стал просить у нее прощение.

А Ги стал рассказывать о Ли, о его невероятном бесстрашии и трудолюбии; о его доброте, за которую все так его любили.

— Конечно: его же невозможно было не любить, — сказала Дэя.

«Только не такая любовь нужна ему была от тебя!» — с горечью подумала Ева. Но ничего не сказала: Ли считал, что теперь уже нельзя ей ничего говорить. Он был прав.

73.

Гиперэкспресс «Контакт» не ушел к Земле-2 через десять лет. События складывались так, что для этого были серьезные причины.

Первая: вначале какие-то проблески в расшифровке послания Тех — и вскоре все опять зашло в тупик. Вторая: темп перестройки общества, несмотря на успехи в создании СНН, продолжал оставаться ниже предполагавшегося.

Не лучше было состояние и работы по Исправлению. Группа Дзина, образовавшая когда-то Институт исправления, вовлекала в орбиту своей деятельности все больше народу: медиков, физиологов, биофизиков. И генетиков: объявленный ими бойкот был давно забыт — Совет воспроизводства утратил свое былое значение и влияние. И не удивительно: он стал практически не нужен, так как больше не руководил воспроизводством — дети теперь рождались в семьях. Поголовно. У всех уже детей были родители, настоящие. И даже приемные у тех, которых еще успели произвести на свет «неполноценные» роженицы.

Дети рождались без подбора: количество малоспособных детей увеличилось — но никто уже не собирался их отбраковывать, превращать в «неполноценных». Даже мысль об этом казалась дикой. С ними возились, не считаясь с усилиями: все — родители, педагоги. И более способные дети: помощь более слабому снова считалась естественным долгом каждого. Но — не всегда результаты могли восприниматься как удовлетворительные.

На медикаментозное исправление — с риском для жизни — было наложено вето: Институт исправления сам поставил его на голосование. Велись поиски других способов. С отдельными успехами — не коренного характера, частичными — но они давали надежду на радикальный в будущем. Тем более что столько народа принимало участие в этой работе. Группа Дзина — он сам, Альд, Олег, Милан, Дэя — попрежнему составляла ядро работавших над Исправлением.

Из них Милан был самым одержимым. Слишком часто Рита, проснувшись ночью, по его дыханию догадывалась: он снова не спит — думает.

— Опять? Ты же совсем замучаешь себя!

— Ничего. Я — так. А ты спи: у тебя завтра тяжелая репетиция.

Да: завтра опять тяжелая репетиция. Вообще, очень трудно без Лейли, а у Поля попрежнему столько великолепных замыслов. Когда-то она до конца не представляла, чего стоит положение актрисы, считающейся чуть ли не самой лучшей. Да — она безумно уставала. Из-за этого она с Миланом все время откладывали рождение еще одного ребенка.

Обняв Милана и прожавшись к нему, Рита засыпала, а он, не двигаясь, чтобы не разбудить ее, не смыкал глаз до самого рассвета.

Никто, кроме него самого — даже Рита — не знал одной из главной, хоть и не единственной, причины его одержимости: Йорг неотступно стоял у него перед глазами. Главный противник, страшный враг, которому он дал обещание молчать о его подлинных взглядах. А у него был долг перед другим — тем, что стало кровно близким, из-за чего он порвал с Йоргом. Его молчание было чуть ли не в предательством, и единственное искупление для себя — победа над Йоргом в другом: в науке.

Отдельные удачные мысли. Несколько мелких успехов, — все полны надежд. А его непрерывно гложет мысль об открытии, сделанном и скрытом Йоргом — наверняка грандиозном: Йорг, все же, был великим ученым. Уверенность в своей догадке не проходила.

Десять лет работы казались бесплодными. Может быть, именно казались — потому что было достаточно случайного толчка, все разом сдвинулось с мертвой точки.

«Род Дана, колено Даново». Так с презрительной иронией назвал Милан когда-то семью Дана. Теперь и он, и Рита были членами этого «колена». Поначалу просто из-за того, чтобы обезопасить ребенка. Потом Эрик родился и сразу стал внуком Дана и Эи и младшим братом Марка. Он как-то спросил Дана, сидя у него на коленях:

— Дедуля, я ведь твой внук?

— Ну, конечно. А кто же ты мне еще? Самый настоящий внук.

— А чего ж Дэя сказала, что мама и папа не ваши с бабулей дети? Что не вы их родители? Ведь они же тебя называют отец и бабулю мама. Вот выдумала-то!

Они смеялись вечером, когда уложив Марка и Эрика, сидели за ужином и слушали Дана. А потом Эя, которую все называли Мамой, сказала:

— А ведь и правда: так оно и есть, как Эринька сказал. Дети лучше знают.

…Сегодня все большое семейство Дана полетело в горы, в свой дом. С ними не было только Риты: должна была прилететь сразу же после репетиции.

Они лежали на траве, разговаривали. Дан впервые сказал, что Совет координации считает необходимым отсрочить вылет «Контакта».

— Как так? — Эрик проходил подготовку к полету на Землю-2. — Как же? Дед, Марик же ждет меня!

— Придется ждать еще: нам все еще рано вступать в Контакт.

Необходимый этический уровень — так и не достигнут. Имеют место затяжки в создании СНН, вызванные чаще всего недостатком активности подавляющего большинства, иногда — как кажется — бесшумно организованные теряющими силу, но все же, еще существующими противниками.

— Ведь использование доноров все еще не исчезло. — Все свои силы и время Дан отдавал исключительно борьбе за сохранение жизни каждого из оставшихся от прежней группы доноров. Благодаря его усилиям ни один донор не мог быть использован, как прежде, без утверждения всемирным голосованием, — его, все же, иногда давали, преодолевая каждый раз яростное сопротивление Дана, мучительно переживавшего смерть еще одного донора, как тяжелую трагедию.

Он тратил уйму энергии, чтобы ускорить создание СНН; сам принимал участие в тщательном исследовании всех причин необходимости использования очередного донора и выискивании любых возможностей обойтись без него. Пытался убеждать тех, кому должны были сделать хирургический ремонт, самим отказаться от него. Или пусть им произведут пересадку консервированного органа, взятого у трупа сразу же после смерти: качество и надежность, конечно, не те, что от специально выращенных и прирезанных доноров.

— Далеко еще не все такие, как наш Марк! — Дан глянул на могилы под березами. — Вместо «Контакта» к Земле-2 уйдет сообщение об отсрочке. Через гиперпространство оно дойдет быстро.

— Значит, это уже наверняка? — протянул Эрик.

— Да, — Дан тоже вздохнул. — Не горюй, внук: успеешь окончить Институт переселения, улетишь уже как специалист.

— И я полечу с тобой. Юнгой-астронавтом, — вступила в разговор девятилетняя дочь Дэи. — Я там увижу наших: дядю Лала, тетю Лейли, Марика и сына Евоньки — дядю Ли.

Дан невольно улыбнулся: Дэлия, внучка, так уверенно сыпала словами «дядя» и «тетя» — для нее, ребенка второго поколения, рожденного в семьях, это уже было предельно привычным.

— Ты же никого их не знала!

— Вы же про них столько говорили. Ну, что: и у тебя не получается?

— Подожди, — ответил Эрик, снова повернувшись к лежащим перед ним ярким разноцветным элементам, из которых надо было помочь Дэлечке что-то собрать. Досада брала: как это у него, универсанта, сразу не получилось.

А девочка, тоже задумавшись, неожиданно схватила несколько элементов и, перекрутив их, мигом собрала то, что хотела.

— Вот!

— Но это же не по правилам: их нельзя деформировать.

— Ну и пусть! Зато сразу получилось.

И Милана как током пронзило. Нельзя составить то, что они хотели, оставляя исходные элементы неизменными: это будет не по правилам, из которых они все время исходили, но — иначе не получается.

Дальше он уже ничего не видел и не слышал: ушел целиком в свои мысли. Они когда-то слишком привыкли заниматься подбором — из того, что есть: эта привычка шла за ними, как тень — ее даже не замечали. Когда пытались медикаментозно воздействовать на нежелательные следствия имевшейся совокупности генов: действовали, по сути, как физиологи, а не генетики.

Наличная совокупность генов. Неизменных. Так — далеко не уйти! Есть же способы, меняющие сами гены: инженерная генетика — сложная и дорогостоящая. Возможно, единственно радикальное средство решения Исправления. Неимоверно дорогое! Недаром его до сих пор применяли лишь для проведения отдельных экспериментов. Дорого — и зачем: так поставили бы вопрос раньше.

Но — не теперь. Это лишь долг: общечеловеческий долг перед теми, кто не по своей вине — в силу данных, полученных при рождении, не может трудиться, как все. Так считает Отец, — надо сказать ему.

Милан поднял глаза: Дан как раз стоял перед ним.

— Ты не заснул? Все уже ушли: обедать. Пошли тоже!

— Подожди, Отец! Мне надо кое-что сказать тебе — кажется, важное, — в тот момент он совсем не думал о Йорге.

Идея оказалась, действительно плодотворной. Дзин, сразу же одобривший ее, переключил работу Института на ее осуществление. Первые успехи пришлось ждать не слишком долго.

И тогда работа по Исправлению стала одной из основных — наряду с созданием СНН и расшифровкой Послания. Дзин был избран координатором Совета исправления, созданного для руководства все увеличивающимся количеством подключавшихся к этой работе людей.

Результаты регулярно докладывались по всемирной трансляции Дзином или другими членами Совета исправления. Только Милан не выступал никогда: попрежнему исступленно работая, он почему-то держался в тени. Несмотря на то, что ему, его идее — так считал Дзин — принадлежит заслуга успехов. Милан отмалчивался.

Этот этап работы занял тоже почти десять лет и завершился созданием действительно настоящего способа. Сложного, дорогого очень — но способного только исправить, только помочь — но не убить. Общественное мнение к тому времени уже созрело для того, чтобы воспринять это как величайший успех науки, а не источник ненужного и недопустимого расходования огромных сил и средств. Так теперь думали почти все. Почти: Йорг был и оставался самим собой.

Подробный доклад по всемирной трансляции из Зала Конгрессов Дзин предложил сделать Милану. Думал, что того опять придется долго уговаривать. Но Милан сразу молча кивнул. Выглядел он отнюдь не победно: измотан был беспредельно; — из всех людей лучше всего его состояние понимал Дан: то же самое, что когда-то с ним.

Но когда Милан, стоя на трибуне, начал говорить, и весь огромный Зал замер в молчании, слушая его, когда он увидел тысячи восхищенных глаз, усталость схлынула, ушла куда-то. И тут взгляд его встретился с взглядом затравленно смотревшего на него Йорга: как тогда.

Ни разу за эти двадцать лет не видел Милан его ни растерянным, ни слабым. Йорг присутствовал на каждом докладе в Зале Конгрессов или Институте исправления — не пропустил ни одного. Спокойно слушал, и по его ледяным глазам нельзя было ничего прочесть, — только изредка мелькала презрительная усмешка на губах. Не значила ли она, что они пока так и не смогли достичь того, что уже знает он?

А сейчас! «Ага!», — понял Милан. — «Мы открыли то, что скрыл ты — сами!» Он равнодушно отвел взгляд — и почему-то совсем перестал думать о Йорге.

…Открыли то, что он считал своим самым великим достижением — которое не собирался раскрывать, пока не настанет для этого время. Теперь — оно стало никому не нужным: другие — открыли то же!

Не только открыли — далеко превзошли. Потому что все это время работали, и их было много, а он, чтобы скрыть от других, должен был прекратить ее. Иная цель — социальная — заслонила науку.

Он был человеком своего времени, для которого успех в науке — высшая радость, высший смысл в жизни. Для него — еще возможность считать себя лучше и выше других. Сверхчеловеком, которому все дозволено — «белокурой бестией» величайшего Ницше.

Первый раз он испугался, что чего-то сумеет достичь Дзин — без него: это могло быть побочным результатом того, чем тот задумал тогда заняться. Помешает быть первым: право каждого заниматься тем, чем считает нужным — и тем, чем занимается другой, хотя Дзин и не подозревал, что их интересы скрестились. С ним Йорг сумел справиться тогда без особого труда.

Второй раз — здесь, на докладе Дзина: показалось, что Милан что-то знает. Потом убедился: нет, ничего еще не знает, только ищет — успокоился. Казалось маловероятным, что кому-то слишком быстро удастся открыть то, на что он потратил большую часть своей жизни: господство над наследственностью путем деформации генов. Он еще успеет дождаться момента, когда сможет раскрыть, опубликовать свое открытие, — и мир снова признает его как величайшего ученого. Так будет — рано или поздно: он верил в это.

Но обстоятельства непрерывно ухудшались. Дан вел беспощадную войну, хотя и не часто упоминал открыто его имя. Приходилось все дальше и дальше откладывать публикацию открытия.

Он продолжал успокаивать себя тем, что им еще очень далеко до него, что их спешная работа порождает многочисленные ошибки, которые они не сразу замечают.

Да, двигались они поразительно быстро: каких-нибудь тридцать лет с момента, когда они начали — их нельзя было остановить.

Попытка самому воспользоваться тем новым, что появилось, кончилась полным крахом: из группы сторонников «разумного порядка», которым он предложил создать семьи, чтобы рожденных в них детей воспитать во взглядах этого порядка и сделать хранителями их в будущем, все — отреклись и от него и от своих взглядов, которым были до того верны. Появление их детей, казалось, перевернуло в них все: Йорг понял, что этого следует опасаться, как страшнейшей заразы.

А Дан не опьянялся успехами, не становился благодушней. Наоборот — зорко выискивал каждую мелочь, старался не оставить целым ничего.

Вот так! Ты пожертвовал славой (да, славой!) одного из величайших ученых для сохранения хоть крупицы того, что считал поистине внутренним шагом вперед — но, даже надежды на это тебе не оставили.

Этот бывший ученик сейчас уничтожил тебя — как ученого. Повторил открытие — нет, более того: превзошел. Если бы он оставался твоим учеником, сейчас его слава была бы и твоей, и ты бы гордился им — собственным учеником, превзошедшим тебя. Нет, бывший ученик — заклятый враг: он сдержал свое обещание, не обмолвился ни единым словом о его взглядах — уничтожил тебя иначе.

Ощущение полной безнадежности охватило его. Победы его идей не будет — никогда! Все пропало, все! Страх сковал его целиком, и когда, подняв глаза, он снова встретился взглядом с Миланом, почувствовал, что тело перестало подчиняться ему.

… Уже после того, как все вышли из Зала, непонятное чувство заставило Милана вернуться обратно.

Он увидел Йорга, сидевшего одного среди совершенно опустевшего Зала. Тот выглядел странно — как и в момент, когда Милан перед концом доклада встретился с ним взглядом: именно неосознанное воспоминание об этом и заставило Милана вернуться. Оттого же он не смог не подойти.

Йорг был не в состоянии ни двигаться, ни говорить: лишь в глазах читались ненависть и боль. Потом он перевел их на что-то, находившееся сзади Милана: Милан обернулся — там стоял Дан.

Он снова повернул голову к Йоргу, одновременно нажав на браслете вызов экстренной медицинской помощи. Но она больше не требовалась: Йорг сидел с отвалившейся челюстью — глаза его неподвижно смотрели куда-то, где уже никого не было.

— Это я убил его!

Они шли пешком от Зала конгрессов — хотя знали, что их ждут: им надо было придти в себя.

— ?

— Я — убил его!

— Почему — ты?

— Мы повторили его открытие — отняли его славу!

— О чем ты?

— Я убил его своим докладом. Не знаю, насколько идентичны были наши открытия, но слишком многое, самое главное, он — повидимому, лишь один — знал давно.

— Ты что-то узнал?

— Я понял это когда-то. Все же, мы были с ним очень близки — и иногда понимали друг друга без слов.

— Ты любил его тогда?

— Конечно. Он мне казался самым замечательным из ученых, живущих на Земле. Я считал, что он — выше всех: по уму, таланту, душевной силе; что необходимо подражать ему. Во всем. Стать таким, как он: бесстрастным, сильным, безжалостным. А тебя — как тогда я ненавидел!

— Самый активный контрпропагандист.

— О, и не только это! А то, что я пытался сделать Лейли: довести ее до выкидыша. Как я мог? А ведь — мог. По крайней мере — заставил себя это сделать. А Лейли запрещала мне вспоминать. Удивительный она человек!

— Это так.

— Да вы все: она, ты, Мама. Рита уже вскоре почувствовала это. Через нее — что-то и я. Вы перевернули нас обоих: мы сделались совершенно другими.

— Нет! — Дан покачал головой. — Нет, я думаю: мы просто помогли вам стать тем, кем вы были на самом деле. Только вы этого сами не понимали.

— Мы вначале ничего не понимали.

— Не удивительно.

— Нет, конечно! Ведь почти все не знали ничего.

— Кроме Лала.

— Даже он не мог знать некоторые вещи — страшные. Да!

— Ты о чем?

Но Милан вдруг замолчал — надолго.

— Он — умер, — произнес он, наконец. Дан смотрел на него, не задавая вопросов. — Отец, прости: есть вещи, которые он сказал, повидимому, только мне одному. И я дал обещание никому не говорить. Даже теперь, когда он умер, я не знаю, имею ли право сказать обо всем. Но — тебе скажу: нет сил одному нести эту тайну. — Он снова замолчал. — Да, пожалуй — я обязан сказать это именно тебе. Слушай!

Йорг был страшной фигурой — гораздо страшней, чем кто-либо мог себе это представить: дальше его никто не ушел во взглядах на использование «неполноценных»! В эпоху кризиса это было для всех — одной из вынужденных мер, необходимых для преодоления его. Для него — нет: новое социальное расслоение он считал шагом вперед в развитии человечества. Настолько ценным и важным само по себе, что кризис, породивший его, являлся благодатным явлением. Он один! И никто больше! По крайней мере — так откровенно перед самим собой.

Как он ненавидел тебя! Нет, не когда ты после возвращения на Землю стал пропагандировать социальное учение Лала. Гораздо раньше: когда открытием гиперструктур ты положил конец кризису. Он испугался — что сложившееся использование «неполноценных» не успело бесповоротно укорениться на Земле: произошедший в сознании человечества сдвиг еще не стал необратимым. Он понимал гораздо больше и видел дальше других. Он был самым умным из врагов Лала. И самым безжалостным.

Только моя попытка уничтожить еще не рожденного ребенка Лейли — именно эта готовность убить — сумела вызвать его минутную откровенность. А я, неизменно восхищавшийся им до того момента — даже когда критиковал его — почувствовал ужас: от него веяло холодом. Мертвечиной.

— Вот он был каким!

— Таким. — Милан совсем ушел в молчание.

… «Таким», «Мертвечина». Внутренне омертвевший, безжалостный, спокойно жестокий. Убийца ребенка Евы. Истинный апостол начавшегося при кризисе перерождения.

Мир без детей, мир без любви. Мир считанных одиноких гениев с ледяными душами. Строго необходимое им количество умственно выродившихся потомственных «неполноценных». И море сверхсовершенных роботов. Гении — тоже роботы: бесчувственны.

Лал, Учитель! Даже ты не предполагал, что есть на Земле человек, для которого все происходящее на нашей планете не ошибка, непонятая, — заблуждение. Возможно, он был один — всего один: вообще один. Другие считали произошедшее расслоение оправданным — он не требовал оправданий: все это было для него несомненно, и потому свято. Он никогда бы не сдался — его можно было только заставить. Самый убежденный, самый последовательный враг. Истинный Антилал.

Теперь он — мертв. Но умерло ли то темное, что нашло в нем крайнее, завершенное воплощение? Не гнездится ли то темное где-то в глубинах подсознания; не скрывается ли там, чтобы когда-нибудь, прячась за объективные причины, снова появиться на поверхности и неузнаваемо исказить облик человечества?

— Имел ли я право молчать, скрывать от всех — что он собой представлял? — вдруг спросил Милан. — Я был честен по отношению к нему — а по отношению к другим?

— Не мучайся: мы, все равно, победили — он умер оттого, что уже не видел для себя никакого выхода. Но пока он был жив, воспользоваться его откровенностью было недостойно. Я сделал бы так же. Ты поступил правильно, сын.

— Может быть, может быть!

Сигналы вызова одновременно зазвучали из браслетов обоих: их ждали — в Звездограде, в кафе «Аквариум». Ждали друзья, жены и дети — все, кто близок и дорог.

И оба заспешили к ним.

«Его судьба, к счастью, легче: с ним Рита — рядом с ней он сможет успокоиться. У меня тогда — никого не было. Разве? А Ромашка — кто спас меня? И позже — был Лал.

И все же! Нет, с тем, что у нас почти всех появилось — женами, детьми — легче пройти наши неизбежные тяжелые моменты. Мы стали сильней. Лал был прав».

— Йорг умер! — тихо прошептал Милан Рите.

— Что?! — она вскинула на него глаза: он выглядел подавленным, совсем не походил на одного из виновников сегодняшнего торжества. — Не надо! Не говори больше ничего. Потом!

Он кивнул: объяснять ей ничего не нужно, она понимает без слов. И всегда знает, как сделать, чтобы ему стало легче. И сейчас: взяла его руку в свою.

Они вскоре ушли — тогда Дан сообщил всем о смерти Йорга.

— Так! — Дзин покрутил головой. — Что ж, когда-то была поговорка: об умерших говорят только хорошее — или не говорят ничего. Мне, конечно, легче молчать. Но Милана я могу понять: ему он дал немало, — это я могу сказать точно.

«Ты уже не слишком помнишь — причиненное им тебе: ты вернулся к тому, от чего он тебя заставил отказаться. А я — не смогу, никогда! Не прощу — не забуду!» Глаза Евы, сидевшей рядом с Дзином, мрачно горели, губы были крепко сжаты. Дэлия не могла отвести от нее взгляд.

74.

Евонька самая лучшая на свете! Дэлия так считала с самого детства: она ей была близка никак не меньше, чем родители и дед с бабой. Но к Еве, которую она никогда не называла, как мама, тетей Ева — только Евонькой, у нее отношение особое. Она не знала, почему. Видела ее, в общем-то, не чаще, чем вечно занятых маму и бабу: Евонька тоже вела огромную работу.

Но никто так не любил подолгу разговаривать с Делией. От нее-то в первую очередь девочка узнала столько удивительного. Привычный дед, бабушка и даже мама превращались в героев из легенды, которую рассказывала Евонька, держа ее — еще маленькую — у себя на коленях. И еще — о замечательном человеке Лале, самом близком друге деда.

Дэя порой говорила:

— Ты меня — так не любила, как ее, тетя Ева!

— Ну, что ты, девочка! Я тебя люблю. Попрежнему. Просто, ты теперь взрослая. А мне ближе маленькие. Потом: это же твоя дочка.

— Конечно! Я же шучу, тетя Евочка.

Мама многое не замечала, поглощенная неистовой работой по Исправлению. А Дэлии почему-то запомнилось, что Евонька как-то настороженно, будто — даже боязливо вела себя с мамой. До поры до времени она не задавала себе вопрос: почему?

А вообще-то, она очень любила задавать всем вопросы: деду, бабушке, родителям, Эрьке и Эрькиным родителям, деду Аргу. Они дополняли рассказы Евоньки: о ней самой, в частности — что она сыграла главную роль в движении против отбраковки детей.

— Отбраковка детей? Разве они — вещи? Дикость какая!

— Именно, девочка, — дикость. Только тогда — это не понимали.

— Деда, и Евонька стала с этим бороться?

— Да. Не одна, конечно: их было немало — педагоги, врачи. И с ними Лал, Старший.

— Деда, ты мне про него побольше расскажи!

Кризис и «неполноценные» — для нее, да и для всех ее сверстников, были чем-то бесконечно далеким, непонятным. Для деда — еще нет. Остатки этого в виде использования — как чрезвычайной меры — доноров-смертников не давали ему покоя. Все силы его были направлены на то, чтобы это скорей исчезло: только этим он и занимался. И с ним — бабушка.

Деда было слушать интересно — не меньше, чем Евоньку. Фигура величайшего мыслителя-гуманиста Лала еще ярче, чем у Евоньки, вставала в его рассказах. Весь период борьбы за гуманистическое возрождение человечества. Его участники, многих из которых она слишком хорошо знала: дядя Поль, мама и отец Эрьки — тетя Риточка и дядя Милан, огромный дядя Ги, дедушка Дзин. И даже папа, который из-за мамы не улетел на Землю-2 вместе с дядей Лалом, Младшим, оказывается, входил в тройку бунтарей-универсантов, устроивших самое первое выступление против бесчеловечного обращения с «неполноценными» на самой Земле.

А мама рассказывала о своем детстве, большая часть которого прошла на Земле-2, о самой этой удивительной планете, куда улетели дядя Лал, его жена — тетя Лейли и брат Марк, друзья папы и дяди Лала Ив и Лика, сын Евоньки Ли и многие другие. Про страшный космический полет оттуда на Землю, в котором погиб крошечный еще дядя Дэлии — Малыш. Про своего замечательного старшего брата, Лала.

Маленькой, ей эти рассказы казались сказками, легендами, — они-то и подготовили почву тому, что уже в гимназии у нее четко определился главный интерес — история. Дед всемерно поощрял его: эта наука, которую для него олицетворял Лал Старший, была в его глазах высшей из всех на Земле.

— Это прекрасно — что ты станешь историком! — повторял он.

Изучение истории дало понимание значения событий, совершенных близкими ей людьми. Лал Старший стал ее идеалом во всем: как и он, она решила стать также и журналисткой. Для развития в себе литературных способностей, необходимых для этого, усиленно занялась чтением художественных произведений, в том числе — старинных. А в них часто встречалось слово «любовь»: воображение девочки оно не могло не захватить. То, где говорилось о несчастной любви, почему-то трогало ее более всего.

Как-то раз бабушка, Эя, застала ее в слезах: Дэлия читала «Лейли и Меджнун» Низами. На экране горели страницы книги, написанные причудливой арабской вязью, с яркими миниатюрами.

Почему-то бабушка меньше всех что-либо рассказывала Дэлии, чаще всего молча слушала рассказы других, иногда вставляя несколько слов.

— «Лейли и Меджнун»? — она уселась рядом с внучкой; они были одни.

— Бабуль, почему только ты мне ничего не рассказываешь?

— Что, маленькая? То же — что другие? У них это получается лучше, чем у меня.

— А мне всегда казалось, что ты терпеливо ждешь — когда что-то сможешь рассказать только ты.

— Ты так думаешь, девочка? Может быть. О чем бы ты хотела услышать от меня?

— О любви, бабуль.

— О любви? Что ж: ты ведь уже большая — сумеешь понять. С чего же начать мне? — взгляд ее задержался на экране: — «Лейли и Меджнун» читает моя девочка. Ладно: послушай-ка о Лейли — другой Лейли, нынешней. Ее история — не менее удивительна, чем древние поэмы.

И, правда: не менее! Дэлия, пораженная, слушала, боясь дышать.

… Прекраснейшая, красивей всех на Земле, и талантливейшая актриса — Лейли (тетя Лейли!) в мрачные времена, когда люди забыли любовь, полюбила — старого ученого, совершившего самое крупное тогда открытие — деда Дэлии; ей рассказал о любви, которую знали люди прежних эпох, Лал Старший.

Когда он уходил на обновление, она сказала ему на прощальном пиру…

— Разве дед…?

— А ты не знала? Ведь он же был тогда величайшим ученым своего времени. Его нынешнее тело принадлежало донору, на которого похожи лицом твоя мама и ты.

… Она сказал ему:

— Приходи обновленным — тебя будет ждать моя страсть. — И ждала его.

А он вернулся и в тот же день — нет, ночь: это была новогодняя ночь — встретился с ней, Эей, бабушкой, и их сразу связала взаимная страсть — еще не любовь.

Лейли узнала о его возвращении и поспешила к нему, но, увидев их рядом в новогоднем павильоне — он не замечал никого, кроме нее, бабушки — не подошла к нему. А он не вспомнил о том, что она обещала ему перед операцией.

И прошло десять лет после того. Дед вместе с ней, Эей, и неразлучным своим другом Лалом готовился к полету на Землю-2. Лейли не разу не видела его — и продолжала любить, безнадежно.

Лишь перед самым отлетом произошла негаданная встреча их. На озере («Мы полетим туда с тобой: я покажу»). Единственная, незабываемая — для нее; для него — лишь прекрасный эпизод.

Они улетели. Она ждала, почему-то надеясь на что-то. И одна из первых сумела увидеться с ними после прилета.

— Я была рада ее прилету: ужасно надоел карантин. Говорила ей о Лале Старшем, но мне казалось, что она не слышит меня — лишь ждет чего-то. Только когда появился Дан, я поняла все. Сразу.

Когда незадолго перед отлетом туда он появился утром в бассейне со следами поцелуев на теле, мне было все равно: это было его дело, а меня — никак не касалось. А теперь — нет: он был мне дорог, бесконечно. Он — и только он: один, на всю жизнь.

Я не знала, думает ли он так же: мне стало больно от мысли, что он хоть на мгновение может быть близок с другой, как со мной. А она, Лейли, была прекрасна: красивей ее я не видела никого — ни раньше, ни сейчас. И она — любила его: я видела. Она — была тогда с ним перед отлетом: мне не нужно было ничего говорить.

Я ждала: каждая клетка моя была в напряжении. Ждала и она.

— Мама, Дети сейчас придут, — сказал он, и обе мы поняли, какое место занимает каждая из нас в его жизни.

Вот так! — бабушка ладонь смахнула навернувшиеся слезы. — Слушай дальше.

Она снова ушла — молча. И что удивительно: ее любовь к нему перешла на всех нас, близких ему. Быть с нами стало для нее как воздух и свет: она была первой, испытавшей неотразимое влияние нашего примера — дети, семья. Так хотел Лал, Старший, — под его влиянием узнала она любовь.

А ее любил наш сын, Лал Младший, — полюбил еще там, на Земле-2, когда смотрел фильмы с ее участием. Она встретила его там же — где произошло ее единственное свидание с Дедом. И стала его женой. Она — первая из интеллектуалок — родила на Земле ребенка: тогда это был подвиг.

— И продолжала любить дедушку?

— Нет. Одно чувство перешло в другое. Нашего сына было за что любить кроме того, что он сын Дана. Наверно — не сразу. И было, конечно, не легко.

Не только тогда. Ведь она же была намного старше его, моего сына: она же старше и меня. И мысль, что ему, а не ей придется расплачиваться за это, не давала ей покоя. Она не знала, что делать: расстаться с ним, пока не поздно, или заснуть в анабиозе, чтобы сравняться в возрасте.

— И выбрала…?

— Третье: она полетит в Дальний космос вместе с Ли и Ги на «Контакте», чтобы отправить сигналы Тем.

— Ба, а он, дядя Лал, долго будет ждать ее?

— Долго, девочка: полсотни лет — за это время на гиперэкспрессе пройдет лишь пять. Эта история — еще не кончилась.

Вот и все! Видишь: жизнь удивительней любого поэтического вымысла. И может быть, жизнь нашей Лейли станет легендой — о любви, вернувшейся на Землю.

— Да, ба!

Эя не напрасно ждала своего часа. Она не задавала себе вопрос: не рано ли? Нет: девочку недаром потянуло к произведениям, одно из которых продолжало светиться на экране.

И сразу многое стало доступным пониманию. Ведь можно видеть или слышать что-то каждый день — и не обращать внимания: потому что ничего не знаешь об этом.

… - Евонька, расскажи мне про своего сына, — Дэлия попросила об этом просто так, — главным образом, чтобы сделать приятное ей, своей Евоньке. Та, как будто, не рассказывала ничего нового — но сама Дэлия видела все какими-то другими глазами.

— А он был счастливым?

— Конечно: он же был самым лучшим космическим спасателем.

— Я не о том. Ведь он был таким добрым: кто-то, должно быть, сильно любил его?

Ева покачала головой: глаза ее стали грустными.

— Евонька, если бы он полюбил мою маму — раньше, чем папа — я была бы твоей внучкой. — Этого не надо было говорить — но откуда Дэлия могла знать!

Зачем-то на минуту в комнату вошла мама, — и лицо у Евоньки как будто окаменело. Мама почти сразу ушла, и следом, поспешно, Евонька — стараясь не глядеть в глаза. Мозг мгновенно пронзила догадка.

Почему так вышло? Ведь Ли — когда-то спас ее. И деда с бабой, и дядю Лала. Ну да: он же космический спасатель — редко бывал на Земле. А она в его отсутствие успела полюбить папу, друга ее брата. Потому-то она, Дэлия, появилась на свет. Но — все же — во всем этом было что-то несправедливое.

Должно быть — нет, значит — он улетел на Землю-2 из-за мамы. Теперь понятно: ведь когда-то она слышала, что его решение улететь туда было для многих неожиданным. Улетел один — друзей у него и там, конечно, много, но — рядом с ним нет жены: любимой — и любящей. Как же — живет он так? Ей стало до боли жалко его.

— Расскажи мне еще о своем сыне: я очень хочу послушать! — сказала она, оставшись поздно одна в своей комнате и вызвав ее. Ева говорила, — и Дэлии почему-то становилось все более обидно за него. — У тебя необыкновенный сын. Какой он добрый. Я бы смогла полюбить только такого, как он.

…Так и получилось: Ли незаметно заполнил все ее воображение. Когда-то в детстве, она сказала, что полетит вместе с Эриком на Землю-2: теперь она решила это твердо. Чтобы встретить там его.

Говорят она очень похожа на маму — вылитая, как она в том же возрасте: просто поразительно. Он сразу узнает — кто она. И если станет нужной ему, то будет ждать его — долгие годы. Как Лейли когда-то. Вместе с дядей Лалом, который будет ждать свою Лейли.

Она никому не говорила об этом, — даже Евоньке. Только однажды, когда та говорила о Ли, Дэлия сказала:

— Все будет хорошо.

Последняя.

Дан шел и щурился от яркого и ласкового весеннего солнышка. Голова его, совсем седая, была не покрыта. Снег на Земле таял, исходя веселыми прозрачными ручейками. Он шел, наслаждаясь солнцем, весной, легкостью.

Что ж, прошедшая часть его второй жизни, полученной взаймы от «неполноценного», донора-смертника с лицом Дочери и внучки Дэлии, была прожита не даром: нет больше доноров-смертников! Окончательно: с прошлой недели — всемирным голосованием вынесен полный запрет. Из оставшихся в живых доноров — никто уже не умрет не своей смертью. И это служит ему оправданием — он вернул долг другим «неполноценным»: бесправным, лишенным собственной воли и выбора жертвам утилитаризма.

Завершено создание СНН. Не было сложней системы на Земле — и дороже. Но в то же время — и необходимей: благодаря ей человечество обойдется без убийства тех бедняг.

Все!!! «Неполноценных» — нет!!! Все люди! И будут людьми: те, кому не повезло при рождении — постарается помочь Исправление.

Как во-время: сразу после многодневного праздника, которым ознаменовали возврат социального равенства и справедливости, человечество опять застыло у экранов, включенных по сигналу экстренного сообщения — найден способ прочтения послания Тех. Слишком простой, чтобы до него было легко додуматься, — настолько, что даже не верилось.

Среди лавины информации, освобожденной от сверхкомпактного сжатия — много того, что было непонятно. Судя по всему, цивилизация Тех — много выше цивилизации Земли. Но кое в чем — Земля шла на том же уровне. Интересно, что Те дали способ выхода на Контакт, который полностью совпадал со способом Арга и Дана.

Среди множества вопросов, на которые хотели получить ответ Те — об устройстве общества и взаимоотношениях внутри него: они давали возможность понять, что высочайший интеллектуальный уровень Тех неразрывно связан с не меньшим этическим.

Больше не было причин отлета «Контакта». Человечество — было готово к встрече с Теми: облик его более не был способен внушить отвращение своей бесчеловечностью — отпугнуть, остановить Тех.

Их борьба завершилась победой, и они все решили, что тоже могут со спокойным сердцем покинуть Землю. Потому что никому не хотелось расставаться с детьми — улетали Дэя с Уно и Рита с Миланом, тоже давно его дети. И даже Ева с Дзином, тосковавшие по Ли. А им с Мамой хотелось не расставаться и с внуками — Эриком, Дэлией и Ладой, которую Рита родила Милану и им после того доклада — сразившего Йорга. Еще ему хотелось посидеть на площадке в горах, где погиб тот Лал — Старший, оглянуться на прожитое здесь, на Земле, после возвращения, отчитаться в сделанном перед ним в себе. Наконец, обнять сына, невестку и внука: Марк взрослый уже — не исключено, что там есть уже и правнуки.

Да, неплохо бы! Но — нельзя! Нельзя покидать ему Землю, и неизвестно, можно ли будет — вообще. Это он отчетливо понял вчера: раздалось «Прест сбежал!» и заставило его, как Бранда, отказаться от своего решения.

Такой торжественный день! С утра в Зале Конгрессов началось всемирное собрание: в память Лала Старшего.

Дан выступил первым. С огромной речью — такой он не произносил со времени Дискуссии, хотя выступать ему пришлось бесчисленное множество раз. Он говорил о своем друге, чей гений возродил человечество на принципах добра и справедливости.

Как все слушали его! И единогласно — против меньше тысячи — проголосовали установить большую статую Лала в Мемориале Гения человечества.

Затем Дан внес предложение: назвать именем Лала Землю-2.

— Он первым вступил на нее!

Но тут слово попросил Арг:

— Учитель, это будет несправедливо: не он освоил планету. Он не виноват в этом — но все же! Справедливость требует, чтобы Земля-2 была названа именами ее преобразователей — твоим и Эи: пусть зовется она — Данэя!

— Мы не смогли бы это сделать, не появись у нас там дети — благодаря ему! Лал научил нас: он осветил наше существование радостью, — попытался возразить Дан.

— Так пусть звезда, Солнце-2, зовется — Лал! Пусть Лал светит на Данэе и обогревает ее! Разве это звучит не прекрасно, учитель? Не противься же! Я ставлю на голосование: одновременно название и планеты, и светила.

Дан еще пытался возражать, но никто, кроме Эи — даже близкие друзья, дети и внуки, не поддержали его.

— Хорошо: пусть! — наконец уступил он.

…А Арг почему-то оставался на трибуне. Когда стихли приветственные крики после того, как на экранах Зала Конгрессов загорелись результаты голосования, он снова заговорил:

— Отмечая память Лала — как человека, благодаря которому вернулось не только то, что сказал мой учитель Дан, но еще множество замечательных вещей — я хочу справедливости ради полностью отдать должное и тому, благодаря которому все это стало возможным и было осуществлено — самому учителю Дану. Я считаю, что человечество может позволить себе в порядке исключения — до конца оправданного — установить статую самого Дана в великом Мемориале. Пусть будет она того же размера, что памятник Лалу, и на постаменте написано: «Открыл гиперструктуры, осуществил экологическую революцию на Данэе и социальную революцию на Земле». Кто — за?

Буря рукоплесканий, и бешено скачущие на табло-экране цифры: миллиарды — за, десятки против — но среди них и его, Дана, голос. Дождавшись, когда цифры замерли, он поднялся:

— Благодарю за честь. Но я — не хочу! Я живой еще — я еще не все сделал: рано меня селить в Мемориал. И — хватит! — Он сразу ушел — опечаленный.

Люди еще не поняли что не все можно! А Арг? Забыл он, что ли, их давнишний разговор?

… - А ведь ты прав, учитель! Я это — не сразу понял: мне только нравились твои ребята, но остальное — казалось лишь данью твоей любви к безвременно погибшему Лалу.

— И какие же выводы сделал ты для себя, дорогой мой ученик?

— Что — если бы ты обладал большими правами по сравнению с другими, уступающими тебе в понимании действительности, события совершались бы быстрей, — а значит, предоставление тебе этих прав практически целесообразно.

— То-есть: мне не требовалось бы прежде убедить всех — или хотя бы, решающее большинство?

— Конечно: решающее значение имел бы твой голос!

— Вопреки воле всех остальных?

— До какого-то момента — пока не убедятся, что ты прав.

— Мудрец, управляющий человечеством?

— Хотя бы и так!

— Ты вычитал эту мысль у Платона?

— Это какой-то древний философ? Когда мне было?

— Я так и думал.

Пришлось с ним вновь фундаментально побеседовать. Казалось, он понял.

…Может быть, тогда и понял. А потом забыл: главным для него были практические задачи, которыми он занимался. Да, практик он замечательный, изумительный организатор — но дальше своих задач почти не видит. Не зная как следует историю, не интересуясь философией, не видит и возможных последствий грандиозных практических действий, которые он в силах совершить. Кругозор Арга узок, — но при его способностях он может натворить такого…!

Глаз и глаз нужен за ним! Чтобы он — или если не он, другой, подобный ему — как-нибудь не положил под ноги своим великим задачам все что угодно: равенство, человечность, демократию, — он сделает это почти незаметно для самого себя, совсем не думая о вреде своих деяний. Бессознательно: он не Йорг, бывший идейным апостолом того, против чего восстали разум и совесть Лала; но и их сторонником Арг стал главным образом из-за любви к нему, Дану, и обоим его детям.

А это — недопустимо. Потому что то, что проявляется в Арге, еще, к сожалению, живо в очень многих — приглушенное, но не умершее. И если это будет оставаться, то сохранится опасность возрождения социального неравенства еще в какой-то неожиданной форме.

Нет! Этого больше не должно быть. Люди с младенчества должны впитывать в себя понятия человечности и социальной справедливости, которые всегда должны быть неотъемлемыми свойствами их. А как же иначе: ведь в этом только и проявляет человечество свое единство.

И несчастье, случившееся с любым, должно брать на себя оно все. Разве виноваты те, кто при рождении не получил достаточно высокие способности? Нет! Это становится так же понятным и естественным, как когда-то помощь тем, кто пострадал от пожара, неурожая или других стихийных бедствий — долг делиться с теми, кто лишен того, что ты имеешь.

Социальный процесс должен иметь свою СНН, которая поможет во-время заметить опасные симптомы заболевания общества. Конечно, это не сможет делать никакая киберсистема — этим должны заниматься люди, вооруженные знанием истории и философии — и не только: еще — подлинной, глубокой человечностью. Необходимо создать эту СНН, а пока — он не имеет право покинуть Землю.

Там, на Земле-2 (на Данэе, вспомнил он и усмехнулся: а ведь тебе, нечего скрывать, все-таки не неприятно, что ее назвали именем твоим и Мамы; лучше бы, однако, если бы сделали это уже после вашей смерти) его присутствие не обязательно. Колония землян пока немногочисленна и состоит в основном из молодых — воспитанных на новых принципах. Основу человечества еще достаточно долго будут составлять живущие на Земле: именно здесь необходимо искоренить возможность возврата социального неравенства.

Это вопрос, который никогда не станет праздным, ибо оно имеет естественный источник — невозможность абсолютного равенства вообще: равенства способностей. Все люди — различны: и это прекрасно, так как дает возможность каждому трудиться плодотворно в своей области. И уровень способностей — вещь не вполне определенная; иногда менее способный — по своему складу или каким-то мелким особенностям более подходит для решения очередной задачи: он делает открытие.

И все же уровень способностей успел стать основным источником авторитета для других. Это явление должно иметь свои пределы: не переходить грани дозволенного, превращаясь в деспотию авторитетов, которая может оказаться не менее губительной, чем любая другая. Демократия не должна быть формальной — она не только право, но и обязанность каждого: каждый сознательно и компетентно обязан решать вопросы, касающиеся всех, полностью неся всю ответственность. И…

От раздумий оторвал крик:

— Эй, дедушка! Держи!

Дан обернулся. Прямо к нему по просохшей под весенним солнцем площадке бежал малыш лет четырех, крепкий бутуз, и гнал ногой большой яркий мяч.

— Лови, дедушка! — он ударил по мячу. Дан перехватил и отправил его обратно малышу, а тот поймал его и снова отправил Дану.

Старейший ученый Земли и малыш носились по площадке, ловили и били по мячу. И оба заразительно смеялись.

Дети! Дети были теперь повсюду, со всеми. Казалось, теплая радостная весна снова пришла вместе с ними на Землю — этими маленькими существами, требующими ласки и дающими в ответ тепло, без которого люди стали дичать.

Москва, Россия.

Примечания.

1.

Лермонтов «Сашка».

2.

8 градусов Цельсия.