Записки фельдшера.

«Скорая», примите вызов!

— «Скорая помощь», семнадцать.

— «Скорая», десять, слушаю вас.

— «Скорая», двадцать один. Что случилось?

Голоса диспетчеров переплетались в воздухе большой комнаты, оборудованной под оперативный отдел. Все четыре линии телефонов «03» давали о себе знать почти каждую минуту, наполняя помещение звоном телефонных аппаратов. Периодически в этот шум вклинивалась рация, наполняя помещение статическим треском и воем атмосферных помех.

Старший врач потянулась в кресле, с неудовольствием отметив, как хрустнула спина. Годы, чтоб их… Бригадная работа давно позади, но последствия ее до сих пор напоминают о себе. Остеохондроз, к примеру, уверял, что ночные холода и ветры, нагрузки на неловко изогнутую спину при переноске носилочных больных из бараков и захламленных квартир не забыты и полностью зачтены уставшим за шестьдесят третий год жизни позвоночным столбом. Гортань болезненно вздрагивала и нервно требовала бронхоспазмалитиков, стоило из коридора пахнуть гипохлоритом, которым санитарки щедро драили полы и стены станции. Бронхиальная астма с аллергическим компонентом на это чудное дезсредство, прошу любить и жаловать. Локтевой сустав правой руки сдержанно ныл, намекая, что серая кромка туч на горизонте не просто так, а скоро рухнет на головы реками грязной ливневой воды. Надежда Александровна потерла локоть здоровой рукой, безуспешно стараясь прогнать так некстати проснувшийся болевой симптом. После того вывиха на вызове, когда они с Олей еле унесли ноги от разгневанного отказом наркомана, суставные боли стали непременным атрибутом ее долгой жизни.

В преддверии суточного сидения в кабинете хотелось спать уже заранее, прямо с утра, не дожидаясь даже обеда. Позже, ближе к полудню, когда пик вызовов спадет, можно будет подремать на диванчике. За эти годы она научилась засыпать даже под голоса диспетчеров.

— …что у вас случилось? Давно? Хорошо, говорите фамилию. Фамилию скажите. Мужчина, я не просто так спрашиваю! Есть мне разница!

— …куда — к нам? Морская, 16. Нет, еще не выехали, свободных бригад нет. Так нет! Что? Женщина, не надо ругаться, я же с вами нормально разговариваю. Ждите…

— …адрес какой? Где будут встречать? Встречать, спрашиваю, кто и где будет? Что? Да откуда я знаю, где вы живете?

Все одно и то же, день ото дня. Людская злость и раздражение так и плещут из телефонных трубок. Не надо быть психологом, чтобы знать, что с человека в страхе — не важно, за себя или за своих близких — мгновенно слетает тонкая шелуха цивилизованности, полностью обнажая то зубастое звериное эго, которое выжидающе таится в глубине нейронных связей. Редко, очень редко, встречаются те, кто, вызывая бригаду «Скорой помощи», не срываются на мат и оскорбления. И не названивают через каждые три минуты, выясняя, выехала ли бригада.

— Сам пошел! — рявкнула Марина Афанасьевна, с грохотом бабахая трубкой о телефон. — Козел драный, твою…

— Марина! Выражения!

Диспетчер зло фыркнула, отворачиваясь. Надежда Александровна не стала развивать инцидент — слишком уж обыденной является ситуация. Надо поистине иметь стальные нервы, чтобы работать фельдшером по приему вызовов. И, в частности, терпеливо выслушивать в свой адрес различные оскорбления и угрозы, как невнятные, так и вполне конкретные, по двенадцать часов кряду.

— «Скорая», двадцать один. Да, «Скорая», что… Куда? Да говорю же вам, выехала бригада, встречайте! Да откуда я знаю, где они! Пробки на дорогах, мы же не на вертолете к вам…

Даже в кабинете старшего врача было слышно, как орет на том конце провода вызывающий. Диспетчер Надя брезгливо сморщила носик, выслушивая в свой адрес очередную волну грязи, после чего положила трубку.

— Что пообещал? — поинтересовалась Марина Афанасьевна.

— Я тебя, сказал, пробл…шка, сегодня найду и матку вырву. И еще кое-что.

Надежда Александровна вздохнула.

— Надюша, а что там?

— Живот болит, сказал. Три дня как. И жидкий стул примерно столько же.

— Ясно…

Требовательно зазвонил старый дисковый телефон, стоящий по левую руку. В отличие от мелодичных диспетчерских «Панасоников», этот загрохотал так, что старший врач чертыхнулась.

— «Скорая», старший врач.

Алло, это вы там главная? — требовательно ввинтился в ухо женский фальцет.

— Там — это где?

На «Скорой» вашей!

— В данный момент — да.

Ваша фамилия?

— Васильева Надежда Александровна. Я вас слу…

Сколько можно врачей ждать?! Здесь мужчину рвет уже двадцать минут, звонили уже три раза, сначала не брали трубку, потом сказали, что врачи уже поехали! Их до сих пор тут нет, я встречаю! У вас совесть есть?

— По какому адресу вызывали?

Самшитовая, 26, тут мужчине во дворе плохо, они водку пили, и его теперь рвет прямо в детскую песочницу! Кто это все убирать будет, интересно мне з…

— Секунду, — поморщившись, прервала ее Васильева. — Марина, что там с вызовом на Самшитовую?

— Сейчас. Бригада четырнадцать, ответьте «Ромашке».

Рация молчала.

— Бригада четырнадцать, один — четыре, «Ромашке» ответьте!

Отвечает бригада четырнадцать, это водитель, — донеслось в кабинет через окошко.

— Где врач, Валера?

На вызов с фельдшером ушли… а, вон, идут назад.

— Позови ее.

Ну что там? — оживилась собеседница в трубке.

— Подождите, сказала.

Слушаю, «Ромашка», — раздался в диспетчерской искаженный расстоянием голос Милявиной.

— Офелия Михайловна, вы где находитесь?

На месте вызова, где же еще?

— Тут звонят встречающие, говорят, что бригады до сих пор нет.

Пусть глаза свои разуют! — вспылила Офелия. — И встречают где положено, а не у черта на куличках!

— Ясно, четырнадцатая. Что с больным?

Отравление суррогатами алкоголя, повезем в «тройку».

— Вас поняли, везите. Надежда Александровна?

— Слышала, — Васильева поудобнее перехватила трубку. — Женщина, вы меня слышите? Бригада больного уже обслуживает, вы где встречаете?

В трубке раздалось змеиное шипение, сменившееся гудками отбоя.

— Извинилась? — насмешливо поинтересовалась Марина Афанасьевна, откладывая рацию в сторону.

— И торт обещала испечь, — улыбнулась Надежда Александровна. — Марин, у нас кто на станции?

— «Шоки» и «психи».

— Милявину после госпитализации пригласи сюда, пусть для амбулаторных хоть кто-то будет. И Зябликова тоже, хватит ему по Цветочному шарахаться.

— Хорошо.

Зазвонил телефон диспетчера.

— «Скорая», десять, — взяла трубку Оля. — Слушаю вас. Что? Что? Какой адрес? Да, мы приняли вызов, сейчас нет свободных бригад. Жалуйтесь, ваше право. Что? Да сама ты б…дь!

Привычно грохнула трубка о рогульки.

— Оля!

— Вы слышали, кем она меня…

— Оля, прекрати, сказала! Все эмоции после смены, ладно?

Телефон у Оли зазвонил вновь.

— «Скорая», де… — начала диспетчер. — Женщина, да сколько можно звонить, я же вам русским… Хватит орать!! Я тоже орать умею!

Васильева быстро вышла из кабинета и толкнула дверь в диспетчерскую, подходя к разъяренному фельдшеру. Оля, увидев ее, щелкнула кнопкой громкой связи.

Да, было что послушать!

Да у вас во дворе две машины стоят! — заходился в крике женский голос. — Кому вы брешете, я же с окна все вижу!

— У меня свободных бригад нет! — рявкнула Оля. — Ждите!

Я вас там всех попересажаю, сволочи! У меня бронхиальная астма, на такие вызовы вы обязаны выезжать сразу же!

— На чем я к вам выеду? На такси?

Да мне плевать, на чем! Вы должны!!

— Я вам ничего не должна!

Так, девушка, вашу фамилию и номер! Я буду жалобу в Горздрав писать! Фамилию!!

— А адрес домашний не нужен?

— Тише, тише, Оленька, — Васильева протянула руку. — Дай я поговорю. Слушаю вас.

— Что — «слушаю»?! Кто это?!

— Это старший врач смены Васильева Надежда Александровна. Я вас слушаю!

— Это я вас слушаю! Что у вас там за курвы работают?! У меня бронхиальная астма, я инвалид, а «Скорую» уже сорок минут жду! Я уже дышать не могу, вы понимаете или нет?!! Вы на такие вызовы выезжать должны немедленно, а уже сорок минут прошло! Сорок!! Тут сдохнуть можно от вашей…

— Что вы принимали из препаратов?

Что?

— Я спрашиваю, какие вы препараты приняли до приезда бригады?

Какие, нахрен, препараты?! Я ды-шать не мо-гу, понимаете вы это или нет, идиотка!

— Судя по тому, как вы кричите, у вас с дыханием все в порядке. Поэтому я и спрашиваю, что вы принимали. Я же вам не грублю.

Вы там что, издеваетесь все, что ли?! Я этого не оставлю, я к вашему начальству пойду, вы у меня все вылетите с работы, ясно?

— Да ясно, ясно. Вылетим. Но ответьте мне все-таки, чем вы обычно снимаете приступ?

В трубке воцарилась кратковременная тишина.

Эуфиллин я принимаю! — наконец бросила женщина. — В таблетках, которые участковый назначил. Довольны?

— Прекрасно. У вас он еще остался?

Нет! Я утром выпила последнюю, а сейчас задыхаться стала!

— А из ингаляторов что-нибудь есть — сальбутамол, беротек?

Беротек. Мне он плохо помогает!

— Сегодня принимали?

— Да, принимала! Он плохо помогает, вы это можете понять? Через час все снова начинается!

— Но помогает же? Вот и купируйте одышку беротеком, пока приедет бригада. Сейчас на станции сейчас свободных нет. Те, что есть — это специализированные. Мы не имеем права отправить к вам реанимационную бригаду, потому что если сейчас кто-нибудь вздумает утонуть, повеситься или отрубить себе палец, нам некого будет посылать. И тогда нас точно пересажают за то, что мы отправили спецбригаду на непрофильный вызов.

Мне что — палец себе отрубить, чтобы вы приехали?

— Не надо ничего рубить. К вам приедут в любом случае, раз вы нас вызвали. Просто все бригады сейчас на вызовах — поймите нас! Если мы пошлем «реанимацию» к вам, а где-то автоавария случится — с родными погибших из-за своевременного неоказания медицинской помощи кто объясняться будет? Вы? Возьмете на себя смелость сказать людям, потерявшим родных, что противошоковая бригада в этот момент снимала вам приступ бронхиальной астмы, который вы и сами в состоянии снять?

В динамике телефона что-то отчетливо хрустнуло, и потянулись частые гудки.

— Сука, а? — прокомментировала Оля. — Я эту мразь хорошо знаю, не первый день звонит. Лень ей в аптеку шлепать, так «Скорую» вызывает…

— Оля, Оля, — Васильева умоляюще протянула руки. — Я тебя прошу! Ну, пусть сука, пусть мразь, пусть вызывает! Но не ори на них только.

— Да зла не хватает, Надежда Александровна! Талдычишь им одно и то же каждый раз!

— Все равно не убедишь. Уж поверь моему опыту — пока не оказана помощь больному, он, как и его родные, с бригадой разговаривают на разных языках. Когда они все на эмоциях, им что-либо объяснять бес-по-лез-но! Не поймут, по той простой причине, что не хотят понимать! В них эмоции бурлят, как правило — негативные, и они требуют выхода. На кого? А на «Скорую», тем более что повод шикарный — долго едут.

— Да трахала я их эмоции!

— Нельзя, Оленька. Это от тебя не зависит, как ни жаль. Приведу пример…

Диспетчерская притихла, с интересом прислушиваясь.

— Пример такой. Когда человек перепил, его что? Тошнит, правильно? Что ему делать остается?

— Вырвать, — хмыкнула Оля.

— Вот-вот, — согласились Васильева. — Хоть и противно, зато полегчает. Наклоняется он к унитазу, два пальца в рот, к корню языка — и процесс пошел! А скажи мне, его остановить в этот момент реально?

— Нет, наверное.

— Нет наверняка! Если уж он начал, то не прервется, пока не завершит то, что начал. Зато когда завершит — станет как агнец божий, тих и кроток.

— Ну и..?

— Это касается и нас с вами. Долго едущая бригада для них — это те самые два пальца. А кто мы с вами — сами додумайте.

Диспетчера молча смотрели на старшего врача.

— Значит, — негромко сказала Оля, — эти все… будут на нас свою всю свою дрянь выливать и дерьмом обмазывать, а мы только утираться? Мы что, унитазами здесь работаем?

— А что делать? Моем же мы желудки больным, не морщимся. Считай, что это тоже разновидность медицинской помощи. Промывание мозгов. Более противная, более тяжелая, более унизительная процедура. Но необходимая.

Васильева тяжело вздохнула и направилась в свой кабинет.

Нелегко быть старшим врачом. Нелегко нести на себе весь груз ответственности за работу всей подстанции, каждой конкретной бригады, каждого врача, ставящего диагноз, каждого фельдшера, прокалывающего убегающие от иглы вены, каждого водителя, продирающегося сквозь непробиваемые автомобильные пробки, каждого диспетчера, срывающегося после ливневого душа грязи, вылитой на него испуганными и злыми от своего страха людьми.

Нелегко.

Но иначе нельзя. Нет перерывов в работе «Скорой помощи». Нет выходных, нет праздников, нет больничных и нет отгулов. Двадцать четыре часа в сутки люди, набирающие заветные цифры «03», должны слышать: «Вызов принят, ждите, бригада будет». За всем этим стоит один-единственный человек, отвечающий за все. И волей судьбы сейчас, на данный момент, этот человек — ты. Ты не имеешь права на ошибку, не имеешь права на эмоции, не имеешь права на усталость и раздражение, на болезненное состояние. Ты имеешь только обязанности, которые нельзя обойти и игнорировать.

Надежда Александровна слабо улыбнулась, входя в свой кабинет. Работа… Ненавистная, утомляющая, вредная — все равно она дорога. Слишком много лет ей отдано, слишком много сил затрачено, слишком много души в нее вложено, чтобы отречься от нее. Кто-то из медицинских бардов сказал: «Мы своим здоровьем платим за бесплатность медицины всей». Эти слова достойны того, чтобы высечь их в граните, изваять в золоте, выжечь каленым железом…

— Надежда Александровна, — позвала Надя в окошко. — Вам сейчас позвонят со станции переливания крови — там что-то не так с доверенностью у водителя.

— Переводи звонок.

Васильева бросила беглый взгляд на часы.

Смена продолжалась…

Я — фельдшер.

Странная штука — жизнь. Никогда не знаешь, как она повернет тебя, как распорядится твоей судьбой, в какие дебри кинет, на что обречет. Глуп тот, что искренне считает, что у него будущее известно на десять лет вперед. Глуп, глуп. Даже на десять минут вперед — и то загадывать смешно. Уж сколько рассказано историй на тему, когда кто-то вышел за сигаретами из дома и через два часа уже женился на их продавщице, да еще и умотал в Таиланд ближайшим рейсом для регистрации брака. Жизнь непредсказуема. И я в этом убедился на собственном опыте.

Вот скажите, что я, студент психологического факультета, сейчас делаю в санитарной «Газели»? Отвечу — придерживаю ногами терапевтический ящик, одной рукой держусь за переборку, а второй — за привинченную к ней ручку, и при этом оживленно верчу головой, вслед за фельдшером и водителем, разыскивая нужный дом. Время ночное, на улице капризная южная весна, по городу уже третью неделю ползут густые морские туманы, жрущие цветущую алычу и яблоню. Странное времяпровождение для будущего психолога, правда? Так что я тут делаю? А я и сам не знаю. Вот так вот сложилось. Прошлым летом я, закончив очередной, четвертый по счету, курс, тщетно искал работу, чтобы не клянчить деньги у родителей — хватит уже, двадцать лет, пора и самому их добывать. Нет, работа была, но как-то не прельщала — грузчик, курьер, рекламный агент и прочая тоска, подразумевающая ежедневное тяжкое вкалывание под палящим солнцем в обмен на такие гроши, от которых с фырканьем даже бомж отвернется. Хотя и эти, незавидные на первый взгляд, перспективы очень быстро оказались недостижимыми — я же был не единственным студентом, который хотел летом работать. Так вот, в июне месяце оказался я без работы, без занятий, без карманных денег (просить у родителей все же не позволила гордость) и был полон мрачных дум о грядущем курортном сезоне с пустотой в кошельке (что подразумевало, в свою очередь, массу пропущенных интересных мероприятий, которых от сезона и ждали), когда мне позвонил друг и предложил дикую на первый взгляд, работу — санитаром на «Скорой». Сначала, помнится, я лишь похихикал. Действительно, где я, будущий кабинетный Фрейд, и где экстренная медицина, о которой я лишь смутно что-то знал по советским фильмам и западным сериалам? Во-вторых, все было слишком ажурно, чтобы казаться правдой, в первых — слишком уныло и серо, чтобы вдохновиться. Ну и немаловажен тот факт, что я к медицине никаким боком, как в плане знаний, так и в плане навыков. И в родне ни одного медика, к слову.

— Да ладно тебе, Андрюха, не кривляйся, — убеждал меня в трубке басок друга. — Санитар — это не врач, вся его работа — сумку таскать, карточки писать да машину мыть. Сутки через трое, не упаришься. А? Да и работа поинтереснее, на больных посмотришь, с сотрудниками нашими познакомишься, а они у нас истории рассказывают — ууу, закачаешься. И три с половиной тысячи в месяц за шесть суток тебе лишние будут, что ли?

Остальное время я ломался только для виду. Да, сумма не то, чтобы хорошая, но неплохая для человека без образования и опыта. Плюс, действительно, подкупал тот факт, что трое суток между дежурствами у меня будут свободными, для всяких там «погулять» (в прочих вариантах рассматривалась только ежедневная работа пять, а то и шесть дней в неделю, какие там гульки…). А еще рассказы… знал он, зараза такая, что я человек общительный, охочий до всяких интересных историй. В общем, на следующий же день я, студент психфака, потопал на подстанцию «Скорой помощи», зажав во вспотевшей от волнения ладони папку с санитарной книжкой, паспортом, копиями школьного аттестата и даже водительских прав — это было мое первое официальное оформление на работу, и я понятия не имел, что нужно.

А потом — выездная бригада. Сначала я дичился, как и любой новичок, попавший в спаянный долгой работой коллектив, где свои разговоры, свои интересы и свои порядки. Помню, на самом первом дежурстве, запуганный до крайней степени незнакомой и даже чуждой мне атмосферой, стиснув зубы и нахохлившись в углу комнаты отдыха, пообещал себе, что буду молчать всю работу, сидеть тихо, дышать беззвучно и таким вот образом как-нибудь доработаю до осени.

Не получилось. Коллектив действительно попался интересный, тут мой друг оказался прав на сто процентов. И работа куда увлекательнее, чем разгрузка фуры с морожеными цыплятами на товарном дворе хладокомбината. Я отработал одну смену, отработал вторую, отработал третью — и тут неожиданно поймал себя на том, что уже с нетерпением жду четвертой. Было тяжело, куда деваться от этой суровой правды — лето, наплыв отдыхающих, курортный сезон, неизбежный подъем кривой кишечных инфекций, но эта тяжесть как-то скрадывалась тем, что после любого, даже самого выматывающего вызова можно было присесть на краешек скамьи (в центр пока что стеснялся), с удовольствием вытянуть гудящие от усталости ноги и открыть пошире уши, потому что кто-то уже из врачей, затягиваясь горьким дымом сигареты, азартно рассказывал подробности только что обслуженного вызова. А вот это я был готов слушать часами, и даже «сдергивание» нашей бригады на очередной вызов раздражало не потому, что впереди предстоит получасовая езда, подъем на этаж и жалобы больного человека, а только из огорчения, что история останется недослушанной.

Заразил меня друг. Лето закончилось, пришла осень, пятый курс и пора учебы. И я снова поймал себя на нетипичной для себя мысли, что изучение психологии уже не вызывает у меня прежнего интереса. Сидя на лекции и слушая очередные подробности о теориях личности и бихевиоризме, я вспоминал ночные вызовы, черную сопящую резину кислородной маски, шумное клокотание дыхания пациентки и просящий взгляд уже блекнущих глаз. После снятого отека легких этой ночью, первого в моей жизни, после часовой возни в заставленной до тесноты квартире, после дикой боли в спине (бабушку спускали с шестого этажа на одеяле, с носилками бы просто не развернулись), после тряски по дороге, когда одной рукой я держал маску на лице пациента (крепежные жгуты отсутствовали), другой — саму пациентку, после опустошающей, но приятной усталости, когда она была передана врачу стационара, после всего этого — вопросы многозначности определения понятия «личность» казались мне мелкими и скучными. Я открыто зевал, лекцию слушал вполуха и рисовал на последней странице тетради несущуюся с «мигалками» нашу санитарную «Газель»…

* * *

Меня предупреждали, и неоднократно, дошутишься, мол, но куда там! Ну, неинтересно мне в институте! Тем паче, что наш институт вскоре после моего поступления сменил и название, и преподавательский состав, и учить нас стали уже не практической психологии, а не пойми чему. Моя вина, но я частенько не ходил на лекции теперь, а дежурил на бригаде сутками. Так было и сегодня, когда пришел однокурсник Стас и порадовал меня, что злостных «непосещальщиков», в числе которых был и я, вызывает сегодня учебный совет — на разбор полетов. Суть данного разбора мне была понятна уже, без присутствия на нем: соберется коллегия маститых дядей и тетей и займется художественным разносом сникших под градом зловещих обещаний студентов. Нет, не хочу! Лучше доработаю смену.

— Андрюха, не гневи Бога, а? — угрюмо сказал Стас. — Мы там с тобой сегодня будем звездами программы, за неявку вообще вышвырнут. Пошли, чего уж там…

Куда мне было деваться? Отпросился у старшего врача, поехал в институт. Перед дверями деканата с потерянным видом бродили еще пятеро таких же счастливцев, как и я, все лицами демонстрировали всем любопытствующим разнообразие оттенков бледного цвета. Я постоял, прислушиваясь к шорохам за дверями: там рассаживался учебный совет. Слышны были негромкие голоса: «Ну что, всех сразу или по одному их будем запускать?». Кто-то, хмыкнув, солидным голосом ответил: «Давайте по одному». Ага, ну разумеется. Удовольствие же надо растянуть, да и пинать толпой одного куда удобнее.

И, разумеется, по всем канонам жанра и закону подлости, первым был я. Большая комната с зашарканным паркетом, столы, стоящие буквой «П», десять человек, смотрящих на меня так, словно я был мерзким насекомым в дорогом блюде. Мой руководитель дипломного проекта, захлебываясь, рассказывала мрачно кивающим начальникам, какой Шульгин разгильдяй, как он злостно уклоняется от бесконечных консультаций по поводу написания дипломной работы, не появляется на лекциях, не замаливает грехи и вообще не хочет учиться. Как такого земля носит? Во время этой страстной речи, то и дело разбавляемой негодующими репликами декана я стоял, дрожа от злости, и не знал, куда девать глаза. Возражать очень хотелось, но это было небезопасно, да и смысл этого? Здесь сейчас собрались все эти уважаемые люди вовсе не для того, чтобы выслушивать мои оправдания, их они за свою многолетнюю работу, полагаю, наслушались достаточно.

— Шульгин, значит, — зловеще изрекла заместитель проректора. — Ну-ну. Молодец, что скажу… Полгода до выпуска вас в качестве специалиста, а вы вот такое вот устраиваете.

— Да он мне уже за эти пять лет все нервы вымотал! — вставил декан, раздраженно выправляя манжеты из рукавов пиджака.

Я вяло удивился. До этого я учился только на «четыре — пять», а тут вот так вот оказывается, с первого курса я в раздолбаях хожу.

— А он еще и на лекции сегодня не был моей, — добавила керосина в огонь руководитель практики.

Пришлось выслушать порцию ненависти еще и за пропущенное занятие по психологии управления. Невосполнимая потеря, а как же! Ох, подмывало рассказать, что наша любезная Розалия Хакимовна в этой самой психологии менеджмента (слово она это с особым кайфом произносила как «мэнэджымент») соображает так же, как, пардон, свинья в апельсинах, а тот бред, который она нам гонит на лекциях, не что иное, как пересказ унылых статей про всякого рода биллов гейтсов и иже с ними, почерпнутых из развлекательных журнальчиков. Но я промолчал. В такие моменты молчание очень выручало, и я в полной мере воспользовался им, пока мое имя теребили, как терьер тряпку, обещая мне всяческие проблемы в учебе, личной жизни и вообще.

— Шульгин! — резюмировала, натешившись, зампроректора. — Может, отреагируете?

Я молча смотрел на нее. Это раздражало, и заместитель начала горячиться.

— Вы вообще как себя чувствуете?

— Нормально.

— Нормально? То есть сейчас вы стоите тут перед нами, в полной мере сознаете, что вы уже одной ногой на отчислении — и вы себя чувствуете нормально?

— Может, мне порыдать для приличия? — Сначала мне показалось, что это сказал кто-то другой. Но голос был мой. И произвел он вполне ожидаемый эффект.

— Шульгин! — рявкнул декан. — Вы хоть понимаете головенкой своей, что вы через несколько месяцев уже должны будете работать! И кем мы вас выпустим? А?

«Кем учили, тем и выпустите», — хотелось дать злобную отповедь. Но я снова промолчал.

— Или вы уже не собираетесь работать в психологии?

— Не собираюсь.

Голос этот снова был мой. Я ошалел сам от себя и от своей храбрости. Или глупости. Ошалел и декан — вопрос-то был задан риторически, ответа не требовал. Тем более — такого.

— То… то есть как? Вы хотите сказать, что после того, как мы пять лет угробили, чтобы вырастить из вас специалиста… — Он запнулся, обуреваемый то ли правдивым, то ли показным, но — гневом. — И вы не собираетесь работать?

— Нет, не собираюсь.

— Почему?

— Разочаровался.

Не помню, как я вышел из того кабинета, помню лишь, как прислонился к холодной стене коридора, прижавшись к ней пылающей щекой. Помню еще, как меня теребили за рукав ждущие экзекуции собратья по несчастью, требуя подробностей. Помню, как лупили по жестяному карнизу капли разошедшегося вдруг дождя и слабый рокот грома где-то вдалеке. Помню какую-то странную легкость, не облегчение, нет, а именно легкость, словно мое тело и впрямь стало ватным, как борода Деда Мороза. Что-то такое испытывает, наверное, человек, который уже год ждал смертного приговора и наконец его услышал. Даже роковая, но это все равно — определенность.

— И что теперь, Андрюха? — тоскливо спросил мающийся Стас.

— Будем посмотреть, — задумчиво сказал я.

Дождь грохотал все сильнее.

* * *

— Ты рехнулся? — изумился Костя, мой напарник. — Нет, серьезно — рехнулся?

Я лишь зыркнул на него, не отвечая. Надоело уже. Каждый, кто слышал мои речи, реагировал именно так. И Костик, как я надеялся, будет счастливым исключением, ан нет — он точно так же выпучил глаза, словно я только что сообщил, что собираюсь дать обет безбрачия, совершить кастрацию тупым ножом и удалиться в монастырь для постящихся гермафродитов.

— Андрюха, ты что творишь вообще? Вроде бы парень не дурной, мозги твои где?

— Да при мне они, — не выдержал я. — Под волосами! Кость, хоть ты не зли, а?

Напарник раздраженно закурил очередную «Приму», наполнил салон санитарной машины зловонием дешевого табака. Как он эту дрянь смолит, да еще в количествах, которые не то что лошадь — кашалота угрохают, ума не приложу. Сегодня я для разнообразия работал в составе полной, следовательно — врачебной бригады, Константин перебрался из кабины в салон, и ему ничего не мешало трепать мне нервы всю дорогу до места вызова. Чем он с удовольствием и занимался, на правах старшего брата, которого у меня никогда не было.

— Да пойми ты, — обреченно начал уже осточертевшую тему я, — что не лежит душа у меня к этой психологии. Да и перспективы — какие? Детский сад, школа, центр реабилитации? Тесты, субтесты, графики, корреляции-компиляции? Не мое это! Не перебивай! Не мое это, говорю — сидеть и бумажками шуршать. Я не говорю, что эта работа неправильная или бесполезная, но мне она не по душе. А вот это все, — я широким жестом обвел еще мокрый после дезинфекционных натираний салон «Газели», — мне нравится. Так зачем я должен получать бесполезное образование и еще год учиться профессии, в которой я все равно работать не буду?

Напарник яростно затянулся так, что, казалось, дым повалил у него даже из ушей.

— Андрюха, ты тоже пойми — эта работа неблагодарная. Благородная, может, не спорю, но неблагодарная и вредная. Ну, отработаешь десять лет, двадцать, тридцать, если повезет — а потом спишут тебя на берег с пиелонефритом, простатитом, гипертонией и инфарктом вдогонку. И ни одна б… — он осекся — врач Майя Игоревна Таганина (она же — Театр, в честь одноименного храма актерского искусства на Таганке) очень не любила матерной ругани, — никто тебя и не вспомнит завтра. На кой хрен она тебе нужна? Умный парень, с высшим образованием почти? Э?

— Плевать.

— Это тебе сейчас плевать, салага. Пока молодой и не огреб еще от выездной работы по самые уши. А когда в этом болоте завязнешь, не поплюешься особенно.

— Константин, а чего ж ты тут тогда плещешься, в болоте этом? — ехидно спросил я. — Вынырнул бы, да пошел куда в другое место.

Остатки сигареты полетели в окно. Туда же — и непременный плевок, завершающий каждый акт курения этой гадости.

— А мне уже поздно, — угрюмо ответил напарник. — Восемнадцать лет на «Скорой» — это тебе не с крыши…

— Мальчики, готовы? — раздалось из кабины. — Подъезжаем.

— Готовы, — отрывисто отозвался Костя, доставая из кармана робы две пары перчаток. Одну он перекинул мне на колени, вторую с особым шиком (я в очередной раз крякнул от зависти) натянул на руки двумя отработанными движениями, звонко шлепнув латексом по коже запястий. Разумеется, я с ними возился не меньше двух минут, пока мои пальцы, словно издеваясь, лезли не в свои отделения. Когда я все же закончил, ворчуна Кости уже не было — передо мной сидел Константин Марков, фельдшер высшей категории, двенадцать лет отработавший на бригаде реанимации. Уж не знаю, когда он успел открыть и переворошить укладку, но мне в руки сразу впихнулись четыре бинта, четыре же стерильные салфетки и венозный жгут. В его карманах, это я знал точно, уже готовы к бою были периферические катетеры, ножницы, фонарик, упаковка ампул с адреналином, кроостанавливающий зажим и бог знает что еще.

— Кислород, кардиограф, — коротко бросил он, перегибаясь за носилки и выволакивая дерматиновую сумку, где хранился мешок Амбу.

Над головами у нас несколько раз тревожно взвыла и потухла на тянущей тягостной ноте сирена, разгоняя мельтешащих в окнах людей. Машина сбавила скорость.

Я рванул ящик шкафа за носилками, извлекая оттуда брезентовый мешок с кислородным ингалятором и шитую-перешитую матерчатую сумку с насмерть сорванной, болтающейся на нитках, «молнией», где хранился бригадный кардиограф.

— Ребята, на выход, — раздалось из кабины. Хлопнула дверца.

Мы выпрыгнули из «Газели», нагруженные сумками, чехлами и укладками. Гомонящая толпа обступила нас, подталкивая, подпихивая, давя своей безразмерной, пахнущей по́том, тушей.

— Живо!!

— «Скорая»! Ваш-шу драную мать! Где они?

— Да пропустите врачей!

— Куда? Куда прешь, ё?

— Разойдитесь, кому говорю!

Место вызова — 2-я объездная дорога, улица Транспортная, место, где часть той самой дороги год назад, после особо яростного осеннего дождя злорадно просела вниз, образовав осыпь высотой метров пятнадцать и обвалив дорожное полотно почти наполовину. Ремонтные работы, не прошло и десяти месяцев, были в самом ходу, когда склон снова подвел, ответив на полуторанедельные ливни образованием небольшой, но подлой селевой рытвины, опрокинувшей уже стоящие в два ряда габионные корзины и средних размеров ковшовый экскаватор. Последний упал очень неудачно.

— С-сука, — процедил Костя.

Мужчина, как видно было сразу же, был плох. Бледный, безучастный ко всему, в том числе — и к нашему приезду, он лежал в жидкой грязи, прикрытый от моросящего дождя чей-то строительной курткой, с нашитыми на ней люминесцентными полосами и белыми буквами «Трансдорстрой-11». Экскаваторный ковш, который так неудачно придавил его ногу, был отвален в сторону, и трое рабочих в таких же куртках, опираясь на заляпанные грязью ломы, стояли рядом.

— Вот, доктора, придавило его, — сказал один из них. — Убрали ковша́, лечите. Пока вас дожд…

— Долбоебы, — злобно выплюнул мой напарник.

Врач, дернув щекой, присела на корточки возле пациента.

— Давно ковш убрали?

— А?

— Ковш когда убрали?

— Ну, минут пять… Не, десять… — ответил тот же, что нас приветствовал, визуально ошарашенный Костиными словами.

Костя больно пихнул меня в бок:

— Жгут!

Я, рассыпая то, что лежало в кармане, торопливо размотал резиновую трубку жгута, рухнул на колени прямо в раскисшую от дождя землю. Нога пациента в форменных брюках, заляпанных грязью и белыми пятнами цемента, была неправдоподобно тяжелой, неповоротливой и на ощупь твердой, как полено. Сопя, я приподнял ее, пропуская жгут снизу, и принялся неумело затягивать его сверху: жгут затягиваться не желал, расползаясь сразу же после того, как я отпускал его концы. Каюсь, жгуты мне еще накладывать не приходилось. Может, там узел какой-то особый? Костю я трогать не рискнул, он как раз, введя катетер в локтевую вену пострадавшего, уже присоединял к нему шприц с промедолом. Майя, хмурясь, сгорбилась над второй рукой лежащего, в ушах у нее были дужки фонендоскопа.

— Низкое, — бросила она. — Глюкозу в систему и пошустрее.

— Андрей, — не оглядываясь, буркнул Костя.

Отчаявшись, я мотнул головой двум работягам, что стояли ближе всех ко мне.

— Парни, помогите, а?

— Давай, — с готовностью произнес один. — Чего делать?

— Вот, ты ногу ему приподними, а ты жгут натяни и держи покрепче.

— Нахрена? — поинтересовался второй, послушно хватаясь за концы жгута. — Только ж с него тяжесть сняли, опять, что ли, давить?

— Делай, что говорят, — рявкнул мой напарник.

Я, горя щеками, раскрыл терапевтическую укладку. Перед глазами все мельтешило, сливалось, путалось, хотя каждый предмет я здесь лично перекладывал не далее, как утром — Костя меня каждую смену заставлял перебирать содержимое ящика, даже если уходящая смена божилась, что расхода медикаментов не было. «Тебе работать», — наставительно говорил он. «Как там до тебя работали другие, ты не знаешь, и если чего-то в ответственный момент не досчитаешься, кроме как с себя, ни с кого спросить не сможешь. Учти». Я учитывал и каждое утро добросовестно перебирал туго упиханные в оранжевое нутро укладки бинты, салфетки, системы, перчатки, картонные коробочки с лекарственными растворами, стянутые резинками упаковки с шприцами, вчитывался в синие надписи на ампулах… Вот только сейчас у меня было ощущение, что я это все вижу в первый раз, и я лишь бестолково шарил между крафт-пакетами, коробками, пластиковыми упаковками, не находя того, что нужно.

Где-то вдали гулко громыхнуло, налетел порыв ветра, и холодные капли дождя замолотили по моей спине. Словно сквозь вату, я слышал, как громко, то и дело срываясь на мат, переговариваются рабочие, как яростно шелестит ветвями, сдирая с себя остатки листвы, растущий неподалеку тополь, как сипло, неровно, нехорошо дышит лежащий перед нами на земле человек.

— Андрей, — раздалось над ухом. Негромко, щадя. — Растерялся?

— Да…

— Систему достань.

Слово «система» сразу привело мои пальцы в движение — какого дьявола, да вот же они, в полиэтиленовом пакете, втиснуты в боковой кармашек, сам же утром и вкладывал туда.

— Теперь глюкозу, — все так же негромко продолжал Костя.

Узкое горлышко стеклянного флакона с металлическим набалдашником.

— Дальше справишься?

Я кивнул, сдирая металлическую защиту с крышки. И, правда, стоило только намекнуть на последовательность действий — все стало четким и логичным: снять колпачок с заборной иглы, проткнуть ей резину крышки флакона, несколько раз сдавить капельную камеру, наполняя ее до половины прозрачной жидкостью, открыть ролик зажима, спуская воздух из пластиковой трубки, надеть иглу на наконечник… хотя на черта она там, когда катетер стоит…

— Ставь, — произнес Костя. Телепат, честное слово — он сидел спиной, разрезал ножницами брючину и не видел, что я закончил. Впрочем, я не удивлюсь, если за все эти годы работы он научился просчитывать все, вплоть до времени возни салаги с капельницей…

Машина неслась по дороге, привычно завывая сиреной. Пациент лежал на носилках, неподвижный, бледный, с зафиксированной шинами туго спеленатой бинтами ногой. Над головой у него болтался уже заканчивающийся флакон глюкозы и следующий за ним пластиковый пакет с полиглюкином.

— Доволен? — ехидно спросил Костя, глазами указывая на мои измазанные землей колени.

Я перевел взгляд с грязевых пятен на форме на пострадавшего. Дышит, жив, даже цвет лица стал чуть-чуть, но лучше.

— Доволен.

— Дурак ты… — вздохнул напарник. — Ладно, за системой следи.

* * *

Я привалился к двери аудитории, не веря. Не верил и все! Слишком все как-то быстро свершилось, неестественно быстро, настолько, что чувство свершившегося еще не успело стать осознанным. В коридоре, помимо меня, находились еще пятеро, и все эти пятеро тут же налетели на меня. Меня толкали, теребили, даже щипали, кто-то отпустил подзатыльник — а я все стоял, ошалело улыбаясь растерянной, непонимающей улыбкой.

Растолкав однокурсников, ко мне протиснулся Стас:

— Что, Андрюха, сдал? Сдал?

— А черт его знает… — выдавил я. — Кажется.

— Шульгин, ты гигант мысли, — загоготал Виталик. — Это ж надо — при таких отношениях с деканом и гос сдать!

В голове что-то отчетливо щелкнуло.

— Стас! — заорал я. — Сдал, чтоб им ежиком опороситься!

— Да тихо вы! — шикнули на нас из-за дверей. — Экзамен идет, разорались.

— Пошли, пошли, пошли! — загомонила студенческая братия, увлекая меня к выходу.

В лицо пахнуло теплом рождающегося лета, медвяным ароматом цветущей вишни, ни с чем несравнимым запахом первой летней пыли, чуть припорошенной шальным пробегающим дождиком. Свобода! Или нет? Пока осознание того, что теперь действительно все, еще не добралось до коры моего головного мозга, блуждая где-то в синапсах на периферии. Тот же коридор института, та же лестница с затоптанными многими поколениями студентов отделанными мраморной крошкой ступенями, те же окна с подтеками грязи снаружи (скоро придет молодняк в виде абитуриентов, и их толпой погонят все это отмывать), те же стены, покрытые блеклой зеленой краской (зеленый цвет, насколько я помню лекции по валеологии, оказывает успокаивающее и расслабляющее действие на перетружденную студенческую психику), тот же холл, те же стенды, где за стеклом до сих пор висит уже неактуальное расписание пар, все то же — но словно какое-то новое, незнакомое, словно увиденное после очень долгой разлуки. Мы шумной толпой вывалились на крыльцо, дружно защелкали зажигалки, и над студенческими головами взвились облачка сизого дыма, тут же подхваченные теплым ветерком. Курить на крыльце было строжайше запрещено, многие преподаватели за сё устраивали натуральную травлю смутьянам, но теперь-то что нам за дело? Даже тот факт, что «аквариум» — аудитория, окно которой выходило прямо на крыльцо, был сейчас занят, нас не остановил (обычно нас гоняли с крыльца — шумим, дескать). Сквозь грязноватое стекло видны были понурившиеся головы второго курса, туго сдающего очередной экзамен. Бедолаги! В «аквариуме» наверняка стояла духота, от которой не спасала даже полуоткрытая фрамуга.

Я помотал головой, отказываясь от сигареты, уселся на парапет, привалившись спиной к металлическому столбику, поддерживающему козырек над крыльцом. Небо было ярко-голубым, настолько ярким, что слепило, кое-где подернутое белой ватой облачков, тянущихся к морю. Здание института находилось в ложбине между двумя невысокими холмами, густо поросшими ельником, кое-где прореженным поросшими мхом шиферными крышами дач.

— …сейчас ждем Носа и Маринку, — толкнулся в уши голос Стаса, — потом прыгаем в «восемнадцатую» и едем на пляж. Закупимся там же, если что. Я знаю, там магазин недалеко.

— А куда поедем?

— Хм, — Стас размышлял недолго. — Да все равно, ну, давайте на 74-й километр. С пересадкой, правда, придется.

— Там ни одного дерева нет, — запротестовали девушки. — И жара, сгорим!

— Не сгорите. У меня палатка есть трехместная, у Витальки тоже, и Шульга еще свою захватит. Скольки она у тебя местная?

— Двух, — лениво ответил я. — И есть еще строгий конкурс на второе место.

Девчонки с деланным возмущением загомонили, кто-то даже кинул в меня скомканной шпаргалкой.

— Все, решили. С ночевкой все остаются?

— Не знаю, — протянула Алена, — дома надо бы появиться…

— Потом появишься.

— А я не верю, что все кончилось, — призналась тихоня и отличница Маша, убирая с лица норовящую залезть в глаза светлую прядку. — Кажется, два дня пройдет — и снова на пары. И опять учить.

Кто-то счастливо засмеялся.

Ребята переговаривались, я сидел, опираясь спиной о теплый металл, рассеянно глядя в небо. Господи, как хорошо-то! Впереди еще формальность в виде вручения диплома… мда, придется декану руку жать, и при этом давить в себе соблазн ее не сломать. А если честно, не веселит меня этот факт вообще. Не тот я диплом уже год как хочу получить. Интересно, сложно будет в медучилище поступить? Второе образование платное, вроде бы… или речь о втором высшем идет?

— Андрюха!

— А?

— Говорю, куда провалился? Или до сих пор отойти не можешь?

— Разве что в мир иной, — фыркнула Алена. — Ладно, Шульгин, так и быть, согласна спать в твоей палатке. Если обещаешь там чистоту, порядок, и будешь ночевать снаружи.

Аленка — эффектная зеленоглазая девушка с черными как смоль, блестящими длинными волосами, всегда свисающими красивой челкой, закрывающей левый глаз, мечта любого подростка, черт побери. Особенно если добавить к вышеописанному осиную талию, крутой изгиб спины и длинные ноги (стройность которых подчеркнута ремешками сандалий а-ля Греция), небрежным изящным жестом переброшенные одна через другую (на крыльце был только один стул, и его, разумеется, занимала самая красивая девочка курса), походку, при виде которой бы змея сдохла от зависти — ох, как закипала кровь при мысли о том, что придется делить с ней одну крышу над головой, пусть даже на ее претенциозных условиях.

— А ковровая дорожка? — поинтересовался я, искусно воспроизводя нехороший взгляд революционно настроенного матроса, только что выслушавшего ультиматум Керзона. — Постелить или так сойдет?

— Хам ты, Шульгин.

— Надо же кому-то им быть.

— Вы еще подеритесь, — замахал руками Стас. — Ладно, вопрос решенный, все едут, все согласны. Теперь вопрос финансовый…

Я снова отключился, разглядывая заросшую плющом стену института. Пять лет я провел в этих стенах. Пять тяжелых, чего уж там кривляться, лет. И какое-то время я действительно думал, что все эти годы будут потрачены не зря, а я, преодолев тяготы и лишения, выйду отсюда матерым натасканным молодым психологом, настолько грамотным и уверенным в себе, что, будучи даже отправлен в «горячую точку» на переговоры с террористами, сразу способным упасть на четыре лапы. А сейчас, когда корочка диплома уже почти что в руках, остается грустно признаться, что упасть я в состоянии только на пятую точку, да и в том случае — не обойтись без травматизма. Ожидания и реальность в виде учебы оказались настолько разными, что волей-неволей накатывает грусть-печаль. Да, понимаю, сейчас мы все в светлом чувстве эйфории, по случаю того, что подошли к концу казавшиеся бесконечными зубрежка, конспектирование, практики, курсовые, дипломные с их предзащитами и защитами, отработки, семинары и прочие милые сердцу студента вещи, от одного названия которых оно, сердце, норовит в деталях изобразить знаменитый «инхаркт микарда». Но дальше… дальше-то что? Идти работать психологом в школу? Детский сад? Согласен, мечты всегда разнятся с реальностью, но в данном случае разница получается просто пугающей. До поступления я свою работу видел в безостановочном приеме обуреваемых разного рода душевными недугами заплаканных девушек и аутичных стеснительных юношей (заплаканные девушки предпочтительнее), во вдумчивом разборе психотипа каждого, блестящем выявлении корня всех зол и выдаче мудрых советов, благодаря которым вчерашние затертые очкарики становились брутальными мачо, а полные комплексов и латентных страхов девицы — раскованными светскими тигрицами и прочими разновидностями хищных кошачьих, распускавшихся бутонами розы после моей терапии и до конца дней моих поминающих меня в своих молитвах. Наивно, как и полагалось для любых мечтаний, но все равно реальность оказалась даже прозаичней, чем содержание справочника по радиолампам.

Перед самым экзаменом нас оббежала лаборантка с кафедры, шелестя списком, который держала в руках:

— Так, психологи, быстренько, пофамильно мне сказали, кто куда пойдет работать!

— Кто куда… — философски протянул Виталик.

— Так, давайте дурака не валять, у меня еще дел полно! Ануфриева, ты куда?

— В школу.

— Так… Астахова?

— Тоже в школу, наверное.

— Угу. Березин?

— В тюрьму.

Мы дружно захохотали. Перед экзаменом, когда нервы на пределе, годной кажется любая, даже такого качества, шутка.

— Дегенерат, — констатировала лаборантка. — Пишу — «детсад». Тебе там самое место…

— …презренный гад, — ехидно подкинул рифму Стас.

Группа снова грохнула смехом.

— Да зачем это? — спросил я. — Я почти уверен, что половина из присутствующих здесь работать по специальности точно не будут.

— Господи, да мне все равно! Нам списки подавать надо, срочно, а вы с вопросами вашими! Ты вот куда пойдешь, Шульгин?

— Я в медицину пойду.

— Достал ты со своей медициной уже, — откуда-то из угла недовольно отозвался кто-то из наших.

— Мило. Для этого стоило пять лет учиться на психфаке. Так, Вильмов, ты?

Бойко «та́кая», она за десять минут распределила нас по заманчивым для нас перспективам. Мне досталась школа. Я лишь скривился. Да-да, помню, как же. Практика там закончилась три месяца назад, но воспоминания до сих пор живы. На нас сгрузили две совершенно нереальные по объемам программы, в рамках того, что мы тут проходим аж две практики сразу. Да, в довесок посоветовали «как-нибудь, во время, между делом» провести исследования к собственным дипломным работам — тоже немаленькие. Нет слов. Разумеется, никто ничего не успел, потому что для проведения хотя бы одного тестового занятия нужен был целый урок, и в лучшем случае — один. Ни один преподаватель, у которого горит учебный план, скажу прямо, не шел к нам навстречу с открытыми настежь объятиями. Да и детишки не горели желанием обследоваться, при слове «психолог» разражались шаблонными криками «Я не псих!!», писали в анкетах откровенную чушь и всячески саботировали выпрошенное у несговорчивых педагогов время. Местный же психолог — симпатичная, но крайне угрюмая девушка наших почти лет по имени Яна, представившаяся нам как Янина Александровна и требовавшая с порога только такого обращения, нам сразу, не без доли цинизма, обрисовала перспективы работы в школе: огромное количество разной степени занудности бумаг, в написании которых ты задействован по семь дней в неделю, тесты-субтесты, графики, таблицы корреляции, отчеты… Зарплата если и отличалась от моей санитарской, то не настолько, чтобы обрекать себя на подобное существование.

И теперь, когда диплом психолога у меня почти в руках, я сидел на крыльце института и осознавал, что он мне не нужен. Не хочу я быть таким психологом. Не об этом думал, когда поступал. А значит — пять лет жизни я потратил зря. Хотя, наверное, я такой не один. Я не кривил душой, когда говорил лаборантке, что половина нашей группы психологами не будет, более того, имел веские причины верить, что даже немного преуменьшил перспективы. За пять лет обучения розовые очки, надетые каждый поступившим, разбились вдребезги о быт реальности, а то, что в обозримом будущем было связано с полученной профессией, смотрелось непривлекательно. Психологи… да какие мы, к дьяволу, психологи? Те же вчерашние недотепы с дипломами, не более. Ну, два, ну, три максимум человека из группы действительно учили, интересовались, читали; все остальные, осознав, что мечта о собственной практике дальше мечты никуда не пойдет, охладели к учебному процессу, и оставшиеся годы ходили в это здание лишь по инерции. И я, чего скрывать, был в числе этих охладевших, особенно после поступления на работу. Силен контраст кабинетного просиживания зада — и атмосферы выездной бригады, где нет ни одного похожего на другой вызова, где все на адреналине, драйве, где от твоей реакции зависит жизнь человека. Ведь я уже заболел этой работой, даже не будучи медиком. Мои друзья уже начинали чертыхаться, стоило мне только заговорить о «Скорой» — грешен, как-то так получалось, что почти с любой темы у меня разговор съезжал на «вот вчера вызов был»; подражая Косте, я стал таскать с собой «ремкомплект» — пакет, где дежурно лежали два шприца, флакончик перекиси и спирта, честно списанные на смене, ампула баралгина и но-шпы, два бинта и упаковка стерильных салфеток, а также три, разных цветов, периферических катетера, хотя, разумеется, пользоваться ими я не умел (утешал себя тем, что ПОКА не умел). Более того, там же лежал свернутый в бухточку фонендоскоп и три пары резиновых перчаток — скорее для антуража, поскольку первый на шее и вторые на руках смотрелись круто. Я хотел быть фельдшером, очень хотел — но пока я им не был, я старался им хотя бы казаться. И, мне кажется, это у меня получалось неплохо. Иногда, когда никого дома не было, я становился возле зеркала, надевал тщательно выглаженную рабочую форму, придирчиво выбирал позицию для того, чтобы фонендоскоп на шее смотрелся солидно (мембрана точно над левым нагрудным карманом, на уровне сердца), натягивал на руки перчатки… Что греха таить, я нравился себе в этом образе. Конечно, фельдшер — это не только зеленая форма и шприцы в карманах, это еще и знания, навыки, опыт диагностики и лечения, но я был почти уверен, что за год работы на линейной бригаде я как фельдшер (слово «санитар» я старательно обходил даже в мыслях) поднаторел достаточно, чтобы отличить инфаркт от почечной колики, а остальное — мелочи, которые как-нибудь сами собой утрясутся, стоит мне только начать работать самостоятельно.

— Я — фельдшер, — шептал я, глядя на свое отражение и делая мужественное выражение лица. Потом оно мне переставало нравиться, и я делал другое, более суровое и угрюмое, как у отработавшего три смены в забое стахановца. Где-то на животе формы у меня было пятно крови после обслуживания вызова с поводом «порезал вены». Правда, там оказался всего лишь истеричный юнец с аккуратными такими царапинами на коже запястья, но сам факт — я ухитрился обляпаться, и чужая кровь на форме для меня была таким же предметом гордости, как багровый плащ для спартанца; я таскал это пятно почти всю следующую смену, пока Костя не заметил, не обругал и не заставил, надев перчатки, оттереть перекисью.

На крыльцо вышел, щурясь на солнце, Толик Носов и с удовольствием потянулся, хрустнув суставами тренированных рук. Девчонки наши, как одна, стрельнули глазками, каждая — в меру своей смелости, ибо Толик, с нежного возраста гремевший железом в тренажерном зале, смотрелся очень эффектно в тонкой белой майке в обтяжку. Но шансов у них не было, поскольку Анатолий уже давно и прочно «состоял в отношениях», и на других не смотрел принципиально, что, разумеется, служило лишь дразнящим стимулом для наших красавиц. Добавляло масла в огонь то, что он, будучи хорошо развитым физически, выбивался из стереотипа «тупой качок», и, говоря о двух-трех действительно учившихся на нашем курсе, я имел в виду и его, в частности.

— Сдал, Носидзе? — подпрыгнул Стас.

— Ага, — ответил Толик и зевнул, не утруждаясь прикрыванием рта ладонью. — Да ерунда попалась, про организацию психологической службы и про импринтинг вопрос еще, ну, помнишь, у Годфруа там в первой книге было…

— Да катись ты со своим Годфруа! — завопил Станислав. — Слышать про них ничего не хочу! Все, забыли!

— Ты неуч, Березин, — внушительным басом ответил Носов. — Пять лет — а ума нет.

Я фыркнул, а девчонки тут же, словно по команде, что-то зашумели в поддержку своего кумира. Шумели они до тех пор, пока за спиной у Толика не открылась дверь, выпуская на улицу Гиену. Мгновенно стало тихо, как на кладбище безлунной ночью. Мария Михайловна Гиевская, она же Гиена, была одним из двух педагогов, внушавших бессознательный ужас не одному поколению студентов. Мы, после столкновения с ее «Основами педагогики» на первом курсе, четко усвоили, что с Гиеной шутки плохи. Хотя бы потому, что она не умела шутить.

— По какому поводу собрание? — тихо поинтересовалась она. Гиена говорила всегда очень тихо, но почему-то ее всегда слышали все. Вероятно, причиной тому было нежелание не то, что издавать звуки, когда она находилась рядом, но даже дышать.

Все, даже брутальный Толик, мгновенно стушевались. Даже Алена, до того вальяжно занимавшая стул с грацией королевы, довольно быстро встала с торопливостью, недостойной даже прачки из трущоб.

— Я спросила — по какому поводу собрание?

Видно было, что Стас хотел ответить, но слова рассыпались у него где-то на пути от гортани к глотке, и он, сделав сложное движение челюстью, промолчал.

— Кто староста группы?

— Он на экзамене сейчас… — наконец-то решилась ответить Маша.

— Где проходит экзамен?

— Триста шестая аудитория…

— Замечательно. В таком случае, Зелинская, сейчас пойдете туда и скажете комиссии — от моего имени, что пока ваш староста отсутствует, его группа ведет себя отвратительно и срывает сдачу экзамена второго курса.

Да-да, Гиена любила подобные вещи, прозвище она получила не просто так. Унижать студентов, желательно — по нескольку человек оптом, для нее было высшей наградой. Деньги и подобного рода эквиваленты с неуспевающих она не брала категорически, до швыряния в лицо и вызова декана, поэтому экзамен у нее превращался в пытку для любого, кто имел счастье ей не понравиться. Если честно, я не помню, чтобы ей хоть кто-то нравился, а следовательно — пытка приобретала коллективный характер.

Маша, сгорбившись и опустив голову, направилась к дверям. Такой несчастной я ее еще никогда не видел. Все молчали. Даже рослый Толик, на две головы выше ее, сейчас казался маленьким и беззащитным. Хорошего настроения как не бывало, зато тонкие губы Гиены изогнуло что-то, приблизительно напоминающее улыбку. Она довольна. Одернула прежде времени и некстати обрадовавшихся студентов.

— Маша, стой.

В то же самое мгновение мое лицо стало объектом такого интереса, которого не удостаивалась, подозреваю, даже Джоконда в Лувре. Вероника и Лена даже рты приоткрыли.

— Хотите пойти вместо нее, Шульгин? — осведомилась Гиевская, прищурив глаза. Подобный прищур у нее всегда появлялся перед очередной, особо выдающейся, пакостью. В душе шевельнулся старый страх, который года три назад ой как часто не то, что шевелился — бился в судорогах, стоило мне зайти в аудиторию, где проходила ее лекция.

— Мария Михайловна… — Я помолчал, подбирая слова. — Сейчас идет госэкзамен, у всех нервы на пределе. Пять лет этого ждали, переволновались. Зачем сейчас обострять ситуацию? Зачем злить комиссию? Вы хотите, чтобы наши ребята не сдали?

— А вы хотите вылететь из института перед вручением диплома?

— А вы можете это организовать? — внезапно спросил Толик.

Мне не показалось, девушки ахнули. Да, Анатолий был всегда лидирующей фигурой, но с преподавателями столкновений у него не было никогда. Авторитеты он уважал.

— Вы даже не представляете, Носов, сколько всего я могу. Зелинская, вы еще здесь?

— Здесь, и здесь останется. — Я встал, взяв за руку дернувшуюся было в сторону дверей Машу. — Хотите изгадить людям настроение и экзамен — идите лично. Я в курсе, что вас хлебом не корми, дай поунижать студентов.

— Шульгин!

— Не надо на меня орать! — Честно, я не ожидал этого от себя. Наши смотрели на происходящее круглыми, как пятаки, глазами. Некоторые, Алена в частности со свитой, вообще попятились к окну «аквариума», которое уже облепили изнури ликующие второкурсники. — Вы не с мальчиком разговариваете, а с защитившим диплом специалистом!

— Вы хоть понимаете…

— Он все понимает, — отозвался Толик. — И мы все понимаем. Андрюха все правильно сказал. Время прошло.

Наступила тишина на крыльце.

— Вы оба — на отчислении, — тихо, отчетливо произнесла Гиена. — И я не я буду, если вы своих дипломов не…

Договорить она не успела. Окно не выдержало, поскольку студенты второго курса его трясли. Фрамуга, плохо еще по моей памяти державшаяся в полуоткрытом состоянии, соскользнула с упора и с размаху ударила металлической ручкой в стекло, которое с режущим слух хрустом разлетелось. Осколки брызнули на крыльцо, зазвенев по бетону.

— Ай! — вскрикнула Алена, неверящим взглядом смотря на быстро набухающую бордовым полосу, наискось пересекающую ее левую голень. — Ой! Ой…

Толик одним прыжком оказался возле нее, успев подхватить при падении.

— Медсестру зовите!

Девочки загомонили.

— Да на больничном она, там третий день закрыто.

— «Скорую» тогда, живо!

Знакомое слово словно толкнуло меня в спину. В конце концов, чем ситуация отличалась от уличного вызова? Разве что отсутствием Кости.

— Не надо никого звать. — Я торопливо раскрыл рюкзак, доставая пакет с «ремкомплектом». — Стас, еще стулья тащи, ее положить надо. Толян, ногу повыше подними!

Пробка от пузырька с перекисью вылетела, словно из бутылки шампанского, ускакав куда-то по ступенькам вниз. Я щедро полил ей рану, и образовавшаяся пена мгновенно окрасилась оттенками красного.

— У меня кровь течет… — слабым голосом произнесла Алена. Профессионально слабым, я бы сказал. Еще бы, когда тебя на руках держит альфа-самец всея группы 96-ПС, красиво пострадать просто сам Бог велел.

— Тебе ли крови бояться, милая? Ты ж ее чаще, чем я, видишь, каждый месяц практически, — отозвался я, натягивая перчатки и распечатывая упаковку на салфетках. Алена на миг прекратила страдания, чтобы метнуть в меня негодующий взгляд.

Из вестибюля, отпихнув все еще оцепенело стоящую на месте Гиену, появился Стас, с грохотом волочивший добытые где-то три стула. Алену уложили на них, на последний сел Анатолий, положив ноги девушки себе на колени. Кровавый ручеек, сдерживаемый перекисью и возвышенным положением конечности, начал мелеть.

— Как… там? — закатив глаза, поинтересовалась пострадавшая.

«Там» было все достаточно невинно — неглубокая резаная рана, рассекшая только кожу и даже не добравшаяся до мышц, больше крови, чем раны, поэтому я не счел нужным отвечать — промыв, аккуратно закрыл ее салфеткой, пропитанной перекисью и туго прибинтовал поданным Машей бинтом.

— Жить будешь, — ободряюще похлопал по коленке Аленку наш Казанова от психологии.

— Спасибо… — улыбаясь последней улыбкой смертельно раненного лебедя, сказала девушка, не сводя глаз с Носова и благодарно накрывая его ладонь своей. Толик зарделся.

— Да не за что, — усмехнулся я, разрывая конец бинта надвое и завязывая получившиеся хвостики узлом.

— Что здесь произошло? — раздалось сзади. Ага, завхоз пожаловал. Картина, открывшаяся ему, была еще та: усеянное крупными и не очень стеклянными осколками крыльцо, лужа из грязно-красной пены между ними и девушка с забинтованной ногой, лежащая на стульях. — Какого..? Кто это сделал?

— Никто, Рафаил Ханифович, — ответил я, отрепетированным нарочито-небрежным жестом сдирая с взмокших уже кистей рук перчатки. — У Марии Михайловны экзамен был, фрамуга упала, стекло выбила, девушку вот поранило. Мария Михайловна выбежала, чтобы нам помочь, хотела «Скорую» вызвать, да мы своими средствами обошлись, никого звать не понадобилось. Правда, Мария Михайловна?

Гиена дернула щекой и, не ответив, скрылась в дверях. Завхоз, недоверчиво окинув взглядом зону бедствия, покачал головой:

— Даже выпуститься без фокусов не можете. Даю час, чтоб все убрали. Развели тут…

Ушел и он.

— Да-а, — протянул Толик. — Действительно, без фокусов…

— Все равно она пожалуется, — произнесла Маша.

— Зелинская, вы еще здесь? — петушиным голосом, довольно удачно копируя голос Гиены, сказал Стас. — Сейчас пойдете и скажете техничке, что пока она чай пьет, ее студенты не умеют себя вести и кровью текут на все крыльцо, срывают выбивание окон вторым курсом!

— Вот идиот, — отмахнулась девушка, снова убирая лезущую в глаза соломенную прядь. — Сейчас веники принесу.

Ее взгляд на миг столкнулся с моим, задержался, словно Маша меня первый раз в жизни видела — и она, слегка покраснев щеками, тоже скрылась за дверью института.

* * *

Подъезд был старый, узкий, с характерным запахом подвала, облупившейся зеленой краской на стенах, поблекшей побелкой на потолке, щедро украшенной черными пятнами от подбрасываемых шаловливыми детками спичек, богатой настенной росписью, позволявшей довольно точно определить музыкальные, сексуальные, религиозные и политические пристрастия обитающих в доме людей. Дом жил уже не первый десяток лет, и, весьма вероятно, большая часть этих безвестных поэтов и художников уже давно выросла, обзавелась потомством и приучила оное продолжать свой нелегкий труд — об этом можно было судить по некоторым высказываниям, точно датируемым недавним временем. Перила тоже были немолодыми, покрыты уже не одним слоем краски, незатейливо накладываемой поверх старой, кое-где будучи отполированными до блеска руками или какими-то иными местами. Картину довершали деревянные двери старого образца, утопленные в непривычно толстых стенах, возле которых, как почетный караул, стояли пластиковые бутылки с водой. Как объяснил мне как-то Костя, это отнюдь не для бомжей, терзаемых жаждой — вроде бы они отпугивают представителей семейства кошачьих, желающих в очередной раз переброситься друг с другом пахучими приветствиями. Я всегда считал это крайне сомнительным, но, судя по всему, пребывал в меньшинстве — бутылки я часто встречал в подъездах подобных домов, заботливо выставленные рядком справа и слева от дверного косяка.

— Какой этаж?

— Четвертый, — буркнул напарник. Костя был не в настроении, и я его понимал. Дежурство было ну очень тяжелым, и сейчас, к вечеру, сил даже на вымученную улыбку у нас не оставалось. Дневная жара дала о себе знать шквалом вызовов, как домашних, так и уличных, как по делу, так и по без оного — последний вклад в нагромождение последнего сделала астматичка, имевшая при осмотре приступ упомянутой бронхиальной астмы в легкой форме, более того — имевшая даже небулайзер и беродуал для его снятия, но вызвавшая «Скорую» по причине того, «что у меня физраствор теплый, он на меня плохо действует, поэтому я и позвонила, чтобы вы свой привезли». Уж не знаю, не мерещилась ли ей катящаяся за санитарной машиной морозильная установка — мой фельдшер не стал жеманиться и, обругав дамочку полуцензурными словами, хлопнул дверью. С утренней пересменки мы сделали к тому моменту одиннадцать вызовов, этот достался нам вместо и так пропущенного обеда.

Вечерняя пересменка наших ожиданий не оправдала, потому как на подстанцию мы приехали с опозданием, времени хватило только-только перебросить инвентарь из машины в машину, и тут же заголосил селектор, выкрикивая номера бригад, а через пять минут на крыльце показался совершенно озверевший Костя, с ядовитой аккуратностью складывающий вчетверо лист карты вызова.

— Актив, драть вашу мать! — рявкнул он, прыгая на сиденье в кабине. — Вот каким местом они там думают, а? Или они его уже отсидели совсем?

Дальше полилась матерная ругань, пока я разглядывал карту. Да, повторный вызов, инсультная больная 72-х лет. Вызывает дочь. Я тяжело вздохнул. Хоть и не медик, но догадываюсь, что не в силах и компетенции «Скорой помощи» вылечить инсульт в домашних условиях. И если уж эта больная с таким диагнозом сейчас дома, а не в больнице, значит — дела ее совсем неважны.

По лестнице мы оба поднимались тяжело, с трудом переставляя натруженные за день ноги. Форма снова привычно липла к спине и подмышкам. Очередной четвертый этаж, очередной вызов «ни о чем». Сценарий привычен — зайдем, поздороваемся, выслушаем жалобы родных на состояние больной и бесчеловечных тварей, которые работают в больницах, поликлиниках и на выездных бригадах, после чего скажем, что помочь больной мы не можем и, провожаемые далеко не пожеланием доброго пути, выйдем обратно в душный вечер. Не раз уже было. Ну не может «Скорая» одним волшебным уколом исцелить то, от чего отступился и стационар, и участковый врач! Неужели люди этого не понимают? А если понимают — какого дьявола мы сейчас сопим носами, волоча себя, терапевтическую сумку и кардиограф на четвертый этаж?

Дверь была приоткрыта и подперта табуреткой, покрытой сверху вышитой разноцветными нитками тряпицей.

— Заходите, мальчики, заходите… сюда, сюда…

Не отвечая, мы проследовали в темную узкую прихожую, стукнувшись по очереди правым коленом о неудачно стоящее трюмо, и оказались в комнате. Встречавшая нас женщина щелкнула выключателем, и желтый свет лампы накаливания залил помещение.

Пациентка лежала на матрасе, который был постелен прямо на полу, одета была лишь в ночную рубашку, скошенную так, что не оставалось сомнений — одевалась она не сама. На свет она не отреагировала, тяжело, с булькающими звуками дыша и конвульсивно двигая грудной клеткой.

— Вот.

— Что — вот? — тяжело спросил Костя.

Женщина — дочь, насколько я понял, нервно одернула халат.

— Я не знаю, мальчики… вы меня тоже поймите. Ее никуда не берут, понимаете?! Я в больницу звонила, ее не хотели брать, на такси туда возила — они ее обратно вернули! Сказали, что состояние уже тяжелое, они ничем помочь не могут! А как я могу маму бросить? А?! Вы бы бросили?!

Постепенно она все больше и больше срывалась на крик:

— Я… тут вот одна! Одна! Никого нет, и она лежит! С утра говорила, кашку кушала, а сейчас…

Она внезапно упала на диван, словно у нее резко подкосились ноги и глухо, надрывно заплакала. Напарник со стуком поставил ящик на пол и неловко, словно стесняясь, положил ей руку на плечо:

— Женщина, миленькая, мы вас прекрасно понимаем. Но и вы нас поймите — тут мы ничего…

— Ну хоть что-нибудь! — закричала дочь. — Ребятки, вы же врачи, ну неужели вы ничего не можете?! Вас же учили! Как вы можете так говорить, это же человек живой!

Я молчал. Костя, словно окаменев, стоял рядом с рыдающей женщиной, все так же держа руку на ее плече. Комната была очень бедной — неопределенного рисунка обои, поблекший календарь трехлетней давности с тремя котятами, играющими с клубками, в серванте черно-белые фотографии, рюмки, фужеры, супницы и сахарницы, полные посторонних вещей — заколок для волос, марок, кон-валют из-под таблеток, сточенных карандашей, стержней для шариковых ручек. Запах старости, пыли, ветхой мебели, упомянутой каши — рядом с пациенткой на тумбочке стояла тарелка с вмерзшей в застывшую кашу вилкой. Атмосфера бедности и беды, давящая атмосфера, вызывающая практически непреодолимое желание бежать отсюда со всех ног. Не должно быть так в нашей работе! За этот год у меня «Скорая» постоянно ассоциировалась с интенсивной терапией, обязательным доступом к вене, кислородной маской, даже с носилками и обязательно с реанимацией (хотя на такой я был всего лишь один раз, и то — без результата). Но всегда, всегда мы что-то делали! Не было у меня еще случая, когда, приехав, все что мы могли — это смотреть и беспомощно переглядываться.

— Хоть что-нибудь, мальчики… я вам заплачу.

— Прекратите! — резко оборвал ее Константин. Он снял с шеи фонендоскоп, встал на колени возле лежащей, положил мембрану ей на грудь. По тому, как сдвинулись его брови, я понял, что дело даже хуже, чем он предполагал. В комнате было душно, по моей спине и груди юркими змейками стекали капли непрошеного пота. Где-то нудно колотилась о стекло жужжащая муха.

— Ну что?

— Ничего, — буркнул напарник. — Андрей, систему доставай, физ и магнезию.

Время словно сгустилось. Как в тумане, я подавал напарнику ампулы, нажимал кнопки на кардиографе, механически отмечая в расходном листе истраченное. Спина Кости уже полностью была мокрой от пота, запах квартиры назойливо лез в нос, в глаза и, казалось, пропитал собой всю кожу. Лился раствор в капельницу, тикали часы на стене, где-то билась о стекло занудная муха, из распахнутого окна неслись крики играющих во дворе детей. Больная все так же лежала, лучше ей не становилось, и глаз она не открывала. Разве что дыхание перестало быть таким шумным — но и только. Дочь сидела на диване, всхлипывая, вытирала красное лицо ладонью, периодически обводя комнату взглядом. В те моменты я отворачивался, чтобы не видеть невысказанный вопрос в ее глазах. Потому что ответ был очевиден и написан на выражении лица Константина.

Костя поднялся. Дочь тоже подняла голову.

— Все, — сказал он. — Мы сделали все, что в наших силах. Больше…

— Она умрет? — чужим голосом спросила женщина.

— Это инсульт, — жестко ответил Костя. — Если уж он случился, назад отыграть его не получится. Поймите нас. То, что можно сделать в условиях «Скорой помощи», я сделал. Но я не Бог.

— Я понимаю. Сколько я вам должна?

Не отвечая, напарник направился к дверям, дернув головой. Я торопливо начал собирать разложенный ящик, старательно избегая взгляда женщины. Та снова сидела в той же позе, спрятав лицо в ладонях. Проклятье, ну почему так? Почему все закончилось вот так?

Громко звякнул пакет с пустыми ампулами, когда я завязывал на нем узел.

— Что мне делать? — внезапно произнесла женщина. — Просто так сидеть и ждать, пока она умрет?

Я не ответил, собирая в другой пакет использованные шприцы и капельницу.

— Какая ж вы, к сучьей матери, медицина, если вот так вот берете и бросаете человека?

Проклятый ящик все никак не хотел закрываться — содержимое, которое идеально помещалось в нем утром, сейчас казалось, увеличилось втрое. Я с трудом защелкнул его, больно прищемив себе палец.

— Вы же клятву Гиппократа давали! У вас что, вообще ничего святого не осталось?

Что я мог ей ответить? Что мог объяснить? Слова ее, хоть и несправедливые, сказанные в состоянии аффекта, били не хуже кнута. Это мне понятно, что стволовой инсульт — это, по сути, приговор, и выживаемость при этом состоянии — крайне невелика, помочь мы ничем не сможем, если уж отступилась больница, но как это объяснить женщине, которую нам сейчас придется оставить наедине с больной матерью. Оставить, по сути, просто смотреть, как та будет умирать.

Я вышел, больно стукнувшись о трюмо в прихожей уже левым коленом. Словно в тумане, мимо меня проплывали стены подъезда, изъеденные плесенью, с висящими, заросшими паутиной, проводами, зашарканные ступени, облупившаяся краска на перилах. Наверное, это и называется «разрыв шаблона». Изначально, ставя свою подпись на заявлении с просьбой принять меня на должность выездного санитара, я жаждал романтики, экстремального адреналина, мне нравилась примеряемая на себя роль спасителя и усмирителя недугов, нравилось, когда тебя ждут и ждут с нетерпением, когда смотрят на тебя надеющимся взглядом, следят за каждым твоим движением, видя даже в банальном открывании ампулы некий высший профессионализм, которому можно довериться. Но в таком беспомощном положении я еще ни разу не оказывался. Не было в моей работе такого, чтобы приходилось просто поворачиваться и уходить, оставляя человека в беспомощном, и — хуже того — в ухудшающемся состоянии. Может, наивно прозвучит, но до этого момента я был почти уверен, что нам по силам справиться с любым заболеванием, особенно когда рядом такой опытный напарник, как Костя. Ситуация, когда даже он оказался бессилен, меня потрясла.

Уже выходя из подъезда, я остановился. Внезапно накатило желание бросить ящик, взбежать наверх, обратно, в ту квартиру, схватить женщину за руки, все ей объяснить, рассказать, дать понять, что мы не бессердечные твари, что есть вещи на свете, над которыми не властен даже самый опытный и знающий врач, говорить, пока в ее глазах не появится понимание, ведь нельзя же так, нельзя поливать грязью тех, кто приехал помочь… Я ссутулился и побрел в машину. Никуда я не пойду и никому ничего не докажу. Да, есть вещи, над которыми не властен никто — ни врач, ни свежеотученный психолог. И понимание — одна из них.

Костя сидел в машине, приоткрыв дверь и куря очередную смердящую скверным табаком сигарету.

— В следующий раз будешь столько на вызове копаться — оставлю там, — сказал он, не глядя на меня. — Будешь на маршрутке до станции добираться.

— Охренел? — взвился я, но посыл возмущения пропал даром — сигарета уже полетела в сторону, роняя искорки, хлопнула дверь и щелкнула тангента рации.

— «Ромашка», тринадцатая бригада, один-три, свободна на Фабрициуса.

— Какая бригада? — криво усмехнувшись, произнес водитель.

Какая бригада? — эхом прозвучал голос из динамика.

Костя сплюнул в окно.

— Один-три! — рявкнул он в микрофон.

Где находитесь?

Водитель негромко выругался. На «направлении» сегодня сидела Антонина Васильевна, которая, несмотря на тридцатилетний стаж работы в диспетчерской, отличалась поразительной рассеянностью, и подобные вопросы у нее уже давно вошли в привычку — она была счастливой обладательницей неисчислимого количества внуков, и все рабочее время обычно убивала, не слезая с телефона, старательно выясняя, как поживает, чем занят, что ел на обед и как спал каждый из них.

На станцию, тринадцатая.

— Слава яйцам, — негромко произнес Костя. Машина тронулась. За окном проплыли ветки бузины, звучно шлепнув по стеклу листьями. «Газель» несколько раз ощутимо качнуло, когда она выбиралась из канавы, в которую ее загнало маневрирование между абы как поставленными машинами. Наконец ее двигатель победно взревел, нас тряхнуло, и машина выбралась на дорогу, которую можно было назвать таковой хотя бы по наличию бетонного покрытия с легкими, практически незаметными, вкраплениями асфальта.

Костя повернулся ко мне:

— Сказать что-то хочешь?

— Хочу, — зло отозвался я. — Хочу сказать, что работать с тобой больше не хочу. Как на станцию вернемся.

— Скатертью дорога, — отозвался напарник. — Мне ж проще будет без карманного робингуда под рукой.

— Да иди ты… — Как всегда, когда эмоции бурлят, нужных слов не находилось.

— А что — ты вообразил, что я тебя умолять буду? — прищурился Константин. — Или на колени бухнусь? Мне истерики не нужны в качестве напарников. Особенно истерики мужского пола. Хуже баб…

— С какого хрена истерики? — рявкнул я. — Кто тебе про истерику говорил? Просто…

— Что — просто?

— Просто, б…дь, нельзя так!! Ты какого дьявола вообще тогда в медицину пошел, если так к людям относишься?

— Как я отношусь, Шульгин? Я что, помощь не оказал? Или ты хотел, чтобы я тетке стволовой инсульт одной инъекцией вылечил?

Вот правильно же говорит, что самое обидное. Мои мысли, по сути, озвучивает. Но все равно — как будто с ног на голову все переворачивает. Я отвел глаза и отвернулся, тяжело плюхнувшись в крутящееся кресло.

— Нельзя так с людьми…

— А как надо было?

— Да как угодно, но не так! Нас человек вызвал, потому что помощь ему нужна была — а ты ее… не знаю… только что на хер не послал! И то, судя по тону — послал! Что тебе мешало хоть разговаривать вежливее? Зачем гавкал на нее? Она… и так… там одна осталась…

Оборвав разговор, я с силой захлопнул окошко переборки. Вот уж кем я не был, так это слюнтяем, но сейчас глаза щипало со страшной силой. И разговаривать я не хотел — ни с Костей, ни с кем другим. И он прав — не вылечить силами «Скорой» инсульт, но и женщина та — как ей быть? Мы ее, как ни крути, просто бросили… И сейчас она там, в душной квартире, сидит, сложив руки, смотрит, как умирает ее мама, не в силах ни помочь, ни помешать этому. И даже позвонить ей некуда, некого попросить о помощи. И так же бьется та проклятая муха об стекло, и так же хрипит умирающая…

Ну почему так все по-идиотски в этой жизни?

Я в ярости хватил кулаком по носилками, заставив их гневно брякнуть в ответ.

Не должна наша служба вот так вот просто уходить, оставляя людей!

Тринадцатая, ответьте «Ромашке»! — донеслось из кабины.

— Отвечаем.

Запишите вызов, пожалуйста. Улица Чайковского, дом 16, квартира…

Костя склонился над пустой картой вызова, быстро водя по ней ручкой. Хана надеждам на возвращение и хоть получасовое лежание на кушетке с вытянутыми ногами и без осточертевшей обуви. Очередной вызов. И не факт, что не копия предыдущего. Повод к вызову я не услышал, но раз не завыла сирена над головой, значит — что-то очередное из серии «плохо все болит ничего не помогает». Пусть так. Не хватало сейчас чего-нибудь серьезного, пока я в расстройстве чувств.

Мы поехали.

Дом настолько напоминал тот, который мы только что оставили, что я даже зажмурился и несколько раз моргнул, чтобы прогнать морок — настолько похожи были давно не крашенные стены с облупленной штукатуркой. Впрочем, чушь, конечно — район Коммунстроя был изначально выстроен по типовому проекту, дома одинаковые, как табуретки, да еще, как говорят, расположены были так, чтобы с воздуха складываться в надпись «СССР». Насчет надписи не знаю, не летал, но подобную задумку периодически обкладывали в десяток этажей наши водители, разыскивая ночью очередной адрес дом № 22, который, вопреки логике, находился где-нибудь на задворках дома № 71 или № 49. Однако — те же подъезды полуоткрытого типа, хорошо вентилируемые летом и люто продуваемые зимой, те же кусты бузины в качестве заборчиков, огораживающих самодельные огородики, организуемые пенсионерами на придомовой территории, те же шиферные крыши, и тот же темно-зеленый, с проседью, мох, облепивший этот шифер за много лет, те же жестяные водосточные трубы, кое-где перекосившиеся, с разошедшимися пазами. И те же неизменные бабушки «а-вы-в-какую-квартиру», сидящие на обязательной лавочке у подъезда.

Мы вылезли из машины, хлопнув дверями, и бабульки — да, они и здесь присутствовали в количестве аж трех человек, — бдительно следившие за маневрами «Газели», тут же оживились.

— Мальчики, вы в какую квартиру? — задала ожидаемый и неизменный вопрос сидевшая посередине, с седыми волосами, выбивающимися из-под детской панамки (остальные две были в платочках). Голос требовательный, не иначе — комсоргом была в наши годы.

— В трехкомнатную, — буркнул Костя, не сбавляя шага. Я хоть и злился, но сейчас его не осуждал. Раздражают такие вот вопросы, ей-богу! Вам-то зачем, мои дорогие? Помочь хотите? Носилки понести, ампулы пооткрывать, флакон с раствором подержать, пока капает?

Стандартный ответ — типичная реакция. Бабушки хором гневно загомонили, обсуждая распущенность современной молодежи вообще, и той, что в рядах убийц в белых халатах — в частности. Под этот гомон мы вошли в подъезд — и остановились. Мда, рано Константин нахамил — с номерами квартир здесь были проблемы в виде их полного отсутствия. Можно было, конечно, как обычно, прикинуть нахождение нужной квартиры по почтовым ящикам, но отсутствовали также и почтовые ящики. Стена, на которой они должны были крепиться, имела большое светлое пятно прямоугольных очертаний и больших размеров на общем фоне поблекшей краски — видимо, тут и висел некогда почтовый блок. Судя по выдранным «с мясом» дюбелями, демонтировали его в спешке и не совсем правомерными методами.

— Чудно, — зло произнес напарник. — Глянь выше, может — там?

Я поднялся на этаж, скорбно скользнув взглядом по немым, немытым и убогим дверям квартир — разные они были, железные с окантовкой ржавчины внизу, куда доставала кошачья моча, деревянные с облупившейся краской, обитые дерматином — но вот номеров не было ни на одной. Выше подниматься не стал, ноги не казенные, а день уже клонился к закату, сил на веселую беготню по этажам не осталось еще часов так пять назад. Засыпающее солнце лениво светило розовым сквозь осколки стекла, обрамляющие деревянную раму окна, словно зубы — пасть неведомого чудовища. Чуть ниже, на стене, красовалась размашистая надпись черной краской «ВАЛЕК — УБЛЮ», обрывавшаяся на букве «ю» длинным волнистым зигзагом в брызгах черного. Я посмотрел на разбитое окно, сопоставил высоту надписи с ним, и пришел к выводу, что в момент наскальной росписи за спиной автора возник упоминаемый Валек и внес критические коррективы. Возможно, поэтому окно и разбито.

— Ну что? — донесся снизу голос Кости.

— Глухо.

— Зар-раза, — выругался фельдшер. — Ладно…

Я снова спустился на первый этаж, прислонившись к центральной из трех дверей.

— Женщины, подскажите, пожалуйста, квартира 17 где находится?

— А-а-а! — торжествующе затянули бабушки. Ощущение было такое, словно они уже неделю ждали этого вопроса. — Так вы к Ларке? Ну-у-у-у, сейчас нюхнёте!

Костя терпеливо ждал, пока улягутся эмоции.

— Подскажите, идти нам куда? На дверях номеров нет.

— Да вон она, первый этаж, прямо, — махнула сухонькой рукой бабулька в панамке. — Там несет так, что могли бы и без номера найти.

Я торопливо отстранился от двери, от той самой, как оказалось. Да, действительно, некие неприятные ароматы из-под нее пробивались, но пока никаких мыслей не навевали — подъезд и сам в этом плане не отличался благоуханием.

— Спасибо, — бесцветным голосом произнес мой напарник и через несколько секунд оказался рядом со мной. — Давай, звони.

— Ага, звони… — хмыкнул я. Моя правда — звонка не было. Дверной ручки и «глазка» — тоже. «Глазок» был забит чем-то черным и вязким, хотелось верить, что — строительной смолой, а роль ручки выполнял вбитый и согнутый гвоздь-«двухсотка». Двери всегда были лицом квартиры, и эта нам недвусмысленно намекала, что врядли нас внутри ждут шелка и бархат.

Буркнув под нос что-то крайне нецензурное, Костя, выбрав предварительно место почище, несколько раз стукнул кулаком по двери. Внутри что-то закопошилось, грохнуло железом, невнятно и вопросительно заматерилось.

— «Скорая помощь», — не обещающим ничего хорошего голосом отозвался мой напарник. — Вызывали?

Матерная ругань приняла утвердительный характер. По двери изнутри что-то несколько раз ощутимо ударило, потом лязгнуло, и она распахнулась внутрь.

Волна непередаваемого смрада окатила нас, настолько невыносимого, что мы оба невольно попятились. Господи, я даже не знал, что может ТАК вонять, до рези в глазах и носу!

— Кхе… кхе-кхе! — раздалось справа. Видимо, и Константин не был готов.

На пороге крайне запущенной прихожей, освещенной только остатками дневного света из подъезда, возникла обросшая фигура, опасно качающаяся из стороны в сторону.

— Че… надо? — мутно спросила она, видимо, забыв, кому и зачем открыла дверь.

— Нам — ничего, — с усилием произнес я. — Вы «Скорую» вызывали?

— П-пшли, — с еще большим усилием произнес вызывающий и буквально провалился во тьму прихожей.

— Костя? — жалобно сказал я.

Тот пожал плечами — а куда деваться-то, мол — и первый шагнул внутрь. Я шагнул следом, и запах сгустился вокруг настолько, что, казалось, стал осязаемым.

Наверное, даже на смертном одре, я все равно не забуду эту квартиру. Сколько уж пришлось повидать неопрятных жилищ, но это их с легкостью переплевывало. Квартира — стандартная «двушка», в составе которой прихожая с дверью в совмещенный санузел и коротким коридорчиком на кухню, комната побольше, за ней — комната поменьше. Света не было нигде. Дверь в санузел отсутствовала, и, судя по торчащим оттуда острым углам и иным бесформенным элементам складированного хлама, он давно не использовался. Комната, в которую мы попали из прихожей, таковой считаться не могла, поскольку была выше нашего роста (а местами — и до потолка) завалена разным барахлом, между которым, как в каньоне, была протоптана узкая дорожка во вторую комнату. Седые занавеси паутины свисали с безжизненной люстры, словно сталактиты, сплетаясь с грудой давно не используемых вещей, предметов обихода, засаленных книг, журналов, пустых бутылок, пакетов с мусором… Где-то за этой горой находился балкон, но, я подозреваю, там уже много лет никто не бывал и не сможет, если не вооружится альпенштоком и прочими атрибутами альпиниста. И костюмом химзащиты в придачу.

Мы торопливо миновали эту свалку комнатного масштаба и оказались во второй, видимо, жилой, комнате.

— Ох, мать твою ж… — донеслось глухо из-под ладони, которой Костя закрывал себе рот и нос с тех пор, как мы сюда вошли.

Да, действительно…

Мы периодически, с частотой раз в неделю, оказывались в милицейском приемнике-распределителе, куда нас вызывали к болеющим «пятнадцатисуточникам», но и там, кажется, такого не было. Стены были голыми, без намека на обои — впрочем, большое обгорелое пятно на одной из них говорило, что обои когда-то были и судьба их незавидна, паркет на полу вздулся и торчал в разные стороны, окна были настолько грязными, что разглядеть улицу сквозь них было невозможно. Впрочем, пустой комната не казалась, потому что почти полностью была завалена порожними водочными бутылками, где-то — заботливо поставленными в рядок, где-то — просто беспорядочно разбросанными вперемежку с объедками. Вонь… Боже мой, она приняла просто невыносимый характер, в который вплетались ароматы помойки, выгребной ямы, немытых тел, многодневного перегара, нестираной одежды, застарелой мочи, прелой материи и кто знает чего еще. Дышать стало невозможно даже ртом. Я проследил за Костиным сумасшедшим взглядом и содрогнулся. Да, я был прав, санузел не работал, и обитатели справляли нужду, в том числе — и большую, прямо в этой комнате, у дальней стены. Кучки громоздились одна на одну, в некоторых торчали окурки сигарет. Ну, чтобы далеко не ходить… Без удивления я почувствовал, как к горлу подкатил комок.

Вызвавший нас мужчина, икая, остановился у единственного предмета мебели в этой комнате — продавленного и засаленного до потери натурального цвета дивана, на котором (я снова почувствовал тошноту и даже кисловатый привкус желудочного сока в глотке — настолько подкатило) ворочалось нечто, полностью измазанное в экскрементах, в рваном халате, кое-как стянутом на худом животе кокетливым кожаным пояском (явной найденным на улице). Судя по всему, это была женщина, хотя сказать с уверенностью было нельзя — слишком уж искалечили ее облик многолетние возлияния. Она глухо стонала, непрерывно суча тощими, с торчащими и кажущимися нелепо большими коленными суставами, ногами. Мухи, прочно обосновавшиеся в этой комнате в количестве, в разы превышающем допустимое, окружали ее жужжащей аурой, периодически взлетая и вновь садясь на грязную кожу и изгаженную ткань халата.

— И сказал Господь — плодитесь и размножайтесь, — произнес Костя, останавливаясь и смотря дикими глазами на открывшуюся нам картину. — Что же вы творите, люди?

— Ну… эт… плохо вот… человеку, — подумав, ответствовал нам вызывающий. — Над… эт… лечить… типа…

«Лечить»? Я смотрел на него, как на внезапно заговоривший стул. Как можно вылечить ТАКОЕ? Тем более — силами службы догоспитального этапа?

— Нас-то зачем вызвал?

— Э?

Видно было, что тошнит не только меня, — напарник мой несколько раз дернул кадыком, прежде чем заговорить снова:

— Вызвал зачем, спрашиваю? От «Скорой» тебе какая помощь нужна?

— Ну, тык… — Вопрос был не из легких, и мужчина дал нам это понять, застыв, как минимум, на полминуты в сложных раздумьях. — Не спит же… стонет… над чё-т… делать, э?

Словно в подтверждение его слов женщина громко замычала, закопошилась и издала звук, который ну никак не мог быть правильно понят в приличном обществе. В тяжелую атмосферу комнаты поступило пополнение.

— Во… гадится… — констатировал мужчина. — Прям там. Чё делать-то?

Костя больше не колебался:

— Это не к нам. В соцзащиту обращайся.

— К…куда?

— Пошли, — грубо дернул меня за рукав Константин. Хотя мог бы и не делать — я без понуканий почти побежал за ним следом. На пороге оглянулся — мужик никак не отреагировал на наш торопливый уход, равнодушно и безуспешно пытаясь попасть мятой сигаретой себе в рот.

Мы, как ошпаренные, вылетели в подъезд, захлопнув за собой дверь. У меня создалось впечатление, что Костик сейчас еще подопрет ее для верности чем-нибудь тяжелым. Но нет, он лишь мотнул головой и ринулся по лестнице на улицу. За ним заторопился и я.

Каким же сладким и восхитительно ЧИСТЫМ нам показался уличный воздух — со всей его пылью, бензиновым привкусом (не так далеко от нас стояла заведенная машина), даже с непременным запахом затопленного подвала — но, черт возьми, все было лучше, чем та атмосфера, из которой мы только что сбежали.

— Ну и как вам, ребятки? — поинтересовалась бабушка в панамке.

Костя, тяжело и жадно дыша, смотрел на нее.

— Как же вы тут живете-то?

— А вот так, — скорбно качнула седой головой та, что сидела справа. — По всей вентиляции эта вонь уже лет пять, и все бесполезно. Писали, звонили, жаловались — без толку.

Я оперся спиной о жесткий ствол растущей возле лавочки магнолии, сообразив наконец-то поставить ящик на землю.

— А милиция?

— А что милиция? — охотно поддержала тему бабушка в панамке. — Приедет, они дверь не откроют. Вродь и не нарушают ничего, двери ломать нельзя никак.

Напарник молча вытянул сигарету из пачки, щелкнул зажигалкой и затянулся так, словно эта сигарета была последней в его жизни.

— Какого ж… — он проглотил ругательство, — как же они до такой жизни дошли? Видел бухающих — но это что-то вообще из ряда вон!

Вопрос оказался актуальным и любимым — бабульки, перебивая друг друга, подробно и в красках изложили нам эту печальную историю. Женщину зовут Лариса, в светлые восьмидесятые и особенно — в неспокойные девяностые она ударно трудилась на почетной ниве древнейшей профессии, жила широко и даже шикарно по тем-то временам. Нам в деталях было поведано о шумных оргиях, происходивших в этой самой, некогда — богатой, квартире, затягивающихся не на один день. А потом, как и следовало ожидать, ее «выпить для настроения» превратилось в «просто выпить», личности, навещавшие ее, приобретали все более обтрепанный характер, и частенько приходили пешком, позвякивая пакетом с бутылками (до того — приезжали на иномарках и почти все были одеты дорого и модно). Потом — вроде как Лариска образумилась, вышла замуж за одного из своих постоянных посетителей из «приличных», даже родила ему дочку, но после — снова бросилась во все тяжкие, по нескольку дней не появляясь дома, а появившись — пребывала в почти невменяемом состоянии. Муж терпел долго, но по законам диалектики, которых никто не отменял, количество перешло в качество, и он ушел. Ныне же он и дочь живут где-то в другом конце города, развода он ей не дает, лишь каждое утро приезжает, стучит в окно и подает очередному открывшему оное ухажеру две бутылки водки и что-то из съестного.

— Зачем? — вяло поинтересовался Костя, докуривая.

— Как — зачем? — удивилась эрудированная бабушка в панамке. — Квартира же! Если разводится — придется делить. А так Ларка скоро уж скопытится, и он ее целиком получит. Вот и ждет, пока сопьется. Даже помогает.

— Стратег, — окурок полетел на газон. — Ладно, бабулечки, терпения вам.

— И вам, и вам! — донеслось нам вслед. Мы уже шли к приткнувшейся в кусты радиаторной решеткой «Газели». Константин то и дело останавливался, обнюхивал рукава формы и сплевывал.

— Теперь до конца смены вонять будем…

Возможно. Свою форму я обнюхивать не рискнул, чтобы не прийти к тому же выводу.

С лязгом открылась дверь машины. Сейчас запах гипохлорита, который я всегда недолюбливал, мне показался родным и близким. Я открыл бутылку, с болтающейся на горлышке биркой, где ручкой были написаны даты обновления раствора, и жестами сеятеля принялся разбрызгивать пахнущую хлором жидкость. Все лучше, чем то, чем мы пропитались, кажется, до самых кожных пор.

Окошко переборки открылось.

— Ну что, энтузиаст от медицины? — насмешливо поинтересовался напарник. — Снова есть чего сказать?

— Нечего, — буркнул я.

— А что ж так? Поговорил бы вежливо, по-человечески? Доброе слово — оно и алкашу приятно.

— Отвали.

— Жаловаться пойдешь старшему?

— Никуда я не пойду, — ответил я, закручивая пробку. — Доволен? Или еще хочешь попинать упавшего?

— Сам себя попинаешь на досуге, — усмехнулся Костя. — Просто вот тебе наглядное пособие для слишком увлеченных, как по заказу. Больных любить избирательно нельзя, если уж ты себя называешь гуманистом, будь добр свой гуманизм распространять на всех — и на аккуратную дамочку с температурой в хоромах, и на такую вот алкашку, которая вся в дерьме в крысиной норе ютится. Слабо? Мне вот слабо, скажу честно, поэтому и не разыгрываю я из себя моралиста.

— Я, что ли, разыгрываю?

— Ты еще просто молодой, — с сожалением произнес напарник. — Не ткнула тебя еще наша служба носом в то, чего мы сейчас с тобой нанюхались. А когда ткнет — не лучше меня будешь, и поздно будет бежать куда-либо.

— Я и не собираюсь бежать, — угрюмо произнес я, давая понять, что разговор закончен.

— Дурак ты, — констатировал Константин и задвинул окошко.

Судя по всему, ему нравилось заканчивать все наши беседы именно этой фразой.

Хочется верить, что это он так, для красного словца…

Не хочется верить, что я и впрямь дурак.

Роst fасtиm.

[1].

Ирина тяжело вздохнула, последний раз критически осмотрела результат в зеркало и отложила пудреницу. Красота, глаз не отвести. Длинные ресницы, подчеркнутые грамотно подобранной тушью, удачно зеленые от рождения глаза, румяные щечки, украшенные скромными ямочками, красивая гордая линия губ, с чуть вздернутыми в приятной полуулыбке уголками. Не женщина — сказка.

Легкими движениями поправив прическу, Ира отвернулась от зеркала. Работа не ждет, а этот маскарад, хоть и является непременным атрибутом рабочего имиджа, самой работы не заменит. Работа, работа, работа… Она привычно окинула взглядом просторную комнату, широкий, как футбольное поле, офисный стол, сверкающую никелем и белеющую пластиком мини-АТС, радующий взор видом голубоводного атолла монитор компьютера, стильную сенсорную клавиатуру. Секретарша…

«Нет, секретарь», — тут же поправила она себя. Так звучит гораздо солиднее и не наводит на мысль об образе длинноногой узколобой шлюхи, умеющей по совместительству ставить штампы входящих-исходящих и печатать на машинке. Даже своих домашних Ирина отучила от этого неприятного слуху слова. Впрочем, домашние были уже вполне дрессированы — в свое время она точно так же отучала их от «врачихи», «обезбаливающего», «острохондроза» и особо ненавистного «поставить укол», поэтому сложностей с новым термином не возникло.

Красивый кабинет… нет, не кабинет, конечно, приемная — но по размерам эта приемная вполне смело могла конкурировать с ее прежней квартирой. Более того, скромной комнатке в «хрущобе», насквозь пропахшей клопиной вонью, неистребимыми ароматами кухни и канализации, и в самом радужном сне не мог присниться царящий здесь комфорт — кремовые вертикальные жалюзи на окнах, живые цветы на специально отведенных полочках, «европеоидные» выключатели на уровне средней трети бедра, мягкий ковролин на полу, три шикарных кресла, в которые так и хотелось забраться с ногами.

Ира уселась на черное офисное кресло на колесиках, мягко спружинившее и бесшумно приспособившееся к ее пятидесяти двум килограммам. Прошлое кресло имело неосторожность слегка поскрипывать — Иван Филиппович, услышав, категорично распорядился заменить. Заменили на следующий же день. Слабые ее возражения, что и нынешнее ее вполне устраивает, он даже не захотел выслушивать.

Прошло уже полтора года, как Ирина Васнецова уволилась со «Скорой помощи» и устроилась работать секретарем в ООО «Монблан». Шаг этот для нее был самым тяжелым, даже развод с бывшим мужем трехлетней давности не оставил в душе такого чувства опустошения и беспомощности. Она никак не могла отделаться от ощущения, что с княжьего престола сверзилась прямиком в грязную лужу — не могла, и все.

— Ты дура, Ирка? — воскликнула подруга Лиля, с которой она поделилась наболевшим как-то вечером, в кафе, за рюмкой коньяка. — Ты соображаешь, что говоришь вообще? С какого престола ты там упала? Это «Скорая» — престол? Эта клоака? Это болото гнилое? Кем ты там была?

— Фельдшером, — тихо ответила тогда Ира.

— Фееееельдшером, — презрительно протянула Лиля. — И что, сильно это твоей жизни помогло? Дом построила, здоровья вагон заимела, славой и почетом обзавелась, счет в швейцарском банке открыла? А?

Ответить тогда ей было нечего. Может, виноват был коньяк, который на момент этого разговора уже приканчивали подруги, а может — бесспорная правота Лильки. Фельдшером Ира отработала десять лет, от звонка до звонка — и, тут въедливая подруга была безусловно права, — ни по одному пункту перечисленных материальных и духовных благ ответить утвердительно не могла. Какое там… частые обещания начальства в отношении служебного жилья так и остались обещаниями; ночные дежурства в холодных машинах наградили хроническим пиелонефритом и прочими — итами в той области, которую женщине особенно надо беречь; зарплата с каждым годом становилась все меньше, в рамках бесконечных экспериментов власть имущих чиновников с финансированием здравоохранения; а что же до славы и почета — ославили, было дело, на передовице в газете, с указанием фамилии и чуть ли не домашнего адреса. Иру трясло не одну неделю, когда она вспоминала тот вызов, пьяного выродка, швыряющего в нее стул, дикий крик «Я тебя найду, тварь!»… Все верно, кроме неприятностей, нищеты, бесправия и безвозвратно утраченного здоровья, ничего ей не дала «Скорая». Ничего… кроме чувства собственного достоинства, кроме гордости, которая, сквозь толстый налет горечи разочарования, все же имела место быть — складываясь из сочетания чувства собственной нужности, профессиональности, востребованности, незаменимости. Именно этому чувству и пришлось наступить на горло, когда перед фельдшером Васнецовой встал выбор — или и дальше прозябать в нищете и каторжных условиях, или менять место работы.

Впрочем, даже тогда она не хотела уходить. Жалко было трех лет учебы, практики, категории, красного диплома, которым она так гордилась, собственной квалификации. Ушла она не сама.

С приходом нового главного врача жизнь на станции «Скорой помощи» стала неуловимо меняться к худшему. Сначала куда-то подевались все надбавки и проценты, наличие которых хоть как-то скрадывало нищенские медицинские оклады и удерживало персонал от немедленного бегства; потом тихонько испарились все доплаты за стаж и категорию, что было равносильно ножу в сердце для фельдшера, — вместо процентов за выслугу лет, составлявших половину зарплатной суммы, Ира теперь фиксировано получала жалкие пятьсот рублей к окладу. И все. Мягко говоря, это было не просто мало, это было ничего. Терпела она и это, как терпели это десятки ее коллег, — все в напрасном ожидании того чудного мига, когда новый главный все же нахапается и отдаст концы от несварения, с вечной верой в доброго царя и справедливого главного врача, который с неба спустится и разом наведет порядок, если уж не во всей медицине, то хоть на данной подстанции.

Но снижение зарплаты при растущих ценах оказалось далеко не концом бурной деятельности главного. Он увлеченно занялся кадровой политикой, и на место много лет работающего старшего фельдшера Елены Владимировны, пользующейся у персонала уважением и непререкаемым авторитетом, поставил другую — мадам Костенко Анну Петровну, работающую не так давно, но уже успевшую прославиться двумя вещами: своей гипертрофированной угодливостью и столь же немалой рассеянностью. Для среднего медперсонала наступили черные дни. График, некогда стабильный и удобный, превратился в бумажный бардак, где были перепутаны смены, фамилии, машины и даже часы — Костенко, оправдывая второй пункт своей репутации, добросовестно забывала табелировать отработанное время персоналу. На новом месте она освоилась достаточно быстро — и график приобрел желанную оформленность у тех, кто, чего греха таить, стали таскать пухлые пакеты с «уважением» в кабинет с табличкой «Старший фельдшер». Впрочем, даже это не было стопроцентной гарантией, потому что рассеянность Костенко не лечилась и мздой. Однако, пообещав и не сделав, она вполне успешно разыгрывала из себя глухую, когда обманутый фельдшер или медсестра приходили выяснять причины несоблюдения условий договора. Тем не менее довольно быстро выделилась категория «блатных», которые носили ей подарки постоянно и имели привилегированный статус по сравнению со всеми другими.

С этого и началась история Ириного увольнения. До прихода Костенко Васнецова спокойно работала на 9-й бригаде с одним и тем же врачом, сутки через двое, и искренне наивно считала, что так будет всегда. Ах, какой чудный мужчина был Александр Сергеевич! Мечта, а не врач! Высокий, плечистый, начитанный, грамотный, всегда уверенный в себе — с таким не страшно даже на «огнестреле», даже на ДТП с двумя и более пострадавшими, даже среди пьяной гопоты, размахивающей оттопыренными пальцами и колюще-режущими предметами с требованием немедля «откачать братана». В общении — так вообще прелесть, ни одного грубого или укоряющего слова при пациентах, все корректно, плавно, с юмором. В общем-то, только это и держало Ирочку на «Скорой помощи», когда зарплаты стало хватать лишь на оплату жилья. И она очень сильно удивилась, когда внезапно, придя на очередную смену, обнаружила себя на другой — педиатрической — бригаде, а с ее Воронцовым красовалась фамилия молодой девчонки, полгода как работавшей после окончания училища и досель мелькавшей только именно на педиатрии. Замена была, мягко говоря, дикой: детские бригады, по сути, выполняли консультативно-транспортные функции, ургентных больных там — один в год, вся функция фельдшера сводится к переносу сумки и написанию карт вызова. Девятая же бригада неофициально считалась «малой реанимационной» и дублировала ту, когда «шоки» были заняты — Воронцова посылали на инфаркты, утопления, травмы, аварии, отеки легких и прочие комы, где ему, как никому другому, требовались опытные руки рядом. Девица, только-только вышедшая из-за парты, разумеется, не могла похвастать ни умением интубировать, ни пунктировать пустые или проблемные вены (особо пользовались успехом «сожженные» вены наркоманов и «резиновые» — диабетиков), ни ставить катетер, ни повязку окклюзионную… да что там говорить, она не имела даже опыта работы на общей бригаде, без которого на первом же профильном вызове начинают трястись руки и забываться даже те элементарные знания, которые присутствовали изначально.

Ира, решив разобраться, поднялась в кабинет к старшей — была принята холодно, если не сказать — враждебно. Ей, Васнецовой, вельможно было указано, что ее работа — на бригадах, на тех, куда ставят ее люди старше должностью, и вообще никто ей не обещал, что она с Воронцовым будет до тех пор, пока смерть не разлучит. Робкие намеки на долгую работу и бригадную слаженность разбились о бастион каменного выражения лица старшего фельдшера и фразу «Как я решу, так и будет». Бледная лицом, Ирина вышла из кабинета и молча отправились в машину детской бригады.

Отныне педиатрия стала ее родным домом — на девятую Костенко ставила всех, кроме нее; бывали даже случаи, когда Александр Сергеевич работал самостоятельно, раскатывая по инфарктам и инсультам в гордом одиночестве, зато Васнецова стабильно торчала на детской. Просьбы ни к чему не привели — Костенко, быстро теряя сдержанность, начинала истерично орать, а после этого ни о каком компромиссе не могло быть и речи. Была также с Ирочкиной стороны попытка поговорить с заведующей — попытка ее и Воронцова, после вызова, на котором доктор заработал смерть в присутствии: анафилактический шок, давление «по нулям» на момент осмотра и мечущаяся девушка-фельдшер, не знавшая, за что схватиться, пока врач давил на грудную клетку и дышал рот-в-рот. С заведующей, однако, вышло еще некрасивее — та на весь коридор разразилась криком «Как поставили, так и будете работать! Оставьте меня в покое! У тебя, Васнецова, вообще самомнение и требования, как у мэра! Скромнее надо быть!» и хлопнула дверью. Такого от Куликовой, с которой отношения всегда были дружескими и теплыми, Ирина просто не ожидала. В тот момент она в первый раз в жизни услышала, как Воронцов выматерился, и поняла, что дело плохо.

Заявление было написано нервным, рваным почерком, очень непохожим на почерк всегда собранной и аккуратной Иры. Подписано было довольно быстро — главный врач, уже настроенный старшим фельдшером на нужный лад, совершенно спокойно воспринял увольнение опытного фельдшера, проработавшего десять лет. Сдавая форму и подписывая обходной лист, девушка видела лишь пустые, равнодушные глаза администраторов, которым было глубоко плевать на нее с пятнадцатого этажа — небольшое исключение лишь составила Костенко, довольно улыбнувшаяся, когда ставила подпись «Ознакомлена» на листе. Еще бы — получилось, сожрала. Можно выпятить груди и ходить колесом от радости.

А потом была бригадная комната, множество мелких вещей в шкафчике, на столе, в тумбочке — фотография с Воронцовым в перламутровой рамке на фоне новой тогда еще машины, чашка с веселой кошкой на боку, подаренная бригадой в честь ее трехлетней работы, подушка, одеяло, кипятильник… Горло давило, когда Ирочка забирала все эти маленькие подробности своей жизни на «малой реанимации», бесформенной кучей сваливая все без разбора в пакет. Смена, работавшая в тот день, молчала — словно уходил чужой человек; и врач, и фельдшер повернулись спинами, не высказав ни одного гневного слова в адрес администрации, водитель — так тот вообще, похохатывая, травил очередной плоский анекдот, шумно прихлебывая чай.

Уходила Ира, как в тумане, мутно глядя вперед и не видя ничего и никого. Родные и до боли знакомые стены подстанции казались чужими, враждебными, персонал, который она знала по именам — посторонними людьми, крылечко, на котором было проведено столько приятных часов, выкурено сигарет, рассказано случаев из практики — незнакомым, узким и грязным. Кто-то из медиков, видя ее, сочувственно качал головой, кто-то равнодушно отворачивался, но никто не залился слезами, что Ирочка Васнецова, жившая, в прямом смысле слова, «Скорой», внезапно решила уйти с работы, без которой не мыслила своего существования. Оно и понятно, зачем наживать себе проблемы, соболезнуя персоне нон-грата — еще аукнется…

Уже на выходе со станции Ира встретила высокого, стройного светловолосого, смутно знакомого мужчину в строгом костюме-тройке, с борсеткой под мышкой, приветливо ей кивнувшего.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — машинально ответила девушка.

— Вы меня не помните?

— Нет… простите.

— Вы меня лечили как-то. Я вам еще тогда коньяк приносил, неужели забыли? Вы и врач у вас еще был — высокий мужик такой.

Это невинное «был», сказанное совершенно без задней мысли, внезапно больно резануло душу. Ира, совершенно от себя не ожидая, покачнулась и схватилась, чтобы не упасть, за руку мужчины.

— Что с вами? — встревожился тот, придерживая ее за плечи. — Вам плохо?

Она нашла в себе силы лишь кивнуть — говорить мешал колючий ком в горле.

— Я уволена… С сего… дняшнего дня.

В глазах мужчины что-то мелькнуло. Он слегка наклонился, посмотрел в глаза — неожиданно понимающим, искренне сочувствующим взглядом:

— Больно?

— Больно… — прошептала Ира. И неожиданно обнаружила, что рыдает в голос, прижавшись к этому, незнакомому, по сути, человеку, судорожно, как ребенок, всхлипывая. Вся обида, вся горечь, все осознание несправедливости и подлости происходящего внезапно вылились с этими слезами.

Потом они оказались в кафе, она говорила, говорила, снова плакала, снова рассказывала, никак не успокаиваясь — он внимательно слушал, изредка поглаживая ее по руке. Потом отвез домой, проводил до квартиры, и уже стоя у двери, сказал:

— Не переживайте так сильно, Ирина. Я вам визитку оставлю — позвоните, как немножко успокоитесь, мы что-нибудь придумаем. Только позвоните, хорошо? Можно не завтра.

Собственно говоря, этой работой она и обязана Игорю — он терпеливо ждал звонка полторы недели. Встретил, познакомил с Иваном Филипповичем, поручился, посодействовал приему и акклиматизации на новом месте. Ухаживал ненавязчиво, спокойно, ни к чему не подталкивал — чувства родились и вызрели сами. Ныне Игорь — кандидат в мужья. Свадьбу решили играть через год, и непременно в Анталии — чем-то край турецкий Игорю глянулся. Ирина не возражала, поскольку за границей не была отродясь — зарплата не позволяла. Теперь же, когда на работу и домой она ездила на машине, ужинала раз в неделю в ресторане, косметику покупала в профильных магазинах, а не на лотках «блошиного» рынка — почему бы и нет? Хоть Анталия, хоть Италия, хоть Австралия — в конце концов, там точно будет не хуже, чем в местном загсе с его помпезными колоннами и тяжеленной многоярусной люстрой над головой, при виде которой хотелось немедля выбежать из зала, даже не обмениваясь кольцами.

Пискнул селектор, отвлекая Иру от размышлений.

— Да, Иван Филиппович?

— Ирина Сергеевна, зайдите ко мне, будьте добры. Вот так вот. На «вы» и шепотом. Так он ее вызывал всегда, потому как селектор настроен на громкую связь и упаси боже, если кто из посетителей услышит панибратство в обращении начальника к подчиненному. Серьезная фирма, и все в ней серьезно — как на заседании ученого совета в институте. Силен контраст с орущим хриплым радио на подстанции, где твоя фамилия звучала так, словно ты уже заранее в чем-то виноват… Ира легко поднялась, поправила слегка смявшуюся юбку, подхватила со стола красную папку с золотым витиеватым тиснением «На подпись» и толкнула массивную, из мореного дуба, дверь в кабинет.

Директор сидел в солидном — куда там Ириному роликовому — кожаном кресле, которое так и тянуло назвать троном, а помещавшемуся в нем Ивану Филипповичу вручить скипетр и державу в обе руки и склониться земно. Впрочем, и в серой «тройке» он выглядел внушительно — довольно крепкий еще мужчина, несмотря на шестой десяток лет, поредевшую и побелевшую по периметру шевелюру, крупный, плечистый, внушающий невольное уважение и уверенность. В руках он крутил поблескивающий золотом «Паркер», перебрасывая его с ладони на ладонь. Дорогая игрушка, подарок каких-то там зарубежных партнеров, которым Филиппович неимоверно гордился, берег и пользовался только в исключительных случаях.

— Звали, Иван Филиппович?

— Звал, Ириша, звал. У тебя там далеко прибор твой, что давление меряет?

— Нет, в столе. Вас что-то беспокоит?

Директор досадливо поморщился.

— Да черт его знает. Голова как чумная какая-то. Кашель с утра снова задрал…

— Реже курить вам следует, — непререкаемым тоном изрекла Ира, — не первый же уже раз говорю.

— А, перестань! — отмахнулся Филиппович. — То нельзя, это нельзя… Так и жить незачем будет, если вашими врачебными советами прибавляться. Давай, тащи свой давленометр.

Когда она вернулась, директор уже избавился от пиджака и закатывал рукав рубашки. Васнецова привычным движением перебросила фонендоскоп через шею, проворно обернула манжету вокруг плеча Филипповича, прицепив манометр на его нагрудный карман.

— С утра принимали что-то?

— Нет, только с вечера, — ухмыльнулся директор. — В сауне.

— Иван Филиппович!

— Знаю, уже знаю, что ты скажешь. Прекрати. Я там по делу парился, не от хорошей жизни.

— Ну, какая сауна может быть с вашим давлением и астмой? — сердито произнесла девушка. — Детский сад! И алкоголь, разумеется?

— Ирочка, так хорошие контракты просто так, без вреда для здоровья, не подписываются, — подмигнул директор, с намеком покрутив «Паркер» в пальцах свободной руки. — Ты что ж думаешь — Филиппыч совсем без понимания своего возраста, в баню к девкам потрусил?

— Ничего я не думаю, — слегка покраснев, ответила Ирина, прижимая мембрану фонендоскопа к локтевому сгибу директора. — Все, тихо сидите, мешаете.

После нескольких нажатий груши стрелка на манометре поползла в сторону убывания делений шкалы — и первый удар уверенно зафиксировала на уровне цифр «190».

— Чудесно!

— Что, высокое сильно?

— Высокое очень сильно, — гневно ответила девушка, выпуская воздух из манжеты. — Под потолок. Ну почему вы меня никогда не слушаете, а?

— Пойми, дитя, иногда надо идти на жертвы, — уже серьезнее ответил Иван Филиппович. — Зато теперь — контракт с итальянцами у нас в кармане, сегодня подписывать будем. Игорь их полгода уламывал, ты в курсе, надо понимать. А вчера уж и договорились — все чин-чинарем, под коньячок и осетринку.

— Коньячок! — Ира закатила глаза, нащупывая пульс на запястье директора. Напряженный пульс, просто до неприличия напряженный, и частый.

— Зато теперь, когда законтачим, работа у нас пойдет по-новому. Когда у вас там с Игорем намечено?

— Что намечено?

— То, что намечено, — усмехнулся директор. — А то я не знаю, чем мои подчиненные занимаются. Куда он там тебя тащит, на Кипр, что ли?

— В Анталию хотел…

— Дались ему эти мечети. Ладно, пусть вас турки развлекают, раз так захотели. Хотя я бы вам предложил что поинтереснее…

— Иван Филиппович?

— Ладно, иди уж. Все равно не скажу, сюрприз к свадьбе будет. Хороший такой сюрприз, на четырех ведущих колесах. Все, иди, иди, работа стоит.

Ира несколько раз вдохнула и выдохнула, не веря. Игорь уже очень давно мечтал о джипе — мощном, вместительном, большом, на котором можно смело отправиться в давно планируемое обоими путешествие куда-нибудь к морю, дикому пляжу и палатке на берегу, у костра, — но все откладывал покупку, поскольку игрушка эта дорогая как в цене, так и в обслуживании.

— Вы… серьезно?

— Девочка, да разве такими вещами шутят? — Филиппович покачал головой. — Не обижай старика…

Он внезапно раскашлялся, потянув из стола ингалятор астмопента, потряс, вставил насадку в рот и несколько раз надавил на распылитель.

— Япона мать!

— Иван Филиппович, нельзя так много…

— Да, знаю, нельзя, слишком хорошо — это тоже плохо. Только без него мне никак, сама видишь.

— Это какая доза за сегодня? — нахмурила бровки Ира. — Вы же знаете…

— Не помню. Ладно, все, разговор закончен. На, кстати, вот проект письма к ним — набери, два экземпляра мне на подпись, и к себе в сейф. И чтобы ни одна живая душа, понятно?

— Понятно.

Уходя, Ирина слышала, как директор нехорошо, с надрывом, кашляет. Угрохает себя, честное слово! Астма в анамнезе, давление скачет — и все туда же, в сауну. И коньяк. И уже почти пустая пачка сигарет на столе. И астмопент в лошадиных дозах. Нет, мужики все равно остаются детьми, даже если возраст говорит об обратном.

Вернувшись в приемную, она принялась копаться в сумочке, разыскивая чехол от косметички, где хранила на «всякий пожарный» лекарственные препараты — ага, вот, нашелся. Сиднофарм — не пойдет, эгилок — тоже, анаприлин — чудно, но куда его астматику! Вот, кордафлекс — дешево и сердито, хотя и не так эффективно.

Она вытрясла в пустую чашку для кофе желтую таблетку. Пусть сейчас примет, через десять минут — контроль, если что — можно еще и фуросемид… Ира опустила голову. Зареклась же! Первый месяц после увольнения слышать не могла о медицине, психовала, когда соседи и друзья при встрече тут же заводили разговоры о своих насущных и потенциальных заболеваниях, начиная от подозрительной боли в голове и заканчивая нехорошей сыпью пониже копчика, затыкала уши и отворачивалась, когда мимо с сиреной проносилась машина ставшей чужой «Скорой». Ушла — так ушла, сгори в аду и станция, и ее трусливый персонал, на котором верхом, свесив ноги, разъезжает всякая бездарная шваль, вроде Костенко; не нужен вам фельдшер Васнецова — подавитесь, будет секретарь Васнецова, у которой теперь жених-красавец, личная машина, спокойный сон в своей — и шикарной — постели, а в перспективе — поездка за границу. И пусть все эта родная медицина, которая за десять лет беспорочной службы цинично вытерла об нее на прощание ноги, благополучно загибается дальше. Без нее.

Ира сердито оттолкнула чашку, усевшись в кресло. Не хочет отпускать «Скорая», не желает. Даже ночами снится. Иногда Ирочка с недоумением вскакивала от звонка телефона Игоря (как человек деловой, он был на связи круглые сутки, а звонившие часто находились в совершенно другом часовом поясе) и, нашаривая несуществующий фонендоскоп, спрашивала: «Что, вызов? Встаю, встаю…». Уходя в пять часов с работы, она чувствовала какую-то незавершенность, дискомфорт — словно уходила преждевременно; для нее уже давно нормой стало покидать рабочее место, когда из-за гор только-только поднималось солнце, а город еще спал. Скучала… по кушетке в комнате, на которой так приятно было вытянуться после десятка вызовов, по уютной синей лавочке под навесом, где всегда собирались молодые фельдшера и врачи, травившие бесконечные байки, по бессонным летним ночам, когда трели сверчков и степенное шуршание листьев платана то и дело прерывали взрывы хохота, а старший врач, окно кабинета которого неудачно выходило именно под навес, периодически гневно обещала удавить собственноручно тех, кто не ценит чужой сон. Скучала по тяжести сумки, по грохоту носилок, по запахам накрахмаленного белья, резины, бумаги крафт-пакетов, скучала по утренним походам в кафе после смены, жарким обсуждениям чудачеств пациентов и ошибок своих и коллег по экстренным вызовам, когда Воронцов сразу из медлительного добродушного увальня превращался в собранного, четко действующего и контролирующего каждое свое и твое действие профессионала, по слаженной работе, его кратким распоряжениям, по спрятавшимся венам, по орущей сирене и мотающемуся над головой флакону с физраствором, по шипению кислорода в маске, грохоту каталки по пандусу приемного отделения — и по приятной, заслуженной усталости, когда больной передан врачу стационара, доставлен вовремя, полечен правильно, жить будет и умирать не планирует. Все это настолько сроднилось с ней, что теперь, даже в атмосфере полного достатка и умиротворения, отсутствие горячо любимой и ненавидимой одновременно уже прошлой работы тяготило. Секретарь — это одни и те же стены, одни и те же люди, рутинный рабочий день с восьми до пяти, бумаги, бумаги, бумаги, штампы входящих, проекты приказов, письма, распоряжения, доклады, отчеты… Нет в этой, пусть и хорошо оплачиваемой работе, того удовлетворения, которое приносил один-единственный, родной, «скоропомощной» вызов, когда бригада приезжала вовремя, действовала правильно — и спасала.

— И что теперь? — спросила саму себя девушка, глядя в зеркало. — Будем сопли пузырем пускать? Бросим все, вернемся обратно на станцию, Костенко в ноги упадем, будем сутки через двое за десять вшивых тысяч вкалывать? За поликлинику батрачить, истеричек утешать, бабушек баюкать, от малолеток пьяных в благодарность про свою маму что-то там слушать?

Ирина в зеркале отрицательно мотнула челкой. Еще чего! Никто и не обещал, по сути, что все в этой жизни будет приятным и полезным одновременно. Хватит, своего здоровья вагон и маленькую тележку она уже испоганила бессонными ночами, отвратительным питанием и хамским отношением. Забыли про «Скорую». Нет больше никакой «Скорой». А есть нормальная работа, вежливый и корректный начальник, которого приятно считать таковым, оплата твоего, мягко говоря, совершенно необременительного труда, превосходит самые смелые ожидания. И то хорошо.

— Доброе утро, Ирина Сергеевна, — прощебетало у двери. — Ой, какая у вас помада сегодня хорошая! Вам так идет!

— Доброе. — Девушка подавила гримасу, с натугой улыбнувшись небесно-неземному созданию, в смело декольтированной блузке и до неприличия короткой голубой юбке, обтягивающей округлую попку так, что казалось — одно неосторожное движение этих стройных ног порвет тонкую материю. Кристина числилась секретарем-машинисткой, хотя отродясь не печатала ни приказов, ни распоряжений, ни даже объявлений о необходимости тушить окурки в пепельнице и свет в туалете. Фактически она состояла при директоре девочкой на побегушках и по совместительству — любовницей, с которой солидно появиться где-то на приеме или деловой встрече. Для подобной роли Кристина подходила идеально — светловолосая, голубоглазая, миловидная кукла, с нестираемой улыбкой и заманчиво приоткрытым ротиком, говорившим любому самцу прямо и конкретно, что перед ним легкая добыча, не обремененная интеллектом, двумя высшими образованиями и излишней щепетильностью в половых вопросах. Ирину она изначально восприняла в штыки, поскольку ее тоже Бог внешностью не обидел — увидела соперницу, и недели две активно распространяла в коллективе слухи о ее, Ирином, темном прошлом и не менее темном настоящем; после угомонилась, убедившись, что кроме как секретарской работы, ничего Ирину не интересует, а из всех мужчин, работающих в «Монблане», до общения с собой на нерабочие темы она допускала только Игоря. Тогда лютая ненавистница превратилась в закадычную подругу — ну, по крайней мере, таковой Кристина себя считала, постоянно варя Ирочке кофе, рассказывая свежие сплетни и рассыпая периодические комплименты ее прическе, фигуре, макияжу и профессионализму. Это было немного навязчиво и уже начинало Ирину утомлять, но, как говорится, худой мир лучше доброй ссоры — терпела, улыбалась, молчала.

— Иван Филиппович у себя?

— У себя. Вызывал?

— Что? А, нет, — Кристина кокетливо поправила прическу перед зеркалом. — Я так, спросить… по работе.

Ирина проявила неженскую выдержку, чтобы не фыркнуть. По работе, как же. Она вдавила пальцем кнопку селектора:

Да, Ирина Сергеевна?

— Иван Филиппович, тут Кристина к вам. По рабочему вопросу.

Директор в динамике звучно откашлялся:

— Ну, пусть зайдет.

Победно улыбнувшись, Кристина впорхнула в кабинет. Ира покачала головой, пододвигая к себе пачку бумаг, стопку писем и папку с приказами. Пусть развлекаются, оно и лучше — никто работать мешать не будет.

Работа спорилась, как всегда, когда настроение тому способствовало — Ира бодро нашлепала входящих на корреспонденцию, отправив лишь пару писем с рекламой в мусорную корзину, вписала приказы в журнал, отметив в органайзере, кого надо ознакомить с ними, и придвинула к себе проект длинного письма к будущим итальянским партнерам. Письмо составлял лично Игорь, а значит — ищи ошибки и неточности, правописание у него всегда хромало, да и в стилистике он не силен. Пару раз звонил телефон — девушка добросовестно отвечала звонящим, не переводя звонок к директору: по умолчанию было установлено правило, что никому нельзя беспокоить Ивана Филипповича, пока у него эта блондинистая кукла… Ирина поморщилась. Ладно, не ее это дело.

Пальцы бегали по клавишам, набивая на белом листе редактора строчки письма. Угу, вот оно. «По успехам совершенствывания». Блеск. Ну, Игорь, ну, грамотей… Злорадно улыбаясь, Ира подчеркнула маркером ошибку. Как-то она пообещала, что если не найдет больше десяти ошибок за письмо, неделю будет слушаться своего благоверного беспрекословно — впрочем, судя по отсутствию запятых и только что обнаруженному слову «инжинер», насчет этого можно было не волноваться. Мелочи, конечно. То ли дело — придирчивый старший врач, который цеплялся к каждому слову в карточке, где надо писать не только грамотно, но и медицински верно… Так! Хватит! Нет больше ни старшего врача, ни анамнеза жизни, ни «Скорой» с ее карточками, рецептами и расходными листами.

За дверью директора что-то кокетливо пискнуло Кристининым голосом. Ира покачала головой и включила музыку. Еще не хватало подслушивать!

На ее плечи легли две тяжелые ладони, сграбастав в объятия и смело скользнув по груди.

— Игорь!

— Ладно, ладно, не шуми, — засмеялся ее мужчина. — Никого же нет.

— Мало ли, зайдет кто, — рассерженно ответила Ира, высвобождаясь.

— Плевать, пусть заходит, — беспечно ответил Игорь, поправляя галстук. — Как зайдет, так и выйдет. Филиппыч у себя?

— У себя, но… — девушка выразительно повращала глазами.

— А, ну ясно. Давно зашла?

— Минут десять.

— А, ну, так уже закончили, наверное, — Игорь посмотрел на часы. — Годы-то уже не те, чтобы на час растягивать…

Ира шлепнула его по запястью:

— Как тебе не стыдно?

— Чего? — удивился Игорь.

Они оба засмеялись.

— Ты про итальянцев в курсе?

— Да. Только ты зря директора по саунам таскаешь.

— Ничего, жар костей не ломит. Их ресторанами не удивишь, там официоз, галстуки и посторонние уши, будут понты колотить, элиту из себя строить. Сауна — другое дело, там только все свои, обстановка неофициальная, можно сказать — располагающая…

— И девочки, разумеется? — сузила глаза Ирина.

— Разумеется, — Игорь не отвел взгляда. — Гостей надо уважить по полному разряду. Но только гостей.

— А ты, конечно…

— Конечно. Я — человек без пяти минут женатый. И моя без пяти минут жена мне уже сцены ревности закатывает?

— Закатать бы тебе чем тяжелым вместо сцен, — невольно улыбнулась Ира. Как ему можно не верить, спрашивается? — Вот возьму и не поеду с тобой в твою эту Анталию. Ищи себе в жены турчанку с кривыми ногами.

— Не получится, я по-турецки не говорю, а она, подозреваю, те же проблемы с русским испытывает.

— Болтун, — фыркнула девушка. — Ладно, иди уже, мне работать надо.

— Так и мне надо — я не просто так к Филиппычу зашел. Чего-то он там подзадержался с этой красавицей.

— Дело молодое, — чопорно, тоном пожилой матроны, ответила Ирина. — Так, руки, руки!

— Наше же тоже не старое, — коварно улыбнулся Игорь, повторяя маневр приставания. — К тому же у меня, как у супруга, есть обязанности.

— Я тебе еще ничего не обещала, мужлан, и вообще — ты мне не официальный муж, так что перестань. Я ведь и передумать могу за день до — вдруг попадется неотразимый принц какой-нибудь на белом коне.

— Принцы — народ скучный и недалекий, а от коня пахнет, знаешь ли.

— Тебе-то откуда…

Крик, раздавшийся из-за двери, несомненно, тоже был издан Кристиной, но ничего сладострастного в нем на этот раз не звучало. Так кричат только очень испуганные люди.

— Что за черт? — изумленно произнес Игорь.

Ира вскочила — кресло, качнувшись, с грохотом опрокинулось — и ринулась в двери в кабинет директора. Рванула ручку — дверь, разумеется, была закрыта изнутри.

— Открой дверь! — закричала она. — Кристина, открой!

Та что-то неразборчиво визжала.

— Открой ее, дура, сейчас же!

Ручка, украшенная полированной медью, истерично задергалась.

— Я не знаю… я не знаю… ключа нет… Ой! Иван Филиппович! Ирина Сергеевна!!

Девушка рывком повернулась к оцепеневшему Игорю:

— Второй ключ у тебя есть?

— Ключ? — растерянно спросил он. Знакомая картина, стресс, соображение на нуле. Вдохнув несколько раз, Ира сделала над собой усилие и спокойным, четким голосом повторила:

— Ключ, Игореш. Ты — заместитель. У тебя должен быть второй ключ. Найди его и дай мне. Быстренько.

Растерянность исчезла с лица ее мужчины — четкие и последовательные команды в такой ситуации всегда помогают. Он быстро щелкнул замком борсетки, вывалил ее содержимое на секретарский стол. Что-то звучно звякнуло.

— Вот.

— Открывай, — так же внятно и коротко сказала Васнецова. — Ты лучше меня замок знаешь.

После двух оборотов и короткого щелчка дверь распахнулась. Картина была еще та — полуголая Кристина, наряженная в одни лишь кружевные трусики, и директор, лежащий на диване, в одних брюках, без рубашки, с расстегнутым ремнем. Ситуация была бы комичной, если бы не синие губы Ивана Филипповича, закатившиеся глаза и нерегулярные, сиплые вздохи, которые он издавал, конвульсивно подергиваясь.

— Твою же мать! — раздалось за спиной голосом Игоря. — Ира, что с ним?

Не отвечая, девушка встряхнула лежащего за плечи; два пальца на сонную артерию (пульса нет), ухо к груди (тишина, редкие шумные вдохи), потом щеку ко рту.

— Помоги мне, быстро! За плечи его бери — и на пол.

— Ой, ой, вы что делаете? — заголосила Кристина.

— Заткнись! — рявкнула Ирина. — Беги в «Скорую» звони! Живо!

— А? Что?

— Тряпки свои надень и бегом к телефону! Время дорого, потом орать будешь!

Директор и так был не стройного телосложения, а в бессознательном состоянии, казалось, весил не меньше тонны. Скрипя зубами, Ира вцепилась в ноги, пока Игорь, сопя, неловко хватал под мышки лежащего, задирая ему руки. Голова Ивана Филипповича гулко стукнулась о паркет. Ирина сжала кулак и резко ударила по грудине лежащего.

— Ира!

Прекордиальный удар получился хорошим — хлестким, резким, как и полагается, — но эффекта не принес. Девушка подняла голову:

— Игореш, слушай меня и делай, что скажу. Сейчас садишься слева от него, руки складываешь вот так, быстро пять раз давишь вот сюда — я делаю один вдох. Потом снова. Понятно?

— Это… это массаж сердца или как там его?

— Да. Жмешь прямыми руками — или быстро устанешь. Резко, сильно, быстро. Все, погнали.

Ира содрала с дивана простыню, расстеленную для постельных утех начальства, скатала из нее валик и положила между лопаток директора. Алгоритм за многие годы работы производился уже рефлекторно: рукой зажать нос пациента, выдвинуть челюсть, вдох, контроль поднимающейся грудной клетки:

— Игорь!

На удивление, Игорь понял все быстро — хоть руки дрожали, но после двух неправильных серий компрессий он начал делать все, как полагается. Вдох — пять нажатий на безволосую грудь начальника, беспомощно и жалко выглядевшего теперь, с остановившимся сердцем и спущенными штанами. Что за идиоты вы, мужики, понос вас прохвати? Все слова и рекомендации — по одному месту пускаете, только им и думаете, а с гипертоническим кризом в постель шлюшек тащите, вместо того чтобы таблетки пить…

— Ирина Сергеевна, трубку не берут! — в дверях появилась Кристина, держа на вытянутой руке трубку радиотелефона. Хорошо, хоть прелести свои прикрыть сообразила, насекомое. — Я не знаю, что делать!

— Звони еще! — заорал Игорь, тяжело дыша. — Видишь — мы заняты!

Невооруженным глазом было видно, что еще немного — и блондиночка впадет в длительную профессиональную истерику, благо зрителей хватает, и уж тогда точно никто никуда не позвонит.

— Кристина, — ровно произнесла Ира, — слышишь меня, девочка?

Та тупо смотрела на нее, подбородок, украшенный с двух сторон струйками непрерывно бегущих слез, мелко дрожал.

— Нам — и ему — сейчас нужна твоя помощь. Понимаешь? Без тебя мы не справимся. Соберись, куколка, успокойся и позвони на 03. Скажи — остановка сердца, нужна реанимация. Справишься?

Прием безотказный, поскольку проверенный не одну сотню раз. Паникуют от бессилия и непонимания. Стоит только человеку осознать свою нужность и обрести четкую программу действий — и паниковать становится некогда. Кристина торопливо кивнула, всхлипнула и, проведя предплечьем по накрашенным глазкам, исчезла в дверях приемной.

Пять нажатий — вдох. Пять нажатий — вдох. По покрасневшему лицу Игорька сползают крупные капли пота, рубашка уже обзавелась темными пятнами на груди и под мышками, дышит тяжело, с присвистом. А вы думали, что сердечно-легочная реанимация — плевое дело, а, кабинетные? Никакого фитнеса, никаких диет и раздельного питания, никаких блокаторов калорий и сжигателей жира не надо, когда вот так вот выкладываешься в течение тридцати стандартных минут. А потом, когда ты ни рук, ни ног не чуешь после всего этого — еще и носилки тащить надо, и не всегда с первого этажа. А впереди — следующий вызов, ничуть не лучше. А за ним — еще десяток…

Ира приложила ухо к груди, а пальцы к шее Ивана Филипповича, задрала веко. В системе кровообращения — полное затишье, но хоть зрачок держит, не «плывет» зрачок, не лезет вширь, и на том спасибо.

— Как… он?

— Продолжаем! — коротко ответила девушка.

— Ирина Сергеевна, я дозвонилась! Едут уже!

Васнецова на секунду оторвалась от лежащего:

— Умница, девочка. Теперь беги на улицу, встретишь, проводишь сюда, чтобы не искали долго. Живенько!

Двадцать минут слились в монотонную, удручающую, наполненную лихорадочной суетой, полосу — тяжелое дыхание уставшего Игоря, глухой стук лопаток директора по паркету после каждой компрессии, головокружение от постоянной необходимости глубоко вдыхать и выдыхать. Мешок Амбу бы сюда, «Кардиопамп», воздуховод, а главное — дефибриллятор, как все было бы проще! Да только даже на родной некогда «Скорой» это — излишества, привилегия избранных бригад, таких, как реанимация и ее «девятка»; все остальные, в том числе — и самостоятельно работающие фельдшера, вынуждены были проводить реанимацию вот таким вот, квадратно-гнездовым способом.

Когда в приемной раздались шаги и в кабинет торопливо вбежали двое мужчин в зеленой форме, Ира сначала даже не поверила. Но разглядев — чуть не застонала. Оба — молодые, незнакомые, и уж точно не с реанимации. Просила же…

— Девушка, быстро — что случилось? — спросил, надо полагать, врач — до неприличия юный парень с какими-то тонкими, если не сказать — женскими чертами лица, длинноволосый, с «конским хвостом» сзади. Выглядит совершенно несолидно. Прислали бригаду школьников, диспетчера, мать вашу!

— Фибрилляция, — хрипло ответила Ирина. — Утром — гипертонический криз… после, — она запнулась, глядя на бледную Кристину, — после — приема… больших доз симпатомиметиков.

Фельдшер — угрюмый высокий юноша, даже на вид нелюдимый — мягко отстранил ее, вводя воздуховод и доставая из чехла вожделенный мешок Амбу.

— Мне продолжать? — задыхаясь, спросил Игорь.

— Да, — коротко ответил врач, включая дефибриллятор. Прибор завыл, набирая заряд. Шарик флакона скользнул по коже, размазывая гель. — Так, отпустили его и отошли.

Разряд рванулся через прижатые к груди Ивана Филипповича электроды, пробираясь сквозь мышечные волокна, пронзая нервные пути, вторгаясь в молчащий синусный узел, сотрясая его целиком, каждую клеточку. Директор дернулся и захрипел.

— Продолжайте, — бросил врач, открывая сумку. Зашелестела обертка шприца, хрустнул колпачок ампулы адреналина.

— Я… могу помочь? — спросила Ира. — Я… в общем… умею немного…

— Катетер можете поставить? — не удивляясь, спросил врач.

— Могу.

— Ритм, Леха, — внезапно подал голос фельдшер, убирая пальцы с шеи лежащего.

Ира торопливо содрала упаковку с катетера, развернула руку Ивана Филипповича, провела пальцами по локтевому сгибу. Вата, спирт — некогда их просить, когда только-только появилась надежда, что этот двадцатиминутный кошмар был не напрасен. Она надавила коленом на плечо директора и одним движением ввела иглу с проводником под кожу. В просвете канюли затемнела кровь.

— Без жгута! — ахнул фельдшер, ритмично сжимавший бока резинового мешка. — Ну — даешь, подруга!

— Возьмите, девушка, — Ира, повернувшись, увидела три полоски лейкопластыря, которые с виноватой улыбкой протянул ей врач. Твою ж циррозную печень, дура дементная! Про все забыла — и про салфетку, и про лейкопластырь! Позорище. Десять лет на «Скорой», специалист, черт побери! Видел бы Воронцов — сам бы от тебя ушел, безо всяких там Костенко.

— Спасибо, дальше мы сами.

Кивнув, она поднялась с колен, уступив место врачу, подсоединявшему шприц с адреналином к катетеру. Рядом, судорожно сжав ладони у рта, рыдала Кристина. Поколебавшись, Ирина обняла ее, прижав к себе — девочка спрятала личико у нее под подбородком и зарыдала еще громче. Плачь, глупышка, плачь, тебе же легче будет. Тебе проще — ты еще реветь не разучилась, не копишь в себе всю дрянь, которую видишь и переживаешь каждую смену: чужую боль, горе, смерть… А нам плакать по должности не положено, нам положено иметь каменное выражение лица и холодную голову — кому нужен рыдающий и истерящий фельдшер, от которого ни помощи, ни поддержки?

Нам? Девушка искоса посмотрела на двоих в зеленой форме. Уже не нам. Уже — вам. А нам — бумаги, договоры, офисная тоска и медленная деградация в стадию кабинетной крысы.

Снова тоскливо взвыл дефибриллятор, активированный врачом. Да, все верно делает мальчик: адреналин — разряд. Молодой, но соображает. Поторопилась с первыми выводами в отношении бригады, видимо.

Лица Ивана Филипповича она не видел, но видела, как дернулись его ноги в нелепых синих, в полоску, носках, совершенно не подходящих под строгие черные брюки.

— Ритм! — громко сказал врач, отстраняя Игоря — тот тяжело отвалился от лежащего, хрипло дыша, блестя мокрым лицом. — Юрий, Амбу мне — кислород, лидокаина шесть в вену на десять «физа», пять — в систему. Ммм… мужчина, будьте добры — спуститесь в машину нашу, носилки нужны…

Стоя в углу и механически поглаживая по голове плачущую Кристину, Ирина отрешенно смотрела на происходящее — на сбор и подключение капельницы, на суету сотрудников в дверях приемной, на разворачивание мягких носилок на полу и перекладывание Ивана Филипповича на них. Против воли она отмечала ключевые моменты: кислородная маска на лице — ага, лидокаин в капельнице — правильно, манжета тонометра на свободной руке — тоже верно, шприц с адреналином в нагрудном кармане врача Лехи — не только верно, но и мудро.

Игорь и еще двое грузчиков «Монблана» рывком подняли носилки, то и дело наступая друг другу на ноги, понесли их к двери.

Отстранив Кристину, Ира тронула врача за плечо:

— Давайте систему подержу?

Тот, внимательно посмотрев на нее, кивнул. Ирина, держа пластиковый флакон с физраствором, торопливо пошла рядом с носилками. Лицо Ивана Филипповича трудно было рассмотреть, но кончики пальцев уже не были синего цвета — значит, сердце, вздернутое двумя электрическими пинками и адреналиновой струей, все же хоть и с натугой, но работает.

Улица ударила в глаза непривычно ярким после офисной полутьмы солнечным светом. Прямо перед подъездом здания стояла «газель» — задние двери уже открыты, носилки выкачены. Мужчины, кряхтя, подняли тяжелого директора; водитель, нажав рычаг, самостоятельно закатил носилки на лафет. Силен, однако, ничего не скажешь, и тоже незнакомый — его Ирина никогда не видела. Полтора года прошло — и уже три чужих лица на «Скорой». Прогресс, что и говорить. Девушка проворно забралась в салон, вешая флакон на крючок, прикрепленный к перекладине под потолком. Крючок самодельный, разумеется — рядом есть откидной инфузионный блок с креплениями для стеклянных флаконов, но их-то уже сняли с оснащения «Скорой», поэтому приходится проявлять изобретательность. Она помешкала, пристраивая кислородный ингалятор на кресле.

В салон залез врач Леша и Игорь. Пока второй, кряхтя и ругаясь на тесноту, устраивался в узком просвете между лавкой и носилками, первый, сунув в уши фонендоскоп, засопел грушей тонометра.

— Неплохо. Держит давление. Дмитрий Андреич, поехали, в кардиологию, побыстрее, если можно.

Взревел мотор машины, салон привычно качнуло. Ира больно стукнувшись коленом о носилки, схватилась рукой за перекладину, второй придерживала флакон с физраствором.

— Жить будет? — спросил Игорь, перекрикивая грохот.

— Будет, будет. Вовремя вызвали, и все до нашего приезда правильно сделали. А если бы не сделали…

— Она сделала, — мотнул головой в сторону молчавшей Ирины Игорь.

— Я уж понял. Вы молодец, девушка. Даже не знаю, как вас похвалить — давно не встречал такого профессионализма среди вызывающих.

Бригада девять, ответьте «Ромашке», — раздалось в кабине. — Девятая, вы адрес нашли?

— Уже везем больного в больницу, Маша, — послышался голос водителя.

Ясно.

Ира вытерла пот, внезапно появившийся на лбу.

— Вы девятая бригада? — сдавленно спросила она.

— Да, — кивнул Леша. — А что-то не так?

— Нет… просто… у вас врач Воронцов такой есть… сегодня не его смена?

Леша как-то смущенно провел руками по своим коленям.

— Он уже не работает.

— Как — не работает?!

— Уволился год назад, что ли… Он с главным врачом разругался, фельдшера у него забрали, с которым долго работал. Говорят — очень просил за нее, даже в Горздрав ходил, в край писал, только без толку все. Он и ушел, а перед уходом главного такими словами обложил, что и повторять стыдно. И старшего фельдшера тоже. Сейчас сильно пьет, говорят.

Ирина закрыла глаза. В салоне стояла духота, смешанная с запахом гипохлорита, резины, крахмала белья и кисловатым ароматом пропитанной потом формы врача; в салоне шипела рация, поскрипывали носилки, грохотал откидной пандус, постукивали друг о друга шины в чехле, колотился о железную станину дефибриллятор. Все это такое свое, родное, любимое — ненадолго забытое, а теперь — разом вернувшееся, нахлынуло на девушку, как волна прибоя. Ее бригада. Нет Воронцова. Нет Ирины Васнецовой. Нет больше девятой бригады. Ничего нет.

Слезы полились сами — сначала двумя робкими струйками, а потом, словно прорвало плотину — навзрыд. Ира громко плакала, вцепившись до боли сжатыми пальцами в металл носилок, плакала так, как не плакала никогда, даже в день своего увольнения.

— Зайка, да что с тобой? — Игорь обнял ее сзади, крепко прижав к себе. — Не переживай, доктор же сказал — будет он жить. Ну, успокойся, лапуль, успокойся…

— Будет, — мягко произнес врач Леша. — Не надо так переживать.

Не понять вам, ребята. Не понять. Может — и хорошо, что не понять. Дай бог, чтобы ни любимый Игореша, ни этот молодой, но уже грамотный врач Алексей, никогда не поняли того, что сейчас ядом плещется в ее душе. Дай бог.

— Я… спокойна, — фельдшер Ирина Васнецова торопливо вытерла слезы и неловко, с усилием, улыбнулась. — Простите меня… это… так… эмоции после случившегося…

Ночной ангел.

Перед вызовом мне всегда хочется курить. Прямо напасть какая-то — курю я крайне редко, в быту так вообще никогда, но вот на работе рука прямо сама тянется к пачке, особенно когда на карте вызова красуется какое-нибудь «Плохо с сердцем, без сознания, СРОЧНО». И после того как диспетчер пихнула тебе сложенный вдвое листок в окошко диспетчерской, после того, как ты осознаешь, что ты фельдшер пятимесячной свежести, у которого еще не потерся глянец на дипломе, после того как в очередной раз ощущаешь трусливую дрожь в коленях, после того как понимаешь, что впереди тебя ждет полная неопределенность, несмотря на зазубренные в училище алгоритмы, — вот тогда и начинаешь курить. Взатяг, жадно, словно это последняя в твоей жизни сигарета, и горький дым, дерущий горло — последняя радость, доступная тебе в оставшихся минутах беззаботного существования на этом свете. Как новичок, я первое время игнорировал и даже порицал привычку моих коллег чуть что — сразу за сигарету, но вот прошел довольно-таки короткий срок и сам втянулся.

Местечко удобное — угол двора подстанции, у стены гаража, где дремлют две машины главного врача (современный «Лексус» и крайне несовременная, но при сем — шикарная древняя «Волга», трепетно отреставрированная, вплоть до вскинувшего копыта в отчаянном прыжке оленя на капоте), сверху нависают лапы двух могучих кипарисов, защищая в ненастье от дождя, в жару — от палящих лучей солнца. И еще оно удачно скрыто от бдительных взглядов старшего врача и особо глазастых диспетчеров, по зову души контролирующих в окошко, сразу ли ты прыгнул в машину, получив карту на руки. Вот и сейчас, бегло полюбовавшись на повод «Выс. АД, сердцебиение», я торопливо щелкнул зажигалкой, пока водитель прогревал машину. Дымок от подпаленного кончика сигареты взвился вверх, растворившись в пушистых кипарисовых ветвях.

— Чего там, Леха? — поинтересовался водитель.

— Болеют, Артемович.

— Срочно, нет?

— Срочно, срочно, — я торопливо тянул в себя жгущий глотку дым.

Меня хлопнули по плечу. Ага, врач мой.

— Срочно?

— Ну… да. — Я почему-то всегда стеснялся, когда Егор находился рядом, чувствуя себя школьником, прихваченным за расписыванием стен хамскими надписями бдительным директором. — Давление, сердце молотит. Кто его знает, почему оно молотит…

Егор кивнул, как обычно. Он всегда кивал, слыша повод к вызову, каким бы он ни был, словно он давно это предвидел и сейчас, услышав подтверждение своих слов, лишь сухо констатирует подтверждение собственной проницательности. Проделывал он это всегда с такой завидной ленцой и спокойствием, что я просто скрипел зубами от зависти. Ведь молодой же парень, если и старше меня, то лишь на пару годков, но всегда настолько спокоен, что невольно задаешься мыслью — где он успел набраться этой вековой мудрости и спокойствия…

— БРИГАДА ЧЕТЫРНАДЦАТЬ, ОДИН-ЧЕТЫРЕ, ВАМ НА ВЫЗОВ! — разнеслось по пустому двору. Ну да, стоило ли сомневаться — Зоя Савельевна, как зоркий сокол, вручив мне заведомо подозрительный вызов, не преминула оторвать зад от кресла и проконтролировать, понесся ли я стрелой.

— Нырни под кочку, лягва, — буркнул Василий Артемович. Где-то у него в родне в свое время погуляли поляки, и он частенько вклеивал в устную речь эндемичные его далеким предкам словечки. «Лягва» — это, кажется, жаба… метко подмечено, если вспомнить некоторую приземистость фигуры нашего диспетчера.

Я открыл дверь «Газели», впуская Егора в салон и ставя оранжевый терапевтический ящик за вращающееся кресло, упирая его в печку. Что, если верить грозной надписи на его внутренней поверхности, было строжайше запрещено. Не знаю, может, опасались разработчики, что вскипит в ампулах так нежно любимая нашим основным контингентом магнезия — но это опасение было неактуально, ибо печка наша грела куда хуже, чем огонек моей зажигалки, поскольку наша «Газелька» отходила уже два срока эксплуатации и теперь, скрипя, старалась отходить третий.

Егор забрался в салон, уселся на крутящееся кресло, запахнул свою ветхую темно-синюю куртку с нашитым крестом из светоотражающей ткани — старая куртка, давно уж таких не выдают — и снова кивнул. Я захлопнул дверь и полез вперед. Еще один маленький плюс работы с этим врачом — он всегда ездил сзади, давая мне, молодому разгильдяю, шанс покататься впереди с приятными бонусами в виде возможности делать героическое лицо, так котируемое юными девами, когда летишь на вызов с мигалкой, а на шее болтается фонендоскоп (опять же — прерогатива врача, но его таскал я), а в нагрудном кармане топорщится карта вызова, еще девственно чистая, без помарок и исправлений, и передо мной на панели шипит рация, в которую так приятно после каждого пакостного вызова, солидно вздохнув, сказать любимое «Ромашка», четырнадцатая свободна».

— Куда? — дежурно поинтересовался Артемович. Поинтересовался праздно, карта лежала на «торпеде», и он профессиональным взглядом уже не только успел увидеть адрес, но и проложить к нему маршрут.

— Абовяна, двадцать три, — поддерживая традицию, огласил я, взяв карту в руки. — Частный дом, встречать будут у ларька.

— Хрен кто там встречать будет, — фыркнул в желтые от табака усы водитель. — Сколько катаюсь, вечно блаженные вокруг — хоть в глаза им сс…

Я оглянулся назад, не слушая его дежурные же ругательства — Егор снова мне кивнул. Готов, значит. Поехали. Вся наша работа — бесконечная череда маленьких традиций и обрядов, смешных, нелепых порой, но свято соблюдаемых. Обматери вызывающих — и получишь действительно обоснованный вызов. Громогласно пообещай себе и бригаде, что встречать не будут — встретят, проводят и даже нести помогут. Покури перед вызовом, забей себе легкие горькой дрянью — и вдруг найдется вена, вдруг на прекардиальный удар заглохшее сердце отзовется внезапно возникшим рваным, слабым, но — ритмом, а пациент вместо пьяной, злобной и капризной твари окажется милым, добрым и крайне приятным человеком… Впрочем, последнее — крайне рискованно. Потому что не спасти такого человека — это очень больно.

Проезжая мимо окон диспетчерской, Артемович несколько раз издевательски «крякнул» сиреной силуэту Зои Савельевны, с предсказуемой бдительностью провожающей нас глазами.

— Ляяягва! — с удовольствием повторил он. И добавил еще несколько слов, не совсем понятных по звучанию, но вполне угадываемых по сути. Я, чтя и эту традицию, вежливо хохотнул. Оглянулся. Егор, растянув губы в улыбке, потряс головой — дескать, ага, смешно. И это — традиция. Ругающийся водитель — хороший водитель. Быстрый, знающий адреса, подъезжающий прямо к месту вызова, и помогающий — вне зависимости от того, насколько тяжел пациент.

Машина выскочила из ворот подстанции на пустую ночную улицу.

* * *

Луна скромно пряталась в тучи. В рваные, некрасивые тучи, которые ветер трепал, как дворняга — старую покрышку, и которые неслись по ледяному небу, подгоняемые тоже далеко не теплым ветром, забиравшимся в рукава, за ворот форменной куртки, и даже под брючины, выхолаживая кожу. Ветер выл, шипел, раскачивал деревья, которые, словно только этого и ждали, трясли бережно задержанные капли с еще не опавшей с лета листвы прямо мне за шиворот. Ночной вызов, чтоб его! Все они одинаковы по сути, хоть и разнятся в нюансах — место «черт-его-знает-где, там деревянный камень рядом, что за арбузной мастерской», холод, отсутствие встречающих, наименования улицы и уж тем более — номера дома, висящего на видном и освещенном месте, дорога, оставшаяся неприкосновенной со славных времен Соловья-разбойника, со всеми, трепетно сохраненными выбоинами и ухабами, оборванными обочинами и неожиданными поворотами, заканчивающимися тупиками или чьей-то припаркованной, запертой и не реагирующей на тычки и пинки по колесу машиной. Видимо, некий бог, который отвечает за ночные вызовы каждой бригады «Скорой помощи», в свое время затаил на нее определенную обиду, выработал шаблон гадостей, выдаваемых каждому работающему сутками медику, и с тех самых пор проявляет достойную другого применения добросовестность, подсовывая очередной, чреватый сюрпризами вызов молодому специалисту, и так уже взмокшему спиной, получив в руки карту вызова.

Высокое давление, сердцебиение… Лягва, как выражается Артемович. Именно — лягва. Стенокардия, грудная жаба, как ее, хоть и неверно, но довольно грамотно охарактеризовали древние греки. Сдавливающая сердце боль, которая тебе может преподнести ой как много сюрпризов — от просто болей с неприятной одышкой, до инфаркта с кардиогенным шоком, и с милым дополнением в виде кардиогенного же отека легких в довесок, когда ты мечешься, как мышь в родах, пытаясь сообразить, что же тебе делать — вводить морфин в катетер, который снимет тот самый отек, или не вводить, ибо он же, введенный, благополучно усугубит тот самый кардиогенный шок… Разумеется, матерого врача-кардиолога такие вопросы если и тревожат, то несильно, но я-то не врач, и уж тем паче — не кардиолог. Ах, да, и не матерый к тому же. Мне до матерости еще — как до луны, что мерзнет в зимнем небе — ползком. Одна радость — мой врач Егорка. Этого точно ничего не смутит.

Я обернулся. Ага, как всегда — Егор уже успел выбраться из машины, не дожидаясь, пока я открою ему дверь, и стоял рядом, зябко кутаясь в свою куртку. Видимо, он уже успел разглядеть выражение моего лица, улыбнулся и подмигнул.

Вот не знаю, может, я еще слишком молод, но этого мне хватило, чтобы перестать холодеть внутренностями, уже спокойной рукой выдернуть из недр «Газели» оранжевый ящик, хлопнуть дверью и даже сказать Артемовичу дежурное «Печку не вырубай».

— Топай уже, командир, итить… — донеслось из кабины не менее дежурное. Василий Артемович, как и любой экс-военный, каждую минуту свободного времени использовал для сна, и такие мелочи, как гудящая печка, воспринималась им как досадная помеха. Впрочем, уж не знаю как, но он чувствовал — минут за десять до того, стоило нам покинуть адрес, машина уже была заведена, и печка гудела. Стаж, не иначе. Опыт. Возраст. Матерость, которая была у него, у Егора, у всей моей подстанции и только пока не было у меня.

Мы с Егоркой, задевая друг друга плечами, поднялись на третий этаж ветхой сараюги, по недоразумению именуемой домом. В свое время, когда наш город только застраивался, подобные небоскребы барачного типа были скорее нормой, чем исключением из правил, но шли годы, десятилетия, и технический прогресс в виде блочно-панельного строительства вытеснил эти чудеса архаичной архитектуры с городской черты. Увы, сейчас мы находились в пригороде, и это был аккурат из тех выживших артефактов — покрытые грибком стены, пропахшие кошатиной и сыростью подъезды, гуляющие под ногами ступени, верещащие разными оттенками фальцета, утопленные в массивных проемах двери, на которых принципиально отсутствовали номера. Остановились перед очередной из них — на этой, как исключение из правил, номер присутствовал: размашисто написанный мелом. Сомневаюсь, что это была инициатива владельцев — частенько я им это и предлагал, осатанев от беготни по этажам.

— Кто там? «Скорая»? — раздалось из-за двери детским голоском.

— «Скорая», — сказал я. — Вызывали?

— Да… да! Заходите.

Дверь распахнулась, впуская нас в квартиру.

Жарко натопленная комната зевнула мне в лицо, окутав сложной гаммой запахов, которые сформировываются в любом жилье, где люди живут уже не первый год. Не скрою, порой запахи такие бывают, что хочется вставить турунды в нос, а для верности еще зажмуриться и закрыть уши, но эта была счастливым исключением из тех самых пакостных правил, которые упомянутый зловредный бог неукоснительно соблюдал — голодный мой желудок нервно заурчал, когда до обонятельных луковиц добрались ароматы свежесваренного борща, жареного мяса и чего-то, отдающего пряными приправами, которые так заманчиво желтеют, зеленеют и краснеют в тех рыночных рядах, где ими торгуют армяне.

Девочка, открывшая дверь, посторонилась, пропуская нас в комнату:

— Сюда, доктор, к маме!

Лежащая на диване женщина тяжело приподнялась:

— Ох, долго же вы…

Как всегда, одно и то же.

— Долго не мы, милая женщина, — буркнул я, стягивая с себя куртку. — Это вы долго. Ведь не десять же минут назад поплохело, правда?

— Да вчера еще, — виновато опустила глаза больная. — Стеснялась вам позвонить, а сейчас, чувствую, ну никак уже. Маша, принеси доктору стул.

Встречавшая нас девочка торопливо убежала на кухню, путаясь в полах длинного для нее — видимо, маминого — халата. Так и споткнуться недолго, машинально подумал я. Грохот упавшей швабры подтвердил правоту моих мыслей.

— Да не суетись ты! — прикрикнул я, снимая с шеи фонендоскоп. — Рассказывайте, на что жалуетесь?

Слушая пациентку, я все больше и больше начинал ерзать на принесенном Машей стуле. Паршиво дело. Собственно, любой обтекаемый повод к вызову, даже вроде бы банальное «голова болит», всегда представляет собой крайне плодородную почву для неприятных сюрпризов — потому что головная боль, например, запросто может оказаться кластерной цефалгией, не изученной до конца и не имеющей внятного лечения, дающей настолько дичайшие боли, что пациент в ряде случаев может наложить на себя руки, дабы их прекратить. А если уж прозвучало слово «сердце» — готовься к куда более гадким осложнениям… впрочем, о них я уже говорил. Так и сейчас. Зловредное божество, пакостящее молодым специалистам, сегодня решило не отступаться от принципов. То, что рассказывала больная, ну никак не хотело укладываться в столь любимые диагнозы, как то «эссенциальная гипертензия» или «нейроциркуляторная дистония», по сути — более синдромные отписки, чем диагнозы, подразумевающие скорее психологическую, нежели медикаментозную помощь.

— …и слабость такая, прямо сил нет. Вот знаете, чувство такое, что сердце там аж прыгает. Аж чувствую, как оно в грудь колотит. И все тело болит, как будто весь день вагоны разгружала. Валидол уже два раза принимала — без толку.

— Валидол, — покачал головой я. Косо глянул на Егорку, тот показал глазами на кардиограф.

Понятно, куда деваться.

— Головокружение, тошнота, боли в груди при нагрузке?

— Да, вот здесь, — женщина положила ладонь на ткань ночной рубашки, провела ей влево. — Немного в спину отдает даже и как бы в плечо даже. Думала, может, остеохондроз мой снова… мне Маша мазь разогревающую вон купила. Но не помогло, поэтому вас вызвала.

— Правильно сделали, что вызвали. Напомните, как давно это началось?

— С вечера вчерашнего. И не прошло до сих пор.

«И слава богу, что не прошло», — с некоторым облегчением подумал я. Затянутый пароксизм мерцательный аритмии дольше суток — чудесная почва для образования тромбов в неработающих предсердиях, где застаивается кровь. А потом, коль сердце все же восстановит нормальную работу, тромбы, подталкиваемые миокардом левого желудочка, несутся в большой круг кровообращения, чтобы где-нибудь застрять. Как правило — в сосудах головного мозга…

— С чем связываете? Переутомление, стресс, алкоголь?

— Да какой там алкоголь, — махнула рукой женщина. — С этой работой ни до какого алкоголя не доберешься. Нет, ничего такого.

— Мама… — тихо сказала дочь. — А вчера?

Женщина поморщилась:

— А… ну да.

— Ну да — что?

— Родительское собрание вчера было, Машка двоек нахватала за четверть. Мне руководительница при всех благодарность за то, как за учебой ребенка слежу, выносила.

Ну вот, картина складывается. На вид даме — за пятьдесят, гипертония в наличии — как пить дать, плюс, небольшое пучеглазие намекает на то, что и с щитовидной железой у нее не все так ладно, как хотелось бы. Сочетание патологии щитовидной железы, чьи гормоны вполне способны разогнать сердечный ритм до, как говорят музыканты, «престиссимо», с взбучкой нервной системе накануне вполне могло вызвать то, что я сейчас наблюдаю.

По большему счету, мерцательная аритмия — это не инфаркт, необходимости метаться, спешно пунктировать вены катетерами, напяливать на больного кислородную маску и бабахать дефибриллятором — нет. Пока нет. В любом случае нарушение ритма работы предсердий для сердца в частности и для всего организма в целом не пройдет незамеченным. Затянутый больше суток приступ — и начинается такое неприятное явление, как сердечная недостаточность. Про тромбообразование я уже говорил, и я не могу дать стопроцентной гарантии, что сейчас в хаотично подергивающихся вместо нормальных сокращений предсердиях не образуются эти коварные кровяные сгустки. По сути — стационарная это больная, вот только до больницы мне даму еще довезти надо. Без купирования приступа я этого делать не рискну, а само купирование — проблема. По-хорошему нужна кардиоверсия, эффективность которой пока не переплюнули никакие антиаритмические препараты. Делов-то — морфин в вену, дождаться, пока женщина погрузится в наркотическую дрему, наложить два электрода дефибриллятора на грудь, дождаться появления зубца R на мониторе и вдавить триггеры, выплевывая 200 джоулей в направлении чрезмерно расслабившегося и допустившего появления множества дублирующих очагов синусного узла. Складно было на бумаге… но я — фельдшер, причем фельдшер совершенно недавний, де-факто, как любит повторять наша заведующая подстанцией — санитар с дипломом. И множество осложнений, которыми может осложниться кардиоверсия, меня, мягко говоря, пугают.

Я снова покосился на врача. Егор пальцем выразительно постучал себя по груди, потом им же — по запястью.

— Раздевайтесь до пояса, дорогая. Машенька, а ты пойди на кухню пока посиди.

Девочка покорно вышла.

Я вставил дужки фонендоскопа в уши, подышал на мембрану, приложил ее к точке аускультации на груди пациентки одной рукой, пальцами второй нащупывая лучевую артерию на ее запястье. Успел услышать, как сзади одобрительно хмыкнул врач.

Да, что и требовалось доказать. Пульс был неритмичным, далеко не равномерного наполнения; тоны сердца тоже то и дело сбивались по частоте и громкости. Дефицит пульса в одиночку определить было проблематично, но, несомненно, был и он, а как же. Не каждая пульсовая волна, порождаемая сокращающимся миокардом, добиралась до лучевой артерии — нормальная картина при «мерцалке», когда периодически желудочки, не успев заполниться кровью, сокращались впустую.

Следующим этапом было измерение давления. Цифры были слегка повышены, но не выбивались из пределов нормы.

— Как там, доктор?

— Сейчас видно будет, — как можно более ровно ответил я, закидывая фонендоскоп обратно на шею и подтягивая к себе чехол с кардиографом.

Электроды бы еще не перепутать — беда у меня с этим… Помню, Егорка как-то со смеху катался, когда я, вспотев всем собой, дрожащей рукой протягивал ему кардиограмму с чем-то невообразимым на ней.

Три основных — на конечности, начиная с правой руки и по часовой стрелке: красный, желтый, зеленый, черный. «Светофор», как учили нас на лекциях в медучилище. «Каждая Женщина Злее Черта», как учили меня мои более циничные коллеги на станции. Почему-то станционный вариант мне запомнился куда лучше. Затем — грудные, по нужным межреберьям.

— Холодно как! — поежилась пациентка, когда холодный металл впился в ее кожу, уже покрывшуюся «мурашками».

— С подогревом вот не завезли, — дежурно отшутился я, прикрепляя последний электрод. С женщинами все же проще — кожа чистая, держаться будут без проблем. А когда тебя встречает мужчина, как правило, кавказской национальности с густой порослью на груди и окрестностях — тут-то и начинаешь проявлять чудеса изобретательности. В идеале волосы надо сбривать, но кто ж тебе это даст сделать! И начинаются творческие изощрения в виде придавливания электродов полотенцем, записи пленки по одному отведению, придерживая «грушки» пальцами, расчесывания грудной растительности «под пробор», обильное использования жидкого мыла вместо стандартного кардиогеля… Ничему этому в училищах не учат, к сожалению.

Видавшая виды старенькая «Фукуда» тихо зажужжала, разматывая розовую термоленту, исчерченную раскаленной иглой самописца.

— Ну как?

— Тише! — шикнул я. — Не разговаривайте. И не кашляйте.

Ткнув кнопку с затертым уже символом переключения режимов записи (кто-то неудачно пытался обвести его шариковой ручкой, но не преуспел), я повторно переснял два грудных отведения.

Егор наклонился над лентой, показал пальцем. Впрочем, даже я, при всей моей скудной осведомленности, прекрасно видел разные расстояния между зубцами R и участки мелковолновой осцилляции там, где должен был горделиво топорщиться зубец Р, символизирующий работу предсердий.

Кардиограф настырно пищал, демонстрируя нам сердечный ритм в количестве 110 сокращений в минуту, периодически срывавшийся на цифру 220. Вот и все, собственно. Диагноз ясен.

— Не умру? — устало произнесла женщина.

— Как-нибудь без меня. Так-с, дорогая… аллергия у вас на что-нибудь имеется?

— Нет, вроде бы.

— А подобные состояния раньше — возникали? «Скорую» вызывали по этому поводу?

Пациентка отрицательно помотала головой. Потом кивнула. Мол, возникали, но не вызывала. Что еще больше испортило мое настроение. Антиаритмические препараты, включая и тот, который я сейчас собирался использовать, крайне капризны при введении.

— Ладно, — решился я, вставая. — Действуем следующим образом: я сейчас сделаю вам укол…

— Ой, а надо?

— …сделаю вам укол, который необходим! — повысил голос я. — Вводить лекарство буду очень медленно, и как только сердце ваше начнет работать как надо, сразу же прекращу.

— А таблетками нельзя? — почти жалобно спросила женщина. — Уколов ужасно не люблю. До обморока прямо!

Я посмотрел на пляшущие цифры ритма на дисплее кардиографа и покачал головой:

— Боюсь, что нет. Маша?

— Да? — донеслось из кухни.

— Тарелку тащи сюда. Любую.

Пока девочка гремела на кухне посудой, выбирая, подозреваю, тарелку побольше и покрасивее, я извлекал из ящика ампулы новокаинамида, физраствора, пилку для перфорации, жгут… ох, как же я не люблю все это! Новокаинамид — эффективный препарат в таких случаях, но есть у него такое дурное свойство — чуть что валить давление, резко и до угрожающих цифр. Поэтому и вводят его очень медленно, контролируя упомянутое давление очень нежно и чутко. В наших любимых «Стандартах оказания…», которыми порой, разгорячившись, заведующая любит бабахать об стол на пятиминутках, еще, конечно, упоминается верапамил и изоптин из далекой Австрии, с которыми дело иметь не в пример легче, да вот беда — верапамила уж два месяца как на станции нет, а изоптина никто из нас в глаза не видел…

Егор молчал, значит — все делаю правильно. И то хорошо. Может, зря я панику навожу, в конце концов… сейчас стабилизируется ритм, посадим женщину в нашу «Газель», отвезем в «тройку», сдадим на попечение фельдшера приемного отделения, дружно выдохнем, и займемся литературным творчеством по написанию карты вызова. Тут уж Егорка будет незаменим.

Подумав, я отказался от жгута — натянул на полную руку больной манжету тонометра и слегка подкачал ее грушкой. После, подумав повторно, снял иглу со шприца, достал периферический катетер — все равно везти даму, не помешает, а в приемном за такое лишь спасибо скажут.

— Готовы?

Женщина кивнула, хотя ясно было видно — куда там, готова она…

— Если страшно, можете в сторону смотреть, — посоветовал я. Больная снова кивнула, отвернула голову и даже зажмурилась для верности. Вот и чудно. Всякое бывает, и такой феномен, как «реакция на иглу» — тоже, когда взрослые и в принципе здоровые люди при виде наполненного шприца и блестящей иглы на нем теряют сознание. Эта пациентка, правда, сейчас лежит и дальше своего дивана не упадет, но все же…

Локтевая вена нашлась быстро, короткий прокол, затемненела кровь в канюле, короткое «ой», изданное женщиной — все, делов-то! Я спустил воздух из манжеты, покосился на кардиограф, приклеил лейкопластырем оттопыренные «крылышки» катетера и присоединил к инъекционному клапану шприц.

— Так, милая. Теперь я буду очень медленно вам вводить лекарство, а вы, если вдруг что-то не так почувствуете, мне сразу говорите. Договорились?

Пациентка, все так же, не разжимая век, затрясла головой. Я услышал, как сзади насмешливо фыркнул врач.

— Говорить-то уже можно.

— Да… да, хорошо.

— Хорошо так хорошо. — Поршень шприца, повинуясь надавливанию моего большого пальца, неторопливо пополз вперед.

Время шло, раствор таял в цилиндре. Периодически я останавливал введение, внимательно глядя на пациентку. Да вроде бы все нормально, зря паниковал — лежит спокойно, дышит ровно, бледнеть не собирается.

— Как вам?

— Ничего, доктор. Душно только как-то.

— Душно? — Я косо глянул на Егора. Тот хмурился.

— Маша, открой-ка окошко.

Девочка спрыгнула со стула, отложив в сторону книжку-раскраску, в которой только что увлеченно обводила что-то фломастером, и распахнула окно. Порыв ветра дернул тюлевую занавеску к потолку, ринулся в комнату, смахнув обертку шприца и пакет с пустыми ампулами на пол, громко брякнувший при падении.

— Да не на всю же, — буркнул я. — Щель оставь, а то маму простудишь в довесок.

— Доктор… — тихо раздалось с дивана.

Я обернулся.

— Дурно мне что-то… — невнятно произнесла больная и попыталась встать. — Дышать… тяжело…

Нет, она не побледнела. По лицу, груди и даже рукам стали выступать большие, просто неприлично и нехорошо большие красные пятна с неровными краями. И выступали быстро, набирая сочность цвета прямо на глазах.

— Д-дьявол! — не сдержался я.

Глаза у больной закатились, она попыталась что-то сказать — я отчетливо услышал, как что-то словно булькнуло у нее в груди — и потеряла сознание. Реакция на иглу? Черта с два, санитар с дипломом! Божество, прицельно гадящее неофитам выездных бригад, так мелко не шутит. Я вцепился свободной рукой ей в запястье — разумеется, пульса не было, ни аритмичного, ни слабого, вообще никакого. А значит — давление все же ухнуло вниз, и именно на новокаинамиде, чума его возьми, но совершенно не по тому поводу.

Помню, в училище нам преподаватель на занятиях по неотложным состояниям и реанимации достаточно подробно и неоднократно рассказывал об аллергической реакции немедленного типа, именуемой «анафилактический шок», до слез доводил студентов, заставляя наизусть, до бессознательного повторения вызубривать клинику и алгоритм помощи. Но то — училище, аудитория, белые халаты, и шок этот, развивающийся быстро, практически мгновенно, перед нами был только на бумажных листках, где были изложены симптомы, тогда можно было, не суетясь, отбарабанить «катетеризация вены, адреналин, гормоны, антигистаминные» и довольно откинуться на жесткую спинку стула, получая оценку; а сейчас, здесь, на вызове, видя, как это самое ненавистное состояние развилось у настоящего, живого человека, да еще и после проведенной мной терапии… Я струхнул… да какое там, я похолодел внутренностями настолько, что даже затошнило, в голове забилась птицей трусливая мысль: «Реанимацию! Телефон — и спецов в помощь!».

Рука Егора сдавила мою:

— Леша, потом паниковать будешь. Вену не потеряй.

Я моргнул и увидел, что уже почти выдернул катетер, который сам же бережно приклеивал. Рефлекторная реакция — выдернуть шприц с аллергеном, она объяснима, только потому вену при таком давлении найти будет подвигом. Молча ругнувшись, я подтолкнул канюлю катетера обратно, торопливо наклеивая оттянувшийся лейкопластырь.

— Шприц убрал, в «двадцатку» полкуба адреналина на физе, — все так же ровно, тихо, почти безэмоционально произнес врач. — Разговоры потом.

Я тупо смотрел на него, не понимая смысла произнесенных Егоркой слов. Он сощурил глаза и отступил в сторону — прямо за ним, широко раскрыв глаза и кусая кулачок, стояла Маша, с ужасом глядя на нас.

— Мама… мамочка…

— Отца нет, — жестко ударил меня в уши голос врача. Таким злым я его никогда не видел. — Ребенок останется вообще один!

Лучше бы он меня по лицу ударил! Ступор мой прошел почти мгновенно — створки ящика разлетелись в стороны, хрустнули «носики» ампул адреналина и хлорида натрия, с цвирканьем втянул в себя растворы шприц, предыдущий, с злосчастным новокаинамидом, полетел в сторону.

— Тихо… не спеши…

Толкая поршень, я не сводил глаз с пациентки: ох, паршиво она дышала, с хрипами, с клокотанием, неравномерно, глаз не открывала, кожа вся блестит от обильного, невесть когда успевшего появиться, пота, пятна эти проклятые еще больше стали. Повезло, ох, повезло, точно, санитар с дипломом… вот так и ломает «Скорая» гонор у юных специалистов, опылившихся первичными понтами после пары месяцев работы с опытными коллегами под боком. Так и надо, конечно, кто спорит — но не ценой же человеческой жизни, проклятье! Я до боли стиснул зубы.

— Остаток болюсом, «дексы» шесть набирай — и струйно.

— Шесть? — моргнул я. Дозировка как-то…

— Шесть, — повторил Егор.

— Но в стандартах…

— Шесть!

Опустошив шприц, я торопливо схватил три ампулы темного стекла с надписью «дексаметазон», трясущимися пальцами сломал «носики», выдернул из ящика очередной шприц, только уже «десятку». А вот попасть иглой в ампулы не мог. Руки ходили ходуном, как у профессионального алкоголика, да еще как! Попытавшись исправить положение, я поставил все три ампулы на край стола и тут же благополучно уронил одну на пол. В звоне разбитого стекла мне послышался довольный смешок божества — грозы зазнавшихся фельдшеров.

Ладонь Егора накрыла мою.

— Успокойся, Леша. Все получится. Набирай эти и новую открой.

Как он это делает вообще? Дрожь хоть и не полностью, но ушла, и гормоны, втянувшись в цилиндрик «десятки», через минуту уже заструились по пластиковому «хоботку» катетера.

— Систему. Реополиглюкин подключай.

Пакет, бинт, вата со спиртом — флакон в пакет, протереть спиртом в районе горлышка, бинт поверх донышка, завязать узел «хвостиками» пакета поверх бинта, завязать бинт поверх «хвостиков», сделать петлю… ага, люстра невысоко, как раз повесить сгодится. Собирая капельницу, я скосил глаза на пациентку — или мне показалось, или она правда стала дышать ровнее? Посмотрел на Егора, тот многозначительно поджал губы.

— Доктор, а мама проснется? — прозвучал в комнате дрожащий детский голосок.

— Проснется, — пробормотал я, подкручивая прижимной ролик на пластиковой трубке системы. — Конечно, проснется, зайка. Пусть только попробует не проснуться.

Флакон не успел опустеть даже наполовину, когда пациентка, внезапно разразившись кашлем, зашевелилась на диване.

— Доктор… я что, сознание теряла?

Кому и как объяснить это чувство, когда ты возвращаешь человека обратно, дав уже протянувшей холодные руки костлявой шикарного пинка под зад?

— Мокрая вся, надо же… — пожаловалась больная, проводя свободной от системы рукой по лбу и груди. — Ой, как я так? Маша, ты бы окно открыла, вон и доктор весь взопрел.

— Я открыла! — обиженно ответила дочка. — Дядя врач сам попросил!

И хорошо сделала, молча поддакнул я, чувствуя, как предательские струйки стекают по вискам, лбу, змеятся между лопаток. Было бы куда дяде врачу прыгать головой вниз, если бы твоя мама не отреагировала бы на адреналин с гормонами…

— Вы мне только больше не колите ничего, ладно? Даже затошнило с вашего укола.

— Ну… бывает, — откашлялся я. — Сердце-то ваше как?

— Сердце, — нахмурилась пациентка. — Да вроде полегче, знаете… так что всегда после этого лекарства бывает?

Не отвечая, я перемерял давление — ну Егор, ну зараза, а ведь и давление уже в пределах рабочего! Уж не предвидел ли он анафилаксию в качестве терапевтического воздействия, раз у меня не хватило духу на дефибрилляцию? Покатав эту мысль между извилинами, я ее отбросил. Паранойя, фельдшер Астафьев, в чистом виде, не увлекайтесь. Лечится уж больно туго.

— Машенька.

— Да?

— Тебе поручение ответственное. У вас соседи есть, которые дяди и которые взрослые? Если да, позови их сейчас и попроси помочь маму до машины донести.

— Ой, ну не надо, я сама дойду!

— А ну, лежите! — рявкнул я. Грозно бы рявкнул, да пустил петуха под финал возгласа. Отдышался, помотал головой. Мать и дочка смотрели на меня круглыми глазами.

— Извините… Так что с соседями?

— Ну, можно Павла из «восьмой» попросить, если сын дома — они вдвоем помогут.

— Чудно. Давай, Маша, беги за ними.

Хлопнула дверь, выпуская ребенка в подъезд.

Во внезапно образовавшейся и какой-то неловкой тишине я принялся собирать разбросанные по полу шприцы, пустые ампулы и обертки в пакет. Наорал вот на больную, а ведь сам ее чуть и не угрохал — герой, право слово. Спаситель жизней. Стыдоба…

— Доктор… — рука пациентки легла на мое колено.

— Да?

— Вы… извините меня, пожалуйста. Я испугалась просто. Вы из-за меня тоже вот разнервничались, а вам еще работать.

Я понимающе кивнул, стараясь не выставлять напоказ до сих пор подрагивающие руки:

— Ничего, я понимаю. Всякое бывает — и медики люди, тоже пугаются. Тем более, что не я один… — Я покосился на Егорку. Тот стоял, скрестив руки на груди, и ухмылялся, словно не было только что этой сумасшедшей четверти часа, когда мы боролись за жизнь пациентки.

— А… нет, один, — пробормотал я, вставая.

Входная дверь слегка скрипнула, впуская Машу и двух мужчин.

* * *

Я снова щелкнул зажигалкой. Робкий огонек оскудевшей за месяц зажигалки привычно лизнул кончик сигареты. Втянул в себя дым — закашлялся. Черт, ну не умею же курить… хорошо же это, наверное? Егор, как обычно, прислонившийся к стене, глядя на меня, зашелся смехом. Я ожег его наигранно злым взглядом, затянулся снова. Прислонился, как и он, спиной к стене гаража, чувствуя холод выстуженного к трем часам ночи бетона. Холод был приятным.

— Будешь?

Егор, как всегда, отказался. Я уверен, что он так же курит, как и все наши, просто стесняется.

— Выдохся?

— Да какой там хрен, — задорно буркнул я. — Хоть сейчас, еще на три таких же…

И профессионально сплюнул на газон, подражая Артемовичу, уже успевшему завалиться спать в машине и даже начать похрапывать. Получилось не очень. Егорка загадочно улыбнулся. Черт возьми, он всегда так улыбался, когда я пытался бравировать, скрывая дрожь в руках — словно знал, как себя обычно ведет перетрухавший салага, которому просто повезло. А сам-то — хоть бы что-то, намекающее на эмоции, из себя выдавил.

— Чего лыбишься, каменное рыло? — с деланым недовольством сказал я. Почти деланым. — Или сам не испугался?

— Испугался.

— Так какого ж… — Дым, словно только этого и ждал, попал не в то горло, и я закашлялся, убив возможность шикарно выругаться а-ля Артемович. Тем более — с его а-ля Польша шипящими ругательствами.

Егор постучал меня по спине. Потом потрепал мне волосы. Вот чего я с детства не любил — так это когда так делают. Словно малыша успокаивают. Но сейчас я лишь зажмурил глаза.

— Тяжко быть врачом, а? Нет, не отвечай. Дай додумаю. Ладно, я-то, чахлый фельдшер, недоврач, но перемедсестра, знать и уметь не обязан, но если сделал и справился — молодец. А ты-то? Ты ж все должен знать и уметь. И не смог — осиновый кол в тебя загонят. Это при том, что наша зарплата в три килорубля различается? А? Ведь всегда есть вариант, что ты чего-то не знаешь, чего-то не можешь, что-то проглядишь, что-то забудешь?

И этот вопрос я задавал уже не раз. Ответа не ждал. Каждый раз Егорка отмалчивался, уклоняясь от прямого ответа. Поэтому яростно затянулся сигаретой, готовясь продолжить монолог.

— Страшно, Леша.

— Каждый раз?

— Каждый.

Я, моргая, посмотрел на моего доктора.

— Врешь же? Ты… ч-черт, ты даже дышать ровнее не перестал тогда!

— Думаешь, это показатель?

И снова улыбается. И не поймешь, что прячется за улыбкой этого молодого парня, отличающегося от меня только словом «врач» в дипломе. Хотя мы могли бы в свое время играть в одной песочнице…

— Я тебе завидую, Егорка.

— Не мне.

О как? Я отрепетированным движением изогнул бровь.

— А кому?

— Себе, Леша. Себе завидуешь. Ты хороший фельдшер, просто хочешь быть лучшим из лучших. И этому лучшему ты завидуешь сейчас.

Я помолчал, разглядывая Егора в свете галогенового фонаря, многие годы заливающего стоянку санитарных автомобилей своим желтоватым светом.

— Я просто молодой чайник. Дурачок, который мнит, что, нахватавшись вершков, уже способен Бога обмануть и костлявой по паху ударить. Разве нет?

Егор подарил мне еще одну из своих загадочных улыбок. И, как обычно, я начал горячиться:

— Ну, не делай мозги, а? Говори по сути!

— Леша?

Я обернулся.

— Ты чего?

Мариша, грациозно… ох, как грациозно, куда там пантере и анаконде, скользнула за нашу задремавшую «Газель».

— Чего спать не идешь?

— Да так…

— Полчаса уже стоишь.

Ну да. Время летит незаметно. Хотя, если бы меня ждала такая девушка, я бы курением пренебрег бы. Я поднял глаза — Егор одобрительно кинул. Да, и он бы…

— Как-то застоялся я в стойле, — промямлил я.

Мариша фыркнула.

— Фишку я за тебя кидать должна?

Вот же болван! Каждая бригада, приезжая, кидает в специальный паз, сооруженный в окошке диспетчерской, фишку из оргстекла с номером своей бригады, написанным красной краской. Прощелкаешь — и поедешь вне очереди. А я «прощелкивал» частенько. Как и в нынешнем случае. Судя по тому, что уже две бригады, пока я с Егором толковал по душам, укатили на вызов, моя очередь настанет в крайне близкие сроки.

— Я сейчас — жалко сказал я, совершенно несолидным движением отбрасывая окурок за спину, вместо того, чтобы жестом бывалого скоропомощника, щелчком пальца отправить его в полет на территорию кулинарного училища, соседствующего с нашей подстанцией.

— Я кинула уже, — милостиво сказала Мариша, кутаясь в пушистый платок — большой, серый, такой, какой носила всегда моя бабушка. Как там его — оренбургский пуховый? Но даже этот архаичный аксессуар не уменьшал источаемого ею шарма. Везунчик, черт возьми, Витька Мирошин — с такой девчонкой встречается…

— Могу ли я замереть в глубоком пардоне? — как всегда, когда я смущался, меня тянуло в некую девятнадцативековую пошлость, навязчиво отдающую вальсами Шуберта и хрустом французской булки.

— А с кем ты разговаривал? — спросила Мариша, подтягивая концы платка.

Ах да.

— Да ни с кем, — ответил я, глядя на Егорку. Он понимающе кивнул. — Сам с собой, как обычно.

— Говорят, часто ты так.

— Врут.

— Место здесь нехорошее, — поежилась девушка. — Тут доктора убили. Ты не знал?

Знал ли я?

— Молодого?

— Да. Лет так десять назад, кажется. Драка тут была, или что-то еще. Застрелили где-то прямо тут. Молодой мальчик был, только пришел работать.

— Слышал, — пробормотал я. — Как же…

— Кто-то даже цветы приносил сюда, — продолжила Мариша, глядя на Егора. — Вот сюда, к стенке этой. Видишь, вот тут — дырка от пули?

Егор улыбнулся. Сквозь него выщербина на бетонной стене гаража была видна очень четко.

— Вижу, — кивнул я. — А ты — видишь?

— Что? — подняла глаза Мариша.

— Да нет, ничего, — ответил я. Егорка покачал головой — мол, как не стыдно обманывать-то… и растаял. Я проводил взглядом его тень. Последним исчез смешной старомодный крест из светоотражающей ткани, растворившись в шероховатостях бетонной стены.

— Куда ты смотришь?

— Просто вспоминал, — сказал я, смотря на стену. Все, мой доктор удалился. Туда, куда он уходил всегда, когда в очередной раз выручал меня из очередной тяжелой ситуации. До конца смены теперь я сам по себе. Впрочем, если Егор ушел — значит, сложных вызовов не предвидится до самого утра. Уж кому, как не ему, знать…

Статично потрескивал селектор, слышно было, как похрапывает в машине Артемович. Мариша тронула меня за руку:

— Лешка? Ты чего?

— Ничего, — улыбнулся я. Так, как всегда улыбался Егор. — Ничего, моя хорошая. Пойдем чайку попьем?

— Пойдем, — ответила Мариша, кажется — с облегчением. — Я сейчас поставлю чайник. Приходи.

— Ладно… — Она уходила, а я все не мог оторвать глаз от бетонной, покрытой подтеками, мхом и вьющимся плющом, стены.

Я сумасшедший? Наверное.

Но я смотрел и до сих пор видел, как улыбается мне Егор. Мой врач. Мой наставник. Мой неожиданный друг.

Мой ангел-хранитель.

Акт возмездия.

Я не сожалел о происходящем сейчас. Нисколько. Мне мерзко было смотреть, еще противнее слушать, совсем неприятно присутствовать — но я не жалел об этом. В конце концов, ни одна яичница в этом мире не приготовилась без раскалывания скорлупы яйца. А если это болезненно для яйца… ну, что ж, кому сейчас легко?

* * *

Фельдшером на «Скорой помощи» я работаю уже пятый год. Пришел сразу после медицинского училища, даже не колебался при выборе — повлияло прохождение практики на подстанции. После скучных стен стационара выездная романтика неизвестности и нерутинности догоспитального этапа пленила меня сразу и навсегда. Я остался, поработал на общей бригаде, немного на реанимации, а после снова ушел на линию. Сейчас, впрочем, работаю самостоятельно, в составе фельдшерской бригады. В этом и есть загвоздка, которая отравляет удовольствие выездной жизни.

Так уж получилось, что с детства друзей у меня не было — здоровенные дворовые ребятки, посещавшие секции дзюдо и карате, вызывали у меня неприязнь и подспудное опасение. Так опасаются больших сторожевых псов, даже находящихся в состоянии покоя — слишком уж велик риск того, что внезапно кинутся и растерзают. Я рос в начитанной семье, читал много и быстро, получал от этого почти физическое удовольствие. Для меня ничего не стоило читать одновременно три книги — утром одну, в обед другую, на ужин — третью. И никогда в голове не возникало путаницы сюжетов. Я был широк умом — но, как следствие, узок в плечах и слаб в здоровье. Бегать я не мог и не любил, слишком уж быстро у меня развивалась одышка, драк старательно избегал, в молодежных тусовках не появлялся, о дискотеках знал только понаслышке. И друзьями, которые бы могли защитить, уверить в себе и привить любовь к блатной радости подворотни, разумеется, не обзавелся. Так уж получилось. Может, начни я курить в десять лет, как Руслик-Суслик с третьего подъезда, все было бы иначе?

Но прошлого, как иногда ни прискорбно, изменить уже нельзя. Увы.

Пока я работал на общей бригаде, в полном составе — врач, фельдшер, санитар — все было как-то спокойно. Втроем легче, чем одному, и не так страшно, в случае чего. Бывал во всяких ситуациях, но, поскольку сильно доверял врачу, ни разу у меня даже руки не задрожали. Даже когда нас в наркоманском притоне заперли, наркоту вымогали. Елизарова умничка, вела себя достойно и спокойно, даже с какой-то завидной ленцой, словно подобные ситуации у нее на смене бывали раз по десять и перестали вызывать какие-либо эмоциональные реакции. Мне бы так… Впрочем, работая с ней, я пребывал в полной уверенности, что смогу не хуже, окажись в сходном положении.

Все мы заблуждаемся.

Самый мой первый самостоятельный вызов был на травму в дорогущее кафе на морском берегу, где гуляли какие-то весьма непростые товарищи. Диспетчер, вручая мне карту, украшенную двумя красными полосками, означавшими первую срочность, пробормотала:

— Езжай быстрее и осторожнее там. Бандиты вроде…

Вот тут я и понял, что боюсь. Это стыдно, позорно — но ничего поделать я с собой не мог. В животе моментально заворочался ледяной шар страха. Что я мог противопоставить обозленным и пьяным криминализированым ребятам, оснащенным накачанными конечностями, связями, деньгами, силой и властью? Свои знания? Клинический опыт работы? Судя по времени передачи вызова, задержка составляла уже около получаса. На травму, черт побери. Могу себе представить настрой вызывающих…

Вызов себя оправдал. Когда наша «газель» подкатила, сверкая «мигалкой», к отделанному красным облицовочным кирпичом и увитому жимолостью зданию, с алой горящей надписью «Лира» на стене, оттуда выскочили аж трое мордатых пареньков, размахивающих руками. Орали на меня так, что перекрикивали несущуюся из открытых по случаю жары окон, национальную музыку. Не отвечая, я торопливо выдернул укладку из салона и быстрым шагом направился в этот вертеп.

Больной ожидал меня, сидя на плетеном кресле на открытой веранде, весь покрытый холодными каплями профузного[2] пота и бледный, как мультипликационный граф Дракула. Даже сквозь тонкую майку, обтягивающую его накачанный торс, было видно, что с правым плечом не все в порядке. Вывих правого плечевого сустава. Знаете, что такое вывих? Лучше бы вам не знать. Это просто адская боль, по сравнению с которой боль перелома кажется легким кожным зудом. У меня у самого привычный вывих, и тоже правого плеча — следствие неудачных занятий физкультурой в школе, когда наш не в меру ретивый учитель, невзирая на мои протесты, заставил отжиматься «с хлопком». Я поотжимался на славу — в очередной раз, не успев хлопнуть в ладоши после подъема корпуса от пола, рухнул на неловко оттопыренный локоть. Разрыв связок — дело серьезное, они, в отличие от надкостницы, сами не срастутся. Операция по их ушиванию, в общем-то, не сильно сложная — но про наше ортопедическое отделение давно уж нехорошие легенды ходят. Да и эффект от нее, как правило, пятьдесят на пятьдесят — зато есть риск развития контрактур, артроза и прочих милых осложнений. Вот и живешь таким полуинвалидом, рискуя неосторожным малейшим движением руки вогнать себя в такое состояние, которое я наблюдаю сейчас перед собой.

— Слышишь, доктор, ты чё копаешься? — загорланил мне прямо в ухо кучерявый парень с толстым, почти негроидным, носом, из которого торчали пучки черных волос, вызывая невольное отвращение. — Не можешь пацана поправить, что ли? Да я щас сам ему…

— Не трогай меня, б…дь!! — заорал больной. — Не прикасайся…

И, не окончив фразу, просто взвыл от боли. Видимо, сидит так давно, в травмированной суставной сумке нарастает отек.

Этот крик отвлек меня от ненужных мыслей. Можно назвать это сопереживанием, потому как я до сих пор помню, как наш физрук, бледный от страха, вез меня в детский травмпункт на собственной машине, дорогой неловко пытаясь уговорить меня сказать, что все вышло случайно, не по его вине. И страшную, лишающую разума и остатков самообладания боль, которую причинял любой ухаб, попадавший под колеса, от которой я вопил, почти срывая голос. Мне стало жалко этого парня — бандит он там или кто еще — просто потому, что я прекрасно понимал, что он сейчас чувствует. Наверное, что-то похожее ощущала Флоренс Найтингейл, бродя с лампой по баракам, пропитанным вонью немытых тел, гноящихся ран и криками больных людей.

Сострадание.

— Отойдите в сторону и не мешайте! — крикнул я, отчасти для придания значимости словам, отчасти — чтобы переорать визгливый вой дудука, выводивший что-то зажигательно-армянско-турецкое в помещении кафе. Поставив укладку на пол, я разодрал обертку на шприце и быстро набрал в шприц промедол.

— Потерпи, дружище. Потерпи, мой хороший, сейчас все сделаем.

— Доктор, давай живее только, а? Вырубаюсь… — простонал парень. Да, судя по его виду, травматический шок был в самом разгаре, и артериальное давление уверенно ползло вниз.

Вену я нашел сразу, быстренько ввел препарат, послал кучерявого в машину за шиной Крамера и, дождавшись, пока пострадавший слегка «поплывет», иммобилизировал пострадавшую руку.

— Так ты чего, не будешь вправлять? — назойливо поинтересовался кучерявый, контролировавший взглядом выпученных глаз каждое мое действие.

— Нет. Такие вещи делает травматолог и только после рентгена.

— У, травматолог-хренатолог! Тебе чё, денег дать, что ли? Давай тут его вставь, и не надо никакого…

— Грач, хлеборезку закрой, — внезапно произнес пациент, приоткрывая мутные глаза. — Доктор дело говорит, я знаю. Хрена лезешь, если не понимаешь ничего?

— Ты как, очухался слегка? — спросил я, придерживая его за здоровое плечо. — Как тебя так угораздило-то?

— Лезгинку танцевали, — сморщился парень. — И какой-то удод толкнул… а у меня уже привычный — ну и щелкнуло плечо.

— Ясно. Ехать нам надо в больницу. Сможешь?

— Смогу, братан, все смогу. Знаю, что надо. Давай, дернули в твою больницу, пока меня не отпустило.

До стационара мы добрались без проблем — пациент, которого звали Артуром, сидел тихо, убаюканный стихшей болью и наркотиком, кучерявый Грач, вызывавшийся нас сопровождать, хоть и орал всю дорогу, обещая неизвестным мне личностям в кафе различные жизненные неприятности, сильно не мешал. Я заботливо подложил под скованную шиной руку подушку из постельного комплекта, чтобы меньше трясло. Мы докатили до приемного отделения травмпункта, я, придерживая Артура за руку, усадил его на лавку и направился в кабинет врача. Там быстренько написал карту вызова и сопроводительный лист, обменялся взаимонеприязненными взглядами с сонным травматологом, вошедшим в кабинет, и вышел, кивнув больному:

— Доктор пришел, иди.

— Слушай, подожди немного, а? — позвал меня пациент.

— Что?

— Брат, денег бы тебе дал за работу твою, да не захватил. Все в кофейнике осталось, у наших…

— Да перестань ты, бога ради! — отмахнулся я. Какие тут деньги — голову не оторвали, и то спасибо. — Я тебе не за гроши помогал. За рукой лучше следи, это дело такое. Сам знаю, потому как тоже с вывихом хожу.

— Понятно. Товарищ по несчастью, значит. Тебя как звать-то, врач? — спросил Артур, натужно улыбаясь.

— Александр… Саша.

— Саш… номер трубы моей запиши. Если нужно будет чего — звони, не стесняйся. Слово даю, в беде не оставим.

— Да не надо мне номера…

— Пиши, говорю!

Чтобы только отвязаться, я нехотя набрал на сотовом одиннадцать цифр и сохранил под именем «Артур Б.» в памяти.

— Вот, — удовлетворенно произнес пациент, проконтролировав процесс. — Это… а чего за «Б» такое?

— Больной, значит, — усмехнулся я.

— А-а. Ладно, бывай.

— Счастливо.

На самом деле «Б» означало «бандит». Надо же было как-то запомнить столь выдающуюся личность. Звонить, конечно, ему я не собирался. Переживу как-нибудь без бандитских благодарностей.

* * *

С того вызова прошло больше года. Я практически забыл и об Артуре «Б», и о его обещании, если бы не вынудили обстоятельства.

Вызов, который мне дали по рации диспетчера, был на улицу Краснознаменную, к молодой девице, у которой болел живот. Подобного рода вызова постоянно передают фельдшерским бригадам. Так уж как-то повелось, что наш негласный профиль — травмы и животы. Что касается животов, то это дело святое — в рамках недавней моды ношения коротких маек, открывающих как живот, так и поясницу, и не менее коротких юбок, открывающих то, что по идее вообще открывать не стоит — каждую смену лично я возил по двое-трое таких вот заболевших с пиелонефритами[3] и аднекситами[4]. И ладно бы, надевали б они свои тряпицы в летнюю жару — нет, натягивают их с первым весенним подъемом температуры и снимают только тогда, когда начинает идти снег. Видимо, девушки давно смирились с мыслью, что красота требует жертв. Не думают они только о том, что жертвы могут оказаться неэквивалентны по своим масштабам удовольствию щегольнуть осиной талией и стройными ногами — например, когда они надумают обзавестись потомством.

Впрочем, вызов несложный для фельдшерской бригады — приехать, диагностировать, отвезти в первую городскую, в гинекологическое отделение, на получение дежурных кренделей от замученного подобными пациентами профильного специалиста, а там уж оставить их на попечение антибиотиков, анальгетиков и десенсибилизирующих средств. Редко на подобных вызовах бывает что-то действительно тяжелое, вроде прободной язвы или разлитого перитонита[5]. Все больше наши бригады выполняют роль бесплатного такси, доставляющего очередную занемогшую красавицу в стационар.

Нюансы я почувствовал еще на подъезде к адресу. На автобусной остановке мне, отшвырнув в сторону пустую пивную бутылку, замахал ручищами здоровенный детина, одетый только в бесформенные шорты, усеянные многочисленными мокрыми пятнами неясной этиологии. Мне он не понравился сразу — как только может не понравиться пьяный вызывающий, который выше тебя на голову и шире на полметра в плечах.

— Слышь, эта… — дыхнул парами алкоголя мне в лицо здоровяк, открывая дверь кабины и засовывая в нее заросшую недельной черной щетиной физиономию. — Давай, шустрее, вон туда рули, там девке плохо, загибается.

После этого он без спроса полез в кабину. Вытолкнуть его я мог бы, только вооружившись домкратом. Водитель косо глянул на хама, но отвернулся и промолчал. Да и не станет Артемович лезть в драку — годы не те. Мне пришлось, брезгливо сморщившись, терпеть это смердящее потом тело рядом, благо ехать оказалось недалеко.

— Там она, б…дь, с лестницы, короче, упала, — отвечал тем временем на мой незаданный вопрос незваный попутчик, — упала, короче, задом ударилась, хрен его знает, может там что-то, б…дь, сломала! Ты давай там, делай все нормально, короче! Там она, это, может, беременная — смотри, чтобы все сохранила!

— Разберемся на месте, — со сдержанной ненавистью пробормотал я. Просто, чтобы хоть что-то сказать — покорно слушать это мурло, разглагольствующее в моей машине на тему «давай лечи получше — не то будет хуже», было невыносимо. Подобные фразы, вне зависимости от того, как они сказаны, всегда звучат оскорбительно.

— Давай, разбирайся! Э, стой, вот, приехали!

«Газель», скрипнув тормозами, остановилась у покосившейся ржавой металлической калитки. За калиткой светился огнями двор двухэтажного частного дома, а во дворе шумела довольно большая толпа людей. Не менее пятнадцати человек. И, судя по всему, находились они на взводе.

Не люблю я подобные «армянские» вызовы — а контингент собравшихся был именно такой, — не люблю потому, что сложные родоплеменные отношения, сложившиеся у данного этноса, вносят определенную сложность в работу медика. В частности, показушное сочувствие, которое проявляется всегда и вне зависимости от тяжести недуга. Как правило, в рамках обязательного почтения к страданиям близкого более сочувствующим считается тот, кто громче орет и плачет, а в идеале — рвет на себе волосы от горя. Поэтому собравшиеся по случаю недомогания родственники почти всегда стараются перекричать друг друга, доводя себя буквально до истерических припадков. Другая проблема — это сам больной, который, видя, какое недюжинное уважение к его страданиям проявляет такое количество людей, просто не может отплатить черной неблагодарностью в виде нормального самочувствия после, например, кольнувшей и отпустившей кишечной колики или минутного приступа головокружения. В семи из десяти случаев эти больные занимаются банальной аггравацией[6], показательно закатывая глаза и изображая всем телом агональную стадию умирания. Попробуй в такой атмосфере собрать анамнез[7], оценить жалобы и степень тяжести заболевания…

Как только скрипнули петли калитки, я оказался окруженным пятью крепкими молодыми людьми.

— Давай, врач, шевелись! — подстегнул неугомонный здоровяк.

— Быстрее! Быстрее, она сознание теряет! — поддержала его криком девица, стоявшая на коленях у лавки, вмурованной ножками в бетон двора, на которой возлежала больная. Ее цветастый летний сарафан и темные волосы были насквозь мокрыми — судя по всему, ее только что обливали водой. На вид девушке было не более двадцати, если она и была беременной, то вряд ли срок превысил один час. На момент осмотра она корчилась на лавке, прижимая к животу колени и ладони, закатив зрачки куда-то в сторону свода черепа.

— Пропустите меня, — внезапно севшим голосом попросил я, подбираясь к ней и ставя сумку на пол и доставая тонометр.

— Ленка?! Ленка, ты чего?! — визгливо закричала девица, от души врезав по щекам лежащей. — Ты чего? Дыши!

Та в ответ лишь слепо повела очами и замычала, судорожно суча ногами.

— Ну ты чё, дохтур, тупой, что ли?! — заорал мне прямо в лицо загорелый кавказский юноша, демонстрируя мне чрезвычайно развитые руки, с красивой рельефной мускулатурой. Прямо как в анатомическом атласе, в разделе «Мышцы». — Делай что-нибудь, ну!

Отстранив девицу, я присел на корточки перед лежащей на лавке пациенткой.

— Девушка, вы меня слышите?

— Ленка! Да ни хера она не слышит, она без сознания!!

С трудом оттянув ее руки от живота, я принялся пальпировать, насколько давали это сделать плотно прижатые к нему колени. В основном эпигастрий[8] был мягким, лишь были намеки на легкую болезненность в низу живота.

— Здесь болит?

— М-м-м-м-м… — простонала Ленка, продолжая корчиться.

— А здесь?

— Слышишь, ты, козел в белом халате, — раздался надо мной грозный голос здоровяка. — Ты чё, ее лапать приехал или лечить?! Тебе чего, руки повыдирать?

— Может, вы перестанете мне мешать? — не выдержал я. — Я должен знать, какую помощь ей оказать — а для этого ее нужно осмотреть.

Тут же прямо перед моим лицом оказалась заросшая харя здоровяки, окатывающая меня волнами перегара.

— Ты, б…дь, урод! Тебе чё, проблемы нужны?! Я тебе их сейчас организую, б…дь! Я вас, сук, всех прыгать заставлю!! Ты меня понял, ты?!

Что мне оставалось? Товарищ у себя дома, согрет хозяйским чувством своей территории и производными этанола, уверен в своей силе и безнаказанности. Дать ему по роже — эффекта особого не будет, а меня просто разорвут. Если вызвать милицию — даже если мне это дадут сделать, — то наряда придется ждать очень долго. И что со мной сделают за это время, неизвестно.

— Все я понял, — тихо ответил я. — Теперь дайте мне поговорить с больной, ладно?

Не дожидаясь ответа, я отвернулся и снова присел на корточки. По спине уже давно тек ручеек холодного пота, внутренности словно скрутило невидимым кулаком в узел, а кисти рук ходуном ходили без малейшего моего участия. Мне было страшно. Защитить меня некому.

Все же, осыпаемый матерными комментариями (громче всех орал, на публику, здоровый товарищ в шортах), я ухитрился осмотреть пациентку. Невнятный анамнез, выданный ей — шла по лестнице со второго этажа на первый, заболел сильно и резко живот, от боли упала, очнулась внизу. Точно указать, где болело и где болит сейчас, больная не могла — пальпация[9] была бесполезна, потому что девушка дергалась всем телом и спастически вздрагивала при продавливании эпигастрия там, где двумя минутами назад не реагировала вообще. Хронических и женских заболеваний, с ее же слов, не имела. Беременность, кстати, отрицала. Все же, ориентируясь на легкую болезненность внизу живота, я принял решение госпитализировать ее в гинекологию — поставлю острый сальпингоофорит[10], а там дальше пусть сами решают.

Меня грубо дернули за плечо.

— Ну, чё ты там?!

— Ее нужно везти в больницу, — вставая, произнес я. — Я ставлю воспаление придатков — но окончательное слово будет за гинекологом.

— Слышь, ты чё, опух, какая больница?! Мы тебя на хера сюда вызвали?! Тебе, б…дь, за что деньги платят, му…к?

— Она нуждается в консультации специалиста, — проглотив оскорбление, повторил я, чувствуя, как от ярости начинают гореть щеки. — Я вам предлагаю поехать и побеседовать с ним. Что вы еще от меня хотите?

— Я хочу, сука, чтобы ты свою работу делал! Какой, в ж…пу, гинеколог? У нее там кости поломаны, она лежать не может — какой, на х…, гинеколог?!

— Она так упала, что теперь двинуться не может, — вклинилась девица.

— Вообще-то, сначала у нее заболел живот, а потом она упала, — ответил я, с ненавистью глядя на нее. Советчица, твою матушку… — А это разные вещи. Вы в больницу едете?

— У-у-у, г…дон! — проревел здоровяк, звонко шлепая кулачищем о ладонь. — Ну, хер с тобой, поедем в твою больницу! Вы мне все, пи…сы, ответите, если девку не спасете! Ты понял?! Все, б…дь, у меня до потолка подпрыгивать будете!

Он сгреб одним движением девушку с лавки и потащил ее в сторону машины. Я, подняв укладку и сунув под мышку тонометр, торопливо направился следом. Вот уж повезло с вызовом. Господи, скорее бы уехать отсюда, хоть в больницу, хоть к черту на рога — лишь бы не видеть эти морды, скалящиеся ненавистью.

Здоровяк уже хозяйничал в салоне, выкинув с носилок лежащие там постельные принадлежности на пол. Рядом с ним пристроилась вышеупомянутая девица и армянин с рельефными бицепсами. Он громко кричал на своем языке что-то в мерцающую в темноте коробочку сотового.

Я забрался в крутящееся кресло, закрыл дверь.

— Давай там, ты! — заорал здоровяк. — Мигалку свою включил и пошел! Чего ждешь?

— Василий Артемович, первая больница, гинекология, — сказал я в переборку.

— Да живее ты, урод!! Чё, не больного везешь, что ли?! Езжай, давай! «Скорая», б…дь!

Спорить было бесполезно, уговаривать — зря сотрясать воздух, поэтому я молча сидел в кресле, пока наша машина выбиралась с Краснознаменной. Ленка на носилках не теряла времени, корчилась, закрывала глаза, пускала слюни — в общем, вела себя, как образцовая больная, чья душа расстается с бренным телом. Стоило ей только замереть, как присутствовавшая тут же девица начинала дико верещать и бить ее по щекам, требуя дышать; здоровяк периодически принимал у нее эстафету, тряся несчастную за плечи, а когда отпускал, осыпал бранью меня и водителя. Я сидел молча, стараясь не смотреть в их сторону. Что я мог сделать? Что?

До гинекологии мы доехали быстро — правда, «газель» на каждом ухабе подпрыгивала аж на полметра, в угоду требованиям пьяного сопровождающего ехать быстрее — и тогда Лена, до сего лежавшая тихо, уже непритворно ойкала. Оно и понятно, когда болит живот, человеку первым делом надо найти комфортное положение и лежать спокойно. Ей этого делать не давали — стоило девчонке, боль которой растревожила эта бешеная гонка по дорожным ямам, замереть, как сострадавшие родственники начинали трясти ее так, словно хотели оторвать ей голову. Здоровяк орал на меня, требуя уколоть хоть что-то, обещая «небо в алмазах» и уже не раз прозвучавшее подпрыгивание до потолка — к нему он был явно не равнодушен.

Наконец мы буквально влетели во двор пятого корпуса «копейки», с визгом притормозив у дверей приемного отделения. Охранник, читавший газету за стеклянной дверью, с удивлением посмотрел на нас, недоумевая по поводу данной спешки. Я торопливо выбрался из салона, толкнул рукой дверь, кивком здороваясь, ухватил первую попавшуюся каталку и потащил ее к машине. У машины на земле в этот момент организовалась куча-мала, поскольку мой недруг в этот момент решил самостоятельно извлечь больную из машины и рухнул с ней прямо на землю, едва не раздавив ее своей тушей. Когда я подкатил каталку, мне в лицо хлестнул трехэтажный мат, уж неизвестно по какой причине адресованный к моей персоне. Не отвечая, я помог погрузить девушку на растянутую простыню.

— Покатили.

Когда мы миновал двери, придерживаемые охранником, на нас наткнулась фельдшер приемного отделения:

— Что привезли?

— Что-что, больную привезли! — рявкнул толстяк. — Давай, зови, кого там надо!

— Молодой человек, — мгновенно рассвирепела фельдшер. — Вы не дома, хамить мне не надо!

— Да ты у меня, овца, щас сама дома окажешься!

— Ольга Игнатьевна, у нас сальпингоофорит под подозрением, гинеколога позовите, пожалуйста, — вмешался я, давая ей шанс уйти от чреватого последствиями разговора. Фельдшер повернулась и исчезла в дверях.

Мы покатили каталку по коридору отделения, к дверям смотровой. Коридор был очень узок, поскольку раньше это здание принадлежало санаторию, а уж потом перешло в статус больничного корпуса. Угол стены возле двери в смотровую был отбит до бетона стальными рамами каталок, поскольку теснота не позволяла нормально развернуться. Вот и сейчас, с разгона, наша каталка ощутимо грохнула по стене.

— Ты чё, тут в первый раз, что ли? — зло спросил здоровяк. — Или окосел?

Я в очередной раз не ответил. Мы затащили притихшую Лену в смотровую, я вышел в коридор, шлепнул лист сопроводительного на стену и принялся писать, задавая вопросы увязавшейся за нами девице. Написанное получалось очень корявым — писать было неудобно, а еще дрожали руки, — но мне уже было плевать. Я минуты лишней не хотел находиться в компании этих… ругаться не хотелось, слишком много ругательств прозвучало за последний час. Увидев идущую по коридору гинеколога, я молча вручил ей бумагу и направился прочь, к лифту.

Забираясь в кабину, я вспомнил, что в салоне бардак, неплохо бы все положить на место — и, неожиданно для самого себя, грубо выматерился. Чего не делал со школьных лет.

— Ты чего, Саш? — участливо спросил водитель. — Достали?

— Артемович, — сглотнув, ответил я. — Поехали, постоим минут десять… где-нибудь, а? Мне надо успокоиться.

Водитель понимающе кивнул, поворачивая ключ в замке зажигания.

— Поехали, постоим.

* * *

Первым делом после пересменки я направился к старшему врачу. Она выслушала меня, в упор глядя сквозь очки, нетерпеливо барабаня пальцами по закрытому стеклом столу, заваленному картами вызовов за сутки.

— Саша, от меня чего ты хочешь?

Я не знал, чего хотеть.

— Меня грязью облили, понимаете, Нина Алиевна? Ни за что. Я спрашиваю вас, что мне делать в данной ситуации.

— А что ты собираешься делать?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. Если бы тебя, не дай бог, конечно, избили — другой разговор, отвезли бы тебя в травмпункт, сняли бы побои, написали бы заявление. А так… Ты же цел? Цел.

— А оскорбление личности? — горько спросил я. — Или его уже отменили?

— Ты меня с адвокатом перепутал, — устало ответила старший врач. — Хочешь, подавай в суд, не знаю… Может, добьешься чего.

— Спасибо, — я вышел из кабинета старшего врача.

Обида за ночь никуда не делась — какое там, она просто клокотала у горла, сдавливая гортань спазмом. Вообще-то я человек мирный и безобидный, но всему же есть предел!

Я поднялся на третий этаж подстанции, где находился кабинет нашего юриста. Длинноносая девица, одетая в строгий костюм с вызывающим разрезом декольте, с неудовольствием оторвалась от приема свежесваренного кофе внутрь, и приняла меня довольно прохладно. Узнав, что я от нее хочу, она заледенела еще больше и противным официальным голосом сказала мне, что может сказать, к какому адвокату мне обращаться, на какие статьи опираться при написании искового заявления, на какой срок его рассмотрения и какую степень удовлетворения надеяться. Но — она сделала многозначительную паузу — заниматься этим мне придется самому.

— Почему? — наивно удивился я. — Разве не ваше дело — защищать интересы сотрудников?

Голос юриста, до этого веявший холодом Арктики, просто брызнул ледяными осколками.

— Чем мне заниматься — это не вам мне указывать. На это у меня есть вышестоящее начальство. Вы что-то еще хотели?

Боюсь, дверью я хлопнул сильнее, чем хотел. Остановился посреди коридора, поймав себя на том, что яростно сжимаю и разжимаю кулаки. Куда теперь? К главному врачу? Сдается мне, разговор будет еще короче. В милицию?

Хм… есть у меня знакомый, оказывается.

С Андреем я не то чтобы дружил, но знали мы друг друга еще со школы. Он даже со мной поступал в медучилище, но на первом же курсе передумал и ушел в школу милиции. Теперь он занимает там какую-то кабинетную должность, и вроде бы даже не из последних. Может, он поможет? Вызывал же он меня как-то к своей матери, в нерабочее время, для консультации и лечения.

Я вышел из здания подстанции, отошел на пару десятков шагов, прежде чем достал сотовый. Мимо проходили люди, спешащие на работу. Я, подумав, спрятал телефон, после чего, покачивая сумкой, торопливо зашагал на Цветочный бульвар, по-утреннему безлюдный, оживляемый только редкими фигурами собаковладельцев, выгуливающих своих четвероногих чад по одичавшим газонам. Дождавшись, пока рядом не будет никого, выбрал из телефонной книги номер Андрея и щелкнул кнопкой вызова.

Трубку он не брал так долго, что я уже не надеялся — ан нет, гудки внезапно оборвались:

— Да, Алекс.

— Привет, Андрюш.

Здорово, — или мне показалось, или голос у него какой-то безрадостный?

— Чем занимаешься?

Арбайтен, — ответил он. — А ты с чем?

— Я с проблемой. Может, ты сможешь помочь?

Что за проблема? — со вздохом спросил он.

Я вкратце пересказал ему события прошедшей смены, запинаясь на особо нервных моментах, как раз тогда, когда к горлу подкатывал комок. После моего рассказа в трубке воцарилась тишина.

— Андрей?

Да тут я. Ну, понял, наехали на тебя. От меня чего хочешь?

— Ты можешь по своим каналам испортить этой… сволочи жизнь? — спросил я.

Как?

— Я не знаю как. Это тебе виднее. Может, есть вариант хоть какой-то? Ты бы слышал те слова, что он…

Свидетели были?

— У него — с десяток. А у меня — нет.

Погано, — уныло сказал Андрей. — И диктофон не включал?

— Нет… Да не до того было. Я и забыл, что он есть.

Алекс, ну ты тогда должен понимать, что законом тут ничего не сделаешь.

— Вообще ничего?

Именно.

— Чудесно. — Я и не заметил, как повысил голос. — Значит, трясти людей за отсутствие документов и почки отбивать в ИВС[11] — это мы можем.

Саня…

— Наркоту подбрасывать и разбойные нападения приписывать — как с добрым утром!

Саня!

— А как другу помочь — тут у нас закон-то и не работает! Нормально! Спасибо, земляк, выручил! Я не забуду, поверь! Слово даю!

Не слушая ответа, я с силой надавил на кнопку сброса. Некоторое время сидел, раскачиваясь, на лавке, слушая, как шумит над головой платан. Никто не поможет. Начальство не поможет, друзья не помогут, закон — и тот не поможет. Всем плевать на фельдшера «Скорой помощи», которому пьяная мразь беспричинно, просто из собственного желания, нагадила в душу.

Поднявшись, я добрел до ближайшего ларька, взял двухлитровую бутылку крепкого пива и рухнул на ближайшую лавку, полузакрытую ветками олеандра. Одним движением открутил крышку и влил в себя треть содержимого. На глазах от растревоженной спиртом и углекислотой слизистой выступили слезы — и сменились слезами обиды. Я поймал себя на том, что уже пять минут как сидел, уткнув лицо в ладони, и ревел, как ребенок, всхлипывая и глухо стоная.

Что я сделал плохого? Что? Чем заслужил к себе такое отношение? За что меня вчера окатили помоями? Я что, плохой фельдшер? У меня кто-то умер на руках, кто-то непоправимо пострадал? Ведь я все сделал, что от меня зависит, правильно, быстро и бесплатно — за что мою душу так цинично оплевали?

— С-сука! — прорыдал я, вспоминая наглую жирную харю, орущую мне в лицо ругательства. — Ублюдок, скотина, тварь конченая!

Проходящая мимо бабулька с мопсом шарахнулась от меня, торопливо засеменив прочь прямо по газону. До меня долетел обрывок фразы: «…алкашей развелось».

— Алкашей развелось? — крикнул я ей вслед. — Правда? Ты с ними общаешься, мать? Возишь их по ночам? Слушаешь терпеливо, пока они тебе в семь этажей обкладывают? А?

Бабулька исчезла за растущими один за другим тремя кипарисами. Сейчас еще, чем черт не шутит, милицию вызовет. Глядишь, приедет Андрей меня забирать и влепит, по старой дружбе, пятнадцать суток. Достойное будет завершение поганой смены — компания бомжей и уголовников.

Кстати, об уголовниках… Я вытер слезы и достал сотовый. В телефонной книге ниже имени «Андрей 02» красовалась надпись «Артур Б.». Забавное соседство, не замечал раньше. В конце концов, что я теряю? Если меня не защитит закон, может, справится беззаконие?

Трубку сняли с третьего гудка.

Да?

— Привет… Артур, это ты?

Это я, — весело подтвердил голос на том конце линии. — А кто ты?

— Я… фельдшер со «Скорой», помнишь, с плечом тебя возил…

— А-а! Здравствуй, Саша, дорогой! Как твое ничего? Родители здоровы?

Я сглотнул. Надо же, он меня помнит! Чего уж не ожидал…

— Ничего — это еще слабо сказано.

Слышу по голосу, что у тебя на сердце погано, — проницательно произнес Артур, моментально становясь серьезным. — Нужна помощь?

— Да… нужна. — Я, неожиданно сам для себя, всхлипнул. — Очень нужна…

Ты где, Саша?

— Я? На Цветочном сижу. Пиво пью. Реву, как баба.

Там и сиди, ладно? Пей пока свое пиво, я через двадцать минут буду. Где тебя искать?

Запинаясь, я объяснил. Язык мой уже потихоньку начинал заплетаться.

Все, дорогой, все понял. Жди, скоро приеду. Не уходи только никуда.

— Не уйду.

Минут через пятнадцать я уже благополучно приканчивал бутылку, хотя обычно не отличался любовью к алкоголю. Интересно, какой дурак придумал, что пьянство решает проблемы? Чушь полная. Мне было еще больнее и еще обиднее. Сейчас, правда, я себе казался сильнее и злее, чем тогда, на этой трижды проклятой Краснознаменной. Сейчас, будь моя воля, я бы всю эту шушеру в асфальт бы закатал, напалмом бы выжег это гадючье гнездо! Пациенты, мать вашу! Быдло чертово! Будь я тогда в подобном состоянии, за первое же матерное слово этому хряку заехал бы в нос. Плевать, что было бы потом. На все плевать.

Напротив меня притормозила серебристая «девяносто девятая», коротко посигналив. Впрочем, дверь ее тут же распахнулась, выпуская крепкого паренька, коротко стриженного, наряженного в спортивные штаны и просторную майку с изображением какого-то дорогущего джипа, с ревом несущегося по пустыне.

— Артур?

— Здорово, Саша, — рукопожатие его едва не сломало мне пальцы. — Допивай, да пошли в машину. Там сиденье помягче, да и ушей поменьше. Пошли.

Я очутился на переднем, неожиданно просторном, сиденье машины. В ней вкусно пахло чем-то синтетическим, но приятным, как может пахнуть только новая машина. Переливался на панели огоньками магнитофон, из которого лилась ненавязчивая музыка — точнее, лилась она отовсюду, казалось, что колонки спрятаны даже в сиденье. Мы отъехали в пустующий тупик между двумя домами, остановившись возле глухой стены одного из них, щедро расписанной мелом и краской дворовыми детишками на межличностно-эротическую тему. Я сидел, тупо глядя на одну из надписей и уже слабо соображая. Погорячился я с выпивкой.

Артур заглушил машину, щелкнул зажигалкой, оживляя кончик сигареты и с наслаждением затянулся, наполняя салон дымом, смешанным с каким-то ароматизатором.

— Рассказывай все, Саша.

Я начал рассказывать — запинаясь, путая слова, заикаясь — сначала тихо, потом все громче, злее, вспоминая каждое сказанное мне обидное слово, приводя все разговоры во внезапно всплывших в памяти деталях, пока не заметил, что стучу изо всех сил кулаком по своему колену, а по щекам снова текут слезы. Еще один раз я бы рассказывать не стал — переживать это третий раз за сутки было явным перебором.

— Пойми меня правильно! Ну, понятное дело, приедь я пьяный, приедь на что-то действительно серьезное и скажи: «Блин, не знаю, что делать» — такая реакция с их стороны была бы хотя бы обоснована! Но сейчас — за что?

Парень молчал, внимательно разглядывая алеющий кончик сигареты, струящий в обтянутый кожей потолок сизую струйку дыма.

— Я все сделал правильно! Все, что от меня зависит! Только на руках ее не таскал — да и то потому, что не дали. Надо было — понес бы! Все бывало, когда нас долго ждали, и матом обкладывали, и кулаками размахивали, но потом-то извинялись. Потом, когда мы помощь оказывали. А сейчас… а-а, твою мать! Я слова все уже растерял, не знаю, как это выразить, понимаешь?

Артур погасил сигарету, щелчком пальца отправил ее в окно — и неожиданно шарахнул кулаком по рулю, громко выругавшись по-армянски. Машина удивленно бибикнула, явно не ожидая такого от хозяина.

— Чего ты хочешь от меня, Саша?

Внутри меня все оборвалось. Все утро я слышал этот вопрос — перед тем, как быть посланным со своими проблемами на все четыре стороны. Вот и сейчас… впрочем, а чего я ожидал?

— В смысле?

— Что — в смысле? — Артур понизил голос. — Я конкретно спрашиваю, чего ты конкретно хочешь — чтобы я просто этому выродку табло сломал или чтобы он еще и извинился перед этим?

От неожиданности предложения я закашлялся. Парень терпеливо ждал, не отводя от меня глаз.

— А ты… можешь?

— Если бы не мог — не предлагал бы.

— Я… даже…

Его рука легла мне на плечо.

— Прежде чем отвечать, Саш, послушай меня, ладно? Я тебя внимательно слушал, послушай и ты меня. Не спеши с ответом — послушай. Я почему тебе это говорю? Потому что человек ты хороший, это сразу видно. Уж не обижайся на мои слова, я правду говорю. У тебя на лице просто написано: «Я порядочный, хороший, безобидный». А в нашей жизни жрут именно таких. Потому что другие способны сами сожрать в ответ. И тот удод, что вчера в твой адрес словами сорил, он это тоже почувствовал — потому и быковал на полную катушку. Если бы на твоем месте был бы я, пусть даже в одиночку, он бы так себя не вел, я тебе отвечаю.

— Так что же мне, перестать быть хорошим? — спросил я.

— Нет, зачем? Я этого не говорю. Да и не сможешь ты. Не сможет цветок ландыша в репейник превратиться. Не в этом дело. Ты хороший врач, ты искренне любишь людей, ты знаешь свое дело — просто, Саша, ты не в состоянии заставить других это понять и оценить.

— Почему?

— Да все просто, — фыркнул Артур. — Я закурю еще, ты не против?

Я качнул головой.

— Вся проблема в том, что любой камень, который считается драгоценным, должен быть дорогим и малодоступным. А то и вообще недоступным. Это закон жизни. Уж прости за пример. Даже если ты алмаз — тебе, чтобы тебя дорого оценили, нужна огранка и хорошая, прочная и внушительная оправа, способная защитить тебя, сдержать любой удар. Тогда тебя будут уважать, хорошо относиться и бояться. А если алмазы раскидать по дороге, их все будут топтать ногами, пинать, разбрасывать — и считать, что все нормально. Так и с тобой получилось. Я не сомневаюсь, что ты хорошо соображаешь в своем деле, да вот только заставить других это оценить не можешь. Ты работаешь бесплатно. Это значит, что спрос в случае чего будет не с твоих больных, а только с тебя, правильно?

— Правильно…

— И я ж про то. Ты не думай, что я попусту воздух трясу — у меня дед врачом был, царство небесное. В деревне жил, но уважаемым человеком был, ого-го. С ним все — все, Саша, — за руку здоровались, в магазине очередь уступали, подвозили в город без вопросов, если надо было. Просто по одной причине — понимали, что если какая беда случится, кроме дяди Сурена, никто не поможет. А здесь все не так. И как мой дед делал, уже не получится.

— А как получится? — глухо спросил я.

— Получится так, как ты захочешь, — пристально глядя на меня, сказал Артур. — Вижу, колеблешься ты. Даже сейчас — колеблешься. Тебе больно сделали, разрешения не спросили, за добро твое говном измазали — а ты уже готов простить. Не вопрос, можно простить. Но ты учти, Саша, одну вещь — в следующий раз, когда ты или кто из твоих близких приедет к этому козлу, он уже, поняв, что беспредельные варианты прокатывают безболезненно, распустит руки. Я тебе отвечаю за базар — распустит. Такое прощать нельзя. За свои слова надо отвечать, кто бы ты ни был. Ты меня понимаешь?

Я только кивнул, горло внезапно перехватило спазмом.

— Поэтому я тебя еще раз спрашиваю — чего ты хочешь от меня?

— Пусть поймет, что был неправ, — хрипло ответил я. — И хорошо поймет.

— Не сомневайся, дорогой, — заводя машину, хмыкнул Артур. — Объяснять я умею. Давай сейчас я тебя домой отвезу, а чуть позже, как поспишь да отойдешь, позвоню. Ты где живешь?

Пока мы ехали к моему дому, я молчал, бездумно рассматривая проносящиеся мимо машины, дома, столбы, деревья, прохожих и прочие декорации моей жизни, еще вчера казавшейся если не простой, то хотя бы понимаемой. Одно событие просто взяло, скомкало мой маленький мирок, перевернуло его с ног на голову, взбаламутило то, что давно осело во мне на дно. И я не знаю, что будет дальше. Впервые, может быть, за много лет.

Я — фельдшер «Скорой помощи». Я пришел, чтобы спасать людей. И искренне собирался это делать, не задаваясь вопросом — а кто будет спасать меня от людей? Такой мысли даже не всплывало в голове. Медицинская психология, курс которой был бегло нам прочитан в училище, обещала нам, что больные будут неадекватны, так как восприятие объективной реальности, да и вообще, любых внешних раздражений, у них будет искажено вследствие внутренних страданий. Все так, наука нам не лгала — она просто недоговаривала, что неадекватность это не просто будет иметь место быть, она будет прогрессировать, эволюционировать и вырождаться. И люди не просто будут злиться, испытывая страдания, а уже будут искать виновного в них. Крайнего. Козла отпущения в белом халате, который удачно подвернулся под руку. Его можно безнаказанно обругать, оскорбить, унизить — все спишется на страдание и особенности характера. Очень удобно. Людям всегда нравилось пинать беззащитных, прав Артур.

И вот результат — я сижу в бандитской машине, собираясь совершить акт возмездия, не просто словами, а действиями, которые для того здоровяка будут, надо думать, очень болезненными. Я что, к этому стремился? Разве этого хотел, получая медицинский диплом? Неужели нет другого пути в нашем мире, чтобы заставить ценить труд медика?

Нет, наверное. С волком можно разговаривать только на волчьем языке. Человеческого он не поймет. А люди все больше становятся похожими на волков. Вопрос в том, хотим ли мы, медики, оставаться в роли овец?

Я — не хочу!

Машина остановилась возле моего дома и даже возле моего подъезда.

— Не прощаемся, — произнес Артур. — Жди звонка.

— Артур?

— А?

— Скажи… — я помолчал, формулируя фразу. — Скажи, почему ты мне помогаешь?

— То есть — почему? Я же тебе обещал.

— Ты меня прекрасно понял. Ты — сильный, я — слабый. У сильных есть масса возможностей не держать свое обещание перед слабыми. И все же ты приехал, выслушал, пообещал помочь — почему?

Теперь помолчал Артур, глядя в окно.

— Знаешь, Саша, ты не совсем прав. Сила — это понятие относительное, сегодня она есть, а завтра ее не будет. У меня друг есть… был, точнее, в поликлинике врачом работает. Получает, по нашим меркам, гроши. Как-то я, было дело, за рюмкой коньяка, вздумал над ним посмеяться — по-дружески, конечно, но посмеяться. Мол, дурак ты, Ленька, выбрал нищенскую профессию, живешь впроголодь и всякую шелупонь облизывать должен. О чем ты думал, мол, вообще, когда работу себе выбирал? Он посмотрел на меня без всякого юмора и сказал: «Сейчас ты на коне, Артур, слов нет. Все у тебя есть — бабки, связи, машина хорошая, дом большой, жена-красавица. Много таких, как ты, которые считают, что от смерти откупиться можно. А потом их долбает инсульт, они лежат в своем доме по уши в собственном дерьме, даже глазами нормально пошевелить не могут, машина ржавеет в гараже, связи теряются, деньги кончаются, а жена-красавица, устав горшки таскать, уходит к другому или становится страшной сукой. И вот тогда прихожу я, простой врач, без джипа под задницей и толстого бумажника — но каждый твой вдох теперь зависит от меня. А тогда мы и посмотрим, кто из нас дурак». Обиделся он сильно, мы с ним два года как не общаемся. Но слова его я очень хорошо запомнил. Ты — хороший врач. А я со своим плечом врачей повидал, пришлось, есть, как говорится, с чем сравнить. Тебя надо беречь. Как тот алмаз. Усекаешь?

— Вроде бы, да, — тихо сказал я. — Ладно, до встречи.

* * *

Из похмельного сна меня вырвал голос Кипелова, поставленный у меня на звонок. Я недоуменно уставился на сотовый, пытаясь сообразить, что это такое и почему так шумит. Нет, пиво мне точно не пошло на пользу.

— Да… алло?

Саша, это Артур. Проспался?

— Ну… почти что.

Вот и молодец. Одевайся, машина за тобой заедет через десять минут. Давай, братан, пошевеливайся, время дорого.

Некоторое время я ошалело пялился на замолкшую трубку, пытаясь переварить услышанное. Через десять минут за мной приедет какая-то машина. Зачем, интересно? Просыпающаяся память подсунула утренние воспоминания, заставив сморщиться. Давно не было такого поганого настроения с утра… а теперь еще и с вечера. Я мельком глянул на часы. Начало девятого. Вот это подремал.

Я успел ополоснуть лицо под холодной водой из крана и закапать нафтизин в красные с похмелья глаза, когда во дворе прозвучал мелодичный сигнал.

— Иду, иду, — пробормотал я зеркалу. — Бегу, теряя тапки.

Меня ждала все та же «девяносто девятая», только за рулем сидел не Артур, а худощавый паренек, с большим выпирающим кадыком, создающим впечатление, что он что-то не проглотил до конца. Несмотря на вечернее время и севшее солнце, паренек был в зеркальных темных очках, отбрасывавших блики от фонаря подъезда, зажженного жильцами заранее. Увидев меня, открывающего дверь, он оглушительно хлопнул пузырем жвачки, взлохматил соломенного цвета волосы и протянул руку:

— Вовчик.

— Саша, — ошалело представился я.

Вовчику на вид было не более восемнадцати. Или шестнадцати — я не рискнул выяснять. Просто сомневался немного, есть ли у данного юнца права.

— Погнали? — скорее утвердительно, нежели вопросительно сказал мой новый знакомый, одновременно вдавливая педаль акселератора. Меня, в свою очередь, вдавило в кресло. Мы действительно погнали.

Стиль езды Вовчика был стандартный для нынешней четырехколесной молодежи — газ до пола, а тормоза придумали трусы. Такие, как я, например. У меня были стойкие опасения, что мы не доберемся до пункта назначения, каким бы он ни был.

— Давно за рулем? — спросил, чтобы отвлечься от бешеной гонки, я.

— С детства, — солидно ответил паренек, не переставая жевать.

— Так уж и с детства?

— Ну… отец на колени сажал, рулить давал, — пояснил Вовчик. — Приучал, короче.

— Ясно…

Беседа на этом умерла. Остаток пути мы проделали в молчании, под рев истязаемого мотора и визг протестующих покрышек на поворотах. Я примерно понимал, что едем мы за город, но не спрашивал куда. Предчувствия были у меня какие-то нехорошие.

Поездка наша закончилась на заброшенной конечной остановке автобусов, примыкающей к пыльному бетонному забору кирпичного завода. Остановка пустовала уже года четыре, с тех пор, как в этот район пустили маршрутки, которым не нужен был большой круг для того, чтобы развернуться. Люди оккупировали их теперь в полусотне метров отсюда, а брошенное бетонное кольцо с огороженной поломанным металлическим заборчиком газоном, сочетавшим в себе рослую магнолию и пучки безымянных трав, потихоньку приходило в запустение. Даже фонари тут не светили, лампочки в них благополучно перегорели, отработав свой срок, а поставить новые никто не удосужился.

Впрочем, сейчас тут освещение присутствовало. У бетонного короба остановки, отделанного местами оставшейся мелкой плиткой, в ряд стояли три иномарки, бросая ослепительные пятна света в глубь маленького помещения. Там, скорчившись на лавке, чудом уцелевшей за четыре года разрухи, понуро сидел мой старый знакомый — здоровяк с улицы Краснознаменной. Рядом с ним, пуская дым сигаретой, стоял Артур.

Я вышел из машины и направился к остановке, чувствуя, как предательски подрагивают колени. Только я миновал замершие иномарки, двери их распахнулись, выпуская наружу пятерых плечистых ребят, бритых наголо и одетых спортивно — как раз для драки.

— Здравствуй, Саша, дорогой, — негромко сказал Артур, бросая сигарету. — Тут с тобой один знакомый пообщаться хочет. Просто пищит, как хочет.

Здоровяк что-то буркнул, не поднимая головы. Форму одежды он со вчерашнего вечера так и не сменил, и щетина на физиономии была в неприкосновенности, да и запах перегара доносился до меня за три шага. Но что-то неуловимо изменилось в нем. Может, не слышно было мата? Следов побоев на нем я не обнаружил. Как же они его сюда притащили, интересно?

— Где вы его выловили? — спросил я.

Артур презрительно фыркнул.

— Я не мент, чтобы вылавливать. Домой к нему приехали, забрали.

— Неужели сам поехал? Там же их человек пятнадцать было!

— Не человек, а шакалов, Саша. Гиен. Крыс подвальных. На одного слабого им толпой накинуться нетрудно, а вот кого покрупнее они шарахаются.

— А когда ствол в рыло пихают — вообще молчат, — негромко сказал один из парней сзади.

— Ладно, время дорого. Саша, тебе есть, что сказать этому типу?

Я посмотрел на здоровяка, злобно зыркнувшего на меня исподлобья, и покачал головой. Что мне ему сказать? Что он поступил нехорошо? Если он не тупой, а такого впечатления он пока не производит, то и сам поймет. Если же тупой — какой смысл напрягать голосовые связки, разговаривая с пустым местом?

— Ладно, — кивнул, словно только этого и ждал, Артур. — Тогда мне есть, чего добавить. Ты, чмошник, своим вчерашним поведением очень-очень сильно обидел моего близкого. Настолько сильно, что и представить себе не можешь. Если бы ты мне хоть одно слово вякнул из того, что ты вчера базарил, я бы тебя грохнул прямо там, в твоем крысятнике, на глазах у твоей родни. И, отвечаю за слова, грохнул любого бы, кто бы за тебя влез. Потому что для того, чтобы вступаться за такое дерьмо, как ты, — это надо быть самому дерьмом. Саша — человек добрый, он с хамлом разговаривать не обучен, он обучен спасать людей. И спас их столько, сколько тебе, удод, и не снилось. Тебе есть, что ему сказать за вчерашнее?

— Чё, нажаловался, аптекарь х…ев? — прохрипел, вставая, здоровяк. — Чё, думаешь, крышу себе нашел? Да я тебя, сук…

Договорить он не успел — Артур одним неуловимым ударом руки в челюсть сбил его с ног. Что-то мерзко хрустнуло. Меня кто-то оттолкнул сзади, проталкиваясь вперед. Миг — и передо мной выросла стена из спин, бритых голов и мелькающих рук и ног, наносящих тупые удары по воющему на грязном, заплеванном, щедро усыпанном окурками и использованными презервативами, полу телу.

Артур вышел из толпы, брезгливо отирая ссаженный кулак о спортивные штаны.

— Об зубы ободрал, — равнодушно сказал он, становясь рядом. — Братья, до смерти его только не оприходуйте. Смотри, братан, — обратился он ко мне, — во все глаза смотри. Так будет с каждым, кто тебя обидит. Я тебе это говорю, и я за свои слова отвечаю.

Я смотрел. Мне ничего другого не оставалось.

Я молчал. Мне нечего было сказать.

Я не сожалел о происходящем сейчас. Нисколько. Мне мерзко было смотреть, еще противнее слушать, совсем неприятно присутствовать — но я не жалел об этом. В конце концов, ни одна яичница в этом мире не приготовилась без раскалывания скорлупы яйца. А если это болезненно для яйца… ну, что ж, кому сейчас легко?

В дебрях разума.

— Антоха!

— А? — я повернул голову на голос.

— Иди, обсохни, я покараулю.

Даже не пытаясь спорить, я торопливо кивнул и пересел из крутящегося кресла на лавку у двери машины, рядом с открытым окном, в которое врывался хоть и горячий, но все же освежающий морской ветерок. Торопливо оттянул ворот форменной рубашки, позволяя потоку воздуха забраться внутрь и осушить струйки пота, стекающие по груди.

Серега пересаживается в кресло, не сводя глаз с «клиента», сидящего в глубине салона, в дальнем конце лавки. Да, караулить необходимо, слов нет, тип очень и очень проблемный. Правда, сейчас он занят — очень внимательно и аккуратно раскладывает что-то, одному ему видимое, на ножном конце носилок, периодически макая палец в рот. Ну и пусть играется, главное, чтобы не скакал, как недавно во дворе РОВД.

Я, приподнявшись, зажмурил глаза и высунулся по пояс в окно. Мощный поток воздуха ударил меня — упруго, сильно, но очень приятно. Тут же Серегина рука дернула меня за штанину.

— Куда поперся, выпадешь!

— Ничего, полечишь, — фыркнул я, растопыренной ладонью кое-как расправляя взлохмаченные ветром волосы.

— Нет, не брал! — громко говорит наш пациент.

— Точно не брал? — строго спрашивает Серега.

— Да побожусь!

— Верю-верю, не надо. Продолжай. И ровнее клади.

Я поворачиваюсь к нему лицом. Мужик грязен и вонюч до невозможности, посему я просто благословляю лето и возможность открыть окно в машине. Иначе бы точно задохнулись, пока его везли. Этого товарища нам подкинуло отделение милиции в поселке Кипарисовый, в сорока километрах находящегося от Центра. Это зона работы не нашей подстанции, но психиатрическая бригада у нас на весь город одна, поэтому приходится кататься. Оно бы и ничего, да долгое петляние по приморскому серпантину, да еще в такую жару, когда куры ночью несутся вкрутую, в громыхающей «газели», ползущей со скоростью безногого калеки — удовольствие ниже среднего. Ну, и сам пациент, разумеется, тоже не добавляет оптимизма. Классическая dеliriиm trеmеns[12], прямо как в учебнике. Согласно данным анамнеза, охотно представленным местным шерифом Аниськиным, данный индивид беспробудно пил в течение месяца с лишком, зарабатывая деньги на сдаче своего домишки отдыхающим, а сам ночуя, благо теплое время года, где придется, согласно погодным условиям. Был арестован за административное правонарушение, которое он совершил на клумбу возле дискобара, за что и был закрыт в КПЗ на стандартные пятнадцать суток. И после трех дней вынужденной абстиненции случилось то, что должно было случиться в его беспробудно пьющем случае — бедолага стал ловить в камере змей, с кем-то громко и скандально разговаривать, грохотать кулаками по металлической решетке и плакать. Участковый, не сталкивавшийся с подобным ранее, все списал на вздорность характера и сначала пытался лечить недуг интенсивной мануальной терапией в виде подзатыльников и охаживания ребер дубинкой, но потом смекнул, что терапия не оказывает должного эффекта, и вызвал нас.

Дядька встретил нас, забившись под лавку в маленьком закутке, отгороженном от остального помещения металлической крупноячеистой решеткой из сваренной накрест арматуры, выкрашенной в казенный зеленый цвет. Мылся он, судя по виду и запаху, скорее всего, на свое совершеннолетие, а еще, в силу наличия алкогольного делирия и неизбежной гипертермии[13], был весь залит потом. Иными словами, силой его тащить в машину ни у меня, ни у Сереги никакого желания не возникло — перчатки бы не помогли, тут скорее нужен костюм химзащиты. Поэтому, как обычно, обманули.

Долго я фыркал, читая функциональные обязанности фельдшера психиатрической бригады, за знание которых расписывался еще при поступлении на работу. Тогда все принял за чистую монету, не зная специфики профессии, все казалось разумным и логичным. Теперь бы я с удовольствием взял эту макулатуру и сходил бы с ней по большим физиологическим делам… впрочем, нет. Гораздо охотнее я бы взял того, кто это все сочинил, запихал бы его в машину психбригады и заставил бы сутки работать строго по написанному, согласно каждому пункту. А утром отвез бы растерзанное тело в заведение «Земля и люди». Иначе бы не получилось. Согласно обязанностям, больных обманывать нельзя. Дескать, хуже будет. Но и силу чрезмерно применять к ним тоже нельзя, они же не преступники, а больные люди. Все вроде бы логично, аd imроssibilliа nеmо оbligаtиr[14], разве нет? Вот только как работать-то, чтобы и самому не пострадать при этом?

Складно было на бумаге, да забыли про овраги. А они глубоки бывают, можно и ногу сломить.

— Чего залез? — поинтересовался я, натягивая перчатки.

— Тссс… — прошипел наш подопечный. — Не спугни!

— Кого?

— Да тихо ты! Она же улетит!

— Кто улетит? — шепотом заговорщика спросил Серега, доставая вязку из кармана.

— Да инопланетянка, — оглянувшись, поведал мужик. — Я ей место уступил… ну, всю ночь ее туда-сюда, это… понял, короче? А сейчас жениться хочу.

— На ней? — участливо поинтересовался я.

Мужик кивнул, залез пальцем в рот и стал сосредоточенно что-то там искать. Наш врач, Анна Викторовна, покачала головой. Часто наши «белочники» что-то ищут во рту — то шелуха от семечек им там мерещится, то рыбья чешуя, которую все никак не могут достать.

— Что ты там во рту потерял? — спросила она. — Семечка прилипла?

— Да нет, волос растет, — досадливо отмахнулся мужик, цапая грязными пальцами язык, белый от налета. — Дергаю, а он снова вырастает.

— Ладно, мальчики, — кивнула врач. — Я с участковым поговорю, а вы давайте работайте.

Мы синхронно мотнули головами в согласии и зашли в камеру.

— Звать-то тебя как, Казанова?

— Э?

— Как тебя зовут, спрашиваю?

— А, этот… Альберт.

— Ну, тогда поехали, Альберт.

— Куда?

— Как — куда? — удивился Серега. — Брак ваш регистрировать.

— Не-е, вы чё, она же улетит!

— Никуда она не улетит, — успокоил я. — Мы защитное поле поставили, сутки продержится, а тут дел на пару часов.

— Не, мужики, я так не могу.

— Альберт, ты что, охренел? — спросил Серега, занимая позицию слева от него. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас говоришь?

— Нет, не понимает, — включился я. — Альбертик, родной мой, ты хоть башкой своей догоняешь, что ты Конвенцию Четырех Созвездий нарушил?

— Кого? — ошарашенно спросил мужик.

Новость, правда?

— Конвенцию, кого! Переспал с жительницей туманности Андромеды, не оформив документов, и думаешь, что все так прокатит? Да нам Альфа Центавра так холку намнет, если узнает, что год враскоряку ходить будем. Ну и облучился, само собой.

— Где облучился?

— Да здесь же, — фыркнул Серега. — Волос из языка растет? Растет! Думаешь, отчего? Я тебе объясню — ДНК у вас несовместимы, вот и мутировал ты. Так что надо тебе срочно ехать и колоть анатоксин, чтобы это прекратить.

— Пошли, пошли, — тороплю я его, помогая выбраться из-под лавки. — Никуда она не денется, поле надежное, выдержит.

— Точно?

— Обижаешь…

Заболевший тезка Эйнштейна покорно брел до самой машины, после чего вдруг, без всякой видимой причины, прыгнул на меня, нанося удар кулаком в ухо. Я, ибо был начеку, увернулся, хватая его за бьющую руку и швыряя через вытянутую ногу на землю. Вдвоем с Серегой мы скрутили ему руки и буквально закинули в салон «газели», потому что Альберт идти не хотел, упираясь грязными кроссовками в порог машины и крича что-то дурным голосом. Впрочем, в машине он сразу утих, несколько раз шмыгнул носом и забился в угол. Мы ему не препятствовали — пространство между носилками и лавкой маленькое, особенно не поскачешь, а задняя дверь закрыта на замок и еще, для надежности, прихвачена крючком на стальной проволоке, прикрепленной к лафету носилок.

Минут через пять в кабину забралась Анна Викторовна.

— Ребята, готовы?

— Готовы.

— Не стали вязать?

— Да ну его — вязки пачкать, — отмахнулся Серега. — Удержим.

— Смотрите сами. Коля, в наркологию.

И вот мы едем, а точнее — ползем обратно в Центр, исходя потом в раскаленной солнцем, стоящим в самом зените, машине. За окном, словно издеваясь над нами, играет яркими бликами светло-зеленая гладь моря, практически ровная, без всякого колыхания и грязи, которую никак не разгребут на городских общественных пляжах Центрального района, чистая настолько, что даже с дороги видно каменистое дно. Хочется прямо отсюда, с обрыва, прыгнуть в эту прохладную соленую воду и не выныривать, как минимум, до вечера.

— Палыч, прибавь оборотов, а? — умоляюще просит Серега. — Сколько можно телепаться?

— Там фура идет, не обгонишь, — флегматично отвечает водитель.

Наш водитель Николай Павлович имеет два почетных звания — Тормозяблик и Небесный Тихоход, потому как ходит и ездит он с одинаковой скоростью — очень медленно, ибо является живой и ныне здравствующей квинтэссенцией вселенского пофигизма. Никакие крики, понукания и угрозы на него не действуют, на все он реагирует равнодушным молчанием либо краткими ответами, ненавязчиво посылающими нас в пешее эротическое путешествие, преимущественно с уклоном в сторону мужской урологии. Впрочем, даже эти посылы звучат лениво, без необходимой в данном случае экспрессии и жестикуляции.

— У-у, гад, — пробормотал я.

— Кого? — оживает Альберт.

— Да никого, сиди спокойно.

— Мужики, курить есть? — помолчав минут десять, спросил пациент.

— Есть, но у нас в машине не курят, — отрезал Серега.

Клиент беспокойно завозился на лавке. Надо его развлечь разговором, пока опять чего-нибудь не придумал. Этого инструкция тоже не предусматривает, а жаль. Очень действенно.

— Слышишь, Альбертик, — позвал его я, протягивая ему бланк сообщения в поликлинику с обратной, пустой, стороны. — Чего тут нарисовано, никак не разберу?

Тот взял лист и начал его вертеть.

— Да баба голая какая-то…

— И все?

— Ну… вот еще дорога, мужик там стоит возле колодца… О, черти вот тут, в углу!

— Какие черти? — заинтересовался Серега.

— Черные, синие и другие, — пояснил клиент.

— Другие — это какие?

Альберт погрузился в глубокую задумчивость. Вот и пусть думает.

— Так я ж вообще, того… — внезапно сказал он куда-то за шкаф с инвентарем. — Не ходил даже туда.

Все понятно, переключился на другую волну. Алкоголики с делирием слышат голоса, идущие откуда-то, в нашем случае — из-за шкафа.

— А ты чем вообще занимаешься в жизни? — снова спросил я. Ответ в принципе у них у всех стандартный — «временно не работаю», даже если это «временно» растягивается лет так на двадцать.

— Людей правлю, — смущенно ответствовал клиент.

— В смысле?

— Ну, что — в смысле? Там… у кого три ноги — две делаю, у кого рук нет — выращиваю… вообще, из динозавров даже людей делаю!

— Поганец ты, поганец, — сокрушенно покачал головой Серега. — Я-то, балда, думал, эволюция там, метеорит упал — а вот куда динозавры сгинули, оказывается! Ты из них людей понаделал!

— Хоть бы одного оставил, — поддакнул я. — Любопытно посмотреть на них.

— Так у меня дома есть! — оживился клиент. — Хочешь — принесу?

— Договорились. Сейчас только дела сделаем, и принесешь.

Альберт надолго замолк, и остальную часть дороги мы проделали в молчании. В городе страшенные пробки, тянущиеся до самого Краснодарского кольца — центральной транспортной аорты города, все полосы дороги забиты в три ряда в каждую сторону. В одной безнадежно застряла наша же бригада, отчаянно пытающаяся проложить дорогу воем сирены и светом проблесковых маячков. Бесполезно, разумеется, — люди не любят «Скорую» и не торопятся пропустить машину. Возможно, потому, что искренне считают, что беда бывает только с другими, и не допускают самой мысли о том, что бригада может сейчас ехать к их же близким.

Толкотня в пробке заняла у нас сорок минут. Все это время мы стояли перед дилеммой — закрыть окно, чтобы не задохнуться от выхлопных газов идущего с нами борт о борт «КамАЗа», или не закрывать его, чтобы не отдать Богу душу от духоты и специфического запаха нашего пациента.

Наконец, вырвавшись из автомобильного плена, наша бригада въехала во двор наркологического диспансера. Диспансер располагается в одноэтажном приземистом здании, ранее отведенном под какую-то сгинувшую в эпоху перестройки воинскую часть. Размерами он невелик, имеет около восьми палат и одну палату интенсивной терапии на три койки. Куда они девают наших алкашей, которых мы исправно поставляем в довольно больших количествах, самому интересно. Территория огорожена шатким деревянным заборчиком, который более бы удачно смотрелся на придомовом огороде какой-нибудь бабушки-пенсионерки, нежели в ЛПУ[15]. Впрочем, чего судить — в ПНД[16] вон вообще, хоть забор и бетонный, да в нем такие дыры имеются, что танк проедет, не поцарапав краску.

Возле крыльца, отделенного от двора металлической беседкой, увитой спелым уже виноградом, сидят несколько выздоравливающих, безучастно глядя на наш приезд. Узнать их можно легко — шаркающая походка, потерянный взгляд и слабая координация движений из-за плавающих в крови бензодиазепинов[17]. Двоих я узнаю — привозил их в прошлую смену. Тогда, правда, они были буйные и прыгучие, а ныне спокойней убитого льва.

Медсестра приемного курила на крыльце, с неудовольствием глядя на нас. И правда, чего ей радоваться-то? Работа с очередным, пропитанным приятными запахами и не отличающимся изысканными манерами, пациентом — это отнюдь не повод для того, чтобы ходить колесом от счастья.

— Где вы его откопали? — раздраженно поинтересовалась она, выбрасывая сигарету.

Ничего тут не меняется.

— На помойке, как обычно, — грубо ответил я. Подобные идиотские вопросы, с разной степенью негативной окраски интонации, мы слышим почти в каждый наш приезд, поэтому успели достаточно озвереть.

— Хамит еще…

— Моя хорошая, — прищурился Серега. — Мы сейчас вручим тебе больного, повернемся и уйдем — а привязывать будешь сама. Сделать так?

Наша оппонентка мгновенно сбавила тон, ибо угроза весомая. Санитаров, которые бы занимались фиксацией и обезвреживанием буйных больных, в наркологии нет — уж не знаю, почему. По умолчанию, всех привезенных отводит в отделение и привязывает к кровати, сдерживая возможные трепыхания, психбригада, хотя делать это не обязана. Просто персонал диспансера, в силу своей «стационарности», об этом часто забывает, поэтому приходится не совсем коллегиально напоминать.

— Слышь, я туда не пойду, — тревожно произнес Альберт. Я, придерживая его за руку, ощутил, как напрягается его бицепс. Хороший такой бицепс, округлый. Ой, сейчас начнется!

— Очень зря, — сказал я как можно равнодушнее. — Мы для тебя же стараемся, а ты еще и выпендриваешься. Ты людей лечишь?

— Ну?

— Баранки гну. А лицензия у тебя на эту деятельность есть?

Пациент непонимающе вытаращился на меня.

— Нет, конечно, — сам отвечаю на свой вопрос. — Тебя, дорогой мой, посадить могут за осуществление нелицензированной медицинской и параэзотерической деятельности. В наше время с этим знаешь как строго?

— А мы тебе сейчас абсолютно бесплатно карму продиагностируем, ауру измерим, психополе откалибруем и выдадим сертификат, — продолжает мою речь Серега, пихая меня ногой — молодец, мол. — И тогда лечи своих динозавров на здоровье. Пошли.

Так мы и зашли в приемное отделение, где уже сидела Анна Викторовна, беседующая с наркологом, перед которым лежало наше направление на госпитализацию. Осмотр, слава богу, много времени не занял — врач задал клиенту несколько вопросов, послушал легкие, измерил давление и махнул головой в сторону отделения.

— Да что вы, не стоит просьб, мы и сами собирались, — раздраженно пробубнил Серега, уже выходя из кабинета с Альбертом под ручку. Я шел следом, держа в руках вязку, чтобы в случае необходимости накинуть ему на шею. Что запрещено, конечно, но очень эффективно. Силой психбольного не сломать, каким бы ты Шварценеггером не был. Они жутко гиперактивны и обладают просто нечеловеческими способностями в пользовании своим опорно-двигательным аппаратом. Я лично видел, когда одна, не слишком крупная телом дама, буде в обострении своей шизофрении, расшвыряв двух охранников, выволокла на улицу из приемного травмпункта тяжеленную кадку с растущей в ней пальмой и весящую порядка трехсот килограммов. Позже пятеро мужиков кряхтели, затаскивая ее обратно. Кадку, в смысле. Зато дышать хотят все, и нормальные, и душевнобольные. И если вовремя применять удушающий захват, можно легко нейтрализовать любого, даже самого опасного больного. Главное — не передержать.

— Вот сюда ложись, — подтолкнул Серега пациента к пустой кровати в палате.

— А зачем? — подозрительно спросил тот, не двигаясь с места.

— Это диагностический топчан ДТ-5, — нашелся я. — Давай, давай, ложись, да не ерзай сильно, настройку собьешь.

Альберт недоверчиво укладывается на кровать, а мы с напарником начинаем торопливо привязывать его руки и ноги вязками к кроватной раме.

— Клеммы подключены, — отрапортовал я вошедшей медсестре, несущей стойку с флаконом физраствора, уже сдобренного лекарственными препаратами. — Давайте диагностическую смесь.

Серега натянул жгут на правом плече привязанного пациента, а медсестра, установив стойку, принялась смачивать вату спиртом.

— Ты сколько весишь, Альберт? — серьезно, насколько это было возможно в данной ситуации, спросил я.

— А черт его… ну, килограмм семьсот… так где-то…

— Понятно, — не меняя выражения лица, я вдумчиво порассматривал шкалу на флаконе, после чего щелкнул по ней пальцем. — Тогда ему по программе 7-4Ф, полное обследование кармы и ауры.

В вену вонзается игла, и раствор заструился по трубке, каплями опадая в контрольной колбе системы.

— Все, лежи ровно, дыши глубоко и молчи! — строго сказал Серега. — Иначе всю настройку собьешь. Понял?

— Да понял…

— Молчи, говорю! Кивни, если хочешь что-то сказать.

Мы выходим на улицу, навстречу послеполуденному жару. Во дворе диспансера тишина, больные ушли, оставив несколько вяло дымящихся окурков в урне. Я первым делом распахнул дверь в машину и щедро окатил гипохлоритом из бутылки на то место, где сидел наш больной. Протру все потом — пусть сначала хлор сожрет все запахи в машине, а том числе — и тот, от которого меня уже начинает воротить…

Мы уселись на лавочку возле яблони, уже увешанной тяжелыми, хотя и зелеными, крупными плодами и закуриваем.

— Уходить я буду с «психов», Серега, — внезапно сказал я.

— Почему?

— Да не знаю… Надоело. Все одно и то же каждую смену, чувствую себя уже не медиком, а вертухаем каким-то. Работа одна — приехали, дали в морду, завязали, отвезли. Все. Я уже начинаю забывать, как в вены колоть. И ЭКГ мы последний раз снимали два года назад.

— Дело твое, — с деланым безразличием ответил Серега. — А куда хочешь?

— На общую хочу.

— К бабушкам, температурам и больным животам?

— И к ним тоже. Веришь — нет, соскучился.

— Всегда знал, что у тебя с головой не все в порядке, Антоха, — хмыкнул Серега, пуская в пролетающую мимо пчелу струю дыма. — Соскучился он… А я, к примеру, с кем работать буду, а?

— Мишку с «детской» бери, — озарился идеей я. — Он давно у Валерьянки просился на «семерку», она его все отфутболивала — мест, мол, нет. А так мы с ним поменяемся, не глядя. Он же поздоровее меня будет.

— Ну, Мишка — это еще ладно, — нехотя согласился мой напарник. — Обсудим. Только он ленивый, как зараза.

— А ты — нет? — толкаю его в бок. — Ты вот это вот брюхо почему наел? Да потому что все я делаю — и машину мою, и сумку таскаю, и…

— Чего ты брешешь?! — аж подпрыгнул от обиды Серега. — Кто сумку таскает?!

— Ладно, сумка на тебе, — успокоил его я. — Самое сложное ты всегда на себя берешь. А такую фигню, как перегрузка барахла с утра и мытье салона…

— Да иди ты!

— Сам иди!

— Мальчики, поехали, — Анна Викторовна, тяжело ступая, вышла из дверей приемного. — Я отзвонилась, у нас там у нас Волковка созрела, психбольной, на учете, с направлением.

— Уууу! — взвыли мы в два голоса, запрыгивая в машину.

— Детский сад «Счастливые даунята», — покачала головой врач, глядя на нас в переборку. — Поехали, говорю, хватит скакать.

— Я возле окна! — крикнул Серега.

— Хрен тебе, сторожи сумку, — отпихнул его я, забираясь на лавку и выставляя локоть в окошко. Когда машина тронулась с места, я приветливо помахал медсестре, угрюмо смотревшей на нас из окна диспансера.

* * *

Вот и село Волковка, встречающее нас после поселка Кипарисовый, который мы проехали минут десять назад (да, нам снова пришлось повторить подвиг путешествия по серпантину). Три десятка домишек, даже две пятиэтажки есть. Впрочем, нам не туда. Возле ларька, несомненно, судя по обилию смятых пластиковых стаканчиков и горам окурков, выполняющего здесь функции сельпо и вечернего культурного центра, при нашем появлении вскочила на ноги женщина армянской национальности и активно замахала руками, настолько активно, что даже подпрыгивала. М-да… такой энтузиазм говорит только об одном — дело дрянь.

— Быстрее, быстрее, — подтвердила она мои самые черные подозрения, распахивая врачебную дверь. — Он там комнату поджечь хочет. Совсем сдурел!

— Где он?

— Закрылся на втором, в своей комнате! Отца ударил!

— Доктор, мы пошли!

— С богом, мальчики.

Распихивая в карманы формы вязки, мы с Серегой понеслись к двухэтажному деревянному дому, окруженному колючей изгородью. За поясом у Сереги торчит наша бригадная дубинка, сделанная из куска шланга, с заполненной пластмассой пустой полостью внутри и обмотанной изолентой рукояткой. Да-да, помню, бить больных нельзя, и иметь такой инвентарь уголовно наказуемо. Равно как и наручники — больной, как уже говорилось раньше, не преступник, щелкать на нем браслетами — унижать его как личность. А связывать человека, как барана, судя по всему, совсем не унизительно. Молчу уж о том, что веревки — это не железо, они еще выполняют роль жгута, пережимающего сосуды на конечностях. И если дорога будет дальней, часа так на три, бедный будет тот больной…

В прихожей дома нас встретил пожилой горец с шикарным кровоподтеком под глазом, сидящий на огромном сундуке, стоящем у самой двери. Настоящий аксакал, даже борода неправдоподобно белая. Портят цвет только капли еще незапекшейся крови, запутавшиеся в волосах.

— Ты как, отец? — вполголоса спросил я.

Тот лишь устало махнул рукой.

— Там… там этот… эта сволочь… в комнате сидит.

— Звать его как?

— Сурен.

Крадучись, мы поднялись на веранду второго этажа, на цыпочках приблизились к обшарпанной деревянной двери, закрывающей вход в логово дракона. Сказать, что сейчас мне не страшно — это грубо соврать. Страшно. В прошлый раз, когда я так вот, по юной дури и неопытности, влетел в комнатушку, прямо передо мной в дверной косяк вонзился здоровенный колун. И если бы не Серега, от души врезавший по мошонке той горе мяса, что топор держала, меня бы уже хоронили. Весьма вероятно, что и по частям.

— Кто там? — внезапно раздался из-за двери вибрирующий от ярости голос. О, клиент не в духе, сразу видно. — Кто, б…дь?!

— Это мы, Сурен.

— Кто — мы?

— Ты прекрасно знаешь, кто. Открывай дверь.

Несчастное сооружение сотряс жуткий удар изнутри, такой, что одна из досок, роняя полоски старой краски, раскололась.

— ИДИТЕ НА ХЕР ОТСЮДА!!!

— Ну, чего ты кричишь так? — укоризненно цокнул языком Серега, доставая дубинку и моргая мне, чтобы я прикрывал справа. Я отрицательно мотнул головой — дверь открывается внутрь, проход узкий, вдвоем мы там неминуемо застрянем. А одного я его туда не пущу. Мало ли… Я повертел головой и внезапно увидел маленького мальчишку, лет так шести, не более, стоящего в проходе, ведущем на первый этаж, и смотрящего на нас.

— А, зараза…

По двери снова что-то бабахнуло.

— УБЬЮ, СУКИ!! ГОЛОВЫ ОТРЕЖУ!!

— Отрежешь, отрежешь… — пробормотал мой напарник, примериваясь.

Я, остановив его жестом, быстренько подбежал к мальчику.

— А вы к Сурену приехали? — без тени застенчивости поинтересовался ребенок. — Он злой, он дедушку ударил.

— Он не специально, — натужно улыбнулся я. — Слушай, дружище, а дай мне на секунду поиграть, а?

Слегка поколебавшись, паренек протянул мне пластмассовый пистолет-брызгалку, который вертел в руке.

— А вам он зачем?

— Да так, побалуюсь. А теперь — топай вниз и жди меня там, с тетей-доктором, ладно? А то она одна боится.

Мальчик понимающе кивнул и затопал ножками вниз по лестнице. Я подбросил пистолет в руке, кивнул Сереге:

— Давай!

— Ээээхха!! — заорал он, ударом ноги вышибая хлипкую дверь внутрь и обрывая ее с одной петли. Я влетел в полутемную, полную затхлого воздуха комнату, держа перед собой на вытянутых руках пистолет:

— А НУ — НА ПОЛ, СУЧАРА! НА ПОЛ, ТВОЮ МАТЬ, ПОКА ТЕБЕ БАШКУ НЕ СНЕС!

Высокий худой парень, голый по пояс, держащий в руках молоток (им он, судя по всему, и колотил по двери), замер, глядя на меня и на ствол «оружия». Сработало, благо на руку мне был фактор внезапности и полутьмы в комнате — он отшвырнул инструмент в сторону и кинулся к завешенному приколоченным к раме одеялом окну, уходя с линии огня.

— Куда? — истошно завопил я, прыгая ему вслед и повисая на худых плечах.

— Аррррр! — принялся сопротивляться больной, опрокидываясь вместе со мной обратно. Худой-то он, худой, но сильный — дернул руками, и я отлетел в сторону, приземляясь задней частью на продавленную кровать. В этот момент он получает хороший тычок в грудь от Сереги и, взвыв, валится сверху на меня. Под весом двух тел койка, не выдержав, с хрустом поломалась, и подо мной что-то звонко разбилось, зазвенев осколками и начиная булькать. Комнату тут же заполнила неимоверная, непередаваемая словами вонь. Я торопливо обхватил левой рукой горло Сурена, так, чтобы локоть мой торчал у него под подбородком, левой ладонью уперся в предплечье правой руки, которую шлепнул на затылок больного. Классический удушающий захват, мои плечевая и лучевая кости идеально передавливают ему сонные артерии. Сурен начал сипеть, судорожно дергаться, и, наконец, вздрогнув всем телом, обмяк в моих руках. Я торопливо разомкнул руки — все, главное, это дождаться этого момента, когда он потеряет сознание. Дальше — помрет неминуемо. Рискованно, а что делать? Иначе бы мы с ним тут еще час кувыркались.

Серега сноровисто перевернул безжизненное тело на живот, завел болтающиеся плетьми руки за спину и начал орудовать вязками, стягивая запястья больного. Я, чертыхаясь, встал, чувствуя, что на спине расплылось мокрое пятно, а зловоние стало просто нестерпимым.

— Чего я там разгрохал?

— Не знаю. Как воняет, слышишь?

— Еще как! Я вляпался в это, кажется… что бы оно там ни было.

— Гы-гы-гы, — посочувствовал мне галантный напарник.

Я обжег его гневным взглядом, после чего мы оба, крякнув, потащили клиента под плечи и локти по коридорчику и вниз по лестнице. В гостиной на столе стояла раскрытая терапевтическая укладка, наша Анна Викторовна, не теряя времени, обрабатывала рану под глазом старика.

— Что это с ним? — страдальчески воскликнула мать.

— Да ничего, — успокоили мы. — Уморился парень, пока нас ждал, придремал.

— Убью… пи…сы… — прошипел Сурен, болтающийся у нас на руках, и попытался дернуться.

— О, проснулся уже. Сурик, не хулигань, я тебя прошу, — улыбнулся Серега, одновременно приподнимая локоть больного и незаметно выворачивая его плечевой сустав. Тот взвыл от боли и обвис, все также глядя в пол.

— Направление у вас? — поинтересовалась Анна Викторовна.

— Что? А, нет, направление в приемном.

Старая песня.

— Больше такого не делайте, — сердито сказала врач. — Направление должно быть у вас на руках, когда вы вызываете бригаду. Вы же нас подставляете, неужели не понятно?

Судя по выражениям лиц родственников, непонятно. А зря. Сколько раз нас так участковые психиатры «кидали» — не сосчитать. Не видя направления, мы силой забирали больного, а по приезду в бумажке, лежащей у фельдшера приемного отделения ПНД, стояло «Добровольная госпитализация». И благодарная родня, как только больной более-менее начинал соображать, заваливала нас жалобами и судебными исками за необоснованную грубость и жестокость по отношению к лояльному и адекватному психбольному, просто горевшему жаждой госпитализироваться.

— Тем более, вы прекрасно понимаете, что болезнь у вашего сына… особенная, скажем так, те препараты, что ему назначил участковый психиатр, он должен принимать постоянно, а вы должны это контролировать.

— Да он все спрятал, — махнула рукой мать. — Ему слова не скажи.

— Закрой хлебало, сукаааааааааа! — Длина вопля пациента определилась болью вывернутых суставов.

— Не ругайся, — строго сказал я, отпуская его.

— А уж если вы видите, что его состояние ухудшилось, — продолжила врач, — зачем вы затягиваете вызов? Чего ждете?

— Думали — пройдет, — криво усмехнулся аксакал, щупая узловатым пальцем рану под глазом.

— Сколько лет он уже болеет?

— Шестой год пошел.

— Хоть раз такое состояние проходило само?

Старики сконфуженно уставились в пол.

— То-то и оно, — назидательно сказала Анна Викторовна. — Вот и получаете то, что сами спровоцировали. Вам надо было везти его в диспансер тогда, когда он еще был адекватен. Или вызывать нас. А теперь?

— Мы вам что-то должны, доктор? — прохрипел старик.

— Ничего вы нам не должны. А что должны ему, — врач кивнула на скорчившегося в наших руках больного, — подумайте.

Направляемся к дверям. Внезапно я останавливаюсь.

— Да, уважаемые… вы уж не обижайтесь, мы с ним на кровать свалились, что-то там разбили, стекло какое-то. Что там у вас было, не ценное, надеюсь?

— Нет, — невольно усмехнулась мать. — Он, как дурить начинает, всегда все банки дома ворует, пи́сает только в них и под кровать ставит. Убирать не дает, хорошо, хоть крышками закрывать разрешил. А то весь дом бы провонял…

Ее слова прервал громкий кашель Сереги, прилагавшего неимоверные усилия, чтобы не заржать в голос.

— Спасибо за информацию, — дрогнувшим голосом поблагодарил я, болезненно скривившись.

Действительно, вляпался — по-другому и не назвать.

* * *

Первым делом, хлопнув дверью машины, я содрал с себя форменную рубашку и швырнул ее в больного.

— Козел! Уринотерапевт, твою мать!

— Антон, угомонись, — строго сказала Анна Викторовна в окошко. — Смотреть надо было, куда падаешь. В ПНД приедем, застираешь.

— Если раньше его мочевина там дыру не проест, — хихикнул Серега.

Всю дорогу до стационара я проделал по пояс голым, держась подальше от окна, чтобы не смущать прохожих. Мой напарник, пользуясь этим, нахально оккупировал обдуваемое местечко и щурил глаза, выражая всем своим видом удовольствие. Впрочем, на больного поглядывать тоже не забывал.

ПНД находился прямо напротив роддома — синие стальные ворота, неизвестно зачем запираемые на висячий замок бдительными охранниками. Отделения в диспансере закрытого типа, а уж если больной сбежал оттуда, шмыгнуть через забор для него будет не проблема, благо дыр хватает — швейцарский сыр позавидует. Палыч долго сигналил, побуждая стража врат в дом скорби оторвать свой зад от продавленного стула в будке и открыть нам проезд. Проезжая, я погрозил ему кулаком. Не любим мы друг друга, что поделаешь. Особенно после того, как нам с Серегой не раз приходилось ночью, подсаживая друг друга на плечи, перебираться через ворота и открывать их самим — сильно не посигналишь, так как роддом рядом со спящими малютками, а на стук и крики охранники, крепко объятые Морфеем и парами различных производных этилового спирта, не реагировали.

Здание ПНД спроектировано и построено в форме буквы «П», внутренний двор является двором приемного отделения и кабинета психолога, снаружи же, вне ворот и ограды, расположена поликлиника. Дворик довольно уютный, обсаженный тополями и пихтами, под здоровенной сосной стоит уютная скамеечка, просто приглашающая шлепнуться на нее и вытянуть ноги. Мы поднялись по трем ступенькам крыльца и забарабанили в стальную дверь. Раздается щелчок, и дверь распахнулась, пропуская нас в помещение приемного отделения. Фельдшер Света приветливо улыбнулась нам, пропуская в комнату первичного осмотра врача.

— Откуда?

— Волковка, — со вздохом сказала Анна Викторовна, усаживаясь за стол и доставая сопроводительный лист. — Сегодня одни дальние только…

— Третье отделение, — бормочет фельдшер, набирая на дисковом телефоне номер.

Мы усадили больного на кушетку и заняли позиции справа и слева от него. Иллюзий не питаем — персонал психоневрологического нетороплив по природе своей. Санитары, работающие в отделении, получают настолько мало, что позволяют себе на рабочем месте вольности, от вида которых у нас волосы дыбом встают. Например, они хронически пьяны, им ничего не стоит прийти за больным через полчаса после вызова, с сигаретой, в грязном халате, заматериться при родственниках и врачах. Им это все сходит с рук, потому как администрация диспансера великолепно понимает — уволив этих, она уволит последних. За те гроши, что здесь платят, работать не придет никто.

В коридоре раздался кашель, и вошел доктор Шишков, работающий сегодня «на приеме».

— Чем порадуете, коллеги?

Больной мрачно зыркнул на вошедшего.

— Ваш больной, состоит на учете уже шесть лет, — начала пояснять наше присутствие Анна Викторовна. — Прекратил принимать препараты…

Я блуждаю глазами по стенам. Все эти речи слышал уже не раз, наизусть могу сказать, что будет дальше. Прямо над головой больного висит большой щит, на котором размещены стандарты оказания помощи при острых отравлениях. Я всегда от нечего делать их изучаю. Скоро специалистом стану в токсикологии такими темпами.

— Ладно, — кивнул психиатр. — Сущность я ухватил. Сурен, ты как себя чувствуешь? Жалобы на что-нибудь есть?

Жалобы у Сурена были, но все нецензурные и сводившиеся к пространным обещаниям совершения противоестественного полового акта со всеми присутствующими в приемном.

— Понятно, — хмыкнул Шишков. — Ладно, оставляем его, куда ж деваться.

Вот, образцовая модель поведения — после наркологии-то.

Мне по плечу хлопнула волосатая лапища.

— Кого привезли, психовозы? — поинтересовался санитар Витя, не выпускающий изо рта неизменную «Приму», исходящую ядовитым дымом.

— А посмотри, узнаешь.

— Блин, опять Арутюнян. Задолбал ты уже!

Наша врач покосилась на хама, но промолчала. В чужом монастыре мы, все же… Витя, держащий под мышкой сверток с больничной одеждой, деловито вошел в приемное, одной рукой приподнял больного с кушетки:

— Пошли взвешиваться. Давай, не выпендривайся.

Тот покорно пошел. Аж завидно, как покорно. Еще один плюс им и минус нам — больные, кроме разве что тех, что уже в конкретном психозе, с санитарами не скандалят. Потому что ночью, в темном отделении, когда ты привязан и никто не прибежит на крики, всякое может случиться. Нас они видят только проездом с места жительства сюда, с санитарами им еще долго предстоит общаться, в отделении санитар — бог, царь и господин. И упаси тебя милосердная судьба его чем-то обидеть.

— Вязки скину, — бросил Витя через плечо, и скрылся с Суреном за дверью комнаты, смежной с приемной, где находятся весы, ростомер и ванна для особо немытых поступающих.

Мы с Серегой дружно повернулись и вышли на крыльцо. Десять минут отдыха нам обеспечено — пока Витя отведет нашего друга в отделение, пока перевяжет, времени пройдет достаточно.

Я открыл кран, торчащий из стены и начал остервенело тереть под струей воды испачканную рубашку. Лишь выжав ее раза четыре и прополоскав, я успокоился и развесил форму на окне двери машины.

Напарник громко зевнул.

— Чего-то меня в сон потянуло. Подремать, что ли?

— Дремай, — согласился я.

Бригада семь, «семерочка», ответьте «Ромашке», — донесся из кабины слащавый голос Валентины Даниловны. Я скривился — слащавость ее тем сильнее, чем поганее очередной вызов. Ее рабочее прозвище — «Гадюка-В-Сиропе», в сокращении — ГВС.

— Да пошла она, — махнул рукой Серега. — Мы больного сдаем, куда отвечать.

Я потянулся за рацией:

— А вдруг срочное чего? «Ромашка», отвечает седьмая.

Вы освободились?

— Вопрос из серии дебильных, — прокомментировал Серега прямо мне в ухо. — Если не отзваниваемся, как думаешь — освободились или нет?

— Нет, сдаем больного, — ответил я, пытаясь пнуть его ногой.

Как сдадите, езжайте на вызов — Пальмовая, дом семьдесят три, квартира тринадцать, там тридцать семь лет, послеродовый психоз. Там несколько раз звонили, просили побыстрее.

— А, зараза! — с Сереги мгновенно слетел весь сон.

— Вызов приняли, «Ромашка», — торопливо сказал я, швырнул рацию на сиденье и побежал в приемное за врачом.

Повод — хуже не придумаешь. Послеродовый психоз страшен тем, что развивается у родивших женщин именно в тот момент, когда им ни в коем случае болеть нельзя — на руках у них слабое, беззащитное существо, нуждающееся в постоянном уходе и питании. Если родоразрешение было тяжелым, осложненным, беременность сопровождалась сильными эмоциональными переживаниями и нервными стрессами, развивается это состояние. И мать, родная мать, может отвергать собственного ребенка, способна выбросить его в окно, закормить не показанными и противопоказанными ему препаратами из мнимого страха перед его якобы существующей болезнью. Да много еще чего она может сделать.

Мы до сих пор помним тут жуткий вызов в барак на Ставропольской улице, к семнадцатилетней девушке. Она, по словам соседей, вела рассеянный образ жизни, ибо прописки и родных здесь не имела, работала продавщицей в ларьке и часто приводила в свою комнатушку различных мужчин, от юного до почти преклонного возраста. От одного из них она, несомненно, и прижила свое дитё. Беременность свою никак не контролировала, в консультацию не ходила, нигде не наблюдалась. Родила. Вернулась в свою комнату, была, опять же, по свидетельствам домохозяйки и соседей, подавлена и раздражена, закрылась и не появлялась неделю. А последние три дня из ее комнаты доносится пение, почти не прекращающееся. Попытки поговорить с ней через дверь (окон в комнатушке не было) ни к чему не привели. Вызвали нас. Действительно, за дверью жуткий, хриплый женский голос тянул какую-то неразборчивую заунывную песню. Стук и попытки ее позвать остались без ответа. Мы тогда, с письменного разрешения хозяйки, сломали дверь.

Нам в лицо пахнула жуткая смесь запахов пота, крови, гниющего мяса и человеческих фекалий. Громко жужжали мухи, стаями носившиеся в спертом воздухе. Комната не отличалась мебилированностью — кресло-кровать, радиатор отопления, стол и сервант в углу. На кресле сидела закутанная в халат девушка, раскачивающаяся вперед-назад. Под ее босыми ногами на полу растекалась лужа мочи. А на коленях лежало тело младенца, распоротое от паха до грудины консервным ножом, валявшимся тут же, на полу, буром от разлитой и высохшей уже крови. Кишки несчастного ребенка были обмотаны вокруг тонких девичьих рук, грязных от сукровицы и пота, которыми она их перебирала, напевая свою страшную колыбельную песню. Нас с Серегой вывернуло прямо на пол практически одновременно.

Лучше уж буйный псих, даже с топором, с вилам, черт с ним — даже с ружьем пусть, чем вот такое вот. После той смены мы с ним надрались до потери сознания — точнее, попытались, потому как, чем больше пили, тем ярче перед глазами вставала эта безумная картина.

Я торопливо натянул на себя еще мокрую рубашку, когда машина отъезжала от крыльца.

— Серег, — произнес я. — Может, обойдется?

Тот пожал плечами:

— Сам боюсь.

Над нашей головой взвывает сирена. Мы едем. Кладу в карман вязки, хотя подспудно понимаю, что от них толку мало. В данном случае исключена и сила, и крики, и любые другие травмирующие факторы. Нас ждет кормящая мать, и упаси боже, если из-за нас у нее начнутся проблемы с лактацией.

Кое-как протиснувшись во двор пятиэтажки, тесно забитый стоящими машинами, мы выскочили и заторопились по лестнице на пятый этаж. Наши шаги гулко отдавались в пустом подъезде.

— Тише топочите, — ворчливо сказала Анна Викторовна, дыша с явным усилием — годы, все же… — Спугнете раньше времени.

Мы остановились у обитой дерматином двери. Врач вдавила кнопку звонка. Тишина.

— Не работает он, — пробормотал Серега. — Дайте толкну…

— Стой! — угрожающе осадила его врач. — Я тебе толкну!

Понимаю ее. Несколько раз вот так вот врывались в квартиры, а потом имели неприятные разбирательства с жалобами обывателей на то, что после приезда у них пропали фамильные драгоценности, стоимостью как раз в три наших подстанции. Анна Викторовна громко постучала.

— Кто там? — спросил за дверью мужской голос.

— «Скорая».

— Слава богу! — Дверь распахнулась настежь, демонстрируя нам темную прихожую и силуэт высокого мужчины. — Я уж не знал, что… Пойдемте, пойдемте скорее.

Идем за ним, стараясь ни обо что не споткнуться и не удариться. Коридор привел нас в полупустую комнату, явно находящуюся в стадии поклейки обоев, судя по голым стенам с остатками бумаги. Из мебели там только расстеленный на полу матрас, две табуретки и телевизор с DVD-проигрывателем, стоящий в углу. На матрасе лежала одетая только в полупрозрачные трусики женщина средних лет, довольно полноватая, но еще не утратившая своей привлекательности. Впрочем, «лежала» — не совсем правильное слово, скорее «раскинулась», разбросав руки и ноги а-ля морская звезда.

— Таня! — пораженно воскликнул муж, оказавшийся на свету классическим прообразом интеллигента — худой, в круглых очках, с всклоченной копной черных волос, кое-где уже подернутых сединой. Клетчатая рубашка на нем застегнута не на ту пуговицу. — Танечка, ты что?

Женщина одним молниеносным движением избавилась от своей единственной детали туалета и широко, с грацией профессиональной балерины, раскинула ноги.

— Я РОЖАЮ!! — громко закричала она. — ПОМОГИТЕ, У МЕНЯ РЕБЕНОК!

— Таня!

— Тихо, не орите, — одернул его я. — Одеяло толстое есть? Тащите быстрее!

Мы с Серегой бережно хватаем мельтешащие руки и ноги обнаженной женщины, сдерживая ее активность.

— Я не могу родить, — зарыдала она. — Не могу, он застрял…

— Да все хорошо, милая, все нормально, — успокаивающе бормотал Серега, стискивая ее запястья и яростно моргая мне, чтобы я то же самое сделал с щиколотками. — Никто нигде не застрял, здоров твой ребеночек.

— Я боюсь, — плача, сказала Таня, ослабляя свой натиск. — Боюсь. Он не хочет меня понимать, а я боюсь… ПОЧЕМУ ОН НЕ РОЖАЕТСЯ?!!

Она дернула ногами так, что я чуть не отлетел в сторону — хорошо, наученный горьким и изрядно вонючим опытом на предыдущем вызове, заранее отставил ногу. Анна Викторовна подхватила толстое ватное одеяло у вбежавшего мужа и отдала его мне; мы накинули его на больную и, насколько возможно бережно, принялись ее упаковывать, вспоминая навыки пеленания младенцев. Смирительных рубашек у нас нет, это так, миф для бабушек у подъезда, хотя с ними было бы куда проще. Приходится вот так вот возиться с постельным бельем. Завернув Таню в этот своеобразный кокон, я крепко обхватил его его двумя руками, пока Серега, изловчившись, обматывал вязкой одеяло в районе груди. То же самое после сделал и я уже на уровне колен. Все, себе она вреда уже не причинит.

— Родила она нормально? — вполголоса спросила врач у мужа.

Тот трясущимися руками снял с тонкого носа очки, едва не уронив их.

— Да нормально, нормально… Я и не ждал… Из роддома пришла какая-то сама не своя, ребенка не давала смотреть, ни одного дня не улыбалась.

— Была в подавленном настроении?

— Да… да-да, очень подавлена. Потом плакать начала, что не смогла выносить.

— Ребенок доношен?

— Ну… тридцать девять недель… доношен, наверное. Я даже не знаю, врач сказал, что все в порядке. А сегодня у нее началось — с утра дочку подняла с постели, легла и заставляла роды у нее принимать, представляете?

— ЗАТКНИСЬ, СУКА!! — внезапно взорвалась криком жена. — ЗАТКНИСЬ, ГАД, ТВАРЬ, НЕНАВИЖУ!!

Одеяло, сдерживаемое нами, заходило ходуном. В двери внезапно возникла девочка лет одиннадцати-двенадцати, одетая в желтую пижаму.

— Мама! — плача, закричала она. — Мама, что с тобой такое?

— Маша!! Маша, помоги мне!! Я рожаю, помогиииииииии!!!!

Анна Викторовна торопливо вывела ребенка из комнаты, сделав знак отцу следовать за ней.

У меня уже начали болеть руки.

— Танюшечка, родненькая, — говорил Серега, сидящий ближе к голове женщины. — Ну, успокойся, лапулечка моя, успокойся. Все, все, ушли они, угомонись. Никто тебя не обидит, мы с тобой…

— Я его Игорьком хотела назвать, — всхлипывает Таня. — Где он, мой маленький… его кормить надо. Зачем вы меня связали?

Ну вот, успокоилась и кое-что начала соображать.

— Спит твой Игорек, жив и здоров, — через силу улыбнулся я. — Его сейчас нельзя будить, он маленький, ему много спать надо, чтобы сильным вырос.

— Вы правду говорите?

— Да разве я когда тебе врал?

Вопрос, заставляющий задуматься. Таня и погрузилась в сложные размышления. Мы ждем доктора. Наконец, после того, как негромко хлопнула входная дверь, в проеме показался муж, держащий в руках наши мягкие носилки. Значит, Викторовна послала его в машину.

— Едем?

* * *

Дорога до стационара была недолгой, но довольно нервной. Пациентка лежать спокойно не желала, постоянно порывалась встать, ходила несвязанными ногами по потолку, угрожая сорвать лампу направленного света и крепление для флаконов капельниц. Правда, больше не пыталась рожать и кричать — и на том спасибо, голос у нее будь здоров, силы тоже еще не оставили. Муж, нервно поправляющий очки, сидел в крутящемся кресле, вне поля ее зрения — вероятно, поэтому она и была относительно спокойна. Бедолага, представляю, что ему пришлось вынести. И что еще предстоит.

Персонал женского отделения оказались расторопнее своих коллег мужского пола, спустились в приемное буквально через пять минут после вызова. Обеих я хорошо знаю. Одна, санитарка Лена, была истинным воплощением женской мощи — высокая, плечистая, обладающая цепкой мужской походкой и хваткой сильных рук, способных, я уверен, переломать все кости, при желании. Как-то она меня дружески пихнула в грудь — я минут двадцать воздух ртом ловил.

Вторая, Кристина… это давняя и печальная история, которая началась бурно и закончилась ничем. Кристинка все такая же худенькая, стройненькая и черноглазая, как и тогда, разве что губы у нее стали суше и заострился нос после рождения ребенка. Мы переглядываемся и здороваемся кивками. Глазами здороваемся гораздо дольше, и говорим ими гораздо больше. Хотя уж и прошло много времени, ежу понятно, что прошлое — на то и прошлое, чтобы не быть настоящим и будущим, но куда деваться от такой вредной болезни, как ностальгия?

— Кого привезли, ребятки? — поинтересовалась Лена, поправляя короткие белые волосы. «Ребятки» у нее все мужчины, от грудного до пенсионного возраста.

— Девушку с послеродовым, — вполголоса сказал Серега.

Таня наша сидела, все так же упакованная в одеяло, на кушетке, дожидаясь врача. Муж благоразумно не смотровой не появлялся, оккупировав диванчик в приемной и бездумно глядя на иголки стоящего в горшке на подоконнике кактуса. Я, выходя на улицу, ободряюще потрепал его по плечу. Держись, мол.

Летнее солнышко клонилось к морю, заставляя иголки пихт алеть в закатных лучах.

— Э, психи, лови! — прозвучало сверху.

В воздухе, трепыхаясь, возникла наша вязка, брошенная меткой Витиной рукой с зарешеченного окна отделения прямиком на крышу машины.

— Витя, у тебя в роду здоровых не было? — гневно рявкнул я, оглядываясь в поисках палки, с помощью которой можно бы было отцепить полотняную ленту от мигалки. Не найдя ее, я залез в машину и выволок из чехла шину Крамера. Подумав, согнул ее с одной стороны, делая крючок и, забравшись на подножку машины, начал делать гребущие движения, пытаясь вслепую нашарить распластавшуюся на крыше вязку.

— Ты изменился, Антон, — произнес голос, который я меньше всего хотел сейчас слышать.

— Все меняется, — бросил я, делая еще одну безуспешную попытку содрать проклятую ленту с крыши. — И я не исключение.

— Может, ты прекратишь меня игнорировать?

— Может быть, — наконец шина зацепила что-то. Я едва не выматерился, увидев, что волоку провод от антенны рации. Палыч убьет, если увидит.

— Антон, — голос Кристины звучал прямо за моей спиной. — Прекрати. Ты ведешь себя, как…

— …маленький ребенок, — закончил я, отшвыривая шину и поворачиваясь. Слишком резко — Кристина отпрянула, словно ожидая удара. — Слышал от тебя это, как минимум, два раза в день. Извини, ничего не могу поделать со своей инфантильностью!

— Я просто хотела, чтобы ты не злился. Пойми, что тот разговор…

О, да, прекрасно помню «тот разговор». И ту черную пелену, которая застлала мои глаза тогда, в тот поганый осенний вечер. И выпитую залпом бутылку водки, не лезущей в горло. И лезвие бритвы, вспарывающее кожу на моем запястье…

— Кристина, у тебя, кажется, есть муж? — зло и ядовито спросил я, засовывая руки в карманы рубашки — рефлекторное желание спрятать шрам. — Вот иди и читай мораль ему. А я уже наслушался.

— Зачем ты так?

Хотелось заорать, ей-богу! От злости, от безысходности. Я глотал слова, готовые сорваться с языка. Хватит, хватит…

— Кристина…

— Я…

— Кристина, уйди.

Девушка посмотрела на меня изумленно, как на внезапно заговорившую собаку.

— Уйди, прошу тебя. Я не хочу тебя видеть. Ни сейчас, ни после. Просто уходи и не появляйся ни в моей смене, ни в моей жизни.

Наверно, так и наносятся самые страшные обиды — тихим и невыразительным голосом. У Кристины дернулась щечка и на миг сузились глаза, а после она рывком развернулась и исчезла в дверях приемного отделения.

Я прислонился к борту машины, тяжело дыша, как после подъема на пятый этаж.

В дверях показался Серега. Судя по его лицу, он слышал весь разговор. И он — один из немногих, кто был в курсе деталей моей личной жизни.

— Ты в порядке? — с наигранной простотой спросил он, доставая сигарету.

— Да, — угрюмо ответил я, отнимая ее и пихая ему в руки шину. — Доставай вязку, я за тебя покурю.

* * *

Наша машина въехала в двор-колодец, образованный тремя многоэтажками, обступившими узкий бетонированный каньон с трех сторон, грозными угрюмыми исполинами нависая над спинами притулившихся к бордюрам частных машин и чахлыми кустиками неизвестного происхождения, отродясь не видавшими солнца. Двор был забит просто до отказа, поэтому Палыч даже не стал утруждать себя сложными маневрами заезда — и выезда в дальнейшем, — а просто заглушил машину и нарочито неторопливо потянулся к ручке приемника.

— Только тронь! — угрожающе сказал Серега, помахивая для достоверности угрозы кулачищем. — Руки поотшибаю!

— Да я и не трогаю, — лениво ответил водитель, ловко перебрасывая пальцы с рукоятки настройки частоты на панель с кнопками громкости.

Врет ведь, гад. У Палыча далеко идущие планы в отношении своей пенсии — он явно хочет стать Президентом, потому что постоянно слушает новости на «Маяке», доводя нас этими новостями просто до нервного тика. Радио у нас хрупкое, настроить что-то современное, не наводящее на похоронные мысли при следовании на вызов, стоит больших трудов и титанического терпения, выражающихся в долгом кропотливом вращении разболтанной ручки и фильтрации сквозь треск и вой нормальной музыки. Последний такого рода подвиг мы с Серегой совершили утром, мучая древнюю технику по очереди в течение часа — и акт провокации Палыча по смене с таким трудом найденной частоты для нас эквивалентен красной тряпке перед глазами быка.

Анна Викторовна тяжело вылезла из кабины, оправляя халат. Вздохнула и направилась к подъезду.

— Сумку не берите, — бросила она через плечо.

Не берем, и так понятно, какого рода придется оказывать помощь. Повод у нас был «буянит». Тут не до медикаментозной терапии будет, если больной наш. Впрочем, по поводу последнего, как раз таки, имеются сильные сомнения. Понятие буйности у нашего народа растяжимое, как рекламные колготки.

Мы втроем втиснулись в узкий, провонявший мочой, старой смазкой и другими загадочными запахами, этиологию которых прослеживать не хотелось, лифт, конвульсивно дернувшийся в ответ на наш тройной вес.

— Худеть тебе надо, Антоха, — насмешливо сказал Серега.

Я только пихнул его кулаком в живот.

— Какой этаж?

— Шестой вроде, — прикинув в уме, ответил я. — А вот… хм?

«Хм» — это слабо сказано. Кнопки в лифте были в жутком состоянии, большинство из них оплавлены после забав малолетних пироманов, имевших зажигалку и нездоровый зуд в одном месте, побуждающий поджигать все, что имеется в поле зрения.

— И где шестой?

— Деревня, — пробормотал Серега, тыкая пальцем в одну из самых оплавленных.

Кабина взмыла вверх с жутким скрежетом, лязгом и скрипом уставших за многолетнюю службу запчастей.

— Господи, иже еси на небеси, — тихо сказал я. — Да укрепится милостию твоей трос сей, да избавь его от обрыва, а нас — от полета в этой душегубке…

— Не каркай.

Наконец хитрое сооружение остановилось и, зловеще брякнув чем-то невидимым напоследок, выпустило нас. На площадке этажа нас ждал белобрысый паренек, нервно затягивающийся сигаретой и теребящий дорогой сотовый телефон в руке.

— А, приехали! — категорично воскликнул он, словно он предрекал, но никто ему не верил. — Сюда давайте!

Мы направились по короткому коридору, ведущему к двум квартирным дверям. Парень открыл дверь, пропустил врача и, дождавшись моей очереди, впихнул мне в нагрудный карман смятые банкноты.

— На! И заберите его!

Начинается…

Я неторопливо смерил его взглядом, от немытых кроссовок до белобрысой макушки, после чего извлек деньги из кармана (три смятых сторублевых купюры) и аккуратно запихнул ему за ворот майки.

— Я сделаю вид, что ничего не было — но ты больше так не делай, ладно?

Мягко говоря, взор, которым ожег меня парнишка, не содержал симпатии и понимания. Действительно, что случилось? Он же мне ДЕНЬГИ ДАЕТ! А я — вот дела-то — ОТКАЗЫВАЮСЬ! Нонсенс! А как же легендарная медицинская жадность и готовность за полтинник мать родную продать?

Из жилой комнаты трехкомнатной квартиры доносились громкие голоса. Слишком громкие для обычного разговора. Я направился туда, чувствуя между лопаток сверлящий взгляд обиженного встречающего.

Комната казалось большой из-за недостатка мебели. На тумбочке стоял японский телевизор, показывающий очередную кровавую ленту новостей из серии «Что плохого в мире сегодня?», в углу у окна стол и две табуретки, у стены справа — разложенный диван, на котором возлежал здоровенный детина, коротко стриженный и на вид напоминающий боксера-тяжеловеса. Впрочем, скорее всего, таковым он и является, судя по деформированной спинке не раз сломанного носа и вызывающе торчащим ушам. В воздухе витал сильный запах перегара, настолько сильный, что способен даже дать конденсат. Явно не однодневный. Стена над телевизором украшена обширной красно-бурой кляксой с прилипшими элементами винегрета, рассыпанного внизу, вперемежку с осколками тарелки.

Все понятно.

Детина производил впечатление только что разбуженного человека, слабо представляющего, где он и что происходит, но хронически готового злостно покалечить любое двуногое в пределах видимости.

Кроме виновника торжества, в комнате находились еще четыре женщины и двое юношей, считая встречавшего нас. Двое из дам как раз наседали на Анну Викторовну.

— Вы будете отвечать!! — гневно кричала одна, раскачивая уложенными «осиным гнездом» густо налакированными волосами. Эффект сходства с насекомым усиливала приталенная блузка в желто-синюю полоску. — Он социально опасен, вы обязаны!

— Женщина, успокойтесь, прошу вас, — устало отвечала врач. — Вы обращаетесь не по адресу.

— Вы «Скорая помощь»! Куда нам еще обращаться! Он неадекватен, вы что, не видите?

— Я вижу человека в состоянии алкогольного опьянения…

— А то, что он дерется — ничего? — тонко крикнула вторая, более молодая, похожая на первую лицом, скорее всего, ее дочь. — Вот, полюбуйтесь!

Она торопливо закатала рукава розового свитера, демонстрируя нам синяки на предплечьях. Да, буен мужчина во хмелю, что говорить.

— Этот человек, по-вашему, нормальный?! Его можно оставлять среди других людей?!

— Послушайте, — попыталась вставить слово Анна Викторовна. — И постарайтесь понять, что это не наш больной. Он пьян, поэтому ведет себя неадекватно. Он нуждается не в лечении, а в протрезвлении. А это не работа для «Ско…».

— Да какой толк от всей вашей долбаной медицины?! — внезапно вклинился доселе молчавший белобрысый, угрюмо сопевший в дверном проеме. — Мы его лечили в вашей наркологии и что? Он только вышел, снова стал бухать! За что мы вам деньги платили?

— Молодой человек, — с деланым спокойствием ответила врач. — Во-первых, наркология и мы — это две разных организации, и все претензии, какие у вас есть, предъявляйте тому, кому вы платили деньги, а не нам. Во-вторых, лечение алкоголизма будет эффективным только тогда, когда он сам захочет бросить пить.

— Да он ненормальный!! — взорвалась криком «оса». — Как он может захотеть, вы на него посмотрите только!

— Слышь, я чё-то не понял… — подал голос дебошир. — Чё за гомон подняли?

— Заткнись, алкашня! — взвизгнула молодая дама. — Допился, сволочь?! Допился? Все, с меня хватит! Сейчас тебя в «дурку» отвезут, будешь знать, тварь!!

— Так-так, давайте спокойнее. Никто его никуда везти не будет.

— Да какое вы имеете право?!

Я на всякий случай переместился поближе, краем глаза контролируя активность «пациента». История стара как мир, из смены в смену повторяющаяся. Слово «дурка» для простого обывателя давно уже стало более грозным эквивалентом слова «тюрьма», поэтому в очередном семейном скандале, когда мирным путем уже не решить накипевших проблем, оно становится решающим аргументом. Подобную картину мы встречали не раз, поэтому сильно не возмущаемся. Жалко только потерянного времени. Практически каждое дежурство нас вызывают «отвезти» сильно пьющего отца, мужа, сестру, тестя и соседа по этажу, проводя параллель между пьянством и безумием. Возможно, людям ПНД видится неким логовом дракона, радостно поглощающим любого, осмелившегося пересечь запретную черту.

Алкоголизм — это, несомненно, болезнь, которая требует длительной медикаментозной и психологической терапии, но не в том аспекте, в котором они мыслят. Насильно госпитализировать мы можем только человека в состоянии острого психоза — сиречь глубокого расстройства психики, вызванного различными — в том числе и алкогольными — причинами, сопровождающегося нарушениями отражения реальности и поведения. Вся разница в том, что подобное состояние, возникнув единожды, не пройдет само, и, если вовремя не госпитализировать человека, последствия могут быть самыми плачевными. Но алкогольное опьянение, при внешнем сходстве клинических симптомов, тем и отличается, что является обратимым — из подобного состояния человек способен выйти самостоятельно, без помощи медиков, посредством банального сна. И, проспавшись, придя в себя и обнаружив, что находится на больничной койке, привязанный вязками к раме кровати, он имеет полное право подать в суд на врачей, совершивших насилие над его личностью, признав сумасшедшим абсолютно здорового психически человека. Вот в этом и нестыковка наших с вызывающими целей.

— …его действия попадают под статью «Пьяное хулиганство», — закончила фразу врач. — Если он буянит — вызывайте милицию!

«Оса» гневно раздувала ноздри, краснея щеками от невыплеснутой злости. Милицию вызывать страшно — это, как минимум, грозит штрафом, способным подорвать материальную базу семейного бюджета. И это будет уже не смятая «сотка», брезгливо сунутая медику.

— Это… вы кто вообще? — поинтересовался наконец лежащий на диване здоровяк, морщась. Воображаю, что он сейчас чувствует.

— Мы — «Скорая помощь», — вежливо ответила Анна Викторовна. — Скажите, пожалуйста, у вас жалобы на здоровье есть?

— Ты их, что ли, вызвала, бл…та? — обратился пациент к супруге, игнорируя вопрос. — Я ж тебя сейчас в землю… и-и-ик!

«Ик» вышел завидной звонкости, следом последовала отрыжка, а следом — выплеск рвотных масс на пол.

— Моrbоs аvsi[18], — вполголоса сказал Серега, брезгливо отступая на шаг. — Перепи́л.

— Vеrе, in vinо vеritаs[19], — согласился я.

Родня облила нас подозрительными взглядами. Мы так частенько перебрасываемся на вызовах латинскими выражениями — непонятность речи удерживает окружающих от комментариев и советов.

Подождав завершения рвотного акта и последовавших гигиенических процедур, Анна Викторовна бегло опросила лежащего. Да и так все понятно, делала она это более для успокоения совести — если исключить мат и жаргонные словечки, то и дело, выпадающие из нестройной речи подопечного, он ориентирован и во времени, и в пространстве, и в происходящем. Пьет регулярно, ибо работает грузчиком в одном из цехов местного хладокомбината, зарабатывает хорошо и «расслабляется» после десятичасовой переноски мяса на полную катушку. Действительно, является бывшим боксером, имел несколько ЧМТ. Но психозом тут и не пахнет — максимум, что мы имеем на момент осмотра, это посттравматическая энцефалопатия. С этим никто не госпитализирует.

— А зачем жену бьете? — спросила врач.

— Задолбала потому что…

— Сам задолбал, скотина! — тут же истерично закричала жена. — Я тебя…

— Выйдите, пожалуйста, — резко произнесла Анна Викторовна. — Вы мешаете мне разговаривать с человеком.

Кое-как, осыпаемые руганью и угрозами, мы с Серегой исхитрились вытолкать гомонящих женщин в кухню. Белобрысый ушел сам, смерив нас прищуренным взглядом. Ой, что-то затеял паренек, чует моя печень.

— Достала она, ее мать, со своими воплями, — поделился впечатлениями бывший боксер. — С мужиками дернем после смены — орать начинает. Деньги приношу, ей все мало, все, б…дь, недовольна! Это ей эта п…да старая по ушам ездит, знаю! Я им обеим бошки…

— Не надо ничего им обеим. Вы лучше успокойтесь сейчас. Скандалы ни к чему хорошему не приведут, сами понимаете.

— Я их, что ли, начинаю? — недовольно пробурчал мужчина, потирая переносицу. — Эта… верещит, как укушенная.

— Скажите, вы спать хотите? — вкрадчиво поинтересовалась врач.

— Да какой тут сон — над ухом орут!

— Давайте мы вам таблетку дадим — заснете. И выспитесь, как следует, и мешать никто не будет.

— Димедрол, что ли? — скривился дебошир. — Не увлекаюсь.

— И не надо, — кивает Анна Викторовна. — Нет, не димедрол.

Она полезла в карман, доставая коробочку с НЛС, где помимо наркотиков лежали конвалюты с феназепамом.

Я незаметно выдохнул, расслабляя напряженную ногу. Если согласился на прием препарата, значит — драка отменяется. А иногда, только услышав про таблетки или что еще, подобные товарищи просто пышут агрессией. И то ладно. Удовольствие невелико — кувыркаться с боксером, пусть и в отставке. Мы, несмотря на физическое здоровье, черных поясов по дзюдо не получали.

Меня сзади требовательно дернули за рукав. Дергал неугомонный белобрысый юноша, настойчиво звавший меня в прихожую. Закатив страдальчески глаза, я направился за ним.

— Что вы ему дали? — тоном профессионального следователя спросил парень, сверля меня взглядом.

— Таблетку, чтобы заснул.

— Какую?

— Название «феназепам» тебе что-то скажет?

— Что вы всякое фуфло суете? Колите ему аминазин!

Я повторно смерил юнца взглядом. Профессор, честное слово. Выучил умное слово. На алкогольное опьянение нашему клиенту только сверху аминазина и не хватает. Чтобы давление сразу в ноль рухнуло. Если вообще в минус не пойдет…

— Мы как-нибудь обойдемся без твоих советов по поводу того, что и как надо делать, ладно?

— Вы вообще что-то в лекарствах понимаете, а? — язвительно осведомился белобрысый. — Я лучше вас знаю, что надо! Врачи хреновы, кто вам дипломы дал?

— Тот, кто не дал тебе, — теряя терпение, ответил я. — Еще вопросы есть?

— Сейчас будут, — торжествующе произнес мой собеседник, торопливо нажимая кнопки на сотовом.

А, ну, давай, давай. Я неторопливо повернулся и ушел обратно в комнату, где Анна Викторовна уже вставала, оправляя смявшийся халат. Пихнул Серегу локтем:

— Смотри, сейчас цирк будет…

Тот понимающе мотнул головой.

В комнату ворвался парень, держа на вытянутой руке сотовый, и буквально впихнул его в руки опешившей Анне Викторовне.

— Это что такое?

— Поговорите, — зло улыбаясь, процедил паренек. — Сейчас вам все разъяснят.

Я, покуда хватало сил, сдерживал непрошеную улыбку. Обожаю такие сцены. Люди, пытаясь нас запугать, не знают тонких нюансов в организации психиатрической помощи в нашем городе. Психоневрологический диспансер и психиатрическая бригада — это две разные вещи. Хоть мы и тесно сотрудничаем с ПНД, но подчиняемся все же «Скорой помощи», и чужое начальство нам не указ. Недовольствующие обыватели об этом, увы, не осведомлены, поэтому часто возникают вот такие вот коллизии.

— Я слушаю, — холодно произнесла врач. — Это врач «скорой помощи» Сташкина… Борис Сергеевич, вы, если не ошибаюсь? Нет, не повезем. Нет, тут ничего нашего нет, только алкогольное опьянение. Что? И не просите. Да потому! Я никогда не напишу такой чуши в сопроводительном.

Она помолчала, слушая невидимого абонента. Я с удовлетворением наблюдал, как по щекам белобрысого пошли красные пятна.

— Борис Сергеевич, теперь послушайте меня. Это ваше личное дело, кому вы что обещали. Да. Меня это не касается. Все, разговор на эту тему окончен!

Анна Викторовна протянула сотовый пареньку.

— Как отключить?

Надо было видеть его лицо! Он-то по наивности полагал, что соединил нас с нашим непосредственным руководством, и уже видел, как оно нас по полу размазывает. Бедняга…

Мы вышли из квартиры в гордом одиночестве. За Серегиной спиной грохнула дверь, едва не отдавив ему пятку. Серега резво обернулся, дабы грохнуть по двери в ответ, но наткнулся на угрожающий взгляд врача, и опустил занесенный было кулачище.

— С кем общались? — осведомился я, пока мы спускались по лестнице — от повторной поездки в архаичном лифте мы молча и коллегиально отказались.

— Щетинник это, — отмахнулась Анна Викторовна. — Достал уже. Берет этих алкашей под патронаж, а ответственность на нас хочет спихнуть. Уж сколько раз я ему твердила…

Понимающе киваем. Доктор Щетинник, заведующий вторым отделением, является известной среди нас и не самым лучшим образом зарекомендовавшей себя личностью. Давно не секрет, что в своем отделении он не только лечит профильных шизофреников, но еще и капает от различной этиологии интоксикации алкоголиков и наркоманов, содержит нежелающих идти в армию и в тюрьму за преступления разной степени вредности. Не бесплатно, разумеется. Это, конечно, его личное дело, но вот брать за сё ответственность на себя у нас желания нет. Одно дело, когда человек обратился сам — тогда ответственность за выставленный диагноз и лечение целиком и полностью лежит на враче отделения. А если товарища доставила «Скорая» — разговор другой, ответственность падает на врача выездной бригады. И наш любимый завотделением в любой момент, коль возникнут вопросы, может широко развести руками и ответить: «Я что? Мне психбригада этого человека привезла с таким вот входящим диагнозом, я обязан его был положить под наблюдение. Все вопросы к «Скорой».

А на кой нашей Анне Викторовне эти вопросы?

Машина, прикорнувшая фарами к роскошной гортензии, растущей возле первого подъезда, встретила нас монотонно бубнящим голосом, зачитывающим жутко интересные подробности по сбору зерна в крае за последний месяц.

— Палыч, скотина, — свирепея, прорычал Серега. — Я его убью!

— А я закопаю, — добавил я, демонстративно разминая кулаки. — Кандидат в депутаты, твою мамашу!

— Мальчики, — безнадежно позвала нас врач. — Подождите!

* * *

Машина, взревывая двигателем, пыталась одолеть подъем. Получалось у нее это не ахти, если честно. Два раза мы глохли и откатывались назад, цепляя габаритами торчащие из живых изгородей, окаймляющих дорогу, ветки. Я и Серега судорожно хватались кто за что успевал, не имея возможности даже ругаться вслух — врач наша это не любит.

Дорога — уходящий в крутую гору полураскрошившийся бетон, сплошь продольно исчерченный промоинами многочисленных ливней, оставивших глубокие канавы, в которых даже видна почва. Сюда и на джипе будет проблемно заехать, а уж нашей колымаге это точно не под силу. На каждой яме нас подшвыривало так, что клацали зубы. Где-то сзади громко бряцал ящик с хирургией, грохотал откидной пандус носилок, несмотря на проложенное для амортизации полотенце.

Искомый адрес находится на самом верху этой безымянной высоты, забытая богом «общага», забравшаяся в лесные дебри.

— Ладно, — устало сказала Анна Викторовна после четвертой попытки нашей машины совершить невозможное. — Пройдемся, раз такое дело.

— А если госпитализация? — запротестовал Серега. — На себе тащить?

Врач не ответила, выбираясь из кабины, да ответа мы и не ждали. На себе, на ком же еще? Работа такая.

Вызов нам передала ГВС, разговаривавшая в этот раз еще противнее, чем в прошлый — значит и вызов соответствующий. Повод — «странное поведение», вызывает мать, возраст «странного» — 43 года. И фамилия милая — Рачкин.

— Рачкин — Срачкин, — зло прошипел Серега, выволакивая сумку из-за носилок.

Я промолчал, распихивая по карманам вязки. Фамилия незнакомая, чего ждать — тоже непонятно. Не люблю я такие вот непонятности.

С высоты улицы Видной открывался потрясающий вид на море и медленно тонущее в нем бордовое солнце, расплескавшее кровавые языки закатного пламени на едва заметных отсюда волнах. Все это прекрасно гармонировало с зеленью, в которой утопал берег, которая окружала нас даже здесь, окаймляя нашу «газель», сердито щелкающую закипевшим радиатором; с уютными бело-розовыми коттеджами, построенными на соседнем от нас склоне — улице Благостной; с легкими облачками, тянущимися, словно птицы осенью, на юг. Работать не хотелось. Совершенно. В такой чудный закатный вечер совершенно естественно расположиться где-нибудь в гамачке или шезлонге, потягивая холодное пиво, или, если уж вы сильно гурман, то мартини-взбитый-но-не-размешанный или что-то в этом роде — потягивать, чувствуя, как блаженно расслабляются натруженные мышцы, по телу растекается приятное тепло, а по коже скользит теплый и прохладный одновременно ветерок. Но уж никак не хочется влезать по уши в то, во что мы сейчас влезем. А что влезем — в этом я даже не сомневался.

Пыхтя и обливаясь потом, мы поднялись на гору, ведомые длинными тенями, протянувшимися от наших ног метра на четыре вперед. Перед нами открылся совершенно контрастный с прежним великолепием вид — зачуханное общежитие за номером 33/а по улице Видной, столь нелюбимая нашей подстанцией за свою отдаленность и проблемность. Снаружи пятиэтажное здание смотрелось так, будто его брали штурмом, причем неоднократно, с применением тяжелой артиллерии и минно-взрывных устройств. На стенах, ранее отделанных штукатуркой, ныне зияли широченные, до двух метров, раны, обнажавшие кирпичное исподнее, поросшее уже зеленым мхом и покрытое мутными следами бегущей с крыши воды в случае дождя — водостоков, в силу привлекательности жести, из которой они были изготовлены, давно не было. Балконы были разноцветными — изначальный единый колор канул в Лету еще до эпохи исторического материализма, и ныне фасад общежития щеголял такой гаммой, которой позавидовала бы и радуга. Это объяснялось тем, что очередной комнатовладелец, осуществляя очередной косметический или капитальный ремонт, красил свой балкон в тот цвет, который он находил более приятным, наплевав на его сочетание и гармоничность с окружающими. Вопиющая бедность сквозила из всех щелей этого уставшего за пятый десяток лет здания; кое-где разбавленная пластиковыми рамами и жалюзями, все равно она главенствовала над этими крохами цивилизации горами мусора под окнами, выбитыми стеклами, заклеенными полиэтиленом или не заклеенными ничем, ободранными засаленными занавесками, рваным застиранным бельем, болтавшимся на протянутых почти с каждого балкона к трем ржавым металлическим столбам веревках.

Милое место. И та коммуна, которая его населяет, ему под стать. Если не принимать в расчет мелочь в виде наркоманов и алкоголиков (вызывающих периодически на «отравился печенюшкой» после употребления внутрь того, чем обычно заряжают аккумуляторы и красят джинсы), то здесь еще проживает бабка Синеволько, которая по пять-шесть раз дергает бригаду на мгновенно возникающие и столь же мгновенно проходящие приступы гипертензии, стоит только бригаде перешагнуть за порог (бабушка плотно сидит на магнезии и не мыслит дня без внутривенного ее введения); здесь живет вредный и скандальный эпилептик Каракчан, неоднократно нападавший на бригаду с ножом (благодаря своей первой группе инвалидности и выставленному диагнозу «сумеречное состояние» он ни разу не понес за это ответственности); тут же еще обитает «я сама врач» Барсукова, практикующая уринотерапию, имеющая сахарный диабет, две трофические язвы на голени и четырнадцать кошек, что формирует в ее комнате и на этаже неповторимый аромат, способный свалить с ног любое кислорододышащее. А теперь еще появился и некто Рачкин, странно себя ведущий в то время, когда все нормальные люди уже отдыхают.

Впрочем, насчет нормальных людей и отдыха… У входа в общежитие прямо на ступеньках расположилось шесть молодых людей, внешне неопрятных и занятых усиленным истреблением пива, двухлитровые емкости с которым образовали небольшой заборчик на первой ступеньке. Ну, понятно, чем больше выпьет комсомолец, тем меньше выпьет хулиган — но даже Анна Викторовна брезгливо поморщилась, глядя на гиперемированные испитые лица, мешковатые отеки под глазами и недельную щетину на щеках у парней, которым, судя по всему, нет еще и двадцати пяти.

— О, смотри, б…я! — удивился один из них, нянча стакан. — Помощь чешет.

— Ой, чего-то мне херово! — тут же громко заорал второй, демонстративно хватаясь за то место, где у человека находится печень. — Сердце болит, б…я, не могу!

Труд сделал из обезьяны человека. Алкоголь — вернул его обратно, к историческим корням. Сборище бабуинов. Если интеллект подкачал, неужели нельзя просто промолчать?

Мы, не отвечая, прошествовали мимо них. Вслед неслись вопли пьяного стада, в которых не было ничего человеческого. И эта шушера еще претендует на звание hоmо sарiеns?

— Врачи х…вы! — донеслось до нас, когда мы уже поднимались по лестнице. — Хрена приперлись сюда, козлы?! Кого угрохать собрались? Слыште, вам говорю, э?!

Серега неторопливо опустил руку в карман — там у него, я знаю, лежит баллончик с нервно-паралитическим газом, на всякий, как говорится, пожарный случай. Я слегка толкнул его локтем и сделал короткий жест рукой — на обратном пути, мол, не забивай голову сейчас.

Дверь оправдала наши ожидания. Собственно, по двери можно судить о хозяевах и редко когда ошибиться. Эта была просто насквозь пролетарской — грязная, обитая подранным и прожженным дерматином, вся в пятнах непонятного происхождения и окантованная темной полосой снизу — ее не раз открывали ногами. Номер был неровно накорябан ручкой, окружен волнистым кругом и даже оснащен намалеванными той же ручкой в порыве вдохновения двумя кругами с крестиками, изображавшими шляпки шурупов. Анна Викторовна, тяжело дыша — пятый этаж, все же — осторожно постучала. Мы по привычке заняли позиции справа и слева от двери.

Внутри послышались шаги, и дрожащий старушечий голос спросил:

— Кто там?

— «Скорая помощь». Взывали?

— Ой… — после этого невнятного восклицания наступила тишина.

Мы терпеливо ждали, но даже намека на то, что дверь откроют, не было.

— Ну и..? — прервал я затянувшуюся паузу. — Долго ждать будем?

Словно услышав мои слова, дверь осторожно приоткрылась, выпуская наружу миниатюрную сухую старушку в сарафане, тяжело опирающуюся на костыль с черной пластмассовой ручкой. Было видно, что бабушке нелегко сохранять самообладание — так ее трясло. Седые волосы, выбиваясь из-под белой панамки, тряслись в такт ей.

— Хорошо, что вы приехали, — таким же дрожащим и приглушенным голосом сказала она. — Он совсем уже оскотинел, паразит!

— Объясните, в чем дело, пожалуйста, — тихо сказал Анна Викторовна.

Дело было в следующем — сын данной бабули являлся хроническим алкоголиком, безработным, где-то пробавлялся случайными заработками по ремонту архаичных ламповых телевизоров. Характеру он был буйного, особенно в подпитии, и уж особенно — в похмелье, когда обнаруживал в себе абстинентные явления и отсутствие финансов на их устранение. Бил мать, вымогая деньги. Что, собственно, сделал и сегодня, после чего старушка вызвала нас.

Анна Викторовна тяжело вздохнула. Не наш клиент, что говорить. Аналог недавнего экс-боксера, попадающий под статью «пьяное хулиганство». Да только как это все объяснить трясущейся бабушке, глядящей на нас умоляющими глазами, как на Бога?

— Ну, пойдемте, посмотрим, что можно сделать, — сказала она. — Только, мальчики, аккуратнее — это не больной.

— Знаем, — угрюмо ответил Серега. — Бить нельзя, душить нельзя, грубить нельзя, дышать через раз…

— Помолчи!

Мы прошествовали через узкую прихожую, искусственно сдавленную с двух сторон завешенными тряпками шкафами с неизвестным содержимым, покрытыми вековой пылью. Она вывела нас в комнату, большую часть которой занимали распотрошенные телевизоры, преимущественно 70-х годов выпуска, лишенные задних крышек и корпусов, составленные один на другой вдоль стены и слепо пялящиеся на нас мертвыми экранами. На продавленном диване, прямо на голом матрасе и в одежде возлежал мужчина, сощуренными глазами созерцавший наш приход. Бабушка не обманула — в комнате стоял мощный запах перегара и дешевых сигарет, возле дивана, на табуретке возвышалась полупустая бутылка с крепким «Арсенальным» и ощетинившаяся раздавленными окурками пепельница, сделанная из раковины крупной мидии, в соседстве с мятой пачкой «Примы». Пациент был одет в застиранную тельняшку и растянутые трико с оборванными лямками на пятках, волосы его, кое-где подернутые сединой, давно забыли, что такое расческа, а зубы, судя по желтизне — что такое зубная щетка. Неприятный тип. Дело даже не в алкоголизме — бывают безобидные тихие алкаши, мирно губящие себя и не причиняющие вреда никому вокруг. Этот был не из безобидных — что отчетливо читалось в его бегающих ненавидящих водянистых глазах. Думаю, он сразу понял, кто и зачем к нему пришел.

— Добрый день, — вежливо обратилась к нему Анна Викторовна.

— Я вас слушаю, — с неожиданной надменностью короля в изгнании обратился к нам подопечный. От такого грубого приветствия первым передернуло Серегу. Но мы сдержались оба — сорвемся сейчас, он потом ой как отыграется на матери!

— Мы выполняем приказ Управления здравоохранения о диспансеризации населения на дому, — начала врач. — Обследуем, есть ли жалобы на здоровье…

— У соседей тоже были? — презрительно кривя потрескавшиеся губы, спросил Рачкин.

— Нас к кому посылают, к тому и приезжаем, — невозмутимо ответила Анна Викторовна. — Прислали к вам.

— С чего бы вдруг?

Врач пожала плечами — мол, не нам об этом рассуждать.

— Давайте, я вам давление померяю.

Пока она возилась с манжетой тонометра, пациент с усмешкой поглядывал на нее, на нас с Серегой и на мать. Разумеется, он все понял. И, сдается мне, от нашего прихода будет больше вреда, чем пользы.

— Высоковато у вас давление немного. Дать таблетку?

— Не надо, своим лечусь, — Рачкин кивнул на табуретку и возвышающуюся на ней бутылку.

— А вот этим вы лучше не увлекайтесь. Все-таки в ваши сорок три вам рановато цирроз печени зарабатывать. Да и легкие…

— Да я еще вас всех переживу! — с внезапной злостью сказал пациент, приподнимаясь на локте. — Ясно?

— Ясно, ясно… — покорно сказала Анна Викторовна, сматывая тонометр и убирая его в чехол. — Ладно, раз жалоб не предъявляете, мы пойдем.

— Идите.

Стараясь не смотреть в умоляющие глаза старушки-матери, мы гуськом направились к двери. Ну а что мы можем сделать? Он нормален, насколько может быть нормален хронический алкаш. Госпитализировать его абсолютно не с чем — лечение в наркологии добровольное, за исключением случаев алкогольного психоза. Но нашему другу, судя по ополовиненной пивной таре, такое еще долго не грозит.

— Ребятки… — шептала нам вслед бабушка. — Ребятки… ну хоть что-нибудь…

— Извините, — сжав зубы, ответил я. — Бабулечка, ничем не можем помочь. Правда, ничем. Если буянит — это к милиции…

Я чувствовал себя последней сволочью, говоря это. Но что зависело сейчас от нас?

Мы, угрюмо насупившись, спускались по вонючей лестнице. Я без нужды стучал кулаком по перилам, Серега размахивая сумкой с опасной амплитудой, демонстративно насвистывая похоронный марш. На втором этаже Анна Викторовна остановилась, повернулась к нам:

— Ребята, если есть, что сказать — говорите. А вот этой вот показухи не надо.

— Да что говорить… — смутившись, пробормотал я. — Бабку жалко.

— Думаете, мне не жалко? — жестко спросила врач. — Думаете, я не знаю, чем дело кончится? Ну, скажите мне тогда, что делать сейчас, если вы лучше меня владеете ситуацией?

— Милицию вызвать, может? — виновато спросил Серега.

— И что? Они приедут, он сделает морду кирпичом — мол, ничего нет, бабка по старости лет дурит, паспорт покажет. Все! Наряд уедет, что потом?

— Убьет, — также тихо пробормотал я.

Слово эхо моих слов, сверху раздался крик бабули:

— Помогите! Помогите, убивают!!

Мы с Серегой, не сговариваясь, сорвались с места, прыгая через три ступеньки. Останавливающий крик Анны Викторовны мы проигнорировали.

Да черт с ним, с законом, черт с ними, с должностными инструкциями, в конце концов!

Нас на пятом этаже встретила торопливо ковыляющая нам навстречу бабушка, держащаяся за плечо — ворот домашнего сарафанчика был разорван, а на дряблой шее тянулась свежая, набухающая бусинами крови, царапина.

— С-сука, — процедил Серега, бросаясь к двери. Как оказалось вовремя — наш друг в этот момент пытался прикрыть ее изнутри. Но опоздал — Серегины сто с лишним килограмм вошли в контакт с дерматином, отшвыривая Рачкина внутрь прихожей. Мы ворвались за ним — Серега, уже не тратя времени на слова, ударом ноги в грудь швырнул дебошира в комнату, а я, влетев следом, согнул его вдвое ударом в солнечное сплетение и от души заехал ему локтем между лопаток, бросая на затертый линолеум пола.

— Лежать, ублюдок!!

Выдернутая мной из кармана вязка захлестнула небритый кадык клиента и натянулась, заставив его захрипеть. Серега вспрыгнул сверху на него, придавливая весом к полу и не давая вырваться. Шесть секунд — и Рачкин, дернувшись, обмяк. Я ослабил вязку, впрочем, не убирая ее.

— Кажется, обгадился, — потянув носом, сказал мой напарник.

— Ничего, отстирается.

Минуту спустя наш клиент очнулся, испуганно поводя глазами. Я бы не хотел так очнуться — лежащим на полу с заломанными назад руками, натянутой петлей на шее и с Серегиным кулачищем перед носом.

— Ре… ребята, вы чего? Вы чего?

— Мы чего? — вздрагивающим от ярости голосом спросил Серега. — Мы чего, мразь ты вшивая?

От пощечины, которую он ему залепил, зазвенел воздух.

— Мужики, да я понял, понял!! — заорал Рачкин. — Понял все, не на…

Вторая оплеуха оборвала его вопль. На щеке у него расплылось красное пятно.

— Не ори, люди спать ложатся, — посоветовал я. — Заткни хайло и слушай, что умный человек скажет. Перебьешь — будет больно. Усек?

Клиент торопливо закивал, насколько позволяла вязка на шее.

— Тогда слушай меня, Срачкин, — шипящим голосом, специально отработанным для подобных случаев, произнес Серега. — Если ты хоть когда-нибудь, хоть раз в своей жалкой жизни тронешь мать — мы тебя тут и похороним. И, поверь, спишем все так, что ни один суд не прикопается. Ты мне веришь?

— Верю… верю, мужики, пустите…

— Очень хорошо, что веришь. Мы тебя пустим — не до утра же с тобой сидеть. Но упаси тебя бог, если мы снова приедем и увидим, что ты маму обижаешь — так искалечим, что гробовщик испугается.

— Да поня…ооооуууу!

Хороший пинок по ребрам закончил Серегину речь. Я, выдернув вязку, схватил Рачкина за шиворот, с натугой приподнял его и пихнул в сторону дивана.

— Тогда лег и лежи, скотина. Живо!

Клиент по-черепашьи забрался на диван, с опаской поглядывая на нас. Мы, напоследок злобно зыркнув на него, вышли.

— Встряли мы, Антоха, — вполголоса произнес напарник, выходя в коридор. — Викторовна загрызет сейчас.

— И хрен с ним, — беззаботно отозвался я. — Ты жалеешь?

— Не-а!

— Вот и я…

У двери нас ждала бабуля, трясущимися руками схватившая нас за форму.

— Мальчики… мальчики…

— Все, мать, не переживай, — смущенно сказал Серега. — Воспитательную работу провели, все будет хорошо.

— Да он же меня убьет, мальчики…

— А, правда, Сереж, — поднял брови я. — Как насчет контрольного замеса? Чтобы третий раз не подниматься?

Мы переглянулись. Кивнули. Слегка подтолкнули бабушку к двери.

— Входите, мы войдем за вами, но тихо, — прошептал я ей. — Давайте.

Хромая, старушка вошла в прихожую. Мы проскользнули следом на носках и замерли у шкафов. Я мотнул ей головой — иди, мол.

— Дверь закрой! — донесся из комнаты до нас голос Рачкина. Голос совершенно другого человека — наглого, злого и очень уверенного в себе. И следа нет от недавней покорности. Я толкнул дверь, до щелчка замка. Старушка все стояла в прихожей, не решаясь войти.

— Это ты их вызвала, тварь?! — взревел наш пациент, появляясь в дверном проеме с занесенным кулаком. И увидел нас.

— Фраза ваша некорректна в корне, товарищ, — ласково улыбнулся я. — Слово «тварь» лишнее.

Рачкин завопил, но было поздно — бежать ему было некуда, а сопротивляться он, видимо, постеснялся — бить двух здоровых парней совсем не то, что бить слабую беззащитную старушку. Ровно через две секунды он снова оказался на полу, воющий и осыпаемый градом ударов. На сей раз мы с Серегой не скромничали в средствах воспитания. Остановила нас Анна Викторовна, вошедшая через минуту после инцидента.

— Хватит, — сухо сказала она, ставя брошенную Серегой в подъезде сумку на пол. — Я наряд вызвала, скоро обещали быть.

В ожидании наряда мы затолкали хулигана в угол, заняв позиции по бокам от него, а врач занялась царапиной на шее плачущей от страха бабули.

Милиция приехала довольно быстро — через десять минут. Постучав в дверь, тут же вошел широколицый паренек в форме, украшенной лейтенантскими погонами, с черной папкой под мышкой.

— Сашка? — удивился я. — Какими судьбами?

— Служба такая, — усмехнулся Саша, пожимая мне и Сереге руки.

Сашка очень долго работал на «Скорой помощи» фельдшером, и именно на психиатрической бригаде, пока его не сманили большим окладом жалованья в милицию. С тех пор он обрел полуязвительное прозвище, данное Серегой, — «Медикамент». Дескать, и медик, и мент, два в одном.

Годы служения правопорядку не пошли Александру во вред — щеки его залоснились и приобрели округлые формы, он отрастил пузико, которое не скрывала форменная рубашка. Видно было, одним словом, что он нисколько не потерял, сменяв охрану общественного здоровья на охрану общественного правопорядка.

— Этот мужчина избивал свою мать на момент приезда бригады, — ледяным тоном прервала наш обмен приветствиями Анна Викторовна. — Мои фельдшера были вынуждены принять… меры воздействия.

— Да, Анна Викторовна… — начал была Сашка, но был остановлен коротким жестом ее руки и особым образом поджатыми губами. А уже кто-кто, а он, отработавший с Викторовной шесть лет, знал нюансы ее настроения.

— На месте мы застали избитую женщину, с гематомами предплечий, ссадиной на шее и в состоянии аффекта. С ее слов…

— Все понятно, доктор, — подхватил официальный тон Санек. — Думаю, что на пятнадцать суток за хулиганство он уже заработал. Дальше я разберусь сам. Вопросов к бригаде нет.

— В таком случае, мы поедем?

— Езжайте.

Выходя, я поймал Сашку за рукав:

— Сань, он маму бил.

— Понял я, — в голосе моего друга на миг звякнуло железо. Он рос, воспитываемый только мамой — отец бросил их еще в самом начале семейной жизни — поэтому само понятие рукоприкладства в отношении матери для него было святотатственным. — Не переживай, Антош, все учту. За «пятнашку» он у меня целиком и полностью выхватит. Крокодильими слезами плакать будет, обещаю.

— Дай пять, — пробормотал я, пожимая ему руку. — Когда на «Скорую» вернешься?

— Да идите вы со своей «Скорой»…

Я торопливо застучал каблуками, догоняя ушедшую бригаду.

Парни у подъезда посторонились, пропуская нас. Вероятно, их напугал милицейский «уазик», припаркованный бампером в батарею пустых пивных бутылок.

— Ну, что, ребята, проблемы со здоровьем есть? — злым голосом поинтересовался Серега, проходя мимо.

«Ребята» проводили молчанием нашу бригаду, не решаясь прервать наше шествие в сторону погасшего заката ни единым матерным словом. Медики, которые вызывают милицию и которая после этого приезжает, уже вызывают опасение. Я чувствовал с десяток ненавидящих взглядов, сверлящих мою спину, пока мы, стараясь не споткнуться в сгущавшихся сумерках, спускались к «газели».

* * *

За что люблю Викторовну — при посторонних она нас никогда не распекает. В отличие от других врачей, которые не стесняются надавать по голове подчиненным публично. Но уж зато когда мы остаемся наедине — тут спуску от нее не жди. Мы и не ждали.

— Ну что, Красная Армия, не утомились колошматить? — голосом, близким температурой к абсолютному нулю, спросила Анна Викторовна, спускаясь и не оборачиваясь.

Мы виновато пробурчали что-то, не имея смелости возразить.

— Так, значит, не устали? Может, еще кому ребра поломаем? А то и сразу кишки выпустим, а? Дуболомы хреновы, ваш-шу мамашу! — Врач наконец остановилась и принялась выпускать бурлящее внутри наружу. — Спецназ недоделанный, мордовороты чертовы! Чип и Дейл, мать вашу по почкам!! Чего молчите?

— Мы не специально, Анна Вик…

— Ты не в детском саду, Вертинский! Да вы оба вообще понимаете, как вы оба меня сейчас подставили своей этой вот выходкой? Где ваши мозги, фельдшера?! А если этот алкаш очухается и жалобу напишет — чья голова полетит?

— Не напишет, — жалко пробормотал Серега, не поднимая глаз от дороги, где он уже с минуту что-то вдумчиво изучал. — Сашка не даст… Да и ума не хватит.

— Что — Сашка?! А если бы другой кто-то приехал? А если у него, даже без ума, есть какая-нибудь сестра — адвокат? Вы вообще понимаете, что натворили? Бабку вам жалко! А меня не жалко? Если меня посадят из-за вашей дури, меня не жалко станет? А?

Мы угрюмо молчали, не рискуя вставить хоть слово, пока Викторовна бушевала, как снежный буран над тундрой. Да и нечего нам было вставлять, если честно. Ответственность за все на вызове несет врач. Нам за это наше «робингудство» грозил выговор и лишение зарплатных процентов, а вот Анна Викторовна могла смело вылететь с работы и пойти под суд, потому как не повлияла на ситуацию. Поэтому мы молча стояли, выслушивая поток упреков, не поднимая глаз, во все густеющих сумерках.

— Все, с меня вас хватит обоих! Достали! Теперь чтобы рта не открывали на вызовах, ясно? Зашейте их себе, если не в силах. Вести себя только так, как веду себя я! Понятно?

— Да понятно…

— Сергей!

— Понятно, Анна Викторовна, — пробормотал Серега. — Давно уже все понятно. Не бейте только.

— Еще руки о вас марать, — презрительно скривилась врач. — Бегом в машину.

Мы угрюмо поплелись в салон «газели», показавшийся нам жутко тесным для нашего совокупного стыда. Серега достал сотовый и уперся взглядом в него, неведомо что там рассматривая, я, пока Викторовна раздраженно шуршала ручкой по карте вызова, принялся наводить порядок в терапевтической сумке, доставая каждую ампулу из ячейки и вдумчиво изучая сроки годности растворов, хотя проделал это не далее как утром.

— «Ромашка», бригада семь свободна на Видной, — донеслось из кабины.

Мы навострили уши.

«Семерочка», пожалуйста, — донесся искаженный динамиком рации голос диспетчера. Не ГВС, слава богу. — Улица Каштановая, дом восемьдесят шесть с буквой «б» — это частный дом, подъезда к нему нет, будут встречать у конечной остановки автобуса. Там психбольной, на учете, буянит. Фамилия Гурьянов, сорок четыре года. Вызывает жена…

— Вызов приняли, «Ромашка».

Машина, рыкнув двигателем и шурша бортом по живой изгороди, поползла вниз, ощупывая дорогу светом фар.

— Каштановая, — вздохнул я, глядя на скребущую стекло зелень. — У черта на куличках опять. А я есть хочу, как скотина.

— Гурьянов, Гурьянов… — пробормотал напарник. — Что-то знакомое… Гурьянов, Каштановая… а! Вспомнил!

— Ну?

— Готовься к драке, Антоха.

— Многообещающе, — скривился я. — А поподробнее?

— Вредный тип. Я у него два раза был, оба раза с мордобоем забирали. Сам не пойдет по-любому, проверено. Витальич у него в прошлый раз был, они на себя милицию вызывали, рассказывал. Тот вроде с вилами в подвал залез и в дверь ими тыкал.

— Весело… У тебя бронежилета там нигде не завалялось?

— Вчера постирал, он не высох еще, — дежурно отшутился Серега. — Нет, Антох, тут все серьезно, лучше не лезть на рожон.

— Не учи ученого.

Когда мы выбрались на приморскую трассу, из шкафа над моей головой раздался мелодичный звук пришедшей смс-ки. Кого там еще? Я вытащил телефон — всегда убираю его туда, чтобы не расколотили в потенциально возможной драке — и уставился на экран. Номер был незнакомый… точнее, забытый, потому что последние цифры 333 все равно напоминали о хозяине. Точнее — хозяйке.

«Антон, мне надо с тобой поговорить. Серьезно. Кристина».

— Кто там? — поинтересовался Серега.

— Опять реклама, — как можно равнодушнее ответил я, торопливо стирая сообщение. — Достали уже.

За окном, в сгустившейся темноте, проносились редкие кустарники, окаймляющие обочину дороги, за которой разлилась бескрайняя пустыня моря. От солнца осталась лишь медленно тускнеющая алая кайма, раскрасившая далекие облачка в розовые оттенки. Море, лишившись солнца, стало угрюмым и чужим, словно таящим невнятную угрозу.

— Что она хочет?

— Кто?

— Кристина, кто! — фыркнул Серега. — Или ты от рекламы с такой неземной тоской во взоре в окно стал пялиться?

— И кто тебя соорудил такого, догадливого? — с досадой спросил я.

— Мама с папой, кто ж еще. Давай, сынку, покайся, душе же легче станет.

— Кто тебе сказал, что у меня с душой непорядок? — вздернул брови я. — Полтора года уже прошло, хватит.

— Антош, ты мне только сказки не рассказывай, ладно? — Серега с дружеской укоризной легко стукнул меня кулаком по колену. — Я не в курсе деталей, но тебя давно знаю, а у тебя же на аверсе все написано.

Я тоскливо вздохнул, потому что снова раздался звук, оповещающий об очередном смс.

«Антон, мне действительно нужна твоя помощь. Пожалуйста. Позвони мне, как приедешь в ПНД».

— И что, будешь звонить? — поинтересовался Серега, который бессовестно подглядывал, перегнувшись через носилки.

— Нет, — отрезал я, стирая и это сообщение. — Деньги еще тратить на нее.

Мы помолчали, слушай грохотание носилок на лафете и скрип частей машины, тех самых, которым скрипеть вообще не полагается. В салоне «газели» было темно и неуютно. Крутящееся кресло, на котором сидел я, крутилось только вправо, обратное вращение, согласно каким-то неведомым силам, осуществлялось совокупными силами двоих людей разом. Откидная ручка кресла, та, которая справа, была оторвана уж год как развязавшимся и прыгнувшим на меня шизофреником — оторвана на совесть, с мясом, и восстановлению, как я понимаю, не подлежала. Левая же, на которую спящий Серега взял обыкновение налегать всем телом, когда занимал кресло, нехорошо болталась и была близка к тому, чтобы повторить судьбу своей напарницы.

Вообще, салон санитарной «ГАЗели» был лишь приблизительно похож на машину «Скорой помощи» — главным образом, надписью снаружи. Пол был покрыт изодравшимся линолеумом, который было трудно подметать и еще труднее мыть; стены, изначально белые, теперь имели грязно-серую гамму оттенков после непрерывного контакта с дезрастворами; шкафчики для медоборудования не имели замков и ручек, один даже не имел дверцы, выбитой буйным «белочником» полгода назад — что-то там ему померещилось, на светлом фоне. За моей спиной была раковина с краном, теоретически предназначенная для мытья рук при процедурных делах в машине — на деле же бак для воды давно отсутствовал, тайком демонтированный и загнанный за «пузырь» деловитым Палычем, а раковина у нас использовалась как хранилище вязок.

Серость, беднота, грязь… как это все осточертело. Мы с Серегой, насколько это возможно, драили машину, да толку-то? Это же не амбулаторный кабинет — где, кстати, то и дело чего-то находит наш вездесущий эпидемиолог, делая регулярные смывы и посевы. Что тогда говорить о салоне машины, куда постоянно летит пыль, где ходят в обуви, где само понятие «текущая уборка» является абсурдным? «Передвижная палата больного», как называет нашу машину начальство. Какая чушь!

— Она меня бросила, Серег, — внезапно для самого себя сказал я. — Бросила, а теперь просит помощи. Может, она действительно считает, что если я работаю на псих-бригаде, то и сам с головой не дружу?

— Так она же и сама в психушке работает, — недоуменно ответил напарник. — А вообще… кажется, я понял, чего это тебя на общую бригаду потянуло, Вертинский!

— Да дурак ты, — разозлился я. — Если бы хотел с ней не встречаться, просто сменами поменялся бы, и все.

— Чего вы разошлись-то? — после недолгого молчания — долго молчать он вообще не умеет — спросил Серега. — Я в курсе в принципе, но так, в общем…

Да ни черта ты не в курсе, дружище. Все, что ты знаешь — так это то, что я ввалился к тебе в полдвенадцатого ночи, пьяный, зареванный, измазанный собственной кровью, бегущей из резаной раны предплечья. Ты же меня и зашивал, не желая тащить в травмпункт — велик риск встретить коллег и нарваться на ненужные вопросы и в последующем ненужные разговоры. А я после этого месяц прятал повязку под намотанным сверху эластичным бинтом, отговаривался, что связки растянул. Стыд и позор. Серега не зря подрабатывал в травмпункте, шов получился чистым, ран зажила первичным натяжением, и рубец получился в виде тонкой белой линии, которая даже не сильно бросалась в глаза. Вот с душевной раной все обстояло гораздо сложнее. Не хотела она заживать.

— Если б я знал…

— Ну, хоть догадки-то есть?

— А как же, — зло фыркнул я. — Полным-полно. За одну из них она замуж выскочила и ребенка воспроизвела.

— Ясно…

— Хорошо тебе. Мне вот, например, ни хрена не ясно, — буркнул я, толкая его со скамьи. — Дай, покурю — прикрой от Викторовны пока.

Наша врач, не переносящая запах табака, категорически не разрешает курить в машине, посему этот акт у нас проходит с предосторожностями диверсионной акции на вражеской территории. Серега, пересев в кресло, как бы невзначай положил ручищу на окно в переборке, закрывая его наполовину и аккуратно, стараясь не сильно шуметь, прикрыл заслонку из оргстекла. Вести с полей, которые неслись из динамика, надежно заглушили это действо. Я, убедившись, что ни одна предательская струйка дыма не проникнет в кабину, щелкнул зажигалкой, прикрывая огонек ладонью.

Первая затяжка была настолько противной, что я едва не закашлялся.

— Не нервничай, Антоха, — успокаивающе произнес Серега. — Раз пишет, значит — осталось у нее там что-то еще в душе.

— А мне-то что? — скривился я. — Какое мне дело до остатков у нее в душе? Ей было дело до моей души, которую… а-а, да какая, хрен, разница!

Вторая затяжка была не лучше первой, и я, глотая спазм, сплюнул за окно.

— Чего ты эту «Яву» смолишь?

— Да потому что она дешевая, Сережа, — со злой откровенностью сказал я, чувствуя предательское пощипывание в уголках глаз. — Она дешевая, а я — бедный, понимаешь! Это все, что я могу себе позволить! Я, так получилось, не олигарх, а вшивый фельдшер «Скорой помощи», который, хоть и пашет, как ломовая лошадь, на две ставки, но на новую иномарку все никак не скопит!

— А хахаль, думаю, денежный попался? — снова проявил смекалку Серега.

— Денежный — слабо сказано. Очень денежный.

Суперденежный! Сынуля богатых папы и мамы, которые свое чадо настолько оберегали с младенчества, что после окончания школы подарили два дома на Лесной, которые этот сучонок сдает внаем и имеет, не работая, столько в месяц, сколько я за всю жизнь в руках не держал.

— Так какого ляда Кристинка с тобой связалась, если ты, как говоришь, голь перекатная? — растерялся напарник.

— А спроси ее! Разругались они там или что еще — не знаю. Когда мы первый раз встретились, она одна была, точно знаю. Ну, может, и влюбилась — тоже не знаю. Говорила, по крайней мере… Да только через месяц наших встреч поняла, что любовь — любовью, а от дискотек да дорогих шмоток тяжело отвыкать. Не говоря уж о поездках на «мерсе». Кто такой Антон Вертинский, если у него одна куртка уже третий сезон, зарплата четыре двести и на работу он на маршрутке ездит?

— Ладно, ладно, не заводись только!

— Хрена мне заводиться? — вопреки заданному вопросу завелся я. — И так спокоен вот, как подбитый танк! Ты спросил — я ответил!

— Антох, на меня только не гони, ладно? — посерьезнев, предупредил Серега. — Это не я тебя бросил.

Третья затяжка встала комом в горле. Я в ярости швырнул сигарету в окно, мельком заметив вспыхнувший и погасший сноп искр, когда она ударилась обо что-то темнеющее в сгустившихся сумерках.

Мы помолчали, слушая грохот носилочных колес о лафет. Я несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, подергав диафрагмой. Хватит… действительно, хватит. Моя прошлая любовь — это утиль, мертвый груз, который нет смысла гальванизировать и ворошить, разыскивая крупицы золота в куче мусора. Особенно если этих крупиц там не было изначально. Как нет смысла склеивать разбитую чашку — один черт не будет такой, как раньше, все равно будет протекать. А я этими «протеканиями» сыт по самое горло. В конце концов, я жив и здоров, сам себе хозяин, работаю на любимой работе, а Кристина… проблемы сейчас именно у нее, а не у меня. Значит, все же получила то, на что так долго и упорно нарывалась. Вот и ладушки, как говорится.

Я тряхнул головой, прогоняя остатки мыслей.

— Извини, Сереж… неправ был.

— Да забыл уже, — смущенно буркнул напарник. — Оно и понятно — нервы, эмоции, чувства.

— В задницу эти чувства, — с силой сказал я. — В глубокую и самую вонючую задницу, которая только существует на свете. Да на веки вечные.

— Это к нам на бригаду, что ли?

Анна Викторовна недовольно обернулась на наш совокупный хохот, но ничего не сказала.

* * *

Автобусная остановка на улице Каштановой, выхваченная из темноты светом «газельных» фар, зевнула нам равнодушной пустотой, без малейшего намека на человеческое присутствие среди многочисленных пустых пивных бутылок, искалеченных раздавленных окурков и причудливо извитых презервативов, щедро рассеянных под бетонными сводами и оригинально надетых на обломанные ветки бузины, обнимающей здание остановки сзади.

— Будет встречать на автобусной остановке, — ядовито процитировал диспетчера Серега. — И почему я такой доверчивый?

Я молча уставился в открытое окно.

Данная остановка была конечной и представляла собой небольшую бетонную площадку, стиснутую практически со всех, кроме въезда, сторон подступившим к небольшому ограждению из дикого камня, лесом. Мрачные черные в наступившей темноте кроны вознеслись высоко вверх, нависая над нашей машиной, как великаны из страшной сказки. Лишь с одной стороны их подсвечивала поднимающаяся где-то за горами луна. Естественно, ни одной машины и ни одного человека здесь не было. Да и вообще, сам вид остановки говорил о том, что сюда заросла народная тропа еще лет пять назад, когда отменили рейсовые автобусы, заменив их маршрутными такси и которые селяне научились перехватывать за полкилометра отсюда, около местного сельпо.

Слева лес резко вскидывался вверх, потому как рос на серьезного наклона и высоты горе, упиравшейся в звездное небо, подернутое легкими тучками, едва видными в зыбком лунной свете.

Над нашей головой со скрипом завертелись «мигалки», и динамик, повинуясь нажатию пальца Анны Викторовны, несколько раз раздраженно крякнул, пронзая затихший лес громким неприятным звуком. Серега распахнул дверь салона и выпрыгнул наружу, с наслаждением хрустя затекшими суставами.

— Может, очередной «лажняк»? — с надеждой поинтересовался он.

Словно опровергая его слова, из-за дерева показалась фигура, быстрой походкой направившаяся к нам.

— Вы из «психушки»? — спросила женщина, вложив в последнее слово слоновью дозу презрения. — Долго едете!

— Мы со «Скорой помощи», — холодно ответила Анна Викторовна. — Психиатрическая бригада.

— Да мне все равно. Это я сделала заказ.

— Заказы в ресторане делают, милая, — влез Серега, недовольный началом разговора. — Официантам.

— За наличные, — зло добавил я. Шутки шутками, но Викторовну обижать мы не позволим, в какой бы обоюдной обиде не были.

— Может, потом своими нравоучениями займетесь? — окрысилась пришедшая. — Там ваш больной мне весь дом расколотил, пока вас где-то носит!

Я с любопытством посмотрел на жену больного. Внешне — женщина как женщина, одета довольно просто, на ногах серо-грязные кроссовки, ярко гармонировавшие с чернильно-черной юбкой, отороченной болтающейся снизу бахромой (Серега называл такие предметы туалета «занавесками»), на голове клетчатый платок, стянутый узлом у узкого подбородка. В принципе в свой четвертый десяток лет выглядит неплохо, лишь злое выражение лица портит так удачно складывающееся при первоначальном осмотре впечатление. Злость ее, разумеется, объяснима — психбольной дома, периодически вылетающий из ремиссии, способствует атрофии толерантности к его фокусам даже у памятника. Однако вектор приложения ее ошибочен — не мы являемся виной тому, что о болезненном состоянии своего мужа она заявила тогда, когда он дошел в обострении до того, что перестал понимать слова. Впрочем, проводить сейчас просветительскую работу нет смысла — ситуация не та.

Врач выбралась из кабины, расправляя халат. Ростом наша Викторовна невелика, а жене больного оказалась и вообще по грудь. Презрение во всем облике вызывавшей только усилилось.

— Что, вас только двое? — спросила она, окатывая нас взглядом матерого работорговца со стажем. — Можете не справиться. Раньше другие приезжали, поздоровее.

— Раньше люди на деревьях жили, — оборвал ее я, уязвленный подобным отношением к себе и своей комплекции человека, вызвавшего нас для помощи. — Может, отложим ностальгию на потом? У вас там, если не ошибаюсь, больной буянит?

Взгляд, который я получил в ответ на свою отповедь, проинформировал меня, что одним кровным врагом на свете у меня стало больше. И пусть его. Женщина молча развернулась и зашагала к лесу.

— Идти далеко? — спросила у удаляющейся спины Анна Викторовна.

— Далеко, — раздался ответ.

— Доктор, сидите в машине, — предложил Серега. — Мы его притащим, а там уж и посмотрите.

Я согласно закивал. Толку от нее, если назревает драка, будет немного, а идти по ночной лесной тропинке, да еще и под уклон, мы с ней будем не меньше часа. Наш клиент успеет за это время три раза смотать удочки. Что чревато повторным вызовом, в более позднее время.

Анна Викторовна окинула нас подозрительным взглядом.

— Ладно, только без мордобоя… лишнего.

— Обижаете, доктор. Мы теперь смирные, будем бить только с вашего разрешения.

— Чешите давайте, — фыркнула врач, поворачиваясь к машине.

Мы вдвоем, рассовав по карманам вязки, направились к ограждению остановки, в котором зияла черная брешь, выломанная неведомым титаном. Прямо от нее куда-то под гору уходила утоптанная полоска, с естественными ступенями, образованными торчащими там и сям древесными корнями. Их, правда, я сумел рассмотреть, только когда внизу щелкнул фонарик. Склон был довольно крут, и мы, стараясь не чертыхаться, направились за бодро идущей женщиной, освещавшей дорогу (в основном, правда, себе).

Впереди журчала невидимая вода, и я почувствовал под ногами подгибающиеся доски шаткого мостика, который разлегся поперек оврага неведомой высоты. В воздухе ощутимо запахло сыростью и грибами. Я содрогнулся, представив на секунду, как мы будем тащить через это все беспросветное безобразие упирающегося больного. Лес вокруг угрожающе чернел своей темнотой, а призрачный свет луны, пробивавшийся временами сквозь лиственные шапки деревьев, лишь усиливал эту темноту. Где-то за мной звучно споткнулся Серега, пробормотав что-то подозрительно похожее на «у-у, б…дь».

Наконец за деревьями замерцал тусклый огонек, знаменующий конец нашего путешествия.

— Он вооружен? — вполголоса спросил я.

— Не знаю. Дома сидит.

— А что послужило поводом к вызову?

Женщина приостановилась, чтобы окатить меня очередным уничтожающим взглядом.

— Вы издеваетесь, юноша? Он психически больной!

— И что? Не все психбольные подлежат госпитализации, тем более — недобровольной. Для этого должны быть четкие показания.

— А то, что он наср…л мне на белье, ничего? — ядовито спросила жена. — То, что вчера весь день с бутылкой по огороду бегал, пожар тушил какой-то — нормально?

— Это не агрессия, а девиантное поведение, — пожал плечами я. — Для недобровольной госпитализации этого мало. Вам следовало обратиться к участковому психиатру за направлением, а потом уж вызывать нас.

— Ну и..?

— Если сейчас мы сочтем его не опасным социально, мы оставим его дома, — злорадно сказал я. Не люблю хамства, особенно в мой адрес, и особенно со стороны вызывающих. Особенно в ночное время и усложненных условиях обслуживания вызова. — А вы завтра потопаете к участковому. Вам ясно?

— Ясно. А если я вашему главному врачу позвоню и все это расскажу?

— Звоните, — насмешливо ответил я. — Мы действуем строго по закону и согласно своим функциональным обязанностям.

Откуда-то издалека раздался звон разбитого стекла.

— Антон? — подал голос невидимый в темноте Серега.

— Пошли, — согласился я, отстраняя свою оппонентку в сторону.

Мы кинулись вверх по тропинке, преодолев последние метры спринтерским бегом. Дорогу нам преградила калитка, сколоченная из набранных здесь же, в лесу, веток — Серега, не останавливаясь, пнул ее ногой, заставив отлететь в сторону и снести что-то, загрохотавшее железом о железо. Двор небогатого лесного домика, скупо освещенный забранной в сетку лампой накаливания, был пуст, за исключением дровяного сарая и давно заброшенной собачьей будки. В дальнем углу, граничащим с лесом, была навалена гора всякого хлама, возвышавшегося почти на голову выше меня; среди лежащих вповалку ведер, ободов от бочек, старых грабель и различного бесформенного мусора совершенно неожиданно смотрелись пять горшков с цветами, установленные в ряд на лежащей горизонтально доске — этакий островок порядка среди моря хаоса. С веранды, окаймляющей домик, в нашу сторону тянулись клубы гадко пахнущего дыма. Мы, ругаясь, принялись растаскивать в стороны висящие на натянутых веревках простыни и одеяла, скрывавшие от нас источник возгорания. Им оказалась куча сложенной вразнобой сырой одежды, поверх которой тлели запаленные нашим клиентом щепки. Сам больной сидел около своего импровизированного очага на корточках, по-птичьи разведя худые колени в стороны и уперев узкий подбородок в ладони, задорно дул на тлеющие угольки, с вполне понятным намерением из искры возродить пламя. В метре от него весело занимались огнем половицы, на которых поблескивали осколки и металлический остов раскоканной керосиновой лампы.

— Идиот чертов, — ругнулся Серега, сдирая с веревки одеяло и накрывая им горящий настил. — Живым сгореть хочешь, дегенерат?

Больной сумрачно посмотрел на нас, вряд ли понимая суть сказанного. На вид ему было лет так пятьдесят, что могло быть как истиной, так и глубоким заблуждением. Волосы на голове были пострижены щетинистым седым ежиком, равномерно торчащим и на макушке, и на висках — скорее всего, они периодически сбривались наголо, дабы не обращаться к услугам парикмахера. Через темя проходил рваный шрам, напоминающий чем-то букву «К», к которой зачем-то пририсовали еще одну палочку сверху. Колоритный тип. Худой, как мумия Тутанхамона, половина зубов во рту отсутствует, остальная половина, судя по виду и кариозным пятнам, близка к тому, чтобы отсутствовать тоже. На ногах у него красовались плотные зимние джинсы, заправленные в резиновые полусапожки — абсолютно по сезону, что и говорить, зато худой торс был облачен в пропитанную по́том, некогда белую майку на лямках, ныне выглядящую так, словно ей три года подряд чистили карбюратор «Москвича».

— Что, дружок, замерз? — примиряюще спросил я, опуская руку в карман и сжимая вязку в кулаке.

— Ы-ы-ы-ы, — ответил «дружок», демонстрируя щербатую анти-голливудскую ухмылку и вызов всем рекламам зубных паст одновременно. — А фо? Они скафали — хелни, я и хелнул.

— Вот и молодец. Только дом поджигать не стоило.

Серега занял позицию сзади и справа от больного.

— Тебе зовут как?

— А фо? — задал повторно свой вопрос больной. — Они скафали…

— Уже в курсе. Но все-таки звать-то тебя как?

— Гыыыы, — неизвестно чему порадовался пациент, удивительно проворно вставая. — Менты. Менты!

— Нет, не менты, дорогой, но поехать с нами, думаю, придется.

— Нееее, — мотнул головой поджигатель и уверенно направился в дом.

— А ну, погоди, — я взял его за локоть, совершая грубую ошибку — локоть тут же распрямился, и ребро ладони совсем чуть-чуть не достало до моего кадыка, больно двинув меня по правой ключице.

— Держи!!

Серега прыгнул, хватая его за вторую руку, — и согнулся, взвыв зверем, потому как получил хлесткий удар в колено. Я, пересилив боль и нездоровую муть перед глазами, перекинул руку через шею больного — оказывается, лишь для того, чтобы непостижимым образом оказаться на затоптанном грязными ногами деревянном полу веранды. Сзади меня что-то звучно грохнулось, заставив доски заскрежетать о сдерживающие их гвозди, и рассыпалось яростным матом, производимым, несомненно, Серегиным голосом. Я по-черепашьи развернулся, наблюдая, как наш хилый пациент придавил моего напарника своим птичьим весом и уверенно сдавливает ему глотку, после чего, выдернув из кармана вязку, я перекинул через его голову и крепко натянул. Больной тут же забыл о Сереге, вцепившись в материю, но разорвать ее не смог и через шесть стандартных секунд грянулся о пол, увлекая за собой меня.

— Вот… вот… вот же сука, а… — потрясенно бормотал мой напарник, отплевываясь. — Вот же гнида… за глотку, тварь…

— Да хватит причитать, вяжи руки быстрее, — прикрикнул я, упираясь коленом в неподвижное тело, — пока он…

Обычно «странгуляционная терапия», как мы именуем ее в нашем узком кругу, актуальна минуты две-три после ее применения — как раз хватает для того, чтобы обмотать руки бессознательного буяна. На сей раз она оказалась неожиданно кратковременной — я, опрометчиво ослабив вязку, осознавал свою вторую за этот вызов ошибку уже в полете в направлении заставленного стеклянными банками фанерного шкафчика в углу веранды.

— Антоха!!!

Что-то с диким звоном разлетелось за моей спиной и забарабанило мне по голове.

— Руки держи! — заорал я, отряхиваясь и торопливо выбираясь из угла.

Больной наш в этот момент, легко, словно танцуя, укладывал моего Серегу на пол элегантным броском через бедро. Серега взвыл, когда его пленная правая рука стала выкручиваться в неестественной плоскости — но в этот миг пациент ослабил хватку, потому как снова поймал вязку под щитовидный хрящ и, несколько раз конвульсивно дернувшись, вместе со мной рухнул на пол. Я обхватил его бедра своими, сдавливая их насколько мог.

— Серег, быстрее! Мотай, пока не очухался!

Замотать напарник не успел — больной пришел в себя как раз тогда, когда он принялся за вторую руку, но я, наученный одним ударом и двумя падениями, был начеку. Очередной взбрык тщедушного тела оказался неэффективным. Я снова натянул вязку:

— Задушу, гаденыш! Лежать! Лежать!!

Где-то за моей спиной Серега, усердно пыхтя, обматывал руки буйного пациента своей вязкой. Тот еще раз вяло дернулся, но уже без прежнего пыла, видимо, сообразив, что успеха не достигнет.

— Все, — сказал напарник где-то над моим ухом. — Готов, засранец.

Он смачно сплюнул в сторону чадящего тряпья и, повертев головой по сторонам — жена больного в поле зрения отсутствовала, — от души пнул по ребрам лежащего.

— Это тебе за сопротивление, сука!

Тот взревел, пытаясь вырваться — утихомиривать его нам пришлось совокупными усилиями. Успокаиваться больной не желал, орал дурным голосом, суча несвязанными ногами и грохоча резиновой обувью по доскам.

— Души, Антоха! — отчаянно закричал Серега. — Не угомоним же!

— А хрена ноги распускал, дебил? — зло прошипел я, снова натягивая вязку.

Терапия возымела действие. Пока клиент лежал в беспамятстве, Серега, виновато шмыгая носом, быстро протянул вязку между худых ног, делая скользящий узел. Это для особо брыкучих — одно движение руки затягивает матерчатую ленту в районе колен больного, лишая его возможности сбежать или пинаться.

Кряхтя, мы вдвоем принялись поднимать лежащего. Получалась это у нас, если откровенно, не ахти. Внешне больной пребывал в обмороке, однако при попытке придать ему вертикальное положение добросовестно поджимал ноги, повисая тяжким грузом на наших руках.

— Что ж ты издеваешься, гад? — прорычал я. — Вставай, ну!

— Ой… вы что, справились? — раздалось за нашими спинами.

— Как видите, — пропыхтел я. — Он у вас… да брось его пока! Он у вас всегда такой проблемный?

— Ну…да, — замялась женщина, нервно теребя узел платка. — Его всегда с милицией забирают. Он то в лес убежит, то вилами дерется, один раз вообще — ружье где-то нашел, в подвале. Хорошо, патронов не было. Милицию только боится вот.

— Так какого же вы сначала… — гневно начал Серега, но я оборвал его, громко закашлявшись.

— Уважаемая, потушите костер! Он вам всю одежду испоганит.

— Да уже испоганил, — жена расстроено всплеснула руками, раскидывая кроссовкой тлеющие щепки. — Старье это — откуда только выволок, не знаю. И все поджигает… все поджигает! Я уж оставлять его боюсь — вернусь, а дома не будет. Паразит такой…

Сейчас, после того, как угроза миновала, ее словно подменили. Злость исчезла с лица, уступив место унылой усталости, а лоб, полускрытый челкой, кое-где, как можно было разглядеть в свете лампы, украшенной седыми волосками, пересекала горестная морщина. У меня просто язык не повернулся высказывать ей претензии сейчас — даже после нашего кувыркания с декомпенсированным психохроником. Не представляю даже, каково ей здесь одной, в лесу, жить с деградированным асоциальным мужем, который в любой момент может из человека превратиться в демона.

— А почему в интернат не сдаете? — понизив голос, спросил напарник — видимо, проникся тоже. — Он же у вас… сами понимаете. Его лечи — не лечи…

— Знаю, — грустно сказала жена. — Знаю. Да жалко его… Сгноят ведь там.

Тоже правда, которой нечего противопоставить. Судьба человека, канувшего в интернат, — это судьба человека, сиганувшего с обрыва головой вниз.

Мы помолчали, пока жена растаскивала обгорелые вещи и выметала осколки разбитой лампы.

— Ладно, Сереж, побрели, что ли? Очнулся, дружок?

Больной, прислоненный нами к ограде веранды, смотрел на меня бездумным взором.

— Они скафали — хелни, я и хелнул.

— Правильно сделал, — серьезно кивнул я. — Ты настоящий мужик, по-мужски поступил. Ну что, пойдем, дорогой?

— Нееее…

— Так, старая песня начинается, — вздохнул мой напарник. — Не пойдет он. Впрягайся чего уж.

— Женщина! — крикнул я.

Обратная дорога была куда как тяжела — клиент, коего, как выяснили, звали Василием, идти категорически отказался. Впрочем, это уже не первый пациент, которого мы тащили с вызова на манер убитого на охоте тигра. Нет, к шесту, конечно, не привязывали — мы обернули его в одеяло, обмотали его концы вокруг рук и, шипя сквозь сжатые зубы, поволокли тяжелый сверток к калитке. Супруга шла перед нами, освещая нам дорогу. Я, несчастливо державший ноги, то и дело спотыкался о неровности тропинки, потому как в темноте, разбавленной взблесками фонарика, не видел практически ничего. Перед мостиком мы опустили наш кокон на землю, тяжело дыша и растирая опухшие покрасневшие ладони, украшенные отпечатками врезавшейся ткани.

— Вась, не хочешь сам пойти, а?

— …я и хелнул, — донеслось из-под одеяла.

— Кто бы сомневался, — раздраженно отозвался Серега. — Статью в газету напиши об этом! И о том, как хернул, и о том, как я из-за тебя позвоночную грыжу заработал!

Я промолчал, с тоской взирая на склон, по которому сейчас предстояло карабкаться. Бедная моя спина, бедные мои руки!

Мы, крякнув, снова подняли тяжелый сверток и начали восхождение. Почувствовав смещение относительно линии горизонта, Василий снова принялся хулиганить, пиная ногами одеяло и периодически попадая мне по пальцам.

— Все, сил моих нет, — простонал я. — Серег, за убийство сколько дают?

— За убийство таких — благодарность в приказе, — зло ответил напарник. — Вот же вредный, паразит!

Жена промолчала, покорно освещая нам дорогу. Мы, совершив последний рывок, натужно кряхтя и дыша не лучше астматика в статусе, выволокли пациента на остановку и бросили одеяло на асфальт. Я, сопя, снова принялся тереть ладони, рассматривая багровую полосу, пересекающую их наискось.

— Всю шкуру ободрал…

— Проблемы были? — поинтересовалась, подходя, Анна Викторовна.

— Никаких. Даже сам идти захотел, только вот устал дорогой, пришлось тащить.

— Женщина, вы мне нужны, — сказала врач, доставая карту вызова. — Когда все началось?

Пока они общались, мы с напарником распаковали Василия, схватили его за подмышки и понесли по направлению к открытой двери нашей машины.

— Сам зайдешь или тебя закинуть? — риторически спросил Серега.

После ответа (пациент в очередной сказал, что в точности выполнил указания голосов и что-то «хелнул») мы заломили ему руки и повалили лицом на носилки. Я, взяв широкую вязку, приберегаемую для подобного контингента, обмотал ему ноги, заключив каждую в кольцо, и затянул узлом на станине откидного пандуса носилок.

— Все, братец, приехали. Серег, перекурим?

— Можно, — согласился напарник, доставая пачку. — Убери свою гадость, я сегодня добрый.

Хмыкнув, я пожал плечами, вытянул иностранную сигарету из его запасов, щелкнул зажигалкой и выпустил струю дыма в открытую дверь.

— Курим, молодые люди? — ехидно поинтересовалась врач, возвращаясь к машине. Женщина, судя по всему, с нами ехать не собиралась — поговорив, она растаяла в ночной темноте. Мы опасливо вынули сигареты изо рта, ожидая очередной нахлобучки.

— Да ладно, Анна Викторовна, не пьем же.

— Ваше счастье. Кстати, могу вас порадовать — вы молодцы.

— В смысле? — недоверчиво вопросил Серега. Уж кто-кто, а наша врач не склонна попросту рассыпать похвалы. — Чего мы такого сделали?

— Вдвоем скрутили и притащили бывшего тренера по самбо, — насмешливо произнесла Анна Викторовна. — Жена его мне рассказала, что в прошлый раз он бригаду и наряд милиции как котят расшвырял — а их пятеро было. Так что, гордитесь, орлы…

Она, посмеиваясь, полезла в кабину, а мы так и остались с полуоткрытыми ртами.

— Антоха… — слабым голосом произнес напарник.

— Молчи! — выдохнул я. — Твою ж мамашу в печень, супруга траханная! И молчала же! Да он нас мог там на клочки порвать! Ботинки свои вместо шнурков нами завязать! А я-то еще думаю, где он так руки выкручивать научился!

— А фо? — донеслось с носилок.

— Не твоего ума дело! — рыкнул Серега. — Нет, ты понял, как она нас подставила? Ну, курва!

Я несколько раз нервно затянулся, чувствуя, как дрожат мышцы рук. Да-а, давно мы так не встревали. Впрочем, понимаю, почему жена больного промолчала, — зная, что собой представляет наш пациент, я бы лично на пушечный выстрел к нему не приблизился без милиции. У них хоть дубинки есть! А пока бы мы ждали приезда опергруппы, Василек бы благополучно спалил бы лесную избушку и себя вместе с ней. Все понятно — но какому риску подвергались мы! Оба стали бы калеками, это в лучшем случае, все по той причине, что эта жена лешего, пожалела, видите ли, своего дуркующего муженька, зараза! А нас кто пожалел?

Пока я скрипел зубами, Серега, выудив еще одну вязку из раковины, торопливо примотал Василия к носилкам дополнительно, пропустил ленту ему под мышками.

— Все, успокоились? — миролюбиво поинтересовалась доктор в окошко переборки. — Едем?

Мы хором пробурчали что-то, что могло сойти за согласие. Собственно, вина наша и только наша. Сами полезли, очертя голову, не расспросив вызывающую. Викторовна бы, кстати, сначала все же собрала бы анамнез и, разумеется, вызвала бы наряд милиции. А мы, дурьи головы…

Дорогой назад мы молчали. Что-то бормотало радио, грохотали носилки, позвякивал железом ящик с хирургией, на перекладине, предназначенной для крепления капельниц, перезванивались, периодически сталкиваясь, два крючка из гнутой проволоки, сооруженные в свое время для того, чтобы вешать на них флаконы. Да Василий регулярно нарушал наше молчание докладом о том, что он в точности выполнил загадочное поручение своих загадочных собеседников. Мы привычно не обращали внимания, пялясь в окна и периодически бросая взгляд на узлы вязок — не размотался ли?

Машина выбралась на приморскую трассу. На колыхающихся во тьме гребешках волн плясали блики лунного света, превращая ночное море в волшебную долину, бескрайнюю, манящую и сказочно красивую. Где-то вдалеке светились несколько огоньков рыбацких катеров, вышедших на ночной лов, а правее от них вспыхивали и гасли проблески стробоскопа и цветные светлячки иллюминации — катамаран «Рапан» с ночной дискотекой на палубе вышел на свою очередную, трехчасовую, болтанку по волнам.

— Веселятся, наверное, — задумчиво произнес Серега, смотревший туда же. — И Ленка там моя сейчас, тоже…

Я кивнул. Серегина благоверная работала на вышеупомянутом катамаране официанткой, причем зарабатывала, к его искренней досаде, гораздо больше его самого, работая только ночами. Напарник с ума сходил каждый раз, когда она уходила на смену — будучи от природы жутко ревнивым и неспокойным, он каждый раз рычал от злости, представляя, сколько алкоголизированных и наглых «золотых мальчиков», просаживающих там за вечер четыре Серегиных зарплаты, будут откровенно пялиться на стройные Ленины ножки, глубокий вырез униформы, отпускать пьяные сальные шуточки и пытаться ухватить за ягодицу…

— Они мне сказали хелни — я и хелнул, — поддержал разговор пациент.

— Да что хернул-то? — не выдержал я. Не то, чтобы меня сильно интересовали подробности, но надо же как-то отвлечь Серегу от грустных мыслей.

Вася замолчал, переваривая вопрос, и неожиданно ответил:

— Фо-фо! Яйца, фо…

— Какие еще яйца?

— Фвои.

Мы переглянулись.

— Стоп, Васек, еще раз — кому ты что хернул и когда?

— Они сказали — хелни…

— Это мы уже слышали! — перебил Серега. — Что ты там с яйцами сделал?

Больной промолчал, пожевал губами.

— Нееее…

— Сережа, — тихо сказал я. — У меня вдруг появились очень поганые мысли. У тебя тоже?

— У меня тоже. Ну-ка, щелкни свет!

Он, чертыхаясь, принялся разматывать вязки, фиксирующие больного к носилкам. Мы вдвоем, я — придерживая, он — толкая, перевернули Василия на спину, после чего я уперся коленом ему в грудь, сдерживая возможные акты агрессии, пока Серега в тылу, зло сопя, расстегивал пуговицы на грязных джинсах больного.

— Ты когда мылся в последний раз, обормотина? — донеслось до меня. — Если от тебя что-то подцеплю, дом свой продашь, чтобы я… аа-а-а-а, Антоха!!

Я рывком повернулся, ожидая увидеть коварный финт ногами бывшего самбиста, снова травмировавшего моего напарника, — но увидел целого и невредимого Серегу, с выпученными глазами, тычущим трясущимся пальцем в область паха больного.

— Вот… вот же твою мать… да что же это такое, а?!

Следуя указующему персту, я опустил глаза — и сглотнул, не веря им. Все бедра психбольного, а также внутренняя поверхность джинсов были покрыты толстой темной коркой засохшей крови, да так обильно, что ткань заскорузла и с трудом гнулась. Мошонка была распорота чем-то острым и казалась сдувшейся с одного бока, потому что яичко там отсутствовало, и, судя по тянущимся в область колена, чудом не разорвавшимся сосудам, находилось где-то там.

— Мама моя дорогая, — проблеял я. — До-октор! Анна Викторовна!!

В окошке показалось лицо нашего врача.

— В чем дело?

— У нас ЧП — больной себе яйца распорол…

Машина остановилась, Викторовна торопливо перебралась в салон, разматывая тонометр. Впрочем, в панику не впала — то ли у нее, как у женщины, отсутствовала чисто мужская реакция на такую травму мужского достоинства, то ли, что наиболее вероятно, с чем-то подобным она уже сталкивалась.

— Давление держит, — сухо сказала она, вынимая из ушей дужки фонендоскопа. — Тонометр оставляю, контролируйте гемодинамику каждые пять минут. Будет жаловаться на боль — наркотики оставляю тоже. Руками попрошу ничего там не трогать, если у вас нет в кармане, случайно, диплома хирурга.

Мы, словно в ступоре, пялились на абсолютно спокойно лежащего больного, краем уха фиксируя хлопанье двух дверей.

— Николай Павлович, первая больница, приемное, — донесся ровный, словно ничего и не случилось, голос врача. — Быстро, с мигалкой. В пробках не стоим.

Машина рывком дернулась с места, заставив нас схватиться кто за что. Палыч, вероятно, проникся ситуацией, раз превысил свой обычный скоростной барьер и даже не поинтересовался, какие, на ночь глядя, могут быть пробки.

— Они мне сказали — хелни… — осклабился Василий, смотрящий на меня невинным взором праведника.

— А ты и послушался, дурачок, — печально сказал я. — И разворотил себе спермокомбинат. Бедолага.

— Не завидую тебе, когда придешь в себя, — поддакнул с крутящегося кресла Серега. — По мне, так лучше бы тебе и дальше дурковать, Вася. Честное слово…

Машина неслась по пустой трассе, разбрасывая синие дрожащие огни мигалки на задремавшую в теплоте летней ночи окрестную зелень и мокрые морские камни.

* * *

Я втянул в себя дым, закашлялся и сплюнул горькую слюну на газон. В темноте передо мной мерцал экран сотового телефона, и одиннадцать цифр, которые я невесть когда уже успел набрать. Большой палец лежал на кнопке вызова, но нажать ее я так и не решался.

Мы стояли в пустом по ночному времени дворе первой больницы, куда привезли нашего незадачливого тренера по самбо. Серега и Анна Викторовна отсутствовали, находясь в приемном, а я, отговорившись малой туалетной надобностью, сбежал сюда, на подножку машины, где и сидел в данный самый момент, пялясь в телефон и судорожно соображая, с чего начать разговор, которого я желал больше всего на свете и которого больше всего на свете боялся. Хотя, казалось бы, после недавнего кувыркания с агрессивным Василием меня уже ничто не должно испугать…

Ночь была прекрасна, насколько может быть прекрасной летняя ночь в курортном городе. Первая больница размещалась на пологом склоне невысокой горы, занимая корпуса, некогда принадлежащие сгинувшему в смутных годах перестройки санаторию, поэтому пейзаж вокруг был сплошь санаторный, лишенный казенной практичности и официальности, которая прет изо всех щелей в той же «тройке», придавая ей неприятное сходство с тюремным блоком. Четыре здания, в которых размещались отделения стационара, были окружены выхоленными пальмами, густыми зарослями рододендрона, олеандра и кустами остролиста; клумбы, которые во множестве встречались на извитых дорожках, соединяющих корпуса, были выложены морским камнем, ракушками рапа-нов и отполированными морем кусочками зеленого стекла, сверкавшими днем, как изумруды. Ночью, конечно, это все было скрыто сумраком и не бросалось в глаза, но запах, источаемый цветами, приятно щекотал ноздри, в такт теплому ветерку, слегка отдающему солью моря, шумевшего где-то внизу, за длинной чередой фаланг кипарисов. Небо искрилось мириадами звезд, слегка подернутыми шалью легких облачков, освещаемых огромной луной, которая уже прочно заняла место в зените, изливая свой призрачный серебряный свет на спящий город. Воздух звенел от песен сверчков и лягушек, обитавших в поросшем кувшинками пруду, где некогда плескались золотые рыбки.

Нажать кнопку было нетрудно, начать разговор… мда. Вот тут и возникает неприятная заминка. О чем разговаривать, зачем, черт побери, вообще, она хочет со мной говорить? То, что между нами было, уже прошло, и, хотя и причиняло, чего кривляться перед собой, боль, уже потихоньку забывалось. Кристина вышла замуж, родила, ушла со «Скорой»… да какого дьявола она вообще мне написала? Я в бессильной злости на нее и себя хватил кулаком по колену.

Ладно, предположим самое сладко звучащее — развод и девичья фамилия. Допустим. И что, сразу решила вернуть старое, а я так удачно подвернулся, в качестве запасного аэродрома. Неплохо, ничего не скажешь. Всегда уважал предусмотрительных. Сразу видно, что о будущем она подумала заранее, и ребеночек не останется без отцовского присмотра, опять же. Против воли я зло усмехнулся. Нет, я не злорадный человек, но и ангельскими крылышками не снабжен с рождения. Месть, конечно, удовольствие низменное и порицаемое моралью, но — удовольствие, и какой-то момент я задержался на этой мысли, смакуя ее. Ах, как приятно, черт побери — классическое «за что боролись, на то и напоролись», эталонный вариант, квинтэссенция…

Громко стрекотал сверчок, притулившийся где-то в кустах рядом с машиной. Слишком громко, так, что мешал думать.

Я вскочил, разминая затекшие уже от сидения ноги. Нет, вряд ли, вряд ли и совершенно нереально то, что я только что предполагал. Кристина не тот человек, от которого сбегают, хоть налево, хоть навсегда. Да и, чего греха таить, я узнавал в свое время о ее нынешнем муже: любит искренне, на работу и с работы возит, холит, лелеет, денег не жалеет, сукин сын, блатной бабушки внучек, гаденыш упакованный… Так, стоп! Не туда меня понесло, совершенно не туда. Скорее всего, ситуация примитивнее устройства вилки. Девочка просто хочет жить в душевном комфорте и с собой, и со своей совестью. То есть, если вкратце — бросив меня после всего, что у нас было, теперь хочет остаться белой и пушистой, а все ее желание поговорить не более, чем банальное «давай останемся друзьями». Да, вероятно, все именно так и есть. Ну, что же, похвальное желание, и инициатива похвальная. Правда, не могу сказать, что в моей израненной душе она нашла хоть один одобрительный отклик.

Отшвырнув сигарету, я пнул сухую ветку, кстати попавшуюся на дороге, так, что она подлетела и с громким шорохом врезалась в листву куста. Сверчок замолк. Вот и отлично. Сейчас позвоню, не проблема, спокойно, насколько позволит воспитание, выслушаю ее лепет и подведу итог. Как сказал кто-то из юмористов: когда общаешься с любимой женщиной, главное — не сорваться на крик. Или как-то так. В любом случае, а в моем конкретно, это высказывание как нельзя более актуально.

На дисплее телефона высветилось «Идет набор номера». Мельком я обратил внимание на время — половина третьего ночи — и лишь хмыкнул. Ничего, сама просила. Мой сон, испарившийся после ее сообщений, ее, судя по всему, мало взволновал.

— Да, алло? — раздался голос Кристины. — Ты, Антон?

— У тебя же номер записан. Я.

— Как твои дела?

Против воли я поднял глаза к звездному небу:

— Время — полтретьего ночи. Тебя сильно мои дела интересуют? И, кстати, какие из них интересуют больше всего? Сегодняшнее дежурство или вся моя жизнь после того, как ты замуж вышла?

— Зачем ты так говоришь?

С большим трудом я подавил ругательство, уже рвавшееся наружу.

— Ладно, будем считать разговор состоявшимся. Пока, Кристина.

— Подожди! — Мне не показалось, она закричала. — Не клади трубку! Пожалуйста!

Я молчал, прижимая телефон к щеке, чувствуя, как яростно колотится мое сердце и приливает кровь к голове. Такого не было, чтобы Кристина хоть раз меня о чем-то просила, употребив «пожалуйста». Никогда такого не было.

Мы молчали, слушая дыхание друг друга. Легкий фон, шедший из динамика, давил, мучил, истязал, словно грохот водопада, словно вой падающей бомбы. Мы молчали — она не решалась сказать то, что хотела, я — потому что мне сказать было нечего. С моря настойчиво трепал волосы все усиливающийся бриз, даже сюда донося слабый запах соли и водорослей, которыми завален был пляж после недавнего шторма. С неба лила серебро луна, настолько яркая, что я даже видел свою тень, неуклюжим карликом спрятавшуюся у меня под ногами.

— А помнишь, как мы на пляже сидели? — неожиданно даже для себя самого прошептал я. — Ночь, луна, прибой, сосны шумели на берегу. Закат встречали и электричку прозевали… Пешком домой шли по шпалам.

— Я ногу тогда подвернула. Ты меня до дороги тогда на руках нес, — едва слышно раздалось в ответ. — Помню. Я еще плакала тогда. Мне себя было жалко… и тебя было жалко, ты же устал меня тащить.

— Устал, — слабо усмехнулся я. — Я даже не думал об усталости тогда. Думал, только бы донести, думал, как бы самому не грохнуться, чтобы тебе больно не сделать, думал, только бы машина хоть какая-нибудь проехала мимо. О чем угодно я тогда думал, только не об усталости.

— Ты меня берег, я помню.

Словно его пнули, снова очнулся сверчок, разразившись дикими, как будто предостерегающими от чего-то, трелями. Вслед за ним очнулся и я.

— Кристина, зачем это? — Проклятье, вопрос прозвучал почти молящим тоном. — Зачем вспоминать то, что было давно, и то, что уже не вернуть?

Она помолчала.

— А ты хотел бы… вернуть?

Ощущение было такое, что меня окатили сверху ведром ледяной воды. Всколыхнуло меня всего, до дрожи в руках, до испарины на лбу. Господи, неужели мне это не померещилось? Неужели Кристина, та самая Кристина, которая всего каких-нибудь два года назад, когда я, унижаясь, буквально молил ее вернуться, разве что на коленях не стоял, спокойно отвечала «Нет, все кончено» — неужели она произнесла это?

— Ты думаешь, что говоришь?

— Ты не ответил.

Голос был почти требовательный.

— А какого ответа ты от меня ждешь?

— Правдивого. Ты хочешь, чтобы я вернулась?

Несмотря на ночь, у меня потемнело в глазах. Таким тоном не спрашивают, таким предлагают.

— Что с тобой случилось? У тебя муж, ребенок, семья — и ты вдруг говоришь такие вещи? Может, я не знаю чего-то, что мне стоит знать?

— О чем ты?

— Не знаю, о чем я! — Вопреки первоначальным намерениям мой голос взлетел на два тона вверх. — Не знаю! Может, брак твой фиктивный был, может — ребенок чужой или вообще ненастоящий, может — муж твой инопланетянином оказался и к себе на Альфу Центавра вернулся? Или, может, я все эти два года в летаргическом сне провалялся, а наше с тобой расставание мне приснилось? Ты меня бросила сразу и бесповоротно — а теперь предлагаешь все вернуть, хотя сама же говорила, что отношений наших больше нет и быть не может! Что случилось, Кристина?

Тишина была гнетущей, почти осязаемой.

— Не знаю… — тихим, едва слышным шепотом наконец произнесла она. — Я сегодня… и за два дня до сегодня… и еще раньше… увидела тебя, и внутри все как переверну лось. Дома как сама не своя хожу, только о тебе мысли, о том, как ты улыбался, о том, как злился… обо всем. Я два дня не спала, все ждала смены — потому что тебя ждала. Вас до обеда не было, я уж извелась — мысли всякие, заболел, может, не вышел, сменами поменялся… А потом ты приехал, я… не могла просто не выйти. Дурочка, да? Отделение бросила, к тебе выбежала, хотя Ленка уже спустилась…

Я молчал.

— Сначала даже подумала — может, приворожил ты меня чем-то, — с легким нервным смешком продолжила Кристина. — Не бывает же такого, чтобы так вот сразу… как волна накатила… Я уже несколько дней не сплю. Не могу спать. Я… я понимаю, дура я, идиотка, кретинка безмозглая, что тогда от тебя ушла — я это все понимаю, все-все понимаю! Не знаю, что меня тогда заставило так… Испугалась я, наверное.

— Испугалась? — Мой голос был хриплым, как у старика. — Чего?

— Не знаю. Ты меня слишком любил… слишком, понимаешь?

— Нет, не понимаю.

— Сильнее, чем я тебя. У меня к тебе чувства были тогда, но… не такие сильные, как твои. Они… созреть были должны, подрасти, а ты слишком сильно на меня давил. Ой, я снова глупости говорю, да?

Передо мной неведомо когда оказался борт нашей «газели» — оказывается, за разговором круг целый описал. Я, закрыв глаза, прислонился лбом к его прохладному, сильно пахнущему дорожной пылью и машинным маслом, железу. Глупости? Ты не глупости говоришь, ты меня сейчас просто убиваешь, девочка. Каждым своим словом. А заодно — красиво, чего греха таить, сваливаешь вину с себя на меня. Ведь я ж тебя уже жалею почти, уже готов носом захлюпать и объятья тебе распахнуть, в ноги упасть, все простить и забыть! Разве нет?

— Кристина, — произнес я, прерывая ее.

— Да, Антошка.

— Ты меня так никогда не называла. И знаешь, что я терпеть это не могу.

— Прости, пожалуйста.

Второе «пожалуйста» за шесть лет нашего знакомства. Я помолчал, собираясь с духом.

— Что, если я скажу — да, я хочу, чтобы ты вернулась? Что будет тогда?

— Я вернусь, — тут же ответила Кристина. — Завтра же.

Господи, хотелось кричать в эту глупую звездную ночь, слишком красивую для той дряни, которая в ней происходила!

— А муж? — сдерживаясь, спросил я. — Он как?

— Он поймет.

Опять же без заминки и раздумий. Все, видимо, было уже решено заранее. И муж, думается мне, еще не в курсе, что он поймет. Как в свое время, наверное, был не в курсе о том же самом я.

— Ребенок?

— Если хочешь, я его оставлю мужу. Ему еще и года нет, меня он помнить не будет. Я не хотела его, это Кирилл хотел. И его родители. Они о нем позаботятся, я знаю.

Сначала у меня возникло ощущение того, что я внезапно оглох — так вдавило барабанные перепонки, словно я внезапно оказался на очень большой высоте. Во рту пересохло, в горле — сдавило, холодный адреналиновый озноб шарахнул по коже, заставив желудок болезненно сократиться. Да… такого вот я вообще не ждал. Тем более от человека, которого когда-то боготворил.

— Антон! — ворвался в мои уши ее голос. Голос, который не вызывал у меня теперь ничего, кроме отвращения. — Что ты решил?

Что я решил? Что я могу решить в такой ситуации?

— Кристина.

— Да?

— Скажи, а когда тебе твой муж два года назад предлагал уйти от меня, ты так же легко согласилась? Не колебавшись ни секунды?

Эта тишина была долгой, слишком долгой, даже пугающей.

— Значит, не хочешь?

Не дай бог тебе, девчонка, знать, как я сейчас хочу! Просто не знаю, чего хочу больше — придушить тебя за сказанное, или придушить себя — за глупость и за то, что был слеп столько лет.

— Давай договоримся так. — Со стороны казалось, что вместо меня говорит чужой, незнакомый мне человек. У меня, по крайней мере, никогда не бывает такого мерзкого голоса. — Ты слушаешь?

— Да, слушаю.

— Ты права была в одном. Я слишком сильно тебя любил. Слишком настолько, что, боясь тебя потерять, не думал ни о себе, ни о тех, кому я дорог. Это было очень больно. Поверь опыту. Но больно было тогда только мне, хоть я и не заслужил этого.

— Я…

— Я люблю тебя. — Эти слова казались чужими, горькими, жгущими язык. — Любил тебя тогда и люблю сейчас. И, наверное, буду любить всегда. А если не всегда — то очень долго… Но если ты сделаешь еще раз больно так, как сделала мне — мужу, сыну, кому угодно… я клянусь — я сделаю все, чтобы тебя уничтожить. Все, что только в моих силах. Ты меня поняла, Кристина?

В ответ мне унылой вереницей зазвучали частые гудки отбоя. В тон им где-то ухал филин. Вот так. Поговорили.

Я, не открывая глаз, жался лбом к холодному металлу машины. Чувство было премерзкое, словно мне только что пришлось залпом выпить стакан какой-нибудь дряни, вроде той, что литрами лакал наш утренний клиент Альберт. Неизвестно чего хотелось — то ли смеяться, то ли выть на эту дуру-луну, что издевательски ярко, слишком ярко, просто предательски ярко светила в эту ночь. Настолько ярко, что дорожки слез блестели, искрились и переливались в ее свете.

— Антон? — Ну, разумеется, Серега. И, разумеется, все слышал.

— Я в норме, — пробормотал я, не оборачиваясь. А, впрочем, какого черта? Повернувшись, я громко шмыгнул носом, резко проведя тыльной стороной ладони по лицу.

— Что, вызов дали?

— Не знаю. Может, и нет, Викторовна сейчас общается — вроде звонит мать какого-то. Ты-то как?

— Каком кверху. Работать смогу, если ты об этом.

Мы помолчали. Невидимые лягушки в далеком пруду вдруг взорвались воплями, словно в этот самый пруд вдруг кто-то ткнул оголенным проводом под напряжением. Им-то что, ори, хоть сорви глотку, природа все стерпит. А мне вот по должности не положено.

— Узнал, что она хотела? — не выдержал напарник.

— Она, Сереж, сама не знала, что она хотела. И хотела только, чтобы я за нее это знал.

— А… — неопределенно протянул напарник. — Я просто подумал, может — проблемы там какие, помочь надо…

— Ни хрена ты не подумал. Просто, как обычно, в чужие дела по самые уши влезть норовишь.

— Да… — От возмущения у Сереги аж сперло в горле. — Да на черта мне…

Я пихнул его в плечо, улыбаясь сквозь еще не высохшие слезы.

— Шучу я, дружище. Шучу. Такие вот шутки у меня дурацкие. Сам знаешь, на какой бригаде работаю.

— За такие шутки в зубах бывают о-очень большие промежутки, — пробурчал, но незлобливо напарничек, сжимая для наглядности кулак. — Вот таких вот размеров.

Раздались шаги, и из-за машины появилась Анна Викторовна.

— Готовы, любезные?

— К чему? — хором взвыли мы. — Опять дальняк?

— Опять, опять. Первичный больной, я у него еще не была. Село Верховское, улица Труда, в самом центре. Хоть по лесу на этот раз бегать не придется, можете возрадоваться, если есть желание.

— А что там? — сумрачно поинтересовался Серега, открывая дверь «газели». — Алкаш опять очередной?

— Да вот и не знаю, что там, — вздохнула врач. — Вызывает мать, внятно объяснить не может, плачет только. Придется ехать, куда деваться…

— Милиция? — с надеждой вопросил я.

— Ага, на каждом перекрестке по взводу ОМОНа. Нет милиции, мальчики, и не будет, видимо, — там один участковый, и тот днями. Уже созванивалась. Так что надежда мне только на вас. Если, конечно, вы снова дурака не сваляете.

— Сваляем, — пообещал я, забираясь в салон вслед за Серегой. — Ох, как мы его сваляем, вы заглядитесь просто, слово фельдшера.

Машина завелась, несколько раз конвульсивно дернулась и стронулась-таки с места, но настолько нехотя, что ее при желании можно было заподозрить в единомыслии с нами и нашем нежелании тащиться на очередной, у черта на куличках находящийся, вызов. Село Верховское, будь оно неладно — полтора часа не самого лучшего качества дороги туда, когда тебя на каждой живописной выбоине подкидывает на полметра, и столько же обратно с незнакомым больным, неизвестно как себя поведущим в дороге.

Не считайте меня трусом, но не люблю я такие вот вызовы. В первую очередь — за их неопределенность и опасность. От тех пациентов, с которыми ты имел уже дело, ты хотя бы знаешь, чего ждать и как с ними общаться: на кого прикрикнуть, с кем просто поговорить, кого обмануть, а кого сразу, в четыре руки, на пол и вязать, пока не успел среагировать, а то и вообще проснуться. Новый больной, конечно, может оказаться худосочным пугливым юношей, астено-невротично закатившим скандал с битьем посуды и размазыванием соплей, но может быть и трижды герой России, у которого за плечами секция рукопашного боя, спецназ и служба в горячих точках — были прецеденты. На такого и десятерых таких, как мы, не хватит.

Впрочем, если честно, в данный конкретный момент мне было глубоко наплевать, что нас ждет на этой улице Труда, будь она неладна — пусть хоть реинкарнация Брюса Ли, вооруженная арсеналом персонажа из игры «Qиаке». Настроение было — хуже некуда. К чувству гадливости, которым моя душа была полна уж по самое горлышко, примешивалась легкая грусть и, как ни странно, облегчение. Наверное, что-то похожее чувствует человек, всю свою жизнь поклонявшийся Великому Духу Грома и Молнии, а потом вдруг узнавший о существовании электричества. Богиня оказалась каменным идолом, холодным, мертвым и пустым изнутри. Нет, мне не было ее жаль. Странно, но даже себя в этот момент жаль не было. Почему-то в душе было больнее всего из-за тех лет, которые я посвятил совершенно не тому человеку. Три года — достаточно серьезный срок, чтобы привыкнуть, даже если два из них ты был в качестве брошенного на обочину окурка. Мне было больно, тоскливо, до невозможности невыносимо — но даже в тот момент я не переставал о ней думать. Даже в тот момент я любил ее, предавшую меня по неясной для меня причине, просто так, без предупреждения, просто поставившую перед фактом, что в ее жизни есть другой и этот другой для нее важнее, чем я, со всеми моими чувствами, желаниями и планами на будущее. Так было — до сегодняшнего разговора. Но теперь, легкость, с которой эта девочка собиралась бросить искренне любящего ее человека, да что там — совершенно искренне, насколько это вообще возможно, любящее ее маленькое существо, плоть от плоти ее, просто ради банального «я передумала» — она просто ошарашила. Против воли меня передернуло. Господи, в какое же болото я чуть не вляпался в свое время? Наверное, от этого и стало легче. Теперь можно спокойно жить, потому что невозможно терзаться муками любви в адрес человека, которого ты искренне презираешь.

— Серег!

— Чего? — недовольным голосом отозвался мой напарник, успевший придремать на носилках.

— Знаешь, а я и вправду болван.

— Это уже давно известный факт. Ты меня для этого разбудил, что ли?

— Нет, просто хотел спросить — ты хорошо спишь? Если да, то спи быстрее, нам еще час ехать.

— Ну, с-скотина! — простонал Серега, со скрежетом носилочным пытаясь дотянуться до меня, дабы стукнуть кулаком по ноге. — Убью без всякой жалости!

— Жалость — это то, что выдается тебе с дипломом, Сергий, — наставительно сказал я, уворачиваясь и стукая его свернутыми в трубочку картами вызова. — Даже убивать ты меня обязан, по функциональным обязанностям, с глубокой скорбью и слезотечением.

— Отвали, кретина кусок! — Все, раз уж он повернулся спиной, теперь будить его бесполезно. И небезопасно.

— Ладно, брат по слабоумию, спи спокойно, я отомщу за твой героический сон, — примирительно произнес я, пересаживаясь с крутящегося кресла на лавку у двери. Прохладный ночной ветер, несущий смешанные запахи пыли, машинного масла и цветущей акации, заскользил по моим щекам, высушив последние остатки непрошенных слез. Я подставил ему лицо, зажмурился, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

Все. Прощай, Кристина. Прощай навсегда. Будь ты неладна…

* * *

Мне не понравился подъезд. Сразу. Вид у него был какой-то угрожающий, нелюдимый, как у пещеры сказочного людоеда, даже внешний облик которой достаточно хорошо характеризует своего обитателя. Нет, черепа и обглоданные кости по периметру не валялись, да и сам дом был ничего; по крайней мере, в темноте ночи если и были у него какие-то изъяны, они не были сильно заметны — три темных этажа, одинокий фонарь над одним из двух подъездов, палисадники под окнами, заботливо огороженные всякого рода арматуринами, гнутыми трубами, радиаторами отопления, отслужившими свое, да и просто палками, стянутыми проволокой, дабы импровизированный забор не растащили. Перед освещенным подъездом даже присутствовала лавка, на двух монументальных чугунных тумбах, с гнутой спинкой из брусков, краска на которых была ощутимо вытерта в тех местах, которые обычно имели контакт с сидячей частью местных обывателей. Нормальная картина среднестатистического патриархального дворика. Увы, наш подъезд кардинально отличался от своего соседа. Во-первых, в нем отсутствовала дверь. Не то, чтобы полностью, но тот ободранный дощатый скелет, уныло обвисший на единственной петле сверху, за нее считаться не мог даже из вежливости. Во-вторых, лампа над ним не то, что не светила, она отсутствовала, как отсутствовал и кронштейн, на котором она в идеале должна была крепиться. Особенно это подчеркивалось тем, что света в подъезде тоже не было — видимо, его обитатели были ярыми противниками освещения подъезда в темное время суток и не искали легкого пути к своим квартирам после захода солнца. В-третьих, из подъезда несло какой-то кислой, отвратной вонью, сходной с той, которая наводняет воздух в тех местах, где стоят мусорные баки. Что-то невыносимо гадливое вызывало это сочетание внешнего вида и запаха, открывшееся перед нами, тяжело выбирающимися из машины. Половина пятого утра, самое рабочее время. Серегу я еле растолкал, выслушав в свой адрес массу интересных слов и словосочетаний, поражающих новизной и оригинальностью конструкций; да и сам, чего скрывать, зевал с периодичностью одного раза в две секунды, тер глаза и всячески выражал свое недовольство и временем, и вызовом, и сменой диспетчерской, и всей их родней, и родней их родных, а так же прочими родственниками — пока Анна Викторовна не цыкнула. Иногда она нам спускает крепкие словечки, но это был не тот случай, видимо.

— Этаж третий, разумеется? — кисло спросил Серега, поправляя вязки в кармане робы.

— Ты удивительно догадлив, мой недалекий друг, — подтвердил я, вглядевшись при свете лампы здорового подъезда во врачебный почерк на карте вызова. — Третий.

— Не пятый только потому, что тут пятого нет, — злобно сплюнул напарник. — Как же вы все задолбали, кто бы знал…

— Хватит ныть уже! — вспылила Анна Викторовна. — Хуже баб, честное слово. Или мне самой за ним идти?

Мы хором замолчали. Да, умеет она рты затыкать, этого у нашего психиатра не отнять. Тем более уж кому-кому, а ей в ее сорок с длинным хвостиком куда тяжелее работать в таком режиме. Вздохнув с оттенком душераздирательности, мы зашагали в темноту подъезда, заранее готовясь чертыхаться. Странно, но не пришлось — куч мусора под ногами не попадалось, крысы в щиколотки не впивались, а на дверях квартир, что вообще нонсенс, даже были номера, хоть и написанные вкривь и вкось, но вполне читаемые при свете зажигалки. Тяжело ступая, мы остановились перед дверью с номером 22. Дверь была приоткрыта, сквозь получившуюся щель в подъездную темень проникал тускловатый свет, который, судя под его дрожанию, вряд ли принадлежал электрическому источнику освещения.

— Входим? — шепотом спросил Серега.

— Аккуратно, мальчики. Больной первичный.

— Ясно, — пробормотал я. — Сереж, я первый, ты прикрываешь.

Вопреки ожиданиям, дверь не заскрипела и довольно тихо открылась внутрь, впуская нас, старающихся ступать неслышно, с носка на пятку, в короткую прихожую. Перед нами открылась небольшая комната, тесно заставленная мебелью, настолько тесно, что места в ней для танцев вприсядку точно бы не нашлось, если бы в нем и них возникла необходимость. Напротив дверного проема — сервант, захламленный всякими статуэтками и различными рюмками-графинами, его с двух сторон сдавили два здоровенных шкафа, забитые, судя по незакрывающимся дверцам, по самый максимум и еще немного сверх оного. Справа от них стоял круглый стол, также страдающий недостатком свободного места, увенчанный толстой свечой, испускавшей дрожащий, неровный свет, делавший лицо сидящей за столом пожилой женщины маской ведьмы. Слева… а вот слева на разложенном для спанья диване сидел худой мужичок, в майке и шортах, угрюмо глядящий себе под ноги и периодически сплевывающий прямо перед собой. Плевал он, судя по блестящей на полу лужице, уже не первый десяток раз. Старушка молчала, не возмущаясь подобным поведением, лишь слезы стекали по ее морщинистым щекам. Было тихо, только где-то капала на что-то металлическое вода да иногда сухо постреливала свечка.

— Доброй ночи, — произнес я, входя в комнату.

Сидящие синхронно повернули головы. И начался полный дурдом.

Что было, я помню смутно. В комнате заметался дикий вой, изданный старушкой, и бешеный рев, принадлежащий глотке любителя плевать на пол. Он вскочил, словно подброшенный пружиной, и метнулся по дивану назад:

— ААААА, БЛЯЯЯЯЯЯДИИИИ!!!

Серега, растопырив руки, загородил собой дверь, я метнулся к окну, предупреждая возможное желание нашего больного поиграть в Икара — были прецеденты.

— ПОРВУ, ПАДЛЫ!!! ПОРВУУУУ!!!

Мы синхронно двинулись к нему, сжимая в клещи с двух сторон. Тактика отработанная — на кого-то из двух он кинется в любом случае, тогда задача второго — вовремя перехватить его, страхуя напарника. Я вынул вязки из кармана, наматывая их на руки. Обычно роль приманки выполняю именно я, благо Серега поздоровее. Еще шаг к напружинившемуся пациенту, исходящему матерными воплями… еще один… еще…

— АРРРРР! — диким тигром взрычал больной, прыгая на Серегу с выброшенной вперед ногой. Напарник к такому был готов, ногу пропустил и коротким тычком в грудь сшиб клиента с ног (очень удачно, на диван, не покалечится уже), сам навалился сверху, пытаясь обездвижить мельтешащие в поисках жертвы конечности:

— Антоха, давай!

Я растянул вязку, собираясь перекинуть ее через шею пациента, когда старушка, до этого не прекращавшая неразборчиво завывать, вдруг с диким криком «Не трогай!» коршуном кинулась на меня, вцепившись мне в левую руку. Свеча, получив толчок перекосившимся от ее маневра столом, падающей звездой рухнула вниз, погрузив комнату во мрак.

— Да какого черта?! — рявкнул я, пытаясь отодрать от своего предплечья неожиданно цепкие пальцы бабульки. Не получалось. Именно в этот момент раздался отчаянный Серегин крик, грохот, хруст поломавшихся ножек дивана, а следом — ослепительный в темноте удар мне в лицо. Правый глаз словно взорвало белой вспышкой боли. Я смутно ощущал, сквозь мгновенно накатившую тошноту и слабость, что лежу на полу и кто-то, неизвестно зачем, хватает мою правую руку, крепко хватает и резко рвет вверх. А дальше была такая боль, по сравнению с которой предыдущая мне показалась легким зудом от царапины.

Сколько я пролежал без сознания, я не знаю. Видимо, недолго, потому что, очнувшись, услышал, словно сквозь толстый слой ваты, громкие ругательства, производимые голосом моего напарника и звуки тупых, тяжелых ударов, сыплющихся на кого-то, отчаянно верещащего нечто нечленораздельное.

— Убью… сука… убью… тварь… убью! — хрипло ревел Серега, раз за разом поднимая и опуская кулак. Я с трудом поднял голову. Правый глаз затек и не видел и вообще, казался чужеродным, онемевшим образованием на лице. В свете вновь зажженной свечи, которую держала Анна Викторовна, я увидел лежащего больного, бешено дергающегося в такт Серегиным ударам, и мечущуюся на коленях старушку, то пытавшуюся схватить кулачище напарника, то лежащего пациента, то теребящего мою ногу.

— Хватит… Серег… — с натугой произнес я. В голове шумело, перед глазами все плыло и казалось ненастоящим, словно происходящим не со мной. А еще у меня очень дико болело плечо.

— Отвали! — рявкнул напарник на бабульку, снова пытавшуюся вцепиться в него. — Одного уже покалечила, мать твою в душу, дура старая!

— Сергей, — одернула его врач, но как-то слабо и неуверенно.

— Антох, ты как? — опустился передо мной на колени мой напарник.

— Больно. Рука. Глаз. Что с ней?

— Видимо, вывих, — зло выдал Серега и длинно выругался. — Эта ж башкой стукнутая тебе вовремя под руку сунулась!

— Сыноооооооок! — провыла бабуля, переключаясь на меня. — Уууууу… простииии, все понимаюююю, ты же тоже чей-то сыыыыын!

Понятное дело, причинить боль мне она не желала, но ее рывок за ногу отозвался вспышкой в травмированном суставе, да такой, что я заорал. Гораздо громче, чем ожидал от себя. Серега, не церемонясь, схватил ее за шиворот и отволок в сторону — на ноги виновница торжества вставать не собиралась.

— Отвали от него, сказал!

Было очень больно. Рука не слушалась и даже не ощущалась, словно ко мне привязали муляж — вроде тех, на которых мы в свое время тренировались делать инъекции в училище. А плечо просто горело огнем, боль растекалась липкими щупальцами в разные стороны, сплетаясь в пульсирующий клубок где-то на спине, в районе лопаток. Тошнило, кружилась голова, комната казалась подернутой какой-то зыбкой пеленой.

— Я сейчас давление… завалю, Сереж, — хрипло произнес я, чувствуя, как силуэт моего напарника куда-то уплывает.

Как я снова потерял сознание, не помню. Как-то незаметно это произошло, словно на короткое время задремал. Очнулся от боли, которая не только не прошла, но стала еще сильнее, еще злее, просто драла искалеченный сустав железными зубами. Левая моя рука была стянута жгутом, а в вене уже была игла шприца.

— Промедол?

— Трамал, — тихо произнесла врач. — Нельзя тебе промедол с головой травмированной.

Сопя, Серега ввел препарат, периодически бросая беглый взгляд на лежащего и уже связанного пациента. Судя по тишине, тот был без сознания. Старушка нависла над ним, распластавшись над лежащим телом, как курица над цыпленком, и мелко тряслась, бормоча что-то невнятное.

— Ты герой… засранец, — прошептал я. — В одну… каску такого скрутить…

— Меньше болтай, — смутившись, одернул меня Серега, заканчивая введение и извлекая иглу. — Силы экономь, еще назад ехать.

— Еще встать надо. И… лестница. Дай руку, попробую.

Вцепившись левой в протянутую лапищу, я попытался встать. Идиот. Пожалел мгновенно. Боль вернулась, когда незафиксированная рука качнулась, словно и не девалась никуда, рванув плечо так, что в глазах потемнело.

— Шину, черт побери! — ругнулась темнота коридора голосом Анны Викторовны. — Куда ты его потащил, совсем без ума, что ли?

— Сейчас… Это… Анн-Викторовна, может, вы принесете? Я покараулю пока.

— Принесу. Не трогай его только.

Скорчившись на полу в неудобной позе, я ждал. Господи, просто не описать, как я себя в тот момент чувствовал, врагу не пожелаешь оказаться в той ситуации. Было страшно. Я чувствовал, что оказался совершенно беспомощным, чувствовал, что мне не подняться, а если и подняться, то не дойти до машины, и эта мысль просто парализовывала. А оказаться вот так вот, в дикой дали от возможной помощи — страшно. Я же медик, понимал прекрасно, что вывих, тем более — первичный, вправляет только травматолог, обязательно после рентгена, под местным, а то и под общим наркозом. Но до этого чудесного человека — как до Китая ползком. А мне больно, очень-очень больно, просто невыносимо больно, нетерпимо, страшно больно!

— Ааааааааа! — совершенно не владея собой, надрывно завыл я. В суставе нарастал отек, сдавливаемая им, головка плечевой кости пыталась вернуться обратно, где и была изначально, и эта попытка, прямо скажу, не была безболезненной. Лоб сразу покрылся холодным потом, таким обильным, что струйка его скользнула по переносице. Движения сковывало, но и движения были необязательны — боль от них не зависела. Лучше перелом, лучше сотряс, черт еще знает, что лучше, чем такое.

— Антош? — по моему лбу скользнула рука с чем-то влажным. — Вытерпишь? Трамал сейчас подействует…

— Ни хрена он не подействует… — Я не узнал своего голоса. — Давление уже… внизу где-то… сейчас отъеду просто и все.

— Не отъедешь. — Врач аккуратно, странными, непривычными для нашей Анны Викторовны, цербера всея психиатрии, ласковыми движениями отерла мое лицо.

В принципе она была права. Понемножку, полегоньку я начинал чувствовать, как боль — нет, не уходит, конечно, куда она денется из искалеченного сустава, — но начинает стихать, словно нудный осенний дождь, ослабевший вдруг, внезапно сменившийся алым, словно кровавым, небом. Так! Действует наркотик, сразу видно — в лирику потянуло. Я осторожно, стараясь не делать ничего быстро, повел головой в сторону пациента. Тот лежал тихо, связанный в кистях и даже в локтях, — Серега постарался.

— Что с ним, Анна Викторовна?

— Оно тебе сильно надо, Вертинский? — тоскливо ответила мне врач, закрывая терапевтическую сумку. — Прямо первостатейно нужная информация, что с ним?

— Да его же соплей можно перешибить. — Я немножко похихикал над этим — представил картину перешибания. — А он меня и Серого как мальчиков… что, еще один тренер по самбо?

— Если бы. Сиди уж тихо, вон Сергей идет. Сейчас будет тебе все — и сопли, и перешибание…

Было. Было очень больно, скажу честно, несмотря на плескавшийся в моей крови трамал, несмотря на то, что Серега изо всех сил старался свести на нет всю травматичность накладывания шины — и подведение ее под судорожно прижатую к телу руку, к которой я не давал даже прикоснуться сначала, и запихивание валика из свернутой наволочки под мышку, и периодическое дерганье ее туда-сюда, пока напарник, чертыхаясь, обматывал шину бинтами, то и дело собиравшимся «кольцами» по краям, мешавшими бинтованию. Уж что я никогда не делал, так это не причислял себя к истеричным мальчикам, падающим в обморок при виде царапины и визжащим дурным голосом при такой простой манипуляции, как отклеивание бактерицидного пластыря от раны, — но в данный момент мне хвастать выдержкой и стальной волей не удалось бы. Не было ее, как не было и с детства мыслимого мной и частенько примеряемого на себя образа героического юноши, стойко переносящего любые пытки, — черта с два, я кричал так, что оглушал сам себя, ругался такими словами, за которые устыдился бы в любое другое время, выл, плакал, что я только не делал… Мои коллеги все это терпеливо сносили, ухитрившись за короткий промежуток времени все же оторвать меня от пола, спустить по лестнице (Серега непрерывно щелкал зажигалкой, освещая ее дергающимся светом узкие ступени) и усадить на крутящееся кресло в машине. Да, после этого он еще и приволок больного — я даже примерно не представляю, чего ему это стоило, тащить связанного, хоть и худосочного внешне, но опасного и агрессивного больного по лестнице, больного, который непрерывно сопротивляется, орет, плюется во все стороны и даже изображает попытки боднуть сопровождающего.

Таким было мое первое знакомство с сумеречным состоянием. Не знаете, что это? Страшная вещь, поганейшая разновидность припадка эпилепсии, в ходе которого больной не теряет сознание, но и не приходит в себя, впадая в некое помрачение, пограничное между беспамятством и здравым умом, помрачение, характеризующееся злобно-тоскливым состоянием, дикой силой и приступами неконтролируемой жестокости, страшными, нечеловеческими поступками, смысла и тяжести которых больной даже не осознает. Были прецеденты, когда такой вот товарищ — тоже не особо отличавшийся шириной плеч — впал в это состояние в то несчастливое мгновение, когда за его дверью три начинающих наркомана из молодежи, похихикивая, раскуривали косячок. Услышав их голоса, он взял разделочный топор с кухонного набора, открыл дверь и порубил бедолаг буквально на куски, после чего, залитый кровью, вернулся домой и рухнул на постель. Сделанного он не помнил.

Сомневаюсь, что и наш клиент соображал сейчас, что натворил. Он был связан, лежал на носилках, прификсированный к их металлическим ребрам дополнительной вязкой, но утихомириваться даже сейчас не собирался — уже охрип, но продолжал материться так, что хотелось заткнуть уши.

Обратная дорога… наверное, даже когда я буду умирать, я не забуду ее. Это был целый час адской, ничем не облегчаемой боли, час тряски по колдобинам, час страданий, час просто нечеловеческого издевательства над моим состоянием. Впрочем, я был не единственный, кто ощущал на себе прелесть и комфорт отечественного производного автопрома, используемого в санитарных целях, — просто сейчас ощущал это на себе. Господи, что же за кретин поставил такие машины на «Скорую помощь»? Чем он думал, каким местом, какой частью своего спинного мозга, когда разрешил эти телеги использовать для перевозки людей с болевым синдромом? Его бы так… на нашу бригадную «газель», с передним вывихом плечевого, без обезболивания, да по кочкам, сукиного сына, по ямам, по колдобинам, чтобы, тварь, орал от боли, захлебывался чтобы, в кому валился, гнида!

Сквозь наркотический и болевой дурман я зло, сипло рассмеялся. Прозвучало это, наверное, жутко, потом как Серега тут же, отвернувшись от пациента, осторожно взял меня за запястье, проверяя пульс.

— Держишь давление-то?

— Держу… кажется, — с натугой отозвался я. Мерзкая соленая струйка скользнула по верхнему веку. — Или нет… уронил, вроде под… носилки закатилось, глянь…

— Вот дегенератина, — растрогался напарник. — Никакого внимания к серьезности проблемы.

— Да я терплю, Сереж… терплю… вот только, честно, не хватит меня… надолго.

— Завалю, тварь вонючая! — донеслось с носилок. — На хер голову…

Обернувшись и наклонившись над лежащим, Серега коротким хлестким движением руки врезал ему под дых. Тот осекся на полуслове, заходясь во внезапно возникшем приступе удушья.

— Я ему устрою веселую ночь в отделении, — пообещал напарник. — Не переживай. Есть кому поручить.

— Да не надо, Сереж. Кому… легче это этого будет?

— Может, ты и прав, — неохотно согласился он. — Ладно, посмотрим.

— Нечего тут… смотреть…

Ярко горящий диск лампы направленного света, горящей над носилками, внезапно моргнул, скакнул и вытянулся длинной огненной полосой, отливающей всеми цветами радуги, закружился вокруг меня, словно выбирая место, где можно меня ужалить. Я упрямо помотал головой, прогоняя его, как назойливое насекомое. Огонек, однако, не испугавшись, завис прямо передо мной и ринулся вперед, становясь крупнее, ярче и начиная отвратительно пахнуть. Кажется, я выругался. И не раз.

— Очухался? — спросил врач, убирая от моего лица вату, издававшую резкий запах нашатыря. Врач был знакомый. Травматолог нашей третьей, ненавистной, но сейчас просто до слез любимой больницы. — Или еще?

— Валерий Васи…

— Тихо-тихо, не трать сил зря. Тебе как, под местным или общий хочешь?

— Какой, к дьяволу, местный? — громыхнуло сзади меня злобным Серегиным голосом. — Совсем охренели, что ли? Два с лишним часа как травма, он у меня вырубился раз пять! Местный…

— Все-все, не шуми, — вмешался голос, принадлежавший, несомненно, Анне Викторовне. — Валерий Васильевич, общий давайте. Диприван есть у вас?

— Все у нас есть, — раздраженно ответил травматолог. Оно и понятно, в такой неурочный час да еще и получать выговоры от коллег… ммм, а сколько времени уже, собственно?

Собравшись, я оценил ситуацию — я в приемном «тройки», сижу на каталке, прислоненной к стене, уже раздет по пояс каким-то образом. Плечо болит, никуда она, боль эта долбаная, не делась. Плечо мое выглядит до безобразия жалким, беспомощно опущенным книзу, так, что ямка, образовавшаяся на месте опустевшего сустава, казалась глубже колодца.

— Серег…

— Аюшки, — напарник заботливо придержал меня за плечи. — Чего?

— А раздели… как?

— Резали, как.

Я тяжело вздохнул.

— Меня кастелянша загрызет.

— Это ничего, — утешил Сергей. — Главное, чтобы я ее не загрыз.

— Ладно, перестань, — одернула его Анна Викторовна. — Распетушился тут, герой. Давай, кати его лучше, тут не допросишься.

Каталка с легким скрипом сдвинулась с места, заставив меня непроизвольно застонать. Ехать было недалеко, благо операционная находилась на то же этаже, но даже слабый рывок при начале движения, даже местами бугристая плитка пола, заставляющая каталку мелко вибрировать, причиняла боль. Господи, как же я вытерпел дорогу? Да еще и на нашем катафалке? Трамал, ага. Не смешите меня. Да он от такого количества простагландинов[20] в ужасе сбежал через потовые железы, благо по́том меня прошибло сильнее, чем монашку при виде порножурнала.

Операционная пахнула в лицо сложными запахами лекарств, пареного в автоклаве опербелья, озоном кварцевальной лампы и легким ароматом какого-то антисептика, использующегося для влажной уборки.

— Вы лечь можете? — поинтересовалась из-под маски медсестра, раскладывавшая на процедурном столике в лотке два шприца, венозный катетер, пинцет и ватные шарики, резко пахнущие спиртом.

Я попытался. Вопль удалось сдержать, но больше я решил не пытаться даже под страхом расстрела.

— Не могу…

— И не надо, — произнес травматолог, появляясь из-за спины, уже в сменном, стерильном халате. — Начнешь вводить, потихонечку уложим. Уложим же?

Мою вену на кисти пронзил пластмассовый хобот катетера.

— Уложим, — пробормотал я, наблюдая, как молочно-белая эмульсия в присоединенном к канюле шприце быстро убывает. — Коне…чно у…ло…

— Придерживаем, — это было последнее, что я слышал.

Голос врача гулким звоном, каким-то неожиданно приятным и, почему-то, салатно-зеленого цвета, раскатился в моей голове, дробясь на маленькие искорки, покалывающие щеки и лоб.

Мир погас.

И боль, хвала Всевышнему и гениям фармакологии — тоже.

Эпилог.

Шел нудный, неприятный, навевающий тоску, осенний дождь. Начался он недавно и как-то вдруг, что делало его неприятным вдвойне — с утра было хоть какое-то солнце, люди потянулись на пляж… И даже то, что дождь был теплым, не скрашивало его унылость — наоборот, скорее подчеркивало, живо напоминая недавнее лето, жару, пышную зелень, горячие камни и соль моря на губах. Увы, праздник жизни закончился, лето прошло, жара спала, зелень осыпалась медной мелочью под сразу ставшие некрасивыми стволы деревьев, мрачно растопырившие свои полуголые ветки в еще не холодном, но уже и не нагретом до духоты воздухе. Море, такое приветливое и ласковое летом, словно переродилось, как-то неуловимо изменившись целиком и полностью, от цвета колышущейся воды до рваного кружева пенных гребней, то и дело возникающих на горбатых, враз выросших и периодически угрожающе взревывающих волнах. Казалось, море против того, что ушло летнее тепло, против грядущего холода и промозглости, даже против этого дождя, терзающего его широкую спину миллиардами колющих ударов. Наверное, так же злился Гулливер, уворачиваясь от стрел стреноживших его лилипутов.

Капли, обгоняя друг друга, стекали по ярко-бордовым листьям клена и почти слышно шлепались на плитку набережной, собираясь в ручейки, окантованные по краям порошком еще не размытой после лета пыли. Горизонт исчез, подернувшись мутной пеленой, кое-где разделенной на гигантские полотнища, мерно колышущиеся от свинцовых клубящихся туч до пляшущих гневных барашков соленой воды.

— Началось, — вздохнул Серега. — Теперь зарядит до самого лета.

Антон промолчал. Друзья сидели на скамейке, удачно приютившейся под большой, даже — огромной сосной, не меньше той, что растет во дворе ПНД, единственной незанятой скамейке, оставшейся сухой после внезапно налетевшего с моря дождя. Отдыхающие, вкушающие прелести бархатного сезона, давно уж с криками разной степени цензурности разбежались, пряча головы под задранные кверху майки, поднятые сумки и пляжные полотенца; набережная опустела, словно и не было здесь никого.

— Как плечо? На погоду не реагирует?

— Нет, — буркнул Вертинский, бросив недовольный взгляд на свою правую руку, скованную гипсовой лонгетой в согнутом положении.

— Ну, будет, значит. У меня отец так же вот мучается.

— А в ухо тебе не надо?

— Во, проснулся, — порадовался Серега. — А то уперся в одну точку и молчишь, как Палыч после слива бензина.

— Настроения нет.

— У тебя его уже второй месяц нет.

— Викторовна прислала, что ли? Реабилитировать?

— Нет, — напарник покачал головой, откидываясь на лавке и потягиваясь. — Сам пришел, честное слово.

— Оценка пять за инициативность, — ответил Антон, откидываясь следом и уставившись на идущую с моря туманную пелену. Угрожающе быстро идущую.

Какое-то время они молчали, слушая шелест сосновых игл под все крепчающим ветром, порывами, приносящими облачка мелких брызг, налетавшим на сосну. Брусчатка набережной потемнела, сменив цвет со светло-розовой на темно-бордовую. Где-то вдали, негромко, словно предупреждая, пророкотал гром. Свежие лужицы, образовавшиеся только что, подернулись рябью, перечеркнутой крошевом падающих капель.

— Как вообще… перспективы? — осторожно начал Серега.

— А то ты не в курсе. Разрыв связок, разрыв суставной губы, гемартроз, повреждение суставной капсулы, — парень зло сплюнул, — самые радужные.

— Я не о том. Я о бригаде.

Под ногами лежала пустая банка из-под сока, и пинок вышел на редкость удачным. Несчастная посуда со свежей вмятиной на боку, описав в воздухе вихляющую параболу, загрохотала по брусчатке и вылетела на пляж.

— С бригадой — прощание у меня! Сам же знаешь, что теперь полуинвалидом ходить придется! Одно движение неправильное — и снова тот же концерт, только не факт, что рядом ты и Викторовна с наркотой рядом окажетесь.

— Да, нерадостно, — буркнул напарник. — Вот же скотина…

— Это ты о ком? Обо мне? Или о пациенте?

— О мамаше его. Если б эта полудурочная тебе под руку не сунулась тогда…

— Не факт, — сморщился Вертинский. Плечо, словно услышав Серегины предречения, сдержанно заныло. — В «сумерках», сам понимаешь, всякое могло быть. Старуха-то в чем…

— Так ты всего не знаешь еще, — насмешка у напарника вышла нехорошей. — На нас всех и на тебя конкретно жалоба пришла на станцию.

— Жалоба? — Само слово казалось абсурдным. — Ты пошутил?

Щелкнула зажигалка, сигарета выпустила в похолодевший сырой воздух облачко сизого дыма.

— Ага, пошутил, — Серега прищурился, сплюнув далеко в сторону. — У меня самый настрой шутить такими вещами. Это Викторовна позавчера обрадовала, как на смену пришел. Твоему другу в отделении ногу сломали. Санитары, конечно, больше некому, только кто ж признается… Бабка собралась жалобу на них писать, да ее начмед дурдомовский перехватил. Дескать, бабуля, а что вы на нас бочку катите? Мы, вообще-то, вашего сына лечим, а вы к нам с такой черной неблагодарностью, ай-ай-ай, нехорошо. Вы лучше вспомните, может, это «Скорая» ему что-то сломала? Они ж его били-колотили, чуть не прибили, правда? Вот и пишите, как было. И эта старая… — ругательство вышло таким, что Антон невольно сморщился, — так и сделала. На трех листах расписала, как ее нормального сыночка два оголтелых кровожадных дебила едва в гроб не уложили в процессе оказания скорой медицинской помощи. Про то, как он себя на вызове вел, — ни слова, понятное дело, зато про нас аж три абзаца выстрадано, с лирическим окончанием «Разве это врачи?!».

Шумела сосна, капли наотмашь лупили содрогающиеся волны. Гром зарокотал ближе и явственнее.

— Я, как узнал, чуть со стула не рухнул. Это ж какую сучью совесть надо иметь, чтобы после того, как ее выродок тебя почти инвалидом оставил, еще жалобы катать? Падла, придушил бы…

— Серег, хватит, — негромко произнес Антон.

— Да что хватит? — вскинулся напарник. — Что хватит? Ты что, думаешь, что тебе кто-то за травму заплатит? На реабилитацию отправят? Медалью, мать ее, наградят? Антоха, приди в себя!

— Да я и так в себе. Это ты что-то нервничаешь.

Щелчок пальца отправил недокуренную сигарету в полет. Серега вскочил, звучно шлепнув кулаком о ладонь.

— Слушай, Псих, вроде тебе только глаз подбили, а чувство такое, что мозги тоже задело. Я тебе рассказываю, что у нас проблемы, а ты, как пыльным мешком ударенный, сидишь и тормозишь!

— Если я кругами буду бегать, что-то изменится? — Антон осторожно приподнялся, слегка сморщившись — в плече уже привычно стрельнула тупая боль. — Понял я тебя, понял. Жалоба на нас.

— Ну и?

— Ну и дай ей бог здоровья и долголетия. — Парень отвернулся, прищурившись, стал рассматривать пляшущие возле самого берега пенные шлейфы, теребящие мусор, смытый с прибрежных камней.

Некоторое время они молчали.

— Антох? — осторожно спросил Сергей, присаживаясь. — Может, конечно, не в свое дело лезу… но… это не в Кристине дело?

Не оборачиваясь, Вертинский слабо улыбнулся.

— Ты имеешь в виду, не собираюсь ли я вены себе резать снова?

— Имею то, что имею, — смущенно буркнул напарник. — Она что… приходила?

— Угу, позавчера.

— Я-ааасно! — со значением протянул Серега, зловеще хрустнув костяшками пальцев. — И какого дьявола ей надо было? Мириться?

Антон помотал головой, скривившись — шею неудобно тер ремешок косынки, поддерживающей лонгету, уже порядком разлохматившуюся от времени.

— Я и сам не знаю, что она хотела. Поговорили ни о чем. Она ушла.

— Вернуться не уговаривала?

На короткий миг Антон закрыл глаза, вспоминая узкое бледное лицо с небрежно завязанными в пучок черными волосами, слезы, текущие из глаз, тонкие пальцы, слегка дрожащие, касающиеся гипса, испуганные глаза, искусанные губы, глупые, ненужные слова…

— Нет.

— Ладно… — Видно было, что напарник не до конца поверил. — Так что с тобой такое? Ты как… блин, даже не знаю, как выразиться…

— Ты уже выразился. Пришибленный.

— Вот-вот!

Дождь окреп, усилился, забарабанил с удвоенной силой — кольцо сухой земли, окружающее лавку, угрожающе сузилось. Полотнища ливня надвигались, переплетаясь в вышине, словно декорации грандиозной драмы, которая должна была вот-вот разыграться, под грохот грома и блеск молний. Клены задрожали, словно в предчувствии чего-то страшного, неумолимо приближающегося.

— Не пришибленный я, Сереж, — произнес Антон. — Просто за полтора месяца у меня было очень много времени на раздумья.

— И чего ж ты такого надумал?

— Да ничего нового. — Прикусив губу, парень поднялся, придерживая здоровой рукой больную. — Просто думал. И понял, что почти пять лет я занимался не тем, чем стоило.

— А, не начинай, — раздраженно отозвался сзади напарник. — Слышал уже, всю плешь проел — деградируешь, мол, навыки теряешь, квалификацию, умение клинически мыслить…

— Не только это. Я теряю самое главное — умение быть медиком.

— Не понял. Это как?

Небо расколол сияющий зигзаг. Почти сразу же вслед за ним торжествующе сотряс воздух оглушительный раскат. Где-то далеко, едва слышно, заголосила автомобильная сигнализация.

— А вот так, Серег, — тихо произнес Антон, глядя на беснующееся море. — Самое главное мы с тобой стали забывать — что с больными людьми дело имеем. Сопереживать разучились. Сочувствовать. Щадить. Прощать. Подожди, не перебивай! Ты же знаешь, что я прав. Мы пациентов давно уже не как пациентов воспринимаем, а как врагов. Как преступников. И обращаемся с ними так же. А в чем вина была того товарища, что мне руку выдрал? Он же не сам себе эпилепсию в магазине приобрел! При этом мы его с тобой прибить готовы были, хотя он был так же виноват, как матерящийся попугай из «Острова сокровищ».

— Может, мне его надо расцеловать было, когда он тебя на пол кинул? — прищурился напарник.

— Не в этом дело.

— Так в чем же? — не успокаивался настырный Серега. — Поясни недалекому, давай.

— Не обижайся, — примирительно ответил Антон. — Я помню, что ты для меня и Викторовны сделал, и, видит бог, этого не забуду. Просто… не мое это, Серег. Я в медицину шел людей спасать, из могилы их вытаскивать, с того света, чтобы в те самые три минуты, когда еще можно что-то изменить, я оказался рядом, понимаешь? Это моя детская мечта была… смешно, конечно, но всегда хотелось героем быть. Помогать, спасать, утешать, защищать. А вместо этого я занимаюсь тем, что морды бью, руки кручу и душу вдобавок, когда битье и кручение не помогает. Так, в рутине, оно как-то не бросалось в глаза, а вот сейчас, когда второй месяц только стены квартиры вижу — как обожгло. Чем я занимаюсь, зачем я это делаю, к чему меня это приведет? Ну, еще годик побегаю за психами, ну второй, ну пять даже — и что? А если вдруг передо мной инфаркт с кардиогенным окажется, я ж буду стоять и рот разевать, потому что уже ничего не помню!

— Надумал уходить, значит, — помолчав, произнес напарник. — Нет, я тебе не мама, отговаривать и уговаривать не буду, тем более теперь, когда ты с плечом своим… только, Антох, ты не думай, что на линии все настолько шоколадно. Я там два года сутки через двое отбарабанил, пока сюда не перешел, насмотрелся. Думаешь, там каждую смену реанимация-интубация-дефибрилляция? Хрен там! Бомжи в канавах, бабки на десятых этажах без лифта, пьяная шпана, блюющая на улице, обдолбыши всякие с передозами, мамаши, которые рожают пачками и знать при этом ничего не хотят, а «Скорую» всерьез считают чем-то вроде домашней аптечки — мало? Еще температуры, поносы, давления, когда все лекарства рядом, на тумбочке лежат, всякие «отвезите в больницу, такси дорогое», «сделайте укол, чтобы он не пил», «я в больницу не поеду, я лучше вас еще вызову»! — Последнее Сергей почти выкрикнул, наливаясь кровью. — А еще алкашня с их пьяными разборками, еще быдло с кулаками, еще собаки, которые все, как одна, не кусаются! И каждая тварь, с тремя классами образования и двумя извилинами между ушей, может тебя безнаказанно обматерить в пять этажей, да еще и пнуть — и ему за это ничего, ничего, Антоха! — не будет! Понимаешь? А за свою помощь тебя не то, что благодарить не будут, тебя будут такой грязью поливать, что ее лопатой раскидывать придется! Дедушку спасли, а на полу наследили! Приступ купировали, но долго ехали! Кардиограмму сняли, а сердце не послушали, а вдруг там инфаркт? Не сталкивался? Это та самая линия, брат, куда тебя так тянет!

Эффектно завершая его речь, над головами громыхнуло так, что ощутимо дрогнул тротуар под ногами. На миг все тени стали очень четкими, когда молния змеей промчалась по рыдающему небу. Умолкшие было сигнализации автомобилей торжествующе взвыли, ощутимо прибавив в количестве.

— Не искушай меня, Люцифер! — сказал наконец Антон, складывая пальцы левой руки крестиком и направляя на сидящего Серегу.

Против воли, словно прорвало, оба начали смеяться, сначала негромко, потом все сильнее, шумнее, взахлеб. Дождь, злясь, что его победоносный грохот оскверняют непонятной ему радостью, заметался, свирепо истязая кипящие от ударов водяных горошин лужи.

— Вот ты идиотина все же, — задыхаясь, произнес Серега, вытирая слезы, бегущие из покрасневших от хохота глаз. — Ты хоть сам понимаешь, какая ты безнадежная идиотина?

— Понимаю, Сереж, понимаю, — Антон улыбнулся, присаживаясь обратно на лавку и снова откидываясь на спинку, бережно прижимая к себе больную руку. — Наверное, все мы краешком мозга понимаем, что быть медиком — это быть немного умалишенным. Есть что-то такое в дебрях нашего разума, что нас толкает приходить на работу даже тогда, когда за нее платят руганью и заранее ненавидят, на работу, которая ничего, кроме усталости, боли и пустоты в душе, ничего не приносит, что-то, что, наверное, не лечится даже нейролептиками. И, что самое обидное, нам нравится болеть. Хоть мы этого никогда и не признаем. Мы неизлечимы.

— Не спорю, — хмыкнул напарник. — Главное, чтобы не были безнадежны. А так… поболеем пока, куда деваться? Может, изобретут лекарство для нас, а, Вертинский?

— Кто знает, — задумчиво произнес Антон, глядя на мелкий бисер водяной пыли, поднятой неистово колотящим по брусчатке ливнем. — Кто знает…

Взгляд со стороны.

Проснулся я, наверное, с пятой попытки. Нет, вру, конечно, максимум с четвертой. Или третьей. Точно не помню, голова как чужая после двадцати часов работы. Сплошное издевательство над простым фельдшером: вызов — на станцию, вызов — опять на станцию, вызов — снова на станцию. И только глаза зажмуришь, только курткой накроешься: «НА ВЫЗОВ БРИГАДЕ ВОСЕМЬ». Чтоб вам лопнуть…

Если меня не подвел на сей раз слух, позвали амбулаторно[21]. Это еще ни о чем не говорит, но все же лучше, чем дальнее село и полкилометра пешком в такую холодину под зыбким лунным светом спотыкаться о камни тропинки, чтобы разъяснить очередной, пригревшейся под одеялом селянке, что голова у нее болит от подпрыгнувшего АД, которое она и сама могла вполне вернуть к рабочим нормам, скушав таблетку нифедипина, стоящего тут же, на трюмо. Амбулаторно… кого черт принес в такое время амбулаторно? Если бы действительно плохо себя чувствовал — вызвал бы на дом, а уж если нашел силы дойти до станции — значит, не так уж плохо себя чувствовал. Ну а если все не так плохо — так какого дьявола тогда вообще пришел в четыре часа ночи?

Я зашарил ногами под кушеткой в поисках туфлей, зафутболив одну из них в результате аж под тумбочку. Ругнувшись, встал на карачки, разыскивая обувь в темноте.

— Ты чего там шуршишь, Витька? — поднял голову с подушки водитель. — Вызвали?

— Лежи, лежи, амбулаторно нас, — пальцы наконец-то ухватили туфлю за задник.

— А вдруг повезем?

— Позвоню, если повезем, — пообещал я, с кряхтением натягивая обувь — ноги так отекли за сутки, что туфли казались чужими.

Коридор станции на втором этаже был пуст настолько, что мои шаги по линолеуму гулко отражались от стен. Я шел мимо полуоткрытых бригадных дверей, откуда доносилось сопение спящих людей. Смена выдалась тяжелая — погода подвела. Несколько дней назад вдруг выглянуло солнце, стало жарко настолько, что я сам лично видел бабочку-капустницу, летавшую в растущих около станционной ограды лопухах. Три дня эта благодать продержалась, а потом резко, как и полагается в этой жизни и согласно законам нашей весны, закончилась — без всякого предупреждения на город обрушился дождь с градом, температура совершила обратное сальто на десяток градусов вниз, а носы граждан тут же наполнились секретом слизистых, обильно изливаемым в платки и салфетки. В поликлинику из заболевших обратился, в лучшем случае, каждый десятый. Оно и понятно — на дом участковый не придет, а по такой погоде тащиться самому как-то не улыбается. Поэтому все эти добрые люди, как полагается законопослушным гражданам, дотянули до температуры 39 °С и с чистой совестью стали звонить в «Скорую». Я лично весь день только и лечил, что «температуры». Рутину скрасило только два «давления» и одна разбитая коленка у игравшего в футбол подростка.

По пути со второго этажа на первый мне попался фельдшер с кардиологии — все забываю его имя, — бредущий неуверенной походкой в комнату, сгорбившись под тяжестью кардиографа и дефибриллятора.

— Спать, спать, спать… — бормотал он. — Сил моих нет…

Мне показалось, что меня он и не заметил. За ним проследовала, зевая и деликатно прикрывая ротик ладошкой, Лиля, второй фельдшер.

— А врача где потеряли? — вяло поинтересовался я, уступая им дорогу.

— Карточку пишет, — вполголоса ответил парень с забытым мной именем, не останавливаясь. — Труп там. Полчаса с ним возились, да все впустую. Там такая онкология, что… — Он махнул рукой. — Отмучался дедуля, одним словом.

Я побрел по коридору первого этажа, бездумно разглядывая уже до трещинок и подтеков краски знакомые стены и стенды, эти стены украшающие. Особенно мне глянулся один, где красочно изображены две ладони, объятые пламенем и держащие человеческое сердце. «Светя другим, сгораю сам» — приписано ниже. Стенд старый, его уж давно поделили для своих нужд завхоз и эпидемиолог, обвешав его плакатами и приказами, касающимися пожарной безопасности и профилактики ВБИ[22] на догоспитальном этапе. Но надпись осталась, хотя и поблекла с годами. А вот интересно, много ли будет света другим, если я вздумаю запалить вот так вот собственное сердце? И пользы? Бррр… спросонья в голову какая-то чушь лезет.

— Что там, Инна Васильевна? — поинтересовался я, забирая карточку в окошке диспетчерской. Диспетчер молча посмотрела на меня и так же молча отвернулась. М-да, запамятовал я как-то, что Инна Васильевна у нас манерами не избалована. Я раздраженно сложил карточку вдвое, с грохотом выволок тяжелую терапевтическую укладку из ячейки в заправочном кабинете и толкнул дверь кабинета амбулаторного.

На кушетке сидел мужчина средних лет, выглядевший настолько здоровым, что у меня мгновенно подкатила к горлу злость. Одет он был в новые синие джинсы с множеством заклепок, выстроившихся по шву в блестящую фалангу, тесную кожаную куртку, обтягивающую талию, а под курткой имел светло-зеленый свитер с вышитым давно уж забытым детьми Чебурашкой на груди. Волосы у него на голове были настолько белыми, что казались крашенными, но таковыми не являлись. Глаза были под стать свитеру — светло-голубые, как у канонических «голубоглазых блондинов», и тоже производили впечатление некой ненатуральности. Впрочем, это могли быть и контактные линзы.

В общем, непонятный какой-то был мужчина.

Я нарочито громко поставил укладку на пол и уселся за стол, разворачивая карту вызова.

— Доброй ночи.

— И вам доброй ночи, доктор, — широко улыбнулся пациент. Он настолько радостно это сказал, что я недоумевающе поднял глаза. Издевается, что ли? Нет — Чебурашка смотрел на меня искренними голубыми своими глазами, и ни в одном из них не было издевки.

— Что вас беспокоит? — поинтересовался я, вынимая из нагрудного кармана ручку. И едва не чертыхнулся, сообразив, что забыл в комнате фонендоскоп с тонометром.

— Я пришел за вашей помощью.

— Сюда все приходят за помощью, — теряя терпение, повысил голос я, судорожно соображая, как бы техничнее смотаться на второй этаж за «давленометром». Тащить с собой сумку тяжело, оставлять с этим чудиком — страшновато. Мало ли… Ценного там ничего нет, но за пропажу по голове никто не погладит. — Конкретно, что вас беспокоит?

Мужчина вздохнул.

— Я хотел бы поговорить с вами, не вызывая вашего раздражения разговором. Но, опасаюсь, что не преуспею в своих стремлениях.

«Преуспею»? «Стремлениях»? Это откуда он нахватался таких архаично-извитых выражений? Он, часом, не из этих, истинно верующих?

— Поговорить? Вы обратились в четыре часа ночи на «Скорую» помощь для того, чтобы поговорить?

— Да, — снова улыбнулся мой непонятный собеседник. — Время мне показалось вполне подходящим для этого.

Я выпрямился на стуле.

— А вы в курсе, что в четыре ночи очень хочется спать? Особенно тем, кто пашет двадцать четыре часа подряд, говорливый вы мой?

— Да, разумеется. Но иначе разговора у нас просто не состоялось бы. Мое время…

— Его и не состоится, — отрезал я, вставая. Черт с ним, с тонометром, все и так понятно. — Если в помощи вы не нуждаетесь, то чешите отсюда на все четыре стороны, договорились?

— Хорошо, доктор, — покорно сказал пациент.

— Я не доктор, — нетерпеливо ответил я, — я фельдшер. Долго вас ждать?

— Буквально минуту. Я прошу вас — выслушайте меня, не перебивая, после чего я избавлю вас от своего присутствия. Обещаю.

— Ладно, только побыстрее, — нелюбезнее, чем хотел, ответил я, присаживаясь на край стола, дабы подчеркнуть неофициальность происходящего. Спасибо Инне, всучила вызовок, зараза.

— Вы не спросили моего имени, — снова широко улыбнулся пациент. — И тем самым не поставили меня в затруднение, потому что я не знаю точно, как вам сказать его. Впрочем, вы, размышляя, не издеваюсь ли я, назвали меня Чебурашкой — меня устроит и такое наименование. А вас?

Я часто заморгал, уставившись на него. Откуда он узнал?

— Что?

— Извините, — покачал головой мужчина. — Я все время забываю, что вы не готовы… Ладно, это не относится к делу. Да, я могу читать ваши мысли, как поверхностные, так и самые сокровенные. Просто примите это, и давайте перейдем к главному.

— Что… что вы можете делать?

Пациент вздохнул, поерзал на кушетке, устраиваясь поудобнее.

— Боюсь, в двух словах не объяснить. Но я постараюсь — иначе вы немного не поймете, чего я от вас хочу.

Мягко говоря, я до сих пор не понимал вообще, что происходит, не говоря уж о желаниях моего странного ночного гостя.

— Я, как бы это вам сказать, не из вашего мира.

А, теперь понятно. Это уже не первый посланец Божий, встреченный мной за мою карьеру.

— Боюсь, что вы ошиблись, — тут же поправил меня Чебурашка. — Я не посланец Божий, не ангел, не бес и не прочие элементы вашей религиозной и псевдорелигиозной мифологии.

Меня выдало лицо — слишком уж я побледнел, выслушивая это. Да откуда он знает? Неужели и правда читает мысли?

— Можно так сказать, я — ученый, если мерить вашими мерками.

— И что вы изучаете? — хрипло спросил я.

— Вас, — просто ответил гость. — Людей. Вы — моя научная работа, мой предмет, которому я посвятил большую часть своей жизни.

— Простите… я до сих пор не понимаю…

— Прощаю. Я и не требую от вас понимания.

Я вытер внезапно вспотевший лоб рукой. Кажется, минут пять назад я хотел спать?

— Тогда какого лешего вас принесло на «Скорую помощь», если вы… не знаю, инопланетянин или кто вы там? Почему бы вам не обратиться…

— Вы сами понимаете почему, — печально улыбнулся пришелец. — Контакт с властями чреват либо ненужным официозом, либо длительным заключением под стеклянный колпак для наблюдения. И то, и другое только затормозит мою работу.

За полускрытым натянутыми на лесках занавесками окном было темно, слегка гудела люминесцентная лампа над головой, динамик селектора, висящий над кушеткой, статично потрескивал. Дверь неизвестного происхождения, всегда, сколько я себя помню, запертая на висячий замок с секреткой и опечатанная, все так же располагалась в дальнем углу, у завешенного белой занавеской окна. Где-то за окном, спрятавшись в щели фундамента станции, в окошке стерилизационного отделения, исходил трелями пригревшийся невидимый сверчок. А на кушетке передо мной, мило мне улыбаясь, сидел инопланетянин. Интересно, «психи» на станции?

— Не стоит так переживать, — покачал головой мой гость. — С вашей психикой все в порядке — кроме, конечно, резкого всплеска психоэмоционального характера на столь нетипичное для вас известие.

— Хватит шарить в моей голове! — опомнившись, рявкнул я. — Это вам не городская библиотека!

— Простите великодушно. Может, приступим?

— Приступим к чему?

— К разговору. Я хочу задать вам несколько вопросов, после чего вы можете продолжать свой отдых.

— Послушайте, зачем вам вопросы, когда вы и так все можете… не знаю, просканировать, что ли? — ехидно спросил я, убирая ручку в нагрудный карман.

Чебурашка нетерпеливо отмахнулся тонкой рукой, украшенной серебряной цепочкой.

— Это не совсем то, что вы себе представили. Мыслескольжение не является самодостаточным методом. Ну… даже не знаю, как сказать, чтобы вы поняли. Это все равно, что читать технический справочник без иллюстраций, полный специализированных и, в большинстве своем, чуждых вам терминов. Иное дело — разговор с техником, работающим и способным разъяснить все простыми и доступными словами.

— Логично, — нехотя согласился я.

— Отлично, — улыбнулся гость. — Видите ли, все дело в том, что я давно изучаю вас, как вид, в совокупности вашей жизнедеятельности в условиях замкнутого пространственного ареала[23].

— Как-то сухо звучит, — заметил я. — Словно речь идет о колонии микробов на питательной среде, ей-богу. Что вы подразумеваете под замкнутым ареалом?

— Вашу планету, разумеется. Вы живете только в ее пределах, не имея выхода во внешнюю среду.

— А космические полеты? Вы недостаточно подготовились, изучая нас, Чебурашка. Мы, к вашему сведению, уже в космос летаем.

— Ах, это… — Мой посетитель искренне рассмеялся. — Это такие мелочи, о которых даже не стоит упоминать. Недалекие вылазки на ближнюю орбиту с черепашьей скоростью — это, простите, достижение настолько малое, что им можно пренебречь.

Я невольно бросил взгляд в темноту окна, где, невидимый сейчас за высаженными магнолиями и акациями, белел в темноте каменной бюст, стоящий возле аккуратной клумбочки с нераспустившимися еще цветами.

— Наша подстанция находится на улице, названной в честь первого человека, вышедшего в космос. Неподалеку отсюда его памятник. Вы бы повежливее о покойном…

Чебурашка склонил голову, тряхнув светлыми прядями.

— Прошу меня извинить. Я не имел цели оскорбить ни его, ни вас. Но все же вернемся к нашему разговору. Вы не против?

— Только за. — Я демонстративно покосился на часы, щелкавшие секундной стрелкой на отделанной серо-белым кафелем стене. — Глаза слипаются, знаете ли…

— Замечательно. В принципе моя научная работа достаточно подробно смогла описать вашу жизнедеятельность. Истории государств, войн, открытий, достижений — все это мною изучено, систематизировано и классифицировано в соответствии с основной теорией.

— Это какой же? — заинтересовался я.

— Простите, не могу сказать. Это информация, которая не должна быть разглашена — ибо исказит ход… ммм, эксперимента.

— Ну-ну…

— Я работал, так сказать, с готовыми материалами, полученными путем… э-ээ, разведки, слежения… ну, иными словами, не имел прямого контакта с объектом изучения. Так вот, меня смутило несколько моментов, которые не укладываются в теорию — и подробный анализ полученных данных ничего не дал. Поэтому я принял решение — довольно рискованное решение — поговорить с человеком непредвзятым.

— Так говорите же!

— Меня заинтересовал один момент, нарушающий стройность вашего морально-этического базиса.

— Господи, сколько замудренных слов на ночь глядя, — скривился я. — Вы не в аудитории, профессор. Выражайтесь яснее.

— Ценность человеческой жизни, — разделяя каждое слово, произнес Чебурашка. — Права человека. Их объявленная и фактическая реализация.

Я вздохнул, обмякая на столе. Уж в чем я не силен, так это в вопросах философии и права. Даже в училище лекции прогуливал, чтобы не мешать храпом остальным…

— Понимаете, возникает, как вы выражаетесь, нестыковка. Ваша теория говорит — жизнь человека бесценна. Ваша практика характеризуется постоянными войнами, истреблениями большого количества людей, пытками, убийствами. Ваша теория утверждает, что спасение жизни — первейшая обязанность и наивысшее благо, практика отмечает сотни умирающих ежедневно от того, что их просто никто не собирался спасать. Я прав?

— Все так, — не счел нужным спорить я. — Теория часто расходится с практикой.

— Более того, — не дал себя сбить Чебурашка, — по дороге сюда, возле дома с надписью «Гагарина, 16» на стене я видел лежащего на лавке мужчину… кажется, он был бездомным, судя по тому, что ночевал вне согретого должным образом помещения, а также одежда, которая была на нем…

— И? Вызвали бригаду?

— Нет, просто удивился общественному неучастию. Долго ждал прохожих, но их не было. Стучал в двери домов — мне не открыли. Я остановил двух человек в одинаковой одежде, занимающихся охраной правопорядка, судя по форме, оружию и нагрудным знакам, указал им на этого мужчину… почему вы смеетесь?

— Извините, — покаялся я, с большим трудом сгоняя улыбку с лица. — Дальнейшее мне уже известно. Данные охранники правопорядка в одинаковой форме сначала проверили ваши документы, потом, коль вы здесь, а не в «обезьяннике», сочли их не фальшивыми, после обнюхали вас, а потом посоветовали вам идти своей дорогой, и не мешать людям работать.

— Вы как будто присутствовали при разговоре!

— Практика, — пожал плечами я. — А напоследок, наверное…

— …посоветовали вызвать «Скорую», — закончил Чебурашка. — Я узнал, где находится «Скорая» и что это такое, и вот пришел, как видите.

— Вижу. А что же такое «Скорая», согласно этому объяснению?

— Это служба, созданная для спасения людей, попавших в беду, — вполне серьезно сказал мой ночной гость, строго глядя на меня. — Или меня ввели в заблуждение?

— Даже не знаю, — честно признался я. — Это с какой стороны взглянуть на нашу работу.

— Для этого я и пришел, — подвел итог пришелец. — Как я понял, вы первые и главные, кто занимается охраной ценности человеческой жизни и здоровья. Так?

— Так…

— Ваша задача — спасать и выручать тех, кто попал в беду…

— Упрощаете, — перебил я. — В беду может попасть водитель, у которого спустило колесо на трассе. Или неверный муж, чей презерватив дал трещину в момент забав с проституткой. Наша задача — это оказание медицинской помощи на догоспитальном этапе тем, чье состояние угрожает непосредственно их жизни и здоровью.

— Это благородно, — помолчав, ответил гость. — Но… тот человек, лежащий на лавке — разве его жизни и здоровью ничего не угрожает?

— Возможно, — помедлив, ответил я. — Вы хотите сделать вызов к нему?

— В вашем голосе я слышу иронию. Почему?

— Да потому, что мне известно дальнейшее развитие событий. Лежащий мужчина окажется в доску пьяным бомжем, пошлет бригаду матом в известном направлении, а то еще и драться полезет. А если и согласится ехать в больницу — там его в течение десяти минуть выставят за дверь, как неподлежащего госпитализации.

— Может, стоит с ним просто поговорить?

— Отчего же вы не попробовали? — хмыкнул я. — Если вы так печетесь о его здоровье — почему вы не попытались сделать этого? Почему сначала привлекли милицию, потом нас? Испачкаться боитесь?

Гость некоторое время помолчал, размышляя.

— Нет… наверное. Не знаю… Просто я не обучен, как спасать людей. И что нужно для этого — тоже не знаю.

Его искренность остудила меня, готового вылить на его белобрысую голову поток ядовитого сарказма, припасаемого мной для подобных ситуаций.

— Но… ваше равнодушие меня, если честно, смущает. Вы же медик?

— Как видите.

— Так почему вы не спасаете того человека?

Я тяжело вздохнул. Если все же сей мультипликационный персонаж тот, за кого себя выдает — а выдает ни больше, ни меньше, как за пришельца со звезд, — то ликбез затянется. Впрочем, это может быть всего лишь шустрый мальчик из какого-нибудь модного столичного журнала, снабженный азами психологии, ищет материал для сногсшибательной статьи, ориентированной на тоскующих в модных салонах гламурных читательниц. Что-то такое кричащее из серии «ЖУТКИЕ ФАКТЫ О РАБОТЕ «СКОРОЙ СМЕРТИ» В ТИХОМ КУРОРТНОМ ГОРОДКЕ!!!». Это многое объясняет — но ничего не упрощает, потому что в этом случае распинаться предстоит на порядок больше.

— Знаете, один… точнее один из двоих классиков нашей литературы хорошо отметил тот факт, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. А спасать того, кто упорно тянется ко дну, — дело бесполезное и неблагодарное. Сизифов труд, иными словами.

— То есть вы хотите сказать, что данный человек сам желает лежать на улице в холодное время года? — поразился собеседник. — Мерзнуть и медленно погибать?

— Вероятно, нет. Но и делать ничего, чтобы не лежать на этой самой улице — не делает.

— Вероятно, он просто не имеет сил и возможности?

— Может быть. А может быть, и нет. Я не говорю о том, что он имеет желание замерзнуть. Я говорю о том, что он не имеет желания бороться за то, чтобы этого не случилось. А силы, возможности… это понятия наживные. Дорогу осилит только идущий или хотя бы желающий идти.

— Бесспорное заключение, — «Чебурашка» с интересом взглянул на меня.

— Не мое, — я покачал головой. — Это сказано задолго до меня. Дело не в этом. А что касается моего, как вы говорите, равнодушия… Вы знаете, кто такой герой?

— Да, разумеется. Это человек, мужского или женского пола, совершающий благородные поступки, часто очень рискованные, во имя спасения жизней других.

— Чудесная формулировка. А ради чего он совершает эти поступки, вы в курсе?

— Вероятно, сознавая ценность человеческой жизни. И придавая ей настолько большое значение, что пренебрегает ценностью собственной жизни. Я прав?

— Вы правы. Сам факт героизма — то есть риска собственной жизнью во благо чьих-то еще — является проявлением некой внутренней потребности, связанной с высшими побуждениями.

— Ваша работа, если я правильно слежу за вашей мыслью, совпадает с функцией героя? — догадался Чебурашка. — Но… тогда вы меня смутили еще больше. Если роль медика в самоотверженном спасении чужой жизни, то почему же тот человек…

— Поймите одну маленькую, но весьма важную вещь, — перебил я, — эта потребность возникает добровольно. Не из функциональных обязанностей, а по доброй воле она возникает. Если человека отправят совершать тот же подвиг по категоричному приказу, под дулом автомата — подвиг он, может быть, и совершит, но мотивы его будут иными. Да и подвиг может получиться не совсем такой, какого ждали. Давайте проследим этиологию, если уж вам так интересно.

— Крайне интересно.

Я откашлялся.

— Изначально медицина, зародившись в человеческом обществе, ничем не отличалась от других ремесел — в плане оплаты и общественного отношения. Платили цирюльнику за бритье, платили мяснику за свиную грудинку, платили проститутке за постельные радости — и платили врачу за лечение, причем все это считалось нормальным, естественным и правомерным, как с точки зрения закона, так и с точки зрения морали. То есть от врача ждали лечения за деньги — но ни в коем случае не имели права требовать его бесплатно, и уж тем более не заикались даже о самопожертвовании. Врач мог помочь — а мог и не помочь, все зависело от его желания, и никто не посмел бы его упрекнуть в бессердечии, жадности и нечеловечности, если он отказал в помощи тому, кто не в силах был за нее заплатить. Это было в порядке вещей.

— В более ранние времена человеческая жизнь не была так ценна… — неуверенно произнес мой гость.

— Она никогда не была ценна, — с нажимом сказал я. — Никогда. Ни тогда, ни сейчас. Просто наши предшественники, извините за просторечие, меньше кривлялись в этом отношении, нежели наши современники. Пойманному на рынке вору без разговоров рубили правую руку прямо на том же прилавке, убийцу почти сразу же вешали на ближайшем дереве, хаму мгновенно ломали нос и прочие выступающие части тела, стоило ему изречь нечто оскорбляющее слух. И наоборот — убивали с целью ограбления за ближайшим поворотом, рабство было узаконено и неприкрыто, феодальные князья вовсю пользовались правом «первой ночи» и самосуда, а спартанские мужи проводили нехитрую дифференцировку новорожденных, кидая более слабых в пропасть. В Европе церковь, базирующаяся на «не убий», радостно жгла еретиков и гоняла крестовые походы, истреблявшие все живое инаковерующее, на Западе линчевали негров и вырезали коренных обитателей Америки, в Стране Восходящего Солнца среди мужчин считалось абсолютно нормальным во избежание позора убить своих детей и распороть себе живот. Вот она, ваша пресловутая ценность. Сейчас ценность декларируется, да. Но только, как я уже сказал, теория не соответствует практике.

— Но есть же определенный закон, гарантирующий защиту жизни?

— Закон у нас давно сродни дышлу, — горько усмехнулся я. — В силу своей косности и отдаленности от простого смертного он доведен до абсурда. В попытке избежать ущемления чьих-либо прав закон vоlеns-nоlеns[24] начинает валять дурака, действуя строго противоположно тому, чему он задуман. Вы новости последние не смотрели? Нет? А жаль. Там показывали убийцу, похищавшего и отправившего за три года на тот свет пять девочек, которых он предварительно и неоднократно насиловал. По мне, простому смертному, чтобы задушить эту скотину, вполне хватит найденных у него в подвале дома трупов. А он сейчас сидит в ИВСе, на государственном пайке — то бишь все мы, в том числе и родители убитых девочек, сейчас оплачивают его проживание. И охраняют его трепетно, как бриллиант короны, чуть ли не взвод ОМОНа сторожит. А кто охранял тех девочек? Далее будет суд, этой мрази еще предоставят адвоката, который будет ее защищать (опять же, оплата его труда будет осуществлена деньгами налогоплательщиков) — и дай-то бог, чтобы не защитил, — а потом, по окончанию долгоиграющей тягомотины с доказательством его вины, как будто мертвых тел мало, поелику у нас жутко ценят человеческую жизнь и в силу этого отменили смертную казнь, этого, с позволения сказать, человека отправят в тюрьму. И он будет жить дальше, опять же на государственных харчах, за наши налоговые деньги; жить, не скажу, что долго и счастливо, но жить — он, угрохавший пять ни в чем не повинных душ!

Чебурашка провел рукой по волосам, звякнув цепочкой. Видно было, что он слегка ошарашен услышанным.

— А вы говорите — ценность, — злорадно сказал я, испытывая плохо контролируемую потребность «до — жать». — Ценность эта эфемерна и размыта, существует в основном на бумаге.

— Мне непонятна ваша позиция. То есть вы считаете, что лучше вернуться к ранним формам общественного взаимоотношения, когда убийство было нормой?

— Оно и сейчас норма. Нам ежедневно в уши сгружают информацию о том, сколько было убито заложников очередного «борца за свободу» при попытке его задержать, сколько пассажиров сгорело заживо при аварийной посадке самолета, отлетавшего три срока своей эксплуатации, сколько утонуло, задохнулось, не родилось, повесилось… Мы даже не вздрагиваем, слушая и наблюдая все это. Мы привыкли. А привыкают обычно к тому, что повторяется часто и регулярно.

— И вы считаете, что логичнее бросать детей в пропасть?

Сверчок издал истеричную трель и замолчал. Я пересел со стола на стул, сообразив наконец, что беседа затянется.

— Как вам сказать… Как дитя своей эпохи, воспитанный в духе гуманной философии, которую вы сейчас защищаете, я, разумеется, не могу за это проголосовать. Более того, я работаю в службе, которая призвана всеми имеющимися у нас на вооружении силами этому помешать. Но как человек мыслящий я все же считаю, что инкубировать заведомо нежизнеспособные элементы системы нелепо.

— То есть?

— То есть все то, что живет, дышит и питается на нашей планете, сформировалось путем естественного отбора и борьбы за существование. Ну, почти все… кое-что создано искусственно, но не об этом речь. А принцип борьбы за существование прост — выживает сильнейший. Это жестоко с точки зрения нынешней морали, но это гораздо эффективнее с природной точки зрения. Потому что только это предохраняет нас от деградации.

— А вы считаете, — недоверчиво усмехнулся Чебурашка, — что человечество деградирует?

«Если достанет блокнот и начнет записывать — вышвырну за дверь», — мелькнула мысль. Вопрос провокационно журналистский. Но мой гость ничего не достал, продолжая изучать меня взглядом.

— Я не считаю. Я знаю это. Сейчас человечество можно сравнить с красивым хрупким цветком, растущим под хрустальным колпаком, где искусственно создана нужная температура, влажность, питание и прочие условия существования. Но если в силу чего-либо этот колпак раскокать — цветок, поверьте, долго не проживет. Так оно и есть. Мы настолько прикипели к батареям центрального отопления, телевизорам, машинам, анальгину и горячей пище, очищенной химически от канцерогенов, что просто не выживем, если все это махом исчезнет. Спартанцы, когда выбирали детей поздоровее, понимали еще тогда, что если бы они взвалили бы на себя всех больных, немощных и увечных, они, может, и выглядели бы благородно в чьих-то там глазах, но тогда они никогда не стали бы самым сильным военным государством в Древней Греции. А мы этого не понимаем. И деградируем, как следствие. Если раньше девки рожали в поле, практически не прерывая жатвы — и рожали здоровых, доношенных детей, то теперь какая женщина родит без обязательных патронажей, массы анализов, еженедельного осмотра гинеколога, инфекционного контроля, психоэмоциональной подготовки к родам, стимуляции родоразрешения, эпизиотомии[25], ушиваний, обученного медперсонала, занимающегося родовспоможением? Да она умрет без медицинской помощи при осуществлении физиологического, по сути, акта — того акта, который она же пару сотен лет назад осуществляла самостоятельно, нормально и беспроблемно. Что дальше? Скоро мы уже по большой нужде будем ходить только под врачебным контролем?

— Мне кажется, вы сгущаете краски. Если бы ваше общество, как вы утверждаете, деградировало, разве существовали бы все достижения науки, которыми оно пользуется?

— О да, — усмехнулся я. — Интеллектуально мы прогрессируем. Только я бы назвал это не эволюцией, а компенсацией. Знаете, как у слепых — за счет отсутствия зрения у них развивается великолепный слух. Так и мы, мыслим возвышенно за счет регрессии общественного уровня здоровья. А уж он-то у нас ниже плинтуса. Даже по сравнению с аналогичными годами прошлого века, чего далеко ходить? Кто слышал тогда об остром инфаркте миокарда в девятнадцать лет? Об инсульте в двадцать четыре? А сейчас такое сплошь и рядом. Это как, показатель прогресса?

— Может, это плата за прогресс?

— Ерунда. В той же древней Греции практиковалось гармоничное развитие души и тела, сочетавшее в себе как воспитание интеллекта, так и воспитание физического здоровья, которому, как известно, также нужно учиться. И такой деградации, как сейчас, не наблюдалось. Да и сам прогресс нашего общества относителен — он больше напоминает ремиссию болезни, затихшей на время, дабы набраться сил и перейти на новый этап. Если вспомнить причину вашего появления здесь, то раньше бездомные тоже были, если вы в курсе. Только в царские времена имели место быть так называемые богоугодные заведения, специально для данной категории людей. Господствовавшая позже в стране Советская власть тоже худо-бедно их пристроила, организовав дома престарелых и трудовые колонии, а также больницы и отделения сестринского ухода для тех людей, кто оказался на обочине жизни. А теперь все это рухнуло, терапия дала лишь временный эффект, бездомных снова полный город, да только теперь мало кто ими интересуется. Даже богоугодных больниц для «обмирающих» не осталось. А вы говорите — прогресс.

— Но…

— Возьму я сейчас этого бомжа в машину, — продолжал развивать тему я, внезапно разозлившись. — Что дальше? Куда мне его девать? В больницу? Это не приют для бездомных, это заведение, куда поступают тяжелые больные с характерными клиническими показаниями для госпитализации. Плюс за свое лечение они хоть и опосредованно, но платят, ибо имеют страховой полис. У бездомных полиса нет — и за свое проживание, лечение и питание он никак заплатить не сможет. Разве что «большим спасибом», которое, может, и утешит лечащего врача, но для бухгалтерии будет слабым аргументом, когда обнаружится, что выделенные больнице деньги налогоплательщиков ушли на человека, который налоги не платит и вообще — противопоставляет себя государству, никак не работая на его благо. За такой альтруизм все руководство мигом схлопочет по шапке. Поэтому в больницу его, разумеется, не положат. Так что же мне с ним делать? К себе домой везти?

— Я с трудом верю, что у вас нет учреждений, занимающихся уходом за подобным контингентом, — признался Чебурашка. — Ведь у вас такая мощная система организации здравоохранения.

— Система у нас мощная в торсе, — кисло улыбнулся я, — зато хромая на обе ноги. Именно проблема ухода у нас и является болевой точкой. Самая низкооплачиваемая ставка в медицине — ставка санитара. Их не считают медиками, несмотря на то, что они работают в медицине и труд их тарифицируют крайне невысоко. Так, не должность, а синекура, время убить! А больным ведь требуется не только квалифицированная медицинская помощь, но и своевременный, грамотный уход. Их может оперировать золотой просто хирург — но без своевременных перевязок, подмываний, кормлений в постели, подкладывания судна, профилактики возникновения пролежней и чистки зубов больной загнется на третий день после операции от развившейся инфекции. Врач этим заниматься не будет — у него своих обязанностей выше крыши. А санитар… поверьте, никогда не было у дверей стационара толпы людей, готовых за грошовую зарплату выгребать вручную, извиняюсь, чужое дерьмо из-под чужих ягодиц двадцать четыре часа в сутки. Сейчас же, в рамках все возрастающего социального неравенства, их и того меньше. Какой юноша захочет таскать тяжеленные биксы, вонючую мочу и фекалии плюющихся туберкулезной мокротой бомжей, если зарплата при этом не покроет даже дорожных расходов поездок на работу в переполненной маршрутке? Да его друзья, что раскатывают на иномарках с кожаными салонами и встроенными компьютерами по безбожно дорогим ночным клубам, на смех поднимут. Какая девушка захочет уродовать сутки волосы под колпаком, не носить косметики, губить осанку при перекладывании тяжеленных больных и забыть о маникюре, иными словами — махнуть рукой на средства обольщения потенциального мускулистого голубоглазого блондина, являющегося по совместительству сыном арабского шейха-мультимиллионера — и все это за копейки, которые можно легко потратить за день на квартплату? И то — не хватит… Сейчас у молодежи другие герои — криминализированные дяди и тети, которые посредством стрельбы и мордобоя вершат справедливость, попутно огребая массу денежных знаков. Вот это — круто! Вот за это — уважают и уважать будут! Этим можно прихвастнуть в компании за бутылкой пива. А попробуй рассказать в той же самой компании, как ты чудесно обработал гнойную рану, как великолепно вскрыл карбункул[26], как профессионально ввел мочевой катетер и как мастерски поставил сифонную клизму — тебя из-за стола вытолкают, чтобы аппетит порядочным людям не портил.

— Это звучит пугающе, но все же…

— Есть, конечно, больницы сестринского ухода, — перебил я. — У нас одна даже существует. Да вот только попасть туда не так просто — узнавал, было дело. Бесплатно опять же никто этого бездомного досматривать не будет. Люди, помещаемые в этот стационар, перечисляют свою пенсию на его счет, собственно говоря, оплачивая уход и процедуры таким вот образом. Да и то, чтобы туда попасть, их должны осмотреть представители управления социальной защитой населения и вынести свое заключение, что, да, человек одинокий, беспомощный и нуждается в уходе в ЛПУ[27] стационарного типа. По «Скорой» его туда, разумеется, никто не положит.

Чебурашка растерянно взлохматил светлые волосы, снова зазвенев своей цепочкой.

— Я… не знаю… вы меня, если честно, смутили. После нашего разговора все вместо того, чтобы проясняться, еще больше запуталось. Вы — относительно высоко развитая раса, раз пользуетесь такими техническими благами, как машины, глобальные компьютерные сети и сотовые телефоны! Неужели при всем этом вы не способны организовать собственное самосохранение?

Моя улыбка вышла кислой, как свежевыжатый лимонный сок.

— Способны-то мы, способны, да только кто его будет организовывать?

— То есть?

— Кто конкретно этим будет заниматься?

— Ну, у вас же есть люди на руководящих должностях, предназначенных для… вы снова смеетесь?

— Извините, — откашлялся я, силой сгоняя ухмылку с лица. — Все время забываю о вашей наивности. Понимаете, люди на руководящих должностях слишком заняты сохранением собственного места и собственного заработка, чтобы отвлекаться на нужды каких-то там медиков и какого-то там населения. У них и так своих дел хватает, чтобы нашими заниматься. Недосуг…

— Но они же несут какую-то ответственность, отчетность?

— Перед кем? Перед медиками? Перед бабушками-пенсионерками? Вы всерьез считаете, что они регулярно и подробно отчитываются перед нами о потраченных средствах, проделанной работе и обоснованности трат и распределении ресурсов?

Мой гость заерзал на кушетке.

— Хорошо, ну а вы? Почему не требуете реорганизации системы охраны здоровья?

— Мы? — удивился я, картинно вздергивая брови. — А что — должны?

Мы некоторое время помолчали, разглядывая друг друга.

— Может, я плохо выразил свою мысль? — наконец произнес Чебурашка. — У меня нет трудности с языком, но нюансы в диалекте…

— Нет, мысль вы свою выразили предельно четко. Просто не учли некоторой подоплеки.

— Какой?

— Начнем с того, кто в ком нуждается: мы в пациентах или пациенты в нас?

— Вопрос риторический.

— И все же я хочу слышать ответ от вас.

— Разумеется, пациенты нуждаются в вас.

— Значит, у кого должен быть больший интерес в совершенствовании сферы здравоохранения? У нас или все-таки у пациентов? И кто должен требовать от руководства добавления бригад «Скорой помощи», покупки нового диагностического оборудования в стационары, оснащения новейшими лекарственными препаратами аптек, регулярного повышения квалификации всех медицинских работников? В чьих это интересах? В моих? Да мне до лампочки, если честно — буду ли я работать со старым кардиографом, буду ли с новым, оплата моего труда от этого не изменится. Я заинтересован в повышении качества диагностики лишь опосредованно — дабы не проморгать нечто угрожающее и не загреметь под суд за это. А вот пациент в этом качестве заинтересован кровно, так как если в моем случае речь идет лишь о свободе, в его случае речь идет о жизни. Его жизни. Так кому все же надо требовать этой самой реорганизации?

— А почему население этого не делает? — поинтересовался Чебурашка. — Сказанное вами вполне логично — почему бы не довести это до умов людей и не направить их по этому пути? Да, думаю, есть среди них те, кто не нуждается в разъяснении, кто способен сам сообразить, что необходимо предпринять. Какова же причина того, что никто не требует?

Я грустно усмехнулся, воровато глянул на дверь и, поколебавшись, достал пачку сигарет.

— Я закурю, вы не против?

Чебурашка помотал головой.

— Вам необходимо потенцировать мыслительные процессы вдыхаемыми веществами? Разумеется — токсичность этой сгорающей травы не столь угрожающая для одного раза, поэтому, прошу, не стесняйтесь.

— Благодарю. — Я пошарил в карманах в поисках зажигалки. Там, как и ожидалось, было пусто — видимо, выпала, пока я лежал, и ныне досыпает за меня на кушетке. — Увы, придется обойтись без потенцирования. Да бог с ним. Так о чем мы? А, о причине… Тут все, как бы вам сказать, не так просто. Единой причины, разумеется, нет. Есть некоторая их совокупность, которая и приводит к той картине, которую мы имеем радость наблюдать.

— Например?

— Например, наше любимое русское «авось». Это слово, если вы не в курсе, иллюстрирует наше отношение к событиям жизни, в частности — событиям негативного характера. Каждый человек, буде здоров и цел физически, искренне верит, что смерть бывает только с другими, СПИД — это удел только наркоманов и лиц нетрадиционной сексуальной ориентации, а туберкулез можно подцепить, только отбывая срок в пенитенциарных учреждениях. А размышляя таким образом, он, естественно, и пальцем не шевельнет, чтобы что-то изменить в медицине, даже зная о ее нынешнем положении. Знаете, у нас есть такая поговорка — пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Это как раз то, о чем я говорю.

— А остальные причины?

— Еще одна, — вздохнул я, — заключается в том, что нас, медиков, считают в быту кем-то вроде кровожадных каннибалов. Утрирую, конечно, но лечение всегда ассоциируется с болью — и не обсуждается даже, что ценой меньшей боли происходит избавление от гораздо большей боли, а то и смерти. Поэтому простой рядовой обыватель испытывает к слову «врач» некоторое отвращение, так как слово это ассоциируется с болезненными состояниями, о которых и вспоминать-то не хочется. Не любят нас люди, понимаете?

— Но вы же работаете во имя их? — удивился Чебурашка. Удивился уже менее выражено, видимо, стал привыкать к изрекаемым мной алогизмам. Вот дал я ему, чувствую, повод поразмышлять на досуге.

— И что? Думаете, это способствует адекватной оценке и уважению?

— Судя по вашему тону, нет. Но почему?

— Знаете, в человеческом организме есть два самых загрязненных места, наиболее опасных в плане возникновения инфекционных заболеваний? Это рот и анус. Одно отверстие служит для приема пищи, другое — для выведения оставшихся от нее шлаков.

— Я достаточно знаю вашу анатомию.

— Вот и чудно. Понимаете, в чем самый смех? В том, что рот намного опаснее ануса. В прямой кишке хоть и кишит микрофлора, а ее испражняемое жутко воняет, все же это своя, родная флора, менее опасная для организма хозяина. А вот во рту у нас, вследствие приема пищи, засовывания пальцев, ручек, иных предметов, дыхания при заложенном носе, собираются куда более опасные гости. Список заболеваний, которые они могут вызвать, не уместится на одном листе. Но тем не менее, поскольку рот ассоциируется с приятным — с приемом пищи, поцелуями, например, — его любят, о нем пишут в стихах, изображают крупным планом на фотографиях, заботливо украшают помадой и татуажем. А вот анус, несмотря на всю важность своей функции, в частности — избавлять организм от той гадости, что попала через рот, таким уважением не пользуется, считается чем-то неприличным, противным, грубым и презренным. Люди сознают его важность и значимость, когда, пардон, припрет — но не более. Между собой они никогда не будут обсуждать и восхвалять свой или чей-то анус. Даже сам акт дефекации ассоциируется с болью, неприятными ощущениями и столь же неприятными запахами. Молчу уж про неприятные воспоминания, когда потребность в этом акте возникла в переполненной маршрутке, стоящей в пробке. Если вы поняли аналогию, то мы, медики, сейчас играем роль того самого ануса. В нас, безусловно, нуждаются, нуждаются еще как — но заботиться о нас никто не собирается, потому что мы одним своим видом напоминаем простому человеку о том, что болеют все и все мы смертны. Нас наделили недюжинными обязанностями, но отказали во всех практически правах. И после этого, лишив нас прав простого человека, требуют от нас выполнения функции бога.

— Скажите, — осторожно поинтересовался Чебурашка, — а что в таком случае побудило вас стать медиком? Судя по вашим высказываниям, эта работа вредна, неуважаема, опасна, тяжела физически — почему же вы избрали ее, а не что-нибудь более легкое, неопасное и уважаемое?

— Помните, я говорил о героизме? Скажите мне, а что побуждает человека, рискуя собой, бежать в горящий дом и вытаскивать оттуда задыхающегося в дыму одинокого дедушку-паралитика? О логике здесь говорить не приходится — упомянутый герой здорово рискует, спасая заведомо нефункционального в общественно-полезном смысле индивида, рискует потерей собственной жизни или здоровья. Размен неравноценный, знаете ли. Горе для семьи и родителей, которые вполне реально могут в этот момент потерять отца, сына и кормильца в одном лице, будет гораздо сильнее, чем горе посторонних людей, узнавших, что одинокий пенсионер зажарился живьем. Но тем не менее он бежит, обжигается, задыхается — но спасает! Зачем? Куда в этот момент смотрят его инстинкт самосохранения, здравый смысл, чувство ответственности перед родными и близкими? Ведь он реально рискует, спасая одну постороннюю жизнь, загубить с десяток других, родных?

Мужчина помолчал, рассматривая собственные руки. Было видно, что он судорожно пытается найти ответ, но поиск явно затянулся, утонув в судорожном перебирании аргументов.

— Вы говорили о внутренней потребности как мотива героического поступка, — наконец ответил он. — И о высших побуждениях. Дело в них, правда?

Я кивнул. Сверчок, словно ждал этого жеста, снова завел свою пронзительную песню.

— То-то и оно, уважаемый.

— Но, — заколебался пришелец, — в таком случае, откуда берется ваша ирония и равнодушие в отношении того бездомного? При вашей работе из высших побуждений?

— Защитный механизм, — пожал плечами я. — Человеческая психика — это очень хрупкое и легко травмируемое образование. Если мы начнем всерьез и близко воспринимать беды и проблемы каждого человека, мы долго не протянем. Сгорим заживо. Может, это и красиво в глазах ста человек, вылеченных мной, — гореть в огне сопереживания их болезням, но вот десять тысяч невылеченных, оставшихся вследствие этого без медицинской помощи, будут немного недовольны.

— Но упомянутые вами высшие побуждения…

— Послушайте, — потеряв терпение, перебил я, — от нас требуется спасение жизней. Но любить каждого спасаемого мы не обязаны. Тот пресловутый герой, вытаскивая пресловутого деда из задымленной комнаты, не будет петь ему дифирамбы. В девяти случаях из десяти он будет сыпать при спасении такими матюками, что дерево покраснеет! Но спасет же! И никто из чествующих его за этот акт героизма, включая дедушку, не попеняет ему за это проявление эмоциональной лабильности, раз он сделал то, что сделал. Это и отличает героев от нас — общественное отношение. Ни одного человека из толпы никто не пихает в спину со словами: «Давай, твою мамашу, шевели лапами, спасай!» — он это делает добровольно. Никто из той же толпы не скажет: «Как ты, скотина, деда тащишь — не видишь, рукав на рубашке порвал?!» Ни у одного свидетеля этого спасения не повернется язык сказать: «Ладно, спас — все, вали отсюда, дальше без тебя разберемся». Понимаете? Между понятиями «хочу добровольно» и «должен по гроб жизни» есть очень ощутимая разница.

— А что мешает вам уйти, раз все обстоит так, как вы описали?

Я устало улыбнулся.

— Знаете, Чебурашка, был такой случай в моем глубоком детстве. Дом наш был старый, с маленьким двором, во дворе лавочка стояла, а над ней сетчатый навес — вроде как беседка. Только толку от этого навеса не было, ни от дождя он не защищал, ни от солнца. И был у нас во дворе старик Васильич, с двадцать шестой квартиры. Как-то взял он, да и посадил около этой беседки черенки вино града. Купил их за собственные деньги, ежедневно ухаживал, как за дитем родным — благо, не было у него никого, всю душевную теплоту он на этот виноград перенес. Зимой его в полиэтилен и рубероид кутал, опрыскивал его чем-то, окапывал, поливал. Виноград вытянулся, пустил лозы, заплел беседку, стал даже плоды давать. На лавочке, особенно летом, просто рай стал — прохладно, тенек, виноградные гроздья рядом растут. Люди стали там по вечерам собираться, а до того все по квартирам сидели. Сблизились, в беседке сидя, так, как не сближались за все годы жизни в этом доме. Хотя все и ценили это, но помогать Васильичу никто не рвался. Мол, старается человек, ну и пусть старается, раз внутренняя потребность у него такая. И нам, добрым людям, не грех потешиться. Дедушка это знал, но не принимал близко к сердцу, все копался в земле. Но в один прекрасный день, я лично это видел, он шел мимо лавки, когда там сидели три наши языкастые бабки с первого подъезда. Их все, сколько помню, «скалозубками» называли. Ядовитые были бабенки, для каждого острое слово припасено было. Одна ему и крикнула тогда через весь двор: «Чего ты, старый хрен, так за лозой паршиво ухаживаешь? Виноград твой в этом году — кислятина, в рот взять противно!» Васильич аж побледнел, когда это услышал, за перила схватился. Мы с ребятами, помню, мяч бросили, домой его проводили, хотели даже бригаду «Скорой» вызвать, только он не разрешил. Слезы, помню, у него в глазах стояли. Это была обида, страшная, глубокая. И с тех самых пор он не подходил к винограду вообще. А тот, словно чувствовал, — перестал плодоносить, как раньше, зарос паутиной, а пару лет спустя вообще засох. Двор остался без беседки, а дом — без Васильича, он умер годом позже.

— Поучительно, — после длительной паузы произнес собеседник. — Я искренне соболезную. Но…

— Речь шла о простом винограде. Васильич мог уйти. А мы работаем не с виноградом и уйти не можем. Потому что лучше всех представляем, к чему приведет наш уход. Мы — рабы этой системы. Мы попали в рабство понимания нашей незаменимости для остальных, и не в силах теперь разорвать эти оковы. Мы можем ненавидеть пациентов, презирать их, злиться на них — но мы не можем не спасать. Но люди не собираются этого понимать, потому что не хотят заглянуть в душу врача, считая это слишком обременительным. Разовый добровольный героизм в почете, ежедневный «обязательный» — в потребительском презрении. Спас — пошел вон! Вылечил — проваливай! Если раньше путь медика прогулкой по ровной дороге, то теперь он превратился в бег с препятствиями. Если раньше вопрос оплаты определял, как нам жить, то теперь он определяет, как нам выживать. А любой человек, загнанный в угол, вне зависимости от степени своей человечности, борясь за выживание, становится волком. И требовать у волка сочувствия — нелепо.

Наступила тишина, прерываемая гудением лампы и трелями разошедшегося в недрах ЦСО сверчка. Мы молчали.

— Люди хотят жить, — медленно произнес Чебурашка. — Люди ничего не делают для этого. Люди хотят быть спасенными. Люди презирают и истребляют своих спасателей. Люди говорят о ценности жизни словами. Люди растаптывают эту ценность действиями. Какое будущее у вас, люди?

Я пожал плечами. Вопрос не ко мне, правда?

— Правда, — ответил на мою мысль пришелец. — Я благодарю вас за разговор, доктор. И… искренне надеюсь, что наша встреча когда-нибудь состоится еще, и тема беседы будет не столь болезненной ни для вас, ни для меня. Прощайте.

Он легко поднялся и направился к выходу из кабинета.

— Послушайте, — обратился я вслед уходящей спине. Чебурашка обернулся, вопросительно изгибая брови. — А почему бы вам не забрать того бродягу? Ну, не знаю… в качестве экспоната хотя бы. Думаю, для него все равно это будет лучше, чем замерзать на лавке.

Мой ночной гость печально улыбнулся.

— Я не вправе. Как и вы, я раб своей системы и не могу пойти на нарушение ее правил. Даже если бы очень хотел. Всего вам хорошего.

Он замолк, махнул мне рукой, звякнув своей цепочкой, и исчез дверью.

— Раб системы, — угрюмо буркнул я, доставая карту вызова. — Как же… Демагог хренов!

Карта писалась туго, несмотря на то, что липовую документацию писать я был обучен — жизнь заставила. Разговор с пришельцем, откуда бы он ни был, не шел из головы. Не то, чтобы он меня сильно взволновал — ничего нового я не озвучил, — просто выраженные в словах мысли, да еще скомканные в одну живую тему, оказывают совершенно иное влияние. Часто, когда напомнишь себе, как все плохо, вслух, становится вообще невмоготу.

— И почему ты на мою голову свалился? — посетовал я, ставя диагноз «ОРВИ» и торопливо дописывая «Даны рекомендации» в графе «Оказанная помощь». — Попал бы на Офелию — та бы тебя послала подальше и спать пошла со спокойной совестью. А тут…

Дверь в амбулаторный кабинет со скрипом распахнулась, впуская струю морозного воздуха, плывущего по коридору. Чебурашка, как и его предшественники, заходящие к нам на огонек, не затруднил себя закрытием входной двери в приемном. Я зябко поежился, посмотрел в окно. Сквозь дрожащие тощие ветки алычи, кое-где робко набухшие почками, мерцал ночной фонарь на соседствующей с нами автостоянке. Даже он казался замерзшим. Какая же там холодина, на этой улице, если даже здесь меня до костей пробирает?

— Чтобы тебе в турбулентность попасть, — в сердцах высказался я, доставая сотовый. — Астероид словить куда-нибудь в бампер! Провокатор чертов…

После нескольких гудков трубку сняли.

«Скорая помощь», — ударил мне в ухо резкий голос Инны Васильевны.

— Э-э… девушка, — зажав нос и растягивая слова, прогундосил я. — Я, это… жилец дома номер шестнадцать по улице Гагарина, тут мужчине на улице плохо. Он упал и трясется, я вот видел с окна.

Где он?

— На лавке лежит. Кажется, голова у него разбита…

На какой лавке, адрес, ориентиры?

Я, давясь голосом, сообщил услышанное от Чебурашки.

— Бригада будет, встречайте.

Звонок оборвался. Я спрятал сотовый в чехол на поясе и начал неторопливо писать сообщение в поликлинику моего района. Вот смеху-то будет, если бы вдруг участковый врач узнал, о каком пациенте я ему сообщаю! Интересно, жители какой-нибудь там Альфы Центавра входят в его компетенцию? Ладно, пусть лучше он позвонит в дверь бабки Танской, которая взяла за обыкновение рассказывать анамнез заболевания, начиная со своего перинатального периода. В карте, по крайней мере, я указал ее адрес. Старой калоше не мешало бы напомнить, что, помимо «Скорой», существуют еще другие звенья здравоохранения, в которые нужно обращаться с «голова болит» и «бок немеет».

— НА ВЫЗОВ БРИГАДЕ ВОСЕМЬ, ВОСЬМОЙ, ФЕЛЬДШЕР МИРОШИН! — грянуло по коридору.

Ну, разумеется! Если вызов уличный и «бомжицкий», то это мой. Я даже не колебался, набирая «03», — знал, что кроме меня, никого туда не отправят. Хихикнув в кулак, я сделал максимально недовольное лицо и профессионально-усталой походкой направился из амбулаторного к диспетчерской.

Белый прямоугольник карты вызова уже дожидался меня, засунутый за оргстекло окошка, отделявшего диспетчерскую от коридора.

— Черт с ним, — бормотал я тихо, чтобы не услышала Инна. — В конце концов, напишу ему гипотермию да отволоку в «тройку». Там Дина в приемном сегодня, положит куда-нибудь, если попрошу…

Высшая ценность.

Человеческая жизнь — бесценна. И нам, медикам, стоит помнить об этом, как никому другому. Мы чужды предвзятости. На операционном столе может очутиться и знаменитый артист, и раненный в пьяный драке хулиган — мы не должны делать между ними никаких различий, должны спасти, должны выложиться полностью, чтобы оказать необходимый объем медицинской помощи. Это — человек. Нас не интересует, кто он такой и как он жил до того, как попал в беду — мы обязаны его спасти. Потому что жизнь человека — высшая ценность.

Выдержка из речи главного врача N-ской городской больницы, в интервью газеты «Голос большого города».

* * *

— БРИГАДЕ ОДИН — ПЯТЬ, ВЫЗОВ СРОЧНЫЙ, ВО ДВОРЕ! — рявкнул селектор.

Медики, отдыхавшие в бригаде, подскочили на кушетках.

— Ножевое, — категорически заявил Коля, торопливо натягивая перчатки.

Врач только саркастически хмыкнул. Колю перевели из реанимации с полгода назад, ему везде мерещились неотложные состояния, и, дай ему волю, он даже к гипертоникам подходил бы только со стороны интенсивной терапии, выравнивая подпрыгнувшее АД хорошим разрядом дефибриллятора.

— Нет там никакого ножевого.

— Михалыч, на что спорим?

— На банку кофе, — фыркнул Сергеев, перекидывая через шею фонендоскоп.

Ставка была довольно высокой, ибо оба были заядлыми кофеманами.

— Готовь деньги, чайник. И учти, растворимое барахло я не пью.

— От чайника слышу.

Оба торопливо спустились на первый этаж, где им уже махала руками с того конца коридора старший врач. Из амбулаторного кабинета неслись громкие голоса, щедро разбавленные матерной руганью.

— Алексей Михайлович, там передоз, — вполголоса сказала Надежда Александровна. — «Шоки» на вызове, лечи.

Сергеев кивнул, заходя в кабинет. На кушетке лежал худой подросток, худой настолько, что мешковатый свитер, надетый на него, казался плащ-палаткой, а растянутые на коленях третью сотню раз стиранные джинсы болтались, как на вешалке. В этот самый момент он выдавал лишь редкие единичные вздохи, периодически замирающие, пуская синеющими губами скудную мокроту и спастически дергая выпирающим небритым кадыком. При нем находились двое таких же юнцов, оба, судя по неверно скоординированным движениям, были «под кайфом». Один из них, навалившись на живот больного, усиленно давил ему на впалую грудную клетку.

— Где вас х… носит? — рявкнул наркоман, увидев врача. — Тут человек…

— Отвали в сторону, щенок! — грозно сказал Сергеев. — Или влипнешь в стенку так, что тебя проще будет закрасить, чем отковырять. И друга своего убери!

Юноша, прикинув разницу своих и врачебных габаритов, поспешно ретировался и затеребил товарища.

Врач оттянул веко больного — как и ожидалось, зрачок на закатившемся к своду черепа глазу был узким, как игольное ушко. Диагноз ясен.

Сзади распахнулась дверь, впуская Колю, несущего терапевтическую укладку.

— Налоксон, — бросил врач, задирая рукав свитера больного и отыскивая на тонкой руке вену, пригодную для введения препарата. Которой, само собой, не было. — «Бабочкой» вводи.

— Да знаю… — пробормотал фельдшер, разматывая жгут и торопливо откупоривая флакон со спиртом. — Доигрались, провизоры хреновы.

— Эт ты кому? — нетвердо спросил из угла один из присутствующих — тот самый, что изображал ЗМС[28] до прихода бригады.

— Тебе, кому! — рявкнул Коля. — Обдолбитесь, козлы драные, и претесь сюда — помогай вам! Вашу мать…

— Николай! — прикрикнул Сергеев, протягивая ему ампулу. — Прекрати! Вот, на кисти вена вроде ничего.

— Ничего, ничего… Ничего хорошего. Это не вена, а издевательство.

Лежащий внезапно зашелся хриплым кашлем, часто задышал, оплевывая свитер слюной.

— Слышь, да он помрет щас, — угрюмо буркнул второй наркоман.

— А ты не каркай, ворона! — Фельдшер набрал препарат в шприц, одним движением затянул жгут на кисти и, присоединив к шприцу катетер, снял колпачок с тонкой иголки. — Мозги ваши где? Что кололи, лучше скажи?

— Да водки он паленой выпил.

— Это ты бабушке своей рассказывай. Водки! Брешет еще!

— Слышь, доктор, ты чё на человека наговариваешь, а? — возмутился первый. — Ты его руки видел? Уколы там есть? Нет!

— А если штаны с него содрать? — насмешливо спросил врач, наблюдая за манипуляцией — Коля, разумеется, попал в вену сразу. Реанимационный опыт не пропьешь. — И в паху глянуть? А?

Оба юнца синхронно смутились и отвели глаза.

— Вот и помалкивай.

Инъекция заняла меньше минуты. Коля бросил шприц в пакет, катетер — в контейнер с дезраствором, положил пустую ампулу в коробочку с сильнодействующими средствами и потянулся за расходным листом, лежащим в нагрудном кармане. Сергеев намотал манжету тонометра на руку пациента и принялся измерять давление. На третье измерение лежащий открыл глаза.

— Ой, бл… где я?

— В раю, мой мальчик. И сейчас апостол Петр тебе надает по заднице за баловство с наркотой.

Оба друга посмотрели на «воскресшего», как на внезапно заговоривший памятник.

— Селя, ты как, братан?

— Раз вопросы задает, значит — жить будет, — ответил врач, сматывая тонометр. Он встал со стула у кушетки, пересел за стол и достал карту вызова. — Давай знакомиться, уважаемый. Фамилия, имя, отчество?

— Иванов, — торопливо произнес первый наркоман, усиленно моргая глазом лежащему.

— Слушай ты, Иванов, — угрожающе произнес Коля, отрываясь от написания расходки и сжимая кулак перед носом опешившего юноши. — Еще раз что-то вякнешь без разрешения — искалечу. Ты меня понял?

— Слышь, доктор, ты чего так дерзко разговариваешь? — поинтересовался второй, вставая рядом с первым. — Твое дело — людей лечить.

Коля, повернувшись, расправил плечи, демонстрируя выпуклую грудь самбиста, и нехорошо ухмыльнулся:

— А ты здесь при чем? Или ты себя человеком считаешь, выкидыш?

— Так! — Врач хватил ладонью по столешнице так, что она онемела на миг. — Замолчите оба! А ты, паренек, учти на будущее — будешь врать, вызову милицию. И они с тобой по-другому поговорят, усек?

— Селезнев Валентин Эдуардович, — злобно зыркнув на врача, произнес бывший больной, приподнимаясь на кушетке.

— Что колол, Валентин Эдуардович?

— Морфина гидрохлорид.

— Образованный. Где достал, не спрашиваю, не мое это дело. Адрес домашний?

— Колхозная… э-ээ…

— Да смелее, смелее, — усмехнулся Алексей. — Я к тебе в гости не напрашиваюсь, у меня отчетность.

— Колхозная, тридцать три.

— Лет тебе сколько?

— Двадцать один.

— Когда ты ел в последний раз?

Вопрос застал парня врасплох.

— Ну… дня два назад.

— Оно и видно — на велосипед похож. А ты в курсе, что морфина гидрохлорид противопоказан при сильном истощении? Молчу о том, что он вызывает зависимость?

— Так… не знал…

— Ну и что с тобой делать, грамотей?

— Ты отпусти его, доктор, — вмешался второй наркоман. — Он больше не будет.

— Честное слово, не буду, — закивал Валентин. — Завяжу, святой крест!

— Верим мы тебе, родной, — насмешливо фыркнул Коля, убирая в карман расходку и щелкая ручкой. — Завяжешь, как же.

Внезапно наркоман всхлипнул, вытирая выступившие в уголках глаз слезы.

— Я вас прошу, доктор, — не говорите никому! У меня мать после инфаркта, если посадят — кто ее кормить будет?

— Что-то ты не похож на кормильца, — презрительно произнес фельдшер. — Больше на нахлебника тянешь.

— Да клянусь, не буду больше! Матерью клянусь! Меня на работу не взяли, я почти мединститут закончил! Препод выгнал, потому что взятку ему дать нечем было! А потом я ногу сломал, меня наркотой кололи, чтобы не болела, я и подсел! Доктор, пожалуйста!

— Угомонись, — устало произнес Сергеев. — Вставай и вали отсюда, с глаз моих. И если снова попадешь с передозом — не обижайся.

— Обещаю! — исцеленный резво вскочил на ноги, пошатнулся и уцепился за стену. — Док, я вас отблагодарю, честно!

— Не надо нам твоей благодарности. Ступай с богом.

— Спасибо… — долетело из коридора, смешавшись с топотом трех пар ног.

— Что, не будем никуда сообщать, Михалыч? — поинтересовался Коля, снимая перчатки.

— Да ну его к черту с его мамой инфарктной. Пусть живет.

— Брешет он! Какая там еще мама! Если она и есть, так он с нее же и тянет последнее на то, чтобы вмазаться очередной раз! Или ты думаешь, что ему дозу за красивые глаза выдают?

— Не нам судить, Коленька, — улыбнулся врач. — Кстати, о дозе — чеши-ка ты в магазин за кофеином мелкого помола на сумму не менее чем триста рублей, а?

— Зараза ты, Михалыч, — махнул рукой фельдшер, поднимая укладку. — Как наркомана, так жалеешь, а своего же сотрудника…

* * *

Жена осторожно потрясла спящего за плечо.

— Леша? Леш?

— А? — Сергеев открыл глаза. — Что, вызов? Блин, Дина, нельзя же так будить!

— Вызов, вызов, — засмеялась жена. — Иди ужинать, два раза уже звала. Хватит дрыхнуть на закате.

Врач потянулся, глянув на висящие над телевизором часы. Половина седьмого вечера. Вот так прилег на полчасика!

— Устал я, вот и дрыхну… А где Лена?

— Да дома уже давно. Снова Степана потрошит.

Алексей улыбнулся, подавив зевок. Жену он любил безумно, но еще сильнее любил Леночку, которой шел седьмой год.

— Ужинать будешь или нет?

— Буду, куда ж от тебя деваться?

Чмокнув жену в щеку, он прошел во вторую комнату, которая была отдана в безраздельное владение младшей Сергеевой. Лена, запахнувшись в белый махровый халатик, воткнув пластмассовый фонендоскоп в ушки, сосредоточенно выслушивала что-то в плюшевом животе покорно лежащего перед ней «больного» — медведя Степки, доставшегося ей в наследство от мамы. На одной лапе у Степки красовалась сделанная из маминых вязальных спиц шина, примотанная бинтами, голову украшала повязка, более похожая на азиатский тюрбан, чем на классический «чепец». Рядом с ней на полу лежала коробка с разложенным набором «Домашний доктор» для детей, подаренным ей в честь поступления в школу.

— Как состояние больного? — поинтересовался отец, постучав в дверной косяк.

— Тссс! — строго сказала Леночка, водя мембраной фонендоскопа по животу. — У него хрипы.

— Откуда они взялись?

— Он головой ударился сегодня, когда с дивана слезал. И потяжелел.

Алексей засмеялся, одним движением поднял дочку с пола и подбросил в руках.

— Фельдшеренок растет! Нахваталась от папы словечек. А чего ж ты ему хрипы в животе выслушиваешь, а?

Дочка фыркнула, щелкнув его пальчиками по носу и забавно встряхнув кучерявыми светлыми волосами.

— Странный ты какой-то, папка. Ты, когда спишь, животом дышишь. И Степка тоже.

— Ладно, сдаюсь. Какое лечение назначила?

— Я ему укол сделала, — гордо сказала Леночка, продемонстрировав отцу шприц-«двадцатку», заполненный наполовину водой из чашки, стоявшей там же, на полу.

— Куда же?

— В верхний наружный квадрант! — наморщив лобик, повторила заученную фразу дочь.

Сергеев звонко чмокнул ее в носик, отпуская.

— Умница. А поле для инъекции обработала?

— Нет…

— Оценка «два». Жди теперь, Степка на тебя жалобу напишет за постинъекционный абсцесс[29].

— Ну, нет… — смущенно произнесла Лена. — Он хороший. Не будет он писать.

— Он-то не будет, — посерьезнев, сказал отец. — А другие — могут. Будь внимательнее, когда делаешь манипуляции с больным. Ему плохо, и ему надо помочь — а не навредить. Поняла?

— Поняла.

— Ладно, лечи дальше.

Потянувшись снова, до хруста в спине, он пошел на кухню, откуда уже доносились ароматы жареной картошки и загадочного салата с приправами, тайну рецепта которого Дина ревностно оберегала от всех, в том числе и от собственного мужа.

— Как смена прошла? — поинтересовалась жена, устраиваясь на табуретке с чашкой кофе.

— Да ну ее, эту смену. Загоняли, как лошадей на ипподроме. Ты представь только…

Дина слегка улыбнулась, кивая. Подобные разговоры за ужином или завтраком она заводила всегда, давая мужу выговориться. На работе у него бывало всякое, очень часто он возвращался со станции серым от усталости. Периодически в его глазах плескалась боль — значит, кого-то не спасли, к кому-то не успели. Кому же, как не жене, давать возможность любимому разделить ее?

— …а у нее позвоночная грыжа, оказывается. Оперироваться она не хочет, худеть — тоже, сидит на анальгетиках[30]. При ней родня с оттопыренными пальцами. Делайте, говорят, блокаду[31]. Ага, отвечаю, сейчас, все брошу и начну.

— А почему не сделал?

— Во-первых, нельзя этого делать на догоспитальном этапе. Во-вторых, рискованно — такие вещи делает только невропатолог. И, в-третьих, я ни слова не слышал про оплату. А такая манипуляция, если уж ты желаешь неположенного сервиса и стационара на дому, стоит недешево.

— И что дальше?

— Дальше… — Сергеев проглотил вилку салата, прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом. — Дальше было шоу. Коля обезболил кеторолом, который, кстати, и у них был — и тут заходит какое-то чучело с экзофтальмом, как у донного краба. Что, говорит, он еще блокаду не сделал? Я еле Колю удержал. Нет, говорю, не сделал и не собирается. Чешите в поликлинику. Это мурло и заявляет — тогда готовьтесь, мы вас через три часа снова вызовем, как укол отпустит.

— Нахал, — наморщила нос Дина, ставя чашку на стол. — Вызвал?

— Да сейчас! Коля ему заявил, что повторные вызовы у нас обслуживаются в присутствии милиции, с обязательным контролем наличия полиса и прописки. Ты бы видела его рожу — словно лимон надкусил. Весь гонор в момент растерял. Правда, когда выходили с вызова, что-то такое дерзкое бросил в спину, но мы уже не стали связываться. Да если бы он один! Потом ночью дернули на температуру…

Кофе закончился, Дина, хотя и не хотела, налила себе вторую чашку. Пусть говорит. Пусть выговорится.

— Па-а-ап! — протянула Лена, входя на кухню и неся на руках забинтованного Степана. — А если у него инфаркт случился, что делать?

— Умм… доча, а кислород тебе для чего? Дай ему подышать, сделай обезболивающий укол, потом зови меня в помощь.

— А я ему уже обезбаливающее уколола!

— Обезболивающее! — строго сказал Алексей. — От слова «боль», а не от слова «баль».

— Обезболивающее, — старательно повторила дочка, прищурив глазки. Отец почувствовал, что кому-то из ее сверстниц завтра не поздоровится в споре, который, судя по всему, имел место. — Пап, а ты меня завтра на праздник отпустишь?

— Какой еще праздник?

— Учитель там что-то задумал в школе, — улыбнулась жена. — Я уже и деньги сдала. Восьмое марта же скоро, сам понимаешь.

— А во сколько этот праздник?

— Начнется в шесть вечера, часа на два все, я думаю.

— Восемь! — охнул Сергеев. — Так поздно! Да вы с ума сошли! А домой ты как по темноте? И речи быть не может.

— Ну, па-а-ап! Всем можно, а мне нет? — в глазках у Лены блеснули слезы. — Ты сам ночью уходишь на свою «Скорую», а мне нельзя?

— Ты маленькая, — отрезал отец. — Вырастешь — тогда ходи на здоровье.

— Ты всегда так говоришь!! — девочка топнула ногой и убежала в свою комнату.

— Леш, ну чего ты, в самом деле? Пусть ребенок сходит…

— Дин, о чем ты вообще? Я буду на смене, ты — еще даже домой не доедешь с работы, хочешь, чтобы она одна шла? В наши чудесные времена? По темноте?

— Да не пойдет она одна, — примирительно сказала жена. — Я попрошу кого-нибудь из родителей, чтобы ее довели до дому. А дверь она, сам знаешь, никому не откроет.

— Кого ты попросишь?

— Она с Риммой дружит, я с ее мамой здороваюсь. Она нормальная женщина, да и живет отсюда в трех домах. Доведет.

— Доведет, — недовольно сморщился Сергеев, не находя аргументов, но и не желая сдаваться. — Это вы меня доведете своими праздниками.

— Не доведем, — целуя его в щеку, сказал Дина. — Иди, извиняйся, а я посуду помою.

— Матриархат, — с деланной обидой буркнул Алексей. — Обложили со всех сторон.

Он поднялся со стула и направился к закрытой двери в комнату дочери. На двери висел альбомный листок со старательно нарисованным фломастером большим красным крестом и надписью печатными буквами: «НЕ ВХОДИТЬ ИДЕТ ОПИРАЦИЯ». Отец усмехнулся. Фельдшеренок растет. Он осторожно постучал, ответа, разумеется, не дождался, толкнул дверь.

Лена, нахохлившись, угрюмо сидела в углу. Забытый Степан валялся на кровати, укоризненно глядя на вошедшего и покачивая размотавшимися бинтами повязок.

— Ты что же это больного бросила?

Дочь зло фыркнула, не поворачиваясь.

— Больных бросать нельзя. Сама же написала — операция идет.

— Ты «Скорая», ты его и лечи, — отрезала Лена.

Алексей, вздохнув, сел рядом с ней. Протянул «больного», которого Лена, после небольшой паузы, забрала. Потом шлепнул себя по бедру.

— Ну, долго ты еще?

Лена привычно перебралась к нему на колени, не меняя, однако, кислого выражения лица.

— Пойми, заяц, я абсолютно не против того, чтобы ты пошла на праздник. Но я переживаю за тебя.

— Ты за меня всегда будешь переживать, — уныло сказала дочь. — И что мне, всю жизнь никуда не ходить?

— Сдаюсь. Не бей лежачего.

— Сидячего.

— Висячего.

— Ползучего, — против воли захихикала Лена и полезла щекотаться. Алексей ловко поймал ее ручку.

— Давай договоримся так, фельдшеренок. Как члены одной бригады, мы можем друг другу верить?

— Это как ты и дядя Коля?

— Именно.

— Можем, — кивнула Лена.

— Иди на свой праздник завтра, но обратно тебя доведет мама Риммы. Мы с ней договоримся. И никаких посторонних уходов в кафе или еще куда. Сотовый твой постоянно включен. Вопросы есть?

— Нет. Спасибо, доктор, — дочь торопливо обняла его за шею, обдав запахом детского шампуня.

— Ну, уж нет! «Спасиба» мне и на работе хватает, накушался. За это ты сейчас, при мне, наложишь Степке повязку на голову и шину на ногу так, как я показывал, а не как тебе подсказала твоя бурная фантазия. На все даю пять минут.

— Па-а-ап! Я же все правильно сделала. Она сама сползла.

— Время пошло, — строго сказал Сергеев, бросив демонстративный взгляд на висящие над кроватью часы. — И обезболить не забудь.

* * *

Валентин лежал на кровати, чувствуя, как бьется его сердце, а по виску ползет холодная капля. Десятая уже по счету. Все мышцы ныли, как после долгого подъема на гору, в коленях и локтях начинало покалывать, словно в суставы кто-то насыпал иголок. Это знак того, что скоро к этому нытью прибавятся судороги, скручивающие эти самые мышцы в тугой, пульсирующий нетерпимой болью, комок. А что будет дальше, даже думать не хотелось. Денег больше не осталось. Более того, за последний раз он остался хорошо должен. Сейчас идти к Томазу — смерти подобно. Но организм, привыкший к опиатам, просто криком кричал, не давая покоя.

За стеной грохотали посудой алкаши-соседи, выясняя свои мелочные проблемы в тысячный, кажется, по счету, раз. На лицо Валентина на миг вползла кривая усмешка — да что вы знаете о настоящих проблемах, шваль? Живете от стакана до стакана…

Он поднял руку — кисть тряслась, словно чужая, против воли. Нет, так не пойдет. Надо уколоть хоть что-то! Хоть что-нибудь!

Валентин торопливо обшарил все ящики в комнате, в тщетной надежде найти спрятанные мамины заначки. Нет, мать, эта хитрая сучка, наловчилась деньги забирать с собой. Ууу, тварь! Хочет сына в гроб загнать, не иначе.

Пошатываясь, Валентин вышел из комнаты и побрел по коридору общежития, судорожно пытаясь пригладить колтун свалявшихся волос на голове. Плевать, надо хоть что-то… Томаз ведь тоже человек, как он может не понять?

У двери с жирно выведенной черным маркером надписью «211» он на миг помешкал, борясь со страхом. Затем осторожно постучал. Ответа не было. Было слышно, как в комнате орет телевизор. Валентин постучал еще раз, сильнее. Ему становилось все хуже.

— Кого там хрен… — Дверь распахнулась. — А-а, ты посмотри, какие люди пожаловали?

Томаз был невысокого роста, но коренаст и широк в плечах. Фигура его могла бы сойти за атлетическую, если бы не внушительное брюхо, выпиравшее из небрежно приспущенных трико. Заляпанная неизвестного происхождения пятнами майка свободно болталась на нем.

— Здорово, братка.

— Чё тебе надо, Селя?

— Это… — Валентин оглянулся по сторонам. — У тебя есть?

— Да у меня много чего есть, — насмешливо протянул Томаз, почесывая живот короткими толстыми пальцами. — А у тебя — есть?

— Братан… я вот тебе мамой клянусь, будет! На неделе достану!

— Вот на неделе тогда и приходи, — фыркнул хозяин комнаты, собираясь закрыть дверь.

— Да погоди! — против воли выкрикнул парень, чувствуя, как мышцы правого бедра каменеют, обещая судорогу. — Тормозни, как брата прошу!

Дверь открылась снова.

— Ты мне не брат, шелупонь, — презрительно сказал Томаз. — Не надо бросаться словами, за которые потом придется ответить. Ты меня понял?

Валентин торопливо закивал.

— Я в долг не даю. Разве что очень хорошим друзьям. Но если и они пытаются меня кинуть — я таких друзей в унитаз спускаю. Ты мне полторы штуки торчишь уже вторую неделю. Вернешь — я подумаю, может, и дам тебе еще в долг. Не вернешь до конца этой недели, я тебе башку отверну.

— Бра… Томаз, ну дай хоть что-то, мне погано, ты не поверишь!

— Твои проблемы, — равнодушно ответил тот. — Не надо меня ими грузить, ладно?

Звучно хлопнула дверь. Валентин остался один в коридоре.

Деньги, нужны деньги! Срочно! Он не переживет этой ночи. Может, что продать из вещей… а, нет, дома одно барахло доперестроечное. Даже телевизора нет. Мать, сучка, понабрала разной дряни, которую и показывать стыдно, не то что продавать. А может, занять у кого? Свои, конечно, не займут. Впрочем, в парке Вадик на караоке работает, у него вроде как отец какой-то упакованный. Может, он займет?

Не одеваясь, Валентин торопливо выскочил на улицу. Солнце уже село, не до конца сдавшаяся зима давала о себе знать ощутимой свежестью. Парень дрожал всем телом, чувствуя, как холодные вздохи ветра забираются под дырявый уже свитер. Он торопливо побежал к парку, словно опаздывал на свидание.

Парк, летом многолюдный и шумный, ныне был практически пуст. На кое-как освещенных аллеях не было людей, так, попадались двое-трое, да и те шли мимо, не задерживаясь. Валентин пробежал мимо одинокого кафе, единственного работающего на центральной аллее, свернул за теннисными кортами и устремился по вымощенной плиткой дорожке к Замку Ужасов. Ему делалось все хуже. Обычно караоке размещалось на возвышенной бетонной площадке, где на раскладном столике стояли телевизор и подключенный к нему музыкальный центр, оснащенный микрофонами. И вечно там кто-то голосил, воображая себя если не Кипеловым, то Кругом точно.

Правда, это было летом… Валентин, словно в ступоре, рассматривал пустые плиты площадки, усыпанные нападавшими за зиму листьями платанов и мусором, оставшимся от периодически распивавших тут пиво подростков. Пусто. Вадика, естественно, нет. И денег — тоже.

К дрожи тела присоединились лязгающие звуки — это затряслась нижняя челюсть и застучали друг о друга зубы. Парень заплакал. Господи, за что ты так?

Словно в бреду, он, шатаясь, направился обратно, судорожно всхлипывая и вытирая грязным кулаком слезы. Внезапно очень захотелось жить… а в том, что он умрет, если не уколется, Валентин уже не сомневался.

Он добрался до центральной аллеи, упал на лавку и уронил голову в ладони. Все. Дальше идти некуда. Мать на своем хлебозаводе до утра, к ней не пустят. А если даже и пустят — не даст она денег, не даст, тварь! На кой черт вообще тогда рожала, скотина бессердечная?! Валентин глухо застонал.

Мимо кто-то прошел. Он оторвал лицо от ладоней, глядя бездумно на женщину и двух девочек лет семи — восьми, идущих рядом с ней. У развилки, делящей центральную аллею надвое, они остановились.

— Ты точно дойдешь, Леночка? — в голосе женщины звучало сомнение.

— Дойду, тетя Света.

— Я твоей маме обещала…

— Да не переживайте, тут до нашего дома три минуты. Мне еще молока купить надо.

— Ну, ладно. А деньги у тебя есть?

— Есть.

Деньги! Валентин выпрямился, словно от укола иглы.

— Тогда прощайся с Риммой, и мы пошли. Позвонишь, как будешь дома, ладно?

Одна из девочек закивала, покачивая помпоном на вязаной шапочке, обняла вторую и направилась по правой аллее. Женщина и вторая девочка пошли по левой. Парень торопливо поднялся и, крадучись, поспешил следом, воровато озираясь по сторонам. Парк был пуст, но аллея, по которой пошла девочка, была слишком ярко освещена.

Идея родилась быстро. Валентин оббежал по кустам, старясь не шуметь, и, помешкав, уселся прямо на землю газона. Шаги детских ножек приближались. Дождавшись, когда они будут совсем рядом, он громко застонал.

— Ой!

Он застонал снова, держась за ногу.

— Дядя? — осторожно спросила Лена, глядя на лежащего на газоне парня, полускрытого кустом остролиста. — Вам что, плохо?

— Да… Я ногу сломал.

— Я сейчас позову кого-нибудь! — пообещала девочка. — Подождите!

— Стой! — не сдержавшись, крикнул Валентин. Если убежит, то все, хана плану. — Подожди… не бросай меня. Мне нужно ногу перевязать, я сам не могу.

— Перевязать?

— Да, перевязать. Я достать не могу.

— Я умею, дядя. — Дочь врача не смогла устоять. — Меня папа учил. А у вас бинт есть?

— Есть, — наркоман резко выбросил вперед руку, хватая приблизившуюся девочку за воротник и дергая на себя.

Лена издала истошный крик, падая на рыхлую холодную землю.

— Заткнись! — яростно прошипел парень, придавливая дергающееся тело ребенка своим весом и пытаясь зажать ей рот ладонью. — Заткнись, сука!

Но девочка продолжала вырываться, издавая сдавленное мычание. Валентин попытался, удерживая ее, шарить по карманам, но не успел — Лена, изловчившись, укусила его за палец.

— А-а, тварь!

— Помо… — снова закричала девочка.

Валентин больше не мешкал. Нащупав лежащий рядом камень, он одной рукой сорвал с ее головы шапочку, а второй схватил его и изо всех сил ударил по темени. Крик оборвался. Трясущимися руками Валентин перевернул ребенка. Лена была еще жива. Из уголка ротика тянулась тонкая нить кровавой слюны, и даже в свете далекого фонаря, неизвестно как проникавшем в темноту кустов, было видно, как медленно стекленеют ее глаза.

Внезапно парень осознал, что стал убийцей. Он с ужасом посмотрел на неподвижно лежащее детское тело, обмякшее в его руках, пока не вспомнил — деньги! Все это из-за денег! Они ему нужны любой ценой. Он начал торопливо расстегивать пальтишко, когда ему в лицо ударил луч фонаря.

— Что тут… ах, твою мать! — раздался изумленный голос. — Ты что же сделал, выродок?!

Валентин рванулся с места, как испуганный выстрелом волк, прямо через кусты. Бежать, спрятаться!

— Стоять!!

Наперерез ему, откуда-то из темноты метнулась рослая фигура. Валентин прянул в сторону, но не успел — страшный удар дубинки с металлической сердцевиной свалил его на землю, ломая ключицу. Он заголосил, скорчившись на холодном асфальте, чувствуя, как от плеча по всему тела расползаются раскаленные щупальца боли.

— Заткнись! — пнул его охранник парка. — Саня, что там?

— Он девочку камнем двинул! — донесся ответный крик. — Вызывай «Скорую», у нее тут вся голова в крови! Я пока в милицию звоню!

— Ах ты, тварюга! — произнес охранник. Он нагнулся над лежащим и коротким, быстрым движением врезал ему в пах. Валентин взвыл, сворачиваясь в клубок от страшной боли. Охранник достал сотовый телефон.

— Добрый вечер, девушка. Это беспокоит сотрудник службы охраны парка «Магнолия». У нас тут напали на ребенка, сильно ударили. Куда? Вроде бы по голове, я не видел. Пришлите врача, побыстрее! Да, будут встречать, у главного входа. Да… хорошо. Возле карусели «Сюрприз». Покажем, конечно.

Спрятав телефон, он приподнял лежащего и стонущего парня за шиворот так, что тот захрипел, и потащил его к месту преступления, где ждал напарник. Там он швырнул его на газон и придавил к земле «берцем».

— Дернешься — покалечу. Сань, как она?

— Да хрен его знает, — нервно ответил напарник. — Кажется, не дышит…

— Черт! Ладно, иди врачей встречай… а, смотри, идут!

Действительно, по аллее торопливо шли двое людей в зеленой форме, нагруженные сумками с медикаментами и оборудованием.

— Сюда! — замахал руками Саня. — Сюда!

— Где ребенок? — быстро спросил Коля, ставя укладку на пол и натягивая перчатки.

— Там, в кустах. Мы ее не трогали, мало ли что…

— Посветите нам, пожалуйста, — попросил Сергеев, отодвигая мешающую ветку. — Что сл…

Он осекся, не веря своим глазам. Торопливо рухнул на колени, переворачивая лежащую Лену лицом вверх, в ужасе посмотрел на свои пальцы в перчатках, окрасившиеся кровью, текущей из глубокой раны на темени.

— Михалыч, что там? О, господи!

Пульса не было, дыхания тоже. Зрачки закатившихся глаз чернели широкими провалами. Лена была мертва.

Сергеев встал, сжимая кулаки.

— Доктор, ты чего? — оторопело посмотрел на него охранник. — Она что… все?

— Где этот выродок? — жутким сиплым голосом спросил врач. — Я его убью.

— Э, э, стой, ты чего!! — На плечах у Сергеева повисли оба охранника. — Куда? Сань, держи его! Держи!!

— Это он!! — кричал врач, вырываясь из их рук. — Это он, мразь!! Коля, слышишь, это он!!!

— Боже… — как заведенный, повторял Коля, глядя на неподвижную Лену, сломанной куклой лежащую на холодной земле. — Боже… Боже…

* * *

— Суд удаляется на совещание, — громко объявила секретарь, откладывая протокол в сторону.

Трое одетых в темно-синие мантии людей, сидящих за массивным столом, украшенным гербом Российской Федерации, тяжело поднялись и направились за дверь, находящуюся справа от них.

Сидящие в зале, пользуясь их отсутствием, зашумели. Все, кроме одного.

Алексей сидел молча, глядя в одну точку. На бледного Валентина, прикованного наручниками к барьеру, где находилась скамья подсудимых, он не смотрел вообще. С того самого момента, как он держал на руках своего ребенка в последний раз, он произнес не более десятка слов. Дины рядом не было. Новость, которую ей сообщил муж, просто подкосила ее. Уже четвертый день она не вставала с постели, только плакала, отвернувшись к стене. Он не плакал. И молчал.

Тяжкий груз смутного сознания своей вины давил на его плечи. Он сам, своими руками, спас того, кто убил его ребенка. Отпустил его, хотя обязан был сообщить в милицию. Пожалел… Вот результат жалости. Как сказать об этом Дине? Как сказать, что убийца их девочки был спасен его руками? Как сказать, что, жалея этого выродка, он подписал приговор собственной дочери? А если бы и не ей — то чьей-то еще дочери?

Совещание прошло быстро. Слишком уж многое говорило против обвиняемого. Краем уха Алексей слышал, как шелестят мантии вернувшихся. Судья развернула приговор и начала громко зачитывать. Врач не слушал ее. К чему все это? Лены уже нет. Даже срок в тысячу лет для преступника не вернет ее.

— …согласно статье Уголовного Кодекса Российской Федерации номер сто пять…

Сергеев сжал кулаки. Господи, как теперь жить? Как?

— …убийство несовершеннолетней, разбой…

Сидящий рядом Коля осторожно толкнул его локтем — слушай, мол.

— …подсудимый Селезнев Валентин Эдуардович, приговаривается к лишению свободы сроком на двенадцать лет в колонии строгого режима. Приговор суда окончательный, обжалованию не подлежит.

Алексей громко засмеялся, все так же глядя в пол.

— Потерпевший, соблюдайте порядок в зале суда! — строго произнесла судья.

— Порядок? — поднял голову врач. — Я не вижу порядка. Я вижу только то, что моя дочь мертва, а эта тварь будет жить.

— Если вы не прекратите, вас удалят из зала.

— Я удалю себя сам, — Сергеев встал и направился к выходу, провожаемый взглядами. — Играйте в справедливость дальше, без меня.

Его никто не остановил. Он прошел по коридору странной, шаркающей походкой, пересек вестибюль и вышел на улицу. На улице было по-весеннему многолюдно — суетились пешеходы, сновали машины по улице, непривычно ярко после зимней серой хмари светило солнце, воздух был полон ароматов цветущей алычи. Густая синь неба было слегка прорежена тонкими нитками перистых облаков.

Алексей шел по улице, тупо глядя перед собой, натыкаясь на прохожих, переставляя ноги механически, как робот. Мысли его были далеко.

Внезапно привычный шум улицы разорвал визг тормозов и глухой удар. Сергеев повернулся. С пешеходного перехода неслись крики боли. Темно-зеленый джип, пытаясь проскочить на красный свет, кого-то сбил, судя по вмятине на крыле и разбитой фаре, усыпавшей стеклянными осколками полосатый асфальт перехода. Из-под его колеса торчала дергающаяся нога, обутая в белый кроссовок. Сбитый надрывно кричал. Вокруг него столпились люди.

— Вызовите «Скорую»! — донесся крик. — Живее, он в крови весь!

Первым желанием было броситься туда, растолкать толпу, оценить состояние пострадавшего, оказать помощь…

Оно вспыхнуло и угасло.

Хватит спасать.

Хватит жалеть.

Хватит, потому что даже Бог не скажет, заслужил ли спасаемый спасения.

Сергеев равнодушно отвернулся и пошел прочь, глядя перед собой мертвыми пустыми глазами.

* * *

Ира посмотрела на суточный график — и поморщилась. Повезло, нечего сказать.

— Привет, Ирка! Ты с кем сегодня? — прощебетала Люся, стряхивая капли с зонта, который несла в руке.

— С Зомби…

— М-да… Сочувствую. Ну, ладно, не дрейфь — ночь все-таки, не сутки.

Ира кивнула, угрюмо скользя глазами по графику. Ночь — это тоже много. Двенадцать часов на бригаде в темное время суток и так не сахар, да еще с таким доктором.

Девушка побрела по коридору, машинально отвечая на приветствия персонала, снующего туда-сюда. Нет, она просила дополнительные смены, но такую! В голове не укладывается.

Фельдшера пятнадцатой бригады она нашла в заправочной. Точнее, услышала ругань и заглянула туда. Дима был взъерошен, как искупавшийся в луже воробей, и орал на Машу не хуже пожарной сирены.

— Да мне до одного места твои инструкции!! Я тебе расходку дал — твое дело мне все выдать!!

— Я тебе русским языком повторяю — феназепама нет! — крикнула в ответ не менее разъяренная фельдшер заправочной. — Что тебе непонятно в слове «нет»? Он только для спецбригад!! Распоряжение заведующего!!

— А я чем работать буду?!

— Мне плевать, чем ты работать будешь! Феназапам для спец…

— Заладила! Да подавись ты им! Утопись в нем! — Дима с грохотом зашвырнул в ячейку сумку и так бабахнул дверцей, что задрожали оконные стекла. — К твоей маме приеду, также ей скажу!!

— Да пошел ты в задницу, урод! — выкрикнула Маша. В голосе ее прозвенели слезы. Любовь ее мамы к бензодиазепинам, проявляющаяся в периодических и частых вызовах бригад «Скорой помощи», была давно общеизвестна.

Ира торопливо отпрянула от дверного проема. Весело… Дима никогда не отличался пустой скандальностью, да и в данной ситуации был явно неправ — с чего это он так сорвался? Дневная смена повлияла?

Переодевалась она в своей, четвертой бригадной комнате, не желая заходить в пятнадцатую. Потом спустилась вниз, распихала по карманам бланки карт вызова, расходных листов, сообщений в поликлинику, обшарила салон машины для контроля целостности и наличия инвентаря. Кислорода в баллоне АН-8[32] было меньше одной атмосферы. Дима, злобно куривший на крыльце, на осторожный вопрос о причинах отсутствия кислорода (и невысказанный вопрос о причинах его непополнения к окончанию смены) разразился такими матюками, что Ира поспешно ретировалась.

— Напиши жалобу на меня! — проорал ей вслед Дима, зашвыривая сигарету на газон. — Давай!

Девушка перевела дух в заправочной, слушая тихие всхлипывания расстроенной Маши за стеной. Да что же за день сегодня такой был?

Началась вечерняя смена. Селектор разразился криками, выгоняя бригады со станции. Пятнадцатую не тронули. Не потому, что вызовов не было, ее держали для амбулаторного обслуживания.

Десять минут спустя в коридоре раздались громкие крики:

— Эй, врачи, давайте сюда живо! Кто у вас тут главный? Слышишь меня, ты?! Врача зови давай!

Кто-то забарабанил по дереву. Ира поднялась со скамейки.

Коридор наполнился гулким мужским гомоном. Мимо дверного проема заправочной пробежали трое хорошо одетых парней, волочивших на руках четвертого. Впрочем, пробежали — это сильно сказано, потому как их ощутимо шатало при каждом шаге. Они были явно «под кайфом». Ира достаточно в свое время проработала в наркологическом диспансере, чтобы этого не заметить.

— В чем дело? — раздался голос старшего врача.

— Давай, давай, шустрее, доктор! — подстегнул его все тот же наглый голос. Девушка выглянула из заправочной. Говорил высокий мужчина в темно-синем кашемировом пальто, небрежно распахнутом на груди, обнажая темно-бордовый, с синими полосами, галстук. На безымянных пальцах волосатых рук, высовывавшихся из рукавов пальто, золотились перстни, один из которых сверкнул бриллиантовым огнем. — Лечи пацана давай, вопросы потом задашь!

Было видно, что Нине Алиевне с трудом удается удержать себя в руках в ответ на такое обращение.

— Что с этим… «пацаном»?

— Что-что, много будешь знать, постареешь! Ну, шевелись, врачей зови, сколько ждать еще! Вытащите его — денег получите, не вытащите, — мужчина выразительно помахал кулаком в воздухе, — сами знаете, что получите!

— Оля, объяви пятнадцатую, — со сдержанной ненавистью произнесла Нина Алиевна.

— БРИГАДА ПЯТНАДЦАТЬ, АМБУЛАТОРНО! ВЫЗОВ СРОЧНЫЙ!

Ира торопливо бросилась обратно в заправочную, доставать сумку. Что там, и так понятно — передоз. И, судя по относительному спокойствию «распальцованного» мужчины, уже не первый.

Когда она вышла обратно, по коридору уже шел Зомби — врач Сергеев.

Пять лет после смерти дочери сильно изменили его, практически до неузнаваемости. От улыбчивого красавца-врача не осталось и следа. Теперь на его лице навечно, казалось, застыло выражение презрительного отвращения, которое любой, столкнувшийся с ним, мог смело адресовать к своей персоне. Щеки его втянулись, заострив скулы и нос, придавая его некогда симпатичному лицу подобие жутковатой маски, напоминавшей «лицо Гиппократа» покойника. Отсюда и родилось прозвище «Зомби». Единственные эмоции, которые он теперь проявлял, были негативными и очень скудными. Врачу ничего не стоило молчать всю смену, общаясь лишь на вызовах распоряжениями.

Сергеев жил один — Дина оставила его год спустя после потери Лены, перерезав себе вены в ванной, когда он был на очередном дежурстве. Она не смогла принять случившееся. После повторных похорон он окончательно замкнулся, окружив себя незримой капсулой, пробить которую было невозможно никому. Даже Коля, после трех лет попыток реабилитировать друга, был вынужден признать, что друг стал бывшим. Алексей Михайлович не разговаривал даже с ним. Он вообще ни с кем не разговаривал. Было ощущение, что он уже умер душой, а тело живет по инерции.

Фельдшера не любили его. За молчание, за занудство, за равнодушие и презрение, которое он излучал. Не любили… да и кто способен полюбить Зомби?

— Алексей Михайлович, у нас амбулаторный, — торопливо сказала Ира, стараясь не встречаться взглядом с поблекшими глазами, пристально смотрящими из впалых глазниц.

— Вижу, — бесцветно сказал врач, открывая дверь в кабинет.

Больной лежал на кушетке, периодически вздрагивая всем телом и неравномерно дыша. Трое, стоящих рядом с ним, повернулись к вошедшим.

— Кто врач?

— Я, — тихо ответил Сергеев. — В чем дело?

— Короче, врач, слушай сюда, — развязно начал юноша кавказской внешности, засовывая руки в карманы кожаной куртки. — Это хороший пацан, его надо спасти. Если не спасешь, я тебя из-под земли достану.

Ира невольно вздрогнула, бросив осторожный взгляд на дверь, как на путь отступления. Но та как раз впускала «распальцованного» мужчину.

— Ну, чего резину тянем?

Сергеев равнодушно скользнул по нему взглядом, после чего подошел к лежащему на кушетке. Это был молодой паренек, довольно симпатичный, прилично одетый и на вид ухоженный. Сейчас, правда, он смотрелся не очень, демонстрируя закатившиеся вверх глаза с узкими зрачками и цианотичный носогубный треугольник.

— Наркоман, — так же тихо произнес врач. — Передоз.

— Э-ээ, какое твое дело собачье? — тут же взвился кавказец. — Передоз — шмередоз, лечи давай!!

— Тихо, Дато, — осадил его мужчина с перстнями. — Не шелести!

Фельдшер, стараясь не привлекать к себе внимания, торопливо открыла укладку, доставая жгут, шприц, крафт-пакет с ватой и флакон со спиртом, внутренне негодуя. Диагноз ясен, тактика — тем более, какого черта Зомби тянет? Конфликт провоцирует?

— Кто он вам? — спросил врач, не торопясь доставать коробку с сильнодействующими препаратами, где лежала ампула налоксона.

— Это важно? — резко спросил мужчина.

— Это важно.

Ира почувствовала, что вспотела. Да что он творит, в конце концов? Еще бы паспорт попросил. Прибьют же.

«Распальцованный» пересек амбулаторный кабинет в два шага и сильно толкнул врача в грудь.

— Тогда слушай, Айболит херов. Это — мой сын. Мне до одного места, чем он там балуется, наркоман он или кто еще — это мой сын. Его жизнь мне дороже всей вашей врачебной шушеры в белых халатах. А ты поклялся эту жизнь беречь, когда клятву Гиппократа давал. И если сейчас он умрет здесь, ты тоже не заживешься. Ты меня хорошо понял?

Ира тревожно смотрела на обоих, держа в дрожащих руках упаковку со шприцем. Сергеев медленно кивнул, не сводя с него своих неприятных глаз.

— Я вас хорошо понял. Очень хорошо. А теперь я попрошу вас всех выйти.

— Ты нам что, условия ставишь?! — снова взъярился Дато. — Ты…

— Посоветуйте вашему другу держать рот на замке, — ровно сказал врач. — Помощь вашему сыну я буду оказывать только в одном случае — если никто не будет говорить под руку. И никак иначе. Если меня начнут отвлекать, я начну нервничать, а это плохо скажется на оказании помощи. Вам это надо?

Мужчина взял за предплечье покрасневшего лицом кавказского юношу.

— Ладно, врач. Сделаю, как ты говоришь. С огнем играешь, смотри…

Заскрипела дверь, выпуская посторонних. Ира торопливо подбежала к лежащему больному, задрала рукав рубашки, разыскивая вену. Видимо, парнишка кололся недавно, потому что локтевая и лучевая наружные вены были хорошими, четко различимыми под кожей. Она торопливо затянула жгут, протерла локтевой сгиб проспиртованной ватой и повернулась к врачу.

— Давайте ампулу, доктор.

— Я сам, — неожиданно сказал Сергеев. — Сам уколю.

Против воли Ира почувствовала, как ее щеки заливает румянец гнева. Так ее еще никто не оскорблял! Или этот ходячий труп считает, что раз она всего год работает, то и в вены колоть не умеет?

— У него вены хорошие. Я могу…

— Я сделаю все сам, — отчеканил врач, обжигая ее холодным, как январский дождь, взглядом. — Сходи пока за карточкой. И скажи, пусть сопроводительные выпишут.

Выходя, Ира хлопнула дверью громче, чем собиралась. Теперь она понимала состояние Димы, наоравшего на бедную Машу. Поработай день с таким!

— Что там? — дернул ее за рукав торчавший в коридоре Дато, не отнимая от уха руку с сотовым.

— Все нормально, — отрезала девушка, высвобождаясь. Еще одно хамло. Везет прямо сегодня.

Сергеев потер лоб. Юноша с передозировкой лежал перед ним, пуская слюну синеющими губами и издавая все слабеющие единичные вздохи. Красивый парень… Наверняка и богатый, раз сидит на героине и имеет такую уверенную в себе родню. Не сирота, а сын, к тому же не чей-то там, а очень влиятельного, судя по манерам, человека. Несомненно, любимый и желанный ребенок в семье, которого родной отец воспринимает не как наркомана и нахлебника, а как часть себя. И жизнь его — высшая ценность, какой бы гнилой она не была. Сейчас, после инъекции налоксона, минут через пять этот паренек раздышится, откроет глаза, обматерит спасавшего и пойдет дальше, по своим делам, как ни в чем не бывало. Будет продолжать свою так высоко ценимую близкими жизнь. Как тот, что был пять лет назад, на этой же самой кушетке. Он и сейчас живет. А Лены больше нет. И Дину тоже никто не вернет. Жизнь жены и ребенка принесена на алтарь пустой жизни наркомана. Справедливо? Они, что, заслужили меньшее право на жизнь, чем эта грязь, сипящая горлом перед ним сейчас?

Сергеев стиснул зубы и разорвал обертку на шприце.

Распечатывание карты вызова и выписывание сопроводительных листов заняло немного времени — что-то около пяти минут. Ира сгребла бумаги в кучу и понесла обратно в амбулаторный кабинет, намереваясь швырнуть их на стол и забыть про них. Раз Зомби такой самостоятельный, пусть сам писаниной занимается. А она мебелью поработает! Оно и лучше — меньше возни.

Она прошла по коридору, оттеснив плечом столпившихся близких пациента и открыла дверь в кабинет. На удивление, дверь на этот раз не заскрипела.

Сергеев сидел на стуле возле больного и держал в руках шприц. Ира открыла рот, собираясь сообщить о выписанных сопроводительных — и обмерла. Цилиндр шприца был пуст. Игла с желтой канюлей уверенно утопала на половину длины в локтевой вене пациента, а поршень плавным скользящим движением вводил убийственный воздух в сосуд. Врач словно не видел этого, пристально смотрел на закатившиеся глаза наркомана и что-то шептал.

«Алексей Михайлович, что вы делаете?!!» — хотела закричать Ира, но осеклась. Она различила слова.

— Умирай… — шептали сухие губы врача. — Умирай… умирай, гаденыш…

Эхо недовольства.

Мягко говоря, Ильинского долго не хотели брать.

Нет, врач он, конечно, великолепнейший, невропатолог, как говорится, от Бога, и на «Скорой» в свое время отработал будь здоров, но слишком уж был большой любитель «огненной воды» в качестве тонизирующего и стимулирующего трудовую активность средства. В те славные советские времена былой главный врач смотрел на это сквозь пальцы, потому как и вызовов было поменьше, и бригад — побольше, да и закуска — обильнее. Как правило, наказание очередной бригады, попавшейся на употреблении недозволенного на рабочем месте, сводилось к тому, что главный строил виновников торжества в своем кабинете и тихо говорил: «Ну, вы же больше не будете, правда?».

Но как-то Ильинский набрался до того, что не смог вылезти из машины — а там был уличный вызов на ДТП. Бедная фельдшер, как она ухитрилась погасить тот инцидент, до сих пор никто толком на станции не знает. Естественно, врача тут же вышибли с должности, благо, опять же, проблем с кадрами не было.

Но миновала перестройка, прогремела взрывами и танковыми траками по булыжникам демократия, шарахнул по кошелькам обывателей искусно задуманный «дефолт». И вот Ильинский снова пришел на станцию. Не пил он уже полгода — нет, не занимался «кодированием» и вшиванием различных капсул с грозным содержимым в мягкое место, просто взял и бросил. Жизнь заставила — уж схоронил жену, старушку-мать, да сына из далекого чеченского Шатоя привезли в цинковом гробу. Бог словно шепнул ему: «Будешь пить — пропадешь, человек. Один ты остался, никто не поднимет, если упадешь». Ильинский полгода стойко терпел все — и неизбежную абстиненцию, и зазывные жесты былых собутыльников у ларька, и скандальных соседей по общежитию, после разговора с которыми рука сама тянется к стопке… Ходил к родным на могилы с бутылкой водки, которую оставлял на надгробиях в граненых стаканах, сам же пил только минеральную воду. Даже сам удивлялся, откуда столько воли взялось. Терпел, ждал, с тоской поглядывая на проезжающие мимо по улице машины «Скорой помощи». И вот, выждав шесть месяцев, — пришел.

Разговор с главным врачом вышел очень тяжелым, сложным и едва не закончился повторным уходом Ильинского со станции — его взбесило демонстративное обнюхивание на предмет запаха перегара. Само собой, многолетнее пьянство оставило свой отпечаток — стойкую гиперемию лица и полиневропатическое подрагивание пальцев — это-то и вызывало недоверие. Но не ушел он, и в итоге на его заявление, написанное в тот же день, легла размашистая виза «Принять на должность врача выездной бригады с испытательным сроком в 1 (один) месяц».

Разумеется, к восстановлению Ильинского отнеслись с подозрением практически все — и младшее начальство, и фельдшера, и диспетчерская, однако он подозрений не оправдал. Работал исправно, на смены выходил вовремя, задержки вызовов и расхождения диагнозов со стационаром у него были в пределах нормы, от неизбежных дополнительных смен не отказывался.

* * *

— Борис Иванович, — позвала фельдшер.

— А? — врач рывком поднялся с кушетки. — Что?

— Позвали нас.

— Правда? Ну, иду… — Кряхтя, Ильинский сгреб со стола предусмотрительно выложенные из карманов формы очки в чехле, ручку и пустые бланки карт вызовов. — Риточка?

— Да? — девушка остановилась в дверях.

— Возьми карту, будь добра, я сейчас.

— Хорошо.

Нагулянный на бригадной работе простатит давал о себе знать после мочеиспускания жжением в уретре и тупой ломящей болью в паху. Ильинский поморщился, выходя из туалета и направляясь к раковине. Боль не сильная, но мерзкая. И если бы она одна…

После нагретой комнаты коридор первого этажа подстанции пахнул нетерпимым холодом открытой двери, которую всегда бросали нараспашку исцеленные амбулаторные больные. Врач тяжело брел к диспетчерской, мельком глянув на часы. Половина четвертого. Самое рабочее время. Рита зябко ежилась у окошка, держа в руках карту. Ильинский забрал у нее документ. Замечательно — шестьдесят четыре года, бронхиальная астма, приступ. Его контингент как раз — больные бабушки. Старше пятидесяти диспетчерская ему практически не давала, за исключением травм и уличных случаев. Видимо, потому, что он не «делился».

— Поехали.

— Задолбали эти бабки, — тихо произнесла Рита, поднимая тяжелую терапевтическую укладку. — Первый раз замужем, твою мать. Не знают прямо, что при астме делать.

— Вызов-то на руках, — вздохнул Ильинский. — Куда денешься?

Врач и фельдшер вышли под моросящий дождь на улицу. Водитель спал на переднем сиденье машины, подложив под голову подушку из салона. Ильинский постучал согнутым пальцем по стеклу, привлекая его внимание.

— Что, вызов, Иваныч? — взметнулась растрепанная голова.

— Он самый, Саша. Заводись.

— Сколько можно уже? — прорычал водитель, поворачивая ключ в зажигании. Сзади хлопнула дверь салона, и личико Риты появилось в окне:

— Сашка, Гагарина, тридцать девять, квартира шесть.

— Да хоть тридцать шесть! Что там?

— Лечить пойдешь? — фыркнул Ильинский.

— Я? На кой?

— Тогда не задавай лишних вопросов.

— Все подкалываешь, Иваныч. Сам, что ли, рад?

— Да кто ее спрашивает, мою радость-то? Поехали давай, раньше сядем — раньше выйдем.

— Машина же холодная!

— Согреется по пути. Поехали, сказал!

Несколько раз судорожно дернувшись, «газель» развернулась на станционном дворе и выехала за ворота.

Адрес находился недалеко, буквально в десяти минутах езды. И на том спасибо.

— Машину не глуши, пока не согреешь салон, — буркнул Ильинский, вылезая. — Понял?

Водитель что-то неразборчиво проворчал в ответ.

— Саша! — повысил голос врач. — Если моя фельдшер себе что-то простудит, не обижайся тогда на меня!

Они вошли в пропитанный кошачьей мочой и теплой канализационной вонью подъезд «сталинки». Старые деревянные ступени прогибались под ногами, сигнализируя о пришельцах разнокалиберными скрипами. После подъема на третий этаж Ильинский остановился, прижавшись к перилам. Нет, все же годы дают о себе знать — вдобавок к не отпускающей боли в паху и мошонке, в груди сильно закололо.

— Вам плохо, Борис Иванович? — встревоженно спросила Рита. — Опять мерцательная[33]?

— Бери выше, — болезненно усмехнулся врач. — Стенокардия это, девочка. Сейчас, подожди, через минуту пройдет…

Дверь квартиры, напротив которой они остановились, открылась.

— Ну, и долго вы тут отдыхать собираетесь? — поинтересовалась толстая дама в безразмерной футболке и драном трико. Судя по всему, за происходящим она наблюдала в глазок двери. Рита сморщила нос от неприятных запахов, ударивших из квартиры. — Вы «Скорая» или кто вообще?

— Простите, какое ваше дело? — с ненавистью глядя на толстое, щекастое лицо, спросила девушка.

— Это я вас вызвала к Марье Никитичне, между прочим. Она инвалид, задыхается — а «Скорая» тут на лестнице прохлаждается. Хорошо работаете!

— Женщина, почему бы вам не свалить обратно в свою конуру, а? — опасно сощурила глазки Рита.

— Все-все, угомонитесь, — произнес Ильинский, переводя дыхание. — Рита, звони.

Фельдшер, все еще гневно раздувая ноздри, надавила пальцем на кнопку звонка.

— Он не работает, — злорадно сказала дама. — Я вам по «03» все сказала, чем вы там только слушаете?

— Короче! — Рита сильно толкнула дверь, распахивая ее внутрь. — Пойдете, доктор.

— «Пойдемте, доктор», — передразнила соседка. — Да уж будьте любезны, доктор, если вас не затруднит, доктор, войдите к больной, пожалуйста.

Сжав зубы, Ильинский прошел вслед за Ритой по жутко захламленной прихожей, уставленной шкафами, тумбочками, этажерками, обувницами с окаменевшей от времени обувью пятидесятых годов выпуска, завешенной паутиной и архаичными календарями. Медиков встретила типичная комната одинокой пенсионерки, с громадной кроватью, украшенной пирамидой подушек, аккуратно покрытых вышитой салфеткой. Разумеется, стены были увешаны портретами подтянутых мужчин в форме с бледными лицами покойников и надменных дам, поглядывающих на пришельцев в три четверти оборота овальных лиц. Сервант был уставлен фарфоровыми статуэтками танцовщиц, кавалеров с гитарами и собак, вперемежку с фужерами, рюмками и коробками из-под лекарств.

Больная лежала на диване, поглядывая на вошедших из-под одеяла.

— Как вы себя чувствуете, Марья Никитична? — с фальшивой, как четырехрублевая монета, заботой в голосе, произнесла втиснувшаяся вслед за медиками толстая соседка. — Вам хуже, да?

— Все так же, Надечка, — проскрипела старушка.

— Так же — это как? — поинтересовался Ильинский, снимая с шеи фонендоскоп.

— Может, вы сначала помощь окажете, а потом разговоры разговаривать будете? — злобно спросила соседка, уперев руки в жирные бока.

— А может, вы заткнетесь и покинете помещение? — повернулся к ней врач. — Вы мешаете работе бригады! Выйдите!

— Вы как со мной разговариваете?!

— Так, как считаю нужным, — отрезал Ильинский и повернулся к больной. — Я вас слушаю, женщина. На что жалуетесь?

— Вот хамло приехало! — взвизгнула соседка. — Это у нас «Скорая» такая! Ну-ну! Я этого так не оставлю!

— Бабушка, у вас паспорт есть? — поинтересовалась Рита, разворачивая на столе карту вызова.

— Ее паспорт у меня! — тут же вклинилась соседка. — Вам какое дело до него?

— Нужен для оформления официальной медицинской документации, — насмешливо сказала Рита. — Не возражаете?

— Надюша, принеси… — произнесла бабушка. — Врач же просит.

Соседка с неохотой вышла, смерив подозрительным взглядом бригаду.

— Не сопрем ничего, не переживайте, — успокоила ее Рита.

Грохнула дверь. Девушка скорчила гримасу, открывая укладку.

Ильинский, воткнув фонендоскоп в уши, аускультировал спину больной. По мере обследования морщина на его лбу становилась все глубже. Бабушка дисциплинированно дышала полной грудью. Наконец врач раздраженно выдернул фонендоскоп.

— И не лень вам, уважаемая Марья Никитична, ерундой в четыре часа ночи заниматься?

— Ась? — изумленно спросила старушка.

— Какая у вас, извините, к дьяволу, астма? Ни одного хрипа во всех отделах легких, дыхание везде проводится просто великолепно! Вы бригаду лежа встретили! Какая астма лежа?

— Мне нужен укол.

— Стоп! — Ильинский убрал фонендоскоп в чехол тонометра. — Укол уколом, конечно… Вы что-то от астмы своей принимаете?

— Да, принимаю. — Бабулька на удивление бодро вскочила, просеменила к серванту и начала бойко выкладывать на стол конвалюты с таблетками. — Вот, вот, это вот еще принимаю.

Врач и фельдшер синхронно посмотрели на гору медикаментов, затем на больную.

— Бабулечка, — сладким голосом произнесла Рита. — Вы вообще лечитесь или нет?

— Как?

— У вас тут флакон сальбутамола лежит. Он даже не распечатан.

— Нет! — Старушка в священном ужасе затрясла руками. — У меня три операции на глаукому[34] было. Он на глаза… это… в общем, плохо делает глазам!

— Вас же никто не заставляет его в глаза ингалировать, — устало произнес Ильинский. — Зачем вы нас вызвали, можно спросить? Приступа, как такового, у вас нет, а если бы и был — у вас же все под рукой. Вот, пожалуйста: эуфиллин есть, теофиллин есть, теофедрин даже где-то раздобыли, дексаметазон таблетированный тоже есть. Ингалятор бронхоспазмалитиков есть. Чего вам не хватает?

— Мне нужен укол! От него все проходит. А таблетки, мне ваша участковая сказала, печень убивают!

— А растворы — нет? Вы думаете, они у вас мимо печени проскочат?

В двери показалась соседка, держащая в руке паспорт, завернутый в полиэтиленовый пакет.

— Марья Никитична, они что, вам ничего не укололи? Так и знала! Слушайте, вы, как вас там, — мы в вас не нуждаемся! Освободите помещение, мы другую «Скорую» вызовем!

— Женщина, а вы считаете, что «Скорой» больше делать нечего, как на всякие «лажняки» по ночам разъезжать?! — не выдержала Рита.

— Что?!

— Что слышала! У вас совесть есть вообще? Мы вам что — поликлиника на дому? Другую она «Скорую» вызовет, да сейчас, разбежались мы уже! Десять бригад тебе пригоним, только свистни!

— Девушка, да я же вас посажу за эти слова! Вы клятву Гиппократа давали!

— А вы ему кто, родственница? — ядовито засмеялась Рита. — Если я чего Гиппократу давала, пусть он с меня и спрашивает!

— Так, прекратите! — Ильинский изо всех сил грохнул кулаком по столу. — Устроили базар-вокзал! Рита, перестань! И вы помолчите!

Наступила кратковременная тишина, прерываемая тяжелым дыханием женщин.

— Значит, так, Марья Никитична, — произнес врач. — Как врач «Скорой помощи» говорю вам, что никакого приступа бронхиальной астмы у вас нет, дыхание нормальное, одышки и гипоксии я не наблюдаю. Про из ведение инъекции бронхоспазмалитиков считаю нецелесообразным, потому как эуфиллин вызывает тахикардию, что в вашем возрасте не пройдет безвредно. Для профилактики астмы, если у вас таковая есть, принимайте все те препараты, что вам прописал участковый врач, по той схеме, которую он вам нарисовал. Если возник приступ удушья, снимайте его ингаляцией сальбутамола. И только если сальбутамол вместе с эуфиллином не помог, только тогда вызывайте «Скорую». Вам все понятно?

— Нормально, — с ненавистью произнесла соседка. — Замечательно наша «Скорая» лечит, слов нет. Выходит, по вашим словам, она здорова?

— Выходит. Рита, написала? Собирайся. И дай таблетку феназепама.

— Не надо нам ваших поганых таблеток!

— А вас никто и не спрашивает! — оборвал Ильинский толстую даму. — Свое мнение держите при себе.

Бабушка оттолкнула руку фельдшера с белой таблеткой.

— Нет, мне не надо. Доктор, вы что, укол делать не будете?

— Как знаете, — Рита положила таблетку на тумбочку. — От нее заснете и про свои болячки забудете.

— Мне укол!

Медики направились к выходу, потеснив занявшую дверной проем соседку. Та прошипела что-то угрожающее вслед и от души бабахнула входной дверью, едва не прищемив врачу ногу.

— Вы еще ответите, — донеслось из-за двери. — У меня сын в администрации работает…

— Да пошла ты со своим сыном, — зло сказала фельдшер. — Вы как, нормально, Борис Иванович?

— Вроде да. Пойдем, не стоять же тут до утра…

Они начали спускаться по скрипучим ступенькам.

— А чего соседка-то так суетится, как думаете? — поинтересовалась фельдшер, перехватывая «терапию» поудобнее.

— Чего тут думать, все и так понятно. Квартира. Бабка одинокая, родственников, судя по всему, нет, соседка ее досматривает. И, разумеется, прилагает все усилия, чтобы бабулька поскорее обратилась в кооператив «Земля и люди». Видишь, паспорт уже себе захапала, на всякий, как говорится, пожарный. Да и остальные документы, думаю, тоже… Ей будет самое разлюбезное дело, если мы приедем и бабульку угробим, введя непоказанный препарат. Вот она и дерет горло.

— Сука, — прошипела Рита, бросив ненавидящий взгляд наверх.

— Да ладно, девочка, не порть себе нервы. Люди сейчас такие, что поделаешь…

Машина встретила их теплом, пахнувшим из кабины и салона.

— Ай да Сашка, — цокнул языком врач. — Ну, спасибо, дорогой, все сделал.

— Да-да, умничка, — подтвердила из салона Рита, снимая куртку. — Аж жарко. Спасибо, Санёк.

— Да ладно вам, — засмущался водитель. — Свои же люди, чего там этот бензин жалеть.

Ильинский взял рацию в руку.

— «Ромашка», бригада двадцать, Гагарина.

На станцию, двадцать, — помолчав, ответила «Ромашка».

— Вызов принят, — усмехнулся врач.

* * *

Две недели спустя после этого вызова Ильинский лежал на кушетке, отдыхая после обеда и четырех вызовов, когда подал голос селектор:

— ВРАЧ ИЛЬИНСКИЙ, ЗАЙДИТЕ К ЗАВЕДУЮЩЕМУ ПОДСТАНЦИЕЙ! ИЛЬИНСКИЙ!

— Полежать не дадут спокойно, — вздохнул врач, с неудовольствием вставая. — Какого лешего ему надо?

— Да как всегда, заявления свои в кучу собрать не может, — зевнула с соседней кушетки Рита. — Или смену впихнет.

Прихрамывая, врач направился по коридору к кабинету заведующего, находящемуся в конце коридора, рядом с отделом статистики. Осторожно постучал.

— Входите, — донеслось из кабинета.

Заведующий подстанцией Тарас Осипович выглядел классическим гротескным хохлом, изображаемым на карикатурах. Волос на голове, правда, у него было побольше, чем у гоголевского Бульбы, но вислые усы были точь-в-точь, как у его литературного тезки. Сколько он работал в должности заведующего, столько же он имел хронически грустное выражение лица, вечно он был озабоченный и дерганый из-за массы бумажной работы, которую всей своей душой ненавидел. Сейчас он казался грустнее обычного, сидя в кресле и вертя в своих широких ладонях (которыми, по слухам, легко разгибал на спор подковы) желтый лист бумаги.

— Звали, Тарас Осипович?

— Звал, звал… Садитесь, Борис Иванович.

Тарас замолчал. Ильинский сел на диван, напротив заведующего, начиная слегка недоумевать. Тот явно собирался с духом.

— Тарас, если есть что сказать, скажи, — не выдержал он. — Не первый год работаем, не темни, бога ради.

— Да уж не темню, Борис Иванович. Жалоба на тебя пришла.

— Жалоба?

— На, читай. — Лист перелетел через стол, спланировав на колени Ильинскому. Тот недоверчиво развернул его, с кислой улыбкой начиная изучать бисерный почерк. По мере прочтения улыбка его таяла.

«…задержал обслуживание вызова к астматической больной, простояв в подъезде около десяти минут…

…грубо разговаривал со мной и Кукушкиной Н. В., моей соседкой, занимающейся опекой надо мной…

…не оказал никакой помощи…

…кричал на меня, будучи в непонятном возбуждении (наверное, был пьян, потому что шатался, у него дрожали руки и было красное лицо, как у алкоголика)…

…отказался сделать необходимый мне укол, сказав, что я пожилой человек и в нем не нуждаюсь…

…требовал документы, отказываясь без их предъявления обследовать меня…

…высказывал вместе с медсестрой претензии на то, что я их «потревожила»…

…таким не место на страже общественного здоровья. Этот «врач» позорит клятву Гиппократа, к которой и он, и его подчиненные относятся пренебрежительно, и, я считаю, ему не место в рядах медработников».

На листе стояла виза начальника Управления здравоохранения «Главному врачу ССМП — разобраться и доложить в 4-дневный срок».

— Ну и? — спросил Ильинский, возвращая бумагу. — И что теперь?

— Теперь — не знаю, Борис Иванович. Жалоба, сам понимаешь, дело серьезное, мы обязаны прореагировать.

— Ну и реагируйте на здоровье. Там же чушь полная написана. Тебе что, моя объяснительная нужна? Давай напишу.

— Нет, Борис Иванович, — заведующий замялся, хрустнув пальцами. — Боюсь, объяснительной будет мало…

— Так что нужно-то? — не вытерпел Ильинский. — Скажи толком.

Тарас Осипович поднял бумагу.

— Вот этой вот писульке там, — он ткнул пальцем вверх, — придали слишком большой вес. Кто-то, не знаю кто, этой бабке приходится родственником в администрации города. И объяснения им мало. Они хотят крови.

— Давно донором не был, — мрачно пошутил врач.

— Короче, — заведующий решительно сгреб в кучу валяющиеся там и сям на столе ручки, выбрал одну и стал сосредоточенно ее разбирать. — Тебе бы надо не объяснительную написать сейчас… а заявление по собственному желанию.

— Не понял? — Ильинский аж привстал. — Повтори?

— Что вы не поняли, Борис Иванович? — Тарас Осипович отбросил растерзанную ручку и, сделав над собой явное усилие, посмотрел ему в глаза. — Начальство сочло жалобу обоснованной, тем более что… насчет алкоголя… сами понимаете!

— Окстись, Тарас, ты же знаешь, что я завязал!

— Откуда я знаю? — огрызнулся тот. — Я за вами не шпионю. И было это давно, опровергнуть или подтвердить сложно. В общем, фельдшера твоего решили не трогать, девочка молодая, мало ли что могла наговорить. А вот с тобой…

Ильинский откинулся обратно на диван, чувствуя, как бешено колотится сердце и что-то сильно давит на виски. Руки его заходили ходуном, даже лежа на коленях. Заведующий старался не смотреть на него, теребя злополучную жалобу в руке.

— Вы что же творите, сволочи? — тихим, страшным голосом, спросил врач. — Своих сдаете… своих, суки? Из-за бредовой жалобы какой-то старой б…ди вы людей на улицу вышвыриваете, гады?! Людей, которые столько лет работают, которые только жить снова начали?!

Он и не заметил, как сорвался на крик.

— Да ты скажи, в чем я виноват, Боря?! — тонким голосом закричал в ответ заведующий. — Я, что ли, кому-то из администрации хвост прищемил?! Мне конкретно сказали: или твоя голова, или… или моя, понимаешь?! Я в чем виноват?! Они хотят твоего увольнения, не я! Я тебя до последнего защищал, да меня что, кто слушал?! Мне что прикажешь делать?!

В кабинете наступила звенящая после криков тишина. Оба врача тяжело дышали, глядя в упор друг на друга.

— Ладно, — хрипло, не узнавая своего голоса, произнес Ильинский. — Береги голову, Тарас. И все остальные места тоже.

Он встал.

— Слушай, Боря, — остановил его горячий шепот заведующего. — Да не пори ты горячку. Уйдешь сейчас сам, а через месяц — два мы тебя снова возьмем, слово даю! А?

Ильинский замер на секунду у двери.

— Да пошел ты, — тихо сказал он. — Пошли вы все.

Через час он, собрав свои вещи, ушел с подстанции.

* * *

Ильинский стоял у ларька, слегка покачиваясь. В голове приятно и сильно шумело после стольких месяцев воздержания. В тот же вечер он сам подошел к бывшим собутыльникам в злачное местечко на Цветочном бульваре и залпом опрокинул в рот кружку темного пива, давясь неосевшей пеной. С тех пор он пил уже три недели, не прерываясь. Иногда просыпался на лавке, один раз очнулся от холода, лежащим на асфальте, с рассеченной губой, пропавшими документами и остатками денег. Этот факт не вызвал у него ничего, кроме вялого удивления. Сегодня он снова пил, благо очередной Витёк угощал самопальной водкой, привезенной в количестве аж шести литров откуда-то из деревни.

Обида не таяла. В первый самый день он, надравшись, скорчился у бетонной стены ларька со спиртным и навзрыд плакал, не реагируя на мутные вопросы и тычки товарищей по стакану. Плакал, потом что-то кричал, кому-то грозил, кажется… В груди угнездился ком, давящий на душу острыми иглами ангинозной боли все чаще просыпающейся стенокардии.

Один раз мимо проехала машина «Скорой» — его же бригада. Он отвернулся, но опоздал — машина остановилась и из нее выскочила Рита. Ильинский убежал, спотыкаясь и падая, расшибая локти и колени. Ее крик «Борис Иванович, миленький, подождите!» долго звенел у него в ушах. Рита не должна его видеть таким… никто не должен.

Увольнение обстряпали быстро, благо уход со смены без уважительной причины сам по себе уже мог послужить для этого поводом. В почтовом ящике Ильинский обнаружил письмо отдела кадров, извещавшее его, что ему необходимо забрать свою трудовую книжку. Долго и сосредоточенно его рвал…

И вот сейчас, после очередного возлияния, он стоял на том же самом месте, с которого сделал попытку начать новую, полную смысла жизнь. Попытка провалилась. Смысл оказался ложным. Людям оказался не нужен врач Ильинский, а алкаш Иваныч их мало интересовал.

Радом с ним пила компания молодых парней, матом обсуждавшая достоинства и, главным образом, недостатки своих случайных и постоянных подруг. Молодые волки каменных джунглей. Несколько раз они уже порявкивали на собутыльников Ильинского, требуя не галдеть и подвинуться — не потому, что те мешали, а просто так, показать, кто здесь главный. Алкаши были народом опытным и понятливым, по одному тихо исчезали, оставив в итоге бывшего врача в гордом одиночестве, цепляющимся за холодное железо прилавка замерзшими пальцами, над недопитым пластиковым стаканом самогона. Он молчал, изредка икая и поглядывая на догорающий багровый, полный крови закат и почти круглую луну, уже расположившуюся между двумя верхушками кипарисов. Домой идти не хотелось, в пустую остывшую квартиру, полную кислого запаха перегара и немытого тела, навстречу неизбежному похмелью и утренней депрессии.

— Слышь, тебе говорю! — прозвучало рядом и что-то толкнуло Ильинского в плечо. Он повернулся, пытаясь сфокусировать взгляд на нагловатом лице паренька.

— Сигареты, говорю, есть?

— Не… не курю…

— А чё так х…во? — издевательски поинтересовался юнец, явно провоцируя. — Такой большой — и не куришь?

— Пшел в задницу… щенок, — с натугой выговорил врач, отворачиваясь. Луна плыла в темно-синем небе, цепляясь краем за один из кипарисов.

— Чё ты тявкнул, г…дон?

Ильинского отбросило назад, сильно ударив спиной о металлический прилавок ларька. В пояснице пламенем взорвалась боль, и врач, изогнувшись всем телом, рухнул на грязный, залитый пивом, бетон, надрывно застонав. В следующее мгновение от страшного удара онемело левое ухо и щека, а в глазу что-то ярко вспыхнуло и погасло. Ильинский повалился на бок, беспомощно шаря перед собой скрюченными окровавленными пальцами. Пальцы наткнулись на чью-то ногу в джинсах и вцепились в нее.

— Еще трепыхается… ссссука! — с ненавистью прошипела темная фигура. — Руки свои убери, мразь!

Ильинский попытался подняться, но перевернулся, судорожно цепляясь за штанину хулиганья.

— Ах ты, б…дь!

— Э-э, Димон, ты чё творишь?!

Краем глаза врач увидел блеск металла в замахивающейся руке. Хотел заслониться. Но внезапно в пьяном мозгу возникла абсолютно трезвая мысль: «Зачем? Да пошло оно все к черту!».

Глухой удар кастета оборвал ее.

* * *

Гроб был нетяжелым, двое гробовщиков, даже не сильно пыхтя, спускали его на веревках в грязную яму. Пятеро мужиков и две женщины, стоявшие по краям могилы, безучастно смотрели на опускающийся в недра земли деревянный ящик. Они не были родственниками, двое были соседями покойного, которые и взяли на себя расходы на похороны, ибо имели свои виды на освободившуюся комнату в общежитии. Остальных можно было с натяжкой назвать друзьями.

Внезапно над городским кладбищем разнесся длинный воющий звук сирены, к нему присоединился второй, третий, четвертый… Люди подняли головы. На обрыве стояли в ряд десять машин «Скорой помощи» с включенными мигалками, а возле них замерли фигуры людей в зеленой форме, неподвижно стоящих и глядящих вниз.

— Чего это они? — опасливо поинтересовался кладбищенский бомж Леша, на всякий случай, отодвигаясь от ямы.

— «Скорая». Своего хоронят. Хороший врач был, — ответил ему Витёк. — Сам его знал, будь земля ему, горемычному, пухом.

Бригады стояли молча, под громкий разноголосый вой сирен, не обращая внимания на недоумевающие взгляды водителей проезжающих мимо машин и посетителей кладбища, на отчаянные вызовы диспетчера по рации и вибрацию лишенных голоса сотовых. Только Рита громко плакала, прижавшись к водителю Саше, механически гладящему ее по голове и угрюмо смотрящему в землю.

«Скорая помощь» прощалась с врачом Ильинским Борисом Ивановичем, получившим свой последний в жизни вызов, при обслуживании которого не бывает задержек.

В запертом на ключ кабинете заведующего подстанцией Тарас Осипович, вытирая текущие по морщинистым щекам слезы, пил водку из горла бутылки, с ненавистью глядя на желтую бумагу кляузы, где стояла его собственная виза «Разобрано».

* * *

Сидя в натопленной до духоты комнате, Надежда Кукушкина в третий раз перечитывала полученное по почте письмо:

«Уважаемая Марья Никитична!

В ответ на Ваше письмо (вх. № 134 от 01.02.2002 г.) администрация ССМП сообщает следующее:

факты, приведенные в письме, были в ходе служебного расследования разобраны и признаны соответствующими действительности;

фельдшер выездной бригады № 20 Данилина Р. С. получила выговор за нарушение правил медицинской этики и деонтологии, врач Ильинский Б. И. был уволен 19.02.2002 г. с занимаемой должности.

С уважением,

Главный врач ССМП Кулагин А. М.».

— Вот так, — с удовольствием произнесла Кукушкина, потирая толстые ладони. — Видишь, Машка, как надо?

Ее столь же пухлая дочка, стоящая за спиной, кивнула, потирая виски.

— Не кривись, не кривись! — прикрикнула мать. — О вас, обормотах, забочусь. Вадьке вот жилплощадь выбила, и тебе выбью. Ценили бы!

— Жарко что-то, мама, — произнесла дочка внезапно ослабевшим голосом. — Душно…

— Душно ей, — Кукушкина в четвертый раз принялась читать письмо. — А мне не ду…

Сзади раздался стук упавшего тела.

— Маша!!!

Девочка, издавая длинный мычащий звук, изогнулась на полу, закатив глаза к своду черепа.

— Доча, что с тобой?! Господи, да что же это?!

Тонические судороги сменились клоническими[35], и Маша заплясала на полу, расшвыривая табуретки. Изо рта у нее полетели брызги кровавой слюны, а носогубный треугольник стал быстро приобретать темно-фиолетовый цвет.

Кукушкина трясущимися руками набрала «03». Трубку сняли сразу.

— «Скорая помощь».

— Девушка, пришлите врача быстрее, моей дочке плохо!! Гагарина, тридцать девять, квартира пять!

Что случилось?

— Она умирает, что случилось! Живее давайте, у нее лицо синеет! Вы ехать собираетесь или нет?!

Бригада будет, ждите. Сейчас свободных врачебных бригад нет.

— Так когда?!! — истерично закричала Кукушкина. — Когда вас ждать?!

* * *

Действительно, когда?

Примечания.

1.

Роst fасtиm (лат.) — после свершившегося.

2.

Профузный (лат. рrоfиsиs) — расточительный, обильный.

3.

Воспалительное заболевание почек с преимущественным поражением почечных лоханок.

4.

Воспаление придатков матки у женщин.

5.

Синдром воспаления брюшины, грозное осложнение хирургических заболеваний.

6.

Намеренное преувеличение больным симптома или болезненного состояния.

7.

Сведения о больном и его заболевании, получаемые на основании расспроса самого больного или близких ему лиц.

8.

Верхняя часть живота, между правым и левым подреберьями, находится непосредственно перед желудком.

9.

Метод обследования больного путем ощупывания.

10.

Воспаление придатков матки и яичника.

11.

Изолятор временного содержания.

12.

Белая горячка.

13.

Повышенная температура тела.

14.

К невозможному никто не обязывает (лат.).

15.

ЛПУ — лечебно-профилактическое учреждение.

16.

ПНД — психоневрологический диспансер.

17.

Бензодиазепины — группа транквилизаторов, обладающих снотворным, успокаивающим, снижающим тревожность, противосудорожным действием; используются при лечении алкоголизма и связанных с ним болезненных состояний.

18.

Моrbоs аvsi (лат.) — птичья болезнь.

19.

Vеrе, in vinо vеritаs (лат.) — правильно, истина в вине.

20.

Простагландины — биологически активные вещества, являющиеся, в частности, медиаторами (посредниками) проведения болевого импульса.

21.

Случай, когда больной обращается за медицинской помощью непосредственно на подстанции, не вызывая бригаду.

22.

Внутрибольничные инфекции — заболевание, которое больной приобретает уже после поступления на лечение в больницу.

23.

Область обитания отдельного биологического вида.

24.

Волей-неволей (лат.).

25.

Хирургическое рассечение промежности женщины во избежание произвольных разрывов и родовых травм ребенка во время сложных родов (обычно в случаях, когда размер головки плода значительно превышает размер входа влагалища).

26.

Сливное гнойное воспаление кожи и подкожной клетчатки вокруг нескольких волосяных мешочков и сальных желез.

27.

Лечебно-профилактическое учреждение.

28.

ЗМС — закрытый (непрямой) массаж сердца.

29.

Гнойное воспаление тканей с их расплавлением и образованием полости.

30.

Обезболивающие препараты.

31.

Введение анестезирующих препаратов в определенные точки по ходу позвоночника, для снятия мышечного напряжения и болевого синдрома, им вызванного.

32.

Аппарат для дачи ингаляционного наркоза закисью азота. Используется и как кислородный ингалятор.

33.

Нарушение сердечного ритма из-за внеочередных хаотичных сокращений (фибрилляции) предсердий.

34.

Повышение внутриглазного давления с последующим развитием дефектов зрения.

35.

Приступ эпилепсии включает в себя фазу тонических судорог (одновременное сокращение всех мышц тела) и клонических («волнообразное» сокращение разных групп, в результате чего больной «бьется в припадке»).