Уравнение со всеми известными.

Часть первая. 1990-Й ГОД.

Глава 1.

Самойловы вернулись из заграничной командировки. Они пробыли в Перу три года, накопили денег и купили трехкомнатную квартиру в Крылатском. Нынче состоялся переезд.

Анна бродила по лабиринтам из мебели, узлов, коробок и нервно щелкала суставами пальцев. Когда-то давно, еще подростком, отучила себя от этой привычки, но в минуты волнений забывалась.

Юра уехал забирать дочь Дарью. Полчаса назад позвонили из милиции, выясняя, не пропадала ли у них девочка пяти лет, волосы темные, хвостик перехвачен разноцветными резинками, одета в джинсовый сарафан и белую кофточку.

— Не пропадала… — пробормотала Анна. — Растяпа, старая перечница! Ведь предупреждали. Тысячу раз предупреждали!

Свекровь Луизу Ивановну предупреждали, что с Дарьи нельзя спускать глаз ни на минуту. Она как молоко на плите: зазевался — обязательно убежит. А если вдруг становится тихой и ласковой — верный признак готовящейся шалости.

На детском празднике в посольстве Анна на несколько минут отвлеклась, раскладывала торт на тарелки. Увидела, что общество собирается вокруг Дарьи, ринулась к эпицентру — и не успела. Умиленные дипломаты и их жены слушали, как Дашенька читает стихи, которые ей не дали продекламировать со сцены. Анна подбежала как раз в тот момент, когда репертуар закончился и Дарья заявила послу:

— Подбери соплю, чудило!

Накануне дочь выясняла смысл этого выражения, подхваченного у русских строителей, работавших в посольстве.

Жаргонные и вульгарные слова Дарья усваивала мгновенно. Чутким умишком отмечала исключительность подобных слов, видела реакцию на них и с удовольствием использовала.

В прошлом году Даша на месяц ездила к родственникам в рязанскую деревню. Обратную дорогу в электричке Анна вспоминает как постыдный кошмар. Трехлетняя девочка — кудрявый ангелочек — стояла на лавке (чтобы побольше народу видело, отчаянно сопротивлялась попыткам усадить ее) и рассказывала о прелестях деревенской жизни, перед каждым словом неопределенным артиклем вставляя матерные выражения. Вагон дрожал от смеха и возмущения.

Неоднократное битье и наказания успеха не приносили. Дарья употребляла неприличные слова тайно да еще обучала им других малышей. Только когда Анна однажды, после жалоб возмущенных родителей, расплакалась, Дарья дала честное-пречестное слово больше не материться, “но если у меня, как у дяди Лени, вырвется, пусть меня не ругают”.

Правда, Даша поражала окружающих не только своим хулиганством, но и способностями к чтению и языкам. Буквам она заставила себя выучить в два с небольшим года, потому что соседский мальчик шел в первый класс и ему следовало утереть нос. С четырех лет она читала самостоятельно, одну книжку за другой.

Вот наконец и звонок в дверь. Дарья сидит у отца на руках.

— Мамочка, как я тебя рюбрю! — завопила дочь и театрально прижала руки к груди.

Последние три дня она произносила все “л” как “р”. До этого неделю картавила, а еще раньше — шепелявила.

— Что случилось? Как ты оказалась в милиции?

Анна заставила дочь спуститься на пол и провела беглый осмотр: целы ли руки-ноги.

— Она попрошайничала в троллейбусе, — сказал Юра.

— На испанском языке, — вставила Даша гордо.

Анна села на ближайшую коробку, стоять ей было тяжело: мешал живот, в котором уже несколько месяцев ворочался Дашин братишка.

— Как попрошайничала? Почему? Ты что, голодная? Нищая? А где была бабушка?

— В магазине, — пояснил Юра, — стояла в очереди, а Дашка тихо улизнула, села в троллейбус и клянчила там деньги. Действительно на испанском. Правда, ее никто не понимал.

Дарья болтала на испанском свободно, а Анне за три года жизни в Лиме удалось освоить только магазинную лексику. Она выразительно посмотрела на мужа: “Твоей маме ничего нельзя доверить. Теперь убедился?” Юра отвел глаза и пожал плечами.

— Один дядечка поняр, — сказала Даша. — Он перевер, что я приехара в Москву сручайно и теперь мне нужны денежки на обратный бирет.

— Прекрати коверкать язык! — прикрикнула Анна. — Какой дядечка? А если бы он тебя не в милицию, а в… неведомо куда отвел?

Она хотела еще добавить, что дочь своими фокусами до могилы ее доведет, но сдержалась. Не следовало часто пускать в ход оружие жалости. Оно было едва ли не единственным в воспитании Дарьи.

— Пойдем Кирку кормить? — предложила Даша.

Кириллом решили назвать ее братика, который должен был появиться на свет через месяц. После того как однажды ночью Дарья пробралась в спальню родителей с резиновой грушей, наполненной кока-колой, чтобы через мамин пупок впрыснуть любимый напиток братику, в каждый прием пищи порции теперь делили на то, что предназначается маме, и то, что пойдет братишке. Кирилл, по Дарьиному мнению, предпочитал сладости и шипучие напитки.

— Иди умывайся, — сказала Анна устало. — И если ты еще раз когда-нибудь будешь притворяться нищей, я… я не знаю, что с тобой сделаю.

Дарья ускакала, а Анна обняла ноги мужа и прижалась лицом к его бедру.

— Ну, в кого, в кого она у нас такая? Юра ласково гладил жену, а когда увидел, что у нее закапали слезы, поднял и крепко обнял. Он прижал ее голову к своему плечу и наклонился к уху:

— Все в порядке, успокойся. Представляешь, еще один такой чудик?

— О нет! — простонала Анна.

Но в ее голосе уже не звучало отчаяние, это была своего рода игра в негодование. Так говорят родители, пересказывая детские шалости, и возмущение плохо маскирует восхищение поступками, немыслимыми для них самих.

Юра почувствовал легкий толчок в бок и положил руку на живот Анны.

— Барахтается, — улыбнулся он, прислушиваясь. — Мне так нравится! Давай ты постоянно будешь беременной?

— Что-о-о?

— Ладно, ладно, без паники. Слушай, а они не ошиблись, что мальчик?

— Нет, — покачала головой Анна. — Два раза ультразвук делали в Лиме. Он лежал, вполне ясно демонстрируя свою половую принадлежность.

— А на кого он похож?

— Ну Юра! — рассмеялась Анна. — Что там видно на экране?

— Интересно, причинное место видно, а нос нет? Какого же оно размера?

— Вот теперь мне ясно, откуда у дочери интерес к гениталиям и словам, их обозначающим. Охальник!

За ужином Анна рассказывала о походе в ближайший универсам.

Ряды контейнеров с гранатовым соком — вакса, сильно разбавленная. И больше ничего, то есть абсолютно ничего. Из подсобки вывезут тележку с вареной колбасой или сыром — народ толкается, почти дерется. В итоге купила хлеб и рваный пакет с кефиром. Дарья пить отказывается, требует йогурт.

— А Корька не знает, что такое йогурт, — встряла Даша.

— Кто такой Колька? — спросил Юра.

— Сын наших соседей, — пояснила Анна. — Сегодня познакомились. Очень симпатичные люди. Наши ровесники. Он таксист — Славой зовут. Она — Марина, учительница младших классов, работает в школе, что из нашего окна видна. Показали мне свои запасы. Мамочка родная! Как на подводной лодке. Мешок гречки, мешок риса, ящик макарон, штабеля немецкой тушенки, гуманитарной ее называют — помощь из Германии. Они на запасах полгода продержатся. И так у всех. Народ напуган предстоящим повышением цен и все сметает, все — в закрома. Мы же на рынке покупаем, цены в пять — десять раз выше. Короче, все свои накопления мы в скором времени просто проедим, — упрекнула неизвестно кого Анна.

— О деньгах не волнуйся, — уверенно сказал Юра. — Вчера, не успел тебе рассказать, у меня состоялась окончательная беседа с начальством. Два года я — начальник цеха в Шереметьеве-2, и в конце девяносто второго меня планируют в Испанию. Так что выкрутимся, проживем. Два месяца отпуска впереди, квартиру приведу в порядок. Машиной займусь. Хоть и новая, а проверить и обработать антикоррозийкой ее надо. В магазины буду тебя возить. И после Кириного рождения помогу дома. Дарья! Мы будем маме помогать?

— Да, — ответила дочь машинально. Ее волновало другое. — У Корьки два зуба выварились. Впереди. Через дырку здорово свистеть поручается. Я тоже хочу свистеть. Борьно зубы выбрасывать?

— Очень больно, — заверил Юра. — Подожди, скоро постареешь, и они у тебя начнут сыпаться. А соседи, с их запасами, помяните мое слово, разведут нам тараканов и мышей. Дарья, ты боишься мышей?

— Замечательная тема для застольных разговоров, — возмутилась Анна. Но, увидев, как загорелись глаза дочери, поправилась: — Дашенька, ты помнишь, в Лиме мы видели однажды таракана? Огромный, как папин палец, и летает. А в Москве тараканы маленькие, как твой мизинец.

— Страна большая, а тараканы маленькие, — заметил Юра. — Но много. Числом берем.

Анна плохо засыпала по ночам. В конце первой беременности было то же самое. На живот, как привыкла, не уляжешься, да и ребенок вертится. Его движения не дают расслабиться, но если пропадают, то начинаешь волноваться — все ли с ним в порядке.

О чем бы помечтать? В юности любила грезить. А сейчас не мечтается, одни планы на будущее в голове. И прекрасно. Значит, ее жизнь лучше всяких мечтаний. И есть приятные воспоминания.

Юра окончил Московский авиационный институт. Они и познакомились в клубе МАИ. Студенческий спектакль-капустник, на который Анну и Ольгу привела москвичка Ирина, был захватывающе остроумным и веселым. Анна хохотала до колик. Молодого человека, сидевшего впереди, но развернувшегося спиной к сцене и не спускавшего с нее глаз, не замечала, пока Ольга не толкнула ее в бок. Захваченная настроением бурлеска, Анна скорчила дерзкую рожицу и показала парню язык. Он усмехнулся и отвернулся. Потом Анна еще несколько раз посматривала в его сторону, но видела только широкую спину и крепкий затылок.

Когда спектакль закончился и они пробирались к выходу, Анна думала о том, что обидно после такого веселья спуститься в метро, ехать в автобусе, завалиться спать в общежитии — и только.

Юра вместе со своим другом и однофамильцем Игорем Самойловым, который только что блистал на сцене, догнали их на улице. Игорь совершенно серьезно сообщил девушкам, что в МАИ есть правило: всех зрительниц женского пола доставлять после спектакля по месту прописки. Возражения в расчет не принимаются. И если девушки не позволят идти рядом и вести беседу, они будут сопровождать их тихой тенью.

Девушки не возражали. Внимание артиста — это лестно. О том, что Игорь играл роль троянского коня, Анна узнала значительно позже.

На площади Свердлова разделились. Ольга ехала ночевать к Ирине, их вызвался провожать Игорь. Юра — ее, скованную и притихшую. Анне было неловко за ту ребячью выходку. Кроме того, Юрий был очень “взрослый” — именно это слово приходило на ум. Он окончил институт три года назад, отслужил в армии и теперь работал инженером по ремонту самолетов в Шереметьеве. Но дело было даже не в возрасте. Его окружала не юношеская, а мужская аура взрослости — уверенности, спокойствия.

Юра расспрашивал ее о медицинском институте, в котором Анна училась на третьем курсе, рассказывал о МАИ и своей службе в авиации. Анна вымучивала скупые ответы и междометия.

“Решит, что я дура, — думала она. — Сначала хохотала как ненормальная, а сейчас слова не могу выдавить”.

Они подошли к дверям общежития. Аня быстро протянула руку и пробормотала:

— До свидания. Спасибо, что проводили. Юра задержал ее руку:

— Послушайте, Аня, давайте я вам тоже покажу язык? И мы будем в расчете.

Он действительно показал ей язык. Нелепо сожмурив глаза, открыл рот, будто на приеме у врача. Анна расхохоталась.

— Вашим смехом можно торговать, — сказал Юра. — Он заменяет бутылку хорошего вина.

Они встречались около года. Анна привыкла к Юре, уже не чувствовала себя несмышленой девчонкой рядом с серьезным дяденькой. Его взрослость больше не пугала — напротив, оказалась удобной и приятной. В нем не было юношеской нетерпеливости, дрожания нахальных рук, сбивчивого дыхания и желания быстрей всю ее опробовать жадными губами. Юра даже не пытался поцеловать ее. Вел себя как старший брат, которому поручили опекать сестренку.

Эти братские отношения довели Анну до мучительного томления. Она уже не сомневалась, что любит Юру. А он проявлял только заботливое участие. Из носа не потекло? Платочек дать? Мороженое купить? По ночам Анна строила планы провокаций, которые вынудили бы Юру перейти к эротическим атакам. Но то, что ловко складывалось в мечтах, в реальной жизни быстро рассыпалось. Анна могла дурачиться как ребенок, но соблазнять как женщина не умела.

После изнурительной сессии и практики в больнице, перед ее отъездом домой, в Донецк, Юра предложил съездить на Ладогу. Вообще ее жизнь с появлением Юры заметно изменилась материально. Он, конечно, не содержал ее, Анна по-прежнему жила на стипендию и те крохи, что присылала мама. Экономила на еде, чтобы покупать у однокурсников-иностранцев джинсы, блузки, колготки. Но Юра довольно часто водил ее в рестораны, они могли на выходные или в праздники отправиться в Ленинград, в Прибалтику. Останавливались (Анна впервые в жизни) в гостиницах, в разных номерах, естественно.

Подружки были убеждены, что их отношения давно за рамками пионерской дружбы. И разубеждать их были неловко. Да что там подружки, даже Юрина мама, Луиза Ивановна, не питала на этот счет никаких сомнений. Она относилась к Анне доброжелательно. Выяснила, как Аню зовут дома, и величала также — Нюрочкой. Но однажды Анна засиделась у них дома — по телевизору показывали чемпионат по фигурному катанию, — и Луиза Ивановна тихо шепнула ей:

— Нюрочка, не стесняйтесь меня, оставайтесь. У Юры ведь своя комната.

Возможно, даже определенно, Луиза Ивановна действовала из благих побуждений. Но Анна обиделась: “Хочет, чтобы у сына была приходящая девица. И толкает меня в его кровать. Не важно, что я сама не прочь там оказаться. Зачем в спину подгонять?”.

Ладога, строгая и могучая красота Русского Севера потрясли Анну. Она выросла на Украине, восхитительной ранней весной и летними ночами. Само же южное лето, знойное, выжигающее, высушивающее все краски на раскаленной земле, вызывало ощущение климатического испытания — надо потерпеть, дождаться осени, спрятаться; пока не придет вечерняя прохлада.

Здесь, на Севере, летом была жизнь, а не пережидание. Краски, особенно зеленые, — свежие и насыщенные: бутылочная зелень еловых иголок, оттенки травы — от салатного до темно-зеленого, ажурное кружево мха, ягодные кустики, семейки упругих грибов — все было красиво до бутафорности.

И простор. Удивительный простор Ладоги. Не степное марево с полынным и жарким, как из духовки, воздухом. А свежее, прозрачное водное раздолье. Хотелось лететь, плыть в хрустальной прохладе и дышать, дышать, запасаясь впрок лесными запахами.

Окружающая красота настолько захватила Анну, что она даже перестала терзаться неопределенностью отношений с Юрой. Тем более, что источник ее переживаний вот он, никуда не делся, шагает рядом.

Анна присела у кустиков земляники. Обрывала ягоды, складывала их в ладошку и отправляла в рот. Юра потерял ее. Стоял в десяти шагах, но не видел за кустарником.

— Нюра! — крикнул он.

Анна молчала, смотрела на него и продолжала лакомиться земляникой.

— Аня, ты где? А-а-н-я-а! — звал Юра. Она тихо прыснула. Кричит уже три минуты и крутится на одном месте. Похоже — злится. Пусть, не страшно.

— Я тебя найду и отшлепаю! Нюра!

— Ой, боюсь! — завопила Анна и бросилась в лес.

Она мчалась между стволами, перепрыгивала через поваленные деревья.

— Люди добрые, помогите! Лешак, лешак нападает!

Она не слышала его бега, но чутьем угадывала, что расстояние между ними сокращается. Оглянулась. Так и есть, еще секунда — и он схватит ее. Анна шмыгнула за дерево, потом за другое. Какое-то время ей удавалось, обманными бросками, ускользать от Юры, но не долго. Он разгадал ее тактику, и Анна с разбегу врезалась преследователю в грудь. Юра схватил ее и пресек попытки вырваться.

Анна хохотала. Неизвестно почему. Потому что она молода и хороша собой, потому что лес красивый, потому что Юра всегда восхищается ее смехом — по всем этим причинам и еще по сотне других, трудно формулируемых.

Усилием воли стянула губы в трубочку и нахмурила брови.

— Использовать физическое превосходство — не благородно, — прошепелявила она через трубочку.

Юра ничего не ответил и поцеловал ее.

Случись это в другой обстановке, Анна, наверное, бы расчувствовалась, бросилась ему на шею. Но сейчас, после бега и хохота, — никакого возбуждения. Вообще ничего особенного, словно ее поцеловал родственник, муж сестры Татьяны, например.

Она облизнула губы и задумалась, как будто ей дали попробовать экзотический фрукт и теперь она прислушивается ко вкусу во рту. У нее земляника, у него земляника — ничего нового. Анна слегка поморщилась и отрицательно покачала головой.

— Нет, — она выскользнула из рук Юры, — мне не понравилось, — и отвернулась, чтобы он не видел ее счастливой улыбки.

Подобное чувство, только в десять раз слабее, она переживала, получив зачетную книжку, которую сдавала преподавателю вместе с лабораторной работой. Пока оценка не проставлена, мучили сомнения: я все сделала неправильно, я тупая, глупая, получу двойку. А открыв зачетную книжку и увидев “отлично”, расслаблялась и ликовала: я умная, замечательная, будет у меня повышенная стипендия.

Анна начала тихонько удаляться. Походкой насмешницы и подстрекательницы: прижав руки к телу и оттопырив кисти, быстрыми мелкими шажками.

— Ах, не понравилось? — рассмеялся Юра. — Ну, погоди!

И догнал ее в три прыжка.

У них не было долгих объяснений, а сразу разговоры о свадьбе. Планировали, что поедут вместе в Донецк, чтобы Юра познакомился с мамой и сестрой Анны. Заявление нужно подать прямо сейчас, по приезде в Москву, а свадьбу сыграть в сентябре или в начале октября.

Оставшиеся десять дней в доме отдыха они редко выходили из комнаты, сломали казенную кровать.

Иногда Анна плакала — не знала, что чувствовать дальше. Забравшись на гору, альпинист спускается вниз. А здесь не было “вниз”. И “вверх” тоже кончилось.

Первый раз, когда у нее полились слезы, Юра растерялся.

— Что? — спрашивал он. — Что я сделал?

— Ты меня всю вытряхнул. У меня внутри не осталось ни одного моего органа, в голове — ни одной моей мысли. Везде — только ты. Я боюсь! Мне кажется, что без тебя я теперь не смогу ни дышать, ни ходить, ни думать.

— Все правильно. — От его объятия у Анны хрустнул позвоночник. — Ой, прости. У меня тоже осталось очень мало, что я могу сделать без тебя. Хочешь, я буду водить тебя в туалет?

— А я — тебя?

— Нет, это как раз и есть то малое, что мне придется делать самому.

— Ты деспот?

— Да. А ты — необыкновенная женщина. Я не ожидал, что ты такая необыкновенная.

Если она необыкновенная, то были другие, обыкновенные? Все чувства у Анны теперь обострились, и она от слез легко переходила к веселью, от ликования к грусти. В самом деле: Юра неутомимый, здесь, сейчас… А раньше? Когда они только ходили в кино и даже не целовались? Где-то он должен был растрачивать прорву энергии?

Юра ловко ушел от ответа, переведя стрелки на нее же. Анна удивительно соблазнительная и отзывчивая, будит в нем зверский аппетит. И все-таки? Ну была девушка, слава Богу, замуж вышла за другого. И более никакой информации — маленьким девочкам нечего совать нос в жизнь взрослых мужчин.

“Взрослый мужчина” в ответ на ее рассказ о школьном романе с Борисом Прокопенко покрылся красными пятнами от злости. Да, письмами заваливает. Жалко его, и иногда она отвечает на послания. И вообще подразумевалось, что Анна окончит институт, вернется домой и они поженятся.

— Это я на тебе поженюсь! — рявкнул Юра. — И больше не упоминай о своих воздыхателях! Я им головы откручу.

Потом успокоился и добавил:

— Грешно толкать меня на убийства юношей.

Глава 2.

В медицинском кооперативе Костя Колесов работал три вечера в неделю по три часа. Платили в два раза больше, чем за полторы ставки в психиатрической больнице.

По понедельникам он занимался с группой из пяти человек. Самому старшему в ней, Игорю Петровичу, было шестьдесят пять, а самому младшему, Коле, недавно исполнилось семнадцать. Еще там были Наденька, упорно считавшая себя дурнушкой, скромный тихоня Виктор и потерявшая в автомобильной аварии мужа и дочь Татьяна. Колесов первым из специалистов его профиля занялся коллективной психотерапией и был доволен результатами, которые вполне могли служить темой для докторской диссертации.

По средам к Колесову приходили старые пациенты — те, кто упорно держался за свои неврозы, всячески лелеял их, хотя и заявлял о желании от них избавиться. Это были разные люди, зануды и симпатяги, мизантропы и альтруисты, деспоты и жертвы чужой деспотии, но Колесова их бытовые характеристики волновали лишь настолько, насколько помогали им избавиться от сладкой ноши застарелого невроза. Его задача заключалась в том, чтобы привести больного к “озарению” — к состоянию, когда он объективно поймет истоки своих невротических реакций, душевного дискомфорта и пожелает эти истоки иссушить, дабы стать здоровым. Со всеми пациентами Костя держался ровно и приветливо. Они в большинстве своем любили его, и каждый считал, что именно к нему доктор особенно внимателен. В этом была и доля истины, и элемент профессиональной игры в исключительность. Для самого Кости в работе заключались смысл, удовольствие и содержание жизни. Особенно последние пять лет после развода с женой.

В пятницу он принимал новеньких. Кооперативное начальство давно предлагало уйти из больницы, соблазняли двумя ставками. Но Костя не мог отказаться от клинической практики — привык к ней, врачей в больнице не хватало, материал для докторской еще не собран. Он рекомендовал в кооператив своего приятеля и коллегу по больнице Мишу Гришина. Он немного разгрузил поток пациентов к Косте, который уже назначал повторные приемы не раз в неделю, как следовало, а реже. Нужно бы вообще прекратить принимать новеньких, но кооперативщики решительно противились. По их принципам, если пациент желает доктора Колесова, то именно его и должен получить.

Нынче была пятница. В регистратуре Константин с облегчением узнал, что к нему записан лишь один человек. Ночью Костя дежурил в приемном покое, покой которого трижды нарушался “скорыми” с алкоголиками в белой горячке. А днем обычная круговерть: конференция врачей, обход, записи в истории болезни, два консилиума, одно заключение для милиции, три беседы с родственниками больных.

Пациентка уже ждала его возле кабинета с табличкой на двери “Психоаналитик. Кандидат медицинских наук К. В. Колесов”. Костя обратил внимание на прическу женщины — гладко убранные назад русые волосы собранны на затылке в узел с изящным гребнем. Костя грешил характерологическим формализмом — по внешним признакам судил о характере. Он считал, что женщины невротического слада или рефлексирующие по поводу своей внешности закрывают волосами лоб, виски, щеки — прячут себя от посторонних взглядов. Натуры цельные, самодостаточные или, напротив, равнодушные к себе, любят прически, открывающие лицо.

Но эти наблюдения были скорее игрой ума, а не аргументом в пользу диагноза. Глупо в фантазии парикмахера искать подсказки.

— Добрый вечер, — поздоровался Константин. — Через пять минут я вас приму. Хорошо?

Последняя часть вопроса была вовсе не обязательна. В самом деле, что можно ответить? “Нет, не хорошо”? Но он, этот вопрос, создавал видимость некоей зависимости врача от пациента, в противовес всегдашней и для многих неприятной зависимости пациента от врача.

— Здравствуйте. Конечно, — ответила спокойно женщина.

Именно спокойно. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее взгляде не было привычного сплава смущения, робости, надежды, подозрительности, недоверия и желания разгадать: что за человек этот доктор, поможет ли он мне.

“Интересно”, — подумал Константин, входя в кабинет. Он снял плащ, поставил у стола портфель и, подняв руки, с удовольствием, с тихим рыком, потянулся. Ожившие мышцы напряглись, расслабились — кровь побежала быстрее.

— Отлично, — пробормотал он.

По дороге в поликлинику настраивал свой утомленные мозги на три часа работы, а потребуется только час. Так бывает, когда тащишься домой вечером, усталый и голодный, в неприбранную квартиру и проклинаешь те полчаса, которые понадобятся, чтобы приготовить ужин. А дома обнаруживаешь, что побывала мама, навела порядок и оставила массу вкуснятины.

Костя сделал несколько боксерских ударов в воздух, а затем приседаний. Ей от двадцати до двадцати пяти, лет на пять меня младше, подумал он. Закурить бы.

Но доставать сигареты не стал. Если от тебя несет табачищем, то даже курящему пациенту общение с тобой удовольствия не доставит.

— Проходите, пожалуйста, — пригласил он, открыв дверь. — Вот сюда.

Костя показал рукой на кресла у журнального столика и торшера в углу. Часто пациенты по привычке направлялись к письменному столу. Разговаривать там, в положении “начальник — посетитель”, было нелепо. В кабинете западного психоаналитика пациент возлежит во время исповеди на специальной мягкой кушетке. Таковая имелась и у Колесова. Но во время первого визита Костя пациента на нее не укладывал, а приручал к себе. Дважды у него были больные, которые на кушетке впадали в ступор. Как оказалось, девушка нервничала, опасаясь, что доктор увидит штопку на чулке, а аккуратист Игорь Петрович боялся измять брюки.

Мягкие кресла располагали к тому, чтобы занять удобную позу. Но спина женщины оставалась ровной и прямой без напряжения. Пианистка, наверное.

— Как вас зовут? — спросил Колесов.

На коленях он держал планшет с зажимом, удерживающим листы бумаги. Небольшой наклон планшета исключал возможность прочитать записи. Да и прочитав, неспециалист вряд ли что-нибудь в них понял.

— Вера Николаевна Крафт. Мне двадцать шесть лет. Замужем. По профессии экономист-международник. Работаю в Институте стран Азии и Африки Академии наук.

Все это она произнесла ровным спокойным голосом, безо всяких дополнительных вопросов со стороны Колесова. Услышав название института, он поднял голову от бумаг. В этом институте работал Игорь Петрович. Когда-то в подобные учреждения было трудно попасть. Туда пристраивали жен и дочерей номенклатуры после престижных вузов. Нынче академические институты влачили полуголодное существование: денег на исследования не было, нищенскую зарплату задерживали по несколько месяцев. Тяжелый невроз у Игоря Петровича развился потому, что дело всей его жизни — исследование истории и культуры одного центральноафриканского племени — оказалось никому не нужным. Плюс одиночество вдовца, возраст, в котором ни сил, ни желания заводить новые отношения не было.

— Да, вы поняли, — Вера Николаевна кивнула, — действительно, мне посоветовал обратиться к вам Игорь Петрович. Мы работаем в разных секторах, но давно знакомы, он бывает в нашей семье. Не сочтите за дежурный комплимент, но, по-моему, вы ему очень помогли.

— Дай бог, — ответил Колесов. — А что же за проблемы волнуют вас?

— Они связаны не со мной лично, а с моей свекровью, Анной Рудольфовной Крафт. Меня беспокоит ее психическое состояние, настроение, неадекватная реакция на окружающее.

Костя слушал, не делая никаких пометок — они не имели смысла. И никакого анализа параллельно рассказу не совершалось в его мозгу — не нужен был этот анализ. Он просто слушал красивую русскую речь. Обычно человек, зарядившийся на монолог, достает из своего лексического подвала мешок слов и перебирает их, одни и те же, как бочонки лото. Вера Николаевна не повторялась, она находила слова, отражающие оттенки одинаковых явлений. Строй ее предложений был несколько правильно книжный, обычно люди говорят лаконичнее и проще, но в нем была завораживающая плавность родного языка. Она не употребляла жаргонных и модных слов, не говорила “че” вместо “что” и “шейсят” вместо “шестьдесят”. Произносила фразу, словно развертывала конфетку.

“Ей бы русский преподавать, — подумал Колесов. — Послушаешь эту даму, и стыдно будет писать с ошибками”.

Вера Николаевна рассказывала о своей свекрови, вдове посла и высокого чиновника МИДа. Рассказывала, не жалуясь и не обвиняя вздорной, по всей вероятности, старухи. Ни обиды, ни раздражения — ни одной фразы, смысл которой заключался бы в справедливом негодовании: “А каково мне?” Веру Николаевну беспокоило то, что Анна Рудольфовна практически постоянно находится в дурном расположении духа, предвзято судит об отношении к ней родных и близких, не видит хороших сторон в характерах людей, придумывает им пороки или преувеличивает недостатки.

— Она укуталась в кокон обид и подозрений, никого не подпускает, чтобы найти кончик, взяться за него и распустить этот кокон, — говорила Вера Николаевна.

Константину следовало остановить ее, но он только понимающе кивнул. Оплачены пятьдесят минут, а не прошло и получаса. Еще есть время.

— В конечном счете, — продолжала Вера Николаевна, — мизантропия оборачивается против самой Анны Рудольфовны. И не только в плане психологическом, но и в самом прямом, физическом. Прошлой осенью едва не произошла трагедия. Мы собирали в лесу грибы. В кузовке Анны Рудольфовны оказались неизвестные нам экземпляры, по всей вероятности поганки. Но она решительно отказывалась с ними расстаться. Мне бы выкинуть их тихонько, но тут случилось другое происшествие: Дашенька, дочь наших друзей, наступила на гвоздь. Поднялась суматоха. Пока мы ездили в больницу на перевязку, делали прививку от столбняка, Анна Рудольфовна пожарила свои грибы и в одиночестве съела. Отравление было тяжелым, хотя и без госпитализации. Она упорно, до сих пор считает, что виной ее интоксикации послужили не грибы, а котлеты, которые были в тот день на обед. Здравый аргумент, что ни с кем другим неприятностей не произошло, во внимание принимать отказывается.

— Вера Николаевна, я вас прерву, — сказал Костя. — Я хотел бы уточнить. Вы пришли ко мне, чтобы я посоветовал вам, каким образом можно скорректировать эмоциональное состояние вашей свекрови?

— Да, — кивнула Вера Николаевна, — я ведь понимаю, что все происходит от потери интереса к жизни. Но где найти этот интерес, не знаю. Внуки? Чтобы реально влиять на их воспитание, нужно ежедневно вникать в их жизнь, в их взросление. А это требует больших душевных да и временных затрат. Ту светскую жизнь, к которой она привыкла за границей в качестве жены посла, мы объективно вести не можем. Увлечения вроде садоводства или коллекционирования ей тоже чужды.

— Вы сказали “внуки”? Сколько лет вашим детям?

— У меня нет детей, — ответила Вера ровным голосом.

Но Костя отметил, что у нее дрогнули ресницы и брови. Какой-то проблемный узел, связанный с детьми.

— Я имела в виду наших племянников. Они живут сейчас во Франции. — Вера чуть запнулась. — Анна Рудольфовна не очень привязана к семье старшей дочери.

— Вернемся к вашему замечанию, что Анне Рудольфовне не интересно садоводство и прочие забавы пенсионеров. Вы, стадо быть, хотите, чтобы хобби для вашей свекрови предложил я?

— Нет, что вы! Вы меня неправильно поняли. Точнее, это я сумбурно излагаю. Стареющим людям помогают продлить активную жизнь терапевты и множество других специалистов. Возможно, и психику пожилого человека можно корректировать. Верно?

Константин кивнул с легкой гримасой, как кивает инженер дилетанту, который вздумал ему, специалисту, на пальцах объяснять работу чуда техники.

— Раз уж вы прибегли к медицинским сравнениям, то ответьте мне, Вера Николаевна, придете ли вы, допустим, к хирургу с рассказом о симптомах аппендицита у вашего родственника? Что ответит вам врач?

— Что он должен осмотреть больного, — улыбнулась Вера Николаевна.

Улыбаясь, она теряла свой каменный аристократизм. Светская дама превращалась в гимназистку-подростка.

— Совершенно верно. О проблемах вашей свекрови я могу говорить только с ней самой. Причем она сама должна пожелать изменения, коррекции, как вы упомянули, психологического настроя. Заочно проводить психоанализ дело сложное и, неблагодарное. Вы по многим причинам не можете стать проводником моего влияния на Анну Рудольфовну. Возможно, корни ее депрессии находятся вовсе не там, где они кажутся зарытыми с точки зрения здравого смысла и житейского опыта.

— Нет, — Вера отрицательно покачала головой; — она никогда не согласится. Странно, правда? Столько лет прожила в Западной Европе, у многих ее тамошних знакомых визиты к психоаналитику — привычное дело.

Вера не стала добавлять, что Анна Рудольфовна ни в грош не ставит отечественных специалистов. Но Костя и сам об этом догадался. “Избалованная старушенция, — подумал он, — уверена, что российский врач не способен разобраться в ее тонких душевных переживаниях”. Но вслух он сказал другое:

— Ничего странного тут как раз нет, картина скорее типичная. Даже если человек страстно желает излечиться от невроза, в его психике параллельно действуют защитные механизмы, сопротивляющиеся этому стремлению. Внешне это слегка походит на любование собственными недостатками.

Какое славное у него лицо, думала Вера. Чем-то напоминает Юру Самойлова. Такой же высокий, и в облике есть общее. Но Юра как статуя Командора — гранитная несокрушимость и твердость. Юру высекли топором, а над Константином Владимировичем трудились тонким инструментом.

— Давайте взглянем на ситуацию с другой стороны, — предложил Костя. — Ваша свекровь, безусловно, является своего рода эмоциональным агрессором. Скорее всего, это не вина, а беда ее. Есть такой важный психоаналитический термин “перенос” — когда больной бессознательно ищет объекты, на которые он перенесет свои агрессивные побуждения. — Костя поймал себя на том, что витийствует, старается понравиться. — Вы, как мне кажется, в силу многих обстоятельств — семейного положения, особенностей характера — один из наиболее притягательных объектов подобной агрессии. Если на человека нападают, он должен уметь защищаться, в противном случае либо его уничтожат, либо нанесут тяжелые увечья — все как на войне. Словом, мы можем поговорить о вас, выработать вашу линию поведения и внутренней защиты. Но для этого мне нужно именно вас, а не вашу свекровь знать более глубоко.

— Спасибо, — Вера Николаевна снова покачала головой, — у меня в этом нет необходимости. Я на нее не обижаюсь. Вернее, обижаюсь иногда, конечно, но это…

Она замялась, развела руками, потом сложила ладони.

— Раз уж так разболталась, — улыбнулась она, — скажу. Я человек верующий. Нет, нет, это не дань моде. Моя мама и бабушка — они тоже всю жизнь верили в Бога. Скрывались, боялись навредить карьерам мужей, но верили и даже тайком ходили в церковь. Так вот. Я как-то готовилась к исповеди и вспомнила два своих греха. Первый заключался в том, что я не дала денег взаймы своей приятельнице. Она хотела купить шубу, а у меня были отложены деньги на ремонт ванной. Я решила, что ее очередная шуба не важнее моего осыпавшегося кафеля. А второй грех — как раз в том, что капризы Анны Рудольфовны иногда вызывают у меня внутреннее раздражение и обиду. Батюшка о деньгах, не данных взаймы, сказал, что это вовсе никакой не грех, так как моя обязанность прежде всего блюсти интересы своей семьи. А за обиду на свекровь попенял. Потому что я не вправе судить другого человека, не я дала ему жизнь и не мне судить о его прегрешениях. Вы думаете, что все это глупости?

Вера Николаевна задала этот вопрос, потому что лицо Кости не походило на бесстрастный лик эскулапа. Так смотрят на женщину, которая с каждой минутой все больше нравится.

— Ни в коей мере, — успокоил он ее, заставляя свои мысли вернуться в привычную колею.

— Хотя я сам человек не религиозный, но считаю, что вера врачует определенный тип людей лучше любых лекарств. Правда, у церкви и опыта побольше — два тысячелетия все-таки.

Потом он неожиданно для себя рассказал об одной из первых своих пациенток — женщине, у которой погиб трехлетний сын. Она не хотела жить, не видела ни одной зацепочки, которая удерживала бы ее на этом свете. Люди, потерявшие близких, любимых людей, переживают сильнейший разлом психики.

Разлом затопляется чувством вины, мыслями, о поступках, которые следовало бы совершить в прошлом, чтобы спасти умершего, разъедающим раскаянием и укорами самому себе. Многие проваливаются в эту бездну и не в состоянии выбраться из нее. Переключение внимания на другие объекты любви, например на второго ребенка, не всегда помогает. Этот ребенок даже может вызывать раздражение, временное конечно.

Колесову никак не удавалось помочь той женщине. Тем более, что она молчала. Важно, чтобы пациент говорил — все равно о чем, но говорил, и как можно больше. Он неизбежно выскажет при умелом направлении разговора свою боль, выплеснет ее. А она молчала. С трудом выдавливала из себя короткие ответы, бормотала извинения и замолкала. Муж приводил ее снова и снова, но все повторялось — она не слышала ничего, кроме внутренних укоров, которые сама выставляла себе. Костя не смог подобрать ключ к крепости и вынужден был признать свое поражение.

Спасла ее соседка-старушка. Отвела в церковь, познакомила с батюшкой. Женщина зачастила в храм, что напугало близких. Потом, по совету священника, отправилась на месяц в какой-то монастырь. И вернулась оттуда другим человеком.

— Я не мог подать ей идею о загробном мире, где пребывает душа ее ребенка, и что возможна связь с его душой через веру. А монахи могли. Причем она не стала религиозной фанатичкой. Успешно занимается своей микробиологией, родила еще одну дочь — в общем, живет счастливо.

Вера Николаевна умела слушать. Она внимательно смотрела в глаза собеседнику, реагировала легкими кивками и понимающей улыбкой. Горе людям, которые умеют так слушать, — на них обрушивают исповеди друзья, знакомые и соседи по купе в поезде.

— Мне кажется, — сказала Вера, — возможно, я ошибаюсь, но здесь сыграло роль то, что та женщина была новообращенной, только открыла для себя религию, новое мировоззрение. Случись подобное с тем, кто с детства впитал в себя веру, все будет гораздо сложнее, то есть так, как было у этой женщины вначале. Вы понимаете меня? Разлом, о котором вы говорите, легче зарубцуется, если человек вдруг увидит небо над головой. Но если он видел его всю жизнь?

— Любопытная мысль. Мне это не приходило в голову. Спасибо за идею.

— Пожалуйста. — Вера Николаевна шутливо и чуть кокетливо склонила голову. — На самом деле я попусту отняла у вас время. Уж не обессудьте.

“Какие мы культурные, — подумал Костя, — за свои денежки еще и извиняемся”.

Вера Николаевна собралась встать.

— Подождите, — остановил ее Константин, — мы с вами еще не закончили обсуждать проблемы Анны Рудольфовны. Я могу предложить вам следующее. В клинике, где я работаю, есть отличное геронтологическоё отделение, нечто вроде санатория. Там нет сумасшедших и публика весьма приличная, так как лечение платное. Ванны, массажи, физиотерапия — упор делается на физическое здоровье, а психологи работают достаточно тонко и незаметно. Я знаю, что многие пациенты рвутся снова попасть туда, оказаться в… слово “палата” вовсе не подходит, скорее хороший гостиничный номер. У них образовалось что-то вроде клуба для тех, кому за шестьдесят. Полагаю, что “отпуск” в подобной обстановке пошел бы вашей свекрови на пользу.

Вера с сожалением пожала плечами:

— Мы пытались устроить ее в клинику неврозов на Шаболовке. Там ведь тоже все организовано по аналогичному принципу. Ничего не вышло. Анна Рудольфовна до сих пор упрекает нас, что пытались затолкнуть ее в психушку. Но при всех условиях — спасибо вам за участие. Всего доброго!

Когда Вера Николаевна вышла, Колесив пожал плечами:

— Хозяин барин, я предложил — она отказалась. Оплата по курсу через кассу.

“Такая славная и не моя”, — мелькнуло вдруг в мыслях. Впрочем, он вряд ли ее когда-либо снова увидит, а через месяц вообще с трудом вспомнит.

Он увидел ее через три минуты в коридоре поликлиники.

— Заблудилась, — растерянно призналась Вера, — не могу найти выход. У меня топографический кретинизм.

— Не торопитесь с диагнозом, — улыбнулся Костя, — в этих хоромах немудрено потеряться. Пойдемте, я вас провожу.

В гардеробе Вере Николаевне выдали не пальто, не плащ, а какое-то сооружение вроде накидки — без рукавов и много мягкой пушистой материи. Колосов попытался помочь ей одеться, но запутался в текстильной головоломке. Вера рассмеялась и протянула руку, чтобы забрать у него накидку.

— Нет, погодите, — запротестовал он, — я сейчас разберусь. Это что, капюшон, правильно? Значит, вот так.

— Правильно, — продолжала улыбаться Вера, — только наизнанку.

Она быстро сняла пончо, вывернула его и снова надела. Пока Вера застегивала пуговицу у ворота, Костя подумал, что в этой одежде она похожа на Герду из “Снежной королевы”. В детстве у него была книга сказок Андерсена, и одна из иллюстраций изображала Герду в такой же накидке с мягкими складками. Любимым занятием маленького Колесова было сочинение собственных сказок по картинкам из книжек. Он раскладывал вокруг себя книги, перелистывал страницы, находил нужную иллюстрацию и рассказывал сам себе новые приключения героев. На главную женскую роль он чаще всего выбирал Герду, потому что она была смелой и храброй. А Василисе Прекрасной вечно подавай то сапоги-скороходы, то шапку-невидимку, никакой личной инициативы.

Станция метро находилась в трех троллейбусных остановках. Несмотря на поздний вечер, на остановке толпился народ. Подошедший троллейбус был переполнен, в него втиснулось лишь несколько человек.

Костя всегда ходил пешком. И сейчас у него не было желания давиться в транспорте, даже рядом с этой симпатичной женщиной.

— Здесь идти двенадцать минут, — сказал он. — Вы будете ждать следующий троллейбус или составите мне компанию в короткой прогулке?

— Составлю. Тем более, что вечер сегодня замечательный. Весна.

Поговорили о погоде, о том, как поздно в этом году началась весна и как лихо она наверстывает упущенное. Славные дни. Костя спросил, какие языки знает Вера Николаевна.

— Английский и испанский, — ответила Вера.

— А вот мой отношения с английским и немецким можно смело назвать извращенно практическими, — признался Костя. — Без чтения специальной литературы моя профессия немыслима. Достать книги и журналы до недавнего времени было чрезвычайно сложно, а уж разобраться в терминологии и методике разных школ — вообще задача та еще. Но мне казалось, что я с ней справился. Даже переводами подрабатывал. Каков же был конфуз, когда я отправился на международную конференцию в Вену, эту Мекку психоаналитиков, родину Фрейда, и обнаружил, что большинство слов мысленно произношу вовсе не так, как следует, как звучат они по-немецки или по-английски. Понимаете? Я заучил звучание слов, известное только мне.

— Да, понимаю, — кивнула Вера. — Я однажды, еще студенткой, должна была переводить беседу с делегацией из Конго. Совершенно растерялась. Ни слова не пойму. Они утверждают, будто говорят по-английски, а я даже предлогов и местоимений не могу уловить. Для меня что их английский, что суахили — равнозначно. Но как вы сделали доклад?

— Если бы я вышел на кафедру, то повеселил бы мировую научную общественность изрядно. Поэтому слукавил, сказался больным фарингитом, шипел два дня, и доклад мой зачитывал коллега из Штатов.

Он не стал добавлять, что после доклада его избрали членом-корреспондентом Венского общества психоаналитиков. Но рассказал, как на заключительном банкете после нескольких фужеров шампанского забыл о своем “недуге” и заговорил в полный голос. Только ленивый не поставил тогда ему, симулянту, диагноз потери голоса по эмоциональным причинам.

Костя решил, что Вера улыбкой реагирует на его историю, но она улыбалась забавному совпадению, которое пришло ей в голову. Она тоже не любит лукавить, а если приходится быть неискренней, то лучший способ избавиться от груза вранья — иронично пересказать кому-нибудь, как тебе пришлось изворачиваться и обманывать людей. Она хотела поделиться этой мыслью со спутником, но потом передумала — неделикатно говорить с малознакомым человеком о его уловках. Вера заговорила о другом.

— Я тоже подрабатываю переводами, — сказала она.

— Подрабатываете? — удивился Костя. — Мне всегда казалось, что материальное благополучие семей дипломатов так же выдается на общем фоне, как здание МИДа среди прочих строений на Смоленке.

— Вы говорите о прежних временах. Сейчас зарплата у чиновников МИДа нисколько не выше, чем у инженеров или врачей. Поэтому многие уходят из министерства в частные фирмы и совместные предприятия. За последние годы более двухсот дипломатов перешли на другую работу. Сейчас и выпускников МГИМО не очень привлекает дипломатическое поприще. Конечно, есть командировки. Они — суть ожидания и пережидания здесь, в Москве. Но и во многих странах зарплаты не повышались по десятку лет, хотя цены растут всюду. За границей можно копить деньги, экономить на каждом шагу, а можно пользоваться шансом жить по-человечески, ходить в рестораны и спортивные клубы, путешествовать. Мы с мужем оба транжиры. Собственно, у нас была только одна командировка в Перу, и после нее мы не больно разбогатели.

У входа в метро старушка торговала ландышами. Вера бросила быстрый взгляд на корзину и отвела глаза. Хотела бы купить, понял Костя, но в его присутствии не решается. Боится оскорбить его мужское самолюбие. Значит, рассматривает его не только как врача.

Он взял Веру за локоть и подвел к торговке цветами.

— Уж больно худенькие у вас букетики, соедините штук пять вместе, — попросил он.

— Это, право, лишнее, — запротестовала Вера.

— Вера Николаевна, от нашего с вами общения я получил гораздо больше человеческого удовольствия, чем вы от меня пользы как от врача. Поэтому не сопротивляйтесь, дайте эскулапу реабилитироваться. Любите ландыши?

— Очень. Три года их не видела. Не растут в Латинской Америке.

Спускаясь по эскалатору, они услышали объявление: “По техническим причинам поезда следуют с увеличенными интервалами. Пользуйтесь наземным транспортом”.

С лестничной высоты вестибюль станции напоминал груду рассыпавшихся шевелящихся арбузов. Вера и Костя позволили людскому потоку отнести себя к колонне. Костя вписал Веру на свободные полквадратных метра, а сам постарался стать так, чтобы его спутницу не толкали.

— Вот почему в троллейбусах было столько народу, — сказала Вера.

— Придется подождать. Протиснуться сквозь толпу к краю платформы может заставить только крайняя спешка или профессия карманника.

Вера опустила лицо в букетики цветов. Костя видел прямой и чистый пробор в ее русых волосах, вдыхал запах ландышей, смешанный с запахом ее духов.

Существовала некая линия французских духов — Костя не знал названия — со сладким ароматом, который у него почему-то вызывал ассоциацию с борделем. Уж больно томным и призывным был запах.

Вера пользовалась другими духами — свежими и немного остренькими. Сливаясь с ландышами, они создавали ощущение весеннего букета.

Духота. У нее на лбу мелкими точками выступил пот.

— Давайте-ка снимем вашу конструкцию пальто, — предложил Костя. — Потому что, если вы упадете в обморок, я не сумею оказать квалифицированную врачебную помощь.

— Я не падаю в обмороки, но мне в самом деле очень жарко: пончо из чистой шерсти и греет как перина.

Маневрирование на ограниченной площади — задача не из простых. Костя держал в одной руке свой портфель, сумочку Веры Николаевны и цветы, а другой помогал ей снять пончо. Вера на секунду коснулась его торса и бедра.

Ответом была здоровая реакция гимназиста в период гиперсексуальности.

— Эй, — почти ровно произнес Костя, — нечего прижиматься. Надо беречь завоеванную территорию.

Глаза могут выдать. Смотреть поверх ее головы. Отвернуться. Легкую красноту можно списать на духоту и жару в вестибюле.

— Сами не прижимайтесь, — задорно парировала Вера. — Вас тут не стояло.

Они рассмеялись.

— Константин Владимирович, уж коль вы мне сейчас так близки, просто ближе никто не находится, — улыбалась не подозревавшая о его переживаниях Вера, — позвольте обратиться к вам с нескромной просьбой?

— Попробуйте, но свой портфель с вашей ноги я могу убрать только себе на голову. — Он ответил на ее улыбку и постарался расслабиться.

— Если моя просьба по каким-либо причинам покажется вам неприемлемой, забудем о ней тут же, хорошо?

Костя кивнул и с интересом приготовился слушать.

— Я все время думаю над вашим предложением Анне Рудольфовне подлечиться в геронтологическом отделении. Если я или Сергей, мой муж, заикнемся об этом, реакция будет однозначно негативной. Но если бы вы нашли возможность приехать к нам вместе с Игорем Петровичем, завести разговор о клинике, то, может быть, Анна Рудольфовна заинтересуется…

С его лица сползла благодушная гримаса, и вместо нее появилось выражение, какое бывает у человека, выслушивающего неловкости.

— Давайте забудем об этом, — быстро сказала Вера. — Извините меня за бестактность.

Костя мысленно обозвал себя идиотом. Какое соблазнительное предложение он предполагал услышать? Как объяснить этой милой женщине, что он считает для себя неприемлемой бытовую дружбу с пациентами?

Он постарался отказать как можно вежливее и деликатнее.

Глава 3.

К Анне пришли институтские подруги.

Ольга из крепышки-казачки, десять лет назад приехавшей из Краснодара покорять столицу, превратилась в даму яркую и пышную. Ирина, напротив, еще больше похудела: на спине под тонким платьем дистрофично торчали лопатки.

— Толстая и тонкая, как у Чехова, — подсказала Ольга Анне, целующей и разглядывающей их обеих.

— У Чехова были толстый и тонкий, — поправила Ира.

— А ты что хотела? — отмахнулась Ольга. — Ой, Нюрка, как я рада тебя видеть. Беременная. Это у тебя хроническое, как специалист говорю. Конечно, мужики. Чехов кто? Они и пишут только про себя, и думают только о себе, а бабы отдуваются.

— Все такая же, — вздохнула Ирина, — цинизм бьет из нее неукротимо.

— Чего мне лучше становиться, — защищалась Ольга, — знаешь, какая у меня работа? Между прочим, Нюрок, тружусь в Центре по охране материнства и детства — лучшей акушерско-гинекологической клинике. Мне свекруха говорит: “Оленька, может, не стоит наносить такой яркий лак на ваши короткие ногти?” Это в воскресенье! Единственная возможность маникюр навести. А я ей в ответ: “Я, Елена Борисовна, длинных ногтей отрастить не могу, потому как этими пальчиками каждый день в это самое место теткам лазаю”. Ну, я ей сказала куда.

У Ольги были две любимые темы: проблема похудания и отношения с родителями мужа. Сбросить лишний вес она могла только мечтать, потому что отказаться от жирных борщей и пельменей не желала. А враждебные отношения со свекровью распаляла сама. Приписывала тишайшей Елене Борисовне предвзятые мысли и поступки. Ольге требовался враг, в борьбе с которым кипела бы ее неугомонная натура.

Когда-то Ольга была влюблена в Юриного приятеля и однофамильца Игоря Самойлова, актера студенческого театра МАИ. Но из их короткого романа ничего не вышло. Несмотря на Ольгину хватку, цепкость и практичность, Игорь не соблазнился ни ее казачьими песнями, ни грубоватым юмором, ни окрошками и варениками, которые Ольга готовила на кухне в общежитии. Уже перед окончанием института она вышла замуж за однокурсника Алешу Носова, тихого стеснительного парня. Его Ольга держала в тылу все пять лет своих амурных баталий. Нравы, привычки, образ жизни семьи Носовых абсолютно не соответствовали Ольгиным представлениям о том, как надо жить, к чему стремиться и над чем смеяться. Она драила квартиру, стирала, гладила, выращивала и мариновала огурцы на даче, квасила капусту и презирала Носовых за корпение над скучными книжками и неумение достойно ответить грубиянке-продавщице в магазине.

— Они мне — Первый концерт Чайковского, Второй концерт, а у самих все трусы были драные, когда я пришла, — тараторила она, пока осматривали новую квартиру. — Нюра, ковер перуанский? Красиво, лохматый какой. А у нас все моль сожрала, Елена Борисовна…

— Да уймись ты, — перебила ее Ирина. — Аня, квартира прекрасная. Юра руки приложит — будет отлично. Это детская? И малышу уже кроватка есть? Когда тебе рожать?

— Через месяц. А ты все тянешь? Как Олег?

— Хорошо. Пока, правда, без работы, но Мазуров запускает новую картину, обещал Олега взять вторым режиссером.

— Пока без работы он уже второй год, — вставила Ольга.

— Ты не права, Оля, — мягко возразила Ира. — Творческий человек не марионетка у конвейера.

— Ну да, творческий — это когда на твою зарплату пьянствует.

— Мазуров — известный режиссер? — Анна прервала их перепалку.

Ирина принялась рассказывать о кинематографических новостях. И в каждой фразе, в, том, как она строила предложение, какие оценки давала, чувствовались отголоски высказываний и мнений Олега.

Ирину многие их однокурсники не любили. Как ни странно, за ее доброту. Ирина носила в сумке чистые тетради и запасные ручки, на случай если они кому-нибудь потребуются. Требовались многим, но никто и не думал возвращать ей одолженное. Она спешила первой поднять упавшую книжку и освобождала место в столовой, не доев обеда. Ира помогала друзьям и малознакомым людям, но вызывала раздражение своей услужливостью. Ее худенькое, чуть лисье личико скорее предполагало вредное ехидство, чем монашескую добродетель. Один из однокурсников назвал Ирину доброту тошнотворной еврейской прикидочностью. Но Анна совершенно точно знала, что Ира не прикидывается, она такая и есть — нелепая в своем желании всем угодить. Казалось бы, Ира должна была стать хорошим врачом. Но этого не случилось: больные принимали ее мягкость и сочувствие за проявление профессиональной слабости. Ира прозябала на должности участкового врача окраинной поликлиники, безо всяких перспектив на продвижение.

Анна и Ольга жили в одной комнате в общежитии. Сошлись с Ирой, потому что она, в отличие от многих москвичек, была лишена столичного снобизма. Анна прежде часто думала о том, что Ире надо родить дюжину детей и расходовать на них свою безбрежную доброту. Но сейчас, глядя на ее тщедушное тело, Анна сомневалась, сможет ли подруга выносить хотя бы одного ребенка. Да и Олег детей не хотел, называл их растущей протоплазмой.

В семье Носовых лозунг “пожить в свое удовольствие” пропагандировала Ольга, у которой было две младших сестры, и в детстве она нанянчилась вдоволь.

Подруги сидели на кухне, пили чай и расспрашивали Анну о заграничной жизни. Она с трудом подбирала слова — тамошний быт настолько отличался от здешнего, что, о чем ни скажи, получается, будто принижаешь родину.

— Вы прилично там получали? — спросила Ольга и тут же сама ответила: — Конечно. За три года — вы в каком уехали? В восемьдесят седьмом? За три года кооперативную квартиру построили, машину купили, барахла кучу.

— В Перу финансовые кризисы — обычное дело, — Анна чувствовала, что говорит, как бы оправдываясь, — доллар взлетал вверх, и наши специалисты, которые получают в твердой валюте, вдруг становились в два раза богаче. Тогда все бросались покупать электронику, золото с бриллиантами. Потом в отпуске все это можно было продать, сами ведь знаете, я часть через вас пристраивала, часть через комиссионки, — и снова в выигрыше.

Анне не хотелось рассказывать, как во время кризисов они, советские женщины, опустошали магазины. Покупали впрок, подчас ненужное, но на родине отсутствующее. Посуда, постельное белье, настольные лампы, одежда и обувь в промышленных количествах, шторы, кастрюли, ткани для обивки мебели, ковры, обои и краски, ложки-поварешки, консервы, кофе, шерсть — скупали все, что не испортится от длительного хранения. Потом горы вещей необходимо было переправить на родину. Самое удобное — самолетом, но “Аэрофлот” ограничивал вес багажа. Двадцать килограммов на человека, если ты летишь в отпуск, и шестьдесят килограммов на окончательный отъезд. Поэтому все старались дружить с аэрофлотовцами — по знакомству можно было протащить, не оплачивая, больший вес. Главное, чтобы тебя не задержали в Шереметьеве, не заставили перевешивать багаж и оплачивать перевес. Истории с перевешиванием были популярными “страшилками” в российской колонии. В окончательный перелет Самойловы везли восемьсот килограммов багажа — гору картонных коробок, пришлось заказывать грузовик. Треть багажа им не принадлежала — Анна согласилась взять чужие коробки, потому что Юрия, как аэрофлотовца, никто не стал бы проверять. Они до сих пор выдавали родственникам своих знакомых из Перу причитающееся имущество. Но понять забавы коробейников могли только те, кто жил за границей. Подруги Анны к этой категории не принадлежали.

— Девяносто процентов перуанцев, — рассказывала Анна, — очень бедны — так, как нам и не снилось. Недоедают, вместо домов халупы из веток или картонных листов. Нищие, дети голодные — очень для меня непривычно сначала было.

— Теперь и у нас нищие и попрошайки не редкость, — заметила Ира. — Покажи фотографии. Какой дом у вас был?

Двухэтажный коттедж, садик, газон, пальмы, яркие тропические цветы — как с рекламного проспекта. Сидя на московской кухне, было странно видеть фото Самойловых на океанском пляже, в горах, на палубе яхты. Они выходили из шикарной машины, скакали на лошадях, пили через трубочку сок из плода кокоса, кормили игуану.

— Сказка! — вздохнула Ирина. — Жизнь на Марсе.

— Мне сейчас тоже почему-то так кажется, — рассмеялась Анна. — Даже не верится, будто не со мной было.

— Да, променяла ты профессию на красивую жизнь, — не удержалась Ольга.

Они с Ириной переглянулись: пусть у них нет кучи золотых побрякушек, в других странах они не живали, зато есть специальность, которая всегда будет в цене, а значит, и самостоятельность. Анна теперь на веки вечные приставка к мужу. Со вторым ребенком и думать нечего восстановиться в институте.

Анна поняла настроение подруг, их легкую зависть и желание почувствовать свое превосходство. Она не обижалась, даже решила подыграть им, но не успела, пришли Юра с Дашей.

После приветствий и объятий сели обедать. Юра разлил коньяк:

— Со свиданьицем, за очаровательных подруг моей жены, за нее саму и потомство наше!

— Так сразу за все? — хохотнула Ольга. — Больше, не нальешь, что ли?

Они весело препирались, а Анна обратила внимание на подозрительно притихшую дочь. Дарья пристально рассматривала Ирину.

— Ешь суп, — велела Анна.

— У нас есть сосед дядя Слава, — сообщила Даша, — у него есть сын Колька, а у Кольки воспитательница в детском саду худая.

— Что значит “худая”? — не поняла Анна.

— Как тетя Ира. Колькин папа называет ее “суповой набор”.

Юра тихо застонал, сдерживая смех. Ольга так расхохоталась, что поперхнулась. Смеялась и Ирина. Анна возмущенно отчитывала дочь.

— Ты-то что молчишь? — упрекнула она мужа. — Дашка видит твое попустительство и совсем распоясалась.

— Если кого и надо отварить и съесть, так это тетю Олю, — сказал Юра, обнимая за широкую талию Ольгу. — Знатное блюдо получится.

Заигрывания с применением рук были вполне во вкусе Ольги.

— А тетей Ирой, — продолжал Юра, — можно только любоваться. Потрясающе юной выглядишь, Ирочка. Как ты отбиваешься от подростков на улицах?

Ирина благодарно вспыхнула и отмахнулась. Анна перевела дух и показала Дашке кулак. Юра никогда не забудет уделить внимание самой неприметной женщине в компании. Он танцует с теми, кто подпирает стенки, и говорит комплименты стеснительным дурнушкам. Анна десятки раз слышала фразу “какой замечательный у тебя муж!”, за которой нередко следовал завистливый вздох.

Ольга заметно захмелела.

— Анька, я тебе самого главного не сказала, — воскликнула она. — Я завела любовника!

— Кого? — переспросила Анна, и они с Юрой покосились на дочь.

— Ее собачку так зовут. — Ирина дернула подругу за руку. — Опять тебя понесло. Нам пора.

— А для котенка хорошее имя Любовник? — спросила Даша. — Коле обещали котеночка купить. Хорошее, — ответила она сама, — я им посоветую.

— Ага, собачку, — пьяно хихикала Ольга, — а ну-ка, отними! Ирка, перестань меня тянуть, я хочу ребятам рассказать.

— Девочки, я вас провожу до такси, — поднялся Юра.

Его галантность быстро испарялась, если ему что-то не нравилось в поведении женщины. Не хватало еще, чтобы в его доме при беременной жене и маленьком ребенке пьяная тетка рассказывала о своих похождениях.

Глава 4.

С Крафтами Самойловы подружились в Лиме. Однажды Юра в качестве представителя “Аэрофлота” и Сергей как дежурный дипломат вызволяли из перуанской кутузки экипаж российского рыболовного судна. Эти сменные экипажи были сущей головной болью. Они летели до Лимы самолетом “Аэрофлота” и двадцать часов полета отчаянно пьянствовали. Хотя по договоренности с рыбфлотом матросов обыскивали перед посадкой в самолет, они все равно умудрялись протащить спиртное, надирались и устраивали дебоши. Рыбаки, попавшие в перуанскую полицию, раскачивали самолет. Натурально раскачивали: стали в две шеренги и по очереди дружно прыгали. Им морской качки захотелось. Самолет как раз пересекал океан. Летчики и стюардессы изрядно помучились, пока утихомиривали дебоширов. Некоторых даже связали. Напуганные пассажиры в аэропорту заявили о бесчинствах террористической группы. Рыбаков арестовали. Юра, Сергей и капитан судна улаживали конфликт.

Юра предложил Сергею отметить конец суматошного дня, они заехали за женами и провели вечер в ресторане.

Анна знала Веру в лицо. Видела на приемах в посольстве. Похожа на картинку лошади. Есть такие — рамочка, в рамочке рисунок. Изображена лошадь знаменитой породы. Холодная, совершенная красота.

И вдруг эта небожительница оказалась мягким и приветливым человеком. Анна ошибалась, принимая Верину сдержанность и немногословность за холодный светский снобизм. При близком рассмотрении Верина красота если не меркла, то приземлялась — благодаря самоиронии и легкому юмору. По запасам доброты и готовности помогать людям Вера могла сравниться только с Ирой Гуревич. Правда, Ирино участие всеми принималось с потребительской небрежностью, а Верино — как монаршая милость.

Анна буквально влюбилась в Веру. Вера отвечала взаимностью, но дистанцию сохраняла долго, почти год. Боялась потерять подругу, обладавшую качествами, которые у самой Веры отсутствовали, — заразительная смешливость, энергичность, хозяйственная сметка, упорство в достижении цели. Вера боялась потерять Анну, потому что хорошо помнила предостережения мамы и слова, в которые облекла свекровь Анна Рудольфовна ту же мысль: ни с кем не дружи за границей взасос. Теперь Вера и сама видела: оторванный от родины человек стремится найти среди соотечественников близкую душу и набрасывается на нее с пылом и трепетом. Дружба, не разбавленная общением с оставшимися дома родными, соседями, приятелями, сослуживцами, походит на лихорадочное питание концентратами. Обжорство, как правило, быстро вызывает отвращение. Посольство дымится от взаимных обид, разочарований, сплетен и наветов. Инициаторами как страстной дружбы, так и бурной вражды чаще всего оказываются женщины, потому что именно они изнывают от барского безделья.

Мужская дружба, не предполагающая интимных откровений и долгих задушевных разговоров, бывает проще и долговечнее. Юре и Сергею было достаточно двух взаимных увлечений — рыбалки и преферанса, чтобы с удовольствием проводить вместе время.

Вначале Анне не понравился Верин муж. Она за глаза называла Сергея чванливым энциклопедическим словарем. Именно словарем — обо всем он знал, но не глубоко, обо всем имел мнение, но совершенно неоригинальное, а как из учебника или передовой статьи в газете. Но со временем Анна перестала замечать недостатки Сергея, вернее, воспринимала их как слабости близкого человека, которому многое прощается, потому что он свой.

В Лиме Крафты и Самойловы редкий выходной проводили отдельно, да и среди недели виделись. В Москве вот уже месяц только перезванивались. Погрязли в ремонтах и переездах. Все соглашались — безобразие, но встретиться без повода не удавалось. Наконец, повод собраться у Крафтов нашелся. Сергей уезжал в короткую командировку в Мексику, Вера со свекровью перебиралась на дачу. Она предложила хотя бы на неделю взять с собой Дарью. Самойловы не любили расставаться с дочерью, но с Вериными доводами согласились: погода отличная, а девочка путается под ногами в пыльной квартире.

Они не могли наговориться: вспоминали житье в Лиме, пересказывали московские события, обсуждали положение в стране и карьерные планы Юры и Сергея, дружно сокрушались, что следующая длительная командировка вряд ли состоится в одну и ту же страну, Сергея планировали в Мексику, а Юре обещали Испанию.

Вера подарила Дашеньке красиво иллюстрированный том детской биологической энциклопедии, и та не расставалась с книгой весь вечер. Произвела на Анну Рудольфовну впечатление положительной тихой девочки. Сережина мама даже мысленно простила Вере своеволие с приглашением чужого ребенка на дачу. Как оказалось, более всего Дашу заинтересовала глава “Размножение”. Вера и Анна мыли посуду на кухне, с вопросом Дарья обратилась к папе и дяде Сереже.

— Мне все ясно про клетки, — объявила она. — Женщинская клетка и мужнинская соединяются и растут. Мне не ясно про мероприятие, когда они соединяются.

Юра сразу понял ход мысли дочери и расхохотался.

— Что? — удивился Сергей. — Какое мероприятие?

— Это я спрашиваю про мероприятие. Как клетки одна в другую влезают? Там ничего не написано.

— Ну, это… это, — растерялся Сергей, — это только мама знает.

— Правильно, — поддержал его Юра, — отправляйся на кухню и спроси у мамы и тети Веры.

На кухне Дашин вопрос вызвал такую же реакцию. Вера от смеха склонилась над раковиной.

— Обыкновенное мероприятие, например, например… — Анна расхохоталась.

— Какое-то веселое дело. — Дарья в раздражении топнула ножкой. — Все смеются, а мне ничего не говорят.

— Вот я закончу мыть посуду, — пообещала Вера, — приду в комнату и все тебе объясню, даже книжку покажу с картинками. Если, конечно, твой интерес сохранится. А пока, может быть, ты посмотришь свои любимые мультики?

Во время чаепития внимание Дарьи переключилось на политику. После мультфильмов по телевизору показывали выступление известного публициста. Он ругал прошлые времена и часто повторял слово “застой”. Дарья никак не могла понять, как народ двигался во время застоя, ведь это приказ замереть, как в детской игре.

— Жухлили, — пояснил ей Юра.

Анна Рудольфовна, которая весь вечер не могла протиснуться в оживленную беседу молодежи, наконец взяла реванш. Она десять минут держала речь о Горбачеве, о Ельцине, о перестройке, о принципах, которыми нельзя поступаться, — и было совершенно непонятно, что она хочет сказать. Хвалебные слова в устах Анны Рудольфовны почему-то воспринимались как оскорбление, а критика наводила на мысль о достоинствах критикуемого. Самойловы восприняли монолог Сережиной мамы как сигнал к прощанию.

То, что случилось потом, походило на вязкий, невымываемый из памяти кошмарный сон. Он поселил чувство мучительной вины: за беспомощность и за тайную радость — это произошло не со мной.

Юра хотел, чтобы Дарья проводила их с Анной до такси. Они спускались по широкой лестнице старинного генеральского дома Крафтов. Сергей шел впереди, Юра нес на руках дочь и весело припрыгивал на ступеньках, Анна и Вера замыкали группу. Ни Сергей, ни Юра не заметили арбузной корки. Сергей благополучно миновал ее, а Юра наступил, поскользнулся. Он не мог взмахнуть руками, чтобы смягчить падение, потому что держал Дарью. Падая, только успел сбросить Дашу к груди и защитить ее своим телом от удара. Его голова с громадной высоты летела прямо на живот Анне. Она успела отшатнуться и развернуться к перилам.

Звук разбивающегося о камень человеческого черепа, хруст ломающейся кости был ужасен. На несколько секунд все застыли в шоке, даже женщины не вскрикнули. Только Даша копошилась на теле отца, пытаясь освободиться от его рук. Лужа крови, густой и темной в тусклом освещении подъезда, медленно выползала из-под головы Юры. Пятно быстро увеличивалось и приближалось к валявшемуся рядом окурку.

Первым пришел в себя Сергей. Он подхватил Дарью, передал ее жене и велел бежать домой, вызывать “скорую”.

— Звони хоть в “кремлевку”, быстро звони, — почему-то угрожающе кричал он, — пусть мчатся, немедленно! Что делать? Что делать, я тебя спрашиваю? — тормошил он Анну. — Он без сознания? Его можно трогать, переносить?

Анна не понимала, о чем он говорит. Она обеими руками крепко держалась за перила и с удивлением смотрела на лежащего мужа. Искала в мыслях, вдруг ставших резиново тугими и замедленными, спасительный рычажок. Нужно вернуть все назад, это можно сделать, только надо найти правильную мысль. Как в магнитофоне, нажал кнопку — и лента побежала обратно. Где же эта кнопка? Где?!

До сознания дошло, что Сергей матерится. Надо же, Крафт, оказывается, умеет грубо ругаться! А в подъезде у них тоже грязно. Окурки. Арбузная корка. Арбуз в Москве в мае? Это было в каком-то фильме. Не хватает фразы “Черт побьери!”. Почему Юра ее не сказал? Было бы остроумно. О чем Сергей меня спрашивает? О травме.

С языка вдруг сорвались когда-то зазубренные, но давно забытые слова из учебника по травматологии:

— При открытых черепно-мозговых травмах мирного времени наблюдаются рвано-ушибленные раны мягких покровов черепа с образованием загрязненных карманов, отслойкой ткани, размозжением краев раны, обнажением кости, сочетающиеся с переломом костей черепа и повреждением головного мозга.

— Что ты несешь?! — Сергей метался на ступенях и не знал, что делать” — Если ты рехнулась, то не вовремя. Возьми себя в руки. Смотри, сколько уже крови. Его надо перевязать, слышишь?

— Да, — Анна видела перед собой строчки учебника, — наложить асептическую повязку, но осторожно, потому что костные отломки могут внедриться в оболочку мозга. Предупредить попадание рвотных масс в дыхательные пути, расстегнуть воротник и пояс.

— Какая рвота, ты видишь, он без сознания.

Прибежала Вера с бинтами, руки у нее дрожали. Сергей забрал бинты, поднял Юрину голову и положил их на рану, Анна отстраненно наблюдала за его действиями. Она чувствовала, что ответ близок. Еще немного — и все будет хорошо. Рядом с ней будет Юра. А этот неподвижный человек — нет, не он. Юра не может так с ней поступить. Пальцы затекли. Отпустила перила. Посмотрела на руки — вот досада, ногти сломала.

Ни в Сережиной машине, когда они ехали за пронзительно гудящей “скорой”, ни в больнице Анна не выходила из транса. Сергей пытался отвлечь ее разговором, но Анна не отвечала на его вопросы. Вера осталась опекать плачущую Дарью и Анну Рудольфовну, которая требовала и ей вызвать “скорую”, боялась, как бы не случился инфаркт на нервной почве.

В час ночи у Сергея улетал самолет в Мехико, но он не ушел из больницы, пока не прибыла Луиза Ивановна. Свекровь принялась плакать и расспрашивать невестку. Анна тихонько рассмеялась ее глупости — все-таки нелепый человек Луиза Ивановна. Как только она способна допустить, что с Юрой может случиться несчастье? Она просто не любит его. Да, точно, она его не любит. Всегда такой была. Слабая, трепетная. Муж ее баловал, потом сын заботился. А у него, между прочим, своя семья.

— Все будет хорошо, не плачьте, — буркнула Анна.

— Правда? — Луиза Ивановна не заметила грубого тона. — Анечка, солнышко, ты ведь медик, ты все видела, и врачи говорили, да?

Луиза Ивановна хотела присосаться к Анниной душе и облегчить свои переживания. Не выйдет. Не до нее сейчас.

Закрыв глаза и прислонившись головой к стене, Анна искала ответ на самый главный вопрос. Сосредоточиться мешала боль в спине и внизу живота. Очевидно, кресло неудобное. Луиза Ивановна еще некоторое время приставала с вопросами, но, не получив ответа от дремлющей невестки, тоже замолчала.

Около трех часов ночи вышел дежурный хирург, делавший операцию. Он сказал, что Юра жив, но состояние его крайне тяжелое. Еще что-то говорил о кровоизлиянии, кризисе в ближайшие дни — Анна не слушала и не понимала. Хирург внимательно посмотрел на нее и спросил:

— Вам сделать укол? Если держитесь, то в вашем положении лучше обойтись без инъекций, но если совсем худо…

— Спасибо, не надо, — проговорила Анна. Ей хотелось пожелать ему приятного аппетита, ведь он сейчас пойдет в ординаторскую пить чай. Но она вовремя сообразила, что подобная фраза неуместна.

Луиза Ивановна предложила отправиться вместе в новую квартиру или к ней домой. Выслушивать стенания свекрови? Анна решительно отказалась. Частник на “Жигулях”, которого они поймали у больницы, отвез сначала Луизу Ивановну, а потом Анну.

У нее не оказалось денег. С большим трудом она соображала: деньги были у Юры, одежда Юры у нее в руках, нужно поискать бумажник в карманах брюк. Чтобы выстроить эту цепочку мыслей, ей понадобилось несколько минут.

Поднимаясь по лестнице, она несколько раз останавливалась переждать боль в пояснице. Радикулита только не хватало. Дома Анна бесцельно ходила из комнаты в комнату, что-то искала. Уже начала злиться на себя, бестолковую, неспособную решить простую задачу.

“Надо выпить рюмку коньяку”, — решила она. Достала початую бутылку, вспомнила, как разливали из нее Ольге и Ирине. Девочки приходили, как хорошо было.

Она налила коньяк в рюмку и замерла — по внутренней стороне бедер быстрыми струйками текла теплая жидкость. Что это еще? Задрав юбку, она растерянно смотрела на увеличивающуюся лужу между ступнями на полу. Роды, сообразила Анна. Воды отходят. “Я рожаю. Это были схватки, а не радикулит. Идиотка. Нет, хорошо, можно пока не думать о том рычажке. Роды преждевременные. Вспоминай. Так, ребенок может родиться нормальным после двадцати четырех недель беременности. У него уже что-то там, не помню что, закладывается в мозг. Сколько у меня недель? Не помню. Восемь месяцев. Восемь на четыре тридцать два. Это больше двадцати четырех? Точно, больше. Дура, — снова она обругала себя, — не о том думаю. Первые роды были быстрыми, значит, вторые могут быть стремительными. Стремительными — это сколько времени? Не помню. Опять не то. Надо посчитать время между схватками. Нет, сначала позвонить Ольге, она сказала, что устроит меня рожать к себе”.

Тело скрутила пронзительная судорога. Анна закричала от боли. Поздно звонить в “Скорую”. Не успеют приехать. Кирюшка родится через несколько минут. Сознание наконец прояснилось. Теперь Анна соображала четко и быстро. Справится она одна? Вряд ли, особенно если возникнут осложнения. Звонить в “Скорую”? Не успеют. Она дождалась конца схватки, стянула рывком клеенку с кухонного стола. На пол полетели бутылка, рюмка, хлебница, еще что-то. Поволокла клеенку за собой в комнату.

— Подождите, подождите, — уговаривала Анна свое тело и сыночка. — Подо-о-о…

Новая схватка застала ее у шкафа, из которого она доставала чистые простыни и полотенца.

Что еще нужно? Пеленки сейчас не найти, они в какой-то коробке. Анна прихватила ножницы, бутылочку со спиртом и суровые нитки. Хорошо, что все оказалось рядом и на месте. Она по стенке поползла из квартиры.

Анна давила на кнопку звонка квартиры Славы и Марины и рычала от боли. Три минуты, ей еще нужно три минуты. Слава и Марина выскочили вместе, он в пестрых ситцевых трусах и майке, она в ночной рубашке со множеством оборок: Анна раздвинула их руками и бросилась в квартиру.

— Я рожаю, — крикнула на ходу, — помогите!

Большая комната, диван. Подойдет. Схватка.

— Разложи-и-и. — Анна застонала и показала Славе на диван.

Слава будет принимать ребенка, решила Анна, она почему-то доверяла ему больше, чем Марине. Пусть Марина звонит в “Скорую”. Анна бросила на диван клеенку, сверху простыню. Пришла первая потуга. Все, началось.

— Гры-ы-ы, — по-звериному зарычала Анна, сдерживая потугу.

Ничего она толком не успеет объяснить Славе. Все равно он промежность ей не сумеет сдержать от разрывов. Располосуется она в клочья. Не важно, главное, чтобы ребенок правильно лежал. А если он идет ножками или попой? Не думать об этом. Остается только молиться. Кирочка, мальчик, ты же правильно идешь? Миленький, только правильно, только головкой вперед.

Анна сбросила и белье. Легла на диван. Неудобно, нет упора. Ничего, обхватит руками голени.

— Что делать-то, ешкин корень? — Голос Славы дрожал от волнения. — Ой, там у тебя что-то уже показалось!

— Головка? Головка? — в перерыве между потугами твердила Анна.

— Да, не бутылка же. Волосатая подкатывала.

— Слава, головка сама родится, ты не мешай, просто подставь руки. Не сдави ни в коем случае. Все остальное я сделаю сама. Ты ребенка как бы выкрути из меня-я-я!.. — Анна снова зарычала.

Потуги следовали одна за дугой. Но вытолкнуть ребенка было чрезвычайно трудно. Она покрылась испариной, волосы прилипли ко лбу. Отпустила руки — неудобно, уперлась ногами в боковую стенку дивана. Марина сзади держала ее за плечи. Вместе со Славой они уговаривали:

— Ну, давай же, давай! Сильнее, еще сильнее!

В последней потуге Анна собрала все силы, с ужасом думая, что еще раз так напрячься она не сможет. Но он родился!

Анна хотела сказать, чтобы опустили Кирюшку вниз головой, шлепнули по попке, если не закричит. Но только сипела, восстанавливая дыхание. Никакие советы, к счастью, не понадобились. Сын смешно чихнул и закричал.

Слава держал его, нелепо отставив руки, и смотрел с ужасом:

— Караул! Он весь в какой-то пене. У него кожа слезла!

— Глупости, — сказала Марина и отобрала у него ребенка, — это смазка такая. Каково насухую продираться? Ах ты лапочка, ах ты котик. — Она умиленно чмокала губами.

— Дайте его мне, — попросила Анна, — положите мне на грудь, подстелите полотенце.

Второй раз в жизни она испытывала оглушительное счастье рождения ее ребенка. Блаженство, легкость, радость…

— Нет, а почему он такой сморщенный и красный? — не унимался Слава. — И канаты эти. — Он кивнул на пуповину, которая связывала Анну с сыном. — Надо же, какие толстые и зеленые, никогда бы не подумал, как водопроводные шланги. И потом, из тебя кровь хлещет, гарнитур нам испортила, понимаешь.

— Новый купим. — Анна блаженно улыбалась. — Вы молодцы, ребята. Спасибо! Много крови? Ну сколько много? Больше стакана? Раз меньше — значит, все нормально. Марина, принеси какую-нибудь мисочку, судочек, скоро послед будет отходить.

Пуповина уже не пульсировала. “Скорой” все не было. Будем сами обрезать пуповину, решила Анна. Она объясняла ребятам, что нужно делать, подбадривала их. У Славы и Марины дрожали руки — страшно резать ножницами человеческую плоть. Они роняли бинты на пол, сталкивались головами, но в целом для новичков-акушеров действовали замечательно.

Говорили все трое, вернее — четверо. Кирюшка хныкал, Анна отдавала распоряжения, Марина вслух их повторяла, Слава тихо поругивался. Отправлял далеко Кирюшу, своего Кольку и всех младенцев планеты, вслед за ними Анну и всех рожениц. Благодарил Провидение, что не родился женщиной и не стал врачом.

— Какой у нас славный мальчик! Ах ты мой котеночек! — Марина держала на руках младенца с перевязанным животиком и умилялась. — Ах ты моя лапочка! Ну, не плачь!

Анна почувствовала схватывающую боль в пояснице. Плацента отходит.

— Слава, — позвала она, — помоги.

Слава занял исходную позицию у роженицы в ногах. Ни он, ни Анна не испытывали смущения. Какое тут стеснение, когда страхов натерпелись.

— Кишки из тебя торчат, — сказал Слава, — Нет, ну сколько кровищи, прямо харакири, разбери тебя нелегкая. Давай овцу.

— Что?

— Особо важные ценные указания.

— Намотай на руку пуповину, мисочку подставь. Как куда? Под это самое место, откуда ребеночек появился.

— Вот именно, что место, — бурчал Слава. — Тут с вами импотентом станешь. Я привык, понимаешь, в обратную сторону…

— Перестань глупости болтать! — прикрикнула на него Марина. — Ишь разговорился. Делай, что тебе говорят.

— А я и делаю. Здорово мы все-таки парня родили. Теперь тянуть, что ли, из тебя эту кишку?

— Очень осторожно, — сказала Анна.

Она нажимала ребром ладони на низ живота, выдавливая плаценту.

Звонок в дверь раздался в тот момент, когда детское место плюхнулось в мисочку. От неожиданности все вздрогнули. Марина держала ребенка, завернутого в простыни. Слава заметался по комнате с мисочкой, в которой лежал кровавый студень плаценты со свешивающейся пуповиной. Так и пошел открывать с этим кошмарным месивом в руках.

На “скорой” приехали врач и сестра.

— Это безобразие, — первое, что сказала врач, пожилая полная женщина, увидев картину только что принятых родов, — ведь не в деревне живете. Где документы матери?

Она обращалась к Славе. Трусы, майка, лицо и ноги его — все было забрызгано кровью. Марина выглядела не лучше. Она положила ребенка рядом с Анной, теребила оборочки на ночной рубашке и робела перед врачом, как школьница.

— Что вы молчите? Вы отец? — снова спросила врач Славу.

— Точно! — встрепенулся он. — Где отец? Аня, где Юрка-то?

Анна не отрывала взгляда от лежащего рядом сына. Услышав вопрос, она повернула голову и посмотрела на Славу. Глаза ее, радостные и счастливые, медленно-медленно округлись от страха и ужаса.

Она вспомнила. Вспомнила все, что случилось накануне. Нет никакого рычажка, никаких кнопок нет. Темное облако, маячившее до сих пор вдалеке, надвинулось, наползло на нее. Анна закричала, брызнули слезы, сразу перешедшие в судорожные рыдания. Тело сотрясала крупная дрожь.

— Всем выйти, — приказала врач, — свет пригасить, и ни звука. Шприц, быстро, — сказала она сестре.

Анна не помнила, как ее везли в роддом, как зашивали там многочисленные разрывы, — после уколов она проспала больше суток!

Глава 5.

Костя изменил решение. Не потому, что хотел увидеть Веру. Она ему понравилась, но не настолько, чтобы любоваться ею в кругу семьи и рядом с мужем-дипломатом.

Игорь Петрович собрался уходить из группы. Он перечислил Косте четыре причины: близость лета и отпуска, необходимость закончить книгу, возможная командировка. Количество доводов наводило на мысль об их искусственности, да и лукавить Игорь Петрович не умел. Лицо выдавало старательное желание замаскировать истинные причины ухода от психотерапевта. Костя быстро понял: проблема в том, что Игорю Петровичу не по карману плата, которую требует кооператив.

Предложи ему Костя посещать занятия бесплатно (руководство медцентра наверняка прислушалось бы к аргументам Колесова), Игорь Петрович наверняка оскорбится. Поэтому Костя решил поговорить со стариком прямо и открыто, или, точнее, почти прямо и почти открыто.

Они открыли форточку в кабинете Кости, закурили.

— Игорь Петрович, ваше решение меня, признаться, очень расстраивает, — начал Костя. — И не столько из-за вашего самочувствия, сколько по причине вреда, который ваш уход нанесет группе. Мы стали командой, которая дружно идет к намеченной цели. Кто-то быстрее, кто-то медленнее, но идем мы именно командой. Вспомните, если Коля или Надя не приходят на занятия, мы сразу чувствуем их отсутствие. Это касается любого. Но вас — в первую очередь. Разве вы не понимаете, что стали своего рода моральным авторитетом? Видите ли, сознание того, что неординарная личность переживает те же проблемы, что и ты, помогает от этих проблем избавиться. Стоит какой-нибудь кинозвезде прооперировать геморрой, как у проктологов нет отбоя от желающих на ту же операцию. Вас не коробит сравнение?

— Нет-нет. Спасибо за лестное мнение. Да я сам ребят очень люблю, они ведь мне как дети.

— Вот я и прошу за них, Игорь Петрович, полгода? Этот срок необходим для максимального эффекта. Потерпите полгода?

— Ну что же. Если это нужно ребяткам.

— Спасибо. Кстати, чуть не забыл вам сказать. Наше кооперативное начальство выступило с почином: с некоторых категорий пациентов не брать плату. С ветеранов и инвалидов, кажется. Вы, возможно, попадете в число избранных. Не отказывайтесь, если предложат. С чего бы вам заботиться об их доходах? Они люди не бедные.

— Может быть, тогда Наденьку освободить от платы?

— Она пока не ветеран и, к счастью, не инвалид. Игорь Петрович, хочу попросить вас об одной услуге, — быстро перевел Костя разговор на другое, — помните, вы рекомендовали обратиться ко мне симпатичной женщине — Вере Николаевне, — забыл фамилию, какая-то немецкая.

— Крафт, — подсказал Игорь Петрович.

Костя кивнул и изложил просьбу: помогите устроить Анну Рудольфовну в стационар психиатрической клиники.

У мудрого и щепетильного старика могли остаться сомнения — его пытаются облагодетельствовать. Услуги — не только коллективу, но и лично врачу — маскируют интригу. Ничего другого, кроме госпитализации дипломатической вдовы, Костя придумать не сумел.

На дачу к Крафтам они ехали на старой, с бегущим оленем на капоте, “Волге” Игоря Петровича. Говорили об Анне Рудольфовне. После слов: “Она, в сущности, добрый человек” — Игорь Петрович задумался и сказал:

— Хотя что значит — добрый? Говорить о милосердии любит. Но ни одного ее доброго поступка я что-то припомнить не могу. Я, знаете ли, тоже не юноша, но у Анны — точно старческий маразм. Уверена, что все наши приятели были когда-то в нее влюблены. И я в том числе. Представляете? Глупость несусветная. Мы с Сергеем, ее покойным мужем, дружили еще с института. Даже не в этом дело. Я и Анна! Полнейший абсурд.

— Почему вы так нервничаете? Она строит матримониальные планы? Женить вас на себе хочет?

— Нет, ни в коем случае, Я для нее мелкая сошка, “старый зануда и педант”, как она меня называет. Но я действительно никогда не был в нее влюблен!

— Что не есть повод рушить иллюзии, помогающие человеку жить. Женщины удачно сказанный комплимент помнят иногда всю жизнь. Массу деталей, фактов собственной биографии забывают, а впечатление, которое они производили в молодости, греет их до гробовой доски. И зачем их остужать?

— Возможно, вы правы. Не знаю.

— Игорь Петрович, а какие у них отношения с Верой Николаевной?

— Верочка умница. Славная, умная девочка. Любого другого может покорить своим спокойствием и чистотой. Да, именно чистотой — это точное слово. Но только не Анну. Такой свекрови врагу не пожелаешь. Сережа, муж Верочки, работает, редко дома бывает, ему рикошетом достается. Да и вообще он для матери идол, кумир и все такое прочее. Есть у Анны еще дочь от первого брака, но она всегда была на положении Золушки. Дали образование, выдали удачно замуж и, кажется, забыли на веки вечные. Константин Владимирович, вас не смущает, что мы, кажется, сплетничаем?

— Нисколько, мы с вами вырабатываем стратегию и тактику терапевтического нашествия.

— Тогда я вам еще скажу. Моя покойная жена называла Анну Крафт артисткой-злодейкой. Анна Рудольфовна умеет быть очаровательной и легко покоряет тех людей, которые ей зачем-то нужны. Во всяком случае, прежде ей это хорошо удавалось. В блестящей карьере мужа она сыграла большую роль. Но она… простите, опять сошлюсь на слова жены. Анна получает удовольствие от унижения людей, вот именно удовольствие, как пьяница от стакана водки. Казалось бы, что за радость пнуть поверженного льва, какого-нибудь отставного министра? О мелких сошках и говорить не приходится.

Костя был уже не рад, что завел этот разговор. В числе его пациенток Анна Рудольфовна определенно никогда не будет. Игорь Петрович к установке “не сплетничаем, а терапию готовим” отнесся со всей ответственностью. Он рассказывал о тех временах, когда Анна Рудольфовна была послихой в одной из европейских стран. Послиха значит жена посла. Слово не симпатичное, вроде зайчихи, но в дипломатических кругах принято как своего рода жаргонизм. На территории площадью два гектара Анна Рудольфовна организовала настоящую деспотию. Любимчики и фавориты-наушники, которых она постоянно меняла, плели интриги, а ниточки она держала в своих руках. Любая характеристика, назначение на должность, марка автомобиля для дипломата, работа для его жены — все и вся свершалось только с ее благословения. Но особенное удовольствие ей доставляла борьба за чистоту морального облика. В советской колонии — в посольстве, в торговом и военном представительствах — много молодежи, все семейные, но, конечно, бывали и измены, и страстные романы. Анна каждый случай, о котором ей доносили, вытаскивала на суд общественности. Ее — на заседание женсовета, его — на партийное бюро. И пошла писать губерния: допрос с пристрастием, а потом — позорите имя советского человека, моральное падение, сегодня жену, завтра родину продадите…

“Явная неудовлетворенность в сексуальной жизни”, — подумал Костя, а вслух спросил:

— Неужели все дипломаты были так безропотны, что позволяли издеваться над собой?

— Конечно, не все, — от страха быть неправильно понятым Игорь Петрович даже затормозил и повернулся к Косте, — не думайте, что каста дипломатов — это некие приспособленцы и убогие духом люди. Ничего подобного. Посольский народ в своем большинстве интеллигентен, умен, образован, способен представлять и защищать интересы своей страны — задача, смею вас уверить, подчас очень непростая. За границей не только по магазинам да ресторанам шляются, а работают, напряженно работают.

— Да, разумеется, я понимаю, — успокоил его Костя. — Далеко нам еще?

— Мы уже приехали.

Загородный дом Крафтов находился в старом дачном поселке, разбитом когда-то в лесу. Мидовские чиновники садоводством и огородничеством не занимались, деревьев не вырубали. Идиллический пейзаж несколько портили строившиеся в поселке новые дома-замки из красного кирпича.

Веру они увидели, когда прошли по дорожке в глубь участка, к дому. В шортах и легкомысленной футболочке, с двумя косичками, заплетенными у висков, она казалась подростком. Костя сначала не узнал ее, а узнав, подумал, что на вид ей можно дать лет тринадцать. Подошел ближе, протянул руку, мысленно прибавил три года — шестнадцать.

Вера стояла на лестнице, прислоненной к летнему душу, и держала в руках ведерко с краской. Дарья на крыше орудовала кистью.

По заляпанному краской лицу Веры, по легкому замешательству, с которым она поздоровалась, можно было понять — их не ждали. Но вышедшая на крыльцо Анна Рудольфовна, давно и медленно стареющая женщина, в шелковом платье, с бусами на шее и браслетами на запястьях, сказала низким, хорошо поставленным голосом учительницы:

— Я уже решила, что вы передумали нас посетить.

Когда Игорь Петрович представил ей Костю, она протянула руку ладошкой вниз — для поцелуя. Но, по-мальчишески решив отомстить за смущение Веры, которую Анна Рудольфовна не сочла нужным предупредить о гостях, Костя пожал руку в перстнях.

— Вы познакомились с моей невесткой? — осведомилась Анна Рудольфовна.

— Только что, — соврал Костя.

После церемонии представления он вернулся к Вере с Дашей, предложил помощь в малярных работах.

Дарья спускаться с крыши душа не желала.

— Почему это мы должны бросать? Из-за них, че ли? — возмущалась она. — Тут немножечко осталось.

— Все, Дашенька, — уговаривала ее Вера, — работы имени Тома Сойера окончены, завтра докрасим.

Дарья плюхнулась животом на незакрашенную часть крыши, свесила вниз кудрявую головку.

— Ты кто? — спросила она Костю.

— Вы, — поправила ее Вера.

— Ну вы, че ли, не все, че ли, равно.

— Меня зовут Константин Владимирович. Можешь звать дядей Костей, но не дедушкой. Договорились?

— Нет, че ли, я не понимаю. А по работе кто?

— По профессии, — снова поправила ее Вера.

— Доктор.

Костя улыбался: симпатичные, залитые солнечным светом на фоне зелени деревьев, девчонки. Маленькая, с черными цыганскими кудряшками, любопытными глазенками, походила на вертлявого чертика. Старшая — на школьницу на практике после учебного года. Костя старался не опускать глаза, не разглядывать девичью грудь, не стянутую бюстгальтером под тоненькой майкой. И не пялиться на бедра.

— Какой доктор? — спросила Даша.

— Думаю, что хороший.

— Че ли не понимаете? Что вы лечите: че ли там рты или ноги?

— Челикать мы научились у шофера, который перевозил нас на дачу, — пояснила Вера.

— Я че ли там лечу характеры людей, — сказал Костя.

— Настроение? — уточнила Даша.

— Настроение, — согласился Костя.

— Че ли вы клоун? — Дарья взвизгнула от восхищения.

Костя расхохотался и весело подтвердил Дашино определение.

— Давай отпустим тетю Веру, — предложил он, — а сами докрасим. Похоже, нам есть о чем поговорить.

Вера воспротивилась эксплуатации гостей, но ее быстро уговорили. Дарье надо было задать Косте множество вопросов. Ее интересовало, может ли он лечить настроение кошек и собак. Костя, отвечая девочке и придерживая лестницу, оглянулся, чтобы увидеть ноги Веры, шедшей к дому. Красивые ножки.

Обед в саду, точнее, в лесу — среди деревьев не было ни одного плодового, а только ели и березы, — со старинным фарфором и серебряными вилками, напоминал мизансцену из чеховских спектаклей. Разговор, направляемый Анной Рудольфовной, казался вполне светским и умеренно интеллектуальным.

— Вам знакома книга Отто Вейнингера “Пол и характер”? — спросила она Костю.

— Да, знакома.

— Только не говорите мне, что вы согласны с этим ужасным немцем. — Анна Рудольфовна жеманно погрозила пальчиком. — Он низводит женщин до положения биологических машин. В каких-то главах он, безусловно, гениален, но скажите, как можно согласиться с утверждением о том, что материнская любовь безнравственна? Да, мы любим своих детей безумно, слепо, со всеми их недостатками. И поэтому мы, женщины, безнравственны? А разделить всех женщин на два класса — матерей и проституток? Это не безнравственно?

По тому, как Анна Рудольфовна критиковала Вейнингера, Костя понял, что книгу она либо не читала, либо обладала способностью выщипывать из текста пикантные кусочки, как отщипывают изюм от булочки. Чтобы прослыть эрудированным человеком — ход беспроигрышный.

Он слегка поддержал Анну Рудольфовну, выдвинув аргумент существования отцовской любви, которая бывает так же слепа, как и материнская. Потом растолковал некоторые любопытные, с его точки зрения, места в книге. Перешел на проблемы с психикой у самого автора: Вейнингер, написавший книгу, развенчивающую женщину, покончил с собой из-за неразделенной любви. У Анны Рудольфовны теперь будут новые факты для другого “интеллектуального” разговора на эту тему.

Заговорили об отечественном здравоохранении. У каждого были к нему претензии и рассказ о некомпетентности или черствости врачей. Костя высказал банальную мысль о том, что здоровье людей зависит от экономического благополучия общества, которое, в свою очередь, складывается из экономического благополучия отдельных его членов. В качестве примера привел геронтологическую клинику санаторного типа в их больнице и живописал ее достоинства.

— В подобном заведении, — говорил он, — всякий человек после пятидесяти должен провести хотя бы один месяц в году. Это реальный способ продлить жизнь и оставаться здоровым, хотя и не дешевый. Впрочем, и богатых людей в нашем городе немало. На госпитализацию очередь. Даже мы, врачи, устраиваем туда своих родителей и друзей по старому как мир способу — по знакомству.

Крючок был заброшен, оставалось надеяться, что Анна Рудольфовна наживку проглотит. Больше к этой теме Костя возвращаться не собирался. Ему вообще хотелось общаться не с напыщенной Анной Рудольфовной и не с Игорем Петровичем, который до сих пор переживал из-за своих откровений в автомобиле, а с красивой молодой женщиной, с Верой. Она теперь была в легком ситцевом платье, волосы убрала в пучок, но на лбу, на висках, на затылке они слегка выбились, что делало ее по-домашнему милой. Прав был Игорь Петрович — Вера действительно окружена атмосферой удивительной чистоты. Но к слову “удивительной” Костя бы добавил — “возбуждающей”.

Им удалось остаться вдвоем только к вечеру, когда Вера и Даша пошли провожать его до станции. Игорь Петрович уезжал на следующий день.

Дарья прыгала по лесной тропинке, собирала цветы, спрашивала их названия. Костя не знал ни одного растения, Вера — почти все. Она научила Дашу плести венок, и девочка погрузилась в это занятие.

На яркой, еще по-весеннему чистой зелени травы и деревьев желтыми и пурпурными красками играли солнечные блики. Темнеющий лес источал цветочно-терпкие ароматы, которые сдерживал знойным днем.

Костя подумал о том, что он, в сущности, лишен очень многих важных для человека вещей. Вот таких прогулок по лесу, верной и доброй жены, ребенка, семейного гнезда, в котором можно расслабиться и отдохнуть от профессиональных проблем.

— Я хотела вас спросить, — начала Вера. — С Дашиным отцом случилось несчастье…

Она остановилась, повернулась к Косте, как бы подчеркивая важность предстоящего разговора. Он видел ее волнение и почувствовал укол ревности к Дашиному папе. Почему Вера о нем беспокоится?

— Он упал, — продолжала Вера, — упал на лестнице. Голова разбита, кровь, глаза закатились, потерял сознание — словом, страшно, очень страшно. Даша у нас уже неделю. Я звоню им домой в Москву — никто не отвечает. В больнице, в справочной, говорят, что состояние Юры тяжелое. Аня, мама Дашеньки, в положении, через месяц должна рожать. Моя свекровь не может остаться и на несколько часов одна, но на следующей неделе я все-таки поеду с Дашей в Москву. Неопределенность изнурительна. Как вы думаете, чем подобная травма может грозить Юре?

Костя ответил не сразу. Он сорвал травинку и задумчиво ее покусывал.

— Я не специалист. Единственное, что могу сказать… Видите ли, только один орган человеческого тела природа спрятала особенно надежно — мозг. Прочные кости черепа, особая жидкость, в которой мозг плавает. Потому что его надо тщательно беречь от травм, сотрясений. Более того, как вы знаете, кровь движется по сосудам под особым давлением и пульсируя. Но на входе в мозг расположены механизмы, которые эту пульсацию убирают, кровь идет ровным потоком и с другим давлением. Все это очень тонко и сложно, по сути, мало нами понято и изучено… Думаю, у вашего друга возникнут те же осложнения, что бывают у людей, перенесших инсульт, — паралич, потеря памяти, навыков чтения, письма и прочее. Все зависит от того, какой участок мозга и насколько пострадал.

Костя не хотел говорить о почти неизбежных нарушениях психики у этих больных.

Чтобы немного отвлечь Веру, он рассказал об удивительной способности одних участков мозга брать на себя функции других, пораженных. Так, собственно, и происходит выздоровление человека. Вспомнил курьезные случаи: у одного монтажника после падения с большой высоты неожиданно открылись способности живописца. Он оставил прежнюю профессию и весь отдался новому призванию. Даже несколько выставок провел. Описан и другой случай: после сильного сотрясения мозга у невежественного крестьянского парня появилась необыкновенная тяга к знаниям, он поступил в университет и впоследствии защитил диссертацию.

Костя не стал уточнять, что в истории медицины таких случаев не наберется и полдесятка на многие миллионы.

Глава 6.

Вере открыла незнакомая женщина с младенцем на руках.

— Простите, — начала растерянно Вера, но ее прервал Дарьин вопль:

— Тетя Таня приехала! А это Кирюшка? Вот здорово! Покажите мне его немедленно!

Вера слышала от Анны, что в Донецке живет ее старшая сестра. Таня, по рассказам же, знала о подруге сестры. Преодолеть неловкость первых минут знакомства помогла неугомонная Даша. Таня терпеливо отвечала на град вопросов племянницы: “Почему у него глаза закрыты? Когда мы будем его кормить? Он улыбаться умеет? А разговаривать? А как мы узнаем, что он описался? С ним гулять на улице можно? Где продают коляски для маленьких?” — но, наконец, не выдержала:

— Даша, тебе бабушка прислала черешню. Мытая на столе в кухне. Иди-ка подкрепись. Нет, Кирюше пока нельзя фрукты, так что можешь поглотить все.

Теперь Татьяна могла ответить на вопросы Веры, но она сама знала мало. Приехала два дня назад. Мальчик, несмотря на то, что родился преждевременно, вполне здоровенький. Анну больше недели держали в больнице, только сегодня выписали. А рожала она дома, соседи помогли. Да, ужасно. Сейчас Анна в больнице у Юры. Его перевели из реанимации в палату.

Общим у сестер был только цвет волос — насыщенно-черный, но обе неуловимо походили друг на друга ласковым, домашним, сразу внушающим доверие выражением глаз, улыбкой, плавными движениями, одинаковыми жестами. Таня вызвала у Веры то же чувство, что и Анна при первом знакомстве, — простоты и надежности.

Таня пеленала Кирюшу на диване, меняла мокрые пеленки. Вера и Даша рассматривали маленькое тельце, забавно подрагивающие ножки и ручки. Дарью интересовало, зачем братику столько пеленок, как каждая из них называется, возмущал запрет тети Тани давать Кирке не только конфеты, но и соски, и даже вообще близко к нему подходить. Вера, наблюдая, как ловко Татьяна управляется с младенцем, думала о том, что никогда в жизни она не сможет выносить, родить вот такое чудо, никогда не будет пеленать своего ребенка, кормить его грудью, держать на руках. Сколько она молилась, сколько слез пролила. Но против природы, которая обошлась с ней жестоко — не дала нормального детородного органа, — молитвы бессильны. Они даже кощунственны.

Остаток дня до приезда Анны они провели, расставляя мебель и разбирая вещи. Тяжелые шкафы и сервант помог водворить на место заглянувший справиться о здоровье крестника сосед Слава.

— Да ты, парень, вырос уже! — крякнул он, увидев Кирилла. — Я же его своими руками! Девочки, вы себе не представляете, что пережил. Мама родная! Мы спим, она влетает, рожаю, кричит. Бац на диван и давай тужиться. У меня голова дыбом — глаза из ушей смотрят. Тут эта молекула появляется — красно-синий в пене и со шлангами водопроводными. Все, думаю, кранты, мутанта родили. Нет, говорят, все нормально. А кровищи! Врач приехала, а у нас как на бойне. Я ребятам в таксопарке рассказал, меня теперь все акушером зовут. А что? Горжусь. Это вам не слона брить, какого пацана на свет вытащили. С Юрой, конечно… Да, жалко человека. Я его-то и не знал толком, только познакомились. Втроем они работали до десяти вечера и, в конце концов, привели квартиру в приемлемый для жизни вид. Осталось повесить шторы — какие и куда, должна была сказать Анна.

Как она потускнела, подумала Вера, когда Анна вернулась домой. Тусклыми стали волосы — раньше на них перламутровым венцом играла радуга. Тусклыми были карие глаза — словно свет в них разучился отражаться. Молочно-белая кожа приобрела землистый оттенок и обвисла, большой живот еще не подтянулся после родов, одежда мешковатая — Анна была пыльной тенью себя прежней.

Она шаталась от усталости. Ей только сегодня сняли швы и предупредили, что еще десять дней нельзя садиться — только лежать и стоять, чтобы рубцы не разошлись. Поэтому она ехала в больницу на метро, а не на такси, а там стояла целый день в палате у Юриной кровати. Ноги подкашивались.

Не раздеваясь, Анна прилегла на диван, закрыла глаза.

— Да, он пришел в себя, — вяло отвечала она на расспросы. — У него акинетический синдром. Лежит неподвижно, но с открытыми глазами, может даже следить за действиями других людей. Но совершенно не реагирует на речь — ни словом, ни мимикой. Меня не узнал, мать тоже. Что? Как долго? Никто не может сказать. Главное — остался жив и уже есть какой-то прогресс. За ним нужен уход. Больница хорошая, но ухода надлежащего нет. Буду ездить к нему каждый день. Я никому не могу его доверить.

Анна открыла глаза и тщетно силилась удержать слезы: они текли по щекам, медленно, привычно.

— Мама, ты плачешь? — поразилась Даша. — Ты ударилась больно?

— Да, доченька, ударилась. Сейчас перестану. Я не знаю… не знаю, как можно жить без него…

— Без папы? — недоуменно пожала плечами Даша. — Разве ты, мама, че ли, глупая женщина? Без нашего папы жить нельзя воще. Это идеальный мужчина для таких неординарных женщин, как ты и я.

— Лексика моей свекрови, — пояснила Вера.

— Нюра, надо Кирилла кормить. Как ты? — спросила Татьяна.

— Нет, — качнула головой Анна, — не пришло молоко. Вот еще одна проблема. Мне и уколы гормональные в роддоме делали, и ультразвуком массировали — пусто. А с Дашей было все в порядке, я ее до восьми месяцев кормила.

— Сегодня приходила врач, — сказала Таня, — выписала рецепт на детскую кухню.

— Да, хорошо, — отозвалась Анна, — то есть плохо. Хотя бы до трех месяцев подержать его на грудном вскармливании. В роддоме ему давали молоко одной женщины, и с собой она мне пол-литра нацедила. Есть еще в холодильнике? У нее на пятерых хватит, продавать будет. Она тоже выписалась, но живет далеко, в Медведкове. Кто туда ездить будет? Да и как его довезти, чтобы не испортилось?

— Я буду ездить, — сказала Вера, — и у нас есть сумка-холодильник. Мы в Перу на пикники с ней выбирались. Ты позвони этой женщине, договорись, что я завтра приеду.

Анна не стала возражать. У нее не было сил даже поблагодарить Веру, и вообще разговаривать, заботиться о детях, принять душ — только спать.

Вера ехала в метро домой и предавалась несбыточным мечтам. Она представляла, что Анна согласилась отдать им Кирюшу. Вот он живет у них, Вера пеленает его, укачивает, Сережа выходит с коляской на прогулку… Она отгоняла от себя эти картинки, но они снова и снова возникали перед глазами.

Вначале Сережа даже слышать не хотел о том, чтобы взять чужого ребенка, сироту. “Мой единственный ребенок — это ты”, — говорил он. На самом деле место ребенка в их семье заняла Анна Рудольфовна. Теперь Сережа уже не так категоричен, но постоянно откладывает: то им надо ехать в командировку, то сделать ремонт, то накопить денег, то мама болеет, то отпуск на носу.

Сама, не заметив того, Вера стала мысленно пересказывать историю своих отношений с мужем Константину Владимировичу. Впрочем, ничего странного, ведь Колесов — психотерапевт. С ним все откровенничают. Вера смотрела на схему метро в вагоне, а видела лицо Кости. Ласковые глаза, легкая поощряющая улыбка.

В Институт международных отношений Вера попала в составе тех девяноста девяти процентов абитуриентов, которые проходили в этот вуз по конкурсу родителей. Но ее совесть могла быть спокойной: она окончила школу с золотой медалью, год дополнительно занималась с репетиторами, и, будь экзамены справедливыми, она бы их выдержала без поддержки папы — заведующего консульским отделом МИДа.

Дружба с Сережей началась с первого курса. Учиться было легко, времени свободного много, и они проводили его сообразно возрасту — собирались небольшой компанией на квартирах или на дачах, когда там не было родителей, ходили в рестораны, на модные спектакли и выставки, подпольные концерты рок-групп. Сережа стал ее рыцарем незаметно, но прочно. На третьем курсе они поженились и жили, в отличие от многих друзей, спокойно и размеренно.

Но Вере почему-то запомнились слова Олега Костина, сына рабочего и крестьянки, как звали его в институте. Он поступил в МГИМО не по блату, а в числе того одного процента, который допускали в престижное учебное заведение для объективности социальной картины. Завалить его было бы сложно: Олег обладал уникальной памятью и интеллектом. К вступительным экзаменам он, кажется, знал наизусть программу вплоть до третьего курса. Во время сессий не раз заставлял экзаменаторов краснеть, демонстрируя превосходящую их уровень эрудицию. Но воля и честолюбие у него отсутствовали, Олег стал пить. Оканчивал он институт уже на инерции прежних знаний, окончательно превратившись в алкоголика.

На вечеринке по случаю помолвки Веры и Сергея он напился и неожиданно стал бросать в лицо Сергею обвинения:

— Ловкий ты парень, Крафт. Если папа — то посол, если второй язык — то английский, а не хинди, как у некоторых. Если жена — то самая красивая девушка в институте. Как ты ее окучил, а? Пеленки потуже затянул? Мне тебя, Верка, жалко. Так ты и не выбралась из младенческого возраста. Ну что ты в нем нашла? Он же пигмей рядом с тобой, ничтожество.

— За такие слова можно и схлопотать! — вспыхнул Сергей.

— А что ты мне сделаешь? — ухмыльнулся Олег. — По морде врежешь? Не верю. Такие, как ты, топят людей за канцелярскими столами, а кулаком двинуть тебе слабо.

Вера видела, что Сергей разозлился. Красные пятна на шее — такие же были у него, когда к ней в метро пристал пьяный офицер. Сергей тогда схватил ее за руку и вытащил из вагона, хотя им надо было ехать до следующей остановки. Он поступил правильно: случись драка, вмешайся милиция — и в институт обязательно придет бумага, а с этим у них строго, могут и отчислить. И кроме всего прочего, чтобы сдержать себя, полагала Вера, требуется мужества больше, чем для вульгарного выяснения отношений с помощью кулаков.

— Завидуешь? — ухмыльнулся Сергей.

— Конечно, — с готовностью согласился Олег. — Как вся мужская часть института. А еще больше досада берет. Загубишь ты девочку, Крафт. Она с тобой, рожденным ползать, неба не увидит. Превратишь ты ее в дуру лакированную.

— Олег, перестань, — не выдержала Вера. — Зачем ты портишь нам праздник?

Потом она долго думала над словами Олега. И пришла к выводу, что он совершенно не прав. Она любила Сергея, потому что мечтала о нем еще до того, как они стали целоваться в подъезде. И близости с ним ждала без страха, почти без страха. В Сереже и в самом деле есть что-то ненатуральное: он все время стремится доказать свою значимость. Но Вера видела в его высокомерии свидетельство милой детской слабости быть самым-самым. Казалось, еще немного — и маскарад кончится, маска упадет и откроется настоящий Сергей, добрый, славный и родной. Собственно, и окончательное решение — я выйду за него — пришло, когда Вера увидела его больным и беспомощным во время тяжелой пневмонии. Она пришла навестить его, и сердце сжалось от желания прилечь рядом, обнять и приголубить этого человека.

А сейчас? Не стала ли она в самом деле лакированной дурой? Если и да, то Сергей, конечно, ни при чем. Да, он уже не тот, что был семь лет назад, когда они поженились. Он стал частенько гневаться, раздражаться по пустякам, говорить обидные вещи. Это выход отрицательной энергии. И мое предназначение жены гасить его агрессию. Пусть лучше я, чем посторонние люди. Пусть и дальше никто не догадывается о тех сценах, что у нас случаются.

Но у меня ощущение человека, который долго едет на эскалаторе вниз. Когда-нибудь я встану на соседний эскалатор, наверх? Как вы полагаете, Константин Владимирович? Что пропишете, доктор? Правильно, я и сама знаю. Требуется маленькое чудо — вроде Кирюши Самойлова.

Глава 7.

Анна Рудольфовна лежала в клинике уже неделю, а Костя не навестил ее. Именно об этом он подумал, когда случайно столкнулся на больничной аллее с Верой. Он шел из административного в свой корпус, а Вера возвращалась от свекрови.

Правила хорошего тона требовали повиниться, сослаться на занятость. Но Косте менее всего хотелось превращаться в карманного врача Анны Рудольфовны. Не стал он говорить и о том, что геронтологическим отделением заведует его приятельница Галка Пчелкина, в кабинете у которой он часто распивает чаи.

Поздоровавшись, он задал дежурный вопрос:

— Как себя чувствует ваша свекровь?

— Кажется, неплохо. Во всяком случае, домой не собирается.

— На днях я обязательно ее навещу.

Беседуя, они шли по центральной аллее к выходу. Территория больницы занимала почти десять гектаров. Здания были разбросаны в искусственно выращенном, но очень старом лесопарке. Порядок поддерживался с помощью больных, которым отчасти по медицинскими показаниям, отчасти из-за отсутствия дворников прописывалась трудотерапия.

После жарких дней наконец чуть похолодало: цвела черемуха. По аллеям плыл терпкий, и свежий запах. Бутоны сирени уже набухли, грозди вот-вот раскроются. Они словно ждали, когда кончится власть черемухи, чтобы наполнить воздух своим ароматом.

Костя показывал старые, еще дореволюционные корпуса, рассказывал, как прежде лечили сумасшедших. Новые здания были такими же обшарпанными, но на фоне старых выглядели люмпенами рядом с обедневшими аристократами. Вера сказала, что у нее есть книга воспоминаний одного царского генерала, в которой целая глава посвящена известному русскому психиатру, имя которого носила больница. Костя попросил книгу почитать. Они договорились о новой встрече, и обоим пришла в голову мысль, что книгу можно было бы оставить у Анны Рудольфовны. Но никто не предложил этого варианта.

Кажется, Вера обрадовалась их встрече, думал Костя на обратном пути. Или мне померещилось? Очень милая женщина. И совершенно безнадежный вариант. Только дружба. Подобные женщины либо вообще не изменяют мужьям, либо, если сдаются после длительной осады, на которую и времени у меня нет, делают из этого нудную трагедию. Не то что Наталья.

Натальей звали заведующую продуктовым магазином на первом этаже дома, в котором жил Костя. Однажды он после работы с тоской рассматривал пустые прилавки, соображая, чем бы поужинать. Наталья безошибочно угадала в нем неженатого, пригласила к себе в подсобку и предложила сыр, колбасу, яйца, творог, консервы. Костя обрадовался возможности загрузить холодильник. Его радость Наталья восприняла как комплимент. Через неделю она уже сама поднималась к нему в квартиру с сумкой продуктов. Костя решительно пресек ее попытки дарить продовольствие и платил за все с учетом наценки за доставку.

Отношения сложились быстро и утилитарно: Наталья не нуждалась в долгих ухаживаниях, объяснениях, клятвах и прочих романтических атрибутах. В первый же вечер посмотрела на него глазами, в которых безошибочно читался весь эротический набор: вопрос-ответ, призыв-согласие.

У Натальи был муж, две дочери, не исключено, что и “еще один мужчина в ближнем Подмосковье”. Ее темперамента хватило бы на десяток партнеров. И из каждого она бы делала что-то вроде мини-мужа, то есть принимала на себя обязанность кормить, стирать, штопать носки и следить, вовремя ли он уплатил за телефон. Галка Пчелкина, институтская приятельница и коллега Кости, познакомившись случайно с Натальей, назвала ее бесплатным сыром в мышеловке.

Через два дня Костя забыл о назначенном свидании. Вернее, вспомнил о нем в два тридцать, а договаривались они на два. Он выскочил на улицу и побежал по дорожке.

Вера не ушла, она ждала его там, где они договорились, на скамейке. На ее плечи был накинут светлый пиджак. Ветер играл легким крепдешиновым платьем, открывая коленки, но Вера не обращала на это внимания. Она поставила на спинку скамейки локоть, положила на ладонь голову и спокойно, никак не реагируя, смотрела на приближающегося Костю. Нет, не смотрела, понял он, подойдя, — она дремала. Ветер хулиганил с Вериным платьем — вот он закружил юбку и припечатал ее к животу. Виден треугольник трусиков.

Костя присел рядом, не зная, что делать — разбудить, поправить платье? Проснулась Вера, не иначе как почувствовав его томление. Она открыла глаза, несколько раз сонно моргнула.

— Здравствуйте, Костя, я задремала. Вы давно пришли? Ой. — Она заметила свои голые ноги. — Безобразие. Извините.

— Это вы извините, что задержал вас. Вы плохо спите ночью?

— Отлично сплю.

Последние две недели она действительно спала как убитая. Но каждый день вставала в пять тридцать, а возвращалась домой после десяти вечера. Утром мчалась за молоком для Кирюши. Днем, пока Таня готовила обед, гуляла с Дашей и Кирюшей. Когда дети спали, ходила по магазинам, стояла в очередях. К вечеру, к приходу Анны из больницы, они с Таней валились с ног от усталости. В понедельник и пятницу Вера навещала свекровь в больнице.

— Вот книга, которую я обещала. — Она протянула сверток. — Надо было просто оставить ее у Анны Рудольфовны, чтобы не отрывать вас от работы. Спасибо, что навестили мою свекровь.

Вера поднялась со скамейки. Костя остался сидеть.

— Вера, вы обиделись на меня?

— Обиделась? — переспросила она удивленно. — На что?

— Я заставил вас ждать…

— Ничего подобного. Я прекрасно провела время, надеюсь, что я не храплю и мое сопение никого не напугало. — И мысленно добавила: “Доктор, вы не можете отличить смущение от обиды? Интересно, как долго я демонстрировала части тела выше колен?”.

— Не напугало, — улыбнулся Костя. — Я не заметил ни разбегающихся больных, ни разлетающихся птиц. У вас есть несколько минут? Присядьте, мы поговорим о вашей свекрови.

Костя не выдавал врачебных тайн, он просто поведал Вере о диагнозах, которые ставили Анне Рудольфовне специалисты, растолковал их. Никаких серьезных отклонений, кроме тех, что неизбежны в пожилом возрасте.

Вера умела слушать, это он отметил еще при первом знакомстве. Иногда вдруг внимательно заглядывала в глаза собеседнику с похвалой и поощрением. “Какое интересное замечание, — как бы говорил ее взгляд. — Вы удивительно умный человек, продолжайте, пожалуйста”.

И Костя от проблем Анны Рудольфовны перешел к лечению душевных недугов вообще — уровню его сегодняшней организации и тому, как, по мнению Кости, оно должно быть налажено. Они уже давно встали и прогуливались по парку. Костя спохватился, когда они пошли на второй круг:

— Я вас совсем заболтал. Со мной приключился приступ неудержимого словоизвержения.

— Замечательно, что приключился. Все, о чем вы говорите, мне очень интересно. Недавно я сама столкнулась с душевнобольным человеком. Никак не забуду эту сцену в автобусе.

На одной из остановок в автобус зашла очень высокая, крупная женщина. Фигурой она напоминала популярных несколько лет назад исполнительниц русских народных песен. С первого взгляда женщина казалась двухголовой: на первой, настоящей, голове темные волосы были гладко зачесаны назад и уходили под вторую голову — большой гладкий шар прически. Сверху, между двумя головами, стояла и непонятно как держалась высокая, жестко накрахмаленная белоснежная панама. Руки женщина держала строго согнутыми в локтях и прижатыми к животу. Кисти закрывали перчатки, такие же белоснежные, как панама, воротничок на платье и сумка, висевшая на плече.

Какое-то время казалось, что женщина-монумент ни на кого не обращает внимания: взгляд устремлен в пространство, за поручни она не держалась, но и не качалась при торможении. И вдруг она, не поворачивая головы, ткнула пальцем в стоящих рядом и чему-то смеющихся девушек.

— Прежде чем открывать рот, — густым, низким голосом сказала дама, — вам бы следовало как следует вымыть шею и уши. Отвратительная грязь!

Пассажиры невольно прыснули, девушки покраснели от возмущения и начали препираться с двухголовой. В ответ они получили лекцию о женской гигиене, прочитанную громко, внятно и с физиологическими деталями, о которых не принято упоминать в обществе. По тому, как говорила женщина, как крепко были спаяны предложения — чужой реплике не протиснуться, — становилось понятно, что подобная лекция для нее дело привычное и отработанное.

— Знаете, что произошло, когда мы наконец поняли, что перед нами душевнобольная? — рассказывала Вера. — Часть народа, и я в том числе, стала потихоньку отходить, дабы случайно не попасть ей на язык. Другие, напротив, стали к ней приближаться. Догадываетесь зачем?

— Чтобы посмеяться, очевидно.

— Верно. Они стали подзадоривать ее, задавать пошлые вопросы. Словом, веселились.

— У меня была одна больная, — вспомнил Костя, — тоже с маниакальной идеей чистоты. Соседи по коммуналке несколько лет не выпускали ее из квартиры, подкармливали слегка и поощряли то, что она день и ночь драила везде полы. К нам она попала с очень запущенной формой болезни. Вот та женщина в автобусе, пока она не заговорила, какое на вас впечатление произвела?

— Несколько экстравагантная, но вполне нормальная.

— В этом-то и дело. Нет физических дефектов — так и жалеть нечего. Несет чушь — значит, дура, а я умный. Над дураком посмеяться — милое дело. И в то же время нельзя считать наших пациентов недочеловеками. Знаете что… Вы когда в следующий раз придете? В пятницу? Я вам покажу картины наших больных. В прошлом году мы организовали выставку, несколько работ мне потом подарили. Книгу вашу я верну не сразу, хорошо? Возможно, мы что-то найдем в ней для музея больницы. В обмен могу предложить Ломброзо “Гений и помешательство”. Не читали? Недавно вышло репринтное издание. Думаю, вас заинтересует. Значит, до пятницы?

Они снова встретились, Костя показал картины своих пациентов. Вера ожидала увидеть мазню людей с разрушенным сознанием, которая может умилять только врача. Но по уровню мастерства работы не уступали произведениям выпускников какой-нибудь художественной студии при Доме культуры. Вера так рисовать не умела. Особенно ее поразил один женский портрет. На первый взгляд казалось, что картину делали торопливо, наспех: все, кроме глаз, непропорционально больших, затушевано. Но глаза! Глаза женщины за секунду до рыданий. Расширенные за мокрыми линзами слез зрачки звали заглянуть в душу и молили о помощи. Под портретом стояла подпись “Надежда”. Костя не знал, имя это или идея картины.

Глава 8.

Шапочка Гиппократа. Так называлась повязка, закрывавшая голову Юры, — плотный белый чепчик с тесемкой под подбородком. Эта повязка — первое, что видела Анна каждое утро в палате. Юра по-прежнему не реагировал на ее появление, на обход врачей или уколы медсестер, не издавал ни звука, не шевелил ни рукой, ни ногой. Единственным признаком его участия в жизни было вялое перемещение взгляда с предмета на предмет. Юра ни разу не дал понять, что слышит или слушает рассказы жены о детях, об их житье-бытье. Но Анна упорно говорила, задавала ему вопросы и сама же на них отвечала.

Она приходила утром, умывала, брила и кормила мужа, меняла ему постель, ставила судно. В палате лежали еще двое таких же тяжелых больных и трое ходячих. Анна ухаживала и за двумя лежачими — выносила судна, кормила, снимала капельницы, когда медсестер долго не было. После ужина, заплатив ночной нянечке, чтобы та в случае необходимости поменяла Юре пеленки и подмыла его, Анна ехала домой. Нянечки деньги брали, но обещаний часто не выполняли, и тогда утром Анну в палате встречал густой смрад и жалобы соседей. Анна мыла мужа, меняла белье, а вечером снова совала деньги няне.

Врачи уже не говорили Анне, что нужно подождать реабилитации. Месяц — достаточный срок, чтобы восстановление началось. Поражение мозга у Юры было тяжелым — пострадал большой участок, отвечающий за многие жизненные функции. Травма, по словам врачей, была вообще малосовместима с жизнью. И все-таки Анна твердо верила в чудо — Юра придет в себя. Без чуда ей просто не выжить.

В больнице Анна старалась сохранять присутствие духа и оптимизм. Но едва доползала до дому — бодрость покидала ее. Она любила своих детей, но почти не видела их, не занималась с ними. Как штангист, отжав предельный вес и удерживая его над головой, не может вести милую беседу, так и она не могла расходовать себя даже на самых близких и родных.

Всю домашнюю работу выполняли Татьяна и Вера. Тане доставалась большая часть. В больнице не выдавали постельного белья для Юры, ежедневно Анна возила свои простыни, а Таня стирала их и пеленки младенца. Она утюжила белье, готовила еду для Юры, кормила детей, купала их, убирала квартиру, ночами вставала к Кирюше. Вера тоже выматывалась в постоянных разъездах по городу и в поисках продуктов, но, гуляя с детьми и навещая свекровь, хоть немного отдыхала.

От накопившейся за месяц усталости из-за недосыпания и тупого монотонного труда Татьяна начала раздражаться. Ей и надо-то было немного — доброе слово сестры, признательность, пусть самая легкая. Она пыталась поговорить с Анной:

— Нюрочка, ты совершенно измучилась, я понимаю. Но тебе надо успокоиться, расслабиться, что ли. Ты сама на себя не похожа. Похудела на десять килограммов, нервная, сухая, ко всему безучастная. Постарайся хоть иногда улыбаться, шути. Мы смеха твоего не слышали уже сто лет.

— Над чем мне смеяться? — поразилась Анна. — Над собой? Над Юрой? О, веселья в больнице хватает. Ничего ты не понимаешь, ты такого не пережила.

— Упрекаешь? Вот спасибо! Конечно, я не понимаю, так тебе тяжело. Конечно, я не кручусь как белка в колесе, чтобы тебе помочь. Конечно, я не бросила больную маму и свою семью, чтобы примчаться к тебе. Ладно, меня ты не замечаешь, но хоть бы Веру когда-нибудь поблагодарила. Она же целыми днями на тебя вкалывает.

— Я вас ни о чем не просила. — Слова против Анниной воли вылетали злые и несправедливые. — Устала — поезжай домой. Обойдусь без вас.

— Не обойдешься, — Таня не заметила, что повысила голос почти до крика, — дура несчастная! Да тебе нравится! Просто нравится быть несчастной, слабой, сопли до колен распускать: ах, какая я бедняжечка! Жалеешь себя и калечишь жалостью свою семью. В кого ты превратилась? В тряпку! Бродишь тут скорбной тенью! Думаешь, это Юре нужно? А Дашке и Кириллу? Я с тобой вечно жить не буду, и Вера не нанялась в домработницы. Тебе о будущем думать надо, а ты в тоску ударилась. Как будто не Юру, а тебя парализовало.

— Не трогай Юру! — Анна тоже кричала. — Что ты мне тычешь в лицо своими благодеяниями? Я тебя ни о чем не просила! Мне ни от кого ничего не нужно! Моя жизнь кончилась, а вы… вы…

Анна разрыдалась. Таня не стала ее утешать, лишь голос понизила.

— Если ты полная идиотка, то, пожалуйста, считай свою жизнь законченной. Но у твоих детей она только начинается.

Обе понимали, что не правы в своих обвинениях, поэтому на следующее утро вели себя так, словно ссоры и не было. А вечером Анна вернулась домой радостная и возбужденная. Юра сказал первое слово и начал шевелить руками.

— Главное — первый толчок, начало реабилитации, — в десятый раз повторяла Анна свой рассказ Вере, Тане и Юриному другу и однофамильцу Игорю Самойлову, который заехал навестить их. — Знаете, какое слово он говорит? Мама. Он меня мамой называет. Наверное, помнит, что Кирюшка родился, и о нем спрашивает. Хуже всего возвращается речь. Здесь нельзя ждать быстрого прогресса. Сейчас главное — двигательные функции. Нужно делать массаж. Он, конечно, влетит в копеечку, ну да плевать, выкрутимся. Врачи виду не показывают, но они точно удивились тому, что Юра заговорил. Как замечательно! Дней через десять его могут выписать домой. Девочки, я так вам благодарна, без вас я бы пропала. Игорь, что там у Юры на работе?

Юра получил травму в период, когда числился безработным: он с небольшим скандалом уволился из одного подразделения в “Аэрофлоте” — не отпускали и на перевод не соглашались. Он написал заявление об уходе, а за отпуск получил денежную компенсацию. А в другой отдел подал заявление с просьбой зачислить его через два месяца — те самые, которые они планировали для обустройства квартиры и ухода за младенцем. Теперь, как узнал Игорь, приказа о зачислении Юры не будет — никто не хочет да и не имеет права брать на работу тяжелого инвалида.

Рассказывая о своих хождениях по кабинетам и комично пародируя начальников, Игорь посматривал на Веру, явно желая произвести впечатление. Он был известным сердцеедом, но Анна мысленно усмехнулась — не по зубам Игорю орешек. Еще вчера она бы даже не заметила его стараний. А сегодня! Одно слово Юры — и мир начинает возвращаться на место, с которого обрушился месяц назад.

Дарья явилась с улицы с сообщением:

— Я с Колькой поссорилась. Он раньше на мне жениться хотел, а теперь еще на Машке из четвертого подъезда хочет. Говорит, у него две жены будет. У меня теперь против него мстя.

— Подрастающий султан, — рассмеялся Игорь, — гарем формирует.

— Даша, а что у тебя против Коли? — уточнила Таня.

— Мстя. Я ему мстить буду.

— Такого слова нет, — сказала. Анна.

— А какое есть? — спросила Даша.

Все задумались, переглянулись и рассмеялись — дружно не могли вспомнить.

— Отмщение, — сообразила Таня. — Нет, вот еще короче — месть.

— Ну, пусть месть, — согласилась Даша.

— Дашенька, это плохое слово, — сказала Вера.

— И оно матерное? — всплеснула руками девочка.

— Нет. — Вера покачала головой. — Но оно обозначает очень плохое чувство и плохие поступки. Человек, который мстит, думает, что он делает что-то правильное для себя, даже приятное, а на самом деле наносит вред и себе, и другим людям.

— Это как ранки ковырять? — уточнила Даша.

Вчера ее отругали за то, что сдирала со сбитых коленок коричневые корочки.

— Похоже, — улыбнулась Вера.

— Нет, — не согласилась Дарья, — зеленкой мазать еще больнее.

— Дашка, заведи другого жениха, — посоветовал Игорь, — и твой Колька тут же запросится обратно. Это я тебе как мужчина рекомендую.

— Ладно. Жалко, что Ванька со второго этажа в лагерь уехал, я бы на нем женилась.

— Вышла замуж, — поправила ее Анна. — Что у нас за разговоры? Женихи, замужества… отправляйся умываться, невеста.

— Мамочка, — Дарья слезла со стула, подошла к матери и обняла ее, — не волнуйся, это все не по-настоящему. По-настоящему я выйду замуж только за нашего папочку.

Анна посмотрела на сестру и Веру, словно впервые их заметила. Девочки совсем закрутились. У Тани дерматит на руках от постоянной стирки, опять забыла купить ей резиновые перчатки. У Веры, кажется, уже должны кончиться деньга на молоко. Значит, она тратит свои. Анна хотела, отказаться от денег, которые собирали друзья на бывшей Юриной работе, — он ведь не умер, а собирают обычно на покойника. Но потом передумала и сказала Игорю:

— Передай ребятам большое спасибо. Игорь, ты во сколько выезжаешь на работу, ты ведь на “Бабушкинской” живешь?

— Теоретически.

На “Бабушкинской” Игорь жил какое-то время назад у своей дамы сердца.

— Ты не мог бы по утрам забирать Веру от кормилицы в Медведкове и подвозить к нам?

— Без проблем. — Он обаятельно улыбнулся Вере.

— Буду вам очень признательна. — Вера решила забыть о деликатности и принять помощь малознакомого человека.

В последнее время она постоянно засыпала в метро, стоило только присесть, и нередко проезжала нужную станцию, А сегодня очнулась оттого, что пристроила голову на плече какого-то военного и крупные звездочки его погона впились ей в щеку.

Глава 9.

Они уже не договаривались о свиданиях, каждый вторник Костя говорил Вере: “До встречи в пятницу”, а в пятницу прощался до вторника. Вера проводила у свекрови около часа, а потом они гуляли с Колесовым по больничному парку или сидели, мирно беседуя, на скамейке в тени старых деревьев. Темы разговоров цеплялись одна за другую, и обязательно оставалось что-то недоговоренное для следующей встречи.

Они обсуждали книги, которыми обменивались, и даже если мнения не совпадали, разговор не переставал быть интересным. Книга Ломброзо “Гений и помешательство” Вере решительно не понравилась. Идея о тесной связи таланта и душевной болезни показалась ей кощунственной. А Костя разделял эту точку зрения многих психиатров, изучавших психические отклонения у гениальных людей.

Скрытые сокровища гениальности, объяснял он Вере, покоятся в подсознании, лежат там в темном ларчике. Охраняет ларчик верный страж — сознание. Чтобы вытащить сокровище, надо с этим стражем что-то сделать, усыпить его бдительность. Подпоить, например. Поэтому у многих талантливых людей алкоголь растормаживает творческое вдохновение. Но есть и другой способ, природный, а не искусственный — психическая болезнь. Она умеет отключить сторожа, сознание.

— А если ларчик пуст?

— Тогда и гения нет. Поэтому мы и говорим о четырех факторах, поразительно сходных у гениальных людей. Первый — среди предков выдающейся личности прослеживается линия одаренности. Деды, прадеды, чаще родители были талантливы. Могли заложить в ларчик наследство. Второе. Среди предков гениальной личности практически без исключения присутствуют люди с психопатологией или выраженной душевной болезнью. Итак, гений наследует и талант, и душевное нездоровье.

— А в-третьих?

— В-третьих, у самой гениальной личности почти всегда можно обнаружить легкие, маловыраженные или даже явные психические заболевания. Охранительные свойства сознания не зря придуманы. Психику, как и сук, на котором сидишь, нельзя раскачивать до бесконечности. И последнее, четвертое, — среди близких родственников выдающихся людей: братьев, сестер, особенно детей, — с исключительным постоянством встречаются душевнобольные люди.

— Хорошо, пусть эта формула применима к Гоголю…

— Совершенно верно: отец — литературно одаренный человек, мать, племянница — душевнобольные, сам страдал тяжелой шизофренией.

— И к Гаршину.

— У отца циркулярный психоз, мать — писательница и переводчица, брат и сам Гаршин в состоянии депрессии покончили с собой.

— А Тургенев?

— По отцу в роду множество замечательных личностей, оставивших след в истории. У матери выраженная патология характера. Приказала построить себе носилки со стеклянным куполом, в которых ее носили по деревне, с удовольствием и впрок порола собственных детей, не говоря уже о крепостных. Сам Иван Сергеевич последние годы жизни практически и не выходил из состояния психоза.

— А Лев Николаевич Толстой? Уж тверже и разумнее человека не придумаешь.

— У матери великолепные литературные и музыкальные способности, по линии отца — масса душевнобольных и психопатических личностей. Выраженная болезнь у брата, Сергея Николаевича. Сын, Лев Львович, страдал нервно-психическим расстройством, из-за чего был освобожден от военной службы. У самого Льва Николаевича, как свидетельствовали медики, бывали нетероэпилептические приступы. Аналогичные факты я могу привести из жизни Лермонтова, Некрасова, Достоевского, Андреева, Чайковского, Врубеля и многих других. В свое время эта тема меня очень интересовала, и я собрал массу материалов.

— О душевном нездоровье великих русских писателей?

Костя услышал в вопросе язвительную иронию.

— Не только русских. У матери Гете была циклоидная психопатия, у сестры — маниакально-депрессивный психоз, был болен сын, да и сам он в последние годы жизни — тоже. Семья Наполеона: отец, брат, сестры могли бы занять палату в психиатрической клинике, а мать была человеком больших способностей. Жан-Жак Руссо, Шуман, Бетховен, Гюго, Фейербах, Ницше, Гегель… Вера, я не убедил вас? Ну если даже вам не удается подняться над обывательскими представлениями…

— Не удается, — кивнула она.

— Ко мне несколько лет назад приходила корреспондентка из журнала “Наука и жизнь”. Массу времени на девицу потратил, растолковывал ей, что к чему, статью свою дал. Она потом позвонила, мол, руководство журнала против того, чтобы этот материал печатать, — не хотят чернить наших великих творцов. Я на корреспондентку в душе осерчал, а теперь думаю: хорошо, что не напечатали.

— Хорошо, — согласилась Вера. — Теперь я понимаю, зачем вы занимаетесь со своими пациентами музыкой и живописью.

— Чтобы найти гениев? Нет, столь грандиозной задачи я не ставлю. Я — лекарь, и этим все мои задачи исчерпываются. Что же касается искусства… Есть две методики. Одна — так называемая арттерапия, то бишь врачевание искусством. Это когда используются особые, даже специально созданные произведения живописи, музыки, литературы. Второе — активное участие самого больного в творческом процессе. Идея вовсе не в том, чтобы сделать человека писателем, художником или организовать ему досуг. Творчество необходимо для самовыражения, для выхода наружу скрытых, подсознательных переживаний. В процессе творения эти переживания оформляются в виде конкретных образов, и наступает своего рода примирение с ними. Кроме того, у человека повышается самооценка, он находит свое место в мире, из которого, как ему казалось, его насильно вышвырнули.

Вера посмотрела на часы — опять заболтались.

— Торопитесь? Договорим об этом в следующий раз? — спросил Костя.

— Хорошо. До свидания.

— В пятницу, в три?

— Договорились.

Вера знала, что нравится Косте. На свете было мало мужчин, которым бы она не нравилась. Женщины и задуманы природой, чтобы нравиться мужчинам. Все женщины без исключения. Ведь у всех есть женихи, мужья или поклонники. Вера совершенно искренне полагала, что ее так называемый успех у мужчин нисколько не превышает тот, которым пользуется Анна, ее несколько вульгарная подруга Ольга или любая другая женщина. И это ровным счетом ничего не значит. Постоянная составляющая человеческого бытия, как присутствие солнца на небе.

Вера знала, что красива и привлекательна. Знала, о чем будут шептаться у ее гроба: “Изумительная была женщина. Она даже сейчас красива”. Именно эти слова она слышала на похоронах бабушки, а потом мамы. Никакой Вериной заслуги нет в том, что у нее правильный ровный нос, высокий лоб, выразительные глаза и стройная фигура балерины. Наследство женщин ее рода, а кичиться наследством неблагородно. Еще важнее относиться к людям ровно и доброжелательно, хотя и держать их на определенном расстоянии, не посвящая никого в свои проблемы и переживания.

Глава 10.

Анна не доверяла Луизе Ивановне ни дочь, ни мужа. На предложение свекрови отправить Дарью жить к ней Анна ответила решительным отказом: “Вы с ней не справитесь”.

Луиза Ивановна не была злой, капризной или вздорной особой. Напротив, очень милой и доброй женщиной. Именно за то, что она была женщиной, а не матерью, Анна ее недолюбливала. Мама Анны и Татьяны — это настоящая мама, потому что в дочерях, в их мужьях, во внуках, в племянниках — во всех молодых родственниках она видела детей, о которых надо заботиться и у которых необходимо по возможности отобрать все проблемы и переложить на свои плечи. А Луиза Ивановна с ее женской беспомощностью и трогательной растерянностью невольно требовала большого внимания к самой себе: ей нужны были забота, сочувствие, комплименты, подарки, участие в ее трагедиях — вроде объяснения с сантехниками из ЖЭКа. Муж Луизы Ивановны умер, когда Юре еще не исполнилось и четырнадцати. Сын, естественно и незаметно, стал опорой матери.

Анне никогда не приходило в голову, что именно беззащитность и слабость Луизы Ивановны помогли воспитать в сыне мужские качества — способность принимать решения и брать на себя ответственность. Она, Анна, также не замечала деликатную покорность, с которой Луиза Ивановна переживала далекое от теплоты отношение невестки. И если бы кто-нибудь сказал Анне, что ее чувство называется банальным словом “ревность”, она бы возмутилась. Просто место мамы в ее душе и в жизни было занято и никакая Луиза Ивановна ей не нужна.

Анна не оценила того, что свекровь, против ожидания, не пала духом после трагедии с Юрой. Вернее, Анна приготовилась к тому, что раскисшая от слез Луиза Ивановна станет искать у нее сочувствия и поддержки. Заранее настроилась дать свекрови отпор. А когда никакого отпора не потребовалось, Анна по инерции задуманного решительно отмела все предложения о помощи. Но вскоре занятие для свекрови нашлось.

Деньги, отложенные для обустройства новой квартиры, стремительно утекали. Молоко для Кирюши, продукты с рынка для Юры, поездки в больницу на такси, лекарства, консультации у медицинских светил, массаж, лечебная физкультура — все требовало денег, денег и денег. На валютном счете во Внешторгбанке у Самойловых, как и у всех советских специалистов, работавших за рубежом, лежали доллары, три тысячи. Но в стране царила неразбериха, деньги практически не выдавали, нужно было несколько дней отмечаться в очереди, чтобы попасть к кассе, да и снять позволялось только сотню долларов. Кроме того, счет был оформлен на имя Юры, как и новенькие “Жигули”, стоявшие под окном.

Из Перу Анна привезла много серебряных украшений, почти полную обувную коробку. Там они стоили совсем недорого. Большую часть браслетов, колец, цепочек и сережек она раздарила подружкам и врачам. Оставшееся попросила свекровь сдать в комиссионный ювелирный магазин. Луиза Ивановна привезла неутешительное известие: серебро могут принять только как лом, то есть на вес, сумма, которую выплатят, смехотворна.

— Тогда вам придется самой их продать, — решила Анна. — Сейчас весь центр Москвы запружен барахольщиками. Встанете где-нибудь у ЦУМа, разложите все и будете торговать.

— Анечка, я никогда подобным не занималась, — растерялась Луиза Ивановна.

— Знаю. Но у нас нет денег даже на то, чтобы вызвать нотариуса в больницу и оформить все доверенности. У Кирилла нет коляски. Вы видели когда-нибудь на улице младенцев, с которыми гуляют без коляски? Вот именно, только мы одни. Да что я вас уговариваю! Вы пойдете на барахолку или нет?

Луиза Ивановна пошла. И с удивлением обнаружила, что ее коллеги по прилавку вовсе не скандальные торговки, чего она так опасалась. Рядом с Луизой Ивановной продавали личные вещи вполне интеллигентные женщины, даже одна кандидат наук. Появились и продавцы, которые работали с перекупщиками, привозившими ширпотреб из-за границы. Их называли забавным швейным термином — челноки.

Когда “серебряные” деньги кончились, Анна попросила продать шубу и новые, еще ни разу не надетые по причине беременности платья. Потом в ход пошли хрусталь, столовые приборы, посуда, стереосистема. Даже одежду, которую Анна покупала в Лиме детям на вырост, пришлось продать. Каждый раз, когда деньги опять начинали таять, Анна ходила по квартире, раскрывая шкафы в поисках вещей, которые могли иметь спрос, которые можно снести на рынок. Татьяна с болью наблюдала, как сестра распродает все то, что любовно покупала в новую квартиру, но другого выхода предложить не могла. Единственным, с чем Анна не соглашалась расстаться, были вещи Юры. Его рубашки так и лежали упакованными в пластиковые пакеты, в шкафу висели новая дубленка и костюмы, пылились туфли.

Кроме счета в банке и автомобиля, некий финансовый резерв представляли собой золотые украшения, которые Юра дарил Анне: серьги и кольцо с изумрудами, окруженными бриллиантовой крошкой. Расставаться с ними было очень жаль. Но больше выносить из квартиры нечего: шторы с окон и те сняли. С другой стороны, отдавать драгоценности Луизе Ивановне для продажи с рук тоже нельзя: ее могли ограбить. Покупательницу нашла Ольга. Но цену, по меньшей мере в два раза заниженную — пятьсот долларов, — повысить ей никак не удавалось.

— Сволочь жирная, — жаловалась Ольга, — завотделением наша. С больных деньги гребет лопатой. У нее этих бриллиантов — как у меня перловки в рассольнике. Но не уступает. Говорит, по нынешним временам это крупная сумма. Гадина! Ань, соглашаться или нет?

— Соглашаться. У меня безвыходное положение. Через три дня забираю Юру из больницы, даже перевезти его не на что. Не говоря уже обо всем остальном.

— Отдала бы ты Юрку в санаторий для инвалидов. А поправится или как там, заберешь. Ну куда ты без работы, без профессии, с двумя малыми детьми на руках?

— Ты с ума сошла! Какой санаторий? Чтобы его там загубили? У него реабилитация только началась.

— Не дури, слезы это, а не реабилитация. “Мама, дай” говорит, конечностями едва шевелит, даже посадить его не могут.

— Ольга, прекрати, ты в черепно-мозговых травмах ничего не смыслишь. Когда ты деньги можешь привезти?

Глава 11.

Вера стояла у раскрытого шкафа и выбирала вечернее платье для похода в ресторан с Игорем Самойловым. Она не любила наряжаться в парадные одежды, чувствовала себя в них липкой лентой для ловли мух. Мух заменяли оценивающие взгляды мужчин и женщин.

Игорь заметно облегчил ее жизнь в последние две недели. Каждое утро подбирал ее у станции метро “Медведково” и вез в Крылатское. Дорога занимала около сорока минут, в течение которых Игорь развлекал Веру веселыми историями. Он относился к тому типу людей, которые не подвержены рефлексии “удобно-неудобно”: Игорю было удобно открыть любую дверь, вступить в разговор с незнакомым человеком, выпить и с пьянчужкой в грязном пивбаре, и с министром на приеме.

Внешность у Игоря была деревенско-крестьянской: коренастый, широколицый, курносый — в любой стране мира соотечественники сразу узнавали в нем своего — наш, русский. Актеры с подобным типом лица в народе любимы и популярны. Реши Игорь сменить профессию, наверняка добился бы успеха. В студенческом театре МАИ он блестяще играл глуповатых студентов и туповатых профессоров. Но сам был далеко не глуп и не туп: обладал быстрым умом, хорошей реакцией, легко разбирался в людях и умел их использовать. Он занимался вертолетами: то ли строил, то ли ремонтировал, то ли торговал — Вера точно не поняла. Она полагала, что их с Игорем роднит особое братство милосердия, которое возникает между чужими людьми, оказавшимися у постели тяжелобольного человека.

Вера хотела предложить Игорю самому забирать грудное молоко, тогда она сможет пораньше приезжать к Самойловым. Но потом отказалась от этой мысли. Донор Люся — существо не для слабонервных, и тем более не для мужских глаз.

Люся жила в маленькой однокомнатной квартире с мамой, мужем и тремя детьми. Порядок, у них если и поддерживался, то заметить его в тесноте было сложно. Несколько раз Люся, не успев приготовить молоко к Вериному приезду, сцеживала при ней. Портреты живописных мадонн не имели с этими сценами ничего общего. Люсина грудь напоминала громадные узбекские дыни. Сквозь желтоватую кожу просвечивала сетка голубых вен, смотрящие в пол коричневые соски были размером с блюдце. Люся мыла их под краном в кухне, подставляла баночку и начинала быстро сцеживать молоко. Струя била с напором, молоко пенилось. Люся, ни разу не спросившая, как поживает выкармливаемый ею ребенок, говорила только о себе и уникальной способности ее тела зарабатывать деньги.

— С первым я, дура, молоко в унитаз выливала, — рассказывала она. — Целыми днями цедилась — и выливала. А со вторым уже продавать начала. Пальто зимнее купила, сервант мы справили, ребятишкам по мелочи. Теперь на “Запорожец” копим. Машины-то подешевели, а на квартиру все равно не хватит. Да и дать нам должны, десять лет на очереди стоим. Кроме вас, я еще двум продаю. Мои сиськи больше моего мужика зарабатывают.

Пообщавшись с Люсей и посмотрев на существование ее семьи, Вера должна была признать — ее представление о жизни большой части общества оказалось наивно-романтическим.

Два дня назад Игорь обратился к ней с просьбой:

— Вера, вы не хотите, точнее, не могли бы поработать переводчиком? Вы ведь знаете испанский. К нам приезжает делегация из трех человек, мексиканцы.

— Извините, но у меня совершенно нет времени.

— Всего один день, — уговаривал Игорь. — До обеда переговоры, экскурсия в Кремль и вечером ужин в ресторане. Оплата — десять долларов в час. Вы бы меня очень выручили.

Двенадцать часов — сто двадцать долларов, подсчитала Вера. Большие деньги. Можно купить Анне стиральную машину. У Татьяны руки совсем распухли от стирки. И колясочку Кирюше.

На молоко для малыша Вера уже несколько недель тратила свои сбережения — те, что они с Сергеем отложили на отпуск. Сергей, конечно, не возражал бы, но и эти деньги кончаются.

Вера ответила Игорю согласием и сегодня целый день провела в обществе мужчин: Игоря, его начальника Павла Евгеньевича, высокопоставленного чиновника, и троих мексиканцев, галантных до чрезмерности, как и большинство латиноамериканцев. На переговорах в министерстве обсуждались достоинства вертолетов. Вера не знала многих терминов и названий деталей. Ей помогал, указывая на нужные узлы на чертежах, Игорь. О цели переговоров речь не шла, и Вере даже показалось, именно по причине ее присутствия. Зато на нее градом сыпались комплименты иностранцев, а Павел Евгеньевич, показывая, глазами на Веру, одобрительно кивал Игорю, на лице которого в ответ появлялась самодовольная гримаса. Вера не подавала виду, что замечает эти перемигивания, но, когда Самойлов по-хозяйски положил руку на спинку ее стула во время обеда, чуть развернулась, пристально посмотрела на Игоря и молча ждала, пока он не убрал руку. Отвечая на вопрос одного из мексиканцев, где сеньора изучала испанский, Вера перевела разговор на своего мужа, рассказала о том, что он сейчас находится в их родном Мехико. Наличие мужа-дипломата и ее профессия — экономист-международник — заставили иностранцев по-иному взглянуть на Веру и, соответственно, на Игоря. И вот теперь предстояло пережить еще вечер — Большой театр и ужин в ресторане. Днем Вера была в дорогом, но с виду простом костюме изо льна, сейчас же требовался вечерний наряд. Выбор делался из двух имевшихся парадных платьев: длинного шелкового на тоненьких бретельках, к которому полагалась норковая накидка, и черного бархатного с юбкой до середины икр. Вера вытащила из шкафа бархатное. Оно было закрытым, под шею, строгим, прямым. Шарм заключался в кокетке и рукавах из тонкий черной гипюровой сеточки. Под платье нужен бюстгальтер без бретелек, чтобы не просвечивали через сеточку. Вера никак не могла найти его в бельевом ящике, вышвырнула на пол все содержимое. На кого она злится? На себя? На Игоря? На Анну? Подумаешь, мимоза какая. Никто ее не тянул на аркане в переводчицы. Никто и ничем не оскорбил. Пока. Не нравится ей, как Игорь на нее смотрит? А деньги получать нравится? Будь на его месте Костя, она бы прихорашивалась с удовольствием. Это что, не подло? На работу не ходит — ладно, там редко кто появляется. Но ведь и в церкви давно не была.

— Просто падшая женщина, — сказала Вера вслух своему отражению в зеркале, укладывая волосы на затылке в улитку. — Муж за порог, а она с одним фланирует по аллеям, с другими по ресторанам шляется.

Она вышла на улицу и увидела Игоря у машины.

“Сейчас он скажет, — подумала Вера, — ты выглядишь на все сто, классно, обалденно или что-нибудь в этом роде”.

— Ты выглядишь изумительно, — сказал Игорь.

Вера мысленно обозвала себя снобствующей кокеткой.

Ужин в ресторане прошел против ее ожиданий приятно и спокойно. Говорили о русском балете и пирамидах майя, о политике и национальной кухне. В истории двух стран обнаружили забавное совпадение: и в России, и в Мексике революции произошли в 1917-м. С тех пор и там, и там власть держала одна партия. Мексиканцы поругали свой капитализм, а русские — социализм. Латиноамериканцы хорошо танцевали, по очереди приглашали Веру и элегантно, чутко прислушиваясь к незнакомому музыкальному ритму, вели в танце. Игорь и Павел Евгеньевич не танцевали. Будто дарили Веру гостям. Игорь привез Веру домой уже за полночь.

— Провожу тебя до двери, — сказал ей, останавливая машину.

— Не стоит, — возразила она, — у нас в подъезде тихо.

— Не скажи. Ведь именно у вас Юра навернулся. Хочу быть спокоен. Кроме того, не совать же тебе деньги на улице.

— Я думала, ты уже позабыл о них, — нахмурилась Вера. — Можно было в машине отдать. И на “ты” мы не переходили.

У дверей квартиры Игорь продолжил наступление:

— Ты не нальешь мне стакан воды? Осетринка была солоновата.

Вера никогда не оказывалась поздно ночью в пустой квартире с посторонним мужчиной. И правильно делала. Как только они вошли в кухню, Игорь притянул ее к себе, одной рукой обнял за талию, другую положил на шею, не давая Вере вывернуться, и впился в ее губы.

Это была его обычная манера обращения с женщинами: сначала развеселить потешными историями, а потом провести решительный штурм. Восемь из десяти сдавались после вялого сопротивления. Игорь был убежден, что так же действовал бы любой мужик. Но многие боятся оплеух. Глупости. Стыдно получить пощечину от мужика, а от бабы — мелочь.

Вера ему пощечину не закатила. Ее замешательство длилось всего секунду — она уперлась руками в его грудь и резко отвернулась, а на ее лице было написано такое отвращение, что, если бы ее сейчас стошнило, Игорь не удивился бы. Вера молча вырывалась, одной рукой отталкивала его, а другой вытирая губы и брезгливо отплевываясь.

Лучше бы она его обругала, послала к чертовой бабушке, расплакалась, наконец. Но эта брезгливость была хуже любой истерики: ему продемонстрировали, что он грязный вонючий выродок, который забыл свое место. Игорь опустил руки.

Вера ничего не демонстрировала, она действовала рефлекторно, так же, как если бы в рот ей вместе с молоком попала муха. Она отошла в сторону и все терла и терла губы: проводила по ним, смотрела на кончики пальцев и снова вытирала.

— Раньше не понимал, почему мужики баб боятся, — прошипел Игорь зло, — теперь понял.

— Что? — Вера растерянно посмотрела на него и с трудом заставила себя перестать оттирать губы.

— Я тебя убить готов!

“Действительно готов, — подумала Вера, глядя на его перекошенное от ярости лицо. — Но почему? Кажется, это я должна желать ему провалиться на месте”.

— Игорь, я на вас не обижаюсь, — сказала она.

— Не обижаешься? — Он задохнулся от возмущения. — За то, что я со свиным рылом да в калашный ряд полез? Ты, понимаешь, жена дипломата, а я мразь подзаборная.

— Дочь и внучка.

— Что?

— Не только жена, но еще дочь и внучка дипломатов. И это не имеет, никакого значения. Очевидно, мое согласие сопровождать вашу делегацию было вами неправильно истолковано. Каким-то образом я дала вам повод считать, что я жду развития наших отношений. Прошу прощения, если вызвала у вас необоснованные надежды. Они не соответствуют действительности.

— Не за то извиняешься. — Игорь немного успокоился.

— Я благодарна вам, — продолжала механически твердить Вера, — за то, что вы избавляли меня от необходимости ездить к Самойловым на метро. Но, право, считала, что ваша любезность в большей степени адресована семье ваших друзей, а не мне лично.

— Вера, за что ты меня с дерьмом смешиваешь? Что я мерзкого сделал? Поцеловать тебя хотел. Это преступление?

— Я хочу, чтобы вы сейчас же ушли.

— Уйду. Насиловать тебя не буду, совершенно расхотелось. Такие женщины, как ты, множат стройные ряды импотентов.

Игорь никогда не оставлял без ответа ни удар в глаз, ни словесное оскорбление. Но что можно сделать этой мраморной скульптуре, застывшей у окна?

Он вдруг вспомнил случайно подслушанные много лет назад слова директрисы школы. Игоря тогда вызвали в ее кабинет, чтобы отчитать за веселую проделку: подложил в портфель девчонке, которая ему нравилась, живого мышонка. Визг стоял оглушительной силы — через три этажа слышно было. Получив порцию наставлений, он замешкался в тамбуре между двумя дверями и услышал, как директриса говорила классной руководительнице: “Трагедия Самойлова всегда будет в том, что ему окажутся недоступны девушки, наиболее привлекающие его внимание. А те, кому он будет нравиться, оставят его равнодушным”.

Чушь собачья! Скоро любая девушка рада будет ему на шею броситься, Игорь усмехнулся — он не собирается изобретать велосипед: покупать женское внимание придумали задолго до него. Вот и Вера наверняка не откажется от денег.

— За мной должок, — он достал бумажник, — твоя заработная плата. За моральный ущерб я прибавлю.

Он достал две бумажки по сто долларов, положил их на стол и вышел.

Вера рухнула на стул и разрыдалась. Она скомкала деньги и швырнула их в угол.

— Бессовестный, бессовестный, — всхлипывала она. — Грязно, унизительно — за что?

Она плакала, потому что чувствовала — “за что” существует. Случившаяся безобразная сцена — естественный финал ее греховных мыслей, чаяний, поступков. И не важно, что мысли были до конца не продуманы, чаяния не осуществлены, а поступки не совершены, — она вступила на стезю греха. Святые отшельники не совершали плохих поступков, но они истязали свою плоть даже не за греховные мысли, а за зачатки этих мыслей. Она, конечно, не святая и, поддаваясь искушению, больше думала не о муже, а о докторе Колесове. Она наказана за свою гордыню: полагала, что чувство ее к Сергею незыблемо и беречь его не нужно. Ее наказала рука другого человека — и в этом знак Божий и предостережение.

Вера долго стояла под душем, обдумывая свою жизнь и свое поведение. Быстрые струйки воды бежали по распущенным волосам, по спине, собирались в два маленьких ручейка и стекали с груди. Если бы можно было смыть с себя глупые мысли и мечты, очиститься от пустого, бессмысленного существования!

Она завернулась в толстый махровый халат, прошлепала на кухню. Нашла скомканные купюры и разгладила их. Хватит ли этих денег на коляску Кирюше и стиральную машину? Завтра надо встать пораньше, добираться в Крылатское опять придется на метро.

Глава 12.

Бывшую жену Кости звали Зульфия. Жгучая брюнетка татарских кровей, она с первого взгляда ослепляла восточной красотой. Зульфия была не смазливенькой, симпатичной, привлекательной, а именно красивой — вызывающе контрастной на фоне других девушек. Большие, черные, без зрачков глаза, опушенные густыми, длинными ресницами, широкие, красиво изогнутые брови, крупный нос, всегда подведенные яркой помадой пухлые губы — все было большое, но пропорционально большое, словно преувеличенно красивое. Зуля была одного роста — почти метр девяносто — с Костей, но двигалась грациозно и плавно. Костя влюбился в нее как в инопланетянку, вернее, как в человека из будущего — большого и неправдоподобно красивого. Они вместе учились в аспирантуре и решили пожениться через месяц после знакомства.

Положенные до свадьбы три месяца — срок, который в ЗАГСе отводился на обдумывание принятого решения, — оказались для Кости периодом постепенного угасания его чувства. Он был влюблен в Зулю, как ушиблен, один месяц, а потом будто оправился от удара или протрезвел после обильных возлияний. Каждый день приносил лишь новые разочарования и развенчивания кумира. Профиль Зули уже казался Косте весьма далеким от женственности профилем волевого римского полководца, яркая косметика подчеркивала не только достоинства, но и недостатки лица — неправильно вырезанные ноздри, пористую кожу, подчас неаккуратно выщипанные усики, клыкастые зубы. Исчезало чувство восхищения, а вместо него нарастало ощущение обмана и имитации. “Имитация” — это слово очень точно подходило к Зуле. Шуба кроликовая, но обязательно под норковую, джинсы из Конотопа, но с фирменной наклейкой, духи псевдофранцузские, туфли псевдоитальянские, костюм псевдоанглийский, диссертация псевдонаучная, а мысли псевдооригинальные. Зуля с восторгом рассказывала Косте о приобретении фальшивок, однажды даже предложила купить имитацию книжной полки со словарями Брокгауза, и Даля. Он оторопел от подобной пошлости. А Зуля как акт особого доверия выворачивала перед ним изнанку своих ухищрений, ждала высокой оценки. Обидеть ее разговорами о хорошем вкусе было все равно, что обидеть ребенка, доверившего тебе свою тайну.

За две недели до бракосочетания он уже твердо знал, что совершает ошибку. Но они оказались в капкане, из которого он, Костя, мог вырваться безболезненно, а Зуля — с большими потерями. Для ее многочисленных родственников сшитое подвенечное платье, закупленные продукты, разосланные приглашения не могли отмениться без позора и в одночасье. Никто, в том числе и Зуля, пребывавшая в радостном возбуждении и хлопотах, не подозревал, что творится в Костиной душе. Он вдруг оказался пленником парадокса: жениться на девушке без любви — благородно, бросить перед свадьбой — подло. Несколько несчастливых лет, а потом развод — для доброго имени женщины лучше, чем слава покинутой невесты. Но почему, рассуждал Костя, его брак обязательно будет несчастливым? Просто он несколько раньше вступает в ту стадию, к которой многие мужья приходят через год, три, десять лет брака. У него интересная научная работа и врачебная практика, супружеские обязанности в постели с Зулей не вызывают у него отвращения — что еще надо? Стерпится — слюбится.

Не стерпелось и не слюбилось. Зуля приходила домой в два часа дня, он — в десять вечера. Она рассказывала — он не слушал. Она советовалась — он предлагал поступить, как ей больше нравится. Она планировала их жизнь — он был вечно занят для реализации этих планов. Она готовила ужин — он проглатывал, не замечая того, что лежит в тарелке. Она просила купить хлеб — он забывал. Она читала бульварные газеты, он — зарубежные научные журналы. Она хотела нежности — у него ее не было.

На Костю обрушивался водопад упреков: ты меня не замечаешь, ты ко мне невнимателен, ты не вынес мусорное ведро, ты не заметил мою новую прическу, ты не поздравил мою сестру с днем рождения, ты работаешь в выходные, ты приходишь поздно, ты мало зарабатываешь, ты не интересуешься моими делами, ты не сказал, не сделал, не сходил, не купил, не включил, не выключил, не вздохнул, не выдохнул. Костя понимал, что виноват перед женой, но, кроме мирного сосуществования, ничего дать ей не мог. Он научился слушать Зулю, не слушая. Поток ее слов не тормозил ход его собственных мыслей. Но когда начались истерики со слезами, с битьем посуды и швырянием пепельниц в лицо, отмалчиваться стало невозможно. Он предложил разъехаться, наспех собрал вещи и отбыл к родителям.

Костя занимался окончательным оформлением диссертации, проходил предзащиту. Ситуация складывалась таким образом, что его могли провалить, а могли вместо кандидатской засчитать докторскую. В суматохе и волнениях он не заметил отсутствия Зули в своей жизни. И когда однажды ему понадобилось заехать к ней за какой-то брошюрой, пережил настоящий шок.

Он подходил к подъезду одновременно с высокой, смутно знакомой женщиной, придержал дверь, они вместе вошли в лифт.

— Ты напрасно изображаешь спартанское хладнокровие, — сказала она.

Это была Зуля! Чудовищно! Родная жена показалась ему “смутно знакомой”! От стыда и раскаяния Костя, был готов бухнуться перед ней на колени. Он обнял Зулю и крепко прижал к себе. Лифт остановился, но он не отпускал ее.

— Мы с тобой несчастные люди, — пробормотал Костя.

— Пойдем домой, — хихикнула Зуля.

Его поведение и слова она восприняла как манифест о капитуляции. Капитуляцию следовало подсластить милостью победителя. Милостями одаривали в постели. Костя не смог отказать. Ловушка снова захлопнулась. И он вдруг понял, что это может повториться второй, третий, десятый раз — продолжаться всю жизнь. Его равнодушие, ее истерики — и клацанье капкана.

Нет, уж лучше предстать подлой скотиной. Только подлая скотина может сказать женщине, с которой только что переспал, что он ее не любит. Залить в себя стакан коньяку и долго говорить. Как под наркозом — ни слова потом не мог вспомнить.

Зуля подала на развод, они разошлись.

Теперь в его жизни появилась Вера. “В его жизни появилась” — Костя стал думать любовными штампами. Вот еще — “он никогда не испытывал ничего подобного”. Самое забавное — все правда. Хотя его чувство к Вере было корыстным. Разговаривая с ней, Костя нравился сам себе — становился умнее, остроумнее, поражался вдруг выплескивавшимся из него оригинальным мыслям, каламбурам, красивым оборотам речи. Вспоминая ее лицо, волосы, жесты в одиночестве, он неожиданно придумывал интересный ход, нестандартное решение, связанные с профессиональными проблемами. Она вдохновляла его.

Костя не мог сказать — красива ли была Вера. Он помнил свое первое впечатление — вроде симпатична. Она была абсолютом, к которому неприложимы Понятия красивости или некрасивости, доброты или недоброты, скромности или нескромности. Он уже не думал об утомительности длительной осады. Разговаривать с ней, ухаживать за ней — удовольствие, которое Костя не променял бы на все мирские блага.

Но Вера почему-то не пришла в пятницу. Сегодня был вторник, и снова он не увидел ее на аллее в центре больничного парка. Может быть, она заболела? У Кости не было номера домашнего телефона Крафтов. Но он записан на титульном листе истории болезни Анны Рудольфовны. Не успел Костя подумать о том, что надо отправиться к Галке, как она явилась сама.

Галине очень подходила фамилия, полученная от мужа, — Пчелкина. Невысокого роста, худенькая и юркая, она взбивала редкие, но пушистые волосы, и они светились, как крылышки у пчелки.

— На стульчике качаемся, доктор? — спросила Галка, поздоровавшись.

— Ага. Предаюсь мировой скорби.

— Дамочка твоя не пришла, сегодня не ее день?

Костя с грохотом поставил стул, уперся руками в стол.

— Что ты имеешь в виду?

В ординаторскую вошли несколько врачей, они услышали его вопрос.

— Я имею в виду день рождения моей старшей сестры Зои Павловны, — ответила Галина. — Знаешь, какие она кулебяки печет? Пальчики оближешь. Как верный товарищ говорю — пироги еще остались. Вино выпили, а кулебяки могу по знакомству устроить. Приходи, пока практиканты все не слопали.

Галка захлопнула дверь. Костя перебросился несколькими фразами с коллегами, расписался на приказе об усилении мер пожарной безопасности, который принесла секретарь главного врача, и вышел из кабинета.

Он шел в геронтологическое отделение и думал о том, что мог бы рассказать Галине, надежному и проверенному товарищу, о своих чувствах к Вере. Костю уже давно подмывало поделиться с кем-нибудь своим восторгом. Но было что-то ироничное и презрительное в интонации Галины.

— Сначала будешь пироги есть или разговоры разговаривать? — спросила Галина.

— Оставь пироги практикантам. Что ты хотела до меня донести? Какие сплетни?

— Я? Сплетни? — Галка насмешливо пожала плечами.

— Не крути, сорока, давай строчи.

— Без грубостей попрошу. Женщина, можно сказать, в смущении пребывает, не знает, как начать извержение мудрых мыслей.

Галка кривлялась, но Костя видел, что ей в самом деле неловко.

— Начни с главного, то есть с выводов.

— Вывод, Колесов, такой: ты своими прогулками с дамой голливудской красоты протаптываешь себе дорогу в ад.

— Кому?.. Какое?.. Дело?.. До моих прогулок? — Костя зло отчеканил каждое слово.

— Ну ты даешь, какое дело! У нас больше половины женского персонала либо не замужем, либо разведены. Плюс влюбленные в тебя пациентки. Ты же перспективный мужчина, Колесов. Не женат, не пьешь, хорош собой. Что нормальной бабе еще нужно?

— Всем прекрасно известно: я на работе амурных интрижек не развожу.

— Не разводил до недавнего времени. А сейчас дважды в неделю вся клиника из-за занавесок наблюдает ваши свидания.

Костя представил теток, подглядывающих за ними, вспомнил любопытствующие взгляды тех, кто встречался им во время прогулок.

— Ну и черт с ними! — сказал он вслух. — Было бы из-за чего сплетни разводить.

— А ничего не было? Пока не было? — заинтересованно спросила Галка. — Ладно, не зеленей. Думаешь, мне удовольствие доставляет копаться в твоих интимных делах?

— Доставляет, как и всему остальному контингенту.

— И тебе хочется послать все подальше?

— Что я и делаю.

Костя встал и направился к выходу. Сейчас он выйдет и так хлопнет дверью, что все старухи в отделении подавятся своим обедом.

— Костя, говорят, Мымра принесла из дому бинокль и наблюдает за вами.

В доперестроечные времена Мымра — Наталья Петровна Колобкова, заместитель главного врача — была в силе. Большое начальство привечало ее за покладистость при вынесении липовых диагнозов диссидентствующим противникам режима. Наталью Петровну тогда за глаза звали не Мымрой, а Кремлевской Подстилкой. Но начались разоблачения, появились в печати свидетельства того, что в психушках держали здоровых людей, фамилия Колобковой замелькала в позорных списках. Мымра присмирела и все силы бросила на то, чтобы удержаться в кресле заместителя главного врача. Это ей, матерой интриганке, удалось. Но она по-прежнему не могла жить без стравливания сотрудников, без обласкивания любимчиков-доносчиков и без выдавливания из коллектива строптивых. Естественно, получалось, что строптивыми, неподхалимствующими работниками были, те, кто вкалывал по-настоящему, тратил свое время на пациентов, а не на сплетни в ординаторской.

Главный врач больницы, он же главный специалист Минздрава, член коллегии министерства, депутат Моссовета и прочая, прочая в последнее время активно подвизался на международном поприще. На дела больницы у него времени не оставалось, и руководство клиникой постепенно захватила Колобкова.

Костю она ненавидела ненавистью, близкой к биологической. Ее раздражала независимость Кости, его насмешливость, быстрота мышления, за которой она не поспевала, его профессиональная эрудиция, которая ей и не снилась. Колобкову бесило отсутствие у Кости служебного честолюбия и карьеризма — того крючка, к которому Мымра умела привязать веревочку. Колесову несколько раз предлагали должность заведующего отделением, но он отказывался — не хотел связывать себя административной работой. По служебной линии к нему подкопаться было практически невозможно: последняя санитарка в больнице знала, что Колесов — один из лучших врачей. Он не жалел времени на больных, часто задерживался, выходил внеурочно, медсестры и пациенты его обожали.

И вот теперь появилась великолепная возможность ущипнуть Колесова за аморалку. Хотя уже не было партийной организации, а профсоюзный комитет не разбирал жалоб обиженных жен и мужей, напакостить Мымра могла. Как? Костя не представлял, но Мымра представляла определенно.

— Жирная шлюха, — произнес он вслух конец мысленного послания Колобковой и вернулся к столу Галки.

— Не кипятись, — сказала она. — Кость, я никогда не видела тебя влюбленным. Ты правда втюрился? Надо же! Я думала, с тобой в принципе такого случиться не может. Ты не по этой части.

— С чего ты взяла? — буркнул Костя.

— Ты же никогда не бегал за бабами, а просто выбирал из обширного предложения. Руку протянуть — вся забота. Тебя ведь женщины не интересуют и не привлекают. Нет в твоем мозгу и в сердце места, которое то стынет, то горит любовной страстью.

— Красиво говоришь.

— Правду говорю. Ты женился на Зуле, потому что она атаковала тебя, как пехотинец высотку, самым настырным бойцом была. А тебе справлять нужду в предложенных условиях было выгодно и удобно. Но когда она, кроме этой самой нужды, захотела внимания твоего, душевной близости и прочих высоких материй возжелала, ты ее бросил.

— Ошибаешься. Зуля сама ушла, тебе это прекрасно известно.

— Конечно. Так собачку заводят. Не кормят псину, не выгуливают, пинком под хвост отбрасывают, когда она под ногами крутится. Не выдерживает собака, уходит, а хозяин жалуется: пропала собака.

— Ты меня прорабатывать собралась?

— Почему бы и нет? Ты в чужих душах копаешься, можешь и о своей послушать, не убудет с тебя. Знаешь, я ведь тоже была влюблена в тебя.

— Сочиняешь, Галка, — поразился Костя.

— Правда. На третьем курсе. Мы с тобой даже целовались.

— Когда? Что ты врешь!

— Не вру. На даче у Мишки. Ты был здорово пьяный.

— Все равно я бы помнил.

— Ничего бы не помнил. Я же тебе говорю: для тебя женщина — физиологическая приставка. Дело, работа — вот это тебя увлекает до глубины потрохов. Ты мысленно посмотри на женщин, с которыми имел дело. Вот эта твоя, не помню, как зовут, из продовольственного магазина, — типичная представительница.

— Галина, ты к чему ведешь?

— К тому, что ты всегда был ущербный. И если невестке Анны Рудольфовны удалось разбудить тебя, то ей памятник можно поставить.

— А мне что делать?

— В каком смысле?

— Во всех.

— Колесов, ты же действительно не умеешь ухаживать за женщинами! — Галина всплеснула руками. — Конечно! Где тебе было учиться?

— Среди прочих достоинств этот недостаток до недавнего времени мне не мешал.

— Ой, Костенька, во мне прямо бушует женское злорадство. Отлились тебе девичьи слезки!

— Галка! Перестань ерничать! Я к тебе как к товарищу обращаюсь за советом, а ты куражишься.

— Хорошо, не буду. Прежде всего, перенесите свои свидания с территории больницы в скверы и парки Москвы.

— Не могу.

— Почему?

— По кочану.

— Костя, ты не уверен в ее чувствах, — заключила Галина, на минуту задумалась, а потом продолжила: — Не станет женщина по два часа прогуливаться с мужиком, если он ей безразличен. Нет, она явно к тебе неравнодушна. Слушай, тебе не кажется, что я сейчас выступаю в роли вульгарной сводницы?

— Не кажется. Продолжай.

— Кость, объяснись ей в любви. Ты должен не проиграть во времени. Знаешь, что сделает Мымра? Она выложит все Анне Рудольфовне. Не важно, что волноваться, как ты говоришь, не из-за чего, она такого насочиняет, что твоей подруге вовек не отмыться.

Костя брезгливо поморщился. И… выплеснул свое негодование на Галину.

— Может, и ты в ее команде? — процедил он. — Ты же с этой гадиной только что не целуешься. Цветочки на день рождения, коробочки конфет к праздникам…

— А ты что хотел? — Галка тоже разозлилась. — Да, я считаю, что с дерьмом, если оно начальство, надо ладить, не ворошить его и не портить себе жизнь вонью. Потому-то я ей и цветочки принесу, и коньяк любимый. А работать буду спокойно и не трепать себе нервы. Тебе хорошо быть принципиальным — ты ведь ни за кого, кроме себя, не отвечаешь! А на мне семья и сотрудники.

— Галка, извини, я не хотел тебя обидеть. Вернее, хотел, но не тебя. Ты все делаешь правильно. Понятно, что мы — паршивые интеллигенты — никогда не сумеем организоваться и сбросить Мымру. Хотя, по справедливости, на ее месте давно должна быть ты.

— Не льсти, нахал. Есть сигареты?

— Я в клинике не курю.

— Я тоже. Пойду отнесу практикантам пироги и стрельну у них.

— Захвати историю болезни Анны Рудольфовны, — попросил Костя.

Пока Галина отсутствовала, он обдумывал ситуацию. Проблемы на двух фронтах — личном и служебном. Война на два фронта — залог поражения. Он согласен на поражение в боях с Мымрой. Пусть живет. Но одно с другим чертовски связано.

— На чем мы остановились? — спросила вернувшаяся Галина.

— На том, что я должен объясниться Вере в любви.

— Правильно. Тебе слова подсказать?

— Обойдусь. Понимаешь, я боюсь, что мое объяснение станет нашей последней встречей.

— Но почему?

— Потому что она порядочная замужняя женщина.

Галина молча сделала несколько затяжек и погасила сигарету.

— Порядочная женщина не ходит на свидания к другому мужику, — покачала она головой. — Она проводит время с мужем. Ей с тобой хорошо, ты ей нравишься. Она созрела. Атакуй! Буря и натиск. Слова не дай сказать, сразу под коленки — бац, чтобы свалилась. И полчаса отвечала только на твои страстные поцелуи.

— В больничном парке?

— Ну, я фигурально выражаюсь. Что? Тебя и этому учить? Кроме того, Костенька, все женщины питают большую слабость к мужикам, которые объясняются им в любви. Знаешь, что-то материнское просыпается.

— Галка, уж не хочешь ли ты сказать, что изменяешь Олегу?

— Боже упаси! — рассмеялась Галина. — Ничего подобного я сказать не хочу. Наша крепкая семья держится на том, что я не выпускаю из рук рога мужа!

Глава 13.

Нагруженная сумками и пакетами Анна вошла в квартиру. Ее не покидало возбужденное нетерпение — завтра Юру привезут домой. А сегодня у нее был суматошный день — сначала в больнице растолковывала Луизе Ивановне, как ухаживать за Юрой, потом встречалась в метро с Ольгой, которая передала деньги, потом поменяла сто долларов и отправилась по магазинам и на рынок, чтобы купить продукты для праздничного стола. Истратила много, но от разменянной сотни еще осталось на перевозку Юры в машине “Скорой помощи” и на несколько дней жизни. Оставшиеся доллары надо спрятать.

Сначала Анна не поняла, что произошло. Она искала в сумке кошелек, не находила, злилась на себя, снова искала, потом вытряхнула содержимое на стол — расческа, пудреница, губная помада, носовой платок, мелочь, записная книжка, ключи от квартиры свекрови… Кошелька не было. Она бросилась в кухню — посмотреть в пакетах с продуктами. Кошелька не было и в них.

— Таня! — закричала Анна. — Я не могу найти деньги.

Принялись искать вдвоем. Снова трясли сумку, выложили все продукты на стол. Денег не было.

— Их украли, — едва выговорила Анна. — Я не могла потерять. Последний раз, я помню, покупала огурцы, положила кошелек в это отделение.

Ее охватил озноб, руки дрожали, ноги подкашивались…

— Но это невозможно, — твердила она, заикаясь. — Со мной так нельзя поступить, у меня ведь дети, муж болен. Нам же не на что жить. Нет, так не могут со мной поступить, не могут. Разве они не понимают?

— Аня, успокойся!

— Как, Танюша? Это недоразумение. Так не может быть. Не может быть людей, которые лишат меня, нас всех… Ты понимаешь? Не может быть на свете таких людей! — закричала она.

— Нюрочка, не волнуйся, — уговаривала Таня. — Помнишь, мама рассказывала, как у соседки во время войны карточки украли? А у нее пятеро детей было. Она с ума сошла, хотела себя и детей сжечь. Я боюсь, что ты тоже… Ты как ненормальная сейчас. Возьми себя в руки!

— Да, правильно, у меня что-то с головой делается. Я не могу поверить, не могу думать. Таня, это сделал человек? У него есть руки, ноги, мама, дети? Таня, Танечка, мне страшно! Нет, давай еще поищем.

— Нюрочка, маленькая, перестань дрожать. — Таня обняла сестру. — Все будет хорошо. Мы что-нибудь придумаем. Завтра Юра будет дома. Врач к Кирюше приходила. Сказала, можно кефиром его докармливать и по чайной ложке сока давать. Даша у соседей, играет с их мальчиком. Давай ее позовем?

Словно почувствовав, что в ней, нуждаются, Дарья пришла сама. Она увидела бледную маму, встревоженную тетю, разбросанные по кухне продукты и вещи и с порога спросила:

— Что случилось? Почему вы такие?

— Дашенька, плохие люди украли у мамы деньги, — ответила Татьяна.

— Им надо оторвать яйца, чтобы не размножались! — авторитетно заявила Дарья.

Анна и Татьяна хором застонали. Ну что за люди так выражаются при детях! Даже их, привыкших к Дашиной способности впитывать сквернословие, оторопь берет.

— Я не ругалась плохими словами! — Дарья заранее отмела обвинения. — Это дядя Слава так сказал про того дяденьку, который выезд со двора загородил. А мне Колька сказал. А где у человека яйца? Я себя в зеркале голой смотрела — не нашла. А Колька говорит, у него.

— Дашенька, — позвала Анна, — иди ко мне, моя девочка. Обними меня.

Даша крепко обхватила маму за шею.

— Завтра наш папа приедет домой, — сказала Анна.

— Я без него больше всех соскучилась. Не обижайся, мамочка, но даже больше тебя.

Ночью Анне приснился сон. Она бежит по полю, усеянному ромашками. Цветы под ногами не мнутся, а расступаются, указывая дорогу. Ее догоняет Юра. Вот он уже совсем близко. Сейчас его руки подхватят ее и опустят на ромашки. Тело наливается предчувствием наслаждения.

Так уже бывало. Эротический сон. Прижаться к мужу, разбудить его быстрыми ласками.

Анна шарила рукой по кровати и не находила мужа. Очевидно, вышел на минутку, сейчас придет, скорей бы. Нет, не придет — окончательно проснулась она. И возможно, никогда больше не обнимет ее. Еще что-то плохое случилось. Украли деньги.

Татьяна прибежала, услышав рыдания. Она легла рядом с сестрой, гладила и баюкала ее. — Вот и хорошо, что ты плачешь, вот и хорошо. Когда тебя лихоманка сегодня била, я страшно испугалась. Казалось, что ты с ума сходишь.

— Таня, я не могу, не могу, у меня нет сил, я действительно сойду с ума.

— Глупости. Все самое страшное уже позади. Правда, — усмехнулась Таня, — самое трудное еще впереди. Но ничего, прорвемся. Мы с тобой. Завтра здесь будет лежать Юра, твой любимый человек, ты будешь за ним ухаживать. Я бы полжизни отдала, чтобы вот так ухаживать за Сашей.

— За каким Сашей? — не поняла Анна и перестала всхлипывать.

Мужа Татьяны звали Василием.

— Ты помнишь Сашу Седова? Мы в одном классе учились.

— Конечно, — удивилась Анна, — ты с ним дружила.

Ей не хотелось отвлекаться от своих проблем, хотелось еще жалости и сочувствия. Но то, что прошептала Таня, заставило Анну забыть о собственных горестях.

— Мой Володенька его сын.

Если бы Анне заявили, что Таня не ее родная сестра, мама не родная мама, а на самом деле ее ближайшие родственники эфиопы, она бы поразилась не меньше. Конечно, ей всегда казалось странным, что Таня вышла замуж за Василия. Говоря попросту, он ей не пара. Вася очень добрый человек, очень семейственный, очень любящий и преданный — сплошные “очень”. До порока или излишества. Создавалось впечатление, что на заводе, где он работал инженером, Василий ровным счетом ничего не значит. У него не может быть иных проблем, кроме тех, что переживает со своими шалопаями учениками жена. Не может быть иных успехов, кроме тех, которых добивается в спортивной секции сын. Все решения принимала Татьяна, а Василий только претворял их в жизнь. Она старалась всячески поддерживать авторитет мужа, подчеркивать его роль главы семьи, но это были только слова — Вася тоже считает, Вася согласен, Вася говорит, Вася сделает.

Сашу Седова Анна помнила плохо. Когда они с сестрой оканчивали школу, Анна училась в восьмом классе. Она знала, что Саша уехал в Одессу, поступил в военное училище. Через два года женился, почти одновременно с замужеством Татьяны.

Комнату освещал ночник на тумбочке. Все вещи казались такими же мягкими и невесомыми, как их тени на стенах и потолке. Было покойно и уютно, словно в домике для кукол, который когда-то в детстве построил им отец. Анна слушала исповедь сестры.

— Мы дружили два последних класса в школе и еще год переписывались, виделись на каникулах. Это было самое счастливое время в моей жизни. Иногда такая нахлынет тоска, и я вспоминаю наши свидания, поцелуи. Очень мало их, правда, было.

Таня получила от Саши сумбурное письмо. Он писал, что полюбил другую девушку, женится на ней, просил прощения. Таня не поверила и помчалась в Одессу. Сняла там комнату, разыскала Сашу. Все подтвердилось. На какой-то вечеринке он познакомился с разбитной девицей, в первый же вечер оказался в ее постели. Теперь невеста была беременна, свадьба через неделю. Таню Саша встретил с плохо скрытыми досадой и раздражением.

— Ты не представляешь, Нюра, что со мной тогда было. Бродила как блаженная, ничего не видела вокруг. Лихорадка бьет, а в горле словно лезвие застряло. Я хотела отомстить ему, убить эту девицу, покончить жизнь самоубийством и написать злую записку, чтобы он всю жизнь мучился — ох, какие только мысли не приходили в голову. В итоге я ничего лучше не придумала, как переспать с Сашей.

— Но почему? — удивилась Анна.

— Ты помнишь, как нас воспитывали? Не прямо, не в лоб, без нотаций и нравоучений, но прививалась мысль о чести, о достоинстве девушки. Будто она носит в себе какое-то сокровище, которое может доверить только одному человеку в жизни.

— И что здесь неправильно?

— Да все правильно. И воспитывали нас правильно, и живем мы честно. Но тогда мне хотелось, чтобы это сокровище осквернили, чтобы Саша его осквернил. Это была месть и самой себе, и ему, и чертовой невесте — всему миру. Думаешь, он рвался соблазнить меня? Ничего подобного. Я заманила его в снятую комнату, наговорила с три короба о своей любви, на коленях стояла, умоляла — будь у меня первым. Надеялась, что этим верну его? Конечно, надеялась. Только получилось все как-то судорожно, больно и даже пошло. Потом, когда ехала в поезде, решила: выйду замуж за Васю.

— Тоже из мести?

— Отчасти. У меня ведь какие были представления о половой жизни? Раз случилось — значит, будет ребенок. Впрочем, так оно и вышло.

— А мама знает?

— Да, мне не с кем было посоветоваться, что сказать врачу о сроках, чтобы вышло, будто это ребенок Васи.

— И с Сашей ты больше никогда?

— Никогда. Мы не виделись десять лет. Потом он приехал на встречу выпускников. Из ресторана провожал меня домой. Очень у него все плохо. Жена пьет, настоящая алкоголичка. Если он забирает у нее вино, она устраивает скандалы, ходит по соседям, побирается со всяким отребьем. Трое детей. Мальчик старший недоразвитый, очень трудно с ним. Девица думала, что будет жить в столице с мужем генералом, а Саша служит по дальним гарнизонам и дальше майора не продвинулся.

— Но он по-прежнему любит ее?

— Нет, он меня любит. Знаешь, он плакал… Ругал себя, плакал и рассказывал мне о своей любви. Но куда ему деваться? А я? Василий без меня погибнет, а я по гроб ему обязана, хоть он и не знает этого. Саше о сыне я ничего не сказала.

— Таня, ты меня просто ошарашила, не знаю, что и думать. Ты всегда у нас была такая правильная, прямая. Нет, я не к тому, что ты в чем-то ошиблась. Все ведь счастливы.

— Все, кроме меня и Саши.

— Тебе плохо с Василием?

— Мне никак — ни плохо, ни хорошо. Варенье без сахара. Сахар нынче в страшном дефиците, так я научилась варить варенье без сахара. Вроде варенье. Есть можно. Но без сахара.

Прохладный сероватый рассвет вползал в комнату. Мягкие тени пропали, и вещи теперь строго и равнодушно показывали свои углы и поверхности. Шкатулочный уют исчез. Татьяна испытывала досаду на себя за откровенность, жалела, что доверила сестре тайну, которую не имела права раскрывать даже на смертном одре.

— Анна! — хмуро проговорила Татьяна. — Я не знаю, почему я тебе все рассказала. Вернее, знаю. Мне стало очень жаль тебя, и захотелось показать, что не ты одна страдаешь, что в жизни каждого человека бывают моменты, когда он летит с одного края пропасти и не знает, приземлится на другой или рухнет вниз. Если ты проболтаешься, и узнают Саша или Василий, я буду страдать, но переживу, и они переживут. Но все может дойти до Володи. Представляешь, как на это отреагирует подросток? Я тебя заклинаю — забудь все, о чем я говорила. Считай это моей фантазией, враньем, я все наплела специально, чтобы тебя утешить. Что угодно думай, только забудь.

Анна обняла сестру, застывшую деревянной куклой.

— Я тебе клянусь. Клянусь здоровьем Юры, что никто и никогда звука от меня не услышит. Мне так жалко тебя, сестренка. И ты мне действительно помогла. Не уходи, поспи со мной, у нас всего три часа осталось.

— Хорошо, только маленького принесу, боюсь, не услышим, если заплачет.

Они положили Кирюшу между собой и уснули, прислушиваясь к его сопению и чмоканию.

Глава 14.

Галина Пчелкина верно предугадала развитие событий: Мымра Колобкова рассказала Анне Рудольфовне о свиданиях ее невестки и доктора Колесова, известного бабника и негодяя.

Костя провел обход в палатах, сделал записи в историях болезней и сторожил у окна в ординаторской, ждал, когда пройдет Вера. Он говорил себе, что напрасно беспокоится, ведь они договорились по телефону, что встретятся на аллее, но все равно не мог заставить себя уйти с наблюдательного пункта, заняться делами. Наконец он увидел ее. Вера вошла в геронтологическое отделение.

Костя решил подождать ее на улице. Спрятался за большими кустами сирени — здесь он укрыт от соглядатаев и видит дорожку, по которой должна пройти Вера. Недостатком выбранной позиции было отсутствие тени, а дни стояли знойные и душные. Костя жарился на солнце, курил одну сигарету за другой и репетировал свое объяснение, но от волнения, дойдя до середины монолога, забывал начало. Он был близок к обмороку — от солнечного удара, от страха перед предстоящим разговором, от отравления никотином.

Костя заставил себя выждать, не бросаться сразу навстречу, как только Вера показалась на дорожке. Он несколько раз глубоко вздохнул, потряс головой и пошел за ней следом.

— Вера, здравствуйте! — наконец окликнул он.

Она оглянулась, радостно улыбнулась, протянула руку. От ее улыбки Костя сразу успокоился — она ему рада, она тоже по нему соскучилась. Ладошка у Веры была хрупкой и сухой, а Костина лапа влажной от пота.

— Как ваша свекровь? — спросил Костя вежливо.

— Поразительно! Я видела Анну Рудольфовну такой милой, доброй, деятельной только перед замужеством. У нее даже взгляд изменился — смотрит на меня с материнской тревогой. И никакого брюзжания, никакой хандры, капризов, претензий. Лечение помогло ей совершенно определенно. Я вам очень благодарна, Костя.

Анна Рудольфовна, любительница чужого грязного белья, проявляет святую деликатность. Молодец. Правильно рассчитала.

— Она собирается выписываться, не закончив курса? — спросил Костя.

— Да, меня это удивляет, но, очевидно, человек сам чувствует, когда ему следует…

— Вера, я вас слишком уважаю, — перебил Костя, — чтобы оставить в неведении по поводу процедуры, вызвавшей столь чудесный терапевтический эффект.

“Идиот, — обозвал он себя мысленно, — кто тебя тянет за язык?” Нет, с Верой он не будет лукавить, выстраивать ходы наступления или отхода с позиций. Если невозможна искренность с этой женщиной, она невозможна никогда и ни с кем.

— Вашей свекрови, — продолжал Костя, — сплетники наговорили массу домыслов по поводу наших свиданий и наверняка дали мне такую характеристику, что с ней и в тюрьму не примут. Анна Рудольфовна решила, что семейная жизнь ее сына находится в опасности, и отбросила свои капризы.

Он говорил, а в голове звучал все тот же голос: “Ну и чего ты добился? Видишь, как пляшет испуг в ее глазах? Теперь самое время поведать о своей любви. Лучше вообще молчать. Потом позвонишь, встретитесь, ты что-нибудь придумаешь. Что значит, не можешь больше терпеть? Бестолочь! Она пошлет тебя к чертовой матери, и тогда тебя так скрутит, что одновременная боль во всех зубах наслаждением покажется!”.

— Но ведь ничего… ничего предосудительного не было, — растерянно пробормотала Вера. — Господи, как это пошло.

Костя жестом пригласил ее сесть на скамейку.

— Вера, я люблю вас. Очень люблю. Я знаю это совершенно точно, потому что никогда прежде ничего подобного со мной не случалось. Я мысленно собираю нежные слова для вас и мечтаю произнести их вслух. Я люблю вас.

Он взял ее руку, тихо сжал. Потом, не выпуская ее кисти, другой рукой дотронулся до Вериной щеки. Вера испуганно отпрянула.

— Здрасьте, Константин Владимирович! — Мимо прошмыгнула стайка девушек в белых халатах.

— Здравствуйте, — ответил Костя, не поворачивая головы и не отрывая взгляда от Веры.

Она испугалась не подсмотревших интимную сцену девушек, не нежности Кости, она испугалась своей реакции: ей захотелось прижаться щекой к этой ладони, потереться о нее, приласкаться.

Вера молчала и смотрела на него, как смотрят дети на взрослых, совершивших дурной поступок.

— Верочка, я буду счастлив услышать любое ваше решение: согласитесь вы быть моей женой, любовницей, подругой. Я прошу вас только об одном — не прогоняйте меня, не отталкивайте: Вы смотрите на меня с ужасом. Я противен вам? Вера, ответьте мне!

Вера опустила глаза, забрала у него свою руку и отрицательно покачала головой. Она встала, тихо сказала: “Прощайте” — и пошла по аллее к выходу.

Вчера Игорь. Сегодня Костя. Контрольный выстрел в голову — ее добили. Поделом. Блудница! Слезы были вчера. Достаточно. Взять себя в руки. Выбросить глупые мысли из головы. Никогда больше не мечтать о Колесове! Не вести с ним мысленных бесед! Я — достойная женщина. Я буду вести себя как достойная женщина. Я должна себя уважать. Я буду себя уважать. Я сделаю все, чтобы себя уважать.

Костя не помнил, сколько времени он просидел после ухода Веры. Хотелось выть, биться головой о скамейку. И в то же время — провалиться в глубокий сон, а проснувшись, забыть о случившемся.

— Ну, как прошло? — Рядом с ним плюхнулась на скамейку Галка Пчелкина.

Привет из зрительного зала, подумал Костя. Публика еще не знает — аплодировать или освистать нашего клоуна.

— Судя по твоему лицу, — продолжала Галка, — облом. Не печалься. Продолжай атаковать. Настоящая женщина не сдается после первого штурма.

— Иди ты со своими советами знаешь куда?

— Без грубостей. Скажи спасибо, что я втемяшила в башку Анне Рудольфовне, чтобы она была максимально деликатна со своей невесткой и упреками не подталкивала ее на путь порока и разврата.

— Спасибо.

— Колесов, у тебя сейчас лицо редкого в человеческой популяции бледно-зеленого цвета. Ты не собираешься в обморок падать?

— Галка, у меня такое ощущение, что я сейчас помру.

— Ты не поверишь, Костя, смотри сюда. — Она оттопырила карман белого халата и показала наполненный шприц с пластиковым наконечником, закрывавшим иглу. — Если бы мне кто-нибудь сказал, что мы с тобой, авторитетные врачи, как долбаные наркоманы, на лавочке, в больнице… Задери рукав и прикрой меня, я тебе сейчас вколю все счастье мира.

— Морфин? — спросил он, наблюдая, как Галина вводит лекарство.

— Легчает? — ответила она вопросом на вопрос. — Расслабься, на, возьми сигаретку.

— Не могу больше курить.

— Слушай анекдот. Мужик заявляет врачу: доктор, я еще мужчина в полном расцвете сил. У меня недавно пятый внук родился.

— Старо.

— Конечно, десять минут назад в приемном покое записали.

— Кажется, отпускает. Галка, ты ради меня пошла на должностное преступление.

— Не обольщайся, — она достала из кармана две использованные ампулы, — анальгин с демидролом. Колосов, ты подобные фокусы проделывал сотни раз. Не строй из себя пуп мироздания, твои переживания ничем не отличаются от страстей дяди Леши истопника и тети Клавы дворника. К сожалению и к счастью, все пройдет. У тебя не вырастет хвост и не отвалятся уши. Ты будешь работать и в трудах праведных обретешь успокоение.

— Да, верно. От раны либо погибают, либо, оставшись в живых, о ней забывают. Я похож на выздоравливающего?

— Пока нет, но рана не смертельна. Костя, я тебе обещаю, что Мымру Колобкову урою так, что ей и о должности уборщицы в общественном сортире не придется мечтать.

— Брось, не связывайся.

— Нет, у меня, знаешь ли, извращенное чувство мести. Я не помню долго зла, которое мне причинили. Но обиды моим детям и близким не прощаю никому.

— Галка, ты настоящий друг. Выходи за меня замуж?.

— Милый, я предпочитаю находиться в этой больнице в качестве доктора, а не в качестве пациента.

— Второй отказ за день, — вяло усмехнулся Костя.

— Вернулась самоирония, — констатировала Галина, — больной скорее жив, чем мертв. Пойдем потрясем Гершмана. Я видела, выписавшийся мужик ему бутылку коньяку подарил.

Глава 15.

Луиза Ивановна ухаживала в больнице за Юрой, Вера занималась с детьми, а Татьяна и Анна не выходили из кухни. С азартом истосковавшихся по праздникам людей они готовили застолье. В их семье к приему гостей всегда относились ответственно.

Из приглашенных на маленькое торжество по случаю выхода Юры из больницы не смог приехать только Игорь Самойлов. Зато вернулся из командировки Сережа Крафт. Кроме него и Веры, за столом сидели соседи Самойловых Слава и Марина, Луиза Ивановна, Татьяна, Анна и Юра. Гости нахваливали блюда — заливную рыбу, три вида салатов, фаршированные помидоры и яйца, печеночный и сырный паштеты, селедку под шубой, пироги, буженину, мясной рулет и телятину с грибами. Шутили по поводу изобилия на столе при пустых магазинах. Но ели мало.

Анна не замечала, как через силу все пытаются выглядеть веселыми, поддерживают разговор и стараются скрыть удручающее впечатление, которое произвел на них Юра. Для Анны, видевшей его каждый день и помнившей живым трупом, теперь муж был молодцом — сам сидел, держал в руке кусочек хлеба. Вот только описался — пришлось вывезти, переодеть. Передвигали Юру в инвалидном кресле, которое купила Вера. Стоило оно баснословно дорого — сто пятьдесят долларов. Вера представила валюту, заработанную ею на печально закончившихся переговорах, как подарок на новоселье. Анна настояла: подари не коляску Кирюшке, а инвалидное кресло Юре. На оставшиеся деньги Вера купила стиральный порошок, несколько коробок по двадцать пачек порошка в каждой. Праздничные подарки, что и говорить.

Когда Анна с Юрой выехали из комнаты, и за столом повисла гнетущая тишина. Можно было несколько минут не притворяться, что с этим человеком, еще два месяца назад здоровым и сильным, все в порядке. Короткая щетина и пластырь на голове, склоненной к плечу; тупой, безучастный, устремленный в одну точку взгляд; кормление с ложечки; вытекающая изо рта жижа, — все знали, что с Юрой плохо, но по-настоящему ужаснулись, только увидев.

— Конечно, тяжело, — бормотала Луиза Ивановна. — Но Анечка такая молодец. И вам всем мы благодарны. Ничего, не расстраивайтесь, это жизнь.

— Вот и мы!

Анна вкатила Юру. Для нее было привычным переодевать его пять раз в день. И она не видела никакого конфуза в том, что он писался в штаны. Когда в постель, гораздо сложнее — приходится все перестилать. Она разговаривала с мужем, как с нормальным, призывала к тому же остальных.

— Сережа, расскажи о своей поездке в Мексику. Юра там тоже был две недели в командировке. Юр, ты помнишь? Дай я тебе губы вытру.

Крафт, не глядя на Юру, говорил о своих впечатлениях и не мог выбраться из паутины общих слов и сентенций.

— Юра, — тормошила Анна мужа, — ты понял, что это те самые Марина и Слава, которые приняли Кирюшу? Ох, перепугались вы. наверное, когда я к вам ворвалась среди ночи.

Слава, у которого акушерская история от многих пересказов обросла массой выдуманных забавных деталей, сейчас не мог двух слов связать. Не мог он общаться с безучастным телом, ему даже трудно было представить, что эта шевелящаяся мумия — отец замечательного малыша.

Дарья, в отличие от мамы, чувствовала скованность взрослых и не понимала их. Ей объяснили, что папа еще нездоров. Ну и что, у нее тоже недавно живот болел, когда они с Колькой наелись зеленых яблок. Конечно, папа не такой, как был прежде. Но мама обещала, что он выздоровеет.

— Дядя Слава, между вами с папой дохлый бобик? — спросила Даша.

— Какой еще бобик? — насторожилась Анна.

— Это она от меня услышала, — пояснил Слава. — Со сменщиком конфликт вышел. Он в мое дежурство машину разбил, а отвечать мне.

— И в машине была ваша собачка? — уточнила Луиза Ивановна. — Как печально.

— Да нет, это выражение такое: между нами дохлый бобик, значит — поссорились.

— Слава, вы просто кладезь фольклорный, — покачала головой Татьяна.

— Он никогда при детях не выражается, — вступилась за мужа Марина.

“Дашенька, вот кто спасет наше застолье”, — подумала Вера и вслух спросила:

— Ты ведь была с бабушкой в Детском музыкальном театре? Поделись с нами впечатлениями.

— Весь спектакль простояла спиной к сцене, — пожаловалась Луиза Ивановна, — и в полный голос канючила: “Пойдем в столовую, бабушка!”.

— Что же тебе не понравилось, дочь? — спросила Анна.

— Во-первых, они поют.

— И что в этом плохого?

— Взрослые тетеньки делают вид, что они маленькие мальчики, и, вместо того чтобы ясно разговаривать, скучно воют протяжными голосами. Во-вторых, там по углам были такие служительницы, которые в разные моменты начинали хлопать, чтобы весь зал тоже хлопал.

— Ты, конечно, не хлопала? — спросила Вера, улыбаясь.

— Конечно, — подтвердила Даша, — а свистеть — меня Колька научил — бабушка не разрешала. Мне не нравится, когда меня заставляют хлопать, когда мне не нравится.

— Логично, — заметил Сергей, — мне бы тоже не понравилось.

Воодушевленная поддержкой, Даша продолжала:

— В-третьих, там хорошая столовая, ну ладно, буфет, буфет. И по стенам красиво развешано.

— Так не говорят — “красиво развешано”, — поправила Таня племянницу. — Что развешано?

— Картины разные из сказок. И шоколадки тоже с рисунками из сказок продают. Бабушка мне пять штук купила.

— Полпенсии, — вздохнула Луиза Ивановна.

— Я пойду братика проведаю. — Даша вышла из комнаты.

Луиза Ивановна продолжала жаловаться на поведение внучки, но Вера, Таня и Анна, не слушая ее, настороженно смотрели друг на друга.

— Братика она проведает, — повторила Таня.

— Пять шоколадок, — напомнила Вера.

— Караул! — подытожила Анна, и они бросились в детскую.

Не успели. Щеки и нос малыша были уже вымазаны коричневой массой, а сам он сосал плитку, которую держала у его рта старшая сестрица.

Ревели дети хором: Дарья, получив от матери шлепок, верещала, наказанная за попытку отравить брата, а Кирилл, лишившийся сладкого, заявлял о своем неудовольствии классическим плачем младенца.

Радостное настроение не покидало Анну и после ухода гостей. Она покормила Кирюшу, помогла Татьяне домыть посуду и убрать остатки еды в холодильник. Потом застелила постель: на Юриной половине кровати положила на матрас клеенку, сверху простыню. Вот сейчас наконец она ляжет рядом с ним, прижмется к нему. Вдруг ее тело, ласки разбудят в нем желание и это станет мощным толчком к выздоровлению?..

Юру она положила на спину, а сама устроилась у него на плече, крепко обняла за талию, ногу закинула на его ноги. Пыталась устроить его руки так, чтобы они покоились у нее на спине, но не получалось — они сползали безвольными плетями.

— Родной мой, милый, — шептала Анна. — Как хорошо! Как я соскучилась! Слава богу, ты со мной. Теперь мне кажется, нет, я уверена, все будет замечательно. Ты такой теплый, сильный — я без тебя истосковалась…

Муж не отвечал. Он спал.

Татьяна думала о сестре. Куда ни кинь — мрак. Маленькие дети, муж беспомощный инвалид, у Анны ни специальности, ни образования. Да и были бы — на кого она оставит семью? На Луизу Ивановну? Ей, Татьяне, давно пора уезжать. Согласится ли Аня отдать в Донецк Дашеньку? На время, может быть, и согласится. Но это не выход. А где выход? В семье сестры Василия пять лет умирала свекровь Татьяны. За парализованной старушкой ухаживали трое взрослых людей, и их жизнь походила на кошмар: стоны, невыветриваемый запах испражнений и лекарств, угрызения совести — как избавления ждали смерти человека, которого прежде любили, который всех выходил, вынянчил и на ноги поставил. Луиза Ивановна, со слов врачей, сказала, что Юра уже никогда не будет таким, как прежде. Аня в это не верит. Она верит в чудо. Чудо можно прождать всю жизнь. А пока нужно покупать хлеб, одежду детям, платить ежемесячно немалый взнос за квартиру. Зарплаты Татьяны, Василия, маминой пенсии едва хватает, чтобы жить самим. И это еще с учетом того, что прежде Анна обувала и одевала их в заграничные вещи. Чем они смогут помочь ей? Овощами с огорода? Наверное, все-таки лучше Анне продать квартиру и переехать в Донецк. Там они будут все вместе. Вместе легче.

Глава 16.

Анна рассказала Вере о том, что ее ограбили. Теперь единственная надежда на счет во Внешторгбанке. Не поможет ли Сергей вызволить деньги? Сергей мог, у него были связи, и Вера завела об этом разговор, как только они приехали домой.

— Мне нужно подумать, — ответил Сергей.

— Сереженька, о чем тут думать? У них положение катастрофическое. Пособия Юре и на детей еще не оформлены, а пенсии Луизы Ивановны не хватает даже на квартплату.

— Можно догадаться по тому гастрономическому разгулу, который мы наблюдали. На это уплыли наши скудные сбережения? И вряд ли вернутся? Ты как договорилась с Анной?

— О чем я могла договариваться с человеком в таком состоянии?

— На мой взгляд, у нее совершенно нормальное состояние. Кстати, когда Юра разбился, она и бровью не повела. Мы все бегали как ошпаренные, а она свысока посматривала.

— Ты ошибаешься.

— Может быть, не важно. Меня не волнует Анна, меня волнуешь ты.

— Почему? — напряглась Вера.

— Потому что ты три месяца работаешь у них нянькой, домработницей, таскаешь им деньги, стираешь загаженные штаны. В кого ты превратилась? У тебя нет своей семьи?

Анна Рудольфовна с ним разговаривала, поняла Вера. Сейчас начнутся упреки другого рода. Но Сергей говорил только об участии жены в делах Самойловых:

— Ты просто не понимаешь, что тебя используют. Анна устроилась очень выгодно: свекровь, сестра, подруга — целый штат прислуги. Ты знаешь, сколько бы стоило нанять вас за зарплату? Ты видела, сколько барахла привезли Самойловы из Перу? Видела, когда мы встречали их в Шереметьеве? Нам и не снилось. Счета в банке у нас тоже, кстати, нет.

— Зато у нас есть импортный автомобиль и отремонтированные дача и квартира. Сережа, мы не о том говорим. Ты можешь помочь им вызволить деньги, и это надо сделать.

— Совершенно не уверен. Более того — я не стану этого делать.

— Сережа, это наши друзья.

— Бывшие.

— Почему бывшие? — поразилась Вера.

— Вера! Твое прекраснодушие часто выглядит как идиотизм! Я буду общаться с этим куском мяса? Приглашу его в гости, чтобы он обмочился в присутствии мексиканского посла? Не строй из себя наивную дурочку!

Привлеченная шумом, в гостиную вошла Анна Рудольфовна:

— Что здесь происходит? Серж, ты кричишь.

Пока сын объяснял ей суть разногласий, Вера думала о том, что есть ситуации, в которых аргументы, объяснения “почему?” просто не приводятся. Почему нельзя отбирать у ребенка последний кусочек хлеба? Почему нельзя отказать слепому, который просит тебя перевести его через дорогу? Почему не бросают раненых, не бьют младенцев, не выгоняют на улицу стариков?

— Она не понимает простой вещи, — кипятился Сергей.

— Сыночек! — скривилась Анна Рудольфовна. — Что за манеры? В присутствии человека называть его в третьем лице!

— Хорошо, извини. Вера не понимает простой вещи. Есть связи, которыми не разбрасываются и которые не используют направо и налево. Замминистра — это не сантехник. Сантехника можно рекомендовать всем знакомым, и он за трешку сделает нужную работу. Замминистра нужен нам самим, для серьезных вещей. Дергать его по мелочам для чьих-то нужд — абсурд!

Чем больше говорил Сергей, тем тверже становилась Вера в своем стремлении добиться от мужа помощи Самойловым. Сергей ошибается, он может поступить недостойно, а потом будет жалеть. И даже если он никогда не пожалеет, что не проявил участия, Вера, сейчас и здесь, не позволит ему — им обоим — отсидеться в бездействии.

— Сергей! — сказала она. — Я знаю, что в любом споре каждая сторона считает себя правой, а доводы противоположной не слышит. Я не стану приводить тебе никаких доводов. Я прошу тебя помочь людям, очень прошу!

Анна Рудольфовна скорее, чем сын, увидела решимость Веры. Во взгляде этой девчонки была оценка, испытание ее сына — как он поступит, так и будет она к нему относиться. Жена должна любить ее мальчика безоговорочно, безо всяких оценок. Глупый, довел ситуацию до конфликта. Он еще маленький. Надо было пообещать, а потом сослаться на других, которые не смогли ничего сделать. Теперь уже так не получится. Мало того что невестка едва не закрутила интрижку с долговязым доктором, так она еще сыну претензии предъявляет. Врезать бы ей по первое число. Но нет, нельзя. Права врач Пчелкина: наказание за несовершенные поступки крайне болезненно, и оно же подталкивает на совершение этих поступков, уже оплаченных авансом.

— У меня от ваших криков мигрень начнется, — сказала Анна Рудольфовна. — Сереженька, принеси шкатулку с моими таблетками. Вера, — продолжила она, когда сын вышел, — мне крайне неприятно видеть, как ты изменилась в последнее время. Задумайся, пожалуйста, над словами своего мужа о приоритете интересов нашей семьи. И потом, я тебя просила не вешать на Сергея проблемы, которые можно решить без его участия. Почему ты не обратилась ко мне? Один из вице-президентов банка — сын посланника в Швеции и многим обязан моему мужу. Завтра я ему позвоню. Посланнику, естественно.

Ее речь едва не закончилась нелепо — словно она собирается позвонить умершему мужу. Настроение Анны Рудольфовны окончательно испортилось. До полуночи она не отпускала Веру — просила достать новые таблетки, принести теплое молоко, сделать массаж висков и компресс на лоб. Вера надеялась, что, когда свекровь угомонится, они в постели с Сергеем еще раз все обсудят, поймут друг друга, помирятся. Но он уже крепко спал, когда она пришла.

Утром Вера отправилась на вернисаж в Измайловском парке, на котором раскинули свои лотки продавцы изделий народных промыслов, и купила матрешки с портретами Горбачева, Рейгана и Ельцина — пошлятина, но именно это требовалось Сергею, чтобы передать какому-то знакомому в Мексику.

Она уже выходила из парка, когда почувствовала, что кто-то дергает ее за юбку. Маленькая девочка возраста Даши Самойловой. Чумазая, со спутавшимися волосами, потеками и разводами на лице, одетая не по погоде тепло — в стеганую старую куртку, ситцевое платье и спортивные штаны. На ногах сандалии, видны маленькие пальчики, серые от грязи.

— Теть, дай денег на чебурек. — Девочка показала на палатку, где пекли и продавали чебуреки.

“Беспризорная? — подумала Вера. — В газетах пишут о тысячах бездомных детей. Не верится. В наше время — и беспризорники”.

— Пойдем, — сказала Вера, — я сама куплю тебе чебурек.

Девочка равнодушно пожала плечами, и они стали в очередь.

— И кока-колы купишь? — уточнила малышка.

— И кока-колы, — кивнула Вера, глядя на ее кулачок, в который по-прежнему была зажата юбка, словно девочка боялась, что Вера убежит. — Где твои родители?

— Нету. Папку посадили, а мамка подалась куда-то.

— И с кем ты живешь?

— А… — Девочка неопределенно махнула рукой.

— Тебе не жарко в куртке?

— Если оставлю, то сопрут, и ночью укрыться можно.

Девочка говорила, а сама озиралась по сторонам, но не в ожидании опасности, а как будто высматривая возможную добычу.

— Как тебя зовут? — спросила Вера.

— Катька.

— А фамилия?

Катя не ответила, засунула руку под платье и принялась что-то поправлять ниже пояса — явно какой-то предмет.

— Что ты там прячешь? — поинтересовалась Вера.

— Крышку от кастрюли в трусы засунула. Мальчишки, гады, лезут.

Вере на несколько секунд стало плохо, защипало в глазах. Стоящие в очереди люди уже давно прислушивались к их диалогу. Вере стали советовать отвести девочку в милицию.

Катя отскочила в сторону и зло выкрикнула:

— Не дамся в милицию! Ты мне чебурек обещала! И кока-колу!

— Я не отказываюсь от своих обещаний. — Вера старалась говорить спокойно. — Видишь, наша очередь уже подошла. Иди занимай столик.

Девочка ела жадно, некрасиво, громко чавкала, вытирала рот ладошкой. О Вере, сидящей напротив, она уже забыла и, отрываясь на секунду от еды, озиралась по сторонам — маленький выносливый зверек, который уже знает, что нельзя расслабляться и нужно контролировать окружающую обстановку. Маугли в городских джунглях.

— Катя, как ты отнесешься к тому, что я приглашу тебя в гости? — тихо спросила Вера.

— Не поняла. — Девочка перестала жевать и насторожилась.

— Я приглашаю тебя к себе домой. Ты покушаешь и посмотришь телевизор.

Вера замерла, боясь услышать отказ. По спине пробежали мурашки. Неужели сейчас эта девочка исчезнет, будет ночевать в подвалах, где “мальчишки лезут”, а она пойдет домой, в тишину, сытый уют?

— А ты меня в милицию потом не сдашь?

— Нет, не сдам.

— Поклянись на крови. Я не хочу в приют, я там была, одна дылда, гадина, там лупилась.

— Что значит “на крови”? Ты хочешь, чтобы я разрезала себе руку?

— Не-а, — впервые рассмеялась Катя. — Че? Не знаешь? Говори: клянусь своей кровью, что не отведу Катьку в приют.

— Клянусь своей кровью, что не отведу Катю в приют, — послушно повторила Вера.

— Ладно, пошли, — девочка слезла с кресла, — меня в метро без денег впускают.

— Давай поедем на такси? — предложила Вера. — Только, пожалуйста, выброси крышку из трусиков. Тебе никто не будет угрожать.

— Ни фига! Я всю помойку перерыла, чтобы ее найти. Не выброшу.

Сошлись на том, что Вера положила крышку в пакет с матрешками. Уродливые портреты глав государств на матрешечных телах уткнулись носами в алюминиевое орудие самообороны ребенка.

Дома Катя не противилась тому, чтобы прежде всего быть вымытой в ванне. Вода стекала с нее серыми потоками, но она не жаловалась, когда мыло щипало многочисленные ссадины. Вера вытерла девочку пушистым полотенцем и надела свою футболку — получилось, будто трикотажное платьице. Трусиков подходящего размера не было, пришлось обойтись без них. Катины собственные и стирать не имело смысла — дырявые и задубелые от грязи, они отправились в мусорное ведро. Больше ничего из своих нарядов Катя выбросить не позволила, несмотря на уверения, что ей купят новое.

У Кати оказались необыкновенно красивые волосы — цвета выгоревшей соломы, они свисали мягкими прядками, а высушенные феном и расчесанные щеткой, легли крупными волнами.

— Да ты; у нас красавица. — Вера повела девочку к зеркалу. — Смотри, ты похожа на Снегурочку.

— Снегурочка — это кто? — спросила Катя и тут же забыла о вопросе и потребовала: — Есть давай.

Она сидела на диване, подогнув под себя ноги, нажимала кнопки на пульте дистанционного управления телевизором и безостановочно ела все, что приносила Вера. Курица с картофельным пюре, бутерброды, фрукты, чай, конфеты, чипсы, орехи — Вера удивлялась, сколько пищи может поместиться в маленьком человечке. Завтра определенно будем мучиться несварением желудка, но отказать ребенку ведь невозможно. Вера не находила себе места, садилась рядом с Катей на диван, пыталась обнять ее, поговорить с ней. Но девочка, не привыкшая к ласке, отталкивала тетю, а разговорам предпочла телевизор, выбирая программы с мультфильмами или фильмы с погонями и сценами насилия. Вере хотелось еще что-то сделать для маленькой дикарки, но она не могла придумать что. Ушла было на кухню готовить ужин, но через каждые пять минут заглядывала в комнату.

Вернулся с работы Сергей.

— Пойдем, пойдем, я тебе покажу, — радостно тянула его из прихожей в гостиную Вера. — Вот Катя, познакомься.

Девочка повернула голову от телевизора:

— Твой мужик?

— Да, это мой муж. Его зовут дядя Сережа. Ой, — нервно рассмеялась Вера, — ты же не знаешь, меня зовут тетя Вера.

Катя не слушала ее. Она смотрела фильм, в котором герой косил из автомата шеренги людей.

— Ни фига себе, — восклицала Катя. — Ну балдеж, ни фига себе.

— Я тебе все объясню. — Вера взяла за руку Сергея, который не произнес еще ни слова, и повела на кухню.

Она говорила сбивчиво, возбужденно: то рассказывала о знакомстве с Катей, то вспоминала статью о беспризорниках в какой-то газете, то говорила о покупках, которые нужно сделать для Кати. Сергей брезгливо поморщился, услышав про крышку от кастрюли в трусах:

— Какая мерзость!

— Да, да, ужасно. Ребенок столько пережил! Она, конечно, отстает в развитии, очень маленький словарный запас, не знает простых вещей, ест руками, не пользуется туалетной бумагой. Но это неудивительно и поправимо. Зато, мне кажется, у нее замечательные личностные качества, прежде всего независимость и сила духа. Она совершенно не заискивает передо мной, перед нами, ты обратил внимание? Она не просит внимания, а разрешает его оказывать. Маленький стойкий оловянный солдатик. Она была такая чумазая! Под ногтями грязь — невымываемая, пятки — что-то страшное.

Сергей никогда не видел жену в таком лихорадочном состоянии. Болтала и не могла остановиться — и это Вера, которая своей сдержанностью кипяток в лед превращает! Как ей не идет суетливость — проигрывает внешне, превращается в сварливую торговку. Кроме того, Сергей не мог припомнить, чтобы он сам, его заботы приводили когда-либо Веру в такое эмоциональное возбуждение. Какая-то вшивая беспризорница! Но сейчас говорить с женой бесполезно, она ничего не поймет и не услышит.

— Мама утром уехала на дачу? — спросил он. — Ты ей звонила? Как она добралась?

— Нет, извини, забыла.

— Я сам позвоню.

Ночью Вера не могла уснуть. Все планировала их жизнь с Катей, завтрашние покупки одежды, игрушек, книжек. Сложен ли будет процесс удочерения? Где взять ее документы? Есть ли у нас адвокаты, которые берут на себя подобные хлопоты? Сереже девочка не очень понравилась, но, с другой стороны, смешно ждать от него сразу пылкой любви. Как и от Анны Рудольфовны. В конце концов, они давно собирались усыновить ребенка. Рука Божья поручила ей в момент душевного смятения Катю. Надо обязательно познакомить Катюшу с Дашенькой. Ничто так не убыстряет развитие, как пример сверстника. Вера тихо рассмеялась, представив себе, как две хулиганки обмениваются жизненным опытом. Она несколько раз вставала, чтобы проверить девочку, которой постелила в большой комнате на диване. Катя спала, свернувшись калачиком, и казалось, даже во сне ее не покидало напряжение чуткого зверька.

Вера достала мамину икону и долго молилась — благодарила Бога за указанный путь и благодать душевную, просила о счастье для всех родных и близких.

Утром она помогла Кате умыться, накормила завтраком и оставила в ее распоряжение холодильник и съестные запасы в шкафу. Вере нужно было заехать на работу в институт. Там она неожиданно попала на собрание, где три часа обсуждали сложившуюся ситуацию, то есть жаловались на жизнь и призывали поднять общественность на защиту академической науки. Потом она поехала в “Детский мир”, ужаснулась ценам и отправилась на барахолку у Большого театра за одеждой для Кати, затем покупала продукты. Несколько раз Вера звонила домой, в первый раз Катя ответила, а потом было “занято” — очевидно, девочка плохо положила трубку.

Дверь открыла Анна Рудольфовна. Вера чмокнула ее в щеку и бросилась в комнаты:

— Где наша маленькая разбойница?

Девочки нигде не было. Вера свалила покупки на диван и обошла квартиру, заглянула в ванную и туалет. Девочки не было.

— Анна Рудольфовна, где Катя?

— У меня второй день раскалывается голова, — ответила свекровь. — Говорят, что нынче необыкновенно сильные магнитные бури. Но, в конце концов, должны же быть какие-то лекарства, способные унять мою мигрень!

— Анна Рудольфовна, где девочка?

— Сейчас приедет Сергей и все тебе объяснит.

— Что объяснит? Что вы сделали с девочкой?

— Не кричи, я же говорю тебе: у меня головная боль!

— Что вы с ней сделали?

— У тебя такое лицо, будто мы съели этого подкидыша на обед. Без истерик! Ты на них никакого права не имеешь! Скажи спасибо, что я тебя покрываю. Сергей не знает о твоих шашнях с доктором Колесовым. Позор! Стоило только мужу уехать! Как девка подзаборная, крутила хвостом на глазах у всей клиники. А ты знаешь, что он ни одной юбки не пропускает? Даже умалишенными, своими пациентками не брезгует. И вся больница это знает, только поймать не могут. Стыд на нашу семью!

— Мне, нет дела до доктора Колесова, как и ему до меня. Вы заблуждаетесь и понапрасну меня оскорбляете. Анна Рудольфовна, куда вы дели ребенка?

— Ее оскорбляют! Не надо ханжить передо мной. Ты Сергея можешь обмануть, но не меня. Мне все рассказали авторитетные люди.

— Анна Рудольфовна! Где девочка?!

Приехал Сергей. Он вошел в комнату, поцеловал мать, чуть замешкался, внимательно посмотрел на жену и тоже поцеловал ее в щеку. Вера смотрела на него, молитвенно сложив на груди руки:

— Сереженька, где девочка?

— Мама тебе не рассказала? Подождите, я пойду переобуюсь.

Сергей отвез Катю в милицию, а оттуда ее передадут в детприемник, где установят ее родителей, а если таковых не объявится, отвезут в детдом. Сергею пришлось отпрашиваться с работы на полдня.

— Ведь это человек, — прошептала Вера.

— Вот именно, — подхватил Сергей. — Человек! И она имеет право и должна жить со своими родителями. Никому, в том числе и тебе, не позволено играть ее судьбой. Тебе хотелось развлечься, понянчиться, но ты не представляешь, какую ответственность чуть не взвалила на себя, на нас всех. Это не бирюльки! Это человек!

— Неизвестно, какая у нее наследственность, — вступила Анна Рудольфовна. — Люди заводят собаку — и то смотрят на родословную. Ребенок абсолютно испорченный, сморкалась в скатерть, обзывала нас, разгуливала без трусов и еще визжала как резаная.

— Я ей обещала, — тихо заплакала Вера. — Я ей на крови поклялась.

— Прежде чем обещать, — Сергей нервно ходил по комнате, — ты обязана была посоветоваться со мной, с мамой! Это эгоизм высшей степени! Тебе на нас наплевать, тебе блохастая беспризорница, идиоты приятели дороже нашей семьи! Я не против и никогда не был против детей. Своих детей! И если я не желаю подкидышей — это мое право. Потому что оно выстрадано, потому что я многим пожертвовал ради тебя. Тебя! А в ответ? Что я получаю в ответ? Ты хочешь подсунуть мне суррогат отцовства? Не желаю! Не желаю тратить душевные силы на чьих-то выродков!

Они еще долго говорили, Сергей и Анна Рудольфовна, говорили по очереди. Ополчившись против Веры, они испытывали удовольствие единения людей, которые совершили подлость, а потом слились в экстазе самооправдания.

Вера молчала. Она и прежде никогда не умела ссориться, выяснять отношения, доказывать свою правоту. Она убегала в молчание. В детстве в ответ на обиды подружек или родителей она на долгое время замолкала. Не отвечала на вопросы, тихо выполняла распоряжения и не роняла ни слова. Она не хотела кого-то наказать, проучить, доказать свое — она просто не могла говорить. Молчание было панцирем, в который она пряталась, чтобы обрести душевное спокойствие. С годами, поняв, что ее молчание обижает людей, что оно воспринимается болезненнее, чем самые грубые отповеди, Вера научилась пересиливать себя и вместо полного безмолвия скупо, односложно отвечала.

Вера не могла бы рассказать, о чем она думала, отгородившись от мира стеной молчания. О несправедливости обвинений, которые прозвучали в ее адрес, и об оправданиях, которые следовало бы найти для людей, причинивших ей зло, о природе, литературе, музыке — и ничего конкретного, ничего такого, что можно было бы лотом вспомнить и пересказать. Она лечилась, отказавшись от общения. Но каким лекарством, не знала.

Сейчас она погрузилась в молчание полное и абсолютное, как в детстве. Вера ходила по квартире, делала какую-то работу — гладила Сергею рубашки, пришивала оторвавшиеся пуговицы, готовила. Свекровь и муж что-то говорили, спрашивали, требовали — она не слышала. В голове медленно-медленно поворачивался жернов, который должен был перемолоть боль. Вера убрала вещи, купленные девочке, в шкаф, чтобы потом отдать их Даше, но сейчас видеть друзей не могла. Она уходила на улицу и часами бродила на Ленинских горах, не замечая ни людей, ни природы.

К концу третьего дня стена молчания стала таять, и Вера могла произносить “да” или “нет” на вопросы мужа и свекрови. Еще несколько дней — и она станет прежней.

Спустя неделю во время уборки Вера обнаружила за полкой с обувью алюминиевую крышку — все, что осталось от Кати.

Глава 17.

— Безобразие! Юрка, не потерпим! Налейте мужику выпить!

Игорь Самойлов если и поразился виду своего друга, то хорошо это скрывал. Он пришел в гости поздно вечером, принес деньги, собранные бывшими Юриными сослуживцами, и балагурил за столом, наспех накрытом на кухне.

— Что значит — врачи не разрешают? К стенке таких врачей! Если мужику нельзя выпить — значит, ему нельзя жить. Юрка, ты живой? Выкинь ты эту корочку. Держи рюмку. Женщины, молчать!

Игорь отбивался от хохочущих Тани и Анны. Вложил Юре в руку рюмку с коньяком и поднес ко рту. Юра сделал глоток и тут же выплюнул, как ребенок выплевывает горькое лекарство.

— Не пошло? — Игорь на секунду замешкался, но тут же вернулся к прежнему тону. — Так, старик, начинаем все сначала, с детских лет. Прописываю: сначала по стакану пива ежедневно, потом переходите на дешевый портвейн. Подчеркиваю — самый дешевый. И этим макаром подвигаетесь до благородных напитков. Женское внимание и ласка тебе обеспечены. Старик, мы на правильном пути! Я бы тоже хотел повторить.

Юра смотрел на него и не узнавал. Впрочем, он никого не узнавал, слегка оживлялся, только когда его кормили. За две недели дома его научили слегка приподнимать руки и ноги, помогать при переодевании и пересаживании с кровати на кресло и обратно — весь прогресс.

Анна думала, что после того, как Юра уснул в кресле, и она заявила, что мужа пора укладывать спать, Игорь уйдет, но он не спешил.

— Укладывай, а потом давай поговорим.

— Сама справлюсь, — Татьяна выкатила кресло с кухни.

Игорь закурил, подошел к окну и молча смотрел на улицу.

— Не смущайся, — сказала Анна, — со мной уже все, кто мог, провели беседу: как и на какие средства мы будем жить, что нам делать: переехать к маме, продать квартиру и купить меньшую, и даже — представляешь? — отдать Юру в инвалидный дом.

— И что ты выбрала?

— Прежде, когда у нас возникали трудности, Юра всегда говорил: без суеты разведем проблемы по их важности и срочности и начнем решать. Сейчас самое важное — поставить его на ноги. Все остальное подождет. Считаешь, я не права?

— Права, — Игорь вернулся за стол, — с точки зрения женской, гуманной, общечеловеческой — права. Можно добиться того, чтобы он стал таким, как прежде?

Анне задавали этот вопрос десятки раз, она сама пытала каждого из врачей, которых приглашала на консультацию.

— Что значит “таким, как прежде”? — спросила она раздраженно. — Ты можешь стать таким, каким был три года назад или три месяца?

— Он будет соображать? Сможет рассчитать нагрузку на крыло самолета? Вкалывать по десять часов в сутки? Пробежать тридцать километров на лыжах? Выпить литр водки, а утром отправиться на работу?

Анна отрицательно покачала головой. Никто не понимает, какую ценность для нее представляет Юра. Для всех он должен быть добытчиком, рабочей лошадью, а если лошадь захромает или ослепнет, то место ей на живодерне. Конечно, друзья и родные любят ее, любят Юру, желают им добра, но мыслят до пошлости приземленно. Как будто не существует других, высших человеческих отношений и чувств. Анне было обидно, что ее самопожертвование все воспринимали, с одной стороны, как норму, а с другой — как ошибку. Она в их глазах походила на истовую богомолку, которая силой веры поражала и одновременно наводила на мысль об ограниченности.

— Как у тебя дела? — спросила Анна. — Ты о себе ничего не рассказываешь.

— Мои дела, — задумчиво проговорил Игорь, — мои дела интересны и необыкновенны. Долго рассказывать. А коротко — то ли буду большой пан, то ли сильно пропал. Нюра, на что вы будете жить?

— Послушай, мне уже надоело, что все смотрят на нас с сочувствием и жалостью. Мы будем жить нормально. Я все продумала. Из тех денег, что ты принес, частью рассчитаюсь с долгами. У нас есть резерв — счет в банке и машина. Сергей Крафт поможет снять деньги, Вера звонила, у него, кажется, получилось. Отдам взнос, за квартиру, чтобы голова не болела по этому поводу. Продадим машину — деньги на Юрино лечение: лекарства, массаж, лечебная физкультура, занятия с дефектологом — это специалисты, которые учат взрослых, после инсультов и травм, разговаривать, читать и так далее. А жить будем на пенсию, пособие детям, плюс хочу устроиться мыть подъезды в нашем доме. Будем работать на пару с Луизой Ивановной. Она переедет к нам, а ее квартиру можно сдать. Вот такие наши планы.

— Разумно, — кивнул Игорь. — Все правильно спланировала.

У него был вид человека, владеющего каким-то секретом и мучительно раздумывающим — делиться этим секретом или нет. Ситуация, когда нельзя одновременно оказать помощь ближнему и застраховать собственные интересы.

— Выжить вы, конечно, выживете, — произнес он, — но не более того. Не обижайся, но у тебя, Аня, женский подход к решению проблемы. Было бы на что хлеб купить завтра, а дальше — как Бог пошлет. Что в перспективе? В перспективе карьера уборщицы подъездов. Между тем сейчас тот момент в жизни нашего славного государства, когда делаются большие деньги и закладываются фундаменты огромных состояний. Через несколько лет нашу страну ты не узнаешь. Из бывших однокашников одни будут улицы подметать, а другие в барских поместьях посвистывать.

— И какое все это имеет отношение, ко мне?

— Я хочу тебя взять в дело. — Игорь решился. — Никогда бы на это не пошел, будь Юрка в добром здравии. Я очень рискую. Если ты станешь молоть языком, я тебя придушу, если успею, конечно, сам в живых остаться.

— Игорек, ты связался с бандитами? — испугалась Анна.

— Ни в коей мере. Я веду дела только с государственными людьми самого высокого ранга. Риск страшно велик, но поэтому и выигрыш может оказаться фантастичным. Если ты вложишь свои деньги — за машину и те, что в банке, то прибыль будет не сто, триста, а больше тысячи процентов. Дальше ею нужно будет правильней распорядиться, но это потом. Твои копейки, как ты понимаешь, нам не нужны, и в благотворительность никто играть не будет. Я могу привлечь тебя вместе с твоими “капиталами”, обосновав это тем, что нам нужен проверенный человек для технической, но конфиденциальной работы. Отвезти какие-то бумаги, перепечатать документы, заверить копии у нотариуса — словом, обязанности секретарши, курьера, возможно, официантки на деловых обедах на даче у моего шефа. Подумай, Анна.

— Все это очень неожиданно, — растерялась Анна. Ей было страшно выпустить из рук последние деньги. — Сколько у меня времени на раздумья?

— Нисколько. Такие предложения дважды не делаются. — Игорь обрадовался ее отказу, неизвестно, какой она человек и работник. Но, тяжело вздохнув, все-таки продолжил уговоры: — Это шанс, Нюра, другого может и не представиться. И советоваться ни с кем, как ты понимаешь, нельзя. Ты должна либо поверить мне, либо следовать своему плану и забыть об этом разговоре. Я рискую больше, чем ты. Когда мы учились на втором курсе, сгорел дом моей семьи в Кировске. Сестра погибла, а мать со страшными ожогами лежала в больнице. Не осталось ничего — ни копейки денег, ни документов, ни одежды, ни угла, где приткнуться. Юрка тогда организовал ребят, и мы месяц разгружали вагоны с цементом, чтобы заработать деньги для моей матери. Я перед ним в долгу. И, честно тебе скажу, не знаю, стал бы тебе предлагать что-то, если бы Юрка тогда не помог моей семье.

Анна не знала об этой истории, Юра никогда не рассказывал. Но она хорошо представила, как Юра сколачивает команду, как бригадирствует в ней, как, покрытый пылью, грузит цемент, а потом выбивает все до последнего заработанного рубля из подрядчика, который наверняка попытается обмануть студентов.

— Аня! Иди, там Даша с Юрой! — услышали они крик Татьяны.

Бросились в спальню. Дарья сидела у Юры на животе, подпрыгивала, дергала отца за руки и со слезами просила:

— Папочка, ну папочка! Давай поиграем! Юра с ужасом смотрел на дочь и сипел:

— Уйди! Уйди, уйди! Мама! — Он повернул умоляющее лицо к Анне.

Она забрала дочь, уложила ее в постель, пообещала прийти через несколько минут почитать книжку. Вернулась на кухню и ответила Игорю согласием. Она пойдет на авантюру. Не потому, что она умная женщина и умеет принимать ответственные решения. Просто сейчас Юра не может принять решение, и она временно делает это за него. Как будто расписывается за него у почтальона, который принес заказное письмо.

Татьяна удивилась — Анна сразу согласилась отправить Дашу с ней в Донецк. Более того — торопила их с отъездом. Но раздумывать, что движет сестрой, Татьяна не стала. За три месяца в Москве, свой учительский отпуск, она вымоталась так, как не уставала за учебный год. Хотелось поскорее оказаться дома среди здоровых и родных людей.

Луиза Ивановна, на которую свалилась почти вся домашняя работа, уход за сыном и внуком, тоже не понимала, что случилось с Анной и что вообще происходит. Невестка без стеснения занимала деньги у всех подряд, но однажды Луиза Ивановна увидела в ее сумке огромные пачки денег. Анна куда-то мчалась утром, но не в магазин, хотя у ребенка не было молока. Анна сходила в парикмахерскую, сделала новую прическу и внимательно следила за своими туалетами. Продала соседям вещи Юры и купила себе модное демисезонное пальто. “Я должна хорошо выглядеть, — заявляла невестка. — Мне намекнули, что это служебное требование”. Чье требование? Где она служит? Анна уходила от ответа. Она заметила, что свекровь выбивается из сил, только когда та свалилась в обморок с гипертоническим кризом. Но Анна все равно не умерила свою деятельность. Выпросила у подруги Ирины тонометр и лекарства, каждое утро измеряла свекрови давление, делала укол и мчалась по своим делам. А Луизе Ивановне нужно было готовить еду и четыре раза накормить Кирюшу и Юру, десять раз поменять штаны одному и другому, принять Юриных врачей, постирать гору белья и поддерживать в квартире хотя бы видимость порядка. Изредка приезжала Вера и гуляла с Кирюшей, предлагала Луизе Ивановне выйти с малышом на улицу, но та боялась покинуть дом — казалось, что если она вырвется из колеса ежедневного труда на грани физических возможностей и расслабится, то тут же умрет.

Часть вторая. 1995-Й ГОД.

Глава 1.

Анна просматривала бумаги — заказы заведующих отделениями на медтехнику и препараты. Всем, конечно, подавай самое современное. Заместитель Анны по хозчасти уже прошелся по списку, отметил, без чего, на его взгляд, отделения вполне могли бы обойтись. Анна нажала кнопку переговорного устройства.

— Настя, у меня сегодня разгрузочный день? — спросила она секретаря.

Утром Анна завтракать не успевала, на работе в восемь тридцать перед врачебной конференцией выпивала чашку кофе. В полдень Настя приносила ей горячий бутерброд и еще кофе. Сейчас как раз был полдень.

— Анна Сергеевна, у вас в двенадцать тридцать интервью. Я думала, вы хотите совместить приятное с полезным.

“Она думала, — поморщилась Анна, — все такие инициативные, сил нет”.

— Все правильно, — сказала она вслух. — Приготовь маленькие бутерброды, конфеты, печенье…

— Я знаю, — перебила ее Настя, — все уже готово.

Настя была замечательным работником — быстрым, выносливым, с хорошей памятью и трогательной гордостью за кресло, которое занимает. Но она все время хотела доказать, что лучше других знает, как справляться со своими обязанностями. Завела манеру перебивать начальство и говорить что-нибудь вроде “Это само собой, я и так знаю, все понятно, не уточняйте”.

— Если журналист опоздает хоть на десять минут, скажи, что меня нет: уехала, умерла и уже закопали, — распорядилась Анна.

— Ясно, — ответила Настя и первая отключилась.

Именно из-за этого интервью у Анны сегодня с утра было скверное настроение. Прежде она никогда не соглашалась ни на какие интервью или участие в телевизионных передачах. Она не умела говорить мягко и плавно, выражала свою мысль сухо и лаконично. Анна знала, что выглядит, и это соответствовало действительности, дорогим и изысканным синим чулком. А люди могут простить женщине глупость, но не отсутствие женственности.

Давно нужно организовать отдел по связям с общественностью, чтобы они отбивали многочисленные атаки прессы и инициаторов всевозможных акций.

От сегодняшнего интервью Анна не сумела отвертеться. Ее взяла штурмом редактор популярного женского журнала. На заседании в мэрии, где обсуждалась помощь детям-инвалидам, эта дама, матерая журналистка, вцепилась в Аннину руку и долбила фразами о помощи женщинам, которые ищут себя в современном мире, о жизнеутверждающих примерах, которые необходимы россиянкам, о косвенной рекламе медицинского центра, которая неизбежна в интервью. Последнее замечание было совершенно справедливо: рекламой пренебрегать не следовало.

— Я вам пришлю, такого милашку, — обещала редакторша, — один из наших лучших репортеров.

“Милашка” не опоздал. Настя ввела его в комнату, Анна дежурно улыбнулась и мысленно чертыхнулась — не хватило пяти минут, чтобы покончить с документами. Раньше Анне казалось, что, если чиновник говорит посетителю: “Подождите, я сейчас”, он демонстрирует значимость своей персоны. Теперь она допускала — чиновник мог просто экономить время. Когда она вернется к бумагам, потратит лишние двадцать минут, чтобы снова их перечитать и вспомнить замечания, которые не успела сделать.

— Прошу. — Анна указала на конец длинного стола для совещаний, делая вид, что не заметила красноречивого взгляда в угол комнаты, где располагались диван, кресла и журнальный столик.

Они сели друг против друга, как адвокат и его подзащитный.

— Анна Сергеевна, меня зовут Олег Бойцов.

— А отчество?

— Олегович, но можно без отчества.

— Олег Олегович, сколько времени вам понадобится?

— Я вас не задержу, — улыбнулся журналист. — Знаю, что у вас, как у всякой деловой женщины, время расписано по минутам. Но я надеюсь на вашу помощь. Мне не придется клещами тащить из вас ответ на каждый вопрос?

Он явно хотел ей понравиться. Молодой человек с отработанными улыбкой и ласковым взглядом. Такие предпочитают всех очаровывать — от подавальщицы в столовой до жены президента. Милашка!

Чего она злится? Журналист выполняет свою работу. Плохо, если он заметит ее раздражение и запишет на свой счет.

— Клещи не понадобятся. — Анна ответила на его улыбку.

— Анна Сергеевна, журнал у нас дамский, вы, надеюсь, понимаете, что читательниц интересует не только ваша карьера, но и ваша личная жизнь, в разумных пределах, конечно.

“Их интересует то, чего нет в действительности”, — подумала Анна.

— У вас есть семья? — спросил Олег.

— Да, муж и двое детей. Старшая дочь в третьем классе, а сыну исполнилось пять лет.

— Чем занимается ваш муж? Он тоже бизнесмен?

— Нет. Он инженер, специалист по ремонту самолетов.

— Как он относится к тому, что вы — деловая женщина? Ведь наверняка вам приходится отрывать время от семьи, часто задерживаться, жертвовать домом ради бизнеса.

Анна следила, как бежит лента в маленьком диктофоне журналиста, и говорила о том, что в семье должно быть взаимопонимание, доверие друг к другу, радость взаимных успехов. “Как минимум, семью нужно просто иметь”, — чуть не вырвалось у нее.

— Конечно, мужу и особенно детям хочется, чтобы я была с ними больше. Подчас это невозможно. Но тогда нужно заменять количество на качество. Не просто вместе с сыном смотреть телевизор, а находить силы играть с ним, проверять уроки у дочери, вывозить детей в выходные за город и тому подобное.

— А муж? — заговорщически улыбнулся Олег. — Каким образом вы компенсируете недостаток внимания ему?

Настя внесла завтрак на подносе, Анна пригласила журналиста угощаться, и его последний вопрос остался без ответа. Подкрепившись, Олег принялся философствовать.

— Мне кажется, всех женщин по их жизненным устремлениям, — говорил он, — можно разделить на две категории. Первая, многочисленная, — это хозяйки дома, матери, жены, подруги. Они получают удовольствие от хорошо испеченного пирога, не выносят беспорядка и охраняют свой выводок, как наседки. Второй, довольно редкий тип, — женщины, во многом сходные с мужчинами. Они видят смысл жизни в работе, в карьере, в успехе и общественном признании. Вы, безусловно, относитесь ко второму типу, к избранным. Когда вы это обнаружили?

“По твоей дурацкой классификации, я исключительно к первому типу отношусь. Возить Дарью на музыку и в бассейн, играть с Кирюшей… Я мальчика своего не знаю, не видела, как он вырос. Я бы весь свой успех и деньги променяла на нормальную жизнь в нормальной семье. Или уже лукавлю? Не променяла бы”.

— Мне кажется, вы заблуждаетесь, Олег Олегович. Вести хорошо дом, хозяйство, воспитывать детей — для этого требуется много сил, умений, знаний, энергии. Не просто перелезать изо дня в день, обеспечивать минимальные потребности близких, а вносить в их жизнь веселье, радость — приятно и очень увлекательно. Моя дочь с трех лет регулярно читает книги, потому что я занималась с ней. Сын же только учит буквы, и не со мной, а с… — Анна едва не сказала о гувернантке, об этом умолчим, будем выглядеть демократично, — а с бабушкой. Я знаю немало женщин, из которых получились бы прекрасные организаторы бизнеса, они это доказывают на примере своего маленького хозяйства.

“Кажется, это всегда говорят о женщинах в бизнесе. И никто не уточняет, что разница между домоводством и бизнесом — как между лодкой и кораблем. Одно дело — веслами махать, другое — стоять у штурвала большого судна”.

— Но если все женщины бросят семьи, — продолжала Анна, — и займутся организаций предприятий, на наше общество через некоторое время без слез не взглянешь. Прошу прощения, если я говорю тривиально.

— Нет-нет, мне очень интересно. Значит, вы рекомендуете нашим гражданкам сидеть дома, но на себя подобную рекомендацию не распространяете?

— Я рекомендую им заниматься тем, что более всего соответствует их душевному настрою, типу темперамента и склонности характера: семьей — значит, семьей, бизнесом — значит, бизнесом. Для того чтобы заниматься не свойственным тебе делом, нужна очень серьезная причина, толчок, мотив.

— У вас был такой мотив?

— Был. Муж заболел, и заботы об обеспечении семьи мне пришлось взять на себя. — Это она напрасно сболтнула. Сейчас он уцепится.

— А что с ним случилось?

— Черепно-мозговая травма.

— Ясно.

“Ничего тебе не ясно. Разве ты поймешь, что значит видеть сына и быть неспособной накормить его своим молоком. Когда не хватает денег на еду, лекарства, когда продаешь вещи и клянчишь в долг у малознакомых людей, когда засыпаешь в ужасе оттого, что наступит завтра, такое же безотрадное, как сегодня. Попробуй, каково закрывать за собой дверь квартиры, в которой остались беспомощный муж, полуживая свекровь и дети с ангиной”.

— Анна Сергеевна, чтобы начать дело, необходим первоначальный капитал. Каков он был у вас и откуда, извините, взялся?

“Дурашка, кто же тебе честно ответит на подобный вопрос. Допустим, на одном вертолетном заводе, не без некоторого влияния нужных людей, отменили государственный заказ. Десять новеньких, самых современных вертолетов стоимостью пять миллионов долларов каждый стояли на заводском дворе, а людям не платили зарплату, долги объединения росли снежным комом. Мы купили те машины по двадцать тысяч долларов, а продали в Латинской Америке по миллиону за штуку. Вот откуда денежки”.

— Первоначальный капитал заключался в машине “Жигули”, которую мы с мужем привезли из заграничной командировки. Я продала ее за три тысячи долларов. С них все и началось.

“В какой-то статье я уже читала сказочку о проданном автомобиле как зародыше крупного процветающего бизнеса. Ничего. Сказки — жанр повторяющийся”.

— Что было самым трудным для вас на первых порах?

“Избавиться от страха: ничего не получится, деньги пропадут, я с семьей окажусь на улице, опутанная кредитами и долгами”.

— Пожалуй, физическая нагрузка. Найти людей, помещение, оборудование, освоить бухгалтерию и налогообложение. Суток не хватало.

— Почему вы решили связаться именно с медициной?

“Потому что это было единственным, в чем я что-то соображала после четырех курсов института. Идея медицинского центра понравилась Игорю и его шефу, они вложили свои деньги, гораздо большие, чем мои. Они и сейчас главные акционеры. У меня только десять процентов акций и должность генерального директора”.

— Несколько лет назад государственное медицинское обеспечение вызывало еще большие нарекания, чем сейчас, — говорила она. — Люди были готовы платить за свое здоровье, а врачи хотели наконец хорошо лечить и достойно получать за свою работу. Словом, ниша пустовала, и мы ее заняли.

— Ведь вы начинали как гинекологический центр? Попросту говоря, делали аборты?

“Ишь ты, подготовился, навел справки. Коммерческие аборты были самым простым и дешевым, по сравнению со стоматологией, например, способом доказать Игорю и Павлу Евгеньевичу перспективность вложения их денег”.

— Совершенно верно, — кивнула Анна.

— Анна Сергеевна, а вы не считаете аборт операцией убийства? Какая разница, три недели человеку или тридцать лет, пяти сантиметров он росту или полутора метров?

“Провоцирует. Такие, как он, своих подружек ничтоже сумняшеся на аборт отправляют. Что я раздражаюсь? Держать доброжелательное лицо. Вопросы как вопросы”.

— Первую смерть пациента я увидела на практике в больнице. Это была молодая женщина, здоровая и сильная, мать двоих детей. Подпольный аборт, неудачный, ее привезли, когда уже ничего нельзя было сделать. И это во время, когда аборты уже не были запрещены. А прежде, старые доктора рассказывали, редкое дежурство обходилось, чтобы кого-нибудь с того света не вытаскивали. Есть такой фильм американский — с помощью хитрой техники сняли процедуру искусственного прерывания беременности. Смотреть страшно: трехнедельный зародыш пищит, морщится, а его кромсают на части. Многим гинекологам плохо делалось во время сеанса, до обмороков и истерик доходило — они эти манипуляции сотни раз совершали. А с другой стороны… Лет десять назад в одном нашем крупном городе проводили эксперимент, создали городской абортарий. Две сотни абортов в день. Громадная, как вокзал, операционная, ряды столов, на них женщины в соответствующей позе, анестезии минимум, крик, плач, проклятия, трехлитровые банки с абортной кровью. Это не издевательство? Не ужас? Вы полагаете, что, прерывая нежелательную беременность, мы противостоим природе?

— Безусловно.

Анна отрицательно покачала головой:

— Законы природы не так просты, как может показаться с первого взгляда. Если в организме беременной женщины наблюдается жизнеугрожающий дефицит каких-то веществ, то природа недодаст их ребенку, а не матери, сохранит ее жизнь, в ущерб плоду. При нехватке йода обмен веществ перестроится таким образом, что щитовидная железа матери будет защищена, а ребенок родится умственно отсталым кретином.

Кроме того, многие врачебные принципы с точки зрения обывательской логики кажутся кощунственными. Представьте ситуацию: война, масса раненых, или из мирной жизни — катастрофа, крушение поезда, а врач один. Что он делает? Бросается к первому же потерпевшему? Ничего подобного. Он идет по рядам и сортирует раненых — этот во вторую очередь, этот в последнюю, безнадежен, этот в первую очередь. По-человечески, с позиции страдающего человека, подобный отбор негуманен. Но именно он поможет сохранить жизни большему числу людей. Выбор: мать или ребенок — из того же порядка.

“Слишком много про аборты. Надо перевести на работу центра и назвать имена врачей, не все же про себя, любимую”.

— Ваша позиция врача может быть легко опровергнута, например, священниками.

— Безусловно. Поэтому давайте лучше поговорим о деле более благородном и совершенно противоположном. У нас успешно работает отделение бесплодия и экстракорпорального оплодотворения — того, что в народе называют “детьми из пробирки”. Вот где настоящие трагедии и драмы находят счастливый конец. Загляните на третий этаж, там в холле больше сотни фото ребятишек, которые появились на свет благодаря усилиям наших специалистов. Завотделением зовут Елизавета Витальевна Никитина. И что вы думаете? Каждого второго ребенка называют либо Лизой, либо Виталиком, либо Никитой. Или всеми именами сразу, если тройня.

— Неужели часты тройни?

— Нередки. Дело в том, что для подстраховки женщине вводят несколько оплодотворенных яйцеклеток. И бывает, что все они приживаются. Со многих точек зрения, лучше оставить один зародыш, но еще не было ни одной женщины, которую бы удалось уговорить редуцировать остальные.

— Анна Сергеевна, сейчас медицинских центров, подобных вашему, немало. Не боитесь конкуренции?

— От нашей конкуренции больные только выиграют. А с точки зрения коммерческой — нет, тоже не боюсь. Мы начали раньше других и внедрили кое-какие секреты.

— Поделитесь.

— Какие же это тогда будут секреты?

— Коммерческая тайна?

— Скорее, профессиональная хитрость. Хорошо, я расскажу. — Анна сделала вид, что сдалась и уступила обаятельной улыбке журналиста. — У меня в столе есть книга, которую коллеги называют “черным ящиком”.

— И это?..

— Список лучших врачей России.

— Не понял.

— Представьте себе, что у вас случился какой-то недуг, не дай бог, конечно. Вас привозят в больницу, и вы, естественно, добиваетесь, чтобы вас оперировал и наблюдал лучший специалист по показателям в работе: заведующий отделением или профессор, чья кафедра базируется в этой клинике. Правильно?

— Правильно.

— Не правильно. Завотделением и профессор могут брать себе больных попроще, с гарантированным прекрасным результатом. А рядом есть какой-нибудь Иван Иванович или Моисей Аронович, пьяница, с пятью женами разошелся, и больные у него нередко мрут.

— К нему и надо рваться? — усмехнулся Олег Олегович.

— Совершенно верно. Потому что он хирург от Бога, потому что ему достаются самые тяжелые, подчас безнадежные пациенты, а он их спасает. Такой умница доктор есть в каждой больнице, в каждом отделении, и собирать мы их стали, потому что сами вначале не могли открыть много отделений. Если человек вылечил у нас зубы, увидел качество, то грыжу ребенку он хочет прооперировать под нашим патронажем. А когда мы купили это здание, стали его ремонтировать, постепенно открывать свои отделения и оснащать их самой современной техникой, то, естественно, приглашали лучших специалистов.

— Анна Сергеевна! Случись нужда, вы не откажете мне, то есть для меня, заглянуть в свою заветную книжку?

— Будет зависеть от статьи, которую вы напишете. Шучу. Обращайтесь в любое время.

Анна не стала добавлять, что среди московских врачей ее книжка уже стала чем-то вроде книги Гиннесса. И слова “он у Самойловой в черном ящике” были высоким профессиональным признанием. Другое дело, что книгу Анна никому не показывала: кроме специальных сведений, там содержались данные о склонностях и наклонностях, слабых местах кандидатов, их семьях и возможных методах переманивания.

В кабинет заглянула Настя:

— Анна Сергеевна, Руденко на операции, а больной от Матросова рвется к нему на прием, скандалит. Говорит: или главврач его может удовлетворить, или вы.

— Я бы хотел увидеть ваши рабочие будни, — оживился журналист.

— Хорошо, — согласилась Анна. — Настя, убери посуду и пригласи больного через три минуты. А пока я вам, — она обратилась к Олегу Олеговичу, — поясню, в чем дело.

Уролог Евгений Александрович Матросов специализировался на лечении простатита — воспалении предстательной железы, которым страдает тридцать процентов мужчин после пятидесяти и восемьдесят — после шестидесяти. Врач он прекрасный, но манера его общения с больными, мягко говоря, неординарна. Он “тыкает” всем без разбора, кричит на пациентов, оскорбляет их, подпускает матерок и всячески обвиняет больных в их болезнях. На кого-то это действует самым чудотворным образом — больной воспринимает грубость врача как свидетельство неравнодушного к нему отношения и возложения на себя обязанностей по полному излечению. Но было немало людей, которых возмущал хамоватый тон врача. Вошедший в кабинет пожилой мужчина явно относился ко второму типу.

— Я требую, чтобы мне поменяли врача! Я заплатил деньги и имею право на уважительное к себе отношение.

— Присаживайтесь, — сказала Анна. — Как вас зовут?

— Валентин Валентинович. Нет, вы знаете, что этот, с позволения сказать, эскулап мне заявил? Я просто не могу повторить в присутствии женщины.

Анна примерно представляла, что заявил Матросов. Что-нибудь вроде “Чего ты на меня уставился? Меня не глаза твои, а член интересует. Снимай штаны, ложись на кушетку. Небось, притащился ко мне, когда с жены с позором слез. А раньше где ты был? На струю бы свою хилую посмотрел. Ты что, с закрытыми глазами мочишься?”.

— Валентин Валентинович! Мы, конечно, удовлетворим ваше требование. Более того, сделаем это с удовольствием, потому что к Матросову записываются уже за две недели, а дать ему больше полутора ставок мы не имеем права по закону. У вас будет другой и очень хороший врач. Я хочу извиниться перед вами за Евгения Александровича. И, поверьте, вы не первый, перед кем я извиняюсь.

— Зачем вы держите этого нахала?

— У этого, как вы выразились, нахала, вернее у его пациентов, самые длительные периоды ремиссии, то есть периоды до следующего обострения болезни. Знаете, мы даже просили нашего заведующего отделением психотерапии доктора наук Колесова, — в присутствии журналиста Анна хотела назвать как можно больше фамилий своих врачей, — поработать с Евгением Александровичем. Так вот Колесов сказал, что злость Матросова исключительно продуктивна и направлена на болезнь, а не на пациента. Убери эту злость — и терапевтический эффект может уменьшиться. Валентин Валентинович, я сейчас же позвоню в урологическое отделение, и вас без очереди примет другой врач.

— Нет, погодите. — Валентин Валентинович терзался сомнениями и не хотел сразу показывать поражение. — Матросов меня уже обследовал, теперь снова эти процедуры… Я подумаю.

После ухода пациента Анна посмотрела на часы. Настя, умница, словно услышав ее мысли, вошла с блокнотом в руках.

— Анна Сергеевна, у вас через час встреча с медицинским директором страховой компании “Русь”, в шестнадцать совещание в горздраве. Попов уже три раза спрашивал о прейскуранте, который вы утром смотрели. В детском установили новое оборудование для ультразвукового обследования и ждут вас.

— Еще только один вопрос. — Журналист молитвенно сложил руки.

— Только один, — кивнула Анна. — Настя, на беседу со страховщиком пригласи коммерческого директора, он должен был рассмотреть их проект договора.

— Уже пригласила, — бросила Настя, выходя.

— О чем вы хотели спросить, Олег Олегович?

— Анна Сергеевна! Наша интереснейшая беседа сложилась таким образом, что я узнал много любопытного о вашем центре и минимум о вас самой. Скажите, часто ли вам для решения деловых вопросов приходится пускать в ход женское обаяние? Не могли бы вы привести примеры? У вас бездна обаяния.

“Красиво врет. Надо соригинальничать. И подпустить доверительности, отчество убрать”.

— Ах, Олег, я не могу вспомнить ни одного случая, чтобы я сознательно эксплуатировала свое, как вы говорите, обаяние. Но! Пожалуй, не было ни одной ситуации, где бы это не происходило подсознательно.

— Замечательно. Анна Сергеевна, нам нужно сделать снимки — вы на работе, с мужем, с детьми.

— Обязательно? — напряглась Анна.

— Всенепременно. И хорошо бы фото из семейного архива.

— Тогда мы поступим следующим образом. Фото с мужем я вам дам из старых снимков, а с детьми меня можно будет сфотографировать в пансионате в эту субботу. Пребывание там в течение суток вашего фотокорреспондента я оплачу.

Журналист прощался, Анна машинально отвечала ему, а сама думала о том, что от фото будет польза: поутихнут слухи о том, что ее муж — Игорь Самойлов. Одинаковая фамилия породила молву об их общих детях, разводе и о том, что Игорь содержит бизнес бывшей супруги. А Юру уже много лет никто не видел.

Глава 2.

Сегодня Анна освободилась раньше обычного. Машину с водителем отправила за Дашей в бассейн. Хотела поехать домой на метро, но вдруг стало боязно — несколько лет не спускалась под землю, даже не знает, как оплатить проезд. Поймала частника. Такси уже давно куда-то подевались, зато очень многие занимались извозом, это называлось тревожным словом “бомбить”.

Дверь ей открыла Галина Ивановна — домоправительница и спасительница ее семейного очага. Галине Ивановне было шестьдесят два года, но она ловко управлялась с хозяйством: закупала продукты, готовила, стирала, убирала две квартиры. За три года Галина Ивановна вросла в семью так прочно, что уже и не верилось, что ее когда-то с ними не было. Единственным недостатком домоправительницы была суровая экономия хозяйских денег. Она изводила Анну отчетами о собственном “транжирстве”.

— Как хочешь суди, — Галина Ивановна обращалась к Анне на “ты”, — но я сегодня купила у метро картошку на три рубля дороже, чем та, что возле универсама. Главное, пошла сначала к универсаму — дорого, думаю, отправилась к метро. А там — пожалуйста, еще на три рубля дороже. И возвращаться не могу — надо Кирюшу из прогулочной группы забирать, и Даша вот-вот из школы придет, компот не сварен. Зато яйца у метро дешевле на пятерку были. И не мелкие.

— Галина Ивановна, не расстраивайтесь, — говорила Анна. — К Кирюше учительница приходила?

— Да, приходила. Хорошая женщина. А музыкантша, что с Дашей занимается на пианино, мне не нравится. Ты Дашку знаешь, она кому угодно голову задурит. И вот сидят — хи-хи, ха-ха, а играть не играют. Дашка домашнее задание опять не сделала, а та ей: “Ну что же ты, деточка”. Деточку надо по попе выдрать. А той лишь бы деньги получать.

— Как Луиза Ивановна?

— Ничего, слава богу, не хуже. Запеканку ей творожную сделала, какао сварила. Читает. Телевизор днем смотрели. Такой сериал! За душу берет, вместе поплакали. Там Мария опять со своим связалась, не с тем, от которого она забеременела, а с…

От пересказа мыльной оперы Анна скрылась в детской. Кирилл строил башню из конструктора “Лего”. Темпераментом он совсем не походил на старшую сестру: был тих, стеснителен, сторонился чужих, мог сам себя занять и не скучал в одиночестве, любил возиться с конструкторами и возводил “из головы” такие фигуры, которые у Анны и Дарьи не получались даже с помощью чертежей-подсказок.

Анна поцеловала сына, стала расспрашивать о прошедшем дне. Кирилл отвечал, но косился в сторону конструктора.

— Ну, играй, — вздохнула Анна.

Она вышла из детской и отправилась к свекрови. Луиза Ивановна полулежала на тахте, под спину ей подкладывали несколько подушек — так легче дышалось. Телевизор был включен без звука, торшер освещал изголовье, Луиза Ивановна читала. На полке выстроились пять десятков книг со знойными красавицами на обложках — дамские романы, Анна принесла новый. По легкому разочарованию, мелькнувшему на лице Луизы Ивановны, а еще более по ее торопливой благодарности Анна поняла: опять не та писательница, что нужно. Но их имена совершенно не держались в памяти, надо записывать.

Пять лет назад Луизе Ивановне можно было сделать операцию на сердце и сосудах, теперь никто не брался. Слабенькое сердце, раненное двумя инфарктами, билось из последних сил. Поход в туалет, ванную, на кухню давался как восхождение на Эверест. Конец мог наступить в любой момент. Полгода назад Анна похоронила свою маму. Не сравнивала — но смерти свекрови ждала с большим страхом. Теперь, когда она может обеспечить любую медицинскую помощь, сделать ничего нельзя. Загоняла свекровь до полуживого состояния и внимания на нее не обращала. Нужно было Луизе Ивановне стать одной ногой в могилу, чтобы Анна наконец поняла, какой удивительный, самоотверженный человек находится рядом с ней. Последний человек из старшего поколения, последний, кто может сказать ей “Нюрочка, доченька”.

Луиза Ивановна была готова к смерти. Она ждала ее спокойно и достойно, не капризничала, не требовала к себе повышенного внимания. Ужас смерти растворился в больнице, где она лежала после последнего инфаркта. Она там много передумала, со многим смирилась. В смирении с неизбежным была своя сладость — сладость возвышения над пороками и добродетелями, над страстями и мирскими тревогами. Невестка ласкала и жалела ее, как маленького ребенка. Нюрочка, бедная девочка, мучилась виной за годы отчуждения.

— Вам нужно повторить курс инъекций, — сказала Анна. — Я договорилась, будет приходить медсестра, делать уколы и ставить капельницу.

— Ни к чему все это, Нюрочка. Хорошо, хорошо, не хмурься, пусть приходит.

— Луиза Ивановна, неужели в самом деле вам все это нравится? — Анна кивнула на полки с книгами.

— Как сказки, — улыбнулась свекровь. — Знаешь, что никакой Бабы-яги и Кощея Бессмертного нет, а увлекательно.

Она не призналась, что чужие выдуманные жизни охраняют ее от жизни реальной, в которой ей уже нет места.

— Будешь ужинать? — спросила Галина Ивановна Анну, не успела та показаться на кухне. — Накрыть тебе, а то я скоро ухожу?

— Нет, спасибо. С детьми поужинаю. Проведаю Юру.

Анна вышла на лестничную площадку и позвонила в соседнюю дверь. Когда-то здесь жили Слава и Марина. Три года назад Анна выкупила у них эту двухкомнатную за сумму, которая позволила ребятам купить трехкомнатную в другом районе.

— Привет! — Ей открыла Ира Гуревич. — Ты сегодня рано. Юра, мама пришла.

Увидав Анну, Юра насупился и полез на велотренажер. Значит, сегодня опять не занимался. Он весил сто сорок килограммов и неудержимо, всегда хотел есть. Пока жили в одной квартире, приходилось прятать еду, запирать на ключ холодильник, но он мог найти пачку макарон, спрятать ее, а потом тихонько грызть.

Заставить его заниматься гимнастикой, упражнениями, приучить ходить в туалет можно было только стимулируя едой. Причем не важно какой — у него не было пристрастий, лишь неуемный аппетит. Его сознание соответствовало уровню развития трехлетнего ребенка, умственно отсталого ребенка. Никакие занятия и стимулирующие мозговую деятельность препараты не смогли вернуть его интеллект. Он говорил односложно, коверкая по-детски слова — “не надя, хосю кусять, дай буячку, кака, бяка, Юла холосый”. Анну он называл мамой, всех остальных людей, независимо от пола, — тетей. Его развлечением были игрушки. Но не конструкторы, как у Кирилла, а машинки. Юра мог часами возить их рукой из стороны в сторону.

К счастью, если тут уместно это слово, в его мозгу вместе с другими пострадала зона, отвечающая за агрессию. Юра был безобиден, а случись припадки бешенства — никто бы не справился с ним. Мышечный тонус восстановился почти во всем теле, но оно заплывало жиром, потому что Юра мало двигался, и заставить его выйти на прогулку или сесть на тренажер стоило больших усилий. Ему требовался постоянный уход: он мог помогать движениями, но сам не переодевался, не умывался, не чистил зубы, не причесывался, не говоря уже о бритье. Он не любил оставаться один и тихо скулил, если в квартире никого не было. Он мог не обращать внимания на человека в соседней комнате, но этот человек должен был присутствовать.

Анну он побаивался — от нее зависело кормление, она требовала становиться на ненавистный предмет — на весы, заставляла залезать на велотренажер и ругала, если он забывал воспользоваться туалетной бумагой. Ирину Юра любил рефлекторно, как маленькие дети любят няню или кормилицу. Есть теплое существо, которое меня защищает, ласкает, кормит, — надо держаться ближе к этому существу, требовать от него внимания и заботы. Почти двухметровый, толстый, обрюзгший, Юра ластился к худенькой Ирине, которая едва доставала ему до подмышек, и хныкал:

— Тетя, Юла холосый, дай Юле кусать.

— А Юра хочет пи-пи? — Ира гладила его по, плечу. — Пойдем делать пи-пи, а потом кушать.

Сейчас Юра, старательно не глядя на Анну, вяло прокручивая педали и пуская слюни, канючил:

— Хосю кафетку. Тетя, дай кафетку!

— Юрочка, тетя даст конфетку. Но нужно немножко позаниматься. Мама будет недовольна.

— Мама пахая.

Анна видела подобные сцены ежедневно, и они ее не шокировали. Но иногда пронзало раскаяние: во что она превратила жизнь подруги! Для Ирины весь мир сейчас заключался в Юре — в его мокрых штанах, в машинках, в мультиках, в сюсюканье и в баюканье. Самое ужасное, что Ирина была довольна жизнью, даже счастлива. Молодая женщина, здоровая и умная!

Живя в доме престарелых, со временем сам начнешь подволакивать ноги. Ухаживая за вечным ребенком, перестаешь видеть мир за пределами его кругозора.

И это Анне выгодно, другой такой сиделки не найдешь. Может быть, посоветоваться с Колесовым? С него, собственно, все и началось.

Кооператив, где работал Колесов, Аннин центр поглотил, как поглотил многие другие. Они не умели вести дела, и она скупала их по дешевке — за долги по аренде и оплату электроэнергии. Вместе с лучшими специалистами в ее центр переходили и прирученные пациенты — самое ценное, ради чего и огород городили.

К Колесову Анна привела Ирину и ее мужа Олега, хронического алкоголика. После приема Колесов заглянул к ней в кабинет.

— Анна Сергеевна, я хотел бы поговорить по поводу пары, которую вы ко мне направили. Ситуация выглядит следующим образом: эта семья гораздо крепче, чем может показаться на первый взгляд. Это союз людей, получающих большую психологическую выгоду один от другого.

— Не может быть! — возмутилась Анна. — Ирина совершенно измучилась, она говорила о разводе. Поверьте, для нее это шаг немыслимый.

— Разговоры — еще не шаг, и она его вряд ли совершит. Если вы не будете меня перебивать, то, с вашего позволения, я закончу свою мысль.

Осадил ее. Доктор Колесов вызывал у Анны странное чувство. Он был очень похож на Юру — того, прежнего, до болезни. Но похож только внешне. Юра легко заводил друзей, а Колесов выстраивал километровую дистанцию в общении — вы начальник, я подчиненный, у вас бумажки, у меня люди, я к вам снисходителен — радуйтесь.

— Закончите свою мысль, — сказала Анна.

— Итак, это союз людей, получающих взаимное удовольствие. С ним, с мужем, все понятно. Трезвая жизнь не дает ему радостей бытия. В опьянении снимаются тревоги, неуверенность в себе, он талантлив, умен, обаятелен, громадье планов и полет фантазии. Плюс избавление от проблем. Проблемы есть, их надо решать, нести ответственность за себя, за жену, за близких. Водка снимает эту ответственность. Проблем нет — жизнь прекрасна.

Недаром алкоголизм называют болезнью безответственности.

Теперь жена, Ирина Дмитриевна. Крайне заниженная самооценка, Пока она вовлечена в проблемы мужа, есть повод не заниматься собственными. Влечение к святости. Ей приятно повторять: “Без меня он пропадет”. Приятно чувствовать себя почти богом. Ей нужен муж, потому что только он подпитывает ее чувство самоуважения и нужности другому человеку. Стать кому-то нужным — классический суррогат любви. Взлеты и падения — то он бросает пить, то снова в запое — рай и ад, тоже дают ощущение эмоциональной наполненности жизни.

Они никогда не разойдутся, подвел итог Костя, поскольку перемены нужно начинать с самих себя, а они к этому не готовы. Сцепка, основанная на получении подсознательного удовольствия, в подобных семьях очень крепка. Все удивляются — как они могут жить? — и мало кому в голову приходит, что именно это им и нужно, несмотря на манифестации и заявления противоположного толка. Возможна длительная психоневрологическая терапия, направленная на разрушение удовольствия от саморазрушающего поведения. Особых надежд на успех от нее именно у этой пары Костя не возлагает, но и не отказывается от них.

Анна поблагодарила Колесова, а когда он ушел, подумала о том, что надо делать его заведующим отделением.

Как помочь подруге, она не решила, но жизнь подсказала выход. Как раз в это время назрела ситуация, когда к Юре нужно было брать сиделку. Луиза Ивановна попала в больницу, дети постоянно скандалили с Юрой, дрались из-за игрушек, обзывали его и выгоняли из комнаты. Галина Ивановна не справлялась. Анна попросила Ирину посидеть несколько дней с Юрой, та как раз была в отпуске. Несколько дней обернулись годами. Муж Ирины пропил квартиру — у них теперь была только комната в грязной коммуналке. Ирина привязалась к Юре и осталась жить с ним. Еще один суррогат любви, теперь уже материнской.

“Бедная подружка, я нещадно эксплуатирую твои комплексы, — думала Анна. — Но что же мне делать?”.

— Ириша, давай я отправлю тебя на месячишко в хороший санаторий. За свой счет, конечно, — предложила Анна.

Ира быстро уловила настроение подруги.

— Нет, не надо, — ответила она. — Купи лучше Юре железную дорогу с поездами и светофорами.

— Куплю, — кивнула Анна. — Чего я только не куплю для родного мужа.

— Аня, ты из-за кого переживаешь, из-за Юры или из-за меня?

— Юра… мой муж… Юра, — позвала она, — ну-ка, посмотри на меня. Как меня зовут?

— Мама пахая, — насупился Юра, — тетя холосая.

— Наш ответ Чемберлену, — усмехнулась Анна.

Она уже давно перестала строить планы и мечтать о том, что Юра станет нормальным человеком. Анна научилась жить, выделив мужу не только отдельную жилплощадь, но и отдельный участок в своей душе. И в то же время Анна любила мужа. Любовь была странной — не материнской, не женской, а какой-то другой, замешанной на воспоминаниях и жалости, на привычке и долге, на непрожитом, невысказанном, неисчерпанном. Ее чувство походило на иррациональную любовь к родине или на то чувство, которое архитектор испытывает к недостроенному зданию, студент — к вузу, в котором недоучился. Анна не могла представить свою жизнь без Юры, но и не могла посвятить свою жизнь ему.

Ирина все это прекрасно знала и понимала. Они много говорили о Юре. Ирина шутила, что ему повезло — две женщины его любят, но одна больше, она имела в виду себя, потому что была готова находиться рядом с ним день и ночь. Анну подобная жертвенность приводила в замешательство. Но Ирина ее разубеждала:

— То, что чувствую я, тебе кажется примитивным, ущербным, уродливым, правда? Так многие думают. И меня это не волнует. Но я не хочу, чтобы ты видела во мне страдающее существо, находящееся у тебя в рабстве. Аня! У меня подобного покоя и благости не было никогда в жизни. Пойми! Мне необыкновенно хорошо, когда он тянется ко мне, когда просыпается ночью и зовет меня. Я даю ему соску. Да, да, признаюсь, у нас теперь есть соска-пустышка. Может, я всю жизнь искала подобного умиротворения и наконец его обрела. Мне плевать, если при этом я всем вам кажусь моральным уродом. Впервые в жизни плевать, что думают остальные. Потому что я счастлива каждый день. Мы с Юрой два человеческих мутанта, которым хорошо вместе. Это преступление? Не знаю, сколько времени все продлится, но сейчас не смущай меня, пожалуйста, своими сочувственными взглядами и попытками подкупить меня. Впрочем, ты еще не подозреваешь, какая я корыстная натура. Я хочу, чтобы ты сняла нам отдельную дачу на следующее лето. Дети травмируют Юру. И давай оборудуем для него комнатный спортивный зал — шведская стенка, перекладина, кольца и прочее.

— Ирка! — растроганно проговорила Анна. — Будь ты правильного, нашего вероисповедания или если бы это можно было купить за деньги, я бы записала тебя в святые.

— Ты плохо знаешь Библию, там одни наши.

— Ира, ты все равно не пользуешься своей зарплатой. Ты ее в чулок складываешь? Давай я буду перечислять ее в один надежный банк под проценты, а деньги на текущие нужды ты просто будешь брать у меня. Так у тебя и жалованье повысится, и накопления появятся.

— Делай, как находишь нужным. Принесешь Юре ужин или я сама схожу? Он сегодня заслужил шоколадку.

Глава 3.

Вторая загранкомандировка Крафтов в Мексику разительно отличалась от первой в Перу. Времена изменились: не было в посольстве партийной организации, колпак родных спецслужб, под которым сидели все посольские, из чугунного превратился в стеклянный. Дух свободы проявлялся в возможности перемещения и общения с иностранцами без специального разрешения и отчетов. Посол, который приехал в Мехико почти одновременно с Крафтами, был выходцем из академической среды, а не карьерным, то есть служившим от самых низов, дипломатом. Волна перестройки выбросила его на работу в Думе, а потом задвинула в почетную ссылку на Латиноамериканский континент. Этот шестидесятипятилетний академик нравился Вере интеллигентностью, широчайшей эрудицией и полным равнодушием к интригам. Сергея посол раздражал незнанием нотной грамоты посольской партитуры и пренебрежением к дипломатическому протоколу.

Жена посла вместе с ним в Мексику не приехала, осталась в Москве воспитывать внуков и продолжать научную и преподавательскую карьеру. Она приезжала только в отпуск летом и никак не вмешивалась в дела посольства. Отсутствие первой леди делало жизнь еще более раскрепощенной и свободной.

Вера всегда интересовалась историей, этнографией и антропологией, а Мексика в этом отношении была сущим раем. Вся страна усеяна островками древних цивилизаций — ансамблями пирамид, поражающих архитектурной мощью.

На вечерах Ассоциации жен зарубежных дипломатов Вера познакомилась с Лаурой Гонсалес, доктором антропологии и женой чиновника из мексиканского МИДа. Они подружились. Лаура советовала Вере, что посмотреть, где побывать, о чем почитать. И даже познакомила ее с мероприятиями, на которые чужих, тем более иностранцев, не допускали.

— Моя племянница выходит замуж, — как-то сказала Лаура. — Мы устраиваем “деспедида де сольтера”. Как это будет по-русски?

Лаура пыталась с помощью Веры учить русский язык.

— Дословно: прощание с женским одиночеством. У нас называется девичник.

— Ты увидишь, что такое мексиканский девичник.

Вера приняла приглашение, не подозревая, что ее ожидает. Обычно если мексиканцы приглашали к себе в дом на обед, ужин, именины или свадьбу, то организовывали их по принятым во всем мире стандартам.

Они только подъезжали к дому — небольшому двухэтажному особняку, — а Лаура уже обратила ее внимание:

— На два квартала вокруг — ни одного мужчины не допускается, детей тоже всех увезли.

Первое, что попросили Веру сделать, когда познакомили с уже прибывшими женщинами, — отломить и съесть кусочек мягкой карамели от большой, с метр, конфеты, прикрепленной к люстре. Полагалось не отламывать, а, убрав руки за спину, откусывать зубами. Но для Веры сделали исключение. С кусочком карамели она отошла в сторону, стала наблюдать, как следующая гостья пытается ухватить зубами конфету. И обомлела! Длинное карамельное лакомство было сделано в форме огромного… мужского члена! Пришли еще две девушки, под шутки и прибаутки окружающих они старались остановить раскачивающегося гиганта, став с противоположных сторон… А украшения в комнате! С потолка на ниточках свисали разноцветные презервативы, на стенах порноплакаты, вместо лиц на которых были вклеены фото жениха и невесты, лозунги с такими скабрезностями, что русские эротические частушки — просто детсадовское творчество.

Лаура, заметив Верино замешательство, подошла к ней, подала стакан с коктейлем и “успокоила”:

— Расслабься, это только начало.

А далее последовали конкурсы на знание любовного мастерства, мужской анатомии и пристрастий. Спиртного пили очень мало — тянули весь вечер по коктейлю, ненормативной лексики не употребляли, но хохот стоял оглушительный. Три десятка женщин разных возрастов — от семидесяти до восемнадцати — на разные лады высмеивали сексуальные утехи. Постепенно Вера справилась с оторопью и неожиданно для себя поддалась общему веселью.

Ей достался конкурс напутствия невесте в первую брачную ночь. Вере, как замужней женщине, называли неожиданные ситуации, в которые могла попасть Анхелика (так звали невесту), и нужно было дать мудрый совет. Если совет не нравился окружающим или Вера не могла ответить, то она расставалась с частью туалета. Прежде чем она начала наконец отвечать “правильно”, с нее успели снять пиджак, блузку, юбку, один чулок и туфлю.

— Что Анхелике делать, если муж завалится в спальню вместе со своим дружком?

— Предложить им помериться гениталиями.

— Если он, прежде чем лечь в постель, достанет деньги и заплатит?

— Требовать удвоения суммы.

— Станет хвастаться, что у него три яичка?

— Пусть Анхелика скажет, что у нее три груди.

Постепенно к Вере вернулась ее одежда, и настала очередь Лауры читать свиток — поэтическое сексуальное напутствие. В некоторых, особенно сальных местах Лаура спотыкалась и восклицала:

— Какая извращенка это сочиняла?

Кульминацией вечера стало появление женщин, переодетых в “Педро”, жениха Анхелики, его тайной жены и трех детей. “Педро” изображала невысокая худенькая женщина в косматом парике, с огромными разлапистыми губами, вылепленными из красной жевательной резинки, в мятых штанах и порванной рубахе. Ширинка у “Педро” была не застегнута, и из нее свисал длинный, ниже колен, чулок, набитый тряпками. “Жена” возвышалась над “Педро” на две головы, а “дети” хныкали и размазывали искусственные слезы. Речь держала “жена”. Она обвиняла “Педро” во всех смертных грехах, прежде всего в прелюбодеянии, в доказательство хватала чулок и размахивала им в воздухе.

“Педро”, когда вопли “жены” и обвинения зрителей становились особенно ядовитыми, только восклицал:

— А что? Я же мачо!

После этого спектакля гостей пригласили в столовую на ужин, во время которого шутки продолжались, но уже не достигали такой сокрушительной остроты.

К моменту разъезда гостей комната была убрана — никаких свидетельств недавней вакханалии, появились дети, стали подъезжать мужья на машинах. И на их вопросы — как прошел вечер? — сдержанные женщины и невинные девушки скромно отвечали: замечательно, мы хорошо поболтали.

Лаура отвозила Веру домой на своей машине.

— Как тебе понравился этот разгул бесстыдства? — спросила она.

— Я поражена. — Вера развела руками. — Никогда ни в чем подобном не участвовала. Поражаюсь самой себе.

— И тебе тоже, очевидно, полезно вывернуть свою изнанку и прилюдно ее вытрясти. Хотя не думаю, что тебе захочется еще раз побывать на подобном мероприятии.

— Это утрированное осмеяние интимности, какой в нем смысл, идея?

— Неужели не догадываешься? Молодая девушка выходит замуж, ее обуревают страхи перед первой брачной ночью, перед супружеской жизнью. Ее нужно подготовить к возможным и неизбежным трудностям, которые ей, с ее невинностью, могут показаться роковыми.

“Меньше всего там было уместно слово “невинность”, — подумала Вера.

— Эмоционально разрушить невинность в присутствии старших и подруг, — продолжала Лаура, — в этом идея. Фарс и бурлеск — лучшие средства от страха. Не морали же всем по очереди читать — их Анхелика уже наслушалась и еще наслушается.

Ту же компанию женщин Вера увидела через год. Тоже на женском празднике — теперь посвященном ребенку Анхелики, который должен был родиться через два месяца. Многие пришли с детьми, веселились вполне целомудренно. Никаких сальных шуток, намеков, пошлых конкурсов.

Угол комнаты до потолка был заставлен большими коробками с приданым для младенца, колясками, стульчиками, манежами, ходунками и прочими вещами для новорожденного. Подарков было такое количество, что хватило бы Анхелике на дюжину младенцев. Вера подозревала, что эти вещи кочуют с одного праздника на другой. Но само по себе приобретение молодой семьей стольких детских вещей, конечно, облегчало их материальные проблемы.

Вера уклонилась от веселых конкурсов и заданий: пеленать младенца, роль которого выполняла кукла, смешивать молоко в бутылочках, заплетать косички маленькой девочке — она не обладает подобными навыками, да и вряд ли приобретет их.

Вера всегда много читала, и мировая художественная литература подтверждала ее мысли по поводу собственной семьи — их отношения с Сергеем укладываются в типичные рамки типичного супружеского сосуществования после десяти лет брака. В романе Эрве Базена “Супружеская жизнь”, в повести Льва Толстого “Семейное счастье” великолепно описано, как двое людей, вначале спаянные в одно целое, потом делятся на две половинки, живущие каждая своей жизнью. Процесс деления происходит болезненно, но он естественен, и поэтому его нужно принимать смиренно. Между половинками могут установиться связи нового порядка, но эти связи образуют только дети. Их семья была бездетной, а посему отношения, при которых один признавал за другим право на собственные интересы, пусть и далеки от гармонии, зато комфортны и удобны.

Сергей мог демонстрировать свои особые права в постели, мог брюзжать из-за складки на отутюженной рубашке, сваренных вкрутую, а не в мешочек, как он любит, яиц на завтрак, маникюрного набора, который никогда не лежит на месте, и прочих бытовых мелочей — все это Вера принимала как неизбежную плату за внутреннюю свободу, которую она обрела в последнее время.

Вера была довольна своей жизнью. Чувственные волнений и переживания замещались интеллектуальными. На третий год их пребывания в Мексике она решила систематизировать свои знания мексиканской литературы, живописи и истории. Записалась в один из университетов, где читался курс лекций для иностранцев. По письму из Ассоциации жен иностранных дипломатов Вере предоставили большие скидки, обучение было почти бесплатным. Она окунулась в забытую академическую обстановку — лекции, семинары, домашние задания. Впервые в жизни испытывала удовольствие от учения не ради экзаменов и зачетов, а ради знаний как таковых. Выполняя домашние задания, сидела в библиотеках, ходила в музеи, покупала книги, смотрела старые черно-белые мексиканские фильмы.

Сергей не противился этим занятиям. Даже гордился своей женой, которая выделялась среди соотечественниц, разбиравшихся в мексиканских рынках и магазинах лучше, чем в музеях. И мексиканцев Вера легко покоряла — их очаровывала красивая женщина, прекрасно говорившая по-испански, знающая и изучающая их страну, способная поддержать беседу и высказать оригинальные мысли. Многочисленным приглашениям, нужным связям и завязавшимся отношениям Сергей был обязан Вере. Кроме того, она часто пополняла его пассивный багаж, которым Сергей с ловкостью, унаследованной от матери, мог пользоваться. Он запоминал несколько фраз, сказанных Верой о писателе Хуане Рульфо как предтече Кортасара и Маркеса с их литературным стилем, который называют магическим реализмом, и в нужной беседе мог бросить эти фразы, присовокупив название повестей Рульфо, им не читанных. В какой-то период мексиканцы активно обсуждали роман модной писательницы Лауры Эскибель “Как вода для шоколада”, и Сергей поддерживал разговор, рассуждая о многих ошибках в русском переводе этого романа — ни в оригинале, ни в переводе он его не читал, но Вера обнаружила огромное количество несоответствий.

С точки зрения Сергея, Верина плата — за статус его жены, за деньги, которые он приносил в дом, за его терпение, за ее холодность — была почти адекватной. Все женщины примитивны и несовершенны, но Вера менее других.

Покой и счастье для Веры заключались в определенности, и организованности ее жизни. Месяц назад они вернулись из отпуска. Она знала, что будет делать завтра — покупки, аэробика, новая книга. Послезавтра — пробежка, обед в Ассоциации жен зарубежных дипломатов. Через неделю начнутся занятия в университете. Через месяц поедут на рождественские каникулы к приятелям в Акапулько. Через год — снова отпуск в Москве.

Утром Сергей плохо себя чувствовал, но на работу все-таки пошел — был день зарплаты, а у них после отпуска совсем не осталось денег. С приступом острого аппендицита Сергея прямо из посольства увезли в госпиталь и прооперировали. Вере позвонили коллеги мужа, она примчалась в госпиталь, когда еще шла операция. Ждала сорок минут, затем к ней вышел хирург и сказал, что все закончилось благополучно. Сергея, если не возникнут осложнения, выпишут уже через три-пять дней, Вера может проведать мужа. Сергей еще не проснулся после наркоза. Ей дали пять минут, в течение которых она гладила его по руке — больной и беспомощный, он всегда вызывал у нее умиление. Медсестра сказала, что она может прийти завтра после обеда.

Вера успевала заехать в посольство до конца рабочего дня, нужно было взять зарплату Сергея, как и другие дипломаты, он, опасаясь ограбления, хранил деньги в сейфе канцелярии. Секретарь выдала ей большой запечатанный конверт, на котором рукой Сергея было написано “Крафт”. Вера распечатала конверт — не было смысла забирать все восемьсот долларов, достаточно сотни, остальные она положит на место. Кроме денег, в конверте лежали еще какие-то бумажки, Вера машинально вытащила их. Сунула обратно, достала деньги, и память вдруг вернула увиденное секунду назад. Письмо. “Здравствуй, мой любимый Сереженька!” — на первой строчке. “Серенький котенок, как я без тебя соскучилась! Целую твою мордашку и тебя всего-всего”, — на второй строчке.

Вера достала письмо. Их было даже два: послание Ольги Носовой, институтской подруги Анны, к Сергею и начало ответного письма Сергея Ольге. Когда Вера закончила читать, она едва нашла в себе силы положить конверт в сумку, улыбнуться секретарше, попрощаться, выйти, пройти по территории посольства, отвечая на приветствия встречных. По дороге домой нужно было перейти оживленную магистраль — восемь рядов движения, она не помнила, как пересекла их, как шла по улицам, как поздоровалась с портье в вестибюле, поднялась на лифте, ответила на звонок посла, справлявшегося о здоровье Сергея.

Вера долго сидела в кресле и тупо смотрела на конверт, который вытащила из сумки. Потом встала, сделала себе крепчайший коктейль из рома с кока-колой, выпила его залпом. Взяла письма и перечитала их.

“Здравствуй, мой любимый Сереженька!

Серенький котенок, как я без тебя соскучилась! Целую твою мордашку и тебя всего-всего. Нет, не целую, тихонько кусаю, мой сладкий. Ты у меня как сдобная булочка, и что ни кусочек, то орешек. Я вспоминаю каждую нашу встречу и дрожу от нетерпения снова почувствовать тебя глубоко-глубоко. Так жаль, что мы с тобой только пять раз были близки — и каждый раз все лучше было, правда? Почему я раньше не обращала на тебя внимания, не догадалась тебя соблазнить? Ты был бы рад, если бы все началось не этим летом, а на год, три года раньше? О, как я хочу тебя! Как я тоскую без тебя! Я целую этот листочек, которого коснутся твои руки.

Серенький котенок! А теперь я сообщу тебе самое главное! Большую-большую радость! У нас с тобой будет ребеночек! Я беременна! О, как я счастлива! Я ношу в себе кусочек тебя! Сереженька, ты станешь отцом хорошенькой, похожей на тебя девочки или хорошенького, похожего на тебя мальчика. Правда, здорово?

Сереженька, ты ведь не хочешь, милый, чтобы я сделала аборт? У тебя ведь нет детей, а жена твоя пуста и суха в гинекологическом смысле как старая тыква. Давай родим ребеночка? Хорошенького-хорошенького!

Я так люблю тебя, что согласна на любое решение, но, пожалуйста, любимый, не заставляй меня убивать нашего ребенка! Умоляю тебя! Тебе не нужно сейчас разводиться, приезжать, я никому не признаюсь, от кого беременна, только скажи, напиши “да!”. Ты ведь мне ответишь? Ты не станешь наказывать меня молчанием? А вдруг тебе нельзя отвечать и писать об этом в письмах? Тогда я восприму твое молчание как “да!”.

Любимый папочка, приезжай скорее, мы тебя встретим и будем жить все вместе долго-долго и счастливо-счастливо. Целую все свои (твои) орешки. Твоя Ольга”.

Ответное письмо Сергея, незаконченное — очевидно, приступ помешал, — было, не в пример Ольгиному, бесстрастным и даже грубым.

“Здравствуй, Ольга!

Я получил твое письмо. И хочу сказать следующее:

1) Я никогда, не просил тебя писать мне и вообще вступать в какое-то общение, пока я нахожусь за границей.

2) Ты совершенно верно вспомнила, что инициатива наших отношений исходила не от меня. И я никогда не давал каких-либо обещаний.

3) Я решительно отказываюсь от отцовства твоего ребенка. Можешь делать с ним, что хочешь.

4) Ни о каком разводе не может быть и речи. Моя жена…”.

На этом письмо обрывалось.

— Что твоя жена, Сереженька? — проговорила Вера. — Пустая и сухая тыква. Сказано совершенно точно.

Почему она не чувствует ревности к Ольге? Говорят, ревность — это подозрение в собственной неполноценности. Тут ни о каком подозрении речи быть не может, полная ясность. Живая, яркая, дающая жизнь другому существу Ольга и я — сухая бесплодная тыква. Интересно, видела ли Ольга эти тыквы — небольшие, размером с грушу, высохшие семечки гремят в них, как в погремушке. Я — погремушка. Она — сочный плод. Может ли быть у сухаря ревность к яблоку? О чем это я? Фрукты какие-то. А Сережа? Я ревную его, обидна мне измена? Да, но почему-то не сокрушительно. Почему? Вот оно, поняла! Все мои обиды затмевает его благородство, его жертва. Ради меня он хочет отказаться от счастья. Я, бессовестная, даже не подозревала, на что он способен ради меня. У него будет ребенок, у него уже есть ребенок, а он отказывается от него, чтобы и дальше жить со мной. С уродкой, наказанной природой. Он хочет разделить со мной это наказание, взвалить его на себя. Я благодарна ему, я не стою его благородства. И мне нужно его благородство. Ситуация близкая к абсурду: женщина узнает, что у ее мужа беременная любовница, и захлебывается от восхищения собственным мужем. Нет, я не могу принять такой жертвы! Нельзя убивать ребенка, маленького Крафта, хорошенького-хорошенького, похожего на Сереженьку-котика. Перестань иронизировать над стилем Ольгиного письма! Ты бы все свое остроумие, образование, неземную красоту отдала за один-единственный детородный орган, такой, как у Ольги.

Если Сергей принял решение, его будет очень сложно переубедить — практически невозможно. Нужно действовать с другой стороны. Ольга? Написать ей, позвонить? Долго и ненадежно. И все-таки главное сейчас — Ольга. Надо защитить ее и уберечь от необдуманного шага. А вдруг она согласится отдать ребенка им? О, даже дыхание остановилось. Это было бы слишком прекрасно. Не смей надеяться! Не смей!

Слезы пришли только ночью. Сначала они лились тихо, потом перешли в судорожные рыдания. Из горла вырывались стоны и крики, которые Вера заглушала, закусив подушку.

Утром, когда она приехала в аэропорт, ее лицо еще было опухшим от слез. У стойки “Аэрофлота”, где ей отмечали билет, сотрудник посольства, отправлявший диппочту, сочувственно спросил:

— Дома что-то случилось? — И тут же сам себе ответил: — Конечно, если вы уезжаете, когда муж в больнице. Может быть, передать ему что-нибудь?

Действительно, Сергею нужно передать хотя бы записку. Утром она звонила в госпиталь, там сказали, что состояние его хорошее. Вера на секунду задумалась — послание могли случайно или из любопытства прочесть — и написала на листке бумаги: “Сереженька, я вылетаю в Москву, к Ольге. Деньги в конверте в альбоме Сикейроса. Умоляю тебя не совершать необдуманных поступков. Дороже человеческой жизни ничего нет. Береги себя! Все будет хорошо! Вера”.

Глава 4.

В подмосковный дом отдыха Анна с детьми приехала в пятницу вечером. Номер люкс состоял из гостиной и двух спален, двух туалетных и ванных комнат. После ужина в ресторане Дарья пыталась вырваться на дискотеку, но Анна ее не отпустила. Дети смотрели телевизор, под его мерное бормотание Анна задремала — какая радость отойти ко сну в девять вечера. От звука работающего телевизора она и проснулась среди ночи, вышла в гостиную. Кирилл, в одежде, спал на диване, а Дарья с интересом смотрела… Анна ахнула! На экране голые тела мужчины и женщины переплетались самым изощренным образом.

— Что ты смотришь? — возмутилась Анна.

— Тише, — отмахнулась дочь, — Кирку разбудишь. Это учебная передача, сейчас тетка будет выступать и расскажет, в чем их ошибки.

— Я тебе сама расскажу в чем твои ошибки, — зашипела Анна и выключила телевизор. — Марш спать! Еще раз увижу, что ты подобную мерзость смотришь, выпорю как Сидорову козу!

— Подумаешь, была бы мерзость, по телевизору бы не показывали. — Дашка скрылась в ванной.

Анна перенесла на кровать, раздела и уложила Кирилла. Пришла Дарья и тихо юркнула в постель. Анна оставила дверь их и своей спальни открытыми — с дочери станется подождать, а потом досмотреть передачу. Сна не было. Она ворочалась с боку на бок, потом встала и проведала детей. Спят, зайчики. Есть такая шутка: люблю детей, особенно когда они спят. Но они и в самом деле, когда спят, особенно трогательны.

Не досмотреть ли самой передачу? Вспомнить любовные утехи, хотя бы на экране на них посмотреть. Но откровенных сцен Анне уже не досталось. Тетка, о которой говорила Даша, вещала:

— …так же длительное воздержание пагубно и для женщин. Оставим в стороне проблемы физиологического плана, вроде застоя крови в нижнем тазу…

— Оставим, — кивнула Анна.

— …поговорим о проблемах плана психологического. Женщина, которая долгое время не вступала в интимную связь с мужчиной, заменяла ее суррогатными вариантами секса, например онанизмом…

— Ну, если ты работу онанизмом называешь, то большей извращенки, чем я, не найти.

— …для нее крайне сложным будет вновь испытать с мужчиной те чувства, которые давно забыты в их, так сказать, правильном варианте. Мужчине понадобится много терпения и настойчивости, почти столько же, сколько требуется с девственницей.

— Засохло русло, думаешь?

— …думаю, что те женщины, которые в силу жизненных обстоятельств были лишены мужского внимания, нуждаются в серьезной психотерапевтической подготовке…

— Пошла ты! — Анна выключила телевизор.

Она залезла под одеяло и представила: приходит к доктору Колесову и жалуется: “Константин Владимирович! В силу жизненных обстоятельств у меня пять лет не было мужика. Вернее, был, но не совсем как бы мужик, без интимностей. И самое интересное — я не только забыла, как это делается, мне ни с кем и ни в каких суррогатных формах не хотелось этим заниматься. Может, подлечите? Может, сами, Константин Владимирович, практически, так сказать, вернете меня в строй активных в сексуальном плане женщин?”.

Чихал на нее Константин Владимирович с высокой горки. Все мужики на нее чихали. Или не все? Крутится в голове какой-то термин. А, вспомнила. Образование незаконченное, а чего-то нахваталась. Феромоны. Вещества, которые выделяют железы наружной секреции у животных. В брачный период одной молекулы феромона китихи на кубический километр воды в океане хватает, чтобы кит за тридевять земель понял: пора, надо мчаться к девушке, она готова отдаться. Если ты не источаешь феромонов, то какой дурак на тебя позарится? Вот именно, только дурак. Зарились, предлагались — вспоминать противно. А дальше что? Было, пыталась Юру разбудить — тоже воспоминания не из приятных. Где вы, мужики, растормаживающие безферомонных женщин?

Объявился за завтраком. Посадили к ним за стол четвертым. Лет сорок, вальяжен, седоват, с улыбкой к детям и женщинам. Представился:

— Андрей Васильевич Распутин. Да, вот такая известная фамилия, хотел бы похвастаться, но — нет, не родственник.

Протянул визитную карточку. Анне пришлось доставать из сумки свою. Обменялись. Секундный, взгляд на визитки — и обоим все ясно. “Кандидат исторических наук. Академик Российской академии естественных наук”, — прочла Анна. Да, есть такая академия, не государственная, звучит почетно, но собрала тех, кого официальная наука до большой академии не скоро бы допустила.

— О! — воскликнул Андрей Васильевич. — Да мы почти коллеги. У меня первое образование биологическое. Слышал, слышал о вашем центре. Молодые люди, — обратился он к детям, — горд знакомством с вашей матушкой.

Андрей Васильевич относился к типу мужчин-разговорников. Такие умеют любые знания — устройство фотоаппарата или атомного реактора, основы квантовой физики или особенности композитных материалов, жизнь царей или конституцию современных монархий — преподнести в такой завлекательной форме, что сами выглядят великими исследователями. Они разбивают женские сердца материалами институтских учебников, адаптированных к обывательскому уровню, и почему-то кажется, что все открытия, о которых они ведут речь, сделаны непосредственно их нынешним популяризатором.

Но Анна в последнее время привыкла мыслить быстро и конкретно. Не надо говорить долго, в чем суть проблемы? Необходима моя помощь, мое вмешательство или достаточно дать распоряжение? Из каких вариантов я должна принять решение? Каковы последствия неправильного решения? Как организовать подстраховку? Четче, конкретнее: правое или левое, красное или черное, кто за нас, кто против, перед — зад, север — юг, скальпель — зажим. Все, свободны, у меня еще много дел. Анне стало трудно разговаривать с Верой, когда та приезжала в отпуск. Вера говорила длинно, красиво, с упоминанием множества деталей, к сути подходила постепенно, а мысль Анны уже убежала вперед, отвлеклась от темы и занялась другой. Анна кивала, а думала о своем — не о разнице в творческой манере Сикейроса и Ороско, а о швейцарских бормашинах, которые необходимо провезти через границу как гуманитарный груз, не облагаемый пошлиной. Словом, хорошо образованные люди могли заставить ее скучать на любую тему.

На маленькую стычку Анны и Дарьи по поводу ночных телепередач Андрей Васильевич отозвался рассказом о гормоне тестостероне. Хотел произвести впечатление на маму, а неожиданно заинтересовал детей. К удивлению Анны, дети слушали внимательно, хотя далеко не все могли понять в его речах. Завтрак затянулся.

Андрей Васильевич спросил Дашу, почему Кирюше смотреть те передачи неинтересно. И Дашин ответ — “он еще маленький” — расшифровал: в организме Кирилла еще не вырабатываются специальные вещества, которые называются “гормоны”. Эти “взрослые” вещества обнаружил в 1849 году немецкий ученый Бертольд, но ему никто не поверил. Разыгралась настоящая научная драма по отнюдь не академическому сценарию. Бертольд пересаживал кастрированным петушкам (каплунам) кусочки семенной ткани. С петушками происходило нечто невероятное: у них отрастали и бойцовски торчали гребешки, они носились по двору и предлагали курочкам свою любовь. Бертольд справедливо предположил, что в семенниках вырабатывается какое-то вещество, которое стимулирует развитие половых признаков, они же признаки молодости. Ведь давно замечено, что у евнухов быстро наступает старение — кожа становится дряблой, морщинистой, мышцы атрофируются, разум угасает.

— Евнухи тоже петушки? — спросил Кирюша.

— Тоже каплуны, — ответила Даша, — не перебивай. Что дальше?

Дальше гениальное открытие с шумом и позором похоронили. Для середины ХIХ века опыты Бертольда были исключительно грамотными, а теория — выдающейся. Ему не хватало только одного — умения доказывать свою точку зрения. В том же Геттингенском университете работал другой профессор-физиолог, однофамилец композитора, Вагнер. Вот он был исключительно одаренный оратор и полемист. С блеском доказывал, например, научность спиритуализма и всячески клеймил теорию Фойта о химизме пищеварительного процесса (как потом оказалось, абсолютно верную). Вагнер повторил опыты Бертольда и заявил: результаты не воспроизводятся, то бишь Бертольд наврал. Со свойственным ему полемическим задором Вагнер заклеймил и осмеял Бертольда. Тот замолчал. Почему Вагнер не смог добиться результатов с петушками? Объяснение до обидного простое: техникой пересадки ткани в те времена владели далеко не все ученые, Вагнер в их число не входил и опыты ставил “грязно”. Полвека об открытии не вспоминали, пока другие ученые и другими путями не пришли к тому же результату. Чудо-вещество назвали тестостероном, мужским гормоном, и в начале ХХ века он вызвал настоящую сенсацию.

— Помните, в “Собачьем сердце” у Булгакова, — спросил Андрей Васильевич Анну, — профессор Преображенский делает партийным бонзам операции по омоложению?

Анна кивнула. Книги, она не читала, но недавно вышедший фильм видела.

Булгаков подобные операции не придумал! Они действительно проводились. Мировая общественность переживала бум, потрясение и захлебывалась от восторга: старость побеждена, юность вечна. С пожилыми мужчинами делали то же самое, что и с каплунами — им пересаживали семенную ткань, которую брали у умерших. Газеты Англии, Франции, Германии заполнили снимки, на одном из которых был изображен сгорбленный старец, а на другом — тот же человек, но помолодевший на два десятка лет. Русский врач Воронов, практиковавший в Париже, делает подобную операцию известному, но весьма одряхлевшему от старости драматургу. Чудо: у того отрастают на лысине новые волосы, пропадает седина, он пишет новые пьесы, а после премьер до утра кутит в ресторане с молоденькими актрисами.

Как жаль, что подобные операции возможны только у мужчин! У женщин железы, вырабатывающие половые гормоны, находятся в глубине тела, добраться до них значительно сложнее. Но представительницы прекрасного пола с нетерпением ждали, когда придет их очередь.

— А она не пришла, — заключила Анна.

Она хотела свернуть этот разговор. Чтобы блеснуть эрудицией, Андрей Васильевич мог бы прочитать лекцию о других гормонах. Зачем обязательно о половых? Теперь от вопросов детей не отвяжешься.

— Да, не дождались, — подтвердил Распутин. — Пик ажиотажа пришелся на годы перед Первой Мировой войной и быстро пошел на убыль. Увы, эффект восстановленной молодости оказался весьма кратковременным. Через год-два у прооперированных наступал рецидив старости, и рецидив очень острый. Природа как бы мстила за задержку ее хода и, как злая фея, превращала только что вернувшихся к активной жизни мужчин в дряхлые развалины.

— А что стало с петушками? — спросил Кирюша.

— Подожди, — перебила его Дарья. — А сейчас это вещество не используют? Ведь надо было просто придумать какой-нибудь клей, который удержит — как его? — ну да, тестостерон, в человеке.

— Используют, — сказала Анна, — оно входит в разные лекарства.

— Ты давала это лекарство папе?

— Он и так маленький, меньше меня, — сказал Кирилл.

Андрей Васильевич недоуменно на них уставился.

— Что у нас с папой? — поинтересовался он.

— Папа у нас сумасшедший, — ответила Даша. — Головой стукнулся и теперь думает, что он маленький мальчик. Кирка прав: нужно что-то противоположное тестостерону. Есть гормон взросления?

— Существует много веществ, — Андрей Васильевич слегка растерялся, — природных и синтезированных химическим путем. Например, гормон роста.

— Но папа и так высокий, — возразил Кирилл. — Вы ему до плеча будете.

— Нас интересует, — настаивала Дарья, — нельзя ли ум ребенка, который был раньше не ребенком, сделать умом взрослого?

Бедные дети! Они вынесли лекцию Распутина, потому что надеялись услышать о чудо-лекарстве для Юры. А ведь они почти равнодушны к отцу и воспринимают его как досадную, но неизбежную обузу в семье. Дарья давно забыла о своей детской привязанности к Юре, у Кирилла ее никогда и не было. Анна видела, что Андрей Васильевич попал в ловушку, в которой часто оказываются те, кто исповедуют принцип “с детьми надо общаться как со взрослыми”. Но дети мыслят очень конкретно, а взрослые любят рассуждать. Анна не торопилась выручать Андрея Васильевича — пусть дети услышат из чужих уст, что для папы было сделано все возможное.

— Видите ли, ребятки, — говорил Распутин и взглядом приглашал Анну вмешаться, — человеческий мозг — очень сложный орган. Воздействуя на него, мы подчас не знаем, каков будет результат нашего воздействия. Это похоже на стрельбу по мишени в темной комнате. И даже когда мы знаем, что определенный препарат даст определенный эффект, мы не можем объяснить механизм его действия. Вы приглашали специалистов? — Распутин запутался и решил перевести разговор в другое русло.

— У нас были все люстры и подсвечники, — ответила Даша.

— Кто? — удивился Андрей Васильевич.

— Светила разные, — пояснила Даша.

— Так есть лекарство или нет? — Кирилл требовал ясности.

Распутин развел руками и снова вопросительно посмотрел на Анну.

— Нет, — она вздохнула, — нет такого лекарства, которое может помочь папе. К сожалению. — Анна встала из-за стола. — Пойдемте на улицу.

Снег в этом году выпал рано — в середине октября. Но снова потеплело, выглянуло солнышко, сугробы присели и собирались таять.

Погода для гуляния — самая замечательная. Анна выросла на юге, на лыжах не ходила и побаивалась их. Каждый раз, когда Дарья скатывалась с горы, она замирала, ожидая, что дочь упадет и сломает позвоночник. После Юриной травмы в Анне поселился страх перед любым падением. Глядя, как Дарья ловко управляет лыжами на спуске, Анна мысленно заклинала — пусть ломает руки-ноги, только не бьет голову и позвоночник. Запрещать дочери катание из-за собственных страхов было нелепо, тем более что Даша выросла спортивной девочкой — ловкой, гибкой, с прекрасным чувством равновесия.

Анна с Кириллом катались на санях с меньшей горки. Скатились пять раз, поднялись наверх — и Анна запросила пощады, совершенно выдохлась. Вот они, последствия сидячей работы и гиподинамии, — худосочные мышцы болят, сердце стучит дятлом, дыхание паровозное. Хорошо бы записаться в фитнес-клуб — тренажерный зал, бассейн, сауна, массаж. Но когда его посещать? Разве что ночью. А если по субботам, вместе с детьми, найти спортивный семейный клуб? Надо поручить Насте, пусть поищет что-то подходящее и недалеко от дома. Анна отвела Кирюшу на детскую площадку, и они вместе с другими ребятишками принялись строить снежную крепость.

В свой номер они ввалились насквозь мокрые и веселые. Переоделись, приняли душ, разложили одежду для просушки по стульям и креслам — номер люкс тут же стал походить на цыганское жилище.

Андрей Васильевич ждал их в ресторане, читал газету. Воспитанный человек — не начинал обедать без своих соседей.

— Как погуляли? — спросил он.

— Отлично! — ответили Самойловы хором. На столе перед каждым стояли тарелки с салатом из осетрины, а в центре — супница. Анна потрогала рукой ее стенки — суп был чуть теплый. Она подозвала официантку и попросила подогреть суп.

— Но мы уже второе разносим, — возразила девушка.

Анна удивленно взглянула на нее и подняла брови:

— Вы хотите сказать, что моя просьба выходит за рамки допустимого в этом ресторане? Мы должны есть холодную солянку?

Девушка молча взяла супницу и удалилась.

— Я вами восхищаюсь, Анна Сергеевна, — склонил голову Андрей Васильевич. — Терпеть не могу холодную пищу. Но сам абсолютно беспомощен перед охранниками, продавцами, швейцарами, официантками и прочим обслуживающим персоналом. Отношусь к тем людям, которые молчат, когда их обвешивают, обманывают и хамят им.

— Для несчастного и беспомощного вы неплохо выглядите, — встряла Дарья.

— Точно. — Кирилл всегда поддакивал сестре.

Анна на секунду застыла — не знала, что сначала — извиняться за невоспитанность своих чад или гаркнуть на них.

— О! Вы мне льстите! — рассмеялся Андрей Васильевич. — Спасибо, милые, за комплимент.

Распутин обнял детей за плечи и слегка притянул к себе. В этот момент, когда все улыбались, радуясь сглаженной неловкости, их осветила фотовспышка. Приехал фотокорреспондент из журнала. Анна встала и вышла с ним в вестибюль.

— Я, это самое, — говорил молодой человек с двумя фотоаппаратами на шее, — приехал со своей девушкой. Вы, Анна Сергеевна, это самое, сказали, что оплатите мой номер. Меня зовут Родион Пантелеев. А он, это самое, не двойной? Номер в смысле? Нам только на одну ночь, потому материал идет с колес.

— Что идет? — не поняла Анна.

— Планировали ваше интервью в ноябрьский номер. Но, это самое, одна статья слетела в октябрьском, ставят ваше интервью. Мне завтра утром проявлять. Журнал, это самое, выйдет во вторник.

Анна подумала, что, познакомься Дарья с Родионом пять лет назад, она бы “это самое” мгновенно подхватила. Нынче же дочь перенимала ужимки и жесты у киноактрис. Недавно приобрела привычку эротично облизывать губы, как Мелани Гриффитс, и была строго предупреждена: еще раз высунет язык, получит по губам.

Анна подвела фотокорреспондента к стойке регистрации. Там уже стояла его спутница, молодая девица в боевой раскраске для вечернего променажа по Тверской улице.

— Номер на двоих на сутки, — попросила Анна. — Оформите, пожалуйста, эту пару. Зайдите ко мне через полчаса в сто пятый номер, — повернулась она к фотографу, — а пока, я вас прошу, никаких снимков.

Она вернулась в ресторан и спасла Распутина от атак своих детей, которые никак не могли взять в толк, почему нельзя скрестить кошку с собакой.

После обеда Анна передала Родиону конверт со старыми, еще времен командировки в Перу, фотографиями — она, Юра и маленькая Даша.

— У меня просили семейное фото, — сказала она. — Здесь мы вместе с мужем. Несколько моложе, чем сейчас, но это не суть важно.

Родион небрежно, хотя Анна предупредила, что фото необходимо обязательно вернуть, засунул конверт в боковой карман сумки. Он отщелкал целую пленку, снимая Анну с детьми в номере. Затем вышли на улицу, и еще одна катушка пленки ушла на позирующих с горнолыжным снаряжением Самойловых. Анна не понимала, к чему такое количество снимков, а Дарье очень нравилось принимать эффектные позы и демонстрировать в искусственной улыбке зубы верхней и нижней челюсти. Вечером Анна мельком видела Родиона с подругой, около бара, оба были изрядно навеселе.

Дочь снова просилась на дискотеку, и Анна снова не отпустила ее. Дарья ростом удалась в папу, в десять лет легко сходила за четырнадцатилетнюю, носила тридцать седьмой размер обуви и уже примеряла мамины наряды. И хотя сейчас у нее был период дружбы с девочками — они постоянно сходились в группки и пары, шушукались, секретничали, потом ссорились, расходились и организовывали новые группы и пары, — все равно Дарья не оставляла попыток поразить мир своей красотой и эрудицией. А если мир не хотел поражаться этим ее замечательным качествам, она его добивала эпатажем и насмешками. Анна дивилась крайностям в характере дочери, но заниматься воспитанием времени у нее не было совершенно. Сию почетную роль она переложила на плечи педагогов, репетиторов, спортивных тренеров.

Галина Ивановна очень любила девочку и говорила, что у Дашки, как у всякой сволочи, добрая душа. Дарья могла покрыться лишаями, потому что котенка, приговоренного из-за стригущего лишая к усыплению, они с подругой спрятали в подвале и лечили самостоятельно. И могла заявить матери, чтобы та ее не позорила и присылала за ней в школу водителя не на “Жигулях”, а на “мерседесе”. Дарья полгода копила деньги на подарок ко дню рождения тети Иры и издевалась над Юрой, туго склеивая скотчем его конфетки. Она обожала играть, кривляться, изображать из себя то пай-девочку, то настоящую оторву. Иногда перед бабушкой и Галиной Ивановной она устраивала спектакли, в которых все роли исполняла сама, а слова действующих лиц придумывала по ходу пьесы. В этих представлениях она добивалась реакции публики — слез умиления или веселого смеха. Но в школьном детском театре Дарья долго не задержалась — ей не предложили главных ролей.

Вместо дискотеки отправились в кегельбан. Бросая шары и попивая фруктовые коктейли, истратили сумму, равную зарплате медсестры. Во сколько обошелся весь отдых в выходные дни, Анна сказала бы только тем, кто мог себе позволить подобные траты. Она уже давно взяла за правило не дразнить своими доходами и расходами знакомых и друзей, живущих на сжигаемую инфляцией зарплату. Хотя ее оклад директора медицинского центра и генерального директора закрытого акционерного общества был достаточно внушителен, его хватало только на ежедневные траты. Основной капитал состоял в ценных бумагах, которые вертелись в банке, организованном Игорем Самойловым. Доход оседал на счетах за границей. По сравнению с Игорем и Павлом Евгеньевичем Анна была небогата — там, где они считали на сотни, она — на десятки, где они — на миллионы, она — на сотни тысяч. Долларов, конечно. Но они были одной командой, и Анна была им нужна. Через медицинский центр проходило и списывалось на строительство и оборудование много денег от других родов деятельности главных акционеров. Кроме того, люди всегда болеют, нужные люди болеют в том числе, и подчас у них нет времени для поездки на лечение за границу.

В воскресенье погода совсем испортилась — шел дождь, снег стремительно таял, холодная вода заполнила воздух и затопила землю. Даша с Кириллом нашли много развлечений в самом доме отдыха — играли в детском саде, барахтались в бассейне с шариками, участвовали в детских викторинах. Анна работала в номере с бумагами. После ужина дети пошли в кино, а она приняла приглашение Андрея Васильевича выпить у него в номере “чашечку изумительного марокканского кофе, который он всегда возит с собой”.

Разговор снова вернулся к тестостерону. Андрей Васильевич полюбопытствовал, что за лекарства его содержат. Анна назвала препарат.

— Выпускает его одна бельгийская фирма. Лечится мужская импотенция гормонального происхождения и андропауза. Этот термин, обозначающий мужской климакс, вызывает большие споры. Назвали по аналогии с женским климаксом: там менопауза, здесь андропауза. Но поскольку женщина в этот период становится неспособной к зачатию, а мужчина лишь слабеет в мощи, предложен термин — “частичная андрогеновая недостаточность пожилых мужчин” — ЧАНПМ. Думаю, это происки сильного пола, такая неудобоваримая формулировка с элементами извинительности.

“Не слишком ли я увлекаюсь разговорами о климаксе мужском?” — подумала Анна.

Андрей Васильевич, словно подслушав ее мысли, театрально развел руки, а потом перекрестился:

— Пока, к счастью, Бог миловал.

Не теряя времени, он принялся это доказывать: взял Аннины руки и стал их целовать.

Анна не любила парикмахерские — не любила, когда возятся у нее в голове. Но волей-неволей периодически приходилось терпеть — сидеть в кресле и ждать, когда закончатся манипуляции с ее волосами. Она терпела примерки платья у портных, освобождение пяток от мозолей у педикюрши и освобождение зубов от камней у стоматологов. И сейчас так же терпела ласки Андрея Васильевича. Но когда он дошел до лобызания ее шеи, а руку запустил за вырез джемпера и стал поглаживать грудь, терпение кончилось. Какого лешего? Терпеть, чтобы вернуться в стан нормальных женщин? Не прическа, платье или мозоли — никакой жизненной необходимости.

Анна убрала с себя руки кавалера, отстранилась. Права была тетка из телевизора: с такими, как Анна, возни больше, чем с девственницами. Бедный Распутин, не знал, с кем связался.

— Не нужно, — сказала Анна. — Мне совсем не нужно.

Она сказала это самой себе, но Распутин, естественно, записал на собственный счет.

— Я вам неприятен?

— Дело в другом.

— В другом мужчине?

— Нет, во мне.

— Значит, все-таки неприятен. — Андрей Васильевич не скрывал обиды. — Очень? Жаль, что я не соответствую вашим запросам.

Слова Андрея Васильевича расходились с чувствами, которые выдавало его лицо. Он думал не о собственных недостатках, а о глупости Анны, оказавшейся неспособной оценить возможные удовольствия, Словно он предлагает ей дефицитный билет на модный спектакль, а она по невежеству отказывается.

— Я пойду, — поднялась Анна. — Кофе у вас превосходный, а вот общения у нас не получилось. Не поминайте лихом.

— Вольному воля. — Андрей Васильевич встал и насмешливо поклонился. Губы у него оставались обиженно поджатыми.

Утром они не встретились. Анна с детьми завтракали рано и быстро — машина уже ждала их у входа.

Глава 5.

Пять лет назад, вскоре после расставания с Верой, Костя присутствовал на одном из консилиумов, где больной сказал:

— У меня острая тупая боль.

— Либо острая, либо тупая, — поправили его. — Одно исключает другое. Так как у вас болит?

Костина боль была именно острой тупой. Есть такой литературный термин — оксюморон, сочетание несочетаемых слов. Живой труп, зияющие вершины, скользкий наждак. Костя сам превратился в сплошной оксюморон. Он ходил по улицам, улыбался, здороваясь со знакомыми, задавал вопросы больным и прописывал лекарства, ел, спал, беседовал со множеством людей, потом снова ел, спал, разговаривал — и все было тупо и бессмысленно. Смысл заключался только в острой потребности видеть Веру, касаться ее, разговаривать с ней. Впервые в жизни он испытал жгучую, почти животную потребность в другом человеке. Этого человека никто не мог заменить, никто не мог сравниться с ним, никто не мог подарить минуты даже отдаленно похожие на те, что он пережил с Верой. Иногда он испытывал приступы тошноты, скрипел зубами. Острая тупая боль.

Костя загружал себя работой, принялся наконец за докторскую диссертацию, за подготовку к печати монографии. Прежде собственный научный труд казался ему почти выдающимся, теперь — всего лишь удачной систематизацией опытов и мыслей близких к банальным. Но, как известно, в науке нельзя останавливаться на достигнутом — надо делать из него диссертацию. Он защитил ее блестяще, а его книга была переведена в Германии и Англии. Его пригласили читать лекции в медицинский университет.

Галина Пчелкина одержала полную победу над Мымрой, которую выпихнули на пенсию, и стала заместителем главного врача. Костя уволился из больницы, потому что светового дня не хватало на работу в трех местах и потому что у него случился скоротечный, надрывный, пошловатый роман с Галиной.

Через полгода, когда Костин оксюморон перешел из острой стадии в хроническую, Галина однажды приехала к нему с бутылкой шампанского, просидела до позднего вечера, а потом просто заявила: “Я остаюсь у тебя на ночь”!

То, что получалось у недалекой продавщицы Натальи органично и естественно — жить, руководствуясь половыми инстинктами, у Галины выходило цинично и болезненно. Ее ироничность и любовное бормотание, неожиданная резкость замечаний и игра в маленькую девочку могли навести на мысли, что, возможно, она давно влюблена в Костю. Он не хотел об этом задумываться — свою неразделенную любовь пережить бы.

Галина, принимающая его чувство к Вере, остро ненавидела Наталью. Со времен Костиных прогулок с Верой оснований для этой ненависти не было — Костя избегал встреч с Натальей. Но в один из вечеров его любовницы сошлись. Галка запекала пиццу в духовке, а Наталья явилась с авоськами еды — налаживать отношения. Женщины почему-то самым верным путем к Костиному сердцу считали желудочно-кишечный тракт.

Невысокая худенькая Галина выглядела подростком рядом с ширококостной Натальей, но ехидства Галке было не занимать.

— Константин Владимирович перешел на диету, — заявила она. — В ваших услугах здесь больше не нуждаются.

“Пошлая сцена из жизни пошлого человека”, — промелькнуло в голове у Кости.

— Наташа! — сказал он растерявшейся, застывшей от оскорбления Наталье. — Извини меня, пожалуйста!

Опять пошло. Как в анекдоте. Только не смешно.

Галина и Костя ожидали, что Наталья развернется и молча уйдет. Но она вдруг стала копаться в своих сумках, достала сверток.

— Я принесла твою любимую ветчину с красным перцем и оливками. Вы покушайте, она свежая.

Наталья положила сверток на стол.

— Фраза, достойная пера Достоевского, — ухмыльнулась Галина, когда за соперницей закрылась дверь. — Сонечка Мармеладова из тяжелой весовой категории.

Костя вдруг разозлился. Заяц — опасное животное, если к нему неправильно подойти. Сильным ударом задних лап он когтями распарывает волку брюхо.

— Ты сказала Наталье, что в ее услугах здесь больше не нуждаются. В равной степени я не нуждаюсь и в твоих услугах.

Он не видел ее лица, Галина стояла спиной, он видел, как вздрогнула ее спина. Галина молча сняла фартук, вышла из кухни, взяла пальто и ушла.

Он был свободен. Он ел пиццу и ветчину с оливками. Никаких обременительных связей — всех разогнал. Где-то рыдали две женщины. Он не умеет расставаться — женщины уходят от него в обидах.

Поторопился с выводами. Утром Галина позвонила и обычным голосом, с насмешечкой сказала:

— Колесов, наши отношения остаются прежними. Не пугайся, дорогой. Я имею в виду дружеские и служебные.

Через месяц Костя уволился из больницы.

Через пять лет он вспоминал Веру как тяжелый недуг, с которым можно жить, но избавиться от него нельзя. Живут же люди с осколками в мышцах, с доброкачественными опухолями и язвами.

Каждый день имел смысл, потому что на каждый следующий были планы и обязательства. Лекции, спецкурсы, занятия с аспирантами в университете, прием больных в медицинском центре, где дело было поставлено, не в пример первому кооперативу, четко и рационально. Утро, день — Новый год, утро, день — Новый год.

Умер отец, и Костя переехал к матери, которая, тяжело переживала утрату и нуждалась в помощи. Они прожили вместе три года, пока она не умерла от инфаркта. Костя не смог заменить маме отца, а она ему жену, но вместе им было хорошо. Во всяком случае, лучше, чем с кем-то чужим.

Глава 6.

Анна Рудольфовна знала о происшедшем — ей позвонил Сергей. Из-за разницы во времени он разбудил ее поздней ночью, и заснуть она больше не смогла. Перелет из Мехико длился почти сутки. Анна Рудольфовна ждала невестку и выстраивала стратегию поведения. Но все стратегии рушились под градом злобных обвинений, которыми она мысленно бомбардировала Веру.

Мерзавка! Неблагодарная тварь! Сидит у него на шее, ни копейки в жизни не заработала, пользуется всем и еще фортели выкидывает.

Амеба травоядная! Вечно молчит, потому что в голове пустота, как в кастрюле. Что он только в ней нашел? В этой уродине! Раздавить гадину, чтобы места мокрого от нее не осталось! Как смеет нас позорить? Ребенка ей захотелось! Дура! Пусть только вякнет! Вышвырнуть ее на улицу, пусть вместе с той беспризорницей по подвалам ошивается. Сейчас за разводы никого из партии не выгоняют и невыездными не делают. По щекам ей, по щекам! Нет, до развода доводить нельзя. Сучки! Теперь они могут прыгать из постели в постель — и никто им не указ. Мать, бабка — все в Веркиной семье были такими же проститутками, а святошами только прикидывались. Анна Рудольфовна не помнила того, что сама, как вор в законе, ни дня трудового стажа не имела. Она настаивала на браке Сергея именно с этой красивой воспитанной девушкой из хорошей проверенной семьи. Собственному мужу Анна Рудольфовна закатывала такие сцены, что он стал тихим алкоголиком. Она шантажировала его угрозой развода и крахом карьеры по каждому ничтожному поводу. Это было в прошлом, не считается. Да и кто посмеет себя с ней сравнивать!

Вера не сомкнула глаз в самолете. По московскому времени полдень, по мексиканскому — глубокая ночь. Двое суток без сна. Она шаталась от усталости, когда приехала домой. Свекровь не ответила на ее поцелуй.

— Анна Рудольфовна, я иду в душ, потом спать, а поговорим мы вечером. Хорошо? Извините, сейчас просто сил нет.

— Что “хорошо”? Что “извините”? Ты не находишь нужным объясниться со мной?

Вера кивнула, прошла в гостиную и села в кресло. Хотелось закрыть глаза. Веки свинцово тяжелели, а тело, уставшее от скрюченности длительного сидения в самолете, просилось вытянуться и расслабиться, сознание требовало покоя.

Анна Рудольфовна села напротив.

— С Сергеем все в порядке, — начала говорить Вера, — у него был приступ аппендицита, операция прошла хорошо…

— В порядке? — перебила Анна Рудольфовна. — Откуда ты знаешь? Ты бросила больного мужа, который был без сознания. Ты знаешь, что произошло за это время?

— Что произошло? — Вера выпрямилась в кресле.

— “В душ и поспать”, — передразнила Анна Рудольфовна. — Тебе и в голову не пришло позвонить в Мехико, справиться о его здоровье.

— Да, виновата, не пришло. Вы с ним разговаривали? Как он себя чувствует?

— А как может чувствовать себя муж, которого жена бросила на больничной койке, опозорила перед всем посольством и умчалась в Москву?

— С ним все в порядке?

— Ты издеваешься надо мной? — Анна Рудольфовна повысила голос. — Я тебе говорю, что он опозорен! О каком порядке может идти речь?

Для Веры вмешательство чужих людей в ее личную жизнь всегда было крайне болезненно. Она мысленно готовилась к неизбежному разговору с Ольгой — поступку, для которого нужно было сломать панцирь стыда, страха, смущения. Но так ли необходимо посвящать Анну Рудольфовну в их проблемы?

— У нас с Сергеем, — сказала Вера, — возникли некоторые сложности. Я бы не хотела вас ими тревожить. Надеюсь, что все закончится благополучно.

— Что-о? Меня в сторону? Ты бы не хотела? Но мой сын хотел! Он рассказал своей матери, зачем ты примчалась в Москву. Идиотка! Ты недостойна его мизинца! Ты не понимаешь, какое счастье тебе досталось! Ты должна ему ноги мыть и воду пить!

— Особенно после визитов к любовнице, — вырвалось у Веры.

— Да! Тысячу раз да! Если мужчина заводит любовницу, это вина его жены. Твоя вина! Ты не умеешь за ним ухаживать, ты не ласкова, ты холодна, как церковная статуя. Он тебе дал все — положение, статус, деньги. Ты живешь в роскоши за границей, а здесь знаешь каково людям!

— Анна Рудольфовна, проблема заключается не в наших с Сергеем отношениях.

— Проблема — в тебе. В твоей возмутительной неблагодарности. Он ради тебя пожертвовал всем! Он не бросил тебя, когда узнал, что ты не можешь родить ему ребенка. Что он пережил, только мне известно! И вот плата за его жертву! Он отказывается от ребенка ради тебя, а ты плюешь ему в лицо.

— Анна Рудольфовна, я рада, что мы с вами одинаково смотрим на вещи.

— То есть как одинаково? — растерялась свекровь.

— Я тоже считаю себя неспособной сделать Сергея счастливым. Мои физические недостатки — не основание для того, чтобы лишать его радости отцовства. У Сергея может быть полноценная семья, сейчас никого не карают за разводы. Или, по крайней мере, у него может быть родной ребенок. Я не должна и не хочу требовать от него столь тяжелых лишений. Вы правы, я обязана отказаться от его жертв, я так и сделаю.

— Конечно, я права. — Анна Рудольфовна возмущенно пожала плечами.

Разговор принял неожиданный оборот. Она попала в ловушку собственных обвинений. Речь должна идти совершенно о другом, Сергей ясно сказал, что Веру нужно остановить, пресечь любые ее действия и немедленно выслать обратно в Мехико.

Зазвонил телефон. Анна Рудольфовна подняла трубку. Ее приглашали на вечер памяти известного советского дипломата. Анна Рудольфовна выяснила уровень участников. Министр обещал быть, его заместители — само собой разумеется. Уровень соответствовал. Да, ей могут присылать официальное приглашение.

Она положила трубку и обернулась к Вере. Та спала, откинув голову на спинку кресла. Разбудить? Нет, сейчас толку от нее не добьешься. Надо заняться собой.

Анна Рудольфовна решение любой проблемы начинала с себя. В трудные минуты, в любой конфликтной ситуации она должна прекрасно выглядеть. Распустехи в ситцевых халатах, которые забывают причесаться и накрасить губы во время ссоры с мужем, обречены на поражение. И это касается битв не только с противоположным полом. Если твой костюм дороже и элегантнее, чем у соперницы, то ты уже можешь смотреть на нее сверху вниз. Женщина, которая хорошо выглядит и прекрасно одета, получает дополнительный импульс уверенности в своей силе и, следовательно, в своей правоте. Не важно, сколько тебе лет, не важно, кто твой противник, — важно, чтобы твои доспехи были начищены, а забрало опущено.

Анна Рудольфовна посетила парикмахерскую, где ей покрасили, подстригли и уложили волосы. Приходилось регулярно красить ресницы и брови, которые тоже, к сожалению, седели. А седые брови у женщины — вопиющее безобразие. Анне Рудольфовне сделали маникюр — традиционный, с закругленными ноготками, а не модный ныне — прямые обрубленные ногти, как у запущенного подростка. Цвет лака соответствовал цвету губной помады, цвет сумочки — цвету туфель, блузка на полтона светлее костюма — хороший вкус не терпит экспериментов.

Когда она вернулась домой, Вера принимала душ — из ванной доносился шум воды. Анне Рудольфовне пришлось ждать — невестка сушила феном волосы и вообще возилась там, неизвестно для кого прихорашиваясь. Приготовить ей еду, наверняка голодная? Нет, обойдется. Сначала — разговор.

Верино настроение неожиданно улучшилось. Она дома, свекровь, кажется, ее поддерживает. Прохладный душ, всегда такой желанный после поезда, самолета и любой долгой дороги. Чистые волосы и мысли делают чище. Бабушка говорила: если у тебя проблемы, иди в баню и смой с себя плохие думы, оставь только чистые и светлые.

— Вы прекрасно выглядите, Анна Рудольфовна, — сказала Вера, выйдя из ванной. — Идете в гости?

— Не для тебя же я старалась.

— Вы прекрасно выглядите, — повторила Вера. — А я умираю от голода. Пойдемте на кухню?

— Нет, мы должны закончить наш разговор. Садись. Что ты намерена делать?

— Я хочу еще раз сказать, что нет никакой необходимости тревожить вас возникшими проблемами.

— Будь любезна не указывать мне на мое место. Оно не на галерке, а в первых рядах. Для меня интересы сына превыше всего.

— Хорошо, скажу. Я намерена найти женщину, которая носит ребенка Сергея, и уговорить ее родить малыша. Как дальше сложится наша жизнь? Не знаю. Сейчас самое главное, чтобы ребенок, ваш внук, остался жив.

— Бред! Бред сивой кобылы! Это не его ребенок.

— Почему вы так решили? Вы разговаривали с Ольгой?

— Кто такая Ольга? Шлюшка, с которой он переспал? Мне дела до нее нет. Я разговаривала с сыном. Это не его ребенок! И здесь еще одного бастарда не будет никогда!

— Еще одного?

— А ты забыла, как притащила в наш дом вшивую беспризорницу?

— Нет, очень хорошо об этом помню. Я была не права.

— Так делай выводы из своих ошибок!

— Вы неверно истолковали мои слова. Я проявила малодушие, предала того ребенка, и его снова выкинули на улицу. Второй раз подобным образом я не поступлю.

— Но мы — никогда! Я и Сергей никогда, слышишь, никогда не признаем этого ребенка!

— Анна Рудольфовна, успокойтесь. Подумайте, что вы говорите? Это ваш внук или внучка, ребенок вашего сына. Я знаю, какое влияние имеет на вас Сергей. Но он тоже сейчас ошибается. Он заблуждается в том, что спокойная жизнь со мной стоит жизни маленького человечка, его продолжения, его кровиночки. Ведь мне гораздо сложнее, чем вам. Но все мы должны найти в себе силы признать положение вещей, принять его и найти в нем положительные стороны.

— Теперь я поняла. — Анна Рудольфовна поджала губы и закивала. — Ты героиню из себя строишь. Благородством своим хочешь нас поразить.

— Я никого не хочу поразить. Хотя в глубине души, конечно, надеялась, что мои поступки будут оценены по-другому. Почему мы говорим обо мне? Ведь главное сейчас не я, даже не Сергей или вы.

— Твой муж, мой сын — всегда самое главное. Запомни это! И не смей корежить ему жизнь! Во-первых, никаких разборов, выяснений, объяснений с этой — как ее? — Ольгой. Сергей не просил тебя этим заниматься, и не лезь, молчи в тряпочку, бегай на аэробику, учись в университетах, если до сих пор не выучилась. Будет нужно — я сама объяснюсь с его любовницей. Шантажистка! Она у меня узнает, где раки зимуют. Не таких кобылиц приручали. Во-вторых, ты немедленно отправляешься назад к больному мужу. Самолет “Аэрофлота” только через неделю, полетишь “Пан-Америкэн”, через Амстердам. Твое своеволие обойдется нам в копеечку, но здоровье Сергея дороже.

— Анна Рудольфовна, я этого не сделаю.

— Чего не сделаешь?

— Того, что вы перечислили. Пожалуйста, давайте не будем ссориться. Я устала от ваших обвинений. Я чувствую себя виноватой только в том, что обижена природой. Если бы я знала о своем бесплодии, никогда бы не вышла замуж. Но случилось то, что случилось. Я не могу бесконечно перед вами оправдываться и находиться в положении девочки для битья.

— Мне наплевать на твое бесплодие. Мне вообще на тебя наплевать!

— Пожалуйста, не кричите!

— Ты завтра же сядешь в самолет!

— Нет, я никуда не полечу.

— Полетишь!

— Нет!

Ярость душила Анну Рудольфовну. Ей хотелось убить эту строптивую девчонку. Размазать, растереть, истоптать ногами, бить кулаками, расцарапать в кровь ее смазливое личико. Сволочь!

Анна Рудольфовна схватила тяжелую хрустальную вазу с яблоками и запустила ее в Веру.

Расстояние было небольшим, Вера увернуться не догадалась, Анна Рудольфовна не промахнулась. Ваза угодила Вере в бровь, рассекла ее, кровь брызнула фонтанчиком. Яблоки покатились по ковру.

Веру никогда не били. Она представить себе не могла, что кто-то поднимет на нее руку. Кровь заливала лицо, а Вера не шевелилась. Анна Рудольфовна мгновенно протрезвела. Она не жалела о содеянном. Она тоже никогда никого не избивала. И жаль. Удовольствие от физической расправы было мгновенным, остроприятным, с растекающейся после него удивительной телесной негой.

— Приведи себя в порядок, — сказала Анна Рудольфовна. — Ты еще пожалеешь, что довела меня до такого состояния. А я подумаю — принять ли твои извинения. Обедай, а утром в аэропорт. Я договорюсь насчет билетов.

Из зеркала в ванной на Веру смотрело изуродованное лицо пьяной бомжихи. Это она? Вера? Кровь уже не сочилась, но бровь медленно набухала, верхнее веко наливалось темно-фиолетовым цветом, наползало на глаз. Чудовищно. В таком виде нельзя показываться на люди. О чем она? Какие люди? Она это заслужила? Нет, неправда. Хватит покаянно переносить упреки и измывания. Уже не просто упреки — унижения. Прекратить это. Она не может здесь оставаться. Анны Рудольфовны больше не существует в ее жизни. Грань перешли. За гранью этого человека нет.

Анна Рудольфовна смотрела телевизор. Вера молча прошла в свою комнату, переоделась, нашла старые Сережины темные пляжные очки. В прихожей надела пальто и вышла из дома.

Глава 7.

— Анна Сергеевна, у нас чепэ. — Голос Насти дрожал в трубке мобильного телефона.

— Подожди, — ответила Анна.

Она присутствовала на совещании в горздраве. Извинилась и вышла в вестибюль:

— Что случилось? — спросила она секретаря.

— Ребеночек погиб. Кесарили. Ольга Ивановна Носова операцию делала. Елизавета Витальевна потом подключилась, но все равно не спасли.

— Выезжаю. Буду через двадцать минут. Пусть все соберутся у меня в кабинете.

В машине она думала о том, что любая слабинка обязательно заканчивается разрывом. Где тонко, там и рвется. Елизавета Витальевна давно говорила: труд акушеров-гинекологов, ведущих беременных, оплачивается неразумно. На родах врач подчас вынужден сутки просидеть рядом с роженицей, а получает десять тысяч рублей. Но если назначат кесарево сечение, час операции — и тридцать тысяч. Конечно, кесарят, подталкивают женщин к операции. Такие, как Ольга.

Анна взяла ее на работу, когда еще не поняла важного правила руководителя — лучшие подчиненные те, которых вырастил сам, которые с тобой по имени-отчеству, с почтением и уважением. Так и им, и тебе проще работать. А те, кто знал тебя сопливой девчонкой, кто видел в слезах и слабости, кто вхож к тебе в дом и знает все семейные проблемы, смотрит на службу как на магазинные весы. Чем больше на твоей чаше денег, славы, власти, тем больше ты должен бросить поблажек на его чашу. Во всяком случае, с Ольгой было именно так. Она очень посредственный специалист, но никто об этом не заикается — как же, близкая подруга директора. Может запросто войти в кабинет, обратиться по имени и с какой-нибудь бытовой мелочью. Все заметили? Я здесь на особых правах. Правда, просьбу Анны — не трепаться о Юре — она выполняет.

Первая смерть в их центре. Таких слабеньких, ледащих выхаживали. Надо же было, чтобы именно с Ольгиной пациенткой…

За длинным столом в Аннином кабинете сидели три ее заместителя, юрист, заведующая гинекологическим отделением Елизавета Витальевна Никитина и Ольга. Докладывала Елизавета Витальевна. Анамнез роженицы, течение беременности, история родов.

— Первая группа относительного сужения таза, — говорила Елизавета Витальевна, — истинная конъюгата восемь сантиметров. При такой конъюгате возможны самопроизвольные роды…

Анна смотрела на полное, лоснящееся лицо Ольги, пунцово-красное, двойной подбородок подрагивает от волнения. Что-то в ее внешности царапает, что-то напоминает. Не отвлекаться. Роды начались раньше времени. Ольга потащила роженицу в операционную, хотя делать этого было нельзя — головка ребенка уже резалась. Азбучные истины, любая сельская акушерка их знает. Если бы не Елизавета Витальевна, пришлось бы удалять матку. Ольга в жизни не сможет так сшить. Если бы все происходило ночью, женщина потеряла бы не только этого ребенка, но и способность иметь других детей. Если бы “скорая” привезла ее не к нам, а в обычный роддом, скорее всего, женщина спокойно разрешилась живым ребенком. Сколько “если” для одной загубленной жизни.

— Повторите показания для кесарева сечения, — попросила Анна.

— Настоятельные просьбы больной, — вступила Ольга, — острые страхи из-за миопии.

— Какие очки она носила?

— Минус пять.

Понятно, подловила ее на узком тазе и близорукости. Мягко намекнула на возможные осложнения. Зарабатывала двадцать тысяч рублей — четыре доллара.

— Елизавета Витальевна, вы подтвердили рекомендацию доктора Носовой? В истории родов есть ваша подпись?

По тому, как все переглянулись, Анна поняла ход их мысли — подружку выгораживает.

— Нет, моей подписи нет. Эту больную я не видела. В дородовом отделении она не лежала: доставлена на “скорой помощи” из дому.

— Продолжайте, пожалуйста. Ход операции?

Анна поняла, что царапнуло ее в Ольгином облике. Сережки. Те самые сережки с изумрудами, которые ей подарил Юра. В момент страшного безденежья она продала их Ольгиной начальнице, а деньги украли. Значит, не начальница, а сама Ольга их приобрела. Врала, потому что покупала за полцены.

— В заключение я хочу сказать, — голос Елизаветы Витальевны слегка задрожал, она не умела ругать людей, — что квалификация доктора Носовой не соответствует уровню возложенных на нее обязанностей. Это не первый случай врачебной ошибки, но другие не оканчивались столь трагично.

Слово попросил юрист. Молодой человек, год назад окончил юрфак, пишет диссертацию о страховой медицине. Все правильно говорит — вопрос в том, какое заключение необходимо написать. Они могут написать что угодно. Могут написать такое, что никакая экспертиза не придерется: мертвый плод, угроза жизни матери. Не станут же родные делать эксгумацию трупа младенца. А могут написать правду — зарезали ребеночка. Ольга зарезала. Позор и антиреклама, каких не придумаешь.

У нас не Америка. Там тоже врачи ошибаются не меньше наших. Но они застрахованы. Оперирующий хирург застрахован на десять миллионов долларов. Пациент тоже застрахован.

Отношения выясняют две страховые компании. А нашего врача страхуют только коллеги: переписывают медицинские карточки и истории болезни, договариваются с патологоанатомами, чтобы в протокол вскрытия правда не попала. Сложилась своя этика — врачи против пациентов. Доказать врачебную ошибку труднее, чем жизнь на Луне.

Решение должна принять Анна. Юрист на стороне Ольги. Остальные ждут. Если Анна пойдет на подлог, ее одобрит каждый врач в центре, но обязательно будут шушукаться об особом положении Носовой. Если Анна решит в заключении написать правду, то репутация клиники пострадает. Но с другой стороны, врачи будут знать — здесь халтурщикам выписывают волчий билет.

— Анна Сергеевна, — заглянула Настя, — вам уже пять раз звонил Андрей Васильевич Распутин. Очень настаивает на разговоре.

— Кто это такой?

— Понятия не имею.

Ах да, несостоявшийся любовник из дома отдыха, вспомнила Анна.

— Я занята: ни с кем меня не соединять и никого не впускать. Продолжим. Александр Семенович, — обратилась она к юристу, — смерть плода в тридцать шесть недель беременности, сердце до начала операции прослушивалось — можно ли квалифицировать как смерть человека, последовавшую в результате халатности врача? Иными словами, попадает ли подобная ситуация под соответствующую статью Уголовного кодекса?

— Сейчас я не готов ответить на этот вопрос. И не припомню ни одного судебного процесса по аналогичному делу. Мне нужно проконсультироваться.

— Проконсультируйтесь, — кивнула Анна. — Елизавета Витальевна, я преклоняюсь перед вашим врачебным мастерством, но в том, что сегодня произошло, есть доля и вашей вины. Нельзя подпускать к операционному столу человека, не владеющего необходимыми навыками. Ошибки слишком дороги. Они мостят дорогу на кладбище не только нашим пациентам, но и нашей клинике.

Анна годилась Елизавете Витальевне в дочери. Но уважение к возрасту и почитание былых заслуг точно так же могли разрушить служебную иерархию, как и панибратство с подчиненными. В центре восемьдесят процентов сотрудников были старше Анны, и она уже не смущалась, распекая их. Они — ведомые, она — ведущая.

— В штатное расписание гинекологического отделения мы включим должность вашего заместителя, Елизавета Витальевна, — говорила Анна. — Подумайте над кандидатурой и тем, какие из своих организационных обязанностей вы на него переложите. Далее. В медицинском заключении мы напишем правду, сформулировав языком, понятным только специалистам. Александр Семенович, поговорите с родственниками, объясните им их права. При необходимости подключайте меня. Деньги, внесенные за ведение беременности и операцию, естественно, вернуть. У кого-нибудь есть ко мне вопросы? Нет? Тогда я прошу задержаться Ольгу Ивановну, а остальные могут быть свободны.

Конечно, можно было всыпать Ольге по первое число в присутствии всех. Но это дешевый прием — смотрите, какая я принципиальная, подружку по стенке размазываю.

Ольга решила, что Анна ее выгораживает, прикрывает, и заговорила, как кран водопроводный отвернула — быстро, без пауз, взахлеб:

— Ой, Анька, я тебе так благодарна! Ты себе не представляешь, что я пережила! Эта девица сама меня умолила кесарить. И Никитина знала, только не посмотрела тетку, все ей некогда. Я что, виновата, что ей вечно некогда? Ты не переживай, они в суд не подадут — семья ботанических особей. Пусть радуются, что мать с того света вернули. И деньги назад получат. Они их два года копили. Ань, может, заключение все-таки подправить? Ну какая теперь разница? А у меня репутация подмочится. Я прямо трясусь вся. Ты меня переведи на ординаторскую ставку пока, а когда все утрясется — обратно. Я так изнервничалась, что месячные раньше времени хлынули, представляешь? В отделении — клубок змей. Внешне все сю-сю-масю, а за спиной про меня шушукаются. Если бы не ты, они бы давно меня сгноили.

Анна слушала Ольгу и думала о том, что их, собственно, связывает? Институтская дружба, которая случилась, потому что койки в общежитии стояли рядом? Ольгина поддержка в трудные времена? А ведь не было ее, поддержки. Анна хотя и плохо помнит, что творилось тогда вокруг, но были только лица сестры, Веры и Ирины.

Коротенький звонок переговорного устройства.

— Анна Сергеевна, — сказала Настя, — к вам Вера Николаевна Крафт.

Легка на помине.

Вера отчаялась писать письма Анне: отвечать той не хватало ни времени, ни умения. Они изредка перезванивались. Анна подняла трубку:

— Алло, Вера?

Но звонок сорвался. Ничего, Вера перезвонит.

— Ольга, — сказала Анна задумчиво, — а тебе не жалко ребенка, которого ты погубила?

— Конечно, жалко. Но, Ань, когда их по полтора десятка в день вытаскиваешь… Это не профессионально — жалеть, на всех жалелки не хватит.

— Не профессионально, говоришь. Самая большая беда, Оля, что ты выбрала и получила профессию врача. И для тебя беда, и для пациентов. Руки у тебя плохие, и голова забита чем-то, к медицине отношения не имеющим.

— Положим, не тебе судить, — огрызнулась Ольга, — ты вообще недоучка.

— Но я людей не лечу. Скальпель в руки не беру и рецепты не выписываю. Права на это не имею.

— А я имею.

— И это очень плохо.

— Ань, ты что, против меня?

— Красивые у тебя сережки, Оля. Ольгин цвет лица, только-только вернувшийся к розовому, вновь стал пунцовым.

Вошла Настя и увидела, как Ольга Ивановна сняла серьги и положила их на стол.

— Возьми, — сказала Ольга.

Анна жестом намеренно задержала Настю и закончила эту сцену в присутствии секретаря. Если бы Настя проговорилась кому-нибудь, что Анна берет взятки драгоценностями, на ее авторитете можно было бы ставить крест. А теперь Настя разнесет по клинике другое.

— Мне эти сережки очень дороги, потому что их муж подарил. Я бы у тебя их втридорога купила. Но после тебя носить — противно. Забери сейчас же: самое большое, что я могу сделать для тебя, Оля, — подписать твое заявление об уходе по собственному желанию. Я сделаю это против совести, потому что тебя следовало бы гнать отсюда и вообще из медицины поганой метлой. Уходи. Настя, что ты хотела сказать?

— Андрей Васильевич Распутин звонит десятый раз. Кажется, он на том конце уже съел телефонную трубку. Говорит, по личному вопросу. Ольга Ивановна, вас проводить? Что вы сидите? Анна Сергеевна сказала, что вы можете быть свободны.

— Еще пигалицы твои будут мне указывать. — Ольга схватила сережки и выскочила из кабинета.

— Настя, — улыбнулась Анна, — ты у меня работаешь секретарем, а не вышибалой. Давай этого Распутина.

У Андрея Васильевича или у его родных какая-то проблема со здоровьем. Анна несколько раз в день отвечала на подобные звонки. Часто люди не могли заплатить за лечение, тогда организовывалась спонсорская помощь или работали в убыток центру. Но Анна никому никогда не отказывала.

— Слушаю, Андрей Васильевич! Извините, что раньше не могла с вами поговорить. Что у вас стряслось?

Вместо привычных “у нас такая беда”, “на вас вся надежда”, она услышала неистовый ор:

— У меня стряслось? Вы смеете еще задавать подобные вопросы? Ваша мораль, мораль так называемых новых русских безнравственна! Кто позволил вам использовать в своих корыстных интересах ни в чем не повинных людей?

— Андрей Васильевич, что вы говорите? — поразилась Анна.

— Если у вас умалишенный муж, то моей вины в этом нет. И никто не давал вам права выставлять меня в сомнительном качестве. Это унизительно! Ваша выходка привела ко многим проблемам. И я заставлю вас отвечать за них.

— Прекратите истерику! — Анна тоже повысила голос. — Объясните мне, в чем дело?

— Не прикидывайтесь! Вам все хорошо известно. Я потребую опровержения! Я его уже требую! Суды у нас, слава Богу, еще существуют. И вы будете отвечать в суде за оскорбление моей чести и достоинства. Именно так я расцениваю этот пасквиль.

— Андрей Васильевич, если вы немедленно не объясните, о чем говорите, я положу трубку.

— Я говорю о фото в журнале, как вы могли бы догадаться.

— В каком журнале?

— В бульварном! Там, где я красуюсь в обнимку с вашими детьми и назван вашим мужем. У меня, между прочим, крепкая здоровая семья и дети! Собственные дети! Как я буду смотреть им в глаза?

— Какой кошмар! — проговорила Анна. — Я не видела статью. Я разберусь и перезвоню. До свидания.

Она положила трубку. Хорошенький сегодня денек! Что эти бумагомаратели написали? Анна выскочила в приемную.

— Настя? Ты видела журнал?

— Да, вы там отлично получились. У меня бухгалтерия попросила. Принести?

— Немедленно!

В приемной на диване сидела женщина в уродливых темных очках. Увидев Анну, она поднялась ей навстречу. Но Анне было не до посетителей, она отвернулась и быстро захлопнула дверь — ведь предупреждала, никого не принимает.

Два разворота, четыре страницы. Много фото. Дашка и Кирюша замечательно получились. Вот и тот снимок, что довел Распутина до истерики. Теперь и Анна к ней близка — на фото все радостно улыбаются: Андрей Васильевич обнимает Дашу и Кирилла, Анна в полупрофиль, но счастливая мина хорошо заметна. Подпись: “Им редко удается отдыхать вместе, но тем приятнее эти минуты. Анна Самойлова с мужем и детьми”.

— Настя, — позвала Анна, — срочно найди визитки Распутина и главного редактора. Кажется, ее фамилия… не помню. Срочно!

Визитные карточки, которые вряд ли могли быть востребованы, Анна отдавала секретарю. Настя ничего не выбрасывала и держала все в строгом порядке. Через минуту она принесла визитки.

Анна набрала номер главного редактора:

— Меня зовут Анна Сергеевна Самойлова. Мне необходимо срочно переговорить с Ириной Николаевной.

— Сейчас она ответить не может. Что ей передать?

— Передайте, что если она через секунду не возьмет трубку, то в следующий раз мы будем говорить в суде. Я — героиня вашего очерка из последнего номера.

— Анна Сергеевна, что стряслось? — Редактор взяла трубку через три секунды.

Та же телефонная пьеса с небольшой сменой действующих лиц.

— Ирина Николаевна, ваша публикация создала очень серьезные проблемы в моей, и не только в моей, жизни. Я передала фотокорреспонденту снимки из семейного архива. Вместо них в журнале появляется фото меня и детей вместе со случайным соседом по столику в ресторане дома отдыха. В подписи сказано, что это мой муж.

— Что вы говорите? Не может быть! Ах, какая неприятность! Я ужасно расстроена.

— Ирина Николаевна, меня не интересуют ваши эмоции. Я прошу вас разобраться, позвонить мне через двадцать минут и сказать, как конкретно можно исправить сложившуюся ситуацию.

А как ее можно исправить? Если они дадут опровержение — это вовсе не муж Самойловой, а муж у нее другой, — поправка привлечет еще больше внимания и еще больше сплетен вызовет. Не идти же, в самом деле, с ними в суд? Идиоты! Не хотела связываться с прессой — и правильно делала, как чувствовала, что они медвежью услугу окажут. Надо прочитать, в тексте еще какая-нибудь гадость накручена. Но интервью почти дословно передавало их разговор, а комментарии были гладки, комплиментарны. Единственная неточность — “после окончания института…”. Никакого окончания не было, это журналист сам придумал. Да и кому бы пришло в голову, что у нее нет образования. Вот и Ольга попрекала. Может, купить диплом? Медицинский, конечно, не купишь, а какой-нибудь экономический — вполне.

Седьмой час вечера, а устала чертовски, хотя толком ничего не сделано, одни разговоры. Что еще успею? Разобраться с журналом. Юре, мягко говоря, наплевать на публикацию. В центре посудачат и замолкнут через неделю. Главное — Распутин. Влип, бедолага. Вместо секса в выходные дни разборки с женой в будни. Но вина не моя. Чья вина, пусть те и оправдываются. Связать Ирину Николаевну с Распутиным напрямую. Не хочется с ними разговаривать. Пусть Настя организует.

Анна вышла в приемную и передала секретарю распоряжение.

— Я сказала, что никого не принимаю. — Вспомнив, она кивнула на диван. — Почему эта сидела?

— Сами сказали, что я не вышибала. “Я подожду, я подожду”, — передразнила Настя. — Ну и сидела два часа. Фамилия идиотская — Крафт, как у мебельного магазина.

— Что? — Анна оторопело уставилась на Настю. — Вера Крафт?

— Да, Вера Николаевна Крафт. Я же вам докладывала.

— Ты сказала, что она звонила!

— Ничего подобного! Да вы не переживайте, она чокнутая какая-то, и фингал под глазом, очками закрыла, но все равно видно.

— Фингал? У Веры? — прошептала Анна, а потом закричала: — Идиотка! Я тебя уволю! Когда она ушла?

— Минут десять назад. — Настя испуганно хлопала глазами.

— Кретинка! Без выходного пособия вылетишь! — гремела Анна, выбегая из приемной.

По коридорам центра никто никогда не бегал, тем более директор. Сотрудники и пациенты шарахались в стороны, уступая Анне дорогу.

Она выскочила на улицу. Куда Вера пошла? К метро? Где оно? Налево, скорее. Холодный октябрьский дождь мгновенно промочил шелковую блузку. Туфли, сто долларов пара, черпали из луж, узкая юбка мешала бежать. Надо догнать Веру. Только бы догнать ее! Анна, пять минут назад умиравшая от усталости, готова была мчаться на окраину Москвы.

Глава 8.

Вера брела под дождем. Про зонт она забыла, хорошо, что у пальто есть капюшон. Куда ей идти? Так много знакомых, и совсем нет друзей, к которым можно прибиться. Никогда бы не поверила, что Анна заставит ее ждать почти два часа, несколько раз выглянет в приемную, не поздоровается, смерит ледяным взглядом. А можно было поверить, что свекровь станет драться? Сергей изменять? Происходящие события связаны какой-то внутренней логикой. Но ей эта логика недоступна.

Вере послышалось, что ее окликают по имени. Оглянулась. В сумерках, через заливаемые дождем, темные очки ничего не разобрать — только смутные силуэты. Побрела дальше. Если бы не дело, которое нужно обязательно выполнить! Вот так бы идти, ни о чем не думая, и дойти до своего конца. Грешны мысли о самоубийстве, но они сейчас самые утешительные. Покончить со всем разом — и ни боли, ни страдания, ни унижения. Покой. Она всегда стремилась к покою. О ней быстро забудут. Погорюют и забудут. Да и горевать-то некому. Она оставит записку, чтобы не было лишних толков. “Дорогие мои! Простите меня за мой поступок, за горечь, которую я вам доставлю. Простите меня за…” Мысленное сочинение предсмертного письма отвлекло от поиска логики в хаосе.

— Вера! Верочка!

Да, кто-то зовет. Вера опять оглянулась, сняла очки. По лужам, задрав юбку выше колен, мчалась Анна.

— Верочка! Стой! Подожди! Вера шагнула ей навстречу.

Прохожие обходили и из-под зонтов косились на странную пару, обнявшуюся посреди тротуара. Лицо одной женщины скрывал капюшон, зато другая, с мокрыми волосами, в светлой, прилипшей к телу блузке, выглядела голой на октябрьском холодном ветру.

— Как хорошо, что я тебя догнала! — задыхаясь, говорила Анна. — Я так боялась! Мне казалось, что, если я тебя не найду, случится что-то страшное. Прости меня!

— Аня, ты с ума сошла, ты простудишься!

— Чепуха! Прости! Я тебя не узнала, я ду-ду-мала, ты звонишь. — Анну начал бить озноб.

— У тебя воспаление легких будет. Дай я сниму пальто, мы им накроемся. Пошли скорее!

— П-пошли. Не надо, не снимай, мне не холодно.

— Да ты дрожишь! Можешь идти быстрее?

— Не-не могу. Тренировки никакой. Вера, прекрати! Уже б-близко.

Они вошли в приемную Аниного кабинета и вспугнули трех девушек, утешавших заплаканную Настю. Троица быстро выскользнула.

— Ви-видишь, до чего ты меня довела? — сказала Анна. — Быстро горячий чай.

— И коньяк, если есть, — добавила Вера. В кабинете Анна отодвинула деревянную панель, скрывавшую умывальник и маленькою гардеробную, быстро разделась и стала вытираться полотенцем.

— Лифчика запасного нет. Не догадалась припасти. Все насквозь промокло. Вера, тебя избили? Изнасиловали? Нужно медицинское освидетельствование? Помощь?

— Нет, не изнасиловали. Одевайся скорее, ты вся синяя в пупырышках.

Вошла Настя.

— Чай и коньяк. — Она поставила поднос на маленький столик. — Анна Сергеевна, извините меня! Я не специально!

— Ладно. — Анна сменила гнев на милость. — Посмотри на эту женщину и запомни на всю жизнь. Если она когда-нибудь появляется на горизонте, то всех в сторону, а ее ведешь ко мне. Поняла?

— Да. Мне писать заявление?

— Нет. Поработай еще. Выпей рюмку коньяку. И приведи себя в порядок. Хороша картина: директор как мокрая курица, а секретарь в соплях и слезах. Можно у нас фен найти?

— Конечно. — Настя шмыгнула носом.

— И примочку с бодягой или с чем-то на гематому. Пусть процедурная сестра из хирургии придет со всем необходимым и сделает обработку.

— Поняла, я мигом. — Настя выскочила из кабинета.

— Как Кирюша вырос. — Вера смотрела журнал за Анниным столом. — Я его два месяца не видела, а он такой уже большой. Дашенька очень фотогенична, прекрасно получилась, ты тоже.

— Ты на семейное фото посмотри. Как тебе мой муж?

— Это кто?

— Конь в пальто. Представляешь, как меня подставили? Он, конечно, хотел со мной переспать, но я не далась. Потом скандал мне устроил. А я — редакторше. Оплатила, дура, корреспонденту и его девице дом отдыха, свои фото с Юрой дала, а они мне такую свинью подложили. Вера, я страшно рада тебя видеть. Ты мне все расскажешь. А у меня сегодня сумасшедший день. Чепэ в клинике, не хочу даже говорить.

“Как она может руководить большим коллективом, если так сумбурно выражает свои мысли?” — удивлялась Вера. Она не догадывалась, что Анна только в общении с домашними и с ней, Верой, могла позволить себе сбросить доспехи начальника и быть глупой, простой, выбалтывать все, что вертится на языке, не просчитывая последствий.

— Нам тут с тобой не дадут спокойно посидеть, — говорила Анна. — Сейчас приведем себя в порядочек и отправимся в кафе. Я знаю одно в Столешниках, там потемки, свечи и столики за отдельными загородками. Заметно, что я без лифчика? Нет? Отлично, я еще жакет сверху надену. Пей чай. Не хочешь? Но коньяк обязательно. Давай за встречу, счастливую и негаданную! — рассмеялась Анна. — Вот уж действительно негаданную. Я так рада, что ты приехала!

Анна почему-то была рада и тому, что у Веры неприятности. Не только ей одной достается. В распределении бед и горестей должна быть справедливость. Не осознание, но ощущение подобной справедливости вдохнуло в Анну новые силы и эмоции.

Вере сделали повязку на глаз. Теперь, заметила Анна, она выглядела как после офтальмологической операции, вполне прилично. Но завтра повязку нужно снять и мазать гематому специальной мазью, которую принесла медсестра.

В кафе они сделали заказ и, ожидая, когда его принесут, болтали о детях, погоде, растущей инфляции, со смехом вспоминали, как Вера томилась в приемной и как Анна бегала по улицам. Они с аппетитом поужинали, хотя обеим еще два часа назад о еде не хотелось даже думать. Официант убрал тарелки, принес кофе, пирожные и ликер. Когда он удалился, Анна потребовала:

— Теперь рассказывай. Все, с подробностями и безо всякого смущения. В отличие от меня, ты не любишь откровенничать. Но, Верочка, в жизни каждого человека бывают ситуации, в которых он сам разобраться не может. Потому что проблемы прилипают к нему как маска-пленка. Пленку надо отодрать и посмотреть на вытянутых руках, что там налипло.

Анна слушала подругу внимательно, не отвлекаясь мысленно на свои заботы. Когда Вера закончила, несколько секунд Анна молча потягивала ликер.

— Свекровь твоя мне никогда не нравилась, — сказала она задумчиво. — Даже сейчас, когда она воспылала ко мне любовью и не забывает поздравлять на все праздники, Что-то тут есть непонятное. Ольга не беременна, в этом я совершенно уверена. Она бы такой аргумент сразу выдвинула. Я догадываюсь, как они с Сергеем сошлись. Он лечил зубы у нас во время отпуска. Мы пили у меня в кабинете кофе, вошла Ольга, перекинулись несколькими фразами. А дальше для нее дело техники. Я, конечно, ничего не знала, все за моими дверями происходило. Но почему Сергей и Анна Рудольфовна так настаивают, что этот мифический ребенок не его?

— Анна, ты ошибаешься. Я тебе покажу письма. Неделикатно читать чужие письма, но я их забрала с собой. Вот, посмотри. Разве может женщина такое выдумать? — спрашивала Вера, пока Анна читала.

— Может. — Анна вернула письма. — Ольга все может. Выдумать беременность — это раз плюнуть. Собственный муж ее давно не устраивает. Подбирает нового. Сергей подходит по всем статьям — дипломат и прочее. Понимаешь, это злодейка. Настоящая генетическая злодейка. Нужно признать, что существуют не просто эгоисты, не просто люди, равнодушные к чужому горю, а злодеи, которые получают удовольствие, если другие несчастны. Я с этим сталкивалась. Знаешь, они даже специально интригуют, чтобы потом показать свое необыкновенное благородство. Могут вытащить деньги из чужого кармана, наживаться на горе друзей, оболгать, опорочить честного человека — а потом утешать и слезы лить. Твоя свекровь, по-моему, к подобным выродкам относится. И нечего разводить антимонии, искать в них положительные черты, говорить о тяжелом детстве. Злодеи, и точка. Злодеям по заслугам.

— Как в кино, — усмехнулась Вера, — плохие и хорошие, красные и белые.

— Да, — кивнула Анна, — как в кино. За полутонами можно не увидеть сути и тяжело поплатиться.

Она рассказала об операции кесарева сечения и об Ольгиной циничной реакции на то, что она загубила младенца. О серьгах и попытке подкупа.

— Для нее такое письмо, — Анна потрясла листочками, — детские шалости. Она их веером могла рассылать, по всем возможным кандидатам. Ты же видела ее рожу! Должна была видеть, когда она от меня выскочила.

— Да, но я ее другой помнила, стройнее.

— Вот именно, пухнет как на дрожжах. Поэтому и суетится — пока окончательно товарный вид не потеряла.

— Анна, не будь циничной!

— Я просто не хочу, чтобы ты демонстрировала свое благородство, где не надо, метала бисер перед свиньями.

— Почти то же самое сказала мне Анна Рудольфовна. Я ничего не собиралась демонстрировать.

— Прости, я плохо выразилась. Вера, я тебя очень люблю. Ты даже не представляешь, как много ты для меня значишь. И когда я вижу, что тебя обижают, то готова обидчикам глотки перегрызть.

— Спасибо, Нюрочка. Я тебя тоже люблю, ты у меня единственная подруга и единственный близкий человек. Извини, что свалилась тебе на голову со своими проблемами. Моя собственная работать отказывается. Так много негативного за такое короткое время. Знаешь, словно слайды тебе показывают: раз страшная картинка, хлоп — другая страшная картинка, только в себя придешь, хлоп — третья. Я отупела от переживаний, психических и, — Вера дотронулась до повязки, — физических. Давай поговорим о чем-то другом. Как дела у Татьяны?

— Ужасно, хуже не придумаешь, — почти радостно сообщила Анна. Она вдруг подумала, что рассказ о Таниных злоключениях может облегчить Верины переживания. В несчастьях никто не любит быть избранным. — Такая же блаженная. Вроде тебя.

— Что случилось? — встревоженно спросила Вера.

— Она бросила мужа и сына.

— У нее появился другой мужчина?

— Не появился, а проявился. В юности она была влюблена в своего одноклассника, потом он ее бросил. Женился на другой, родил трех совершенно непутевых детей и на пару с женой спился. Он военный. За пьянку выгнали из армии, Саша, его Саша зовут, приехал домой, жена куда-то сгинула на время — подкатился к Таньке: всю жизнь тебя любил, только ты можешь меня спасти. И она, представляешь, бросает Володю — сына, замечательного парня, студента, Васю — мужа, который всю жизнь с нее пылинки сдувал, и уходит к алкоголику! Там у одного ребенка тяжелый церебральный паралич. Он по квартире ползал, и ногти на руках и ногах у него стучали по полу, как у волчонка. Татьяна, естественно, впряглась, вымыла их, вычистила. Саша три недели не пил, а потом сорвался. Снова клялся и божился, снова запил. Жена его периодически из подвалов выползает и является на бутылку клянчить. Никто, кроме Татьяны, не работает, все пропивают. Я перестала ей деньги посылать, только Володе помогаю.

— Ты ездила домой?

— Конечно. Это давно тянется, просто я тебе не рассказывала. Слава Богу, мама не увидела этого кошмара. Я дважды летала в Донецк. Вера, там страшно тяжело даже нормальные люди живут. С Татьяной говорить бесполезно, ее словно заклинило, словно назло сама себе хуже делает. Ладно, говорю, черт с тобой, но ведь Вася страдает, сын от тебя отрекся. А я на них, отвечает, всю жизнь вкалывала, хочу теперь для любимого человека что-то сделать. Вера, а ведь она Сашу не любит, невозможно любить такую мерзость. Это в ней гордость идиотская говорит. Поражение, свое признать не хочет. Остается только ждать, когда она одумается.

— А вылечить Сашу?

— Пробовали, — махнула рукой Анна, — все пробовали: и кодирование, и ампулы подшивали, и с того света возвращали. Бесполезно. Вер, ты такая же, как Татьяна, обе считаете, что нужно биться до последнего и так далее. А я убеждена, что если упираешься лбом в стенку, голову задираешь и, где кончается стенка, не видишь, то нечего на нее карабкаться, подпрыгивать и голыми руками пытаться зацепиться.

Нужно отвернуться от стенки и идти другим путем. Сколько я с Юрой билась, никому не верила, была свято убеждена — вытащу, верну к нормальной жизни. Ну и вытащила? Стенка. Можно всю жизнь лбом биться, если головы не жалко.

— Но у каждого своя стенка.

— Правильно. Думаешь, я вначале Таню не поддерживала? Не помогала? Напрасный труд. Ты только представь: в одной комнате храпит вдрызг пьяный Саша, под дверью валяется его пьяная жена, старшего мальчика, к счастью, нет, в тюрьму посадили, дочь на панель пошла, инвалид мычит целыми днями и воет. Танька не понимает, но ты, Вера, пойми: их такая жизнь устраивает, и Сашу, и всю его семейку, они на самом деле очень довольны жизнью, не хотят ее менять, а Татьяну — используют!

— Возможно, ты права. Мне очень жаль Татьяну, если бы я могла быть ей полезной…

— Никто ей сейчас не может быть полезен, — перебила Анна. — Должна созреть, как груша. Вот только бы с бочков не подгнила.

— Анна, ты все-таки очень изменилась, циничней стала.

— Да. Ты себе не представляешь, как я изменилась. Еще кофе будешь? Нет? Тогда поехали домой. Отоспишься, отлежишься у меня. Какая красота — завтра можешь спать утром сколько угодно, на работу тебе не надо. Пойдем, Верочка, домой. Дашка сейчас от радости на потолок запрыгнет.

Глава 9.

На следующий день Вера слонялась по Анниной квартире и не находила себе применения. Дарья ушла в школу, Кирилла отвели в прогулочную группу. Четкая организация быта, поддерживаемая Галиной Ивановной, от чужого вмешательства только страдала.

Увидев Верино украшение, Галина Ивановна всплеснула руками:

— Такая красавица, а фингал поставили. Скажешь, упала?

Упала.

— Ну и ладно, хорошо, хоть поднялась.

Луиза Ивановна и Ирина деликатно не замечали синяка. Вера посидела немного с Юрой, поговорила о нем с Ириной, посмотрела очередную серию мыльной оперы с Луизой Ивановной, взяла у нее несколько книжек и целый день читала их, лежа на диване. Вернее — держала в руках. Анна звонила несколько раз, справлялась о ее настроении, каждый раз обещала приехать пораньше.

Она вернулась домой после девяти вечера. Вера уже уложила Кирилла и Дашу спать.

— И ты отправляйся на боковую, — сказала она Анне. — Юру проведала? Иди отдыхать, ног, наверное, не чуешь от усталости.

— Все в порядке, мы привычные. Пойдем на кухню, я хочу с тобой поговорить.

Анна обдумала дальнейшую жизнь Веры. Центральным пунктом ее плана было Верино трудоустройство. Анна предложила подруге возглавить отдел центра по связям с общественностью. Зарплата шестьсот долларов плюс представительские плюс премии. Рабочий день не нормирован. Задание номер один — продумать план рекламной кампании центра, узнать цены на радио и телевидении, проанализировать издания, договориться о бартере — они нас рекламируют, мы их бесплатно лечим. Все это можно делать не выходя из дому, пока личико не заживет.

— Разве ты не обожглась, беря на работу подруг? — улыбнулась Вера.

— Ты — совершенно другое. Даже сравнивать нечего. Как ты могла подумать? Да я мечтаю тебя заполучить — внешность, языки иностранные, хорошие манеры — их ни за какие деньги не купишь, породу не спрячешь и не сыграешь. Ты мне нужна исключительно в корыстных целях.

— Спасибо, Нюрочка. Я догадываюсь о твоих “корыстных” целях. Ты меня очень тронула своей заботой. Но я тоже сегодня хорошенько подумала. Конечно, пока я с этим украшением, никуда от вас не денусь. А потом… Потом, Анна, я хочу уйти в монастырь.

— Куда-а? — опешила Анна.

— Не делай таких страшных глаз. Для тебя это странно, а для меня совершенно естественно. Ты в Бога не веришь, тебе трудно меня понять. Аня! Перестань на меня так смотреть! Это произойдет не завтра и даже не через месяц. Анна! Я менее всего хотела тебя напугать, очнись. Пойми! Мне там будет очень хорошо, там мое место, там для меня благодать.

— Благодать! — гаркнула Анна, потом спохватилась и заговорила свистящим шепотом: — Как тебе не стыдно так быстро признать поражение! Монастырь! Монашки! Скопище дармоедов и бездельников! Нормальные люди страдают, борются, создают что-то. А эти! На всем готовом, только молись! Ушли от ответственности и еще нос задирают — они Христовы невесты. На кой черт Христу столько тупых невест?

— Анна, не богохульствуй!

— О! Видишь, о монастыре целый день мечтала, и уже ханжеством от тебя несет, Вера! Ты цены себе не знаешь! Все остальные перед тобой малявки! Шпингалетки! Затюкали тебя Крафты, ой затюкали, попы голову смирением заморочили, и ты ручки сложила.

— Помнишь, ты сама говорила о стенке? Если не можешь взобраться, то развернись и иди в другую сторону. Я так и поступаю. И это моя дорога.

— Знаешь, если на работе кто-то мои слова или распоряжения под себя подстилает, то я бью наотмашь. Я говорю то, что я говорю, — и нечего моими словами жонглировать. Вот ты сидишь, такая благостная, успокоенная. Дурища! Так и хочется тебя по щекам отхлестать!

— Как? И тебе тоже? — рассмеялась Вера.

— Смейся, смейся, Вера, ты ведешь себя как папуаска. И что при этом прикажешь делать?

— Почему папуаска?

— Ты всегда была как бы не от мира сего, в облаках витала. Вот почему. Представь себе папуаса, которого привезли в наш мир, а у него по папуасским обычаям срок подошел уши себе наполовину обрезать. Можешь ты это человеку, хоть и папуасу, позволить?

— Мне льстит сравнение с папуасами, — снова улыбнулась Вера. Но, видя, что Анна не настроена на шутливый лад, стала серьезной. — Я хочу покоя, я всегда о нем мечтала.

— Опять, опять ты не то говоришь. Покой сладостен после бури и страстей. А какие у тебя были бури и страсти? Вера, ты переживаешь оргазм?

— Анна, я не люблю разговоров на эту тему.

— Я тоже не люблю. Я пять лет с мужиком рядом не лежала. Я тебя спрашиваю как медик, и нечего вилять, — ты знаешь, что такое оргазм? Ты его чувствовала?

— В той степени, в которой он описан в литературе, пожалуй, нет.

— Слава Богу! — Анна перекрестилась.

— Объяснись, пожалуйста. И не упоминай всуе имя Бога.

— Я глубоко убеждена, что женщина, удовлетворенная или даже просто знающая, что она почувствует, будучи удовлетворенной, — такая женщина никогда не отправится в тридцать лет в монастырь. Как тебе это объяснить? Вера, для этого нет слов. Вера, не сдавая экзамены в университет, а только увидев, какой туда конкурс, ты идешь работать дворником. Вера, все в жизни фигня по сравнению с этим!

— А дети?

— Дети от этого и получаются, — сказала Анна и тут же прикусила язык.

— Вот видишь, — Вера поняла, что Анна пожалела о сказанном, — для меня и здесь стенка.

— Но в физиологическом смысле, если бы после каждого оргазма мы рожали, то дети были бы размером с муравьев и их была бы тьма-тьмущая.

— Оставим этот разговор.

— Нет, не оставим.

Анна встала, включила зачем-то электрочайник, подняла крышки над кастрюлями — суп, котлеты, картофельное пюре. Завтрак для Юры. Не забыть убрать в холодильник. Что она должна сделать? Как переубедить Веру? Доводы самоубийцы основательны только для него самого, а тебе они кажутся чушью на постном масле. Но самая большая ошибка — говорить человеку, что он страдает по пустякам.

— Вера! — Анна снова села за стол. — Ты хочешь, чтобы я для тебя что-то сделала? Что-то очень важное, но на это я пойду только ради тебя.

Торговаться. Если вы не знаете цену вопроса, все равно начинайте торговаться. Этому учит бизнес. Неизвестно, что лежит у вашего партнера на складах. Возможно, у него там пусто, но и у вас негусто. Узнайте, что ему надо, и сделайте вид, что это у вас есть. Сработало. Вера кивнула и улыбнулась:

— Да, хочу. Аня, я хочу, чтобы ты окрестила детей. И я, если ты не возражаешь, буду их крестной мамой.

Крестить? Водичкой покропить? Да запросто. Но Анна нахмурилась, словно борясь сама с собой.

— Вера, но тогда и ты выполни одну мою просьбу.

— Мы же с тобой не торгуемся?

— Конечно, нет. Просто я хочу, чтобы ты, прежде чем утвердиться в своем решении насчет монастыря, поговорила с одним человеком.

— Он священник, бывший священник?

— Вроде того.

— Хорошо. Теперь пойдем спать. Мне, лентяйке, все нипочем, а тебе завтра работать.

“Я все сделала правильно, — думала Анна, засыпая. — Только бы Колесов не подвел…”.

Глава 10.

Костя пришел на работу и узнал, что прием первого пациента в девять тридцать у него отменен распоряжением директора центра. Что она себе позволяет? Отменить прием может только он сам. Человек ехал с другого конца города, ждал встречи с врачом, надеялся, готовился, а ему от ворот поворот. А вот и сама Анна Сергеевна, не замедлила явиться.

— Константин Владимирович, — ого, даже руки заломила, — доброе утро! Я хочу обратиться к вам с личной просьбой. Примите, пожалуйста, пациента в остром состоянии.

— Попытка суицида? — мгновенно насторожился Костя.

— Почти. Это моя очень близкая подруга. Она собралась в монастырь. Я не могу рассказать подробностей, только она сама, если сочтет нужным, но…

— Но, Анна Сергеевна? Смею заметить, что многие люди, в том числе и медики, рассматривают психоаналитика как первую помощь в банальных житейских проблемах. Ведут к нам инфантильных недорослей, у которых по математике “три”, а хотелось бы “пять”, девушек с комплексом девственности, который разрешится самым естественным образом. Между тем человек, который ехал сюда для встречи со мной, не только заплатил деньги, но и реально нуждается в помощи.

— Я его сама приму. То есть не так, как вы, а просто чаем напою и скажу, что вы заняты делом государственной важности.

— Ваши личные проблемы и проблемы ваших личных друзей вовсе не являются проблемами государственной важности.

Анна разозлилась. Она просит Колесова о любезности, а он ей, директору, откровенно хамит. Подобного не было еще ни с одним врачом. Зазнался, докторскую недавно защитил! Не понимает, что ее просьба — завуалированное распоряжение? Врезать ему как следует? Приказ издать? Нет, последняя попытка.

— Константин Владимирович, если я вас правильно поняла, вы мне, в моей личной, — это слово Анна подчеркнула, — просьбе отказываете? Я, конечно, завалила вас просьбами. Уже второй случай.

Простое правило: не зли начальство по пустякам. Почему он завелся? Разберись в себе, голубчик, откуда рефлексия в отношении руководителей? Пусть ведет свою монашенку. В Самойловой, зашоренной бизнес-леди из тех, у кого верхняя пуговица на блузке всегда застегнута, пробилось что-то человеческое. Зачем это давить? Самому же будет хуже.

— Анна Сергеевна, в ветеринарии существует правило: лекарство не должно быть выше стоимости пациента. — Костя не удержался от ехидного сравнения. — Я не могу вам дать гарантий, что ваша личная, — он тоже подчеркнул это слово, — подруга после беседы со мной запишется в кружок научного атеизма.

— Я от вас этого и не требую. Обеспечьте падение на спуске. Если можете, конечно.

— К вашим услугам. — Он шутливо поклонился.

Надо же, Самойлова знает про падение на спуске. Никогда бы не подумал.

Если лыжник, который катится с горы, упадет, он уже никогда не наберет прежней скорости. И к финишу придет с опозданием. Под лыжником можно понимать разбег эмоций, которые приводят к ошибочным поступкам.

Анна ввела Веру в кабинет Колесова. Открыла рот, чтобы их представить, но не успела: они заговорили хором.

— Вера! Вера Николаевна! — он.

— Костя! Константин Владимирович! — она.

— Вы знакомы? — удивилась Анна.

Ее не замечали. Они смотрели друг на друга, как два бойца, пропавшие без вести и неожиданно встретившиеся на партизанской тропе. Анна тихо вышла из кабинета.

Костя никогда не совершал необдуманных, импульсивных поступков. Он двадцать раз думал, прежде чем произнести слово или сделать шаг. Впервые в жизни он не думал. Он шагнул, крепко обнял Веру и сказал:

— Верочка!

Вдруг она попала в свое место. В мире было ее место! Будто она выпала из гнезда, а потом снова оказалась под материнским крылом. Тепло. Надежно. Уютно.

— Костя!

Он тихо, едва дотрагиваясь, целовал ее волосы. Потом взял в ладони ее лицо, снял очки.

— Как замечательно, — проговорил он ласково.

— Что замечательно? — Вера хотела уткнуться ему в грудь, но Костя легко удержал ее и продолжал разглядывать.

— В самом деле замечательно. С синяком ты такая человечная и доступная. Раньше я не мог смотреть на тебя. Ты меня ослепляла, как солнце. Теперь я тебя вижу, ты очень красивая.

— Ты смеешься надо мной, — растерялась Вера, — или советуешь подобным образом украшать себя постоянно?

— Нет, постоянно не нужно. У тебя здесь, — он дотронулся до ее брови, — останется шрам, и я буду по нему узнавать тебя.

— А как я буду узнавать тебя?

— Не придется. Я не разожму руки никогда. И никогда тебя не отпущу, Верочка! — Он крепко прижал ее к себе. — Верочка! Я так истосковался без тебя!

— Я еще больше! Боялась думать о тебе, разговаривать мысленно с тобой. Я сходила с ума, потому что тебя не было, а думала — совсем от другого. Почему ты меня бросил?

— Потому что полный идиот. Ты смирись с тем, что тебе достался полный идиот.

— Смирюсь.

— Нет, ну не совсем идиот.

— Наполовину?

— Я исправлюсь.

— Я тоже.

С пациентом Колесова Анна расправилась просто — предложила ему бесплатное посещение стоматолога. В мире нет людей, у которых бы не было проблем в полости рта, и тех, кто не согласился бы решить эти проблемы бесплатно.

Что они там делают? Прошло десять, двадцать, тридцать минут, как она оставила Веру у Колесова. Откуда они знают друг друга? В школе вместе учились, в одном дворе жили? Нет, так друзья детства не встречаются. Вера никогда не говорила, что знакома с Колесовым. Похоже на романтическую историю. Ай да Вера-тихоня! У всех есть романтические истории, только у нее нет. Школьная любовь с Борей Прокопенко, Юра и неудавшийся и ославленный любовник Распутин. Негусто. Анна читала бумаги и не могла на них сосредоточиться.

Наконец появились. Колесов фамильярно держал Веру за руку. Она в очках, из-за них не поймешь, что у нее на лице.

— Анна Сергеевна, позвольте взять Верино пальто?

Ага, Вера, а не Вера Николаевна.

— Конечно, вот там, в шкафу.

Он не выпускал Верину руку, словно боялся, что она убежит, и потянул ее за собой к шкафу. Помог одеться.

— Вера, с тобой все в порядке? — спросила Анна.

— Со мной все замечательно. Я тебе потом объясню.

— Анна Сергеевна, — сказал Костя, — сегодня у меня приема не будет… и завтра, и послезавтра. Считайте, что я…

— В отпуске, — быстро подхватила Анна. — С сегодняшнего дня вы в отпуске.

— Да, верно, в отпуске. Позвольте откланяться.

— Нет, подождите. Вера, точно ты в порядке? Сними эти дурацкие очки!

Анна облегченно вздохнула. Единственный здоровый Верин глаз излучал счастливый восторг. Монастырь новой послушницы не дождется. Аминь! Господи, помилуй!

— Я вызову вам свою машину, — сказала Анна. — Вера, позвони мне, если останешься жива.

— Обязательно.

Колесов и Вера чему-то рассмеялись и ушли. У Анны начался рабочий день. Конференция врачей, совещание с заместителями, документы в налоговую инспекцию, посетители, звонки, проект организации собственной неотложной помощи, Ирина сообщила, что они на пару с Юрой, кажется, подхватили грипп, у Луизы Ивановны не падает давление, бригада маляров второй день не выходит на работу и пропала часть материалов для ремонта, авария в котельной, у заведующего педиатрическим отделением юбилей, прачечная подняла цены, крупнейшая немецкая фармацевтическая фирма предлагает ряд препаратов на клиническое испытание и коммерческое продвижение. Вежливо отказать по трем приглашениям на светские мероприятия, два принять, в туалете с утра были грязные раковины, а на журнальных столиках в холлах не лежала свежая пресса. Продиктовать Насте свои замечания к проекту горздрава о снабжении льготных категорий москвичей бесплатными лекарствами. Ужин с Игорем Самойловым и Павлом Евгеньевичем. Подвигнуть их на аренду у мэрии прилегающей к зданию центра территории. Хорошо бы обнести ее оградой, разбить газоны и клумбы.

Глава 11.

Сергей выписался из госпиталя на четвертый день после операции. Ему велели ходить, не жалеть себя, но эти рекомендации легко давать тем, у кого живот не вспорот и не зашит нитками, которые еще не вытащили. Впрочем, выходить из дому он был вынужден, чтобы не из квартиры, а из таксофона звонить в Москву.

Посольским он сказал, что Вера срочно уехала из-за тяжелого самочувствия его матери. Выходка жены не привела его в бешенство лишь потому, что он был слаб и обеспокоен собственным здоровьем. Но Сергей разозлился — этот внезапный отъезд походил на хлопанье дверями, бросание телефонной трубки и прочие поступки дурного тона и свидетельства плохого воспитания. Жена вела себя как плебейка. А теперь она еще и пропала. Уже неделю мать не знает, куда подевалась Вера, и спрашивает, не пора ли обзванивать знакомых и больницы Сергей велел подождать: выносить сор — последнее дело.

Он позвонил Ольге, и одного жесткого разговора с ней хватило, чтобы быстро все поставить по своим местам. Интрижка с разбитной толстушкой не стоила тех хлопот, которыми обернулась. Его вина заключалась лишь в том, что он не увернулся от Ольги, когда она навалилась на него своим огнедышащим телом. Ему нравились вульгарно-доступные женщины, была в них пикантность, остринка. Но они годились только для коротких связей, в лучшем варианте — одноразовых.

Куда могла подеваться Вера? С Ольгой она не общалась, близких родственников у нее нет. У Веры появился мужчина? Маловероятно, практически исключается — не то воспитание, да и темперамент слабоват. Скорее всего, она бросилась к своей подружке Анне Самойловой. Вот тоже еще фигура. Кто бы мог подумать, что из этой провинциальной дурочки выйдет толк. Он чуть было не разрушил отношения с Самойловыми, Вера тайно поддерживала с Анной связь и оказалась права. Ныне знакомство исключительно полезное. Через Анну можно выйти на Павла Евгеньевича и проворачивать большие дела. Не на зарплату ведь жить. Сейчас многие дипломаты лоббируют коммерческие проекты. У Сергея тоже есть кое-что на примете, с пустыми руками к Павлу Евгеньевичу не сунешься. И вот вместо того, чтобы заниматься делами, он вынужден разыскивать жену! Она поставила его в идиотское положение! Она получит за это!

— Анна Сергеевна, вам звонит Сергей Сергеевич Крафт. — Для убедительности Настя показала на телефон.

— Хорошо, — кивнула Анна, — я отвечу.

Наверняка разыскивает Веру. Но Анна уже неделю не получала известий от подруги, Колесов тоже в клинике не показывается. Если у них любовь, то они не неделю, а месяц или год могут не выбираться из гнездышка. Много лет назад, на Ладоге, они с Юрой, в номере с видом на озеро, вот так же… Как будто в другой жизни это было.

— Слушаю. — Анна подняла трубку.

— Здравствуй, Анюта, это Сергей. Я звоню из Мехико.

— Да?

— Вера была у тебя? — Сергей удивился тому, что Анна не стала справляться о его здоровье.

— Была.

— И где она сейчас?

— Вера тебе не сообщила?

— Нет, и мы с мамой очень волнуемся.

— Но если она не нашла нужным сама говорить тебе, то почему это должна делать я?

— Анна! Что за тон? Пойми, ведь речь не о шутках идет. Мы уже морги обзваниваем.

— Хорошо, я тебе скажу. После того как твоя матушка в кровь расквасила Вере лицо, я свою подругу в состоянии глубокого нервного потрясения отправила… отправила в санаторий. Его адреса я тебе не дам, не проси.

— Как расквасила? Что ты выдумываешь!

— К сожалению, не выдумываю. Я сама оказывала первую врачебную помощь. На Верино лицо без ужаса нельзя было смотреть. Медицинское освидетельствование, кстати, сделано по всей форме. — Анна без сожаления сгущала краски. — Я вам, тебе и твоей матушке, советую оставить сейчас Веру в покое. Заявления в милицию Вера не подала, но это не поздно сделать.

— Не верю!

— Справься у своей родительницы. Пока! — Анна положила трубку.

Сергей тут же набрал номер домашнего телефона:

— Мама, здравствуй. Я сейчас разговаривал с Анной Самойловой…

— Здравствуй, сыночек! Ты даже не спросил, как я себя чувствую!

— Мама, правда, что ты избила Веру?

— Прямо так и избила.

— Значит, правда?

— Она довела меня до состояния аффекта. Я ничего не помню.

— Ты все прекрасно помнишь. Это очень серьезно. Она получила медицинское освидетельствование.

— Что? Какая глупость. Я немножко уронила на нее хрустальную вазу.

— Немножко?

— Да, немножко на голову.

— Мама, я ничего подобного от тебя не ожидал! Что ты натворила!

— Сыночек! Я ужасно себя чувствую. Сердце…

— Очень хорошо. Вызови врача. Пусть подпишет телеграмму. Не отсылай ее. Мне нужны основания для экстренного выезда, если он потребуется. Мама, Вера в каком-то санатории, постарайся узнать в каком. К Самойловой не обращайся. Постарайся найти другие каналы. Надо придумать, что-то придумать — легенду для знакомых, почему Веры нет дома. У тебя есть идеи?

— Серж, у меня плохо с сердцем.

— Я же сказал: вызывай врача. Значит, нет идей. Хорошо, я подумаю. Завтра позвоню. До свидания.

Анна Рудольфовна положила трубку и тяжело вздохнула. Ей действительно было плохо, по-настоящему. Она поняла разницу между недомоганиями, в которые верила, как актриса в свою роль, и настоящим приступом. Сильная боль за грудиной напрочь вышибала все мысли об эффектной позе. Да и перед кем занимать позы, кого гонять с поручениями? Вера, дрянь, нежится в санатории, а она здесь загибается. Неужели она ошиблась? Сергей недоволен. Нет, не может быть. Только слабаки признают свои ошибки. Почему, собственно, нельзя звонить Анне Самойловой? Она бы мигом организовала квалифицированную помощь. Сергею бы такую деловую жену. Провинциалка, конечно, но плевать: сейчас их время — быстрых, хватких. Значит, что-то произошло, а она не знает. Что? Они для Самойловой столько сделали, по гроб должна быть обязана. Верка нашкодила, наговорила — вот что произошло. Да к черту ее! Пусть разводится, невелика потеря.

Потеря Веры, реальная возможность этой потери, вызывала уже не злость, а страх. Сергей бродил по осиротевшей квартире как по краю пропасти. Лучшей жены — только кретин может не понимать, — лучшей жены не сыскать.

Почему потеря? Кто ведет речь о потере? Предчувствие. Опасность. Она не человек действий, но совершила действие, перешагнула через грань. Вернуть во что бы то ни стало. Без уважительной причины сейчас в Москву не отпустят — через две недели визит российского министра иностранных дел, все заняты по горло, а он на больничном. Болезнь матери — не причина, вот если бы она умерла… Фу, глупости! Чего Вере не хватает, на что она купится? Дети. Она хочет ребенка — надо пойти на это. Маленькие, сопливые, вечно требующие к себе внимания — противно даже представить. Заранее ненавижу. Альтернативы? Может, собачку?

Сколько он видел людей, съехавших умом от любви к своим песикам. Собачка — лучше, чем ребенок. Купить ей дорогого породистого щенка. Как же ему не повезло с аппендицитом! Не случись приступа, было бы сейчас все гладко, по-прежнему. Сам отчасти виноват — оставил следы, письма идиотские. В следующий раз нужно быть умнее. Не ожидал, что будет так тоскливо без Веры, просто выть хочется. Неужели потеряю ее? Нет, не допущу. Куплю ей щенка.

Глава 12.

Костя иногда выходил за продуктами. Сам же и готовил, потому что повариха из Веры была из рук вон плохая. Холостяцкая жизнь заставила его освоить кулинарию. А у Веры никогда не было необходимости стоять у плиты. Дома готовила Анна Рудольфовна, а в Мехико они предпочитали рестораны и полуфабрикаты для микроволновой печи.

Сегодня Костя вызвался приготовить рыбное филе с шампиньонами и сладким перцем. Он стоял у плиты, спиной к Вере, она сидела на диванчике. Костин костюм состоял из трусов, рубашки и кухонного фартука, Верин гардероб уже десять дней заключался только в Костиных сорочках.

— С традиционной точки зрения, — говорил Костя, — сочетание двух характерных вкусов — грибов и сладкого перца — недопустимо.

— Правда? — Вера достала сметку для пыли из птичьих перышек, тихонько пощекотала его выше коленки.

— Один вкус, по идее, — Костя почесал ногу, — должен убить другой. Но этого не происходит.

— Почему? — Вера пощекотала другую Костину конечность.

— Они настолько разнятся…

Вера не унималась, и Костя по очереди чесал то одну, то другую ногу.

— …Что могут либо подчеркнуть вкус антагониста, либо создать совершенно… Хулиганка! Я думал, у меня блохи!

Он быстро обернулся, поймал сметку, и не успела Вера выпустить дразнилку, как Костя схватил ее за руку.

Ты очень интересно рассказываешь, — говорила Вера, пока ее вытягивали с диванчика. — Так глубоко, содержательно. Перестань целоваться! Костя! Куда ты меня несешь? Ну Костя! Опять все сгорит.

— Пусть горит. Я поставлю на маленький огонь.

— Я хочу есть и дослушать про перец и шампиньоны..

— Именно про них я тебе сейчас и расскажу.

Когда они наконец уселись ужинать, Вера высоко оценила экзотическое блюдо:

— Очень вкусно. Праздник гурмана.

— Ложь, — Костя погрозил ей кусочком хлеба, — первый из пороков. Рыба не удалась. Но есть ужасно хочется. За все в жизни надо платить. Я готов.

— К чему?

— Перейти на сыроедение.

— Я тоже сыр люблю.

— Верочка, я имел в виду, что макароны и картошку мы будем есть сырыми.

— Но сварить макароны и пожарить картошку я сумею.

— Кто тебе позволит? Использовать тебя как кухарку крайне нерационально.

— А как меня использовать рационально?

— Если я сейчас начну объяснять, то мы опять не поужинаем.

— Пошляк, — рассмеялась Вера.

— В высшей степени, — быстро согласился Костя.

— Я помою посуду, — поднялась Вера, но Костя ее остановил:

— Не женское это дело. Твое дело коня на скаку останавливать, в горящую избу входить. И не щекотаться! Можешь подойти сзади. Так, правильно. Руки положить мне на пояс, голову, нежно, — на мою мужественную спину.

— Положила. Костя, а тебя не интересует, что во внешнем мире делается?

— Абсолютно.

— Костя, а вдруг там снова путч?

— Средства, помогающие избавиться от кишечных газов, называются ветрогонные.

— Какой ты умный!

— Сам удивляюсь.

— Не задавайся! На самом деле, мне кажется, что ты здорово поглупел за последние дни. Я тоже, но у женщин это не очень заметно. Доктор наук, называется!

— Кто? Я доктор наук? Точно, поглупел, согласен. Хорошо, что успел защититься. Сейчас я даже таблицы умножения не помню. Счастливые блаженны.

Костя вытер руки.

— Меняем исходное положение, — объявил он.

Обнявшись, они пришли в спальню и забрались на кровать. Костя сел, подложив под спину подушки, Вера примостилась у него на груди. Эта поза называлась у них “разговорная”.

— Костя, я хочу позвонить Анне.

— Зачем? — насторожился он.

— Съездить с ней в магазины, купить кое-что: белье, парфюмерию. Костя, я не могу вечно ходить в твоих сорочках.

— Жаль. Ты похожа на рабыню, а я вдруг открыл в себе задатки рабовладельца. Вера, но почему с Анной Сергеевной? Почему ты хочешь лишить меня удовольствия самому одеть тебя?

— Ты любишь ходить в магазины?

— Терпеть не могу.

— Вот поэтому.

— Но я для тебя не совершил ни одной жертвы, а готов на многое. Завтра едем справлять тебе гардероб, У тебя ведь и шубы нет? Скоро зима.

— Строго говоря, и шуба, и все остальное есть…..

— Нет, я тебя взял бесприданницей. Ни одной тряпки оттуда нам не нужно.

Он поцеловал ее волосы. Сам не мог понять, почему так любил целовать ее макушку. Потом вспомнил: их первая встреча, стояли в переполненном вестибюле метро, он смотрел сверху вниз на ровный пробор в ее волосах и нестерпимо хотел прижаться к нему губами. Тогда она была страшно недоступна. И сейчас страшно, оттого что доступна. Он шутил о рабстве, о том, что хочет никогда не выпускать ее на улицу, одобрял положение женщин в мусульманских странах. Но в этих шутках была доля правды. Он не хотел отпускать ее ни на метр от собственного тела.

— Пока ты ходил за продуктами, — продолжала Вера, — я разговаривала с Аней.

— И что во внешнем мире?

— Она спросила, собираюсь ли я в монастырь. И хохотала. Ты слышал когда-нибудь, как она смеется?

— Не имел чести. А что смешного ты сказала?

— Когда Анюта хохочет… это… это как колокольчики звенят.

— Так чем ты ее развеселила?

— Ну… — Вера спрятала лицо ему под мышку и быстро забормотала: — Она говорила, что женщина, которая переживает настоящий оргазм, никогда в монастырь не отправится.

— Здорово! — рассмеялся Костя. — И привела тебя ко мне! Давай разовьем тему монастыря.

Вера поняла, что он хочет услышать.

— Это как всю жизнь купаться в ванне, а потом оказаться в океане. Для меня секс всегда был ритуальной, обязательной частью семейной жизни. А от ритуалов только фанатики получают удовольствие. Это к теме монастыря.

— А теперь? — допытывался Костя.

— Боюсь, что теперь я пополню отряд сластолюбцев. С удовольствием. Костя, почему тебе Анна не нравится?

— Я вообще не люблю начальство.

— А если бы ты сам к себе пришел на прием, то как бы это объяснил?

— “Пациент” не относится к разряду хронических оппозиционеров. Скорее всего, он ждет от власть имущих высоких похвал, а когда их слышит, пугается собственной примитивности и злится на начальство еще больше. Кроме того, мощно проявившийся в последнее время тип людей, который в народе называют новыми русскими, профессионально мне интересен, а лично неприятен. Твоя подружка, безусловно, к этому типу относится. Но, еще раз повторяю, моя благодарность ей не знает границ.

— И что это за тип?

— Цельные натуры, с крепко спаянными целеустремлениями, не отягощенные рефлексией. Мы с тобой тысячу раз подумаем, а что будет, если мы постучимся с просьбой в эту дверь, а если за следующей дверью нам откажут, а если за третьей оскорбят. Они не боятся ничего. Отрывают дверь за дверью ногой: здравствуйте, я ваша тетя. Откажут — наплевать, плюнут — утрутся. За третьей, пятой, сороковой дверью они найдут то, что им нужно. Лягушки, которые взбивают молоко и оказываются на масле. Большинство — невротики, покой им даже не снится. Колоссальная жизненная энергия, направленная, как стрела, в одну точку. Хотя сейчас, пожалуй, в последовательность точек — деньги, власть, слава. В другие времена были другие приоритеты. Платонов говорил, что в каждом поколении есть десять процентов людей, которым что в скит, что в революцию.

— И почему они тебе не нравятся? Золотой фонд нации, организаторы, созидатели.

— Материальных благ. Среди них нет ученых, философов, мыслителей, писателей. Нет гениев мысли — только гении дела, а мне милее первые. Кроме того, целеустремленность неизбежно подразумевает избавление от багажа простых человеческих достоинств — несудорожной доброты, внимания к суетным проблемам людей, прощения их слабостей, умения радоваться их маленьким победам. Человек дела запрограммирован на свой коммерческий успех. Все, что может помешать этому успеху, — люди, эмоции, — все необходимо отбросить. Пробросавшись, в духовном плане они становятся бедны, как церковные крысы. Общаться с духовно бедными людьми неинтересно.

— Я тебе расскажу, как Анна стала коммерсантом и какая у нее семья.

Когда Вера закончила говорить, Костя задумчиво протянул:

— Да, любопытно. Не ожидал. Мужественная женщина. Но под исключение из правил не попадает.

— Костя, ты крещеный?

— Крещеный.

— Тогда я тебя очень попрошу: Анна согласилась окрестить детей. Я буду их крестной мамой, а ты крестным отцом.

— Втягиваешь меня в неформальные отношения с начальством.

— Ты уже в них по уши втянулся. Со мной вместе ты, между прочим, приобрел удивительного человека. Я тебя еще ревновать к Анюте буду.

— Почему ты решила, что Анна не будет возражать?

— Потому что ей все равно, — хихикнула Вера. — Она считает это моей блажью. Анна сделку со мной заключила: она крестит детей, а я отправляюсь на прием к тебе. Она сказала, что ты почти священник.

— Эта женщина нравится мне все больше и больше.

— Вот видишь? Я уже ревную.

Костя спокойно, едва ли не снисходительно, выслушал исповедь Веры по поводу ее бездетности и рассказ о беспризорной девочке.

— Верочка, — сказал он, — я обожаю детей, как и все нормальные люди. Представляешь, носятся по квартире маленькие охламоны, которым все дозволено, для которых не существует наших правил и условностей. Устраивают кавардак — в общем, вытворяют все то, что мы себе позволить не можем, да и не умеем давным-давно… Столько дарят энергии и бескорыстной радости! Мы от них получаем гораздо больше, чем сами даем. Согласна?

— Да, но я не могу родить тебе ребенка.

— У меня была масса пациентов-мужчин, повернувшихся на выяснении проблемы отцовства — мой сын, не мой сын, от меня дочь, не от меня. На самом деле проблема кровного родства для мужчины особенной роли не играет — это только маскарадный костюм. Для него важен наследник — дело свое передать, хозяйство, капитал, научить тому, что сам умеешь. Поэтому убеленные сединами старцы часто признают, что ученики для них дороже родных детей. Мы с тобой усыновим мальчика и девочку или двух мальчиков и двух девочек. У нас есть для этого все условия: я неплохо зарабатываю, кроме этой, родительской квартиры, есть еще одна. Разменяем, устроим спальни с двухъярусными кроватями — заполним их детским садом. Что ты плачешь, глупая? Хорошо, мы усыновим колонию малолетних преступников! Верочка! Какое же веселье нас с тобой ждет!

Глава 13.

Анне пришлось взять недельный отпуск: слегли с гриппом Ирина, Юра и Галина Ивановна. Больше, чем за детей, Анна боялась за Луизу Ивановну, для ее ослабленного организма гриппозная инфекция могла стать смертельной. Анна оградила свекровь строжайшим карантином. Целыми днями она лечила — таблетки, витамины, полоскания, растирания; готовила — бульоны, кашки, паровые котлеты, овощные пюре; убирала в двух квартирах, по телефону руководила центром и решала чужие неотложные проблемы.

Самое неотложное происходило в Донецке — Татьяна попала в больницу с размытым диагнозом “истощение нервной системы”, во всяком случае, так это назвали Василию. Анна разговаривала с зятем каждый день и поражалась его тупости и мягкотелости.

— Вася! — кричала она в телефонную трубку, потому что связь была отвратительной. — Пойми, я сейчас приехать не могу! Вася! Я все организовала! Тебе нужно снять деньги, которые я перечислила, отдать их, ты записал? Да, верно, этому человеку. Он на “скорой” довезет Таню прямо до трапа самолета. Что значит — она не хочет? Свяжи ее и кляп в рот засунь! Вася, у вас там коллективное разжижение мозгов! Ты понимаешь, что ее там лечат, неизвестно от чего?! Вася, давай я поговорю с Володей. Почему не хочет ничего знать? Это его мать! Какого черта вы тогда звоните? Нет, не клади трубку, Вася, давай поговорим спокойно. Она лежит в какой-то идиотской больнице, где ее даже к телефону не могут позвать. Мне нужно с ней самой поговорить. Ты можешь достать сотовый телефон, принести его Татьяне в палату? Не знаю где, купи, в конце концов. Все, расшибись в лепешку, но чтобы сегодня я с Таней переговорила! Понятно? Пока.

Удивительные люди! На самые малые трудности они реагируют как насекомые — падают на спину и лапками сучат. Даже когда ты все сделаешь сам, разжуешь и в рот положишь, боятся проглотить. И самое удивительное — таких большинство. Встретить человека инициативного, энергичного, целеустремленного — большая удача. Созерцатели чертовы! Что они там созерцают? Просто лентяи и эгоисты.

— Дарья! — закричала она. — Куда пошла к бабушке без повязки? Сколько раз я буду повторять? Закрой марлей нос и рот!

— Мама, когда ты дома, — сказала Даша, натягивая повязку, — наша квартира превращается в штаб военных действий. Все время приказываешь, а мы должны носиться и выполнять твои распоряжения.

Да, девочка не по годам развита. Она еще хлебнет с дочерью лиха. То ли дело Кирилл, отрада материнскому сердцу. Счастье, что дети не заразились. И она тоже. Впрочем, она и не могла заболеть — болеть некогда.

Хорошо поставленное дело может некоторое время обходиться без руководителя. Если директор школы уехал, то уроки не отменят, они пройдут своим чередом. Главное, чтобы тетя Фрося вовремя давала звонки на перемену и с перемены. Еще лучше — заменить тетю Фросю автоматическими часами.

За время вынужденного отсутствия Анны в центре ничего чрезвычайного не произошло. Конечно, народ отдохнул от “штаба военных действий”, но встречали ее хорошо. Анна шла по коридорам, отвечала на приветствия и видела на лицах доброжелательные улыбки. С кем-то она просто здоровалась, другие останавливали, справлялись о здоровье близких — и все, оказывается, были рады ее видеть, довольны, что вот она появилась, займет свое место и жизнь снова покатится по прежнему руслу. Она и сама испытывала подъем духа, возвращаясь к занятию любимым делом. Их с Татьяной отец работал экономистом на крупном предприятии, но больше всего любил столярничать. В выходные дни он, направляясь к своему верстачку, чтобы сделать очередную табуретку или стульчик, довольно потирал в предвкушении работы руки. И ей сейчас так же хотелось потереть руки.

Настя сделала новую прическу — выкрасила тонкие пряди волос в золотистый цвет и коротко подстригла затылок.

— Класс! — похвалила Анна. Словечко она подхватила у дочери. — Жаль, мне так не пойдет.

Смоляно-черные волосы Анны, уложенные в каре на прямой пробор, не переносили никаких ухищрений.

— Вам пойдет цвет “баклажан”, — посоветовала Настя, — или “перезрелая вишня”.

— Перезрелая, — усмехнулась Анна, — хорошо сказано.

Она открыла дверь кабинета, сделала несколько шагов и вздрогнула, словно получив сразу два удара: в нос ударил запах дешевого одеколона и еще чего-то… да, именно нестираных носков, а в уши — раскаты чудовищного храпа. Источник запаха и звука, мужчина в черной кожаной куртке, располагался на диване. Рядом с диваном стояли его ботинки.

Пораженная увиденным, услышанным и унюханным, Анна несколько секунд смотрела на спящего, потом вернулась в приемную.

— Это что? — спросила она Настю, указывая на дверь кабинета.

Настя бросилась смотреть, а вернувшись, зашептала:

— Это милиционер. Он к вам пришел. Я просила подождать, а потом вышла на минутку, а он, оказывается, зашел к вам, а я думала — ушел, и… и спит.

— Что ты шепчешь? Он здесь до второго пришествия дрыхнуть собрался? Буди его и проветри кабинет.

Значит, на Ольгу подали в суд. Или на центр? Позвать юриста? Нет, сначала поговорю с этим вонючкой сама. Вот тебе и ничего чрезвычайного! Славно день начинается.

Когда она вошла в кабинет, милиционер уже обулся, причесывал пятерней темно-русые волосы, всклокоченные во сне. Среднего роста, лицо мальчишечье, но вокруг глаз морщинки — ему лет тридцать шесть. Брюки смяты гармошкой, ворот темного свитера оттопырен — таскает неделями без стирки.

— Здравствуйте, — сказал он Анне.

— Доброе утро! С пробуждением!

— Спасибо. — Он ничуть не смутился ее насмешливым тоном.

Потом вдруг поднял руки и с рыком сладко потянулся, хрустнув суставами, тряхнул головой, прогоняя остатки сна.

Анна медленно опустилась в кресло. Никаких сомнений — тот самый, давно забытый толчок. Удар крови в низ живота, в грудь, в сердце. Вот так номер! Позорище! Дожила! Испытать призывный импульс от вида неряхи милиционера!

— Майор Дмитрий Дмитриевич Сусликов, — представился он. — Удостоверение показать?

— Обязательно!

Анна взяла документы, встала и прошла к своему столу. Она злилась на свое бестолковое тело, но и с интересом к нему прислушивалась. Успокоился, глупый организм? То-то же, успокаивайся.

— Чай, кофе? — заглянула Настя.

Анна не успела ответить, как Сусликов попросил:

— А нет ли у вас, милая девушка, колбасы или сыра?

Нахал. Голодный нахал.

— Сделай бутерброды, — кивнула Анна. — По второму номеру.

— Ясно, — ухмыльнулась Настя.

Понятливая девочка. Второй номер — полторы дюжины бутербродов с копченой рыбой, ветчиной и сыром — подавался Настей, когда потчевали больше пяти человек! За створкой встроенного шкафа у нее в приемной был холодильник со стратегическим запасом продуктов, напитков, сладостей и фруктов, микроволновая печь, и электрокофеварка. Сейчас мы тебя накормим, голодающий.

— Анна Сергеевна, — милиционер присел к ее столу, — я к вам по секретному делу. Есть один тип, подозреваемый в совершении тяжких преступлений, мы хотим разузнать о нем побольше с помощью ваших врачей.

Значит, не погибший ребенок. Анна облегченно вздохнула и расслабилась.

— Я вас слушаю, Дмитрий Дмитриевич.

— Его фамилия Деревянко, а жена его Тамара Егоровна Деревянко посещает вашего доктора, — Сусликов заглянул в блокнот, — доктора Колесова. Вот с этим доктором мне и нужно побеседовать.

— К сожалению, Константин Владимирович в отпуске.

— Уехал из Москвы?

— Нет, у него… творческий, научный отпуск.

— Ладно, давайте его адрес, я съезжу к нему.

— Боюсь, что это невозможно, потому что он… много работает в библиотеке.

— В запое, что ли?

— Почему сразу в запое? — возмутилась Анна.

В определенном смысле Вера и Колосов были уже почти месяц в запое. Они стали потихоньку выбираться из подполья, но связь держали только одностороннюю — звонили сами, когда находили нужным. Вера — ей, Анне, а Колесов — в свое отделение.

Настя принесла гору бутербродов и большой стеклянный чайник. Аппетит у Сусликова не под стать фамилий был волчий, он уничтожал бутерброды один за другим. Но вид его, жующего и прихлебывающего чай, вызывал почему-то не брезгливость, а умиление. Анне вдруг захотелось поставить локоть на стол, положить голову на ладонь и тихо смотреть, как насыщается здоровый голодный мужчина. Сусликов умудрялся еще и говорить с набитым ртом:

— Нет, ну какие проблемы? Человек жив, в Москве, почему нельзя с ним встретиться?

— Я попробую сейчас позвонить, но дозвониться не гарантирую.

— Попробуйте.

Попытка удалась. Трубку сняла Вера.

— Как ты? — спросила Анна.

— Все лучше и лучше.

— Замечательно. Можешь пригласить к телефону Константина Владимировича?.. Константин Владимирович, у меня в кабинете сейчас находится майор милиции Дмитрий Дмитриевич Сусликов. У него есть к вам ряд вопросов. Ответьте на них, пожалуйста.

Она передала трубку Сусликову, и тот, не переставая жевать, изложил Колесову суть дела. Анна отлично слышала их разговор — безобразие, оказывается, у ее телефона изоляция никуда не годится, и ее посетители невольно в курсе всех телефонных бесед. Нужно немедленно вызвать мастера или поменять аппарат. Правда, диалог шел на повышенных тонах, вернее, они попросту орали друг на друга.

— Я ничего не могу сообщить вам полезного, — говорил Костя. — О том, чтобы предоставить пленки с записями, речь не может идти в принципе.

— Вы отказываетесь помочь следствию?

— Какого рода преступление вы бы ни расследовали, мои сугубо конфиденциальные беседы с пациенткой никакого отношения к ним не имеют.

— А вот это мне судить!

— Заблуждаетесь.

— Я могу оформить изъятие в судебном порядке!

Напрасный труд. Официальным медицинским документом является только медицинская карточка. Ее вы действительно можете получить через суд. И она вряд ли удовлетворит ваше любопытство, даже если вы разбираетесь в профессиональных терминах.

— Какое любопытство? Я что, в бирюльки играю?

— Не могу судить. Будьте любезны, передайте трубку директору.

— Козел! — громко сказал Сусликов и передал трубку Анне.

— От козла слышу!

— Константин Владимирович, это я.

— Простите! Анна Сергеевна, если кто-то попробует вскрыть мой сейф, то устрою такой скандал, который никому и не снился. Через час я буду в клинике.

— Не волнуйтесь, Константин Владимирович, ничего подобного не произойдет. И приезжать вам не нужно.

— Нужно! Нужно! — Сусликов возбужденно постучал кулаками по столу. — Пусть едет, я его здесь дожму.

Анна заговорщически кивнула милиционеру:

— Нет, если вы считаете необходимым, Константин Владимирович… Да, ваше присутствие, конечно, облегчило бы мое положение. Спасибо! До свидания!

Она положила трубку. Сусликов принялся за очередной бутерброд.

— Дмитрий Дмитриевич, вы втягиваете меня в конфликты с подчиненными.

— Да бросьте вы язык ломать. Зовите меня Дим Димычем или Сусликом.

— Сусликом? — поразилась Анна.

— Меня уже тридцать семь лет так зовут. Привык.

— А вы, стало быть, будете величать меня Анютой?

— Запросто!

Анна расхохоталась: Суслик, познакомился пять минут назад и будет звать ее Анютой. Святая простота! Как школьники!

Суслик застыл с открытым ртом, потом проглотил, не жуя, кусок.

— У тебя смех! — Он развел руками. — Я валяюсь! Сидела такая бизнесвумен, на кривой козе не подъедешь, не объедешь. Анюта!

Он смотрел на нее с восхищением. Это было удивительно приятно. Сердце, перестань колотиться! Кровушка, не пульсируй нахально в сосудах!

— Дим Димыч, — Анна не могла убрать счастливую улыбку с лица, — перестаньте на меня пялиться и оставьте хотя бы один бутерброд!

— Извини, объел твою, контору, — он подвинул ей блюдо, — вторые сутки как бешеная собака бегаю. Давай подкрепись.

— Спасибо. — Анна постаралась сосредоточиться на процессе жевания бутерброда и глотания остывшего чая.

Работа стояла. До приезда Колесова Суслик развлекал Анну байками из милицейской жизни. Настя держала заслон в приемной — быстренько всех выпроваживала за дверь и отсекала телефонные звонки. Она никогда не слышала, чтобы из кабинета директора доносился такой заливистый хохот.

Майор прошел вслед за Костей в его кабинет. Суслик не стал держать вступительных речей, а разложил на столе перед Костей фотографии:

— Серийный убийца. Девочки от семи до двенадцати лет. Пять жертв. Изнасилование и зверское надругательство.

Снимки были ужасными. У Кости пропал боевой запал.

— В Институте судебной медицины имени Сербского есть врач, — Костя назвал фамилию, — который специализируется на психопатичности серийных убийц.

Знаем Николая Николаевича, — кивнул Сусликов, — он составил психологический портрет преступника. Строго говоря, Деревянко под него не лезет, но он промелькнул в эпизоде. Мы обязаны проверить.

— Я могу только в самых общих чертах обрисовать особенности психического склада Тамары Егоровны, — сказал Костя. — Она была у меня на приеме дважды. Скорее всего, ее проблемы лишь отражаются в плоскости нынешней семейной жизни, а уходят глубоко в детство. Меланхолический тип нервной системы…

Перед уходом Суслик заглянул к Анне. Она в одиночестве читала бумаги.

— Мимо кассы. Ладно, одним честным гражданином больше, — доложил он.

Суслик держался так просто и естественно, словно они были знакомы тысячу лет.

— Сегодня у меня дел под завязку, — извинился он. — А завтра я заеду за тобой? В шесть часов, годится?

Аннина голова механически кивнула.

— Бежевые “Жигули”, шестерка. Пойдем в ресторан, приглашаю. Моя очередь тебя кормить.

Анна снова молча кивнула.

— Пока, до завтра.

Анна кивнула в третий раз. Он ушел.

Что она вытворяет? Милиционер с нестираными носками. У нее кандидатов в любовники со счетами в швейцарских банках — десяток. При чем тут деньги? Никто пульсации до сих пор не вызывал. А если он просто под всплеск гормонов попал? Какая разница? Хочется его снова увидеть — и увижу. В ресторан пригласил. На милицейскую-то зарплату! Но ведь сама не заплатишь. Не задумываясь, заплатила бы. Стоп! Не хватало еще мужиков покупать.

Позвонил Колесов по внутреннему, спросил, может ли зайти.

Похудел Константин Владимирович. Любовный марафон жирок отлично разгоняет. Он все-таки очень похож на Юру прежнего. Заметила ли это Вера? И похожесть почему-то не будит никаких чувств. Другое дело Суслик. Называть человека сусликом! Неужели к этому можно привыкнуть?

Они сидели в креслах у журнального столика.

— Анна Сергеевна, я пришел вас поблагодарить, но слов подобрать не могу.

— Скажите лучше, как Вера себя чувствует?

Простой вопрос привел Костю в замешательство. В самом деле, как она себя чувствует? Он уже давно ее не видел. Два часа назад расстались. А до того? Она была слишком близко. Может быть, она приснилась?

— Не знаю, — сказал он растерянно. — Может быть, мне все приснилось?

Анна рассмеялась. Целый день сегодня только и делает, что смеется. Счастливо-глуповатая мина на Костином лице была лучшим подтверждением того, что с Верой все в порядке.

— Она удивительный человек, — сказала Анна.

— Да, да. — Костя согласно затряс головой и с улыбкой посмотрел на Анну — мол, ты даже не знаешь, до какой степени удивительный, ты даже догадываться не можешь.

— Я не знала, что вы были знакомы.

— И это тоже удача. В противном случае отвели бы к кому-то другому.

— Или к вам, но намного раньше. Теперь рассмеялись вместе.

— Прощаюсь. — Костя поднялся. — Анна Сергеевна, еще недельку — и я снова в строю.

— Хорошо, еще неделю. А то ваши пациенты забыли, как вы выглядите.

— Все будет в порядке.

— Неделя! — повторила Анна.

Глава 14.

Сергей, как и предполагал, смог вырваться в Москву только через месяц, за который половину жалованья истратил на телефонные разговоры. Мать попала в больницу, навещать ее и ухаживать за ней было некому.

Надя давно и прочно обосновалась во Франции. Ее муж работал чиновником в ЮНИСЕФе — подразделении ООН, занимающемся проблемами детей, штаб-квартира которого находилась в Париже. Надежда была на десять лет старше брата. В семье никогда не выпячивали, но и не скрывали, что Надя — существо чужеродное. В детстве только отчим, отец Сергея, проявлял к ней нежное внимание, да и то только до рождения брата. Никого не интересовало, что творится в душе у девочки, и со временем она также перестала интересоваться своими родственниками. Ты получишь все, что положено: хорошее образование, перспективного, мужа — внушалось ей, а на большее не рассчитывай. Урвать с них, что можно, и пусть катятся к черту — решила Надежда.

Она пять лет не видела матери и очень удивилась звонку брата.

— А что с Верой? — спросила Надежда.

— Она тоже хворает, — слегка запнулся Сергей. — Ты же понимаешь, что я не обратился бы к тебе, если бы с Верой было все в порядке.

— Что, паучки, высосали всю кровь из мушки? Ладно, я приеду.

Но после двух недель жизни в Москве Надежда заявила брату, что больше оставаться не может. Во-первых, состояние матери отнюдь не угрожающее, а во-вторых, ее собственная дочь готовится к экзаменам в Сорбонну, у мужа обострение язвы — словом, она уезжает.

Надежда решила уехать, потому что Анна Рудольфовна, приняв как должное появление дочери, стала использовать ее на полную катушку. Морковный сок она желает без мякоти, а яблочный с мякотью — и только свежеприготовленные, никаких пакетов и консервантов. Бульон свари из рыночной, а не магазинной курицы, отдай ковры в химчистку, съезди на дачу — проверь, не обокрали ли, купи тапочки на подошве из натуральной кожи, таскай подарки врачам и обзванивай ее знакомых, посещения которых желательны. Дудки! Я вам не великомученица Вера. У меня есть своя семья, о ней и буду заботиться. А вы не пропадете — такие не пропадают.

Надежда позвонила в бюро по найму, ей прислали женщину, которую она пристроила к матери — пусть платит тому, кто у нее на посылках. И уехала в Париж. В следующий раз, приеду только на похороны, решила Надежда.

У Веры был мужчина! Сергей узнал об этом от Ольги, которой позвонил на всякий случай — справиться, не появлялась ли у нее Вера.

— Видела я твою благоверную, — злорадно ухмыльнулась Ольга. — В ГУМе, она со своим милым шубку покупала. Меня не заметили. Сладкая парочка. Голубки. Так умилительно спорили: он подороже хотел, а она подешевле. Продавщицы слезами умывались. Он ее всю задарил — пакетов груда лежала. Я его, кстати, знаю. Колесов Константин Владимирович. В Анькином центре работает. Она их и свела — это точно, мне рассказывали. Вот так, Сереженька! Может быть, еще пожалеешь, что расстался со мной?

Не отвечая, Сергей повесил трубку. Машинально записал имя любовника жены. Дрянь! Он, как идиот, бегает, щеночков для нее высматривает, а она блудит… В каждой женщине, даже в самой благопристойной, шлюха сидит! Шлюха! Проститутка!

Но вспышка гнева была короткой. Он не верил, что потеряет жену, — это было слишком страшно. Он загонял страх на задворки сознания. Он не сможет жить без Веры. Он привык к ней. Она — самая лучшая. Не сможет — значит, и не будет жить без нее. Логика проста, и нечего переживать. Через неделю визит министра иностранных дел. Сейчас окончательно дорабатываются документы, которые будут подписаны на самом высоком уровне. Его участие на этом этапе может быть особенно заметно. Тот, кто вносит поправки и редактирует, всегда выглядит умнее чернорабочих, писавших первоначальный текст. Министр пробудет неделю. Сергей в группе сопровождения, на глазах у большого начальства. Итак, он перед выбором: броситься в Москву и вытаскивать жену из постели любовника или остаться, не упустить шанс понравиться министру. Министр перевесил.

Сергею удалось организовать командировку в Москву. Десять дней он потерял, потому что необходимо было являться в министерство, выписывать мать из больницы, разыскивать адрес и телефон Колесова, который жил не там, где прописан, а у родителей.

Несколько дней Сергей мерз у подъезда, поджидая Веру. Но она редко выходила из дому и только в сопровождении долговязого любовника. В начале декабря рано смеркалось, но однажды ему удалось рассмотреть ее лицо. Как она улыбалась, глядя снизу вверх на этого типа! На него она никогда так не смотрела! У Сергея заныло в животе от обиды и злости. Он не хотел подниматься я квартиру, когда Колесов уезжал, — там могли быть родители, дети и прочие посторонние. Разговаривать с Верой нужно с глазу на глаз. Пришлось звонить. Сергей уже знал, что днем любовничка дома нет. Трубку сняла сама Вера.

— Здравствуй, это Сергей.

Секундное замешательство. Глубоко вздохнула — хочет взять себя в руки.

— Здравствуй!

— Верочка, я ни за что тебя не осуждаю и не виню! Я сам виноват перед тобой несказанно!

Мягче, ласковее, обволакивай ее! Впрочем, покаянный тон давался ему без труда. Если бы потребовалось, он бы сейчас на животе перед ней ползал.

— Чего же ты хочешь? — спросила Вера.

— Я приехал на несколько дней. Верочка, нам все-таки нужно поговорить, встретиться. Как-то не по-человечески получается. Здесь твои вещи. Я тебе обещаю, что не будет никаких сцен и выяснений отношений. Но моя жизнь тоже должна как-то продолжаться. Я не заслуживаю снисхождения, но хотя бы разговора, не телефонного разговора, я заслуживаю?

— Да, наверное. Мне надо бы забрать кое-какие вещи. Книги, фотографии родителей…

— О чем ты говоришь? Конечно, все, что захочешь. Ты сможешь приехать сегодня?

— Нет, сегодня нет. Завтра. Тебя устроит после семи вечера?

Отлично. Самый лучший вариант — ему удалось вытащить ее домой. Теперь поговорить с матерью.

— Приедет? — ухмыльнулась Анна Рудольфовна. — Одумалась наконец.

— Нет, не одумалась. Все гораздо серьезнее. У нее есть другой мужчина, и она в него влюблена.

— Тварь! Брось ее, сыночек, разведись. Если один раз она тебе рога наставила, то сделает это и во второй, и в третий.

Сергей скрипнул зубами, остановился перед матерью, сидевшей в кресле, и заговорил — зло, медленно, ввинчивая в ее старую голову каждое слово:

— Я никогда с Верой не разойдусь! Это моя жена, и она будет только моей женой. Запомни это! Ты во многом виновата! Из-за тебя она ушла из дома! Ты устроила здесь мерзкое побоище! Ты подтолкнула ее в объятия другого мужика! Ты разрушила мою жизнь! Я тебя ненавижу!

— Сыночек, что ты говоришь? — Анна Рудольфовна затряслась от рыданий. — Мальчик мой, я на тебя всю жизнь положила! Дороже тебя у меня никого не было! Как ты можешь променять меня на какую-то девку!

— Это не девка, это моя жена! И если ты не поможешь мне ее вернуть, то ты мне тоже не нужна! Хватит истерик! — Сергей сел в кресло. — Перестань плакать, и давай продумаем наше поведение.

Костя решительно воспротивился визиту Веры к Крафтам. Можно написать список вещей, которые ей дороги, — они обязаны их вернуть. Ее ноги не будет в этом доме! Вера считала Костю исключительно добрым, мягким человеком, но он, оказывается, мог быть жестким, непримиримым. Аргументом, который несколько изменил его позицию, стало предложение Веры взять с Сергея письменное согласие на развод. Костя по телефону проконсультировался со знакомым юристом. Подобное возможно. Но он отправится “в гости” вместе с Верой, они нанесут визит вдвоем. Не важно, что выглядит нелепо, плевать на двусмысленность, пусть мыльная опера — отбивался он от Вериных доводов. В конце концов, она все-таки уговорила его, что в качестве сопровождающего лица выступит Анна. Костя скрепя сердце согласился.

Первое романтическое свидание за пять лет — и она не может пойти. Позвонила Вера, потом трубку взял Костя. Миллион извинений, пустяковая просьба, но для них ее услуга важнее Царствия Небесного. Разве откажешь? А может быть, это предзнаменование? Не было Сусликова — и жила себе спокойно. Правильно. Вообще к нему не выходить. Покрутится и уедет. На веки вечные. Так и поступлю. Но когда пришло назначенное время, ноги понесли Анну на улицу.

Вот он стоит около обшарпанных “Жигулей”. Не может сегодня Анна? Жаль. Он даже рубашку с галстуком нацепил. Продемонстрировал, распахнул шарф — действительно, галстук, белая рубашка с нелепо задранными вверх уголками воротника. А завтра у него дел до поздней ночи. Значит, послезавтра? На том же месте в тот же час. Анна, как болванчик, кивала.

Сергея неприятно поразило, что Вера пришла вместе с Самойловой, но он не подал виду, помог женщинам снять пальто.

— Ты поможешь мне накрыть стол к чаю? — попросил он Веру. — Мама очень плоха.

Вера не собиралась чаи распивать. Внизу, в Анниной машине, дожидается Костя. Но Сергей мягко перебил ее отказ.

— Я уже все приготовил, — сказал он шепотом. — Мама ждет. Не будем травмировать ее.

Анна прошла в гостиную, где на большом диване в подушках лежала Анна Рудольфовна. Сдала свекруха Верина, видно, в самом деле больна. Анна смотрела в медицинскую книжку, которую вручила ей “для консультации” Анна Рудольфовна. Нестабильная стенокардия, изменения в сердце. Все это знакомо по недугам ее собственной свекрови. Никого сия чаша не минует. Пройдет тридцать лет, и они с Верой будут так же лежать и задыхаться от боли за грудиной.

На кухне Сергей с Верой ставили чайный сервиз на столик с колесиками. Он рассказывал ей мексиканские новости так, словно ничего не произошло. Визит министра, небольшое землетрясение — у них в квартире осыпался потолок и рухнула люстра, несколько раз звонили из университета.

— Передай знакомым привет от меня, — сказала Вера. — Я всем напишу. Костя, о, прости, Сергей, откуда ты узнал номер телефона?

Он постарался ничем не выдать, как его оскорбила ее оговорка. К этому вопросу он не подготовился. Но Вера относилась к людям, с которыми легко играть в покер, блефовать — одно удовольствие.

— Анна сказала, — пожал Сергей плечами. — Разве она тебе не говорила? Тогда и ты меня не выдавай.

— Сережа, я принесла бумагу — твое согласие на развод. Ведь ты уедешь… Я очень благодарна тебе, что ты не стал устраивать унизительных сцен…

— О чем ты говоришь? Я для тебя готов на очень многое, — он был скорее готов подписать бумагу, что служит на марсианскую разведку, чем согласие на развод, — ты даже не представляешь, как я на самом деле к тебе отношусь.

— Значит, — перебила Вера, — ты подпишешь документ?

Безусловно. Где он? Ручки нет под рукой. — Он убрал бумагу в карман. — Потом, в комнате. Мне кажется, ты похудела. Верно? И стала еще красивее. — Он протянул руку и погладил жену по щеке. Вера отшатнулась. — Хорошо, не буду.

Анна нутром чувствовала западню. Не могли Крафты просто так стелиться и заискивать. Но даже она не ожидала того, что случилось, когда Вера, вслед за Сергеем, везущим столик на колесиках, вошла в комнату.

Анна Рудольфовна вдруг слабеющей рукой откинула одеяло, сползла на пол и стала на колени.

— Верочка, доченька! Прости меня! Я одной ногой стою в могиле, прости меня за все.

— Мама, ну что ты! — пробормотал Сергей.

Его требование — извиниться перед Верой — мать выполнила еще лучше, чем он ожидал. Он был доволен. Вера и Анна растерянно застыли.

— Анна Рудольфовна. — Вера бросилась к свекрови, начала поднимать ее. — Не надо! Конечно, все забыто, я не держу зла. Ложитесь, пожалуйста. Вам что-нибудь нужно? Лекарства, может быть?

— Нет, мне ничего не нужно. — Анна Рудольфовна обессиленно откинулась на подушки. — Обещай только, что до моей смерти ты не покинешь Сергея.

Переигрывает, торопится, мысленно чертыхнулся Сергей.

Переигрывают, мысленно заключила Анна. Значит, они не хотят ее отпускать. Желают шекспировских страстей. Фигу вам!

— Вера, — окликнула она подругу, — ты хочешь чаю?

— Нет, спасибо. — Вера удивленно посмотрела на нее.

— Тогда иди и собери вещи, которые хотела взять.

Анна уловила взгляд, который бросил на нее Сергей. Чуть не сгорела под этим взглядом. Она спокойно принялась рассуждать о здоровье Анны Рудольфовны, об особенностях протекания стенокардии в этом возрасте, о современных методах лечения. К сожалению, у них в центре нет еще такого оборудования, но оно поступило в Кардиологический центр Минздрава. Аппаратура действует следующим образом, клинический эффект достигается… Уловила движение Сергея — хочет отправиться к Вере. Врешь, не возьмешь…

— Сережа, состояние твоей мамы, послушай, пожалуйста, это очень важно…

Костя выкурил все сигареты самойловского водителя-молчуна Саши: год назад бросил и своих у него не было. Почему они так долго? Что там происходит? Спросить у соседей номер квартиры и подняться? Время не засек. Может, ему только кажется, что долго? Когда он замерзал патрулировать у подъезда, то садился в машину и стрелял очередную сигарету.

— Не в машине, — говорил Саша, — Анна Сергеевна не любит запаха.

Два года назад у семилетнего сына Саши обнаружили рак крови. Бегал пацан как пацан, только синяков было всегда много. Но у какого мальчишки их нет? Потом вроде ангина случилась, анализы крови сдали, потом еще анализы — тяжелый рак обнаружили. В таксопарке, где Саша работал, стали деньги собирать на лечение за границей. Но разве столько соберешь? Слава, напарник, привел его к Анне Сергеевне, они когда-то по соседству жили. Заграница не потребовалась. Самойлова устроила сына в детскую гематологическую клинику академика Румянцева. Академик — из тех мужиков, что горы сворачивают. Внедрил у себя мировые протоколы лечения белокровия, да еще и улучшил их. Главное, лекарства дорогущие — деньги на них выдрал, из казны. И вместо десяти процентов выживаемости стало семьдесят.

Сашин сынишка в эти семьдесят попал. С тех пор у Саши было два бога — Анна Сергеевна и академик Румянцев. Академик ничего не просил, а когда Самойлова предложила ему личным водителем пойти — не задумываясь согласился, бесплатно бы на нее работал. Но оказалось — даже с выгодой для себя: новенькая “ауди”, зарплата приличная, а то, что по личным делам его посылает — детей привезти-отвезти, продукты купить, в химчистку, в сберкассу, так он только рад ей услугу оказать. Такая женщина — сила! Мужа ее никто не видел. Хлебнула горя.

— Саша, я сбегаю за сигаретами? — предложил Константин Владимирович.

Сашу дразнили молчуном, потому что он без особой нужды рта не открывал. А если открывал, то говорил только самые необходимые слова. Он кивнул и показал на угол дома:

— Выйдут — отъеду. Вот туда. Там подсядете.

Приданое Веры уместилось в две небольшие сумки. Она не взяла любимые книги — их много, маленькие статуэточки — неловко оголять интерьер, украшения — те, что дарил Сергей, старые пластинки, кассеты, компакт-диски — пусть все остается.

В гостиной Анна Рудольфовна и Сергей с каменными лицами слушали Анну. С появлением Веры заулыбались:

— Верочка, выпей все-таки чаю. Аня, ты тоже ничем не угостилась.

— Спасибо, — поднялась Анна. — Мы торопимся. Сережа, ты подписал бумагу?

— Да, да. Куда же я ее дел? Присядьте, я ее поищу.

Анна и Вера молча обменялись взглядами. “Он ничего не подпишет”, — глазами и отрицательно покачала. “Почему ты так думаешь?” — Анна пожала плечами и показала на дверь — пора сматываться.

— Девочки, — подала голос Анна Рудольфовна, — что вы там переглядываетесь? Веруня, присядь ко мне, я хочу взять тебя за руку.

Пора пускать в ход тяжелую артиллерию, решила Анна.

— Вера, Костя там с ума сходит. Вера улыбнулась подруге.

— Извините, но нам пора, — сказала Вера. — Сергей, ты подпишешь?

— Не сейчас. — Он кивнул на мать. — Когда мы можем увидеться?

— О чем вы? — спросила Анна Рудольфовна. — Какие-то тайны, что-то от меня скрываете? — Она схватилась за сердце.

— Мамочка, — Сергей ласково погладил ее по руке — не волнуйся. Нам с Верой нужно поговорить.

— Да, — согласилась Анна Рудольфовна, — еще одна секунда. Анна, как себя чувствует Юра?

— Спасибо, без ухудшений.

— Ты настоящая преданная жена, — Анна Рудольфовна почти прослезилась, — я восхищаюсь тобой, ты хранишь клятву, данную перед алтарем, и жертвуешь собой ради любимого человека!

Анна мысленно чертыхнулась, расшифровав это послание Вере. Что делать в подобной ситуации? Ведь не запретишь мужу разговаривать с женой?

— Нам действительно уже пора, — сказала она.

— Тебя никто не задерживает, — вырвалось у Сергея.

Анна его просчет мгновенно использовала:

— Меня никто и не приглашал. Но здесь хрустальные вазы имеют обыкновение летать и попадать людям в лица.

— Но я уже попросила прощения! — возмутилась Анна Рудольфовна. — Я была не в себе! Мне еще раз встать на колени?

— Давайте прекратим это, — попросила Вера. — Сергей, что ты мне хочешь сказать? У меня нет секретов от присутствующих. С некоторых пор я привыкла посвящать посторонних в свои личные дела.

— Ты приобрела замечательные привычки! — Сергей едва сдерживался: выработанная тактика рушилась на глазах, а новая не рождалась по причине клокочущей злости. — Но в отличие от тебя я не склонен прилюдно раздеваться. Не соблаговолишь уделить мне десять минут?

Вместо Веры ответила Анна Рудольфовна:

— Дети! Отправляйтесь в спальню или на кухню. Будьте терпеливы друг к другу, — напутствовала она. — Анна, ты разумная женщина, им нужно поговорить. Ведь десять лет жизни — не шутка. Идите, дети. И помиритесь — заклинаю вас своим здоровьем и памятью Вериной мамы, я так ее любила.

Вера колебалась: она не хотела объяснений с Сергеем, но понимала, что они неизбежны, боялась травмировать Анну Рудольфовну, но не испытывала к ней прежней жалости! И больше всего переживала о Косте, который нервничал и ждал ее.

— Я встретила человека, — заговорила Вера, — которого очень полюбила. Извини, Сергей, я понимаю, как больно тебе это слышать, но изменить ничего нельзя. Назад, к вам, для меня пути нет, что бы ни случилось в дальнейшем. Я прежде просто не знала, каким бывает настоящее чувство. Пожалуйста, не надо никаких уговоров и увещеваний — они бессмысленны. Наверное, мы не будем добрыми друзьями, но и врагами нам расставаться, очевидно, не следует.

Анна Рудольфовна сдерживалась изо всех сил, а ведь многое могла бы сказать по поводу докторишки, с которым Вера связалась еще несколько лет назад. Анна следила за маневрами и была готова в любой момент ринуться в бой. Сергей досадовал на себя — настроился лебезить, унижаться, дурак, а требовалось сейчас совсем другое. Что? Он не мог сообразить.

— Я не хочу, чтобы ты принимала поспешные решения, — сказал он. — Мама права, нас многое связывает, и нельзя это рушить в одночасье. Пожалуйста, Оцени мою готовность к прощению: я тебе щенка собрался подарить.

— Какого щенка? — поразилась Вера. Мать тоже смотрела на него с удивлением. Сергей не нашелся с ответом, в самом деле, не говорить же о щенке как замене ребенка. Хороший ход, сделанный не вовремя, выглядел нелепо.

Анна усмехнулась:

— Приз за бездетность?

— Заткнись! — огрызнулся Сергей.

— Сережа! — попросила Вера. — Пожалуйста, не нервничай. Извините за боль, которую я вам доставила, но я не могу поступить иначе.

— Ты ошибаешься, милая, если думаешь, что меня можно бросить, как старый башмак. — Он побледнел от ярости.

— Вера, ты поступаешь не по-христиански! — Анна Рудольфовна театрально заломила руки, но глаза ее были злы и колючи.

— Я никуда тебя не отпущу! — заявил Сергей и стал в дверях комнаты.

Анна присвистнула: путь отступления был отрезан. Будем драться? Забавно было бы сразиться два на два, и хрусталя у них немало. Анна даже вздохнула от досады, что придется искать мирные пути. Выход подсказала Анна Рудольфовна, она со стоном откинулась на подушки и закрыла глаза. Анна подскочила с ней, взяла за руку и сделала вид, что считает пульс!

— Сергей! Срочно вызывай “скорую”, это может быть инфаркт!

— Мама, тебе в самом деле плохо? — Сын не торопился покидать свой пост.

Ответом ему был тяжкий стон.

Сергей отошел от двери, принялся накручивать диск телефона. Анна дождалась, пока на том конце линии ему начали задавать вопросы, быстро схватила оторопевшую Веру за руку и потащила к выходу, сорвав по пути их пальто с вешалки. Они выскочили за дверь. Лифт стоял на их этаже.

— Вдруг у нее в самом деле инфаркт? — спросила Вера.

— Тогда она вскоре получит квалифицированную помощь. Ну театр! — рассмеялась Анна. — Я помню, в детстве, когда шахтеры из нашего дома получали зарплату, по вечерам стоял стон — драки почти в каждой квартире. Но то пролетариат! А здесь? Старая московская интеллигенция, белая кость! Чуть до рукопашной не дошло!

— Анна, я прекрасно умею постоять за себя.

— О, не сомневаюсь! — весело подразнила ее Анна. — Еще немного, и ты бы тоже грохнулась на колени. Шучу. Ты молодец. Ты говорила все правильно, но они умеют слушать только себя. Это еще не последнее действие пьесы, помяни мое слово. С подобными шакалами нужно играть на опережение.

На улице Костя бросился к Вере, забрал у нее сумки и попытался пошутить, что за время их отсутствия можно было подписать мирный договор с Японией, который уже пятьдесят лет никак не заключат.

— Послушайте, — перебила его Анна, — у меня сегодня из-за ваших разборок сорвалось очень важное мероприятие. Вы мои должники. Давайте отправимся в ресторан? Я приглашаю. Вера вопросительно посмотрела на Костю — я бы с удовольствием, но как ты решишь.

Костя согласился при условии, что приглашает он.

Глава 15.

После уютной “ауди” машина Сусликова походила на жестяную банку с мотором. И пахло в ней отвратительно. У Дим Димыча определенно проблемы с обонянием. С заднего сиденья тянуло неприятным запахом. Анна оглянулась.

— Вяленые лещи, — пояснил Сусликов. — Приятель сегодня из Астрахани приехал и подарил. Слушай, а давай не в ресторан пойдем, а купим пива и поедем ко мне?

— К тебе? — В вопрос Анна постаралась вложить максимум информации: ты очень много о себе возомнил, если я так быстро согласилась на свидание с тобой, это еще ничего не значит.

— Да ты не думай, — Сусликов уловил подтекст, — у меня там, правда, такой кавардак, ты сразу поймешь, что я гостей не ждал. Но в ресторане шум, гам, музыка, толком и не поговорить. А к пиву можно еще креветок купить. Ты любишь креветки?

— Люблю, — кивнула Анна. Пиво и креветки майорская зарплата выдержит.

Сусликов жил на краю московской географии. Район назывался Загорье. Гор они не проезжали, а вот лес миновали.

— Мне здесь нравится, — говорил Дима. — Далековато, конечно. Зато в выходные красота. Лыжня в десяти метрах от подъезда. Я сюда переехал после развода с женой. У них с сыном двухкомнатная в центре.

Он еще и алименты платит.

— Сколько лет твоему сыну?

— Десять. А у тебя дети есть?

— Да, дочь и сын.

— И муж?

— И муж.

— Ясно.

Что ему было ясно, осталось для Анны загадкой. Разговор не клеился. Она спрашивала себя, зачем едет с Сусликом на край света, жалела о том, что поддалась на авантюру. Не отбросить ли церемонии и попросить высадить ее у ближайшей станции метро?

— Здесь есть метро? — спросила Анна.

— От моего дома тридцать минут на автобусе. Все, приехали, выходим.

Поздно спохватилась. Ничего, посидит десять минут и уедет на такси. Если найдет, конечно. Надо заказать по телефону. Сразу, как войдут в квартиру.

Сусликов не только ее не ждал, в подобной квартире он никого не мог принимать несколько лет — именно столько она не убиралась. Правда, его дама сердца могла быть слепой от рождения. Он, очевидно, не признавал шкафов для книг, одежды и бумаг. Все лежало под рукой: газеты, рубашки, лыжные ботинки, книги, свитеры, куртки, пустые коробки от зубной пасты, туалетной воды, магнитофонные кассеты, фотоаппарат, автомобильная покрышка, набор отверток и гаечных ключей — в комнате не было ни одной плоскости, включая пол, которая не была бы завалена вещами.

— Я же тебе говорил. — Дима свернул разобранную постель и хлопнул ладонью по дивану. — Присаживайся.

— Ты, очевидно, так привык обыски производить, что и дома остановиться не можешь.

Пробираясь к дивану, Анна задела лыжи, и они с грохотом упали на пол, попутно зацепив стопку журналов и коробку с какими-то инструментами.

— Не обращай внимания. — Сусликов махнул рукой и тут же одним движением расчистил столик — смел все на пол. — Расстели газеты, — попросил он, — а я пошел мыть стаканы и варить креветок.

Это было не любовное свидание, а посиделки двух товарищей, один из которых случайно оказался дамой, не интимный ужин, а форменное свинство: они устроились за столом, покрытым газетами, из посуды — только стаканы и эмалированная кастрюля с вареными креветками, вместо салфеток — кухонное полотенце одно на двоих. Дима умело чистил рыбу, отрывал от нее кусочки и протягивал Анне, шелуху от креветок, рыбные кости и шкурку складывали на газету, бутылки отправляли под стол. Дима снял пиджак и галстук, завернул рукава рубашки, Анна тоже сбросила жакет и подвернула манжеты блузки.

Димина простота и естественность в общении, аппетитная ловкость, с которой он разделывал рыбу и обгрызал косточки, жестикулировал с консервным ножом в руке или расставлял бутылки на столе, чтобы наглядно показать, где находится футбольный защитник, — его поведение, в котором не было и намека на ухаживание, настроили Анну на благодушный лад. Она чувствовала себя свободно и легко. Еда и пиво из Диминых рук были удивительно вкусными. Они говорили о политике, спорте, детях, о погоде, климате, о кино и газетных публикациях — и быстро обнаруживали, что их точки зрения во многом совпадают.

Замечательно провела время, думала Анна. Отдохнула, расслабилась. Я ему совсем не нравлюсь. Тогда зачем он притащил меня в эту тмутаракань? Живет он здесь потому что. Он мне тоже не нравится. Конечно, у него очень приятное располагающее лицо, отличная спортивная фигура. Мне дела нет до его фигуры. В следующий раз он пригласит меня на хоккей. Если следующий раз вообще будет. Неужели не будет?

— Все! — Анна откинулась от стола. — Не могу больше, лопну. Батюшки, уже десять часов. Я пошла мыть руки.

Вернувшись в комнату, она попросила вызвать ей такси.

— Я сам тебя отвезу. — Дима закончил уборку, затолкнув все, что было на столе и под столом, в большой пакет.

— Э нет! Ты же пиво пил.

— Ну и что? Меня гаишники не оштрафуют. Или ты за свою безопасность опасаешься? Смотри!

Он вдруг наклонился, встал на руки и “прошагал” через комнату.

— Нормально? — сдавленным голосом проговорил он. — Успокоилась? Я опускаюсь?

— Опускайся, — позволила Анна. — И почему я должна доверять человеку, у которого все с ног на голову?

— Мне положено доверять по долгу моей службы.

В коридоре, когда они одевались, Анне показалось, что он несколько секунд смотрел на нее с затаенным желанием и восхищением. Но не предпринял попытки активных действий. И даже не подозревал, наверное, как Анна была благодарна ему за это.

Выпитое пиво за долгий путь из Загорья в Крылатское потребовало трех остановок. Анна давилась от смеха — солидная женщина, директор медицинского центра, писает в придорожных кустах под охраной милицейского майора! А потом охраняет его сама!

В следующий раз Сусликов пригласил ее не на хоккей, а в лыжный поход. Анна объяснила свои отношения с лыжами.

— Жаль, — проговорил Дима в телефонную трубку. — Ну, я тебе еще позвоню. Пока!

И она ждала. Три дня с надеждой замирала от каждого звонка. Ругала себя, но не ждать не могла. Он позвонил в конце рабочего дня:

— Я сейчас в районе Чистых Прудов. Не хочешь погулять?

Она хотела. Быстро свернула все дела, и Саша отвез ее к Главпочтамту.

Падал тихий снег, в переулках редко встречались прохожие. Они бродили по вечерним улочкам, взявшись, как школьники, за руки. В этих естественных и в то же время необыкновенно романтических декорациях нельзя было не целоваться. И они поцеловались. Первый раз в Кривоколенном переулке — как подростки, неумело прижались друг к другу холодными сжатыми губами. Второй, третий, десятый раз, отыскивая укромный уголок. Им оказался подъезд какого-то дома. Совсем не подростки, а взрослые люди, они задыхались от желания, но, по молчаливому согласию, не стали удовлетворять его под чужой лестницей.

Какую чушь порола та тетка из телевизора, которая сравнивала одинокую женщину с большой луковицей — всеми слезами обольешься, пока очистишь! Сусликову рыдать вовсе не пришлось. Он одержал победу скорую и счастливую для побежденного.

К союзу с Юрой Анна шла долго, почти год. Для того чтобы улететь в другое измерение на Диминой постели, понадобилось две недели. Наверное, с возрастом время убыстряется. Длинные морали истин, к которым Анна относилась со всей серьезностью, — “порядочная девушка должна…”, “уважающая себя женщина не позволит…”, — сокращаются с годами до перестука азбуки Морзе. Анна будто играла в игру под названием “Познай себя”. Ты думала: я сильная, честная, сдержанная. А карты выпали: слабая, чувственная, доступная. И ей нравился этот расклад.

Она с удивлением обнаружила, что производственные дела можно спрессовать так, что покинешь работу в семь вечера, и катастрофы не случится. Дима тоже по вечерам увиливал от поиска преступников, встречал ее, и они отправлялись в Загорье. Дома привыкли к тому, что Анна приходит поздно, и, похоже, не замечали, что она частенько стала возвращаться под утро. Первым, кто подал голос, указав на ее изменившийся образ жизни, стал шофер Саша. Анна ценила его за водительское мастерство, за безотказность, а главное — за молчаливость. Утром сорок минут — время поездки от дома до центра — она обдумывала предстоящий день, вечером — день завтрашний, и Саша без крайней необходимости не нарушал ее размышлений. Последний месяц он рано освобождался и, казалось, должен был этому только радоваться. Но как-то утром Саша вдруг предложил:

— Анна Сергеевна, давайте я буду забирать вас из Загорья?

— Из какого Загорья? — поразилась Анна. — Ты что, следишь за мной?

Саша словно не слышал.

— Что ты молчишь? Отвечай! — требовала Анна.

— Я вас могу забирать, когда скажете.

— Ответь мне русским языком — ты преследовал меня?

— Ну, — кивнул Саша.

— Зачем?

— Ну. — Он пожал плечами — мол, считал нужным и сопровождал.

— Просто не знаю! — Анна возмущенно всплеснула руками. — Кто тебя просил? Что ты себе позволяешь? Я тебя в охранники не нанимала!

Саша молча, с каменным лицом вел машину.

— Я с тобой разговариваю! Отвечай!

— Могу забирать вас, когда скажете. Все равно торчу там, — процедил Саша.

Одинаковой силы возмущение и признательность за заботу боролись в Анне. Ее тайные свидания, поцелуи в машине, оказывается, были достоянием посторонних людей. Человек много вечеров мерзнет в машине, является домой под утро, семья без хозяина — и все только ради ее безопасности, Сусликов тоже хорош, милиционер, называется! Слежки не заметил!

Вечером того же дня она ехидно поведала Диме о непрошеном соглядатае — как же ты “хвоста” не видишь? Сусликов мгновенно преобразился — из расслабленного-балагурящего парня превратился в робота за рулем автомобиля. Он резко свернул, проскочил на красный свет светофора, проехал через подворотню, снова свернул.

— Есть. Вижу его. — Некоторое время Дима вел, постоянно поглядывая в зеркало, потом припарковался и велел Анне; — Сиди! Не выходи! Сам разберусь.

Сашина “ауди” остановилась в пятидесяти метрах. Сусликов вылез из машины, прошел несколько шагов и поманил рукой Сашу — выходи. Анна, свернув шею, наблюдала. Оба в почти одинаковых черных кожаных куртках. Стоят. О чем-то говорят. О чем они могут говорить?

— Полнейшее бревно, — сказал Дима, усаживаясь обратно. Они немного отъехали. — Упрям как осел. Но кажется, нормальный парень, надежный. Пусть катается, пока не устанет.

Саша не уставал, он по-прежнему сопровождал “Жигули” Сусликова, теперь не слишком скрываясь. И одолел-таки Диму, который вначале ни за что не соглашался отпустить после свиданий Анну на такси или в своей машине. На поездку к ее дому и обратно он тратил почти два часа, а мог бы спокойно их проспать — довод для Анны решающий, но выдвигала она другой. Саша тоже живет в Крылатском, упрямство его победить не удастся — так зачем создавать лишние трудности? Она и сама может подремать в “ауди”, пока добирается домой. А вскоре и на свидания она стала ездить в своей машине — обидно пропускать их, если автомобиль Сусликова неисправен, или Дима задерживается на работе, или у нее срочные дела, а он мерзнет на улице. Кто приехал в Загорье раньше, делает уборку и готовит легкий ужин — так экономится время для более приятных занятий.

Глава 16.

— У Татьяны серьезные проблемы со здоровьем? — спросила Вера.

Она только что пришла от Анниной сестры, которую навещала. Татьяна выглядела похудевшей, но вовсе не изможденной. Напротив, она похорошела за последние годы: тоненькие морщинки вокруг глаз придавали ей благородную утонченность, которая появляется у женщин перенесших много страданий, но несломленных. Такой спокойно отстраненный вид бывает у некоторых людей в похоронной процессии. Они выделяются на фоне распухших от слез и раздавленных горем остальных провожающих. Похоронила ли Татьяна свое донецкое подвижничество — было не ясно. Они с Верой говорили главным образом о здоровье Тани, у которой нашли множество недугов.

— Да, есть некоторые проблемы, — кивнула Анна.

Вера удивленно посмотрела на нее: почему ты говоришь об этом так небрежно, чему улыбаешься? Анна прекрасно поняла немой вопрос, но даже Веру не стала посвящать в свои коварные планы.

Самым сложным было вытащить Таню в Москву. А здесь в клинике стараниями Анны сестре было выставлено семнадцать диагнозов. Семнадцать! Строго говоря, ни один из них не был опасным или смертельным. Недостаточность левого желудочка сердца, первичный остеохондроз, изменения в суставах, маленький камень в почках, небольшое увеличение печени можно обнаружить у любого человека. Но на любого человека, не разбирающегося в медицине, произведет впечатление, что у него нет ни одного здорового органа.

Татьяну лечили мягкими антидепрессантами. Эти препараты позволяли в короткое время вернуть разболтанную психику в состояние покоя, избавиться от навязчивых мыслей, тревог и внутренних диалогов. Кроме того, Татьяне проводили общеукрепляющую терапию: инъекции витаминов и иммуномодуляторов, физиотерапевтические процедуры — от подводного массажа до электросна, — держали в барокамере и заставляли заниматься лечебной физкультурой. По сути, это было интенсивное санаторно-курортное лечение, но Таня полагала, что спасает себя от скорой смерти. Весь день у нее был заполнен процедурами, и к вечеру она уставала от забот о собственном здоровье. Впервые в жизни.

— Ничего трагического, — сказала Анна. — Мы вовремя подхватились. Как тебе показалась Татьяна? Она не бредила о дорогой семейке алкоголиков?

— Нет, она не стала мне ничего рассказывать.

— Правда, она хорошенькая? Танька всегда была красивее меня. Только когда ее жизнь затюкала, этого стало не заметно.

— Ты тоже очень хорошенькая.

— Правда? — Анна весело рассмеялась, ей были приятны Верины слова.

Они пили чай, Анну подмывало рассказать о Диме, но их беседу постоянно прерывали телефонные звонки и посетители.

— Верунь, — наконец заговорила о своем Анна, — как ты отнесешься к тому, что человека называют Сусликом?

— Ужасно, — поморщилась Вера.

— Но почему? Если у него фамилия Сусликов и его с детства так зовут.

— Конечно, — Вера пожала плечами, — ко всему можно привыкнуть. Но названия животных — это своего рода характерные маски. Медведь — большой неповоротливый увалень, лисица — хитрая, коварная. Я уж не говорю о крокодиле, козле, баране или трепетной лани. Суслик… Маленькое, юркое, трусливое, при любой опасности убегающее в норку. Анна, если не хочешь унизить человека, лучше не зови его сусликом.

Вера подождала, пока Анна перестанет смеяться, и пожаловалась:

— Со мной что-то не в порядке по женской линии. Не могу конкретно сформулировать, ощущения довольно странные и неприятные.

Анна посмотрела на часы и набрала номер внутреннего телефона — рабочий день закончился, но Елизавета Витальевна еще не ушла и согласилась принять Веру.

— Сейчас все выясним, — говорила Анна, выписывая направление. — А потом ты придешь ко мне, и я тебе расскажу, какое это чудное и удивительное животное — суслик.

У Елизаветы Витальевны был тяжелый день. Она позвонила мужу, предупреждая, что задерживается. Вера, которую она жестом пригласила присаживаться, услышала конец разговора. — Игорюша, а может, я уже просто очень старая, пора на пенсию? Что буду делать? Клубнику на даче выращивать. Не вытерплю? Ты думаешь? Ты уж прямо назови меня старой боевой лошадью. Не старая? Спасибо тебе, милый. Хорошо. Куплю. Внука не балуй. Ну и что, что студент. Целую тебя. Скоро буду.

Она задала Вере стандартные вопросы, попросила раздеться и лечь на кресло.

Это кресло всегда напоминало Вере пыточный станок. Но Елизавета Витальевна относилась к тем врачам, которые при обследовании не доставляли боли, их проникновения не вызывали напряжения мышц и неприязни к человеку, который запустил в тебя пальцы и больно ковыряется.

Пока Вера одевалась, Елизавета Витальевна что-то быстро писала в карточке. Потом не откладывая ручки, сказала:

— У вас беременность двенадцать-четырнадцать недель. Аборт делать поздновато.

Вера зажмурила глаза, словно ее больно, до звенящего гула в голове, ударили. Сквозь шум в ушах она едва услышала собственный голос:

— У меня рудиментарная инфантильная матка. Коэффициент Пальмера менее ноль пяти десятых.

Елизавета Витальевна застыла в удивлении, отложила ручку и всплеснула руками:

— Что вы такое городите, голубушка? Я что, не отличу детскую матку? Вы совершенно здоровы гинекологически. Даты последних месячных вы не помните, но это нормальная беременность. Где вам проводили гистерометрию, кто измерял коэффициент? Я еще из ума не выжила. В следующий раз придете ко мне с выпиской из своей медицинской карточки. Меньше ноль пяти десятых! Здесь в норме должно быть около двух. Вы не хотите ребенка? В порядке исключения аборт можно сделать. Но не тяните, все сроки уже прошли.

Оглушенная внутренним звоном, плохо замечая окружающее, Вера вышла, из кабинета, взяла у Анны шубу — подруга куда-то вышла, и хорошо — Вера не могла сейчас разговаривать о сусликах — и побрела к выходу.

Это опухоль. Большая ужасная опухоль. Врач старенькая, не поняла. Вера читала, что опухоль матки и яичников как-то связана с грудными железами. Их удаляют, даже просто перестраховываясь, на всякий случай. А у нее болит, распухла грудь. Значит, поздно удалять. У бабушки был рак. И у мамы. Но в семьдесят и в шестьдесят лет! И у бабушки, и у мамы был злостный рак кожи — меланома. Вера всю жизнь пряталась от солнца, никогда не загорала, боялась, что ультрафиолет какую-нибудь родинку переродит в меланому. А опасность таилась совсем в другом месте — в бесполезном, ненужном, уродливом органе.

Смертельный приговор. Вот так чувствует себя приговоренный к смерти — не может поверить до конца, что жизнь и дальше покатится без него, обвиняет весь белый свет, по-детски всхлипывает “за что?” и испытывает мучительную, невероятную жажду жизни. Какой угодно жизни — примитивной, нищей, холопской, но только жизни. В такие минуты человек, наверное, и склонен к предательству. Она бы продала душу дьяволу, вернулась к Сергею, осталась без груди, с протезами, со шрамами и рубцами на теле — лишь бы жить. Без Кости? Нет, без Кости невозможно. Он называл ее грудь “нашим тайным достоянием”. Не будет достояния, ничего не будет. Нельзя на Костю сваливать страшные испытания — она, после операций или без них, но умирающая. Так хочется жить! Как никогда! Наконец-то нашла свое место. Была счастлива. Расплата за минуты непомерного счастья? Почему она такая невезучая? В церковь идти почему-то не хочется. А куда идти? Что Костя говорил о самоубийстве? Что у нее нет синдрома суицидности. Что она умная, что он не допустит ее страданий, что разумный человек должен искать выход, что выход подчас заключается в сборе необходимой информации. Какая ей еще нужна информация? Второе мнение? Если вы сомневаетесь в диагнозе и в лечении — получите второе мнение второго специалиста.

Веру наблюдала и в свое время подвергла многочисленным анализам приятельница Анны Рудольфовны Мария Анатольевна Гурова. Именно она провела исследования по степени недоразвитости матки. Процедура была мучительной: вводили специальный зонд, чтобы выяснить глубину полости матки, потом вычесть из этой цифры длину канала шейки матки и разделить на длину канала. В норме у женщин коэффициент больше одного и пяти десятых, при коэффициенте меньше ноль пяти десятых говорят об абсолютном бесплодии. У Веры показатель Пальмера ноль три десятых. Никаких надежд понести и родить ребенка.

Прежде чём обратиться к Анне, Вера несколько раз звонила Марии Анатольевне. Но в клинике то говорили, что она на больничном, то вдруг заявили, что Гурова здесь больше не работает. У Веры был домашний телефон Марии Анатольевны, но по нему отвечали, что номер изменился. Был и домашний адрес, она несколько раз приходила к Гуровой домой. Хорошо помнила мрачное серое здание в районе Даниловской площади. В квартире Гуровой прозвучал роковой приговор. Тогда слова казались страшными, теперь — не более чем печальными. Вера отправилась к Гуровой.

Она позвонила в дверь несколько раз, уже собралась уходить, как вдруг услышала хриплый голое по ту сторону двери:

— Кто пожаловал?

— Мария Анатольевна! Это Вера Крафт, невестка Анны Рудольфовны, Мне нужно с вами поговорить. Очень срочно.

Открылась дверь, и в проеме, держась за косяк, возникла необъятная фигура. Вера не сразу узнала в ней, неопрятной, в грязном, замасленном халате, непричесанной, сильно располневшей, Марию Анатольевну. Она была пьяна. Совершенно пьяна, едва держалась на ногах. Веру узнала через несколько секунд разглядывания одним глазом, второй прищурила:

— Ты? Крафт. Проходи.

Качнулась, едва не упала, удержала равновесие, шатающейся походкой побрела на грязную кухню и плюхнулась там на стул.

— Ты… Как тебя? Да, Вера, помню. Ты выпить не принесла? Суки! Они меня уволили… — Мария Анатольевна разразилась площадной руганью. — Давай выпьем, кажется, там немного осталось. Посмотри в спальне…

Как ни была Вера убита своими проблемами, она не могла не поразиться изменениям, которые произошли с этим человеком. Мария Анатольевна всегда была крупной, монументальной женщиной, несколько мужиковатой, с командным голосом и привычкой резко, не оставляя возможности сомнения, рубить фразы. Ее манера всеми командовать органично сочеталась с фигурой, низким тембром голоса и резкими жестами. Ее заключения мало у кого вызывали сомнения — они били как булыжники, свалившиеся на голову. Но теперь Гурова напоминала груду жира, валики которого катились, увеличиваясь в размерах, от подбородка до живота. На широком лице блуждали странные гримасы, словно она вела сама с собой какой-то разговор: рот кривился, уползая то вправо, то влево, глаза закрывались и открывались, подчиняясь только им понятным перепадам. Разговаривать с ней было бесполезно. Но Вера все-таки рискнула:

— Мария Анатольевна, я была у гинеколога. Она нашла у меня опухоль. Вернее, сказала, что я беременна.

Гурова несколько секунд смотрела на нее, пытаясь постигнуть услышанное и удержаться на стуле — ее качало во все стороны.

— Ладно. — Гурова махнула рукой. — Завари крепкий кофе. Там, в шкафчике, есть.

Держась за стенки, она пошла в ванную — Вера услышала шум льющейся воды. Вернулась Мария Анатольевна с мокрой головой и наброшенным на плечи полотенцем. Когда Вера поставила перед ней большую чашку с кофе, Гурова потребовала:

— Смотайся в магазин. Деньги есть? Водки купи. Две, нет, три бутылки.

— Мария Анатольевна, может быть, не стоит, — начала Вера.

— Делай, что тебе сказано. А то ничего не скажу, помрешь в неведении. Мне на тебя начихать. Гони за водкой.

Вера вышла из квартиры с намерением никогда сюда не возвращаться. Но, повинуясь какому-то смутному предчувствию, все-таки нашла магазин, купила водку и снова пришла к Гуровой. Та жадно посмотрела на бутылки. Она полностью не протрезвела, но взгляд и речь стали более осознанными.

— Что ты мне лепетала? — спросила Мария Анатольевна.

— У меня нашли опухоль. То есть они считают, что это беременность.

Гурова вдруг принялась хохотать, хохоча, расставила пальцы веером и приложила их к голове.

— Сереженьке рога наставили! Ха-ха-ха! Так ему и надо, выродку.

— Мария Анатольевна, — поразилась Вера, — что вы такое говорите?

— А мой мальчик! — Гурова потянулась к бутылке с водкой. — Он нормальный, не урод. Такой хорошенький был в детстве! — Она налила водку в чашку из-под кофе. — Мы с Анной почти вместе рожали. В Берлине, тудыть вашу мать. — Она выпила. — Мой муж военным большим был, а Крафт — так, мелочь дипломатическая. А когда Славик вырос, они, да, уже заматерели. Помогли сволочи. Он с наркотой связался. Они помогли замазать, что он девчонку с крыши сбросил. Он не отвечал за себя! — крикнула Гурова. — Он был под дозой! Она была наркоманка! Не он ее втянул! Она сама, сволочь! Крафты помогли. Помогли. Все замазали. Тогда наркотики хуже СПИДа были. Мальчик мой, сколько я с тобой пережила! Уже никуда не брали, когда у него ломка. Я лекарства воровала! Как последняя тварь воровала! Сама ему давала! Ты не рожай, дура, — ткнула пальцем в Веру. — Ни черта из этого не получается. Маленький, такой хорошенький, а потом одна наркота… Пре… пре… переживания. Куда?.. Отдай!

Вера ничего не понимала, но чувствовала, что понимание откроет ей что-то очень важное.

— Мария Анатольевна, пожалуйста, не пейте пока больше. Расскажите мне, какое все это имеет отношение ко мне и к Сергею?

— К Сергею? — Гурова утробно расхохоталась. — Мутант. По-научному — синдром Клай… Клайнфельтера. Лишняя хромосома, урод. Но лечение хорошо, хорошо компенсировало. Достижение медицины! Гормонами пичкали — половые органы развились. На кой черт ему половые органы? Он что, умеет ими пользоваться? Умеет? Ура! Институт окончил, карьеру делает. Только такая дура, как ты, могла не заметить. И никаких детей! — Гурова пьяно покачала пальцем. — Никаких детей у него не может быть. Никогда!

— Подождите, — Вера вырвала у нее из рук бутылку, — пожалуйста, подождите! Вы хотите сказать, что бесплодной была не я? Проблемы у Сергея?

— Конечно. Они меня купили, сыночком купили. Все замазали, Славик в тюрьму не пошел. А я с тобой дурочку играла.

— Мария Анатольевна, я не могу в это поверить!..

— Дай бутылку! — Гурова замахнулась, намерившись ударить Веру. — Отдай! Вот так-то. — Она снова налила себе водку и выпила. — Я Анне первой сказала: с девочкой все в порядке, надо Сергея смотреть. Она — нет, не надо, мы его обследовали, здоров. Хрен собачий здоров. Она скрывала, что у него синдром Клайн… Клалейн… А я узнала! Они тайно его с детства лечили. Но оно не лечится! — торжествующе воскликнула Гурова. — Хотя ты же должна была видеть его хозяйство?

— Что вы имеете в виду?

Гурова грязно выругалась, объясняя, что она имела в виду. Но Вера почему-то не оскорбилась, не покраснела и не возмутилась.

— Вы говорите какие-то ужасные вещи, — пробормотала она.

— Ужасные? — Гурова остановила на ней взгляд. — А о чем мы говорим? — Она уже потеряла нить разговора.

— Вы считаете, что у Сергея не может быть детей? — напомнила Вера.

— Никогда! — Гурова отрицательно махнула руками и чуть не упала со стула. — У него яички как две фасолины. Ни одного сперматозоида нет и быть не может. Пусть радуется, что потенция сохранилась. Но это не надолго, — она опять злорадствовала, — уже небось на гормонах сидит. Налей! — Гурова двинула Вере чашку.

Вера убрала водку. Мария Анатольевна находилась в крайней степени опьянения — казалось, еще один глоток, и она свалится замертво. А Вере еще нужно было выяснить у нее многое.

— Мария Анатольевна! Почему же мне ничего не сказали? Зачем мучили меня, полгода обследовали? Ведь я разумный человек, все бы поняла, простила, да тут и прощать нечего. Меня упрекали, унижали, развили во мне колоссальный комплекс неполноценности. За что?

— Отдай водку! — прорычала Гурова. До нее не сразу дошли Верины слова, а когда дошли — приняла их за угрозу. И вдруг показала кукиш. — На, выкуси! Попробуй доказать мою ошибку! Никаких следов — ни карточки твоей, ни результатов анализов — ничего. Я все сделала, как Анна просила. Она мать, она своего ребенка защищала. Я тоже, — забормотала Гурова, — тоже моего мальчика любила, Не хотела, чтобы он мучился. Сама наркотик купила, а он умер от передозировки. Ты кто такая? — Она слегка очнулась.

— Как ты здесь оказалась? Убирайся отсюда! Забрюхатела, сволочь гулящая!.. Гурову на понт не возьмешь! Я вас всех, гадов, передавлю и соком вашим… мо… могилку моего сына… пол… полью… Анька меня заставила, подлая баба. Кобра! Она и сыночка моего погубила. Все его погубили! А я спаса-а-ала!

Гурова пьяно заплакала, Вера отдала ей бутылку и ушла под пьяные всхлипывания.

Во дворе она опустилась на заснеженную скамейку.

Пьяной, морально и физически разложившейся Гуровой Вера поверила сразу и безоговорочно. А расскажи ей кто-нибудь все это в спокойной трезвой обстановке, наверняка бы возмутилась и не поверила. Ведь у них была семья. Со стороны и с точки зрения окружающих благополучная культурная семья. Дарили друг другу подарки, планировали выходные и отпуск, ходили в гости, принимали гостей, смеялись над шутками, обсуждали фильмы и книги — и все было построено на обмане — коварном, бессмысленном, изощренно жестоком.

Не о том, не о том я думаю, встряхнулась Вера. Во мне растет новый человек. Мое и Костино продолжение. Успокойся, поверь в это. Страшно, чудовищно страшно поверить. А вдруг со мной что-нибудь сейчас случится? По дороге домой попаду под машину? Боязно встать со скамейки. Костя, почему тебя нет рядом со мной? Я уже примерзла? Примерзла! Простужусь, заболею. Нельзя!

Вера вскочила, отряхнула подол, медленно пошла на улицу. Домой не хотелось — у Кости сегодня прием больных до позднего вечера. Как ему рассказать? Они всегда старались в самые патетические разговоры вносить элементы юмора. Не складывается — не придумываются фразы веселые и ироничные. Люблю его еще больше, но от этого “больше” отнимается — отнимается стремительно растущая любовь к существу во мне. Мальчик? Девочка? Не имеет никакого значения! Хочется увидеть знакомое лицо. Поехать к Анне? Она сейчас дома, а там своих хлопот выше головы. Стоит Анне прийти домой, как близкие дерутся за общение с ней. Поскользнулась. Сердце екнуло от страха. Надо быть осторожнее. Вера впервые ощущала собственное тело как драгоценный хрустальный сосуд, хранящий огромную ценность. Куда она идет? Где метро? Лучше поймать такси.

Вера подошла к краю тротуара, подняла руку навстречу потоку машин. “Мерседес” с затемненными окнами проехал мимо, остановился, дал задний ход. Из автомобиля вышел мужчина:

— Здравствуйте, Вера! Тысячу лет не виделись.

Вера не сразу узнала Игоря Самойлова. Он изменился — длинное чернее пальто нараспашку, белый шарф, стильная стрижка, и все-таки сквозит нечто простое, мужицкое, сдобренное резким благоуханием дорогого одеколона — нельзя столько выливать на себя. Хотя, возможно, у нее в связи с беременностью обострилось обоняние. Она беременна! Хочется твердить это слово постоянно.

— Здравствуйте, Игорь! Рада вас видеть. Они улыбнулись друг другу. И эта улыбка для обоих стала свидетельством примирения — прошлое забыто, мы были молодыми, глупыми, забудем.

— Вас подвезти? — спросил Игорь.

— Да, но вы, очевидно, торопитесь по своим делам.

— Ничего страшного. По вечерам я занимаюсь частным извозом. Садитесь.

Со слов Анны Вера знала, что Игорь стал миллионщиком, заправляет большими делами. Женился на известной актрисе, живет в громадном загородном коттедже.

Игорь открыл заднюю дверцу, помог Вере сесть. Обошел машину и сел с другой стороны.

— На Ленинский, — бросил он шоферу.

— Нет, — улыбнулась Вера, — теперь я живу в другом месте. В Кузьминки, пожалуйста.

— Улучшили условия, — понимающе кивнул Игорь, — разменяли квартиру?

— Улучшила до невообразимости, — снова улыбнулась Вера. — Разменяла не квартиру, а всю жизнь.

— В самом деле? Впрочем, заметно. Вы похорошели еще больше.

— Да? — насмешливо переспросила Вера. Ей почему-то захотелось пококетничать. В ее-то состоянии! Но, наверное, именно оно давало ощущение безопасности. — Разве можно было еще больше? Хотя если вы надели линзы ночного видения, то я вам поверю.

— Вера, есть у вас полчаса? Давайте остановимся, выпьем где-нибудь по чашке кофе?

— Боюсь, вы меня неправильно поняли, Игорь.

— Да все правильно понял. От счастливой женщины за версту несет колючей проволокой. Никаких приборов ночного видения не требуется. Простите за резкость. Дело не в вас, а во мне. Чертовски паршиво на душе.

— Хорошо, — быстро согласилась Вера.

В мире есть несчастные люди. В это трудно поверить. Хотя она сама час назад была несчастнейшей из смертных и только что видела Гурову — женщину, изъеденную горем как ржавчиной, опухшую от порока. Вот и у Игоря неприятности.

В кафе Игорь заказал себе коньяк, кофе и мороженое. Вера от спиртного отказалась, но попросила салат из свежих огурцов со сметаной, жюльен, отбивную с картофелем фри и фрукты с сиропом. Она бы заказала еще куриную ножку в соусе табаско, фаршированные помидоры и рыбу с сыром, если бы не опасалась показаться хронически голодающей. Она никогда не отличалась завидным аппетитом, но, видно, малыш любит вкусно поесть.

Игорь, потягивая коньяк, молча наблюдал, как Вера поглощает одно блюдо за другим. Она тоже почти забыла о его присутствии. Очень хотелось есть — пережить и пережевать все неприятности сегодняшнего дня.

— Кто-то из писателей-французов, кажется Флобер, — сказала Вера, приступая к фруктовому салату, — заметил, что вид жующей женщины — самое отвратительное из зрелищ. Прошу прощения за свой неуемный аппетит.

— Ваш француз был язвенником, а прикидывался знатоком женщин. Если бы не обед, с которого я ехал, мы бы сейчас основательно потрясли кухню этого заведения.

Вера немного опьянела от еды. Хорошо, что рядом знакомое лицо. Снова хочется веселиться и кокетничать.

— А вы, Игорь, не относите себя к знатокам женщин?

— Имел грех и тяжко за него поплатился. Вся моя жизнь в эн-н-нтом измерении — сплошная цепь фиаско. Развожусь с женой, Тульская, актриса. Знаете?

— Нет, к сожалению. Последние несколько лет жила за границей и оторвалась от наших событий в искусстве.

— Какое там искусство! — Игорь презрительно усмехнулся. — Ноги от коренных зубов, личико блудливой монашки — товар, но не талант.

— Вы нехорошо говорите, — нахмурилась Вера.

— Нехорошо, — сразу согласился Игорь. — Я и живу пошло. Она кукол любит. Знаете, такие коллекционные, с фарфоровыми личиками и конечностями, в красивых платьях — некоторые до тыщи баксов стоят. Завалил ее этими куклами. Потом понял — она сама кукла, неживая приторная красота. Я всю жизнь мечтал, чтобы у меня жена была как ни у кого — увидел, упал и не смог отжаться. Плебейский снобизм! Игорь не был пьян. Коньяк развязал ему язык, но не нарушил связность мысли и остроту реакции. Он с места в карьер обрушил на Веру поток откровений. Он не говорил о событиях, которые, вероятно, недавно произошли — я сделал, она сказала, я подумал, она поступила, — ему необходимо было осмыслить не поступки, ссоры, недомолвки, а идеологию своей семейной жизни. Ему нужен был слушатель — знакомый, но неблизкий человек, проговаривая которому свои умозаключения он поверит в них окончательно. Еще точнее сказать — выдавит на глазах у благородного слушателя давний перезревший фурункул. Он эгоистично использовал Веру, но она и не сопротивлялась.

— Красота — понятие, растираемое во времени, — говорил Игорь. — Через год после свадьбы я видел во внешности Алины больше недостатков, чем достоинств. Она была хороша только отраженным светом — я читал восхищение в глазах людей, которые ее видели на презентациях, банкетах и прочих сходках, а сам его уже не испытывал. А наша домработница — Алина всегда брала только дурнушек — страшненькая Катька вдруг становилась все симпатичнее, ее мордашка — все приятнее. Ничего у меня с Катькой не было. — Игорь отрицательно помотал головой. — Я о принципе. Принципе стирания красоты и ее проявлении в безобразном. Сплошное надувательство или обман мужского пола.

Веру его мысль не порадовала: значит, через некоторое время она не будет казаться Косте привлекательной.

— Вы полагаете, что Алина любила вас только за возможность жить роскошно? — спросила Вера.

— Это как раз нормально. Во всем мире женщины сходят с ума по плейбоям-миллионерам, потому что те могут совершать чудеса — поднять их, избранниц, над подружками, сверстницами, бросить к их ногам сокровища и осыпать драгоценностями. Женщины испытывают при этом удовольствие выше сексуального, как мужчины при эйфории суперудачного бизнеса.

“Не все, — думала Вера, — далеко не все женщины променяют чувство на тридцать сребреников. Схемы хороши вне конкретных персонажей. Будь Костя миллионером или малооплачиваемым инженером — для меня равноценно. Что я здесь делаю? Зачем все это слушаю? У меня ведь своих забот невпроворот”. Но она уже невольно втянулась в беседу.

— Игорь, такое впечатление, что вы все время ругаете себя самого, а за что — непонятно.

— За то, что я, перегорев, захотел примитивного, стандартного — тепла очага, детей, тупой домашней расслабленности. Не нужен мне берег турецкий, не нужна офигенная красота — подавай тапочки мягкие и тройку сопливых пацанов. Для Алины подобные требования — что конское седло для газели. Как видите, Вера, все просто до пещерной примитивности.

Ему бы с Костей поговорить, Вера не могла найти правильных слов. Сказать — а теперь вы сделаете выводы, зато вы разобрались в самом себе, вам еще встретится замечательная женщина — банальничать.

— Игорь, но вы никогда не согласитесь связать себя с дурнушкой, — проговорила она.

— Никогда, — кивнул Самойлов. — Исключено. Как вы думаете, я похож на человека, у которого будет вечной эта проблема: он бегает за женщинами, которые к нему равнодушны, а за ним другие, которые ему даром не нужны? Вы понимаете меня?

— Понимаю. Но, по-моему, вы не похожи на человека, подозревающего в себе скрытые изъяны. Разве у вас могут быть внутренние проблемы, перед которыми вы бессильны?

— Нет, — Игорь отрицательно покачал головой, — я и себя, и других могу в бараний рог скрутить.

— Вот видите. — Вера наконец вспомнила рассуждения Кости, близкие к теме разговора, и высказала предположение: — Скорее всего, подобные мысли навязаны вам кем-то, кто для вас авторитетен. Иногда так случается: при точном совпадении места, времени, психического состояния чья-то фраза, даже оброненная вскользь, становится роковым приговором. Например, мужчине говорят: “Ты отличаешься умением всегда настраивать начальство против себя”. Или женщине заявляют: “Ты никогда не умела выбирать подруг. И они эти “всегда” и “никогда” воспринимают самым фатальным образом: ждут подтверждения и непроизвольно своим поведением стараются загнать события и чувства в заданную схему.

— Пожалуй, верная мысль, — согласился Игорь. — Я даже помню, кто меня осчастливил приговором. Глупость несусветная — учительница в средней школе клеймо поставила. И я, как дурак, в зеркале пытаюсь у себя на лбу тавро увидеть. Вера, простите великодушно за то, что свалил на вас свою исповедь. Но я в выигрыше — получил отпущение грехов.

— Как говорит Татьяна, “будь ласка”, — улыбнулась Вера, — что в переводе с украинского означает “пожалуйста”.

— Давайте поговорим о вас. Чем вы живы?

— О, жизнь у меня исключительно бурная и насыщенная! Сегодня, например, меня бросало из огня в полымя: утром я в благодушном настроении читала французский роман, днем печалилась по поводу болезней подруги, после обеда была близка к мысли о самоубийстве, а сейчас меня переполняет абсолютный восторг и счастье.

— Последний, пункт осветите, пожалуйста, подробнее. Желаю порадоваться за хорошего человека.

— Игорь, — сейчас она впервые проговорит это вслух, — я… жду ребенка.

— Поздравляю! Ваш муж — счастливчик.

— Это, — Вера закусила губу, чтобы не хихикать, — это не от мужа.

— Да? — Игорь от удивления даже присвистнул. Покачал головой. — Не ожидал. Все равно я ему, отцу вашего ребенка, завидую. А вам желаю счастья.

— Счастье у меня уже есть. Пожелайте умерить аппетит, а то снова есть хочется. Нет-нет, не нужно ничего заказывать. Игорь, у вас все тоже будет замечательно, я верю.

— Вера верит — это звучит. Да я и сам не сомневаюсь. Что не куплю — то украду, что не удастся украсть — отберу силой. Я, Верочка, настоящий русский мужик, то есть как дерево — можно дубину сделать, а можно и икону. Двинули? Я безбожно опоздаю на встречу, но все равно вас подвезу. Держим путь в Кузьминки.

Глава 17.

Анна гладила Юру по голове. Она сидела на диване, а он на полу, возил из стороны в сторону новую машинку, которую она ему принесла.

— Да, маленький, хорошая бибика, — говорила Анна.

Сегодня Сусликов неожиданно уехал в командировку, и Анна оказалась дома раньше обычного. Она скучала без Димы и переживала разочарование, совсем как девушка на выданье, которая нарядилась для танцев, а бал отменили по техническим причинам.

— У тебя появился мужчина, — сказала Ира, словно заглянув в ее мысли.

— Что? — очнулась Анна. — С чего ты взяла?

— Ты стала веселой, хохочешь по всякому поводу. Или грустишь над своими думами. Словом, светишься радостной похотью.

— А ты меня осуждаешь, — заключила Анна.

Ирина молчала, поджав губы. Смотрела в пол, потом подняла глаза к потолку.

— Осуждаешь? — настойчиво переспросила Анна.

— Как твоя связь отразится на Юре? — ответила Ирина вопросом на вопрос.

— Никак.

— Ты не разойдешься с Юрой?

— Конечно, нет.

— Значит, это только блуд, — кивнула Ирина.

— Я бы попросила тебя выбирать слова, — Анну неприятно поразила гримаса на лице подруги — помесь отвращения, злорадства и легкого разочарования.

— С каких пор ты записалась в ханжи?

— С тех пор, как стала отвечать за жизнь Юры.

Анна проглотила это пафосное и далекое от правды заявление. Ирину никто не просил отвечать за жизнь Юры. Она получала зарплату за работу сиделки.

— Ира, объясни мне, чего ты хочешь, — попросила Анна.

— Ничего.

— И как ты ко мне в свете открывшихся обстоятельств относишься?

— Никак.

— “Никак”, “ничего” — не разговор. Да, есть мужчина, которого я люблю. Да, у нас с ним близкие отношения. Это не значит, что я не люблю Юру или брошу его.

— Почему?

— Что — почему? Ирина! — Анна вдруг сообразила. — Ты с ума сошла! Ты думала, что я брошу его, а ты выйдешь за него замуж?

— Кроме меня, он никому не нужен! — зло проговорила Ира.

— Да ведь беда не в этом! Горе в том, что ему никто не нужен. И никогда он не станет нормальным. И никто не признает его вменяемым ни для женитьбы, ни для чего другого.

— Мама холосая, — Юра поднял на Анну глаза, — тетя холосая.

— Да, Юрочка, — Анна снова погладила его по голове, — все хорошие. Играй! Ирина, так дальше продолжаться не может. Я должна тебя уволить. Ты совершенно выключилась из нормальной жизни, ты повернулась на моем муже-инвалиде. Я чувствую себя рабовладелицей. За стенами этой квартиры течет нормальная человеческая жизнь. Юра не может в ней участвовать. Но ты!

Они прежде никогда не ссорились, и никогда Анна не видела у Ирины такого землисто-красного цвета лица, не слышала змеиного шипения:

— Ты его предала! Завела себе любовника! Никто не знает, чем это обернется для Юры. Позарится мужик на твои деньги, блудом тебя соблазнит — и ты мужа в психушку засунешь. Он — святой, ребенок, ангел. А ты — прожженная, деловая. Купишь, продашь и снова купишь. Я тебе не верю. Дети над отцом смеются. У них нет ни капли любви к нему. Мать Юры беспомощна — в грезах дурацких романов живет. Кто о нем позаботится?

— Что ты несешь? — Анна повысила голос. — Я? Я о нем не забочусь? Юра! Перестань плакать! Иди на кухню, там яблоки, поешь. — Она подождала, пока Юра выйдет. — Как ты смеешь бросать мне такие обвинения? Я жилы рву, стараюсь всех обеспечить. И не заслужила простого человеческого счастья?

— Счастье не в похоти! А твои жертвы никому не нужны. Юре нужно совсем другое — внимание, ласка, забота. Ты его не видела больше недели. Он для тебя обуза. Ты о любовнике мечтаешь, хихикаешь мерзко.

— Ира, чего ты от меня хочешь? — устало спросила Анна.

Она не хотела ссориться, потому что чувствовала себя виноватой и видела, что никакие доводы не способны разубедить Ирину.

— Перестань меня шантажировать и угрожать тем, что отлучишь от Юры! — потребовала Ира.

— Я ведь о тебе думаю!

— Вот и оставь меня в покое. Меня и Юру.

— Хорошо, давай не будем ссориться. Но и ты, пожалуйста, не обвиняй меня во всех смертных грехах. Ты, может быть, святая, а я — простая женщина, во плоти и с примитивными чувствами. Мы стали одной семьей. Я люблю тебя, я благодарна тебе, я хочу заботиться о тебе.

— Сколько денег у меня на счете?

— Точно не помню, — удивилась Анна. — Зачем тебе?

— Хочу, чтобы ты перевела их в Сбербанк и дала мне сберегательную книжку.

— Ира, это неразумно. Деньги лежат под проценты в надежном банке. Ты помнишь, что произошло со сбережениями людей десять лет назад, — они все потеряли. В этом банке подобного не произойдет, его владельцы — мои друзья.

— Поэтому я и хочу перевести деньги в Сбербанк.

— Ира, ты говоришь глупости. Зачем тебе деньги? Хорошо, не говори. Сколько тебе нужно? Я дам. Я научу тебя пользоваться чековой книжкой или кредитной карточкой.

Но Ирина упорно стояла на своем. Она разговаривала с Анной как с продажной женщиной — с высоты собственного непорочного благородства. В конце концов, Анне надоело с ней препираться, и она махнула рукой — хочешь делать глупости, делай, ты взрослый человек. Не хочешь вырываться из плена зависимости от инвалида — оставайся в нем. Только не смей мне читать морали и обвинять в безнравственности.

Но после ужина Анну ждало продолжение спектакля по той же пьесе.

Она смотрела Дарьин дневник, когда дочь заявила:

— Мне все известно.

— Тогда почему у тебя по математике четверка? — Слова дочери Анна восприняла буквально.

— Мне все известно про твоего любовника.

Если вы не знаете, как реагировать на неожиданное сообщение, то самое лучшее — потянуть время, изображая недоумение или выясняя, откуда просочилась информация.

— Что ты имеешь в виду? — Анна продолжала перелистывать странички дневника. — Молодец, — похвалила она дочь и попробовала уйти от скользкой темы, — по английскому и русскому одни пятерки. А я вот диктанты больше чем на тройку никогда не писала. Папа твой тоже абсолютной грамотностью не отличался. Это ты в тетю Таню пошла. Она у нас всегда круглой отличницей была.

— Мама, зачем тебе любовник? — Дарью не просто сбить с темы.

— Дочь, с чего ты взяла, что у меня есть любовник? — Анна подняла голову и внимательно посмотрела на Дарью.

— Я слышала ваш разговор с тетей Ирой.

— Подслушивала? — уточнила Анна. — Очень красивый поступок.

— Подумаешь, — отмахнулась Даша. — Я пришла тебя позвать ужинать, а папа один в комнате, уже кучу конфет съел. А вы ругаетесь. Но я с тетей Ирой во многом согласна. Зачем тебе любовник? Ты что, хочешь еще одного ребенка?

— Ребенка? — удивилась Анна. — Нет, не хочу, мне вас вполне хватает.

— Не обманывай меня! — Даша зло сжала кулачки. — Я про секс тоже все знаю!

— Час от часу не легче! Что ты знаешь? — Анна от волнения даже охрипла. — Кто тебе говорил? Показывал? Тебя трогали? Мальчишки? Дяденьки? — Она схватила дочь за плечи. — Говори немедленно!

— Отпусти! — вырвалась Дарья. — Мне больно. Никто меня не трогал. Я давно знаю, что секс — это чтобы ребенка сделать. А у тебя и на нас с Кирюшкой времени нет. Он коленку разбил — ты даже не заметила. Он ошибается часто, меня мамой зовет. Кирка Галину Ивановну больше тебя любит, и бабушку Луизу, потому что они с ним возятся. А тебя он не видит. И я не вижу целыми днями! Зачем ты нас родила, если мы тебе не нужны?

— Вы мне очень нужны. Анна попыталась обнять дочь, но та снова вырвалась. — Вы для меня — самые дорогие люди. Я вас люблю больше жизни!

— Неправда! — Даша размазала ладошкой выступившие слезы.

— Клянусь! Правда! — Анна была готова тоже заплакать.

— Тогда откажись от своего дурацкого любовника! — потребовала дочь.

— Дашенька, доченька! Иди ко мне! Садись! — Она прижала к себе всхлипывающую девочку. — Давай поговорим спокойно. Как две взрослые женщины. Я тебе расскажу об ошибке, которую мы с тетей Таней совершили и очень потом жалели.

Их отец умер, когда Татьяне было четырнадцать, а Анне двенадцать лет. Через год сосед-вдовец дядя Володя сделал маме предложение. Он был хорошим спокойным человеком, работал каменщиком на стройке. Сестры возможность изменения их жизни приняли в штыки. Они на пару закатывали маме скандалы — грозили уйти из дома, объявляли голодовки, рыдали — и не слышали никаких маминых доводов. Дядю Володю они возненавидели — он тупой, необразованный. Все в нем было отвратительно — сбивчивая речь, грязные ногти, лысина, мятые брюки, привычка шмыгать носом. Они добились своего — мама ему отказала, дядя Володя через некоторое время женился на другой женщине. Мама прожила еще двадцать с лишним лет, одна. Когда дочери подросли, она услышала от них другой упрек — зачем ты нас, глупых эгоисток, тогда послушала? Приезжая домой, здороваясь с соседом, Анна всегда отводила глаза в сторону. Татьяна рассказывала, что и спустя десять лет дядя Володя так смотрел на маму — сердце разрывалось.

— Видишь ли, доченька, — говорила Анна, — мужчина нужен женщине не только для секса, не только чтобы детей рожать. Одной очень тяжело, а он как бы берет часть ноши на себя.

— На твоей работе? — уточнила Даша.

— Нет. Это трудно объяснить. Ноша, тяжесть — душевные. Если бы папа был здоров, мне бы никто никогда не понадобился. А так — я поговорю со своим другом, расскажу о проблемах, и легче становится.

— Ты можешь говорить со мной или с тетей Верой.

— Да, вот и тетя Вера… — Переводить стрелки на подругу было не очень честно, но Анна сделала это, не задумываясь. — Иногда муж и жена, ты знаешь, разводятся. Потому что не могут правильно разделить ношу. Вот и тетя Вера разводится с дядей Сережей, они больше не будут жить вместе.

— Не может быть! — Маневр удался. Дарья активно заинтересовалась. — У тети Веры тоже есть любовник?

— Не знаю, — соврала Анна, — она мне не говорила. Послушай, давай ты не будешь употреблять слово “любовник”. Оно звучит как-то унизительно, и мы с тетей Верой становимся просто падшими женщинами. Мы ведь не такие, верно? Говори “друг”, “знакомый”.

— Как зовут твоего… знакомого?

— Дмитрий Дмитриевич, — нехотя ответила Анна.

— Я хочу с ним познакомиться.

— Зачем?

— А что, нельзя?

— Конечно можно. Он сейчас в командировке… длительной. — Сусликов должен был приехать через два дня. — Когда вернется и у него будет свободное время, я вас обязательно познакомлю.

Анна не собиралась, во всяком случае до сегодняшнего вечера, знакомить Диму со своей семьей. Да и сам он не стремился к этому. Загруженные работой, обязанностями перед детьми и близкими, ежедневными срочными делами, они вырывали время, буквально воровали, чтобы получить несколько часов беспечного счастья. Они узнавали друг друга — как взлетали вверх на качелях, чем выше — тем больше дух захватывало. Точки покоя еще не наблюдалось и по сторонам смотреть не хотелось.

За простотой Диминых манер, подчас нарочито демонстрируемой, таилась ранимая душа мальчишки, который хочет, чтобы в казаки-разбойники и в салки играли по-честному. А если жухлили, лукавили, то он злился, вспыхивал — мог и кулаки в ход пустить. Он ненавидел преступников всех мастей и рангов, не признавал никаких смягчающих обстоятельств. Не шел на компромиссы и поэтому был не очень удалым сыщиком. Ему не хватало хитрости не от недостатка ума, а из-за брезгливости и нелюбви к нечестной игре. Он научился прощать своим друзьям и коллегам мелкие слабости, но для себя их решительно не допускал. Он был в душе романтиком и в то же время человеком негибким, прямолинейным, но абсолютно надежным, с алмазной чистотой и прозрачностью жизненных принципов. С такими, как он, трудно уживаться, но в них легко влюбиться.

Восторг, который испытывала Анна в объятиях Димы, был даже выше, чем тот, что она пережила с Юрой. Или за давностью лет забылось? Или она, не девушка, а зрелая женщина, чувствовала глубже, сильнее? Как бы то ни было, сейчас не существовало силы, способной разлучить ее с Сусликовым. Конечно, нужно больше внимания уделять детям — значит, еще плотнее спрессовать рабочий день. Юру с Ириной отправить в санаторий на месяц. Ирина должна развеяться — в ней появилось что-то истовое, фанатичное. Вместо всегдашней улыбчивой доброты — хмурая жертвенность. Смотрит на всех исподлобья, цедит упреки. Прежде ничего подобного не было. Конечно, она великолепно ухаживает за Юрой, но это не основание терпеть в доме человека, который всем своим видом демонстрирует презрение к остальным членам семьи. Или Ирина исправится, или нужно подыскать ей замену.

Ночью в Аннину постель забрались дети. Сначала пришлепала сонная Дарья. Анна подвинулась, освобождая нагретое место. Обняла дочь и сквозь сон услышала плач Кирилла. Встала, прошла в детскую. Кирюша сидел на кровати сестры и хныкал, не открывая глаз. Он перебирался к сестре, если просыпался от страшного сна, а сейчас сестры не было. Анна взяла сына на руки и отнесла к себе на диван, положила его к стеночке. Они часто так спали — обнявшись все втроем. Когда Анна приходила под утро, то нередко находила детей спящими в своей постели. Ночные перемещения она считала совершенно нормальными — они с сестрой в детстве любили забираться к маме в кровать. Вот только своей кровати у Анны не было. В двухкомнатной квартире по комнате было у Юры и Ирины, в трехкомнатной — одну комнату занимала Луиза Ивановна, другую дети, а в гостиной, она же столовая, на большом диване спала Анна. Может быть, купить большую квартиру в центре? Или коттедж за городом? Поближе к Загорью. Сколько забот — до всего руки не доходят.

Глава 18.

Костя еще не вернулся с работы. Вера сделала салат, поставила кипятиться воду для сарделек. Она так и не смогла придумать, как весело и остроумно сообщить Косте о своей беременности.

За ужином, который оба — и Костя, голодавший целый день, и Вера, недавно умявшая пять блюд в кафе, — поглощали с одинаковым аппетитом, говорили о мелочах. Разлив чай, Вера спросила:

— Костя, когда у человека неправильное количество хромосом, как это называется?

— Синдром Дауна.

— Нет, по-другому. Синдром Клифрейтера?

— Клайнфельтера, — поправил ее Костя. — Был такой американский эндокринолог. Он с группой товарищей открыл, что у некоторых мужчин есть лишняя женская половая хромосома.

— Зачем? На черный день?

— О нет. Врагу ее не пожелаешь.

Костя целыми днями слушал чужие исповеди, а по вечерам с удовольствием говорил сам. Давно, еще только познакомившись с Верой, он заметил, что, рассказывая ей о чем-нибудь, он отдыхает и заряжается энергией. Тему, как правило, подсказывала Вера и потом с удовольствием слушала лекцию. Но часто бывало, что Костя приходил с “тезисами” вечерней беседы, которые сам заготовил днем. Мысли “надо это рассказать Вере” и “не забыть поделиться с Верой” стали для него привычными. Их беседы большей частью представляли собой его монолог, но, благодаря способности Веры сопереживать услышанному, у Кости создавалось впечатление оживленного диалога. Если же Костя брался судить о вещах, в которых не очень разбирался, а Вера знала о них больше, то по ее насмешливой улыбке он догадывался, что его унесло не в ту сторону, и поднимал руки — сдаюсь, говори ты. Вера тоже умела рассказывать, но не страдала оттого, что редко держала речь. Она давно привыкла вести мысленные диалоги сама с собой.

Костя говорил о том, что лишняя женская хромосома (в норме у мужчин одна женская и одна мужская) не делает гомосексуалистом. У ребенка проявления синдрома вообще малозаметны. Мальчик может отставать в интеллектуальном развитии, быть излишне агрессивным — но сколько нормальных мальчишек плохо учатся и любят подраться.

“Сергей всегда хорошо учился, — подумала Вера, — не блестяще, но вполне сносно”.

— Но лишняя хромосома не дает юноше превратиться в мужчину, полового созревания не происходит. Если родители вовремя спохватятся и если половой инфантилизм невелик, то его можно попробовать вылечить мужскими половыми гормонами. Грубо говоря, можно добиться того, что наружные половые органы вырастут, разовьются, появится либидо и потенция. Но эффект не стопроцентный, а бесплодие абсолютно. Вообще неясно, почему, например, некоторые с этим синдромом имеют нормальное мужское телосложение, хотя большинство — евнуховидное: они выше среднего роста, длинные ноги, узкая грудь, широкий таз, мышцы развиты слабо, растительность на лице и теле скудная, порой вовсе отсутствует.

Сергей никогда не любил заниматься спортом, потому что ни в одном его виде не мог добиться хороших результатов. Он редко брился, а когда Вера однажды заметила по этому поводу: “Тебе повезло”, ответил ей резко, почти грубо — не твое дело.

— В свое время, — говорил Костя, — эти больные заинтересовали меня, потому что при лечении мужскими половыми гормонами — андрогенами — происходит не только развитие половых функций, увеличивается мышечная масса, но и улучшается эмоциональная сфера. Дело в том, что эти мужчины отличаются психической вялостью, пониженной инициативой…

“Ничего подобного”, — подумала Вера.

— …или, напротив, они эмоционально неустойчивы, склонны к аффектным вспышкам.

“Похоже”, — мысленно согласилась Вера.

— Почему эта лишняя хромосома приклеивается?

— Науке неизвестно.

— Твоя наука больше ставит вопросов, чем отвечает на них. Порой она похожа на стрелка, который сначала запустит стрелу, а потом нарисует мишень в том месте, куда попал.

— Верочка, больше оптимизма! Оптимисты изобрели самолет.

— А пессимисты парашют, — подхватила Вера. — Гениален не тот, кто придумал колесо, а тот, кто додумался использовать четыре колеса.

— Ты у меня страшно умная женщина, — сладко потянулся Костя. — Почему мы вообще заговорили о синдроме Клайнфельтера?

Наконец он догадался поинтересоваться. И конечно, поймет, в чем дело.

— Сегодня я выяснила, что у Сергея именно этот синдром.

Костя понял мгновенно и застыл с потешно открытым ртом. Вот и появилось нечто юмористическое! Редко увидишь на Костином лице гримасу детской растерянности.

— Верочка! — Он медленно встал и протянул к ней руки. — Ты беременна? Ты была у врача?

Вера тоже встала, сделала шаг назад.

— Минуточку! — притворно возмутилась она. — А кто собирался усыновить детский сад? Кто говорил, что для мужчины важен не единокровный сын, а ученик?

— Кто молол такую чепуху? Не мучай меня! Ты беременна?

— Давно и прочно. Целых три месяца.

Костя издал не то рык, не то стон, бросился к ней, крепко обнял, потом вдруг всполошился:

— Я тебе не сделал больно? — Он испуганно разжал объятия.

— Сделал, — улыбнулась Вера. — Я не знаю, как оценивать такую бурную реакцию. У тебя лицо сейчас как у твоих пациентов в стадии дебильности.

— Я счастлив, как самый последний дебил. — Костя снова обнял ее. — А ты теперь мне самая настоящая жена, правда? И у нас будет настоящая семья, верно? Как ты себя чувствуешь? Хорошо? Помнишь, утром тебя тошнило, а мы решили, что это арбуз неспелый? Теперь тебе нужно лучше питаться, и витамины, и гулять!

Обычно, когда Костя волновался, он замыкался и обдумывал каждое произносимое слово. И только с Верой его волнение выплескивалось в неудержимый поток восклицаний. Вот и сейчас он суетился, то ходил по комнате, то обнимал Веру, то планировал их будущую жизнь, то расспрашивал ее о самочувствии. Ему нужно было что-то делать: загрузить мышцы и голову — в мышцах плясал адреналин, в голове кружил хоровод мыслей.

— Верочка! Что я для тебя сейчас, сию минуту, могу сделать? — не выдержал Костя.

— Давай еще раз поужинаем? — предложила Вера. — Мне почему-то все время хочется есть.

— Это прекрасно! — обрадовался Костя и потащил ее на кухню. — Отличное питание прежде всего. Я тебе сделаю гранд-омлет. Что у нас есть?

Он поджарил лук, заправил его помидорами, сладким перцем, добавил ветчины, оливок, натер сыр и взбил яйца. Когда под крышкой сковородки завздыхал омлет толщиной с Верину ладонь, Костя немного успокоился и заставил Веру рассказать все с самого начала — визит к Елизавете Витальевне, поездка к Гуровой. Вера хотела передать только факты, но Костя потребовал уточнений — что ты в этот момент почувствовала, что переживала? Кто такой Игорь Самойлов? При чем здесь он? Накормил тебя ужином? Бедняжка, ты была так голодна. Ладно, пусть его, но чтобы больше с чужими мужиками по ресторанам не ходила! Поняла? Хорошо.

Он с умилением наблюдал, как Вера расправляется с омлетом, пододвигал ей хлеб и соус, заваривал чай. Сегодня у нее был трудный день. Крафты — редкие сволочи и злодеи. Но с другой стороны, будь они ангелами во плоти с нормальным набором половых хромосом, ему бы никогда не видать Веры. Он должен быть благодарен семейке дипломатических монстров за то, что они едва не угробили Веру, довели ее до глубокого невроза. Еще омлета? Что значит — не можешь? Отдохни — и еще немножко. Ну и что, подумаешь, третий ужин, да хоть десятый. Живот выкатился? Глупая, у всех беременных женщин громадные животы. Не лопнешь, давай еще кусочек. Конечно, теперь у меня нормальное лицо. Да, успокоился. О чем думаю? О том, что когда человек приходит к счастью через свои тяжкие страдания — это оправданно, но если страдания чужие? Нет, милая, не о тебе. Я размышляю над собственным эгоизмом. Ты не права, я редкий собственник. Если бы ты знала, как я люблю тебя, ты бы ужаснулась степени моего эгоизма.

Часть третья. ГОД 1996-й.

Глава 1.

Как Анна и предполагала, Крафты не сдались без боя. Выбить из Сергея развод оказалось непросто. Костя нервничал, но не мог полностью оградить Веру от волнений.

Сергей и Вера могли развестись через ЗАГС, так как детей у них не было. Объявил Сергей о своем несогласии через месяц — столько времени заявление Веры покоилось в ЗАГСе. В суде, куда обратилась Вера с иском, по закону также требовался месяц “на возможное примирение”. На судебное заседание пришли Вера, Костя, а со стороны Крафтов — Анна Рудольфовна и адвокат, пожилой мужчина с внешностью древнегреческого мудреца. Он мягким густым голосом поведал о неземной любви Сергея к своей жене, о его благородной готовности к прощению и просил суд назначить супругам срок для примирения в пределах шести месяцев. Вера пробормотала, что ни о каком примирении речь идти не может, что у нее будет ребенок. Анна Рудольфовна словно только этого и ждала. Она всплеснула руками, прижала платочек к глазам:

— Верочка! Наконец-то! Сережа будет счастлив.

— Прекратите спектакль! — вспылил Костя. — Пожилой человек, а ведете себя как дешевый комедиант!

Судья, ровесница Веры, потребовала, чтобы Костя вышел из зала. Она смотрела на Веру с плохо скрытым раздражением: мало ей мужа-дипломата, подавай доктора наук. Конечно, с таким смазливым личиком можно себе позволить мужиками бросаться и перебирать — за этого хочу, за этого не хочу. Без Кости Вера совсем растерялась, даже навернулись слезы: какая низость, трясти перед чужими людьми грязным бельем. Ее всхлипывания адвокат Сергея мгновенно обернул в свою пользу:

— Вот видите, вы сами не уверены в правильности шага, который собираетесь совершить, В вашем состоянии это и неудивительно.

Судья отложила решение о расторжении брака на шесть месяцев.

Через полгода они пришли на суд вместе со своим адвокатом, одним из самых известных в Москве специалистов по семейному праву. Это была сорокалетняя женщина, худая и желчная. Звали ее Екатерина Игоревна. До суда юристам договориться не удалось, они схлестнулись во время заседания. Адвокат Крафтов утверждал, что, исходя из сроков беременности, указанных в справке, ребенок, которого носит Вера, мог быть зачат в Мексике.

— Согласно пункту второму статьи сорок восьмой Семейного кодекса Российской Федерации, — твердил адвокат понятное только юристам, — если ребенок родился от лиц, состоявших в браке между собой, а также в течение трехсот дней с момента расторжения брака, признания его недействительным отцом ребенка признается супруг матери.

— Если не доказано иное, согласно статье пятьдесят второй того же кодекса, — заявляла Екатерина Игоревна.

Она потребовала медицинское освидетельствование Сергея на предмет доказания его бесплодности. Адвокат Крафтов подхватил эту идею: Сергей будет недоступен еще по меньшей мере полгода. Но тут Екатерина Игоревна представила справку, которую Костя с невероятным трудом достал в Институте генетики о том, что у Сергея Крафта синдром Клайнфельтера. Зачитала выписку из медицинской энциклопедии. Фраза “абсолютное отсутствие в эякуляте сперматозоидов” произвела эффект маленькой бомбы. В кратких, но жестких выражениях адвокат описала исследования, которым подвергали Крафты свою жену и невестку на предмет “установления” ее бесплодия.

Проняло даже пожилого адвоката противной стороны и судью. Они смотрели на Веру с сочувствием. Заседание пришлось прервать, потому что Анне Рудольфовне стало плохо. Екатерина Игоревна подготовила три встречных иска — о клевете, о мошенничестве, о моральном ущербе и требование отправить через суд в поликлинику МИДа сообщение о том, что Сергей Сергеевич Крафт фальсифицировал данные своей медицинской книжки.

Сергей дал согласие на развод, иски из суда забрали. Он также прислал прощальное письмо Вере, но Костя послание перехватил и уничтожил — это был редкий по своей низости и оскорбительности пасквиль.

В ЗАГС, теперь уже для регистрации брака, Вера пришла с огромным животом. Ждали двойню мальчиков. Она поправилась на двадцать пять килограммов — несмотря на уговоры врачей, не могла унять аппетит и заставить себя побольше двигаться. Пробежки по утрам, аэробика, гимнастика — все было забыто во время беременности. Она ела, спала, перечитывала классику, слушала музыку, провожала Костю на работу и встречала с работы, соглашалась на прогулки, только чтобы не расстраивать его. Удивительное состояние покойного, даже несколько туповатого интеллектуального простоя нисколько ее не беспокоило. Мысленных разговоров с мальчиками — надо же, какое счастье, сразу два сыночка! — вечерних бесед с Костей, редкого общения с Анной ей вполне хватало. Из-за большого живота она не могла надеть чулки и туфли, поднять упавшую щетку, забраться в ванную — Костя ухаживал за ней, как за большим толстым ребенком.

Сам он, напротив, похудел, потому что изматывался на работе. Отказался от нескольких спецкурсов в университете — их плохо оплачивали, но взял больше пациентов. Услуги адвоката стоили немало, а все его сбережения они с Верой растранжирили в предсвадебный “медовый месяц”. Впервые в жизни он стал ценить заработанный рубль. И в то же время не мог отказать себе в покупках далеко не первой необходимости — вроде доски с буквами на магнитах или коня-качалки. Жилищные условия решили пока не улучшать и не обменивать две квартиры на большую — хлопоты с переездом Вере ни к чему.

Косте никогда не нравились толстушки. Но раздавшаяся вперед и вширь фигура Веры его только умиляла — этакий бегемотик, гладкая, пухленькая, потешная в своей неуклюжести. Костя в глубине души мучительно ревновал Веру. А когда она, беременная, с рекордной массой тела, перестала быть возможным объектом вожделенных мыслей и взглядов, он немного успокоился.

Хотя Вера не стыдилась своего внешнего вида, она все-таки попросила Костю не приглашать в ЗАГС и на ужин в ресторане его друзей и приятелей.

Анна удивилась, что, кроме нее и Татьяны, которая приехала в Москву на очередной “курс лечения”, Вера пригласила Игоря Самойлова. В свое время Анну болезненно укололо, что Игорь, случайно встретив Веру, разоткровенничался с ней. Но потом Анна убедила себя, что их породнили боевые испытания в залах судов — и тот и другая прошли через длительные и кошмарные процедуры разводов. Сусликова Анна по-прежнему держала в подполье.

Настроение у всех было возбужденно-праздничным и слегка дурашливым.

— До чего хороша наша невеста! — качала головой Таня.

— Только слегка беременная, — подхватывала Анна.

— Кто беременная? — удивлялся Игорь. — Почему она тогда такая худая? Жених! Вы держали невесту в черном теле.

— Перестаньте смеяться, — Вера обеими руками держалась за живот, — а то я сейчас начну рожать.

— Нет, — хихикала Анна. — Честная девушка сначала должна под венец сходить.

— Вам легко рассуждать, — улыбался Костя, — вы люди опытные. А я волнуюсь, первый раз в этом заведении. Нет, вру, второй. Совсем забыл.

— Вера! — Игорь притворно нахмурился. — У вашего жениха давно такое с головой?

— С тех пор, как стал доктором наук.

— Так он еще и ученый! — воскликнул Игорь. — Вера, одумайтесь, пока не поздно!

— Нечего нашего жениха хаять, — вступилась за Костю Анна. — Молод, игрив, перспективен. А смел-то как! Экий хомут на шею надевает.

Переключились на Костю и наперебой стали его “разубеждать”:

— Сварливая жена. Куча ребятишек. Пеленки. Горшки. Понос, ангина, ветрянка. Зарплаты вечно не хватает. Дырявые носки. Прокисший суп. Пиво только в выходные.

— Спасибо, друзья! — Костя шутливо поклонился. — Вы поддержали меня в минуту тяжких сомнений. И нашли весомые аргументы. Теперь я окончательно уверен в правильности решения. Вера, выходи за меня замуж!

Они расписывались в будний день, Костя не заказывал в ЗАГСе пышного праздничного сопровождения. Но на парах, подобных Вере и Косте, “обкатывали” нового обрядового старосту — молодую женщину в нарядном платье и с лентой через плечо, которая должна была под присмотром старших товарищей произнести заученную речь. Увидев сильно беременную невесту и ее веселых гостей, обрядовый староста растерялась, попыталась на ходу изменить слова, но сбивалась и путалась. Голос ее дрожал от волнения.

— Дорогие Вера Николаевна и Константин Владимирович! Сегодня в вашей жизни знаменательный день — день рождения вашей семьи. Она же… она же ячейка нашего общества. Отныне вы пойдете по жизни вместе, поддерживая своего спутника… поддерживая…

— За костыли, — тихо проговорил Игорь. Анна и Татьяна спрятали лица в букеты.

— …в радости и в горе, — вспомнила староста. — Ваши дети, которые…

— Сейчас родятся, — простонал Игорь.

Татьяна толкнула его в бок. Анна закусила губу.

— …которые будут брать с вас пример во всем… То есть, — староста испуганно уставилась на Верин живот, — то есть в самом хорошем…

— Девушка! — Игорь сделал строгое лицо. — Думайте, что говорите! Жених сейчас сбежит. Мы и так его еле заманили.

— Да? — Девушка совсем растерялась. — А как же добровольное согласие?

— Вырвем под пытками, — пообещал Игорь.

Обрядовый староста беспомощно посмотрела на свою начальницу, стоявшую в стороне. Та шагнула вперед.

— Товарищи! — Она поставила руки на стол и окинула всех строгим взглядом. — Здесь не место для шуток. Тем более в вашем, невеста, положении. Мы можем прекратить процедуру из-за хулиганского поведения брачующихся и свидетелей.

— Нет-нет. — Брачующийся предостерегающе поднял руку. — Все в порядке, продолжайте, пожалуйста.

— Катя, продолжай. — Начальница ЗАГСа кивнула девушке. — Давай последний абзац.

Девушка послушно кивнула и обратилась к Вере:

— Вера Николаевна, согласны ли вы взять в мужья Константина Владимировича Колесова?

— Да! — ответила Вера.

— А вы, Константин Владимирович, согласны ли взять в жены Веру Николаевну Крафт? — Это получилось у нее так просительно, что все снова невольно прыснули.

— Да, согласен. — Он поцеловал руку Веры. Девушка облегченно вздохнула:

— Тогда скрепите свое согласие подписями.

По дороге в ресторан и за ужином они со смехом вспоминали процедуру регистрации. Игорь в лицах изображал всех участников церемонии: Анну и Татьяну, жующих, чтобы не рассмеяться, свои букеты, испуганную девушку и ее грозную начальницу, торжественного Костю и благостную Веру. Свадьба, по общему мнению, удалась — было весело.

Глава 2.

Последние полгода Анна часто ездила в заграничные командировки. Идея вывести ее на международную арену принадлежала Павлу Евгеньевичу. Как-то за ужином в ресторане, которым завершилось очередное заседание совета директоров акционерного общества, Павел Евгеньевич заметил, что Анне не хватает современной широты мышления. Газон вокруг клиники, шкафчики для медперсонала, заказы, медицинское оборудование, заказываемое по каталогам, — это, конечно, хорошо и правильно. Но она варится в собственном бульоне и изобретает велосипеды. Надо использовать чужие идеи и опыт по организации дела, показывать себя, заводить знакомства и налаживать связи.

Анну стали включать в составы делегаций Минздрава и горздрава, она ездила по личным приглашениям директоров крупных клиник и медицинских союзов. Побывала в Вашингтоне, Чикаго, Дели, Париже, Мюнхене, Риме, Маниле, Гонконге. Пожелание Павла Евгеньевича, вначале несколько обидевшее ее, было совершенно правильным. Она многому научилась, многое узнала.

Из крупнейших производителей фармпрепаратов или эндопротезов на российский рынок выходили единицы. А мировой бизнес, основанный на поддержании здоровья и лечении людей, был огромен — по капиталовложениям он стоял на третьем месте, после нефти и вооружения. Россия с ее перспективами сбыта всех привлекала и одновременно пугала нестабильностью политической ситуации, несовершенством законодательства — неизвестностью.

Анна заключила несколько фантастически выгодных контрактов. Дело в том, что у нас не было многих, если не сказать большинства, эффективных препаратов последних поколений. Почему не было — понятно. Чтобы создать такое лекарство, требуется от ста до пятисот миллионов долларов капиталовложений плюс современные заводы, которых в России нет. Значит, лекарства можно только покупать. А они дороги, очень дороги, даже если производитель готов, ради завоевания российского рынка, поставлять их в ущерб себе. В Аннин центр партию уникального противовоспалительного препарата, который прекрасно лечит артриты, предоставили бесплатно. Это не было благотворительностью. Первый и крупный частный медицинский центр, патронаж министерства, ведущие специалисты — американцы умеют считать.

Таких сделок было несколько. Они резко повышали эффективность лечения, не увеличивая его стоимости. Анна “расплачивалась” честными именами своих врачей — от тех требовалось выступать на конференциях, российских и зарубежных, и представлять результаты испытания препаратов.

Уже после первых поездок Анна поняла, что ее вояжами ограничиваться нельзя: должны ездить врачи, специалисты, ведь на пальцах все не объяснишь. Некоторые возвращались подавленными — слетали в двадцать первый век и вернулись в свое средневековье. Двух хирургов и одного инфекциониста переманили — они заключили контракты на работу за рубежом.

То, что поражало в современных западных клиниках, относилось не к уровню мастерства врачей, хотя он был исключительно высоким и требовал в общей сложности пятнадцати лет обучения, поражало техническое оснащение — кровати-компьютеры, операционные, как центры управления космическими полетами, точнейшая диагностическая аппаратура, да что там — любая мелочь: катетеры, инструменты, перевязочные материалы, каталки, судна — все было рационально продумано, сделано из современных материалов, высокотехнологично. Медицина была органической частью комфортной сытой жизни.

Анна пыталась создать оазис передовой медицины в стране, где пробуксовывала отсталая промышленность, а люди сидели без работы и зарплаты. На это ей не раз указывали коллеги, особенно те, что трудились в государственных медучреждениях. Мол, по Сеньке должна быть и шапка. Она не соглашалась: Сенька в дешевой шапке — тот же лежачий камень. Если не шевелиться, ничего не делать, а только разводить руками — ах, у нас нет таких автомобилей, ах, нам не видать таких зарплат, — то ничего и не будет. Уже видны первые сильные побеги на осушенном болоте — и предприятия новые появляются, и компании перспективные создаются, в магазинах никто не давится за гнилой картошкой. Главное, что есть люди, которые умеют шевелить мозгами и руками.

Современные клиники и за рубежом многим не по карману. Но учитель, клерк, инженер средней руки благодаря страховке рассчитывать на квалифицированную помощь могут. Сколько наших эмигрантов-пенсионеров избежали смерти от инфарктов, потому что им сделали операции на сердце, — едва ли не каждый пятый. Молодежь перетаскивает стариков через океан не только по причине огромной сыновней любви, но чтобы элементарно продлить родителям активную жизнь. А у нас и положить пожилого человека в больницу проблема — не на что молодых, трудоспособных лечить. Смотреть с высоты?

Философов-созерцателей хорошо бы отправить газоны убирать. Анна всегда любила чистоту — человеческого тела, квартиры, улиц. В Голландии газоны — любо-дорого смотреть. А московская весна, растопившая снег, явила глазу картины вселенской помойки — как же себя надо не уважать, чтобы так гадить.

Ее командировки обычно длились четыре-пять заполненных до предела дней. Самолет — автомобиль — гостиница — встречи — переговоры — обед — маленькая культурная программа — гостиница, сон. И так каждый день, с утра до вечера на ногах. В лучшем случае выпадало два часа на посещение магазинов, да и то не всегда.

После салонов первого класса на авиалайнерах зарубежных компаний, где кресла, обтянутые натуральной кожей, раскладывались почти до лежачего положения, где выдавали сумочки с тапочками и предметами первой необходимости, дарили ценные подарки, предлагали ресторанное меню и самые изысканные вина, где вынимался из подлокотника персональный телевизор с десятками программ, она оказывалась в Загорье у Суслика. В его квартире по-прежнему торчали в углу лыжи, хотя сезон кончился, валялись старые газеты и ботинки. Любовные забавы Анны и Димы так расшатали старенький диван, что он развалился, и теперь спинки стояли отдельно, а матрас лежал прямо на полу.

Анна по-прежнему выкраивала любой свободный вечер, чтобы приехать к Суслику. Но что-то уже изменилось в их отношениях. Анна долго не понимала, откуда в ней растущее чувство неудовлетворенности, а потом сообразила — беспокоит застой, ощущение топтания на месте. Другая часть ее жизни была динамична: каждый день, возникали новые проблемы, чтобы их решить, нужно было что-то узнать, понять — сделать шаг вперед. С Димой не менялось ничего, только повторялось: они по второму кругу рассказывали одни и те же истории, отшлифовали эротические эксперименты, расписали по нотам удобный и приятный интимный процесс. Но Анна и не знала, каких изменений ей хочется. Выходить замуж за Диму, создавать семью — невозможно. Отправиться с ним в отпуск — значит, бросить детей, да и сам Дима предпочитал проводить отпуск на рыбалке или в походах, санатории и дома отдыха он терпеть не мог.

Однажды Анна предложила — на день рождения я тебе подарю новый диван. Суслик обиделся, едва ли не посчитал, что она хочет взять его на содержание. Он не любил изменений, суеты, новых вещей, нарушения порядка в бытовом беспорядке. Его устраивала жизнь, похожая на будильник, — бегут стрелочки по кругу, и всегда знаешь точное время. Будильник надо не забывать регулярно заводить, лучше — в одно и то же время. Анна чувствовала себя ключиком.

Дима воспринимал ее не как преуспевающую бизнес-леди, директора центра, а как веселую девчонку из Донецка. У нее командировка в Париж, а у него — в Каширу, И всех делов. Анну такое отношение забавляло, только пока казалось ей своеобразной игрой. Вера, помнится, рассказывала о мачизме в Мексике. Вот и Дима хочет чувствовать себя рядом с ней мачо — большим, несокрушимым, авторитетным — главным. Пускай, даже приятно. Но потом Анна убедилась — никакой игры нет: Дима в самом деле убежден, что она занимается пусть не маленькими, а большими, но бирюльками. А он — настоящим делом. Поэтому выбор — либо она перенесет встречу с западными фирмачами, либо он подменится на сидение в засаде — должен решаться в его пользу.

Когда что-то, еще не вполне осознанное, стало подтачивать их отношения, Анне захотелось слов любви, хотя прежде ей не требовались пылкие объяснения.

— Суслик, ты любишь меня? — спрашивала она, лежа в его объятиях.

— Только что. Три раза, — отшучивался Дима.

— Нет, серьезно? Я без тебя не могу жить. А ты без меня можешь? Почему ты никогда не объясняешься мне в любви?

— А ты обзываться не будешь? — усмехнулся Дима. — Я один раз попробовал. В десятом классе. Влюбился в новенькую девочку Таню Буренкову, до дрожи в коленках. Выражал свои чувства с помощью подножек и битья ее книжками по голове. Один раз, когда я ей разукрасил все тетрадки похабными картинками, она разревелась и обозвала меня скотиной паршивой. А я ей сказал — люблю тебя больше жизни — и полез целоваться. Она мне залепила пощечину и назвала придурком.

— Что же ты, и жене своей бывшей не говорил про любовь?

— Мою бывшую жену зовут Таня Буренкова.

— И ты ее до сих пор любишь? — замерла Анна.

— Нет! Любовь кончилась к последнему курсу института. Когда мне заодно с пеленками сына было предложено стирать подштанники тещи.

— Хорошо, — тяжко вздохнув, проговорила Анна, — бери книжки, лупи меня по голове, можешь разрисовать мой рабочий еженедельник.

— Анька! — рассмеялся Дима. — Ну конечно я тебя люблю! Глупая! И мысли в этой головешке, — он постучал ее по лбу, — бродят глупые. Хочешь, я тебе с ходу любовный стих сочиню?

— Хочу.

— Слушай. Я вас любил, любовь еще, быть может… Спи, моя радость, усни… Нет, не засыпай. Вот: я помню чудные мгновенья, когда ко мне являлась ты. Не дум, а тел высокое стремленье нас сотрясло до…

— Зевоты, — подсказала Анна.

— Не перебивай! Нас сотрясло до немоты. И каждый вечер в час назначенный, иль это только снится мне…

— Ее пружиною матрасною ударит больно по спине! — закончила Анна.

— Ладно, — согласился Суслик, — куплю я новый диван. Вот выдадут зарплату за три месяца — справим.

Попытки Анны завести разговоры о чувствах нагоняли на него скуку. Он отшучивался, Анна старалась не показывать виду, что обижена, Дима в свою очередь старался не замечать ее обид. Им хорошо вместе, они с нетерпением ждут свиданий — что еще нужно? Сама же называла его квартиру маленьким шалашом большого секса. Она первая не держит мыслей о замужестве, об оформлении отношений. Диму это не восхищает, но и не расстраивает. Все нормально. Пусть так и остается.

Что им, женщинам, вечно неймется? Они не хотят по-старому и не хотят по-новому. Он был примерным мужем, а разошелся с женой, оплеванный и униженный. Татьяна хотела, чтобы он, как мальчишка, дрожал от страсти и прыгал от любви с балкона. Но он давно вырос из школьной формы. Почему нельзя жить спокойно? Нельзя! Нет роковой любви получай злую бабу, надутую, как старый гриб-дождевик пылью. Чуть зацепишь — и понесла пылить: в понедельник он виноват, потому что поздно пришел, во вторник, потому что рано, а с сыном не занимается, в среду — вещи разбросал, в четверг — хлеб не купил, а на рыбалку собирается, в пятницу — ей на итальянские сапоги денег не хватает, в субботу — надо ремонт с бухты-барахты начать, в воскресенье — много пива пьет, газет не читает и маму ее не любит. Хорошо, что в неделе семь дней, но в году-то их триста шестьдесят пять!

Он пытался объясняться по каждому пункту обвинений, заключать мирные договоры, но гриб только больше разрастался. А когда Татьяна вдруг успокоилась, на ее лице появилось благостное спокойствие и она стала тихой, нежной и заботливой, он обрадовался напрасно. Оказывается, ей подвернулся воздыхатель, специалист по прыжкам с балкона. “Парашютист” хотел шито-крыто Сусликову рога ветвистые наставить. Но Дима не из тех, кто согласится жить с подобными украшениями. Он послал жену к ее такой-то, не любимой им, маме и хлопнул дверью. Сына жалко, тем более что Татьяна из мести препятствует их общению. Ничего, вырастет пацан — разберется, что к чему.

Анна — замечательная женщина, хохотушка, свой парень. Но и ей подавай того, не знаю чего. Его нежность, ласки — они что, сами за себя не говорят? Он ей пальцы на ногах целует, а ей развесистых фраз хочется? С работы удирает, как только услышит, что она может приехать, — никогда прежде ради женщины себе такого не позволял. И об одном только просит — ничего не меняй, останови мгновенье. Мне от тебя ничего не надо, кроме того, что уже есть.

На большом белом листе ватмана Сусликов крупно написал: “Я тебя безумно люблю!” — и повесил на стену напротив дивана. В первый раз увидев “дадзыбао”, Анна развеселилась. Но затем Дима, стоило только ей заговорить на отвлеченные темы, молча указывал на плакат. И Анна посоветовала перевесить лозунг на кухню — для сантехника, которого уже полгода не могли дождаться.

Глава 3.

Луиза Ивановна умерла ночью. Накануне вечером все было как обычно: она почитала Кирюше, проверила у Дарьи задание по математике, обсудила с Галиной Ивановной, что готовить на завтра. Анна пришла поздно, заглянула к свекрови — та спала, горел маленький ночничок, лежала на столике книжка с закладкой. А утром Анна услышала истошный крик дочери:

— Мама! Иди скорее! С бабушкой плохо! У нее рот открылся!

Луиза Ивановна была мертва. Анна подвязала ей косынкой подбородок, сложила руки на груди, зачем-то подоткнула одеяло, словно пыталась сохранить последнее тепло. Стала на колени рядом с кроватью, опустила голову на краешек и разрыдалась. Не уберегла. Милый, родной, светлый человек. Всех успокаивала, детей мирила, когда ссорились, ее подбадривала и всегда во всем оправдывала — ни одного упрека за всю жизнь, глаза опустит, если не согласна, и в сторону отойдет. Как она Юру любила, гордилась им! А потом мужественно приняла его перерождение в беспомощного тупого ребенка.

В дверях комнаты столпилась вся семья. Татьяна, дети, Галина Ивановна, Юра — все, кроме Ирины, плакали. Ирина успокаивала Юру, вытирала ему слезы.

— Мама, я боюсь! — всхлипнул Кирюша.

— Мама, боюсь! — повторил Юра.

Ей нельзя распускаться, она потом поплачет. Анна поднялась с колен, вытерла лицо.

— Даша, Кирюша, бабушка умерла, но вы ее не бойтесь.

— Она теперь все время такая будет? — спросил Кирилл.

— Мама, она попадет на небо, в рай? — спросила Даша.

— Да, конечно, только в рай. Тетя Вера тебе объяснит.

— Я объясню. — Татьяна обняла детей и увела.

— Юрочка, — позвала Анна, — подойди. Посмотри на свою маму.

Юра нехотя приблизился. Он исподлобья посмотрел на Луизу Ивановну:

— Тетя пахая, некрасивая.

— Юрочка, — простонала Анна, — это твоя мама. Она умерла. Юра, у нас большое горе!

— Мама, дай кафетку! — Он дернул Анну за халат.

— Его нельзя травмировать! — вмешалась Ирина. — Юрочка, пойдем, тетя даст тебе конфетку.

— Его нельзя травмировать! — Анна закрыла руками лицо. — Его нельзя! А меня?

— А ты поплачь тихонько, — сказала Галина Ивановна, — поплачь, пока дети не видят. Ой, бедолага, — тихо проголосила она, — такая женщина! Мучилась, а ни стона, ни жалобы! Святая была! Ты поплачь, а потом я ее сама обмою, одену. Я умею, мы с ней все уже обговорили. Синий костюм, белая блузка. И в морг не надо. Нечего ей там нагишом в холодильнике лежать. Позвони, они приезжают, укол какой-то делают, чтобы не запахло. Ну, давай, видишь, слезы кончились. Все на тебе, все на тебе, Анюточка. Крепись! Ты уж организуй, чтоб похороны завтра, крайний срок — послезавтра. Давай, девочка, ничего, нужно держаться.

На кладбище, кроме близких, приехали три давние подруги Луизы Ивановны, Костя и Вера. Игорь Самойлов прислал роскошный венок, коллеги (Анна попросила никого не приходить) тоже прислали венок.

Костя пытался уговорить Веру не ехать на скорбную панихиду, но она решительно воспротивилась — непременно хотела в тяжелую минуту быть рядом с Анной и детьми. Он решил, что искаженное болью лицо жены — свидетельство ее переживаний. Но когда гроб уплыл под землю в печи крематория, и Анна стала приглашать на поминки, Вера отказалась:

— Извини, я не могу. Кажется, началось.

Косте стоило больших трудов не подхватить ее и не броситься со всех ног с кладбища.

— Ладно, — кивнула безучастно Анна, потом чуть улыбнулась. — Все будет хорошо, Верочка. — Она не могла сразу сообразить, что нужно делать. — Костя… возьмите мою машину — и в клинику. Вызовите Елизавету Витальевну.

Он поцеловала Веру и подумала о том, что несколько минут назад эти же губы прикасались к покойнице. Жизнь кончается и начинается.

Утром в клинике было две достопримечательности, на которые бегали смотреть все сестрички, — жена доктора Колесова в дородовой палате и сам Колосов, серый от волнения и бессонной ночи. Настя донесла Анне Сергеевне, что Константин Владимирович сломал все карандаши в своем кабинете и вообще его никто никогда таким не видел.

— За страдания мы его теперь полюбим, — заключила Настя. — А всегда был такой суровый, прям сверхчеловек.

Анна накануне несколько раз звонила и знала, что роды будут не скорыми. Вере делали обезболивание и давали снотворное. Анна поднялась в родильное отделение. Схватки у Веры уже шли с интервалом в пятнадцать минут. Держалась она молодцом. Тихо попросила Анну:

— Уведи Костю. Боюсь, что у него будет разрыв сердца.

У себя в кабинете Анна поставила перед Костей чашку с кофе и заставила съесть бутерброд.

— Мне Вера рассказывала, что в повести какого-то, не помню, латиноамериканского писателя муж не выдержал страданий рожавшей жены и полоснул себя ножичком по горлу. Я велю все скальпели убрать от тебя подальше.

— Жизненная история. — Костя торопливо глотал горячий кофе. — Ань, ведь она не очень страдает? Вася Климчук — отличный анестезиолог?

— Отличный. И Елизавета Витальевна отличный специалист, и Маша Овчаренко — замечательная акушерка. Только ты, оказывается, скрытый невротик и психопат. В конце концов, кто у нас психотерапевт? Ты или я?

— Разве я? Анна, это самый тяжелый момент в моей жизни!

— Он же самый счастливый. Через два часа ты станешь отцом. Костя, давай ты не будешь присутствовать при родах?

— Ни за что! Я все-таки врач!

— Разве ты? — вернула ему Анна вопрос. — Тогда только через инъекцию реланиума. Пусть Маша сделает тебе укольчик. А то начнешь в самый ответственный момент валиться в обмороки — мне там бригаду реаниматологов держать негде.

Костя, как и все в родовой палате, облаченный в халат, бахилы, с лицом, закрытым маской, из-за спин акушерки и врача не видел момента рождения сына. Только красное, искаженное невероятным напряжением потуги лицо Веры. Что-то мокрое, членистоногое оказалось в руках Елизаветы Петровны. Послышался шум отсоса — из носа младенца отсасывали слизь. Шлепок — и тонкий пронзительный крик.

— Подойдите, Константин Владимирович, — пригласила Елизавета Витальевна и протянула ему малыша.

Костя уставился на него и испуганно затряс головой — маленькое орущее создание было страшно взять в руки.

— Костя, ну что он? — Вера, тяжело дыша, вытягивала шею.

— Ну, смелее, — Елизавета Витальевна взяла одну Костину ладонь, подложила, ее под головку малыша, другую — под спинку, — шагните. — Она заставила его склониться к Вере.

— Костя, ну что он? — повторила Вера.

— Потрясающе! — К Косте вернулась речь. — Человек! Человечище! Верочка, он на тебя похож, красивенький.

Теперь Елизавете Витальевне пришлось уже уговорами и силой отнимать у него младенца и отгонять от роженицы.

— Дайте обработать! У нас еще второй на подходе!

За долгую профессиональную жизнь Елизавете Витальевне довелось принять сотни детей — у цыганок и у детей членов ЦК КПСС, у пятнадцатилетних девчонок и у пятидесятилетних, впервые рожавших женщин. Елизавета Витальевна никому бы не призналась, что каждый раз первый крик ребенка вызывал у нее восторг буквально физиологический. Елизавета Витальевна слышала о коммерсантах, которые успехи в бизнесе ставили выше сексуального удовольствия, — и жалела их, бедняжек. Она помнила восторги любви в молодости, но они прошли, а этот восторг не терял своей остроты. Она даже испытывала некоторую неловкость перед врачами других специальностей: словно обманула коллег и выбрала себе самое лучшее. Разве можно сравнить — прыщик залечить или человека родить?

Они принимали второго ребенка.

— А вот девочка! — объявила акушерка Маша.

— Как девочка?? — одновременно воскликнули Костя и Вера.

— Неужели недовольны? — усмехнулась Елизавета Витальевна.

— Можем обратно вложить, — подхватила Маша, — авось рассосется.

Ультразвук хорошо показывал только одного мальчика, второй ребенок лежал спинкой. Решили, что близнецы — мальчики. И вдруг такой сюрприз! Вера и Костя смотрели на ребенка и не могли поверить своему счастью. И мальчик и девочка — королевская пара!

— Верочка! Какая ты у меня умница! Как хорошо, что ты много ела!

— И это говорит врач! — рассмеялась Елизавета Витальевна, которая постоянно журила Веру за лишние килограммы. — Уж скорее вы, папаша, отличились.

— Костенька! — проговорила Вера охрипшим голосом. — Какой ты умница!

Она удивлялась тому, что находит силы говорить, думать — вообще существовать. То чудовищное напряжение, которое потребовалось, чтобы через боль вытолкнуть из себя младенцев, казалось, должно было вывернуть всю ее наизнанку. Вера не могла шевельнуть рукой от усталости, но в то же время не хотела, чтобы от нее уносили детей. Однажды на даче она увидела, как щенилась собака.

Новорожденных слепых щенят собака истово облизывала — переворачивала их с живота на спину, умывала своим длинным языком и подталкивала к соскам. Вере вдруг захотелось сделать нечто подобное: если не облизывать их, то гладить, трогать, целовать, приложить к груди. Она сейчас же встанет и пойдет за детьми, которых уносят. Как спортсмен, который рухнул на финише, но, услышав, что он чемпион, вскочил, ликуя от счастья.

Елизавета Витальевна отлично знала, что происходит с Верой. Через несколько минут молодая мать снова почувствует страшную усталость.

— Идите, голубчик! — Елизавета Витальевна решительно выпроводила Костю. — Дальше ничего интересного для вас не будет. А нам еще несколько шовчиков надо наложить.

В детскую Костю тоже не пустили. Под насмешливо понимающими взглядами медперсонала он слонялся по коридору и дождался, когда Веру на каталке повезли в палату. Она чуть приоткрыла глаза и слабо улыбнулась ему. Костя помог сестричке переложить жену на кровать. Родив двух малышей, Вера почти не похудела, только ее тело стало мягче и рыхлее. Она не спала, держала Костю за руку, но глаза у нее были закрыты — усталость, возбуждение и лекарственные препараты, которые ей вводили, порождали в мозгу причудливые картинки.

— Где тут наша мать-героиня? — В палату вошла Анна. — Молодчина! — Она поцеловала Веру, которая открыла затуманенные глаза и улыбнулась. — Подпольщики! Всех перехитрили — мальчик и девочка! Детки отличные. Два килограмма триста и два двести — отличный вес для двойни.

— Ты их видела? — спросила Вера. — Что они сейчас делают?

— Бегают по комнате, — рассмеялась Анна. — Спят, естественно. Педиатр их уже смотрела. Все рефлексы в норме, никаких отклонений. У мальчика такое выражение лица, — Анна насупила брови, зажмурила глаза и вытянула губы трубочкой, — недовольное, строгое. А у девочки губка вперед — капризуля будет.

Вера и Костя переглянулись — им страстно хотелось увидеть детей.

— Даже речи быть не может. — Анна угадала их мольбу. — Мы специально не делали палат, где матери лежат с ребенком. За тобой, Вера, самой сейчас уход нужен. А там, в детской, постоянно врач и сестра находятся. И ты и дети должны по меньшей мере пять часов отдыхать. Костя, ты меня понял? Пойдем, пусть Вера поспит.

Костя наклонился к жене, прошептал ей что-то на ухо, поцеловал и снова принялся шептать.

— Костя! — позвала Анна. — Дай ей отдохнуть.

Анна смотрела на них с завистью. Переживая из-за Веры, она сама почувствовала природную женскую тягу — выносить и родить ребенка. Тело, сознание вспомнили удивительное ощущение беременности — отрешенное упоение собственной значимостью, словно ты хранишь и вынашиваешь самые главные секреты мира. Она даже толком не видела, как рос Кирюша. Она не имеет права поддаваться инстинктам. У нее есть дети. Все. Хватит.

— Все, Костя, хватит, — сказала Анна. Они вышли в коридор. Костя уговаривал одним глазком глянуть на детей.

— Ты нахально используешь мое и собственное служебное положение! — отрезала Анна. — В клинике только и разговоров о том, как доктор Колесов, такой всегда сдержанный и строгий, носится с выпученными от страха глазами.

— Ань! Ну две секунды! Только глянуть! — канючил Костя.

Его совершенно не волновало, что думают о нем окружающие. После бессонной ночи и ужасных волнений — в какие-то моменты он проклинал свое семя, которое заставило Веру так мучиться, не хотел никаких детей, а только ее, живую и здоровую, — после ошалелого счастья, когда он увидел их — крохотных, мокрых, совершенно равнодушных к свету, на который они явились, почувствовал к ним животную, звериную привязанность, стремление охранять, беречь, зубами рвать любую угрозу, — после всех этих переживаний его не беспокоило ничто чужое, инородное — мнения, взгляды, сплетни, желания или нежелания.

Это было необъяснимо, но это было! Сорок недель назад две его маленькие клеточки с хвостиками безо всякого Костиного конкретного задания оплодотворили две другие клетки, Верины, гораздо большие, — сперматозоид рядом с женской клеткой выглядит как теннисный шарик рядом с арбузом. На этом его, Костино, дело было закончено. Но сейчас он чувствует себя покорителем вселенной. Он никогда и ничем так не гордился, как этими детишками, его распирает от чувств, названия которым он даже не может подобрать, ему кажется, что он сам выносил и родил своих детей. Мальчика и девочку!

В кроватках детской палаты лежали девять младенцев.

— Мои третий и четвертый, — сказал Костя шепотом с порога. Дальше его не пустили.

— Четвертый и пятый! — рассмеялась дежурная сестра.

— Да? — разволновался Костя. — А бирочки на них есть? А кто девочка, а кто мальчик?

Сестра открыла рот, чтобы пуститься в объяснения, но Анна решительно воспротивилась и вытащила Костю за дверь.

— Теперь я понимаю, — сказала она, — почему многие мужчины напиваются вдрызг после рождения детей. Они просто трогаются умом. Когда родилась Дашка, Юра с друзьями попали в вытрезвитель. Ты домой поедешь?

— Что ты! Через пять часов можно будет подняться к Вере, принесут детей, она первый раз будет их кормить.

— Значит, вытрезвитель отменяется. Но я могу тебе налить рюмку коньяку у себя в кабинете. Давай выпьем за Верино здоровье и здоровье детей?

Она вышла на минуту в приемную, чтобы дать поручение Насте, а когда вернулась, Костя спал, сидя на диване и свесив голову на грудь. Анна подняла его ноги, положила на диван, под голову подсунула свое пальто. Костя заливисто всхлипнул и захрапел.

Мужики облюбовали диван в ее кабинете. Так и норовят завалиться на нем спать.

Глава 4.

Хлопоты и переживания, связанные с рождением двойняшек Колесовых, отвлекли Анну от печали, но полностью погасить не смогли. Дом, в котором Луиза Ивановна была самым незаметным человеком, с ее кончиной осиротел. Всем не хватало присутствия доброй тихой бабушки. Уже не откроешь дверь, не увидишь ее, снимающую очки и откладывающую в сторону книгу, не встретишь родной взгляд — с чем ты пришел, мой хороший?

— Бабушка была как подушка, в которую все любили плакать, — мудро сказала Даша.

Кирилл, хотя ему объяснили и про ангелов, и про небо, откуда бабушка за ним наблюдает, не мог принять своим детским умишком эту несправедливость: если ему бабушка нужна, то почему ее нет. Он стал ластиться к Анне, научился звонить ей на работу и все время спрашивал: “А ты скоро придешь?”.

Анна проводила вечера дома, с детьми — только так можно было сгладить их горечь утраты. Она сама укладывала детей спать и видела, как они успокаивались, чувствуя ее присутствие и надежную защиту.

Сусликов не понимал, что с ней происходит. Свекровь — не родная мать, у Анны полный дом прислуги, есть кому детей накормить и занять. У нее и раньше были дети, но отговорок из-за них не было.

Ничего не изменилось только в квартире, где жили Юра и Ирина. Юра не понял, что произошло, но Ира усилила, если только это было еще возможно, заботу о сиротке. Они стали своего рода государством в государстве. Ира потребовала, чтобы у них была своя кухня, и готовила сама, а не ходила за кастрюльками в Аннину квартиру. Анна согласилась — спорить с Ирой в последнее время стало совершенно невозможно. Она поставила только одно условие: Юра не должен полнеть. Он и не поправлялся — по весам. Анне в голову не могло прийти, что Ирина их подкручивает.

Галина Ивановна после девяти дней убрала комнату Луизы Ивановны.

— Переезжай, — сказала она Анне, у которой не было своего угла в квартире. — Покойница все переживала, что ты у нас как бедная родственница.

Покойница. Простое русское слово. Ужасное слово, от него сырой землей тянет.

Анна почему-то не могла занять комнату свекрови. Покойницы. Она спала вместе с сестрой на большом диване. Татьяна, уже не прежняя, раздавленная болезнями, а собранная, в меру веселая, держала всю семью в эмоциональном тонусе и не давала погружаться в пучину скорби. Она командовала в доме, и Анна подчинялась ей с облегчением — как хорошо, когда есть человек, способный взять на себя ответственность.

В один из вечеров, когда дочь неожиданно и без повода нагрубила Анне, а наказанная, расплакалась и выскочила из комнаты, хлопнув дверью так, что со стены свалилась картина, Татьяна остановила сестру, готовую схватиться за ремень:

— Не кипятись! У нас нынче большое событие. Теперь мы не девочки, а девушки.

— Кто? — не поняла Анна.

— Дед Пихто. У Дашки первая менструация.

— Девочка моя! — Анна прижала руки к груди и растерянно опустилась в кресло.

У нее было такое чувство, словно дочь украли, выдали замуж за басмача или надругались над ней.

— Ага! — рассмеялась Таня. — А ты думала, она вечно будет ребенком? Здоровая девица, выше меня ростом. Ань! Все в порядке, все нормально. Ты по какому вопросу плакать собралась? Я с ней говорила. Переживает, конечно, дурочка. Но ты тоже беседу проведи, насчет того, что в подоле не принеси, и прочая. Аня! Посмотри на меня! Чего ты испугалась? Вот идиотки! Одна старая, другая молодая — два сапога пара. Аня, ты переживешь это только один раз. У Кирюши, я тебе обещаю, месячных не будет.

Анна уложила сына и прилегла к Дарье. Дочь уткнулась в стенку: Анна ласково гладила ее и целовала волосы.

— Ну что ты, мой зайчик, — приговаривала она, — все будет хорошо. У тебя болит животик?

Даша резко повернулась и прижалась к ней:

— Мама! Это самая настоящая кровь!

— Конечно. — Анна обнимала ее и тихо поглаживала. — Каждая женщина рождается с огромным запасом таких специальных клеточек, их триста тысяч, представляешь? Эти клеточки — возможные дети. Когда женщина подрастает, каждый месяц созревает по одной клеточке. И пока клеточка зреет, в специальном органе — в матке — на стенках образуется особая выстилка. Если ребеночка нет, то выстилка отслаивается и выходит — это и есть месячные.

— Ты хочешь сказать, — возбужденно зашептала Дарья, — что я, как тетя Вера, могу родить ребеночков?

— Но только теоретически, — соврала Анна. — Твой организм еще только учится быть настоящим женским организмом.

— Все равно это очень мерзко!

— Согласна, приятного мало. Но ты привыкнешь, все женщины привыкают.

— И у тебя это тоже каждый месяц?

— Конечно.

— Жуть! Какие мы бедные!

Это прозвучало так патетично, что Анна невольно рассмеялась.

— Чего ты смеешься? Разве это справедливо, что женщины каждый месяц мучаются, а мужчины — нет?

— У них другие трудности.

— Какие?

— Они бреются каждый день.

Они тихо вместе захихикали. Потом стали обсуждать правила гигиены в критические дни, достоинства прокладок и необходимость вести специальный календарик. Даша успокоилась и даже с гордостью заявила:

— Зато у меня у самой первой в классе! Я теперь физкультуру могу пропускать. А то Коломийцева пропускала, но она перешла в другую школу. Теперь только у меня!

Анна попросила Татьяну съездить к Колесовым и проверить степень готовности к приему детей. Вера на вопросы о том, нужно ли ей что-нибудь, деликатно отвечала — все необходимое мы постепенно купим. Предчувствие Анну не подвело.

— Ты себе не представляешь! — веселилась и негодовала Татьяна после инспекционной проверки. — Целая библиотека книг о том, как развивать интеллект у детей. Азбуки на магнитах, лошади-качалки, тренажер для школьников, плюшевые игрушки. И две пары симпатичных ползунков и распашонок… для шестимесячных детей! Костя выгреб мне все деньги — весьма негусто. Он еще потратился на роскошные букеты для врачей и сестер.

— Сделаем так, — предложила Анна, — кроватки и коляски — наш с тобой подарок. А на Костины деньги купим пеленки и одежду младенцам.

— Колясок нужно две, две двойных для близнецов, — уточнила Таня. — Одна сейчас, пока они лежат, другая сидячая, ты знаешь. Кроме того, бутылочки-рожки. Знаешь, сколько они стоят? Я увидела — упала. Две бутылочки — Васина зарплата. Аппарат для подогрева бутылочек, пеленальный столик, памперсы, аптечка, одеяла, простыни — у меня список из двадцати пунктов!

— Все надо купить, — перебила ее Анна, — от нас в подарок.

— Не только от нас, — покачала головой сестра. — А манежики, набор развивающих игрушек для младенцев, складывающиеся стульчики, помочи, с которыми дети учатся ходить, сумка-кенгуру для мамы и так далее, и так далее? Между прочим, Игорь Самойлов рвется выступить добрым Дедушкой Морозом. Все траты поделим мы, то есть ты и Самойлов. А Костя пусть покупает на свои подарок Вере.

— Сомневаюсь, что он на это пойдет, — покачала головой Анна. — Он гордый.

— А мы хитрые. Придумаем что-нибудь.

Закупленные для двойняшек вещи не поместились в багажник и на заднем сиденье “ауди”, пришлось брать еще одну машину. Водитель Саша под наблюдением Татьяны — как бы чего не стащили — загружал лифт, в квартире вещи принимали Анна и Костя.

— Надо же, сколько всего! — поразился Костя. — А говорят, инфляция, инфляция.

— У нас еще и осталось, — сказала Анна. — Пойдем на кухню, теперь Саша уже сам справится.

— Аня! — Костя внимательно на нее посмотрел. — Меня гложут смутные подозрения, что здесь не обошлось без спонсорской помощи.

— Это называется “подарки от чистого сердца”. Погоди, — Анна жестом остановила его возражения, — дай водички попить. Сок? Отлично.

Она медленно пила, а Костя, нахмурившись, ждал объяснений.

— Вот твои деньги. — Анна положила на стол конверт. — Купи на них Вере подарок, как собирался. Могу посоветовать — она жемчуг любит, а ни одной штучки у нее уже нет, все Крафтам оставила. Костя, не знаю, рассказывала ли тебе Вера, но шесть лет назад, когда у меня родился Кирюша, а муж лежал в больнице, мы были на грани нищеты. И Вера каждый день ездила на другой конец города за донорским молоком для моего сына и покупала его на свои деньги. Крафты наверняка ей чуть голову не отгрызли за то, что она семейные деньги растранжирила и целыми днями у меня пропадала. Пойми, я сейчас не долги пытаюсь возвращать — разве можно сравнивать, когда погибающего спасают или когда от большого пирога кроху отщипывают.

— Именно пытаешься! — Костя был оскорблен купеческим размахом подарков. — Есть такое мерзкое слово — отдариться. В ответ на естественное человеческое участие тряхнуть мошной.

— Я так и думала, — вздохнула Анна. — Татьяне и Игорю Самойлову — это наши общие подарки — я сразу сказала, что ты на дыбы встанешь. Знаешь что, Костенька, иди ты к лешему! Мы все очень любим Веру. Ей эти дети достались — в страшном сне не привидится. Для меня ее двойняшки как родные дети. Ты можешь, конечно, психологическую чушь развести — мол, она моих Дашку и Кирку любит, вот и я обязанной себя чувствую. Ну и что? Подумаешь, какой щепетильный!

— Да, щепетильный! Тебе и в голову не приходит, что своими благодеяниями ты можешь унизить человека.

— Человек — это ты? Извини, сейчас я менее всего о тебе думаю. Наши подарки — наше дело, они не тебе предназначены, а детям. С женой, кстати, посоветуйся — она по части хороших манер любому сто очков вперед даст.

Почему он обидел Анну? Все нормальные люди, выбирая подарки, испытывают удовольствие и невольно ждут его продолжения — момента вручения, радости и восторга именинника. Вместо этого он состроил кислую, оскорбленную рожу. Почему? Потому что он еще не готов к новой жизни.

Почти до сорока лет Костя прожил спокойной, размеренной жизнью, в которой он сам создавал порядок и задавал ритм. И главное — отвечал только сам за себя. А теперь от него зависят три человека — неработающая жена, двое младенцев. В глубине души ему жаль свободы, хотя сейчас он бы на нее не согласился. Он попросту боится, что не справится. Ведь не справился уже с первым заданием — обеспечить детей необходимым. И оттого, что не справился, разозлился на друзей, которые все за него сделали. Нужно извиниться перед Анной, поблагодарить ребят. Купить Вере подарок. И научиться жить, не выставляя собственное “я” на передний план.

В дверь позвонили. Саша отвез Анну Сергеевну с сестрой и явился к Косте.

— Надо собрать. — Он показал на ящичек с инструментами, который держал в руках.

— Что собрать? — не понял Костя.

— Кроватки, коляски.

— Тебя Самойлова прислала? — поинтересовался Костя.

— Сам, — обронил Саша.

Костя планировал сделать эту работу завтра с утра и опять просчитался — даже вдвоем с Сашей, который был гораздо мастеровитей, — они провозились почти пять часов. Распаковывая коробки, изучая чертежи, собирая конструкции, они перебрасывались редкими фразами. Вторая кроватка сложилась быстрее первой, но с пеленальным столиком, который был частью стеллажа с полочками и ящичками, и прогулочной коляской провозились долго, потому что инструкции к ним были на китайском языке. Закончив, немного прибрались, и все равно в комнате было не повернуться от коробок, пакетов, свертков. Неужели двум маленьким человечкам требуется столько вещей? Сложили все в угол — Вера потом разберется. Костя пригласил Сашу поужинать.

— Выпьешь рюмку коньяку? — спросил он на кухне.

— Можно, — кивнул Саша.

Он вымыл руки и чинно сидел за столом, не суетился, не предлагал Косте помощь. Ели пельмени, Костя десятый день питался пельменями.

— Саша, у тебя дети есть? — спросил Костя.

— Угу, два пацана. — Казалось, Саша говорит не разжимая губ.

— Ну и как ты смотришь на их воспитание?

Костя спросил ради поддержания беседы, но ответ Саши его поразил.

— Бить их надо.

— Вот как? И часто ты своих пацанов ремнем наказываешь?

— Два раза.

— Два раза на день? — уточнил Костя. — Или в месяц?

— Всего два раза.

— Интересно. Расскажи!

То ли рюмка коньяку помогла, то ли тема была близка Саше, но он разговорился.

— Будильник пропал. Неделю все искали. Пацаны тоже искали, говорили — может, спер кто случайно из друзей. А потом я нашел за шкафом — разобрали на винтики и спрятали. Выдрал их. Если бы не выдрал — снова бы врали.

— А второй случай? — допытывался Костя.

— Бабка пенсию получила, они у нее из кошелька деньги стащили. В парк Горького ездили на каруселях кататься, мороженое есть. Не признавались. Побил — признались. Больше не воруют, слово дали. Себя вспомните: мальчишка — он как волчонок. Не больно — значит, можно. Больно, страшно — запомнил на всю жизнь.

— Да, — протянул Костя, — ты у нас прямо Макаренко. Но мои-то еще маленькие, десять дней.

— Бить рано, — согласился Саша. — Только когда подрастут и начнут врать на пробу. Тут их и надо приложить.

— Я тебе честно скажу, — Костя выпил еще коньяку, Саша от второй рюмки отказался, — я их даже боюсь: маленькие, хрупкие, и впереди еще целый хоровод проблем. Вот если бы у тебя сейчас не было детей, тебе бы проще жить было?

— Без них? — удивился Саша. — Конечно легче. Удавиться, но не жить. Сын заболел — я каждый день в церковь заезжал. Ни одной молитвы не знаю, пялился как дурак на иконы. А сказали бы — убей, убил бы хоть папу римского.

— Да, я понимаю, — проговорил Костя.

— Не, еще не понимаете. — Саша улыбнулся чуть покровительственно. — Ну, я пошел. Спасибо. Если что, обращайтесь.

— Это тебе спасибо, старик, — говорил Костя, провожая водителя, — выручил.

— А то! — попрощался Саша.

Костя убрал на кухне. Заглянул в бывшую гостиную, которая с завтрашнего дня превратится в детскую. Представил себе, как он ставит в угол или лупит ремнем собственных детей, — и рассмеялся: берегитесь, ребята!

Глава 5.

Анна прилетела из Женевы и, не заезжая домой, отправилась в центр. Среди производственных проблем затесалась и одна личная — заведующая отделением физиотерапии сообщила, что Татьяна уже пять дней не приходит на процедуры. Галина Ивановна, которой Анна позвонила с работы, призналась, что Татьяна и дома не ночует: попросила Галину Ивановну Анне ничего не говорить, а сама сгинула. В Донецке ее тоже не было — Анна разговаривала с Василием. Чтобы не напугать его, сделала вид, что это рядовой звонок — как дела, самочувствие, не приедет ли Володя на каникулы в Москву. Вася поинтересовался здоровьем жены и робко посетовал, что она редко звонит.

Куда могла подеваться сестра? Подобные выходки совершенно не в ее характере. Хотя бросок в семью алкоголиков — этого от Татьяны тоже никто не ожидал. После первого курса лечения в Москве она, кажется, одумалась — вернулась к мужу, помирилась с сыном. Татьяну поразило, что за время ее отсутствия пропитого, но сохранившего остатки былой удали Сашу, вместе с его больными и порочными детьми, подхватила другая женщина. Богат наш край на одиноких сердобольных дур. Она, говорила Татьяна, словно увидела себя со стороны — и ужаснулась.

Анна давно уговаривала сестру переехать в Москву. Володю бы перевели в Бауманский университет на платное отделение, Вася — он куда угодно за Таней поедет, и ей найдется работа в школе, учителей всегда не хватает. Почти уговорила. Планы строили: Анна покупает новую большую квартиру, а эти остаются им — трехкомнатная Тане и Василию, двухкомнатная Володе, когда женится. В нынешний приезд Тани как раз и думали все детали обсудить, а заодно и повторный курс физиотерапии пройти.

И вот теперь она исчезла. Может быть, Вера что-то знает?

— Только то, что она уезжает на несколько дней из Москвы, — сказала Вера. — Просила передать тебе, чтобы ты не беспокоилась.

— Но куда, с кем? — недоумевала Анна.

— Этого я тебе не могу сказать. Верины слова Анна поняла как “не знаю”.

Если бы она догадалась, что имелось в виду “обещала не говорить”, — вытрясла бы из Веры правду и подготовилась бы к тому потрясению, в которое сестра вогнала ее, заявившись домой поздней ночью.

Татьяна впорхнула в квартиру, разбудила Анну и кинулась целоваться-обниматься.

— Где ты шлялась? — набросилась на нее Анна.

— Не поверишь! Я была на Ка-на-рах!

— Где? — опешила Анна.

— Ань! Ты помнишь рекламу “Баунти”? Шоколадок кокосовых? Там мужик ныряет в воду необыкновенного бирюзового цвета. Я думала — подсветка. Аня! Она в самом деле такого цвета! Умереть и не встать, как говорят мои ученики. Плаваешь, будто в аквариуме. Справа косяк полосатых рыбок, слева неоновых, впереди в крапинку, кораллы, водоросли, морские звезды, ежи…

— Какие ежи? Что ты несешь? Где ты была?

— Я тебе русским языком говорю — на Канарских островах. Я вам всем в подарок бермуды привезла — вроде, ситцевых семейных штанов веселеньких расцветок. Вот, посмотри. — Татьяна повернулась на одной ножке. — Какой там пляж, солнышко, а кухня! Здорово я загорела?

Анна в длинной ночной рубашке стояла напротив сестры, одетой в те самые бермуды и маечку. Волосы завязаны в девчоночий хвостик на затылке, в ушах серьги из тонкой золотой проволоки, диаметром с блюдце, на запястьях браслеты, на шее какие-то погремушки.

— Подожди. Давай сядем, — сказала Анна. — Как ты оказалась на… на этих Канарах?

— На помеле прилетела! Самолетом, конечно.

— И кто тебя туда отвез?

— Игорь Самойлов. Я в ванную. — Увидев, как вытянулось лицо сестры, Татьяна улизнула.

Час от часу не легче! Паршивец! Мало ему актрисулек, так он еще голову бедным провинциальным теткам морочит. И она хороша! Взбесилась на старости лет. Что теперь делать? Заварится каша — два года будем расхлебывать. Ох, как это все нехорошо! Обо мне, конечно, никто не подумал. Им бы только блуд справить — Анна не замечала, что мысленно использовала терминологию Ирины. Деловой партнер и сестра. Потом он нос от меня будет воротить, а она в истериках корчиться. Одинаковые фамилии и так слухи порождают, а теперь сплетни еще усилятся — то ли она, то ли сестра, но что-то определенно было.

В студенческие времена Игорь был для Анны другом, потом какое-то время, в самом начале Юриной болезни, едва ли не братом, а затем вознесся так высоко, что о тесной дружбе уже не могло идти и речи — их связывали деловые отношения с легким шлейфом старого знакомства и редких неформальных встреч. Он знал, что может на нее положиться, она рассчитывала на него и много раз прибегала к его помощи. И ни он, ни она никогда не рассматривали друг друга в качестве объекта для флирта.

Но сейчас Анна ревновала сестру к Игорю. Она ревновала к запретному плоду. В саду у бабушки росло персиковое дерево, красивое, но бесплодное. Его уже собрались срубить, как вдруг оно зацвело одним цветком, завязался один плод. За растущим персиком наблюдала вся семья. На других деревьях висели десятки плодов, но все смотрели именно на этот персик. И однажды маленький мальчишка, который пришел в гости вместе со своей мамой, подошел к дереву, сорвал персик и съел. Ему не сказали ни слова, но все испытали жгучую злую ревность — он походя распробовал то, на что никто и не покушался.

Они сидели по углам дивана, укрыв ноги одним одеялом. Татьяна загорела, похорошела. Ей сейчас больше двадцати пяти лет и не дашь. Анна выглядит старше собственной старшей сестры — только сегодня утром с тоской рассматривала в зеркале морщинки вокруг глаз. Таня расчесывала волосы, мокрые после душа, и восторгалась красотами Атлантики. Она никогда не была за границей, а тут сразу попала в жгучую экзотику — просто сказка.

— Танька! — перебила ее Анна. — Ты ведешь себя как дешевая шлюшка, которую сняли для поездки — не важно, на дачу или на Канары.

Татьянина рука с массажной щеткой замерла.

— А на самом деде я кто? — Она резко изменила тон от благодушного к агрессивному.

— Жена и мать. Забыла? Я вчера разговаривала с Васей. Как ты можешь с ним так обращаться? Ты же угробишь человека своими выходками.

— Нет, это он меня двадцать лет гробил своей любовью. Ты не представляешь себе, что значит жить с нелюбимым человеком! Это могильная плита, которую ты постоянно на себе таскаешь. Я когда к Саше ушла — в кошмар, в клоаку, в семью больных выродков, — поверишь, впервые полной грудью вздохнула, почувствовала, что значит, сердце бьется и пульс стучит. Хороший Вася меня на колени поставил, а плохой Саша небо показал.

— Тише! — прошептала Анна. — Детей разбудишь. У тебя просто возрастной кризис, предклимактерический сдвиг. У многих женщин к сорока годам крыша едет — как же я, бедная, за всю жизнь только одного мужика знала. Жизнь уходит, красота растворяется — торопись, наверстывай, хватай все, что шевелится. Противно на тебя смотреть!

— Не смотри!

— Нет уж, ты меня послушай! Другие постесняются сказать. Задорого тебя Игорь купил? Думаю, по дешевке идут провинциальные училки не первой свежести. Несколько побрякушек, рестораны, Канары — недорого обойдешься, а в штаны от счастья надуешь. У него-то все больше супермодели с такими запросами, что тебе и не снилось.

Татьяна болезненно нахмурилась и сразу стала старше, обозначились морщины на лбу. Она подтянула колени, уткнулась в них головой.

— Зачем ты так говоришь? — глухо пробормотала она. — Ты его совсем не знаешь.

— Конечно, не знаю. Уже десять с лишним лет не знаю. — Анна не испытывала сострадания к сестре, сейчас было не до жалости. — Он, естественно, сделал тебе предложение руки и сердца. Нет, ни о каком пошленьком флирте и коротком постельном романе в экзотических декорациях речи не идет. Ты — мечта его жизни, мать его будущих детей, а не серенькая прослойка между яркими длинноногими дивами.

— Между прочим, Игорь хочет детей. — Сестра подняла голову.

— Таня! — простонала Анна. — Если Игорь действительно чего-то хочет, он разбивается в лепешку и добивается. Если он говорит, что хочет, и не шевелит мизинцем, значит, блефует, куражится. Я уже столько лет вращаюсь в этом мире. Думаешь, не могла бы участвовать в их развлечениях? Сняли самолет, полетели в Африку на сафари, или на морскую рыбалку в Чили, или белых медведей стрелять. Думаешь, им жены компанию составляют? Не хочу даже об этом говорить. И касаться, этого не хочу. У меня отношения исключительно деловые — и за это меня уважают. Игорь попробовал в свое время к Вере подъехать — получил так, что едва заикой не стал. А сейчас как он к ней относится? Со всем возможным пиететом. И ты ведь не такая! Не продажная, не гулящая! Бес тебя попутал, сестричка.

— Расскажи мне об Игоре, — попросила Таня. — Почему ты считаешь, что он такой… такой двуличный?

— Вовсе не двуличный. — Анна перебралась к сестре и обняла ее. — Он как раз очень прямой человек. Просто нужно слушать, что он говорит. А за гримасами иногда получается противоположный смысл. Он артист и здорово этим пользуется. Я, признаться, никогда не думала о нем как о мужчине. Но если попытаться сформулировать… Какой-то комплекс у него, безусловно, есть. Возможно, считает себя некрасивым или что-нибудь в этом роде. Всю жизнь девиц, как бусинки, одну за другой нанизывает.

— И теперь устал от этого. Он ведь мой ровесник. — Татьяна пыталась найти аргументы в оправдание Игоря, хотя Анна обвиняла не его, а сестру.

— Танюша! Поверь мне! Ты совершенно не знаешь этот тип людей. То, что ты видишь, — даже не верхушка айсберга, а круги на воде. Там очень большие деньги и поэтому очень большой азарт. И невероятная работоспособность и выносливость. Они работают по двадцать часов в сутки неделями, месяцами: крупно рискуют и крупно выигрывают — а это колоссальный расход энергии. Чтобы после такой работы отдохнуть, не релаксация под Лунную сонату нужна, а короткая сильная встряска — встречная волна, которая погасит возбуждение. В тихом семейном кругу у камина он будет продолжать думать о сделках, прошлых и будущих, а какая-нибудь мастерица постельных дел со сногсшибательной внешностью вывернет его наизнанку и заставит хоть ненадолго забыть обо всем. И душевной привязанности не потребует, и сцен устраивать не будет — только денежки гони. Он наутро о ней забудет, он купил то, что хотел, — гормональный выплеск накопившегося заряда.

— Тогда почему Игорь проявил интерес ко мне? Аня, он ведь первый стал звонить, в рестораны приглашать, а потом вот эта поездка.

— Не знаю. — Анна развела руками. — Разнообразия захотелось. Спортивный интерес — совратить замужнюю женщину, да еще из компании таких воображал, как Вера и я. Понравилась ты ему, наконец. Красивая женщина — почему не моя? Мужской инфантилизм сродни детской жадности — все хорошие игрушки должны быть моими.

Анне легко рассуждать, она в семнадцать лет вырвалась из домами закрутилась в хороводе: Москва, заграница, бизнес, деньги. А что видела Татьяна? Каждый день шесть уроков — голос садится к вечеру, ноги гудят. По выходным тетрадки, уборка квартиры, выбивание ковров. Летом огород и сад, осенью консервирование. Не заготовишь двести банок — есть зимой будет нечего. Самые яркие события — застолья с песнями и плясками. Каждый день похож один на другой, каждая зарплата рассчитана до копеечки. А мир, оказывается, как в “Клубе кинопутешествий”, полон красок и удивительных мест. Анна говорит, что Игорь ее, Татьяну, использует в качестве дешевой шлюшки. Это еще как посмотреть — кто кого использует. Она ему на шею не вешается. Хотя Игорь — совершенно необыкновенный. Не человек, а карнавал. Она в двадцать лет себя не чувствовала такой молодой и задорной, как сейчас. А сестре нужно обязательно все грязью облить, вернуть ее в стойло постылой жизни. Не выйдет! Да! Точно! Она, Татьяна, женит Игоря на себе — и всем им покажет, что такое провинциальная училка преклонных лет. Не глупее вас, столичные куклы! Ничего не говорить Анне. Пусть успокоится.

— Что ты молчишь? — спросила Анна. — О чем думаешь?

— Ты во всем, наверное, права, сестричка. — Татьяна тяжело вздохнула. — У меня кризис. Но такой сладкий! Ты меня сейчас не дергай, ладно? Я сама во всем разберусь. И тень распутной сестры, — усмехнулась Таня, — на тебя не падет.

— Я не о себе беспокоюсь, — торопливо вставила Анна.

— Конечно, я понимаю. — Татьяна постаралась, чтобы ее слова прозвучали искренне. — Давай спать, уже поздно. Тебе завтра на работу.

Сестра со знанием дела описала, как новые русские бизнесмены снимают стрессовые напряжения. А она сама? Демонстративно хранит верность Юре. Верный признак того, что через несколько лет превратится в замшелую моралистку или в ханжу. Ради чего она живет? Детей не видит, семьи нормальной не имеет. Значит, ради денег, карьеры? Привычка командовать уже вошла в ее натуру. Всех — подчиненных, друзей, родных — Анна держит на коротком поводке и учит, как нужно жить. Стоит кому взбрыкнуть — рывок, и ошейник сдавливает горло — не сметь перечить. Кто бы мог подумать, что золотушная Анька, с вечно сбитыми коленками и двойками по русскому, станет железной леди! Едва не поссорились.

Она на меня взъелась, я разозлилась — плохо! Она снисхождения ко мне не испытывает, я к ней жалости не питаю — совсем мерзко. Мы ведь любим друг друга — и чего не поделили?

— Ань, ты спишь? — позвала Татьяна сестру. — Спишь? Нюрочка, я тебя очень люблю!

— Угу, — откликнулась Анна. — В десять тридцать совещание одноразовых шприцов.

Таня тихо рассмеялась: сестра с детства говорила во сне. Фразы, как правило, были потешны своей абсурдностью. А когда Аню утром будили в школу, она отбивалась и бормотала:

— Я встаю, встаю! Просто я лежа встаю!

Глава 6.

Смерть Луизы Ивановны, необходимость побыть с детьми, рождение двойняшек Колесовых, недельное женское недомогание, командировка — и в итоге Анна почти месяц не виделась с Сусликовым. Ехала к нему в Загорье и замирала от нетерпения — соскучилась. Кажется, Дима обиделся на ее бесконечные отказы. Сегодня она ему позвонила сама, и он будто удивился и растерялся. Ну, Суслик, погоди!

Анна бросилась ему на шею, не обращая внимания на настороженное выражение Сусликова лица. Каменно-твердое тело Димы расслабилось, а потом снова напряглось, но уже от других чувств. Новый диван выдержал первое испытание на прочность, скрипел всеми своими пружинами и соединениями, но не развалился.

— Есть хочу, помираю, — сказала Анна. — Я купила эклеры и домашнюю колбасу.

Она нагишом прошествовала в прихожую и вернулась с пакетом. Разложила на постели пирожное и колбасу, сунула Диме бутылку с вином и штопор.

— Верх дурных манер, — Анна отломила кусочек колбасы, откусила, а остаток отправила Диме в рот, — даже руки не помыли. — Отхлебнув вино из горлышка, она передала бутылку Диме и принялась за эклер. — О, как вкусно! Экзотик! Суслик, что тебе напоминает вкус копченого мяса, смешанного со сладким сливочным кремом и запитого саперави?

— Утехи с блудницей.

— Блудница, надеюсь, это я?

— Вне всякого сомнения.

Анна перестала жевать. Она дурачилась, но он говорил совершенно серьезно. Вынужденная разлука отбила у нее желание выяснять отношения — встретились наконец, и хорошо, и ладно, и радостно. Дима, напротив, за месяц одиноких вечеров и неутешительных раздумий пришел к выводу, что надо что-то менять в их жизни. Теперь ему, а не ей требовалась определенность и уверенность в завтрашнем дне.

— Нюра, ты меня любишь? — спросил он.

— Безумно, почти как эклеры, — пыталась отшутиться Анна.

— А без “почти” что остается?

Анна убрала остатки еды, накинула его рубашку.

— Суслик, чего ты хочешь?

— Я определенно знаю, чего я не хочу. — Он сделал ударение на “не”. — Я не хочу зависеть от твоей работы и постоянно замирать — сможешь ты вырваться или нет. Я не хочу в одиночестве смотреть вечерами телевизор и ждать твоего звонка с очередным сообщением, что ты не сможешь приехать. Я не хочу быть секс-аппаратом для удовлетворения бизнес-леди, который она включает по мере возможности и желания.

— Как ты можешь говорить такое! — поразилась Анна. — Я люблю тебя! Какой аппарат! Что за мерзость ты несешь?

— Тогда почему ты прячешься, скрываешь наши отношения? — Сусликов многое передумал и много упреков накопил.

— Дима, но я замужем! О том, что собой представляет мой муж, знают только самые близкие. Для всех остальных я нормальная замужняя женщина. Ты хочешь, чтобы сплетничали о том, что у меня есть любовник?

— А ты хочешь и рыбку съесть, и в дамки влезть?

— Не смей со мной так разговаривать! — вспыхнула Анна.

Она вскочила и начала быстро одеваться. Дима понял, что сейчас Анна может уйти навсегда. Еще два дня назад он пришел к выводу, что самое лучшее им расстаться, а теперь, вдруг испугался этого до спазма в животе, выхватил у Анны юбку и зашвырнул в угол. Потом обнял Анну, преодолевая ее сопротивление, посадил к себе на колени.

— Нюра, прости меня! Я схожу с ума. Я не могу без тебя. Ходил здесь из угла в угол и выл от тоски.

Анна медленно успокаивалась.

— Ну что же нам делать? — вздохнула она.

— Давай поженимся.

— Суслик!

— Ну что — Суслик? Твой муж недееспособен, тебя легко разведут. Я же не предлагаю его в дурдом сдать. Сама говорила — он ничего не понимает, для него ничего не изменится. А я хочу видеть тебя каждый вечер. И детям твоим нормальный отец нужен. Думаешь, я не справлюсь?

— Дима, я не могу. — Анна прижалась к нему и замотала головой.

— Почему?

— Не знаю, но не могу.

— Хорошо. А если бы он умер? Ты бы вышла за меня?

— Конечно, не задумываясь. — Анна ответила именно не задумываясь.

— Так задуши ты его, отрави, прибей к чертовой матери! — воскликнул в сердцах Дима.

— Ладно! — усмехнулась Анна. — Как ты скажешь, так я и сделаю.

Она заговорила о том, что им нельзя ссориться. Каждое свидание — как подарок, которым нужно наслаждаться. Нужно подождать — все как-то решится. Главное, что они любят друг друга. Правильно, соглашался Дима, но что, кроме своей любви и женитьбы, он может ей предложить? Какие поступки совершить? Может, с балкона прыгнуть? Все зависит от нее, он должен ждать ее милостей, он раб своей любви, а она — властелин. Такое распределение ролей ему не нравится и долго существовать не может.

Не словами, а нежностью и ласками Анна принялась доказывать: посмотри, кто здесь рабыня, а кто хозяин. Дима едва не обезумел от переполнивших его чувств. Эта женщина, похожая на цыганку, — настоящая колдунья, она может лишить разума своим тихим смехом и прикосновениями.

То, что Анна говорила сестре о жрицах любви, она знала лишь теоретически. Сама она в любовном этюде всегда предпочитала быть инструментом, а не исполнителем. Но теперь, движимая желанием утешить Диму, сделать ему приятное, она вспомнила, что читала, видела, слышала о любовном мастерстве, что желала, но ленилась делать. Она стала исполнительницей, пустившей в ход не только подушечки пальцев рук и ногти, но и распущенные волосы, соски, губы, язык. Она дразнила его, подталкивала к краю вершины и убегала. Снова, уже другим путем, вела его к пропасти, но останавливалась у самого края. Давала ему секунду на передышку и опять увлекала в бездну. Анна не знала, где она этому научилась, откуда у нее взялись эти инстинкты и уловки. Она импровизировала — и ни одна нота не фальшивила. Дима был уже не Димой, а существом, сотрясаемым судорогой страсти, безумцем, готовым на все, лишь бы эта страсть не кончилась, ни капли рассудка, только животная потребность в чувственном удовольствии. Если бы она хлестала его по щекам, он бы продолжал стонать от неги, если бы она занесла нож над его грудью, он бы бросился навстречу острию. Анна, едва касаясь, языком провела по его нижнему веку и приказала: “Заплачь, любимый!” — и его тело содрогнулось от рыданий.

Она не испытывала и десятой доли его возбуждения, ею двигало желание доставить ему приятное. И она понимала: это власть. На миг, на час, на год, навечно — колоссальная власть над иррациональным и животным, что спрятано в человеческом теле. Она обладала этой властью и раньше, но обладала по праву рождения женщиной, а теперь — сознательно. И все-таки Анне больше нравилось быть инструментом, а не исполнителем. Хотя почему бы иногда и не размять пальчики на клавишах?

Выставить себя в качестве рабыни не получилось. Напротив, он попал в еще большую зависимость от нее. И эта зависимость делала Диму капризным и требовательным. Он хотел видеть Анну каждый день, звонил, подъезжал к центру и дежурил в машине. Снова вечерами дети оставались одни — ни мамы, ни тети Тани. Уходила Галина Ивановна, а тетя Ира не хотела их видеть, даже если Кирюша плакал.

Однажды утром Дарья не выдержала и устроила скандал.

— Где вы ночуете? — набросилась она на мать и тетку. — Почему вас никогда нет дома?

— Мы? — удивилась Татьяна и посмотрела на сестру.

Сама она, выполняя намеченные мероприятия по окольцовыванию Самойлова, переехала к нему и изредка заглядывала домой. Анна махнула на нее рукой — со своим бы кавалером разобраться.

“В самом деле, — подумала Анна, — какой-то выездной публичный дом устроили”.

— Я Кирку люблю, — продолжала Дарья, — но я не нянька. У него мать есть, в конце концов? А вы, тетя Таня? Сами с дядей Васей разговаривайте. Он меня расспрашивает, а вы все лечитесь и по театрам ходите. Уже, наверное, по второму разу все спектакли посмотрели. Такая прямо болезненная театралка стали! У тети Иры вообще крыша поехала. Мама, я тебе серьезно говорю! Я вчера попросила ее полчаса с Киркой посидеть, пока я к подружке сбегаю, так она даже дверь не открыла. Представляешь? У меня каникул неделя осталась, а еще ничего к школе не куплено.

— Дочь, я тебя поняла, — остановила ее Анна. — Завтра едем в магазины. На выходные — в дом отдыха на Истру. Хорошо? С тетей Ирой я поговорю.

Сусликов будет вне себя от негодования. Он планирует в субботу шашлыки в Бирюлевском парке.

— И чтоб кто-то из вас вечером был дома и Кирку укладывал! — поставила условие Дарья.

Когда она вышла, Татьяна повернулась к сестре:

— И чем же ты ночами занимаешься?

— Тем же, чем и ты, — буркнула Анна.

— Да? — поразилась Таня. — И молчала! Кто же наш избранник? Кто порушил скалу верности?

— Иди к черту! — отмахнулась Анна. — Ты сможешь сегодня вечером быть дома?

— Нет, не смогу. Мне обидно — с сестрой родной не поделилась.

— Сестра родная, ты в курсе, что через пять дней начинается учебный год? Или ты уже уволилась?

— Я в курсе. Анька, ну расскажи — кто он?

— Потом, мне некогда. — Анна поднялась из-за стола.

Она отправилась в соседнюю квартиру. Ирина умывала Юру в ванной. Ожидая их, Анна стала на весы. Не может быть! Тридцать пять килограммов! Столько она весила в младших классах. Анна подняла весы: так и есть, колесико сдвинуто. Она установила его правильно, взвесилась и сразу “поправилась” на двадцать килограммов.

— Ирина! — закричала она на вошедшую подругу. — Ты подкручивала весы? Отвечай!

— Да! Я кормила его на свои деньги!

— Дура! Идиотка! — разошлась Анна. — Врач, называется! У него ожирение сердца. Ты смерти его хочешь? Ты знаешь, как трудно ему сбросить каждый килограмм!

— Не кричи на меня! Кто ты такая, чтобы мне указывать! Да, я — врач, а ты недоучившаяся выскочка.

— Все! Хватит! Ты нас всех достала! Через неделю тебя здесь не будет. Готовься к переезду.

— Подожди, — испугалась Ирина. — А как же Юра?

— За ним будут ухаживать две медсестры. Одна днем, другая ночью.

— Аня, не делай этого, пожалуйста! — Ирину трясло мелкой дрожью.

— Ты посмотри на себя. — Анна сбавила тон. — На кого ты стала похожа? Нет, вопрос решен. Если тебе негде жить, я помогу снять квартиру и найти работу. Ира, так будет лучше!

— Нет, нет, нет! Пожалуйста, не забирай его у меня!

— Он никогда тебе и не принадлежал. Это мой муж.

— Ты пожалеешь об этом! Дети наябедничали? Я их ненавижу!

— Что?! Что ты сказала? — Анна вспыхнула. — Ты сейчас же уберешься отсюда! Собирай свои манатки!

— Прости, прости, у меня вырвалось. — Ирина заплакала. — Анечка, дорогая, я умоляю тебя! Дети очень хорошие. Я просто расстроилась. Я так к Юре привязалась, пойми. Ведь у меня больше и лучше ничего в жизни нет. Хорошо, я уйду. Но дай мне две недели, умоляю. Я боюсь не успеть, не успеть привыкнуть к этой мысли. Умоляю! — заголосила она. — Юра, иди сюда, проси маму, проси ее!

Приплелся Юра и послушно повторил:

— Проси ее!

— Хорошо, — уступила Анна. — Две недели, но ни днем больше. И никаких разговоров о том, чтобы остаться! И никаких обид моим, Юриным, — подчеркнула Анна, — детям. Договорились?

— Да, да! — быстро закивала Ира.

Анна ехала в машине на работу и думала о том, что двух медсестер будет недостаточно. Работать двенадцать часов через двенадцать или сутки через сутки никто не выдержит. Значит, нужно три сиделки. Где их взять, надежных, неболтливых? Ирина во многих отношениях была сущим спасением. Может, поискать хороший санаторий? У нас таких, пожалуй, еще нет. А в Швейцарии определенно есть. Сплавить Юру, выйти замуж за Суслика? Нет. Почему?

Она чего-то боится. Что Суслик тоже упадет, станет калекой и ляжет на нее обузой? Но почему он должен обязательно падать и разбивать голову? А если пуля бандита? Недавно его приятеля ранили. Все равно — случайность, глупо опасаться случайностей. Значит… Неужели Суслик по рангу не вышел и она боится сама себе в этом признаться? В постели годится, а в свет его вывести она стесняется. Нет, неправда. Его нечего стесняться. Суслик интересный человек, остроумный собеседник. Его искренность, мужественность, порядочность и еще десяток замечательных качеств видны невооруженным глазом. Косте Колесову, который вначале воспринял Сусликова в штыки, понадобилось три минуты, чтобы поверить и выложить все, что тот просил. Конечно, Дима никогда не сделает карьеру, не станет милицейским генералом, но это и хорошо. Стоп. Почему хорошо? Это плохо. Он никуда не хочет двигаться. Сейчас он активен, добивается ее, а добьется, сядет сиднем у телевизора с бутылкой пива. Днем пострелял в преступников, вечером пива попил — и так всю жизнь. Еще в походы будет ходить на лыжах, на рыбалку ездить и в шахматы с соседом играть. Она умрет со скуки. Опять неправильно. Уж если быть логичной, то прежде всего надо думать о том, что Сусликов может оказаться хорошим отцом, особенно для Кирюши. Да и Дашке твердая рука нужна, а Суслик антимоний разводить не станет, у него все строго — равняйсь-смирно и марш на зарядку.

Анна прикрыла глаза и стала вспоминать, как она выходила замуж за Юру. Он был взрослый, большой, а она — молоденькая, глупая, восторженная. Он носил ее на руках в прямом и переносном смысле. Однажды у нее заболел зуб, и он всю ночь баюкал ее, не выпускал из рук. А когда утвердили их командировку в Перу, посадил жену на плечи и скакал по квартире. А однажды на них выскочила овчарка, может, и без злых намерений, но они с Дарьей заверещали как резаные. Муж схватил пса за шкирку и отшвырнул на десять метров. Юра всегда был защитником, и добытчиком, и опорой, и хозяином — всем. А теперь она хочет сдать его в приют. Вот оно: Дима никогда не будет хозяином и опорой, он будет мужем-попутчиком. А она хочет спрятаться за спину, подобную Юриной: чтобы муж принимал решения, а не она диктовала, как поступить. Да! Чтобы он зарабатывал и чувствовал себя уверенно, а не жил на ее доходы. Чтобы его авторитет давал ему право приказывать, а она бы с радостью подчинялась. Она знает, как быть счастливой замужем, и не верит, что может быть счастлива с Димой. Или все это полная чушь?

Они уже долго стояли на светофоре. Анна открыла глаза. Никакого светофора. Стоят у подъезда центра.

— Что же ты меня не разбудил? — укорила она водителя.

Саша пожал плечами. Он знал, что Анна Сергеевна не спит, — когда спят, так тяжко не вздыхают.

Анна позвонила в отдел кадров и попросила через бюро по найму и рекрутерские фирмы подобрать несколько кандидатур на работу сиделок у частного лица, беседу с кандидатами она проведет лично. Несколько минут раздумывала, но потом все-таки вызвала юриста и поручила запросить в Швейцарии список санаториев для инвалидов детства и умственно отсталых, а также условия содержания и порядок оформления иностранных граждан.

Глава 7.

У двойняшек Колесовых месяц не было имен. Вера предлагала мальчика назвать Костей, Костя девочку — Верой, и оба соглашались, что в этом случае путаница с именами их ждет постоянная. С вечера они выбирали имена, а утром их забраковывали. Любые имена казались родителям недостойными их замечательных детей. Девочка и Мальчик — так малышей все и звали. Наконец Колесовы остановились на именах Савва и Агриппина.

— У вас с головой все в порядке? — ужаснулась Анна.

— Есть еще вариант Митрофан и Марфа, — сказала Вера.

— А мне нравятся еврейские имена, — вставил Костя. — Иосиф и Сара, Давид и Ребекка.

— Иуда и Юдифь, — подхватила Анна. — Прекратите издеваться над детьми! Дайте им простые хорошие имена, которых они не будут стыдиться, потому что их станут постоянно переспрашивать. У Даши в классе мальчика зовут Климент. Представляете, как его дразнят? И Алимент, и Цемент, он дерется из-за своего имени каждый день.

— Мне нравится Данила, — сказала Вера.

— Отлично! — похвалила Анна.

— Нет, Данила — это дворник, — не согласился Костя.

— Почему? — удивилась Анна.

— По ассоциации, у нас был дворник Данила.

— Хорошо. Костя, кто, по-твоему, не дворник?

— Никита.

— Замечательно. Никита Константинович. Как только выговорит свое имя-отчество, занятия с логопедом можно отменять. Вера, теперь ты назови свою девочку.

— Подождите! — Вера боялась принять решение. — Никита — не сокращается. И какие ласкательные? Никиток, Никитушка, Никитулечка, Никиточек…

— Все, хватит, — остановила Анна. — Остальные вспомнишь на досуге. Как ты назовешь девочку?

— Может быть, Ульяной? — предложил Костя.

— И она вырастет как эта баскетболистка, под два с половиной метра? — не согласилась Вера.

Анна схватилась за голову:

— Рост человека не зависит о его имени! И всех дворников как-то звали! Бедным двойняшкам имена не грозят вообще, потому что их родители страдают врожденным дебилизмом. Вера, как звали твою маму?

— Натальей.

— И мою Натальей, — сказал Костя.

— Что же вам еще надо! — Анна всплеснула руками. — Прекрасное имя, и сокращается и склоняется. К собственным мамам у вас есть претензии? Нет! Слава Богу! Значит, их внуков назовут Никита Константинович и Наталья Константиновна. Чудно! Лучше не придумаешь. Если вы попробуете еще что-то изменить или рефлексировать по этому поводу, я подам на вас в суд за издевательство над несовершеннолетними.

С легкой руки Даши, которая вместе с мамой приехала в гости смотреть на тети Вериных двойняшек и тарахтела над ними погремушками, мальчика стали звать Никой, а девочку Натой. Через месяц родители уже не могли себе представить, что есть имена лучшие, чем Ника и Ната.

Младенцы были похожи друг на друга, как все младенцы, то есть были совершенно разные. Ника более активный, подвижный, с волосиками темнее, чем у сестры. Ната чуть флегматичная, спокойная, со светлой челкой, спускающейся на глаза. Родителям постоянно казалось, что с детьми что-то происходит — то стул не тот, то газы, то отрыжка, — но на самом деле младенцы прекрасно развивались и набирали вес. У обоих был отличный аппетит — верный признак хорошего самочувствия. Молока у Веры хватало, и ранним утром — первое кормление дети требовали в пять часов — полусонный Костя прикладывал одного малыша к одной Вериной груди, Вера держала второго у другой. Случалось, что все четверо засыпали в этой живописной позе.

Им повезло с участковым педиатром из районной детской поликлиники. Александра Ивановна, так звали врача, пока двойняшкам не исполнился месяц, приходила каждый день. Но и ее, терпеливую, привыкшую к панике молодых родителей, Колесовы своими страхами вывели-таки из терпения. Однажды Костя поздней ночью срочно вызвал врача, потому что Вера, вовремя не постирав белье, забила тревогу: оранжево-желтые, с легким кислым запахом какашки детей на пеленках позеленели.

— Константин Владимирович, — попеняла педиатр, — ведь вы специалист, почитайте литературу. То, что кал детей, находящихся на грудном вскармливании, имеет гомогенный характер и на воздухе зеленеет, — совершенно нормальное явление. Неизмененный билирубин, который находится в кале, окисляется, превращается в биливердин, а он, не обессудьте, зеленого цвета.

Костя накупил специальной литературы по педиатрии. Вере заглядывать в нее он запретил — он сам, начитавшись, находил у своих детей признаки множества заболеваний. Поэтому Александра Ивановна по-прежнему была у них частым гостем, но теперь ей еще приходилось опровергать Костины диагнозы. Вера худела, но медленно, и все еще оставалась похожей, по словам Татьяны, на богиню плодородия. Веру мало заботила фигура, она не знала, где находится косметичка, носила по очереди те же два платья, что и во время беременности, закручивала волосы на затылке в примитивную улитку и делала “пионерский” маникюр-педикюр за две минуты. Но природная грация и оттренированные с детства манеры вставать, садиться, держать ровной спину, поворачивать голову, поднимать руки плавно и не болтать ими, как веревками, шагать изящно, а не переваливаться из стороны в сторону, сохранять спокойное, доброжелательное выражение лица — все это при полном небрежении к себе не позволило ей стать распустехой, в какую часто и невольно превращаются женщины после родов. У Веры не было свободной минуты, а если такая выдавалась — присела на диван, на кресло у телефона, — она засыпала мгновенно. Вера часто думала: еще поколение назад не было ни памперсов, ни автоматических стиральных машин, ни других удобных приспособлений — как женщины управлялись? Какое там книжку почитать, кино посмотреть, музыку послушать, знаниями блеснуть — мечтаешь только до подушки добраться. А еще какой-нибудь умник, вроде Вейнингера, будет обвинять женщин — в шахматы плохо играют, теорем и теорий не изобрели, картин гениальных не написали и романов не сочинили. Да любой мужчина на подобной монотонной работе превратится в ископаемое через две недели, а скорее всего, сопьется. На Костю после выходных, а ведь она старается занять его самым “интеллектуальным” трудом — погулять с детьми, отутюжить бельишко, еду приготовить, — смотреть тяжко.

Как-то она поделилась своими мыслями с мужем. И он с ней полностью согласился.

— Мужчины и женщины отличаются не только внешне, — говорил Костя, — но и строением мозга, психической организацией. Мужчина, конечно, поднимет тяжесть, быстрее пробежит, выше прыгнет. Но монотонная, однообразная деятельность, требующая каждодневной выносливости, ему часто бывает не под силу. Если мужчина после многочасовых хождений по магазинам валится на диван, он не притворяется — он действительно израсходовал свои психические ресурсы. Тяжелые депрессии, кстати, чаще не у журналистов, актеров или политиков встречаются, а у тех, кто работает на конвейере. Женщины более ориентированы на внутренние переживания, поэтому легче переносят рутинную деятельность. Они медленнее воспринимают изменения окружающего мира, обдумывают поступки, а нам свойственно рубить сплеча, быстро дать в глаз в прямом и переносном смысле. Женщины лучше воспринимают цвета, запахи и, соответственно, наслаждаются ими — у мужчин развита часть мозга, отвечающая за агрессию, требующую выплеска эмоций. А как их выплеснуть, баюкая младенца или стирая белье?

— Костя, давай тебе купим боксерскую грушу? — предложила Вера.

— Испугалась? — рассмеялся он. — Знаешь, тут меня недавно окружили молодые люди с подписными листами в защиту чего-то, просили поставить свое имя и фамилию. Я их предупредил, что нерусский, и записался как Гомо Сапиенс. Так вот, как Гомо Сапиенс хочу сказать, что мое дело — бороться с природным диктатом инстинктов, и, чтобы продемонстрировать свои успехи, пойду отутюжу распашонки и помою посуду.

Как Анна и обещала, в три месяца с младенцами произошли качественные изменения — они вдруг окрепли, уверенно держали головки, улыбались, гукали, пытались переворачиваться.

— Представляешь, — говорила Анна, — раньше, когда детям исполнялось три месяца, у матери заканчивался отпуск, и нужно было выходить на работу, а детей отдавать в ясли, если не было бабушек.

Вера не отдала бы своих маленьких в чужие руки даже перед угрозой смерти. Но она согласилась с Анной, что Косте не мешает развеяться — съездить на четыре дня в Токио на научную конференцию. Его опасения, что он-де не справится с обязанностями отца семейства, обернулись излишним рвением. Анна и Вера не знали о его страхах, но видели, что Костя постоянно находится в каком-то нервном напряжении. Он и в Японию ехать поначалу отказался, уступил только после настойчивых уговоров жены и обещания Анны прислать на время его отсутствия няню.

Няней оказалась Дарья. Веру ее появление не обрадовало — третий ребенок в нагрузку. Но Анна ее успокоила:

— Она не будет тебе обузой. Во-первых, Дашка уже ухаживала за братиком. Во-вторых, девочки в ее возрасте — отличные няньки на короткий период. Нас в детстве отправляли к соседям и родственникам помогать ухаживать за младенцами. И мы с удовольствием возились с ними. Отличная школа для будущей женщины.

В самом деле, Дарья оказалась замечательной помощницей. Она бралась за любую работу с энтузиазмом, которого хватило как раз на четыре дня. Для Дарьи это была своего рода игра в дочки-матери, но с настоящими детьми, их купанием, пеленанием, кормлением. Масса атрибутов: распашонки, ползунки, чепчики, бутылочки, соски, кремы, присыпки, игрушки, прогулочная коляска — все это ее восхищало. Вера должна была признать, что управляться с детьми вместе с веселой девочкой-подростком было проще, чем с ответственным сосредоточенным мужем. За Дашкиной игрой и азартом — Вера видела — пробивались самые настоящие ростки природной женской тяги к детям и материнству.

Анна приехала за дочерью в день, когда вернулся Костя. Дарье еще не надоели заботы няньки, и она договаривалась, что на каникулах или в выходные будет приезжать к Нате и Нике. Косте, который отоспался во время длинных перелетов туда и обратно, сменил обстановку, погрузился в профессиональные проблемы, командировка пошла на пользу. Он расслабился, встряхнулся и стал почти похож на себя бездетного. За время его отсутствия с женой и детьми ничего страшного не произошло — и это добавило ему хорошего самочувствия.

За ужином Костя рассказывал о Японии, а Анна думала о том, что он и Вера, которая столько знает о латиноамериканской культуре, умеют донести собственные впечатления, поделиться ими в забавном и интересном рассказе. Она же столько стран посетила, а ни детям, ни друзьям, ни Суслику — ничего не рассказывает: не умеет.

Костя подмечал интересные детали, мелочи вроде зонтиков, которые японцы оставляют в разных местах для общего пользования. Случился дождь — берешь в магазине с особой подставки зонтик, дождь кончился — зашел в другой магазин, оставил его там. Или страсть японцев к упаковкам, которая значит не меньше, если не больше, чем сам подарок.

— А сами японцы? — спросила Вера. — Какое впечатление они на тебя произвели?

— Вежливые, постоянно кланяющиеся, пристрастные к малым формам, деталям, нюансам. В глубине души упрямые до жесткости. Нет, пожалуй, я скачусь до характеристик, почерпнутых в литературе. Из личных впечатлений, — Костя на секунду задумался, — скорее всего, самое удивительное — это их приверженность к классификации людей по группам крови. Нечто вроде астрологии. С научной точки зрения и то и другое — полнейшая белиберда. Было проведено множество исследований, которые точно установили — группа крови не определяет никакие другие физиологические особенности организма, и уж тем более его психику. Но, как водится, голоса ученых тонут в громком хоре фальсификаторов. Если японец в беседе спросит вас о вашей группе крови, а вы пожмете плечами, мол, не знаю, — это будет крайняя степень невежливости, как будто вы имя свое отказались назвать. На дальнейшем знакомстве можно смело ставить крест.

— Мама, — Дарья давно ждала момента, чтобы вклиниться в монолог дяди Кости, — а у меня какая группа?

— Вторая, — ответила Анна.

Дарья принялась уговаривать дядю Костю, чтобы он все рассказал о ее характере. Костя достал брошюрку на английском языке и, насмешливо улыбаясь, перевел:

— Вторая группа, или “А” по их маркировке. Это сильные целеустремленные личности. В душе лидеры, энтузиасты, оптимисты, во всех областях деловые люди.

— Все совпадает, — осталась довольной Дарья. — А у тебя, мама?

— Первая, — сказала Анна.

— Первая, или “О”, — переводил Костя, — цельные натуры, любящие порядок и организованность, уделяющие внимание мелочам и деталям, трудолюбивые и усердные, спокойные и аккуратные, во многом идеалистичные.

— Подходит, — согласилась Анна.

— Теперь тетя Вера, — потребовала Дарья.

— Третья группа, или “В”, — кивнул Костя, — дипломатичные в отношениях, рациональные в поступках, легко обучаемые, обладают образным богатым воображением.

— Ну все точно, — воскликнула Даша, хотя и не все поняла в сказанном.

— Остался ты, Костя, — улыбнулась Вера, — что там про четвертую группу?

— Четвертая группа, или “АВ”, — для нее характерна гибкость, но горячность и необузданность, творчество и созидательность, высокая способность к концентрации внимания, нешаблонность в поступках.

— Вот так! Видите? — Дарья в восхищении захлопала в ладоши. — А вы, дядя Костя, говорите!

— Ой, — Костя, подражая ей, тоже всплеснул руками, — я нечаянно перепутал! То, что про тебя, Дашенька, я прочитал твоей маме. Маме — про тетю Веру. Себе — про собственную жену, а ей — про ее подругу.

— Нечестно! — завопила Дарья. — Я так ничего не помню!

— И не надо, — успокоил ее Костя, — все равно совпадет. Ты у нас лидер? Лидер. А мама твоя лидер? Тоже лидер. А какой лидер тетя Вера — ты мне на слово поверь. И я не лыком шит. Дашенька, человек должен изучать себя сам, а не пользоваться шпаргалками на уроках жизни. Иначе он станет двоечником. Один древний философ очень мудро призывал: познай самого себя!

— А другой добавил: но никому потом не рассказывай, — вставила Вера. — Дарья, ты кем хочешь стать?

— Я бы хотела такую работу, чтобы поменьше делать, но много получать.

— Вот я и говорю! — Костя подмигнул ей. — Чтобы ничего не делать, Дашенька, надо очень много учиться.

— Золотые слова, — поднялась Анна, — я институт не окончила и теперь работаю как каторжная. Вам пора детей кормить, а нам домой отправляться. Хорошо у вас, ребята, но Кирюша там у нас оставлен на Ирину.

“А Сусликов, — подумала она про себя, — уже, наверное, сгрыз от ярости телефон. Неделю не виделись”.

Глава 8.

У Игоря Самойлова была квартира на Кутузовском проспекте и загородный коттедж под Москвой. Коттедж Татьяна не любила — его строили под присмотром первой жены Игоря, отделывали модные дизайнеры, и громадный дом с холодным строгим интерьером, с преобладанием фиолетовых и голубоватых тонов, абстрактной живописью и странными скульптурами навевал на нее тоску. А квартиру Игорь приобрел, когда только стал богатеть, и она своей роскошью восхищала Татьяну. Ей не приходило в голову, что обилие бронзовых светильников, зеркал в тяжелых рамах, золото обоев, красный бархат штор и мебельной обивки напоминали убранство публичного дома. Татьяна в публичных домах не бывала, а после ее донецких апартаментов это был просто музей. Анна свои квартиры давно не ремонтировала и лишь по мере необходимости латала дыры или покупала мебель и бытовую технику. Вера с Костей жили довольно скромно. И только Игорь — богато и роскошно. Татьяна бродила по его квартире и чувствовала себя принцессой в королевском замке. Будь Татьянина воля, она бы никогда отсюда не выходила. Но волю требовалось призвать для осуществления задуманного плана.

По мнению Татьяны, увлечения Игоря моделями и актрисками, о которых поведала Анна, вовсе не соответствовали его истинным устремлениям. Ему нужна была женщина-мама — настоящая опора и крепкий тыл. Татьяне не приходилось притворяться, чтобы изображать из себя верную подругу, — она таковой и была. Единственное, что она скрывала от Игоря, — это свой страх потерять его и, соответственно, пережить крушение матримониальных планов. Игорь работал на износ, но когда приходил вечером домой, уставший и одновременно возбужденный какими-то планами и проектами, его без упреков и обид — ну почему так поздно?! — ждала веселая Татьяна, которая ставила перед ним тазик с горячей водой, опускала туда его ноги, а потом массировала их с ментоловым кремом. И он оживал — для легкого ужина, легкой беседы и легкой любви. Таня спрашивала его о делах, но только о тех, о которых ему самому хотелось говорить. И постепенно Игорь стал делиться с ней и советоваться. Большей частью их разговоры касались человеческих качеств и характеров компаньонов и партнеров Игоря. К его удивлению, Татьяна проявила завидные знания человеческой натуры. И несколько раз, поступив, как она советовала, а не как сам собирался, он добивался успеха. Если после банкета или ужина он приходил изрядно навеселе, она не обижалась, напротив, подшучивала над его плохой координацией движений и бессвязной речью. А утром мягко, но настойчиво пресекала попытки увильнуть от обязательной программы — горячий душ, двухкилометровая пробежка на тренажере, холодный душ, стакан апельсинового сока, чашка кофе. С похмелья отменялись только упражнения со штангой. Татьяна не стремилась показываться с ним в обществе, а он не настаивал на этом. Она благодарила его за подарки, но одинаково тепло — за серьги с бриллиантами и коробку конфет. Она ничего не просила для себя, но деликатно указывала на то, что необходимо ему, — поменять одеколон на более мягкий, купить новый летний костюм, подстричь волосики в носу и ногти на руках, заменить галстук. Игорь не замечал ее присутствия, когда был занят делами, и она всегда оказывалась под рукой, если ему что-то требовалось. У Татьяны кончалось время, а для решающего штурма все не выпадал нужный момент — Игорь приходил слишком поздно и выжатый как лимон. Татьяна тянула до последнего. С тоской и болью в сердце она заказала билет в Донецк на понедельник. Оставалось два дня — суббота и воскресенье. Судьба смилостивилась над ней — Игорь обещал прийти в субботу не позже девяти вечера.

Декорации для кульминационной сцены Таня подсмотрела в каком-то кинофильме. Она купила три дюжины свечей в подсвечниках разной формы. Большинство свечек утопали в специальных стаканчиках. В гостиной она передвинула легкую мебель и по всей комнате, на разных уровнях расставила свечи, а когда зажгла их, комната стала походить не то на церковь, не то на обрядовый зал сатанистов.

— Ого! — поразился Игорь, увидев все это великолепие. — По ком поминки?

— Типун тебе на язык! — весело отмахнулась Татьяна.

Ее трясло, но она постаралась перевести волнение в шаловливую веселость.

— Прошу за стол, — пригласила Таня и первая уселась на пол у низкого столика.

По контрасту с романтическим антуражем блюда она приготовила самые пролетарские — молодую картошку с укропом, малосольные огурчики, селедку с луком, квашеную капусту и маринованные грибы. Из напитков — водка в запотевшем графинчике.

— Так что мы празднуем? — Игорь присел напротив.

— Мой отъезд, — небрежно сказала Таня. Словно не замечая, как Игорь сразу напрягся, она наколола на вилку грибочек и вставила вилку ему в одну руку, налила водку в рюмку и дала ему в другую руку. Вести беседы с ненакормленным мужиком — грубая тактическая ошибка. Таня налила себе и чокнулась с Игорем.

— Хай воны все здохнуть! — сказала она тост по-украински.

— Кто? — поинтересовался Игорь, прежде чем выпить.

— Твои враги. — Татьяна лихо опрокинула в рот водку. — Ешь, картошка остывает. Огурчики я сама солила, хрустят аж потрескивают. У тебя еще банка таких в холодильнике стоит. Давай я тебе капустки положу с тмином, как ты любишь.

Какое-то время Игорь сосредоточенно жевал, потом разлил водку по рюмкам.

— Почему ты решила уехать? — спросил он.

— Это не я. — Татьяна с готовностью подняла рюмку и чокнулась с ним. — Это Министерство образования решило начинать учебный год с первого сентября. Выпьем за моих оболтусов, в юные головы которых я буду вбивать знание русской грамматики.

— И когда ты собираешь отбыть в свой Мариуполь?

— В Донецк, город боевой и трудовой славы. В понедельник.

— Татьяна, не дури! — Игорь взял ее за руку. — На кой черт, тебе сдался Донецк и неграмотные оболтусы? Разве тебе здесь плохо?

— Мне здесь замечательно! — Татьяна похлопала его по руке и высвободила свою. — Игорек, не порть вечер! Ешь, пожалуйста. У нас еще десерт, ни за что не догадаешься какой.

— Да не хочу я есть. — Игорь швырнул вилку на стол.

— Тогда давай выпьем! — быстро нашлась Татьяна. — Напьемся в стельку. Только нужно заранее договориться, кто свечи гасит. Или будем буйствовать — вызовем пожарных, пусть они их зальют пеной.

— От шампанского, — буркнул Игорь. — Таня, я не хочу, чтобы ты уезжала!

Она пожала плечами — не могу ничего сделать.

— Что ты пожимаешь плечами? Что есть в этом Муходранске такого, что заставляет тебя уехать?

— Игорь! — Она опустила глаза, приближался самый сложный момент разговора. — Игорь, мне очень хорошо с тобой. Но у меня есть своя жизнь, и я должна ею жить.

— А я в твою жизнь не вписываюсь?

— Ты! — Татьяна широко улыбнулась, развела в восхищении руки, а потом прижала их к груди. — Ты — мои чудные каникулы!

— А чтобы стать твоими буднями, я должен на тебе жениться? — усмехнулся Игорь.

О, какая нехорошая усмешка! Татьяна внутренне сжалась, но заставила себя снова улыбнуться.

— Ни в коем случае! — Она отрицательно покачала головой, словно он предложил ей что-то неприличное.

Игорь никогда не оценит того, что само плывет ему в руки, и не принимает решений под чужим давлением. Он — борец, ему нужно выдрать желаемое, тогда оно будет представлять для него ценность. До сегодняшнего дня Татьяна была безделицей из потока, а теперь нужно за короткое время показать свою большую значимость. Заставить его страдать и сражаться за нее.

— Ничего не понимаю, — обиженно проговорил Игорь. — Ты уезжаешь, бросаешь меня и при этом веселишься.

— От горя, милый, от горя. — Она шутливо гримасничала. — Разве ты не видишь смех сквозь слезы? Ой, извини — слезы сквозь смех.

— Я вижу, что совершенно тебя не знал.

— А вот это неправда! — Татьяна резко переменила тон и сказала абсолютно серьезно: — С тобой я была самой настоящей. Может быть, впервые в жизни была самой собой.

— И где же логика? Тебе хорошо со мной, мне хорошо с тобой — какого лешего все менять?

— Неужели ты не понимаешь? Я здесь залетная птица, а гнездо мое за сотни километров и на другом дереве.

— Ладно, давай поженимся.

Это не победа. Это уступка раздосадованного ребенка, который согласился сделать домашнее задание в обмен на прогулку. Или разведка боем — не ведешь ли ты, голубушка, свою игру? Веду, но ты об этом не догадаешься.

— Игорь, — поморщилась Татьяна, — давай не будем об этом даже говорить.

— Почему, интересно?

— Потому что десерт стынет. — Татьяна снова дурачилась. — Ты так и не догадался, а я запекла яблоки с орехами и медом.

— К черту твои яблоки! — гаркнул Игорь. — И включи свет! Я чувствую себя как на похоронах.

— Конечно, милый. — Татьяна не обратила внимание на его крик и пододвинула к себе телефон. — Как позвонить в пожарную?

— Пойдем на кухню. — Он резко встал, схватил ее за плечи, поднял и потащил из комнаты. — Я хочу полной ясности! — потребовал он на светлой кухне.

— А я хочу чаю! — заявила Татьяна. — Водки не дают, так хоть чаю напиться.

Ее несло, куражило, потому что она почувствовала на своей стороне легкий перевес. Только не перегнуть палку, не передавить, не демонстрировать свою вдруг обнаружившуюся власть над ним.

— Перестань дурачиться! грозно прошипел Игорь. — Сейчас я сниму с тебя штаны и выпорю как капризную девчонку.

Татьяна села на краешек стула и смиренно зажала ладони между колен. В самом деле как провинившаяся девочка.

— Спрашивайте, товарищ прокурор, — кивнула она. — Подсудимая для дачи показаний готова.

— Ты! Ты как ко мне относишься?

— Люблю всем сердцем, — быстро ответила Таня.

— А замуж не хочешь?

— Не хочу.

— Почему?

— Я уже немножко двадцать лет замужем.

— Ну и что? Разойдешься.

— Хорошо. Слушаюсь. Прямо сейчас разойдусь.

— Танька! — Игорь стукнул ладонью по столу.

— Молчу!

— Ни в какой Донецк ты не поедешь!

— Да, поняла. Билет сжевать и проглотить?

— Все! Ты меня довела. — Игорь поднялся и стал вынимать ремень из брюк. — Снимай трусы! Я тебе покажу угольные копи!

Татьяна рванула в спальню, запрыгнула под одеяло и заверещала:

— Сам тоже снимай! Так нечестно!

Они лежали обнявшись в кровати и тихо разговаривали.

— Я в самом деле не хочу, чтобы ты уезжала, Танюшка.

— Игорек, ну разве тебе такая жена нужна. Во-первых, я не молода, во-вторых, по характеру скорее боевая подруга и товарищ…

— В-третьих, — перебил ее Игорь, — в тебе задавлена куртизанка, каких свет не видел. Не ври мне, все бабы хотят замуж.

— Правильно, — согласилась Таня, — кто спорит.

— Тогда объясни мне, что происходит. Я три часа уговариваю женщину выйти за меня замуж, а она выкобенивается.

“Но ты не сказал, что любишь меня, — едва не вырвалось у Татьяны. — Что не можешь без меня жить. Что я самая лучшая и ты искал меня долгие годы”.

— Игорь, зачем я тебе нужна? — Татьяна попыталась зайти с другой стороны и подтолкнуть его на объяснение.

— Мне с тобой лучше, чем без тебя. Кажется, впервые в жизни у меня появляется нечто похожее на дом и семью. Знаешь, чтобы чего-то добиться в бизнесе, нужно много знать, многому научиться. Например, математике — теории рисков и теории игр — и прорешать много задач. И есть такая задача про двух преступников. Назовем их А и В. Они сидят в разных камерах за одно и то же преступление. Если ни один из них не признается, их посадят на год за ношение оружия. Но если признается А, то за содействие следствию он получит два года, а В посидят на десять лет. Соответственно наоборот: признается только В — получит два года, А загремит на полную катушку. Признаются оба — оба получат уже по пять лет. Как им поступить, чтобы по возможности максимально себя застраховать? Получается, что наименьший риск, хоть и без свободы, — обоим признаваться. Понимаешь, что я имею в виду?

Преступники за решеткой — очень поэтичное признание в любви. Но может быть, она и не права, требуя от Игоря пылких объяснений? Сейчас — нет. Он еще вчера не помышлял о женитьбе. Не надо форсировать событий. Она еще услышит самые замечательные слова. Он у нее по стенкам будет бегать от радости. Или напротив — тихо скулить от удовольствия. Она добьется. Она этому жизнь посвятит.

— Можно я подумаю? — попросила Татьяна.

— Можно, — позволил Игорь, поднимаясь, — пока я схожу за шампанским.

“Если он отпустит меня в Донецк, — загадала Татьяна, — я проиграла, если не отпустит — выиграла”.

Игорь подал ей фужер с шампанским и потянулся своим, чтобы чокнуться. Татьяна отвела руку.

— Игорь, я думаю, — затараторила она, — что мне нужно съездить домой и хорошенько все обдумать.

— Отныне думать, — он свободной рукой сам притянул ее фужер и чокнулся — в твои обязанности, невеста, не входит. Твое дело следить за чистотой моих кальсон.

Татьяна приехала к Анне в понедельник утром.

— Ты вещи собрала? — набросилась на нее Анна. — Подарки купила? Три часа до самолета. Совсем свихнулась на сексуальных забавах.

— Ань, я никуда не еду. Сестричка, я замуж выхожу.

— За кого? — не поняла Анна.

— За Президента России, — рассмеялась Таня. — За Игоря Самойлова, конечно.

Анна в изумлении закрыла рот ладонями, сокрушенно покачала головой и сквозь пальцы пробормотала:

— А Игорь об этом знает?

— Естественно! — Татьяна кокетливо повела плечами и откинула волосы со лба. — Идея как раз принадлежит ему.

— Не ври!

— Поверь, — Татьяна весело хохотнула, — я долго сопротивлялась. Но он проявил настойчивость танка, помноженного на носорога. Я сдалась.

— Поклянись!

— Честное пионерское. — Татьяна перекрестилась.

— Танька, дура! Что ты творишь! Игорь — это не Вася, это не фунт изюма!

— Это… — Таня в восхищении возвела руки. — Это — тонна изюма! Это — сплошной изюм! Как я счастлива, ты себе не представляешь!

В Анне боролись противоречивые чувства: страх за сестру, радость за нее, обида, зависть, восторг и полнейшая растерянность. Победил страх.

— Я этого подлеца задушу! — воскликнула она. — Он тебе заморочил голову, коллекционер чертов, подлый совратитель! Я ему покажу! Где он? В банке? — Анна бросилась к телефону. — Самойлов! — заорала она в трубку. — Кто тебе позволил над моей родной сестрой издеваться?

— Ань, — раздался в телефоне спокойный голос Игоря, — я вот думаю: у вас все в роду с придурью или есть исключения? Сначала одна не хочет выходить замуж за перспективного миллионера в расцвете сил, потом другая устраивает истерики.

— Не хочет? — переспросила Анна и посмотрела на сестру.

— Очень хочу, — сказала Татьяна шепотом и приложила палец к губам.

— Игорь, знай! — угрожающе заговорила Анна. — Я сестру в обиду не дам!

— Алло, родственница, охолони! Татьяна уже большая девочка и в няньках не нуждается. А если ты будешь сбивать ее с истинного пути, то я тебе башку сверну! Поняла?

Его жесткость и грубость не обидели Анну, а, напротив, немного успокоили.

— Игорь, скажи, ты ее действительно любишь? — спросила она уже обычным тоном.

— Безумно. Все, мне некогда. Пока! Анна медленно положила трубку.

— Что он сказал? — теребила ее за рукав халата Татьяна. — Что он сказал? Любит?

— Безумно, — растерянно повторила Анна.

— Та-та, та-та-та-та. — Татьяна закружила по комнате в отчаянной лезгинке.

Анна смотрела на нее, моргала глазами, приходя в себя, потом проговорила:

— Кажется, я рада за тебя.

Анна опаздывала на работу, но не уходила, потому что ошеломляющая новость требовала внятных подробностей. Они проводили детей в школу и разговаривали. Анна заставила сестру в деталях рассказать ход их романа, что Татьяна и сделала с удовольствием. Потом стали обсуждать главную проблему — как сообщить Васе и Володе. К удивлению Анны, сестру более волновал муж, чем сын.

— Видишь ли, — объясняла Татьяна, — взрослый сын — это совсем не маленький мальчик вроде Кирюши. У Володи своя жизнь, молодая, интересная. Он, конечно, меня любит, и я его люблю безумно. Но я должна все время бить себя по рукам и не лезть к нему со своим вниманием и заботами. Они его раздражают, и это понятно. Я нужна ему, когда он заболевает и снова как бы становится маленьким и беспомощным. Я была бы ему нужна, если бы у него был ребенок, с которым нужно сидеть. А сейчас ему хочется, чтобы я была жива, здорова и находилась на некотором расстоянии — не докучала вопросами, не надоедала с советами и суждениями. Вначале было очень трудно понять, что мой сын — наполовину отрезанный ломоть, но я себя заставила жить так, как надо ему, а не мне. Поэтому я, хотя и не жду его восторгов по поводу нашего развода и моего нового замужества, верю, что Володя быстро свыкнется с этим. У него, — усмехнулась Татьяна, — уже есть опыт переживания моих заскоков. Кроме того, он ждет перевода в Москву, а здесь у него своих проблем будет достаточно. Другое дело — Вася. Ведь он тоже готовится к переезду.

Поскольку Игорь был решительно против поездки Татьяны в Донецк, оставалось два варианта — телефонный разговор или письмо. И то и другое; унижало Василия; он не заслуживал, чтобы его бросали вот так, даже не снизойдя до личного общения. По мысли Игоря, в Донецк должен был отправиться юрист с Татьяниным заявлением о разводе, дать бывшему мужу отступного или какими-то другими путями быстро решить эту проблему.

— Хорошо быть богатеньким, — хмыкнула Анна.

— На себя посмотри, — парировала Татьяна. Она, пока Анна одевалась, позвонила Вере и сообщила радостную весть. Анна забрала трубку:

— Вер, ты представляешь, что она творит?

— По-моему, все замечательно, — сказала Вера. — Я очень рада за Танюшу. Они будут прекрасной парой.

— Ты это серьезно?

— Абсолютно! — убежденно подтвердила Вера.

— Тогда я единственная, кто ничего не понимает в жизни, — заключила Анна.

— Просто, Анечка, ты очень ответственная.

Вера предложила всем собраться у них вечером — отметить помолвку, Татьяна поехала к ней помогать с ужином.

Глава 9.

Костя познакомился с Игорем на собственном бракосочетании, где Игорь, по выбору Веры, неожиданно оказался свидетелем со стороны жениха. То, что Вера относилась к Игорю с симпатией, не вызывало у Кости восторга. Да и человек подобного типа — балагур, весельчак и в то же время хитрый, жесткий делец — вряд ли мог стать Костиным другом. И вот теперь Игорь женится на сестре Анны Самойловой. Татьяна — симпатичная женщина, но, по слухам, насквозь больная. Странный брак. Костя без особого удовольствия узнал, что у них дома затевается пирушка. Его утешало только то соображение, что Вере с ее затворнической жизнью прием гостей пойдет на пользу. Но вечер прошел неожиданно интересно, главным образом потому, что Костя сам оказался в центре внимания. Прежде он никогда не был душой компании. Но тут, по словам Веры, отлично справился с развлечением гостей.

Игорь торжественно подарил Татьяне кольцо с бриллиантом и смешно рассказал, как Анна, подобно злой мачехе, пыталась разрушить их счастье. В пересказе Игоря трехминутный разговор вырос в получасовое пререкание. Татьяна с радостью отметила, что в его обращении с ней появились нотки собственника, грубоватого и властного.

Заговорили о тестировании. Нынче всякая уважающая себя контора имеет в штате психолога, и каждый кандидат на должность проходит специальные тесты.

— Надо бы и нам подобное завести? — спросила Анна Костю.

— Зачем? — ответил он вопросом на вопрос. — Тебе будет легче жить, если ты узнаешь, что твой проныра завхоз скрытый гомосексуалист?

— Илья Сергеевич? — поразилась Анна.

— Боже упаси! — спохватился Костя. — Это я просто для примера привел.

— У нас в банке менеджер по кадрам после какого-то теста с рисунками предложила уволить начальника охранной службы, — сказал Игорь. — Он козявку нарисовал, по которой психологи определили, что страха в нем многовато.

— Уволили? — заинтересовался Костя.

— Конечно, — кивнул Игорь, — с безопасностью не шутят.

— А раньше, — продолжал расспрашивать Костя, — этот человек как себя проявлял?

— Отлично. Бывший гэбист, служака, полковник. Думали — матерый волк, а он тараканов рисует.

— Так-так, — злорадно кивнул Костя, — значит, ты послужному списку полковника не поверил, а психологу поверил?

— А как, по-твоему, я должен был поступить?

— Проверить диплом у психолога.

Нынче сплошь и рядом, говорил Костя, люди без специального, базового образования — врачи, педагоги, кадровики — оканчивают двухмесячные или полугодовые курсы, хватают тесты в руки и начинают выносить приговоры.

Скорее всего, с бедным полковником проводили тест, при котором человека просят нарисовать несуществующее животное и дать ему имя. По идее, тест должен отразить подспудные бессознательные страхи. Но главное — правильно интерпретировать рисунок. Тот, кто интерпретирует, берет заключения из собственной головы, в которой тоже неизвестно что крутится. Чтобы правильно анализировать, надо усвоить массу знаний, прочитать кучу книг, редких по занудству. А он выхватывает из контекста якобы заключения и сыплет: нарисовал человек у зверя большие глаза — ах, у него хроническая тревожность, выбрал красный цвет — ах, терзается сексуальной озабоченностью. Если охранник нарисовал маленького страшного зверька — то это лучший вариант охранника. Не его надо гнать, а психолога.

— Разберемся, — кивнул Игорь. — Кстати, у меня в компьютере есть цветной тест Люшера. Я иногда забавляюсь. Все точно определяет.

— Правильно, — согласился Костя, — но что он определяет? Твое эмоциональное состояние в данный момент. Если ты с похмелья, с больной головой проспал важное заседание, то выберешь мрачные цвета — серый, коричневый, черный. Ставить тебе диагноз тревожной депрессии? А вечером ты выгодную сделку заключил — и поставишь на первое место желтенький и сиреневый цвета — типичный жизнерадостный, склонный к демонстративности субъект. Эти тесты хороши для определения сиюминутных состояний. Для кого они важны? Для космонавтов перед стартом, для спортсменов. Но судить по ним о профессиональной пригодности совершенно некорректно.

— Помнишь, — выступила Анна, — как Кирюшу в школе тестировали? Я к Косте тогда примчалась, — пояснила она остальным, — потому что сказали, что мой сын эпилептоид. Я в ужасе, жду, что у Кирюши начнутся эпилептические припадки, делаю ему энцефалограмму мозга. А оказываться, это слово — “эпилептоид” — означает, что он медлителен и склонен тщательно выполнять все задания.

— То, что творят подчас с детьми новоявленные гуру от психологии, — разгорячился Костя, — иначе как вредительством не назовешь. Профессиональная этика предписывает — разговаривай с пациентом на понятном ему языке. А эти дилетанты нахватались терминов и сыплют ими, чтобы показать свою значимость. Мне рассказали о случае, когда подростку в школе после тестирования прилюдно заявили, что он “тихий меланхолик”. Мгновенно этот безобидный термин стал прозвищем, мальчишка пытался покончить жизнь самоубийством. Или вот пример с Анной — на родительском собрании им поведали, что один ребенок элиптоид, другой невротик, третий шизоид. Полнейшее безобразие! Варвары! Никто не имеет права тестировать детей без согласия родителей! Ребятишки и родители оказываются беззащитными, заклейменными какой-нибудь дурой, которая вчера еще семечками торговала. Зачем это делать, скажите мне? После тестов дети станут лучше учиться или вести себя? Учитель внесет корректировку в свое поведение? Ничего подобного! Наоборот, теперь ему не нужно ломать голову, что делать с хулиганом Петровым, — у Петрова скрытая агрессия, направленная на взрослых, ввиду авторитарности отца в семье. Чушь собачья!

— Я думаю, — сказала Вера, — что, если бы Дашу протестировали, когда ей было пять лет и она отчаянно сквернословила и побиралась на улице, ее наверняка записали бы в будущие преступники.

— Значит, дело только в том, что детям ставят неправильные диагнозы? — спросила Таня. — Но на них можно не обращать внимание. Мы все любим тесты в периодике, отвечаем, подсчитываем баллы, но никто не относится к заключениям серьезно.

— Это совершенно разные вещи, — не согласился Костя. — Тесты в газетах и журналах — мелочь, развлечение, приятный забавный досуг. Пусть ребятишки и подростки в своих изданиях тоже на них отвечают — на здоровье. Но я говорил о диагнозах, о псевдоотклонениях, которые находят у детей. И даже если эти отклонения в самом деле есть, они составляют медицинскую тайну. А поскольку она касается ребенка, то это тайна вдвойне, если только бывает двойная тайна. В педиатрии есть принцип: ребенок — это не уменьшенный взрослый, это другой, растущий и изменяющийся организм.

— Я помню случай, который нам приводили на занятиях по хирургии, — поддержала его Анна. — У девочки был обширный ожог ног, требовалась пластика, взяли лоскут со спины. А когда пациентка выросла, рубец стянул кожу на спине, и грудь у нее оказалась под мышками.

— Можно провести прямую аналогию с детской психикой, — сказал Костя, — она меняется во времени, и куда направлены векторы движения, даже самые опытные специалисты подчас сказать не могут. Сколько есть родителей, которые были уверены, что у их чад такие-то такие характеры, что они вырастут, скажем, жадноватыми, вспыльчивыми и будут лидерами. А вырастает тихий застенчивый альтруист.

Костю волновало не только то, что детям вешают диагнозы, понятные только специалистам. Самое печальное, что вслед за диагнозом прописывают, с позволения сказать, лечение.

— Я наблюдаю всеобщее помешательство на фармакотерапии. Плохо ребенок учится — ему прописывают ноотропы для улучшения мозговой деятельности, боится учителя — пичкают транквилизаторами, хулиганит — сажают на стимуляторы, замкнулся в своих детских горестях — выпишут антидепрессанты. Ко мне приводят детей, которые сидят на таблетках годами. Такое впечатление, что все забыли о педагогических методах и теперь спорят только о том, какой препарат лучше. В итоге ответственность снимается и с врача, и с родителей, и самого ребенка — за все в ответе одни таблетки. Я, между прочим, не специалист по детской психиатрии, большинству отказываю, только когда знакомые родители очень просят, смотрю детей. Анна, я тебе давно предлагаю — давай открывать отделение детской психоневрологии!

— И за чем дело стало? Дети — это святое. Открывайте, — благословил Игорь. — Вписывайте расходы в бюджет следующего года — и вперед.

— Это давняя Костина мечта! — радостно воскликнула Вера.

Чтобы отвлечь гостей от грустных и серьезных тем и немного их развеселить, Костя рассказал о недавнем исследовании канадских ученых. Группа детских психиатров опубликовала работу, в которой анализировались психические расстройства героев книжки о Винни Пухе. У самого Винни обнаружен целый букет душевных недугов: синдром гиперактивности и дефицита внимания, симптомы навязчивости, которые проявляются в повторении считалок и ненасытной жажде меда, импульсивность поведения — плохо продумал свое превращение в тучку — и даже болезнь Туретта — своего рода словесные тики, ведь медвежонок постоянно сочиняет короткие стихотворения, твердит их и быстро забывает. Пятачок страдает тревожным расстройством: вечно чего-то боится, переживает по пустякам и пытается все предусмотреть. У ослика Иа эндогенная депрессия — постоянно мрачное настроение и негативизм без видимых на то причин.

Если продолжить этот ряд и вспомнить других любимых детских героев, то все они попадают под разряд душевнобольных. У Карлсона периоды бурной активности, самоутверждения и самовосхваления сменяются периодами хандры — явная истерия и маниакально-депрессивный психоз. И вообще это тип с опасным антисоциальным поведением — хамит всем направо и налево, не признает никаких авторитетов и правил. Его место в сумасшедшем доме. Малыш под его влиянием совершает поступки опасные для жизни, например, ходит по крышам. Сам Малыш страдает от изоляции и нечуткости окружающих и вот-вот впадет в острый психоз.

В русских сказках картина не краше. Илья Муромец тридцать лет не показывался народу. Следовательно, у него была агорафобия — отказ от любой деятельности и нежелание покидать насиженное место. В “Сказке о мертвой царевне” мы сталкиваемся с типичным случаем нарциссического расстройства. Царица днями не расстается с зеркальцем и даже ведет с ним беседы.

— Попади все они нам сегодня в руки, — подвел итог Костя, — уж мы их подлечили бы!

— Да к вам любой попади в руки, — Игорь слушал его весь вечер и делал свои выводы, — на пилюлях разорите. Нет уж! Мы лучше свои стрессы будем снимать традиционными способами: банькой, водкой и…

— И чтением хороших книг! — перебила Татьяна, и все рассмеялись ее готовности облагородить рецепты Игоря.

— На самом деле, — примирительно проговорила Вера, — мир полон прекрасных людей, взрослых и маленьких.

— И у всех свои заскоки, — добавила Анна.

— Но самые большие у психологов и психиатров, — сказал Игорь.

— Они как те герои-врачи, — пафосно изрекла Татьяна, — которые ставили на себе эксперименты и прививали себе чуму.

— И до сих пор не вылечились, — подхватил Игорь.

— Их близкие, — вставила Вера.

— Сдаюсь! — Костя поднял руки. — Приятно увидеть, что семя разума, которое ты пытался посеять в головах неразумных, попало на асфальт.

Улыбаясь, он слушал, как гости веселятся, подшучивая над врачами. И рассказал старый, но хороший анекдот на тему. Иисус Христос, раздосадованный тем, как плохо на Земле выполняют свои обязанности врачи, спустился, надел белый халат и стал сам вести прием больных. В его кабинет на инвалидной коляске въехал человек.

— Чего ты хочешь? — спросил Иисус.

— Как — чего? — возмутился больной. — Я всю жизнь прикован к этому креслу. Я хочу ходить!

— Так встань и иди! — изрек Иисус. Больной встал и на своих ногах вышел из кабинета.

— Как вам новый доктор? — спросили его в очереди.

— Такой же, как все, — ответил человек, — даже не осмотрел.

Глава 10.

Утром Анна в дверях отдавала последние распоряжения детям, когда приехала сестра. Татьяна хотела в ее присутствии позвонить Василию. А еще лучше — закинула она удочку, — чтобы с Васей сначала поговорила сама Анна, подготовила его.

— Вот уж нет! — отказалась Анна. — Ты человеку жизнь испортила, а хочешь за меня спрятаться. Сама кашу заварила — сама и расхлебывай. Мне на работу пора.

Галина Ивановна вышла из соседней квартиры:

— Ты бы заглянула к Юре, что-то он плохо выглядит.

Анна с досадой посмотрела на часы, не снимая плаща, с сумочкой в руках вошла в квартиру мужа.

Муж лежал в постели, с утра еще не вставал. Полное рыхлое лицо было нехорошего бледно-серого оттенка. Неожиданно Юру сотряс спазм рвоты, изо рта потекла жижа. Ирина стояла рядом. Анна подскочила к кровати, приподняла его голову, чтобы не захлебнулся. Ирина аккуратно свернула салфетку, вытерла Юре рот. Она действовала так спокойно и четко, словно занималась привычным делом. Анна в ужасе воскликнула:

— Ира! Он без сознания!

Схватила мужа за руку — пульс нитевидный, еле прослушивается.

— Ира! Нашатырь! Манометр! У него было высокое давление?

Ирина медленно двинулась к шкафчику, где лежал аппарат для измерения давления, открыла дверцу. Анна опередила ее, оттолкнула, схватила манометр.

— Вызывай “скорую”! — крикнула она. Ирина не двигалась, впала в шок, стояла в углу и смотрела на Юру печальными глазами.

От волнения Анна ничего не слышала в фонендоскопе. Пульс она тоже не находила.

— Ира! Что ты стоишь? Что делать? Ира молча пожала плечами.

Анна бросилась в свою квартиру:

— Таня! Скорее “скорую”! Галина Ивановна, где лекарства, которые остались от свекрови?

— Так все убрала, — засуетилась Галина Ивановна, — ведь дети залезть могут. В коробке на антресолях.

Анна притащила стремянку, полезла по ступенькам.

— Аня? — испуганно спрашивала Татьяна. — Куда звонить? Кому “скорую”? По какому телефону?

— В наш центр. Юре. Он без сознания. Срочно реанимационную бригаду! Скорее, шевелись. Эта коробка? — спросила она Галину Ивановну. — А где шприцы? Что вводить? Камфору? Сколько кубиков? Что еще? Вспоминай! Анна заставила себя вспомнить названия лекарств и дозы. Только бы не ошибиться! На Ирку нет надежды.

Когда она влетела в квартиру, Ирина стояла около Юры и держала его за руку.

— Юра умер, — проговорила Ирина, — не дышит, сердце не бьется.

— Заткнись, идиотка! — заорала Анна. — Уйди! Помоги!

Анна пыталась стащить Юру на пол — на мягкой кровати не сделаешь массаж сердца. Но он был очень тяжел, а Ирина по-прежнему не выходила из ступора, не помогала. Снова стала в углу со скрещенными руками.

Прибежала Татьяна, они свалили наконец Юру на пол, Анна стала делать искусственное дыхание: развела Юрины руки в стороны, зажала ему нос, вдохнула в рот воздух, свела его руки на грудь, нажала, стараясь выдавить воздух, из легких. Еще раз. Так, теперь массаж. Анна положила ладони на область сердца и ритмично толкала.

— Триста двадцать пять, триста двадцать шесть, — считала она ритм.

Какой он полный! Не хватает сил! Она едва толкает заплывшую жиром грудную клетку. Анна быстро сбросила плащ, Забралась на Юру верхом.

— Ира! — толчок — возьми себя — толчок — в руки! — толчок — Ирочка! — толчок — готовь уколы!

Пот застилал глаза. Ирина молчала.

— Таня! — позвала Анна. — Видишь, как я делаю? Давай замени меня.

Вскочила, подбежала к столу. Нечем вскрыть ампулы. Стала ломать их пальцами, порезалась, потекла кровь. Стараясь унять дрожь, она набирала в шприцы раствор.

— Сильнее, Таня, сильнее, — оглянулась, — не бойся, сильнее!

В вену ей не попасть, будет колоть в мышцу. Татьяна уже выбилась из сил, волосы прилипли к мокрому лбу.

— Все, молодец, теперь снова я. — Анна положила руки Юре на грудь. — Триста двадцать пять, триста двадцать шесть…

Они сменялись несколько раз. Ни пульса, ни легкого удара сердца у Юры не прослушивалось. Анна уже не считала ритм, она толкала его замершее сердце и заклинала:

— Юрочка! Не уходи! Родной мой! Не бросай меня! Юра! Я спасу тебя! Один раз! Я уже! Спасла тебя! Юра! Очнись! Ну, сердце! Бейся! Умоляю! Бейся!

Татьяна сидела рядом на полу, размазывала по лицу пот и слезы, молилась:

— Господи, помоги!

Когда врачи и сестры “скорой” с чемоданчиками аппаратуры вошли в комнату, к ним шагнула Ирина:

— Я врач. Он мертв уже двадцать пять минут.

— Нет! — закричала Анна. — Сделайте что-нибудь! Прямой массаж — что угодно, но сделайте! Это мой муж! Он должен жить!

— Всем выйти! — приказал реаниматолог. — Раскладывай, — велел он сестре. — Откуда кровь? — показал на Аннины руки.

— Не важно, ампулы. Вы его спасете?

— Анна Сергеевна, я приказываю вам выйти! — повторил врач. — Вы все сделали правильно, не мешайте работать!

Он приказывает. В обычной ситуации он слово лишнее боится сказать директору клиники. Молодец! Правильно! Он хороший врач.

Они стояли в коридорчике за дверью, и Анна твердила:

— Он очень хороший врач. Не помню, как его зовут, но очень хороший врач. Он спасет Юру.

Они прислушивались к звукам за дверью. Трижды раздались короткие команды: “Отойти! Разряд!” Юрино сердце пытались запустить с помощью дефибриллятора, который стрелял мощным электрическим разрядом. Потом наступила тишина.

Реаниматолог вышел в коридор. Анна уже знала, но все-таки подняла на него глаза.

— Анна Сергеевна, примите наши соболезнования, — сказал врач.

Он еще что-то говорил, объяснял Ирине проделанное, удивился ее реакции — усмешке, в ответ на слова, что мозг, столько времени остававшийся без питания, уже никогда бы не был нормальным. Анна не слушала. Она вошла в комнату.

Игрушки. Так много игрушек. Яркие машинки, паровозики, железная дорога. Юра по-прежнему лежал на полу, с него снимали проводочки на присосках. Шприц с толстой длинной иглой — делали прямой укол в сердце. Все! Не уберегла.

— Давайте положим его на кровать, — сказала Анна. — Вот так. И укроем. Таня, проводи врачей. Да, до свидания. Спасибо.

В первый раз, когда Юра умирал у нее на глазах, она впала в ступор — в такой, как сейчас Ирина. Тогда обошлось. Во второй раз он умер по-настоящему. И Анну обуяла нервная потребность, в какой-то деятельности. Ждали перевозку, которая должна была отвезти Юру в морг.

— Что же они все не едут? — спрашивала Анна.

Она ходила из квартиры в квартиру, что-то переставляла, брала в руки и бросала. Татьяна позвонила Косте и Игорю. Они приехали почти одновременно.

— Анечка, сделать тебе укол? — спросил Костя.

— Что ты! Какой укол? — удивилась она. — Совсем памяти нет. Что-то должна сделать, а не могу вспомнить.

Она опять стала бродить по квартире.

— Принеси водки, — попросил Игорь Татьяну.

Он сидел на диване в гостиной, одетый в дорогой костюм и белоснежную рубашку, полчаса назад решавший проблемы финансовой политики страны, а сейчас даже не злой от беспомощности, а растерянный от полнейшей невозможности облегчить чужое горе. Что же этой бабе, Анне, так не везет? Что же все лупит и лупит ее по башке?

Разлили водку, но никто не смог выпить. Молча поставили рюмки на стол. Костя пошел проведать Ирину.

— Вам нужна помощь? — спросил он ее.

— Нет, благодарю.

Она сидела около мертвого Юры и тихо гладила его по плечу.

Костя нахмурился, внимательно посмотрел на нее:

— Ирина, я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Но он не успел ничего спросить — прибежала Татьяна:

— Костя! Скорее! Там Анна!

Взрыв вызвали слова Игоря. Он задумчиво крутил полную рюмку в руках и проговорил словно сам себе:

— Мой друг Юрка Самойлов умер.

Анна задержала свое метание, прислушалась, а потом, протяжно закричав, бросилась в комнату Луизы Ивановны.

Это был не плач, не рыдания — вой, стоны, причитания, выкрики неслись из-за двери. Костя никого не пускал в комнату и сам не входил.

— Черт подери! — Пунцовый от ужаса Игорь стукнул Костю в плечо. — Сделай что-нибудь! Она сойдет с ума.

— Костя? — Татьяна была бледнее стены.

— Нет, — остановил их Костя, — Подождите, потерпите, ребята. Не сейчас. Потерпите. У кого-нибудь есть сигареты?

Это невозможно было слышать. Татьяна и Галина Ивановна рыдали навзрыд, Игорь тихо матерился. Костя выкурил подряд три сигареты. И только когда из-за двери послышалось ровное протяжное скуление, он вошел в комнату.

Глава 11.

На следующий день Анна проснулась после полудня. Она не помнила, что случилось накануне. Посмотрела на часы — почему она так заспалась? Голова тяжелая, как ватой забита, мысли с трудом продираются. Костя сделал укол. А до этого сидел с ней, что-то говорил. Она плакала. Юра умер.

Боль уже не была острой — иголку вытащили из сердца. Почти как с мамой или с Луизой Ивановной. Анна всегда боялась, что, если с Юрой что-то случится, его не станет, она почувствует облегчение. Боялась оказаться немилосердной. Напрасно боялась — никакого облегчения, только горечь потери. И до сих пор не верится, кажется — сейчас встанет, пойдет к нему, погладит его по голове, он попросит конфетку.

Несколько раз заглядывали дети и Галина Ивановна, Анна прикрывала глаза, как будто еще спит. От чего умер Юра? Скорее всего — инфаркт. Будет ли вскрытие? Какая теперь разница, от чего он умер. Надо похоронить его вместе с Луизой Ивановной, будет лежать рядом с мамой. И заказать новый памятник, общий. Теперь у них настоящие московские корни — родные на кладбище. А ведь накануне было и что-то хорошее. Татьяна замуж выходит. Когда Луиза Ивановна умерла — двойняшки родились. Мистическая закономерность: если у нее горе, у близких радость. Нет, чушь, не забивать себе голову, пусть люди будут счастливы. Все счастливы, кроме нее.

Тихо зашли дети, присели на корточки рядом с ее постелью. Анна обняла их, прижала головы к груди, поцеловала макушки.

Дарье и Кириллу было страшно не столько потому, что не стало Юры, сколько из-за самого события смерти, которое снова вползло в их дом. Они не знали отцовской любви и не испытывали любви к отцу, но были по-своему привязаны к Юре. Папа-мальчик, папа-ребенок был частью их семьи. Мама и бабушка всегда заботились о папе — значит, он хороший, свой, его надо беречь. Юрин уход не пробил в их жизни такой большой бреши, как смерть бабушки, но все-таки это была потеря, нарушение привычного уклада, погружение в атмосферу печали и горести. Иррациональность смерти дети воспринимали совсем не так, как взрослые, раздавленные безысходностью вопросов — как? зачем? почему? У детей все эти вопросы приобретали оттенок жутковатый, но загадочный и потому носящий привкус триллера, страшной сказки — пугающей и щекочущей нервы. Картинки похорон, вид мертвого тела навсегда врежутся в их память, но останутся именно страшными картинками, а не тяжкими переживаниями.

После того как их дом в первый раз посетила смерть, дети стали больше всего бояться, что она придет снова и заберет самого главного человека — маму. Мама в их понимании была бессмертна, но кончины других людей наводили на мысли, что и она тоже… И это было самым страшным — тут они приближались к “взрослому” бессилию перед неизбежным. Но справиться с ним не могли, и детская психика отвечала на потрясения ночными кошмарами: и Даше, и Кириллу часто снились сны, что мама умирает — то она тонет в море, то в нее стреляет бандит, то лежит, умершая неизвестно от чего, в гробу.

Галина Ивановна позвала обедать. Анна заставила себя встать, одеться, выйти из комнаты. Дети стояли под дверью — ждали ее, чтобы взять за руки и вместе идти на кухню.

— Как ты? — спросила Татьяна.

— Нормально, — ответила Анна. — Только горло болит.

Вчера она так кричала, что сорвала голосовые связки и теперь слегка хрипела. Есть не хотелось. Разговаривать тоже. Она не замечала гнетущей тишины за столом.

— А что будет с папиными игрушками? — спросил Кирилл.

— Не знаю, — сказала Анна. — Хочешь, возьми их себе.

— Только железную дорогу.

— Остальные давайте отдадим в какой-нибудь детдом, — предложила Даша.

— Давайте, — кивнула Анна. — Что с Ириной? — спросила она.

“Только бы не видеть сейчас Иру, — подумала она, — вообще не заходить в ту квартиру. Не могу, не пойду”.

— Все в порядке, — сказала Таня, — она убирает в квартире, разбирает Юрины вещи. Костя оставил тебе таблетки. Очень строго велел — одну днем и одну на ночь. Выпей, пожалуйста. Вот эту нужно днем.

— Нет, — отказалась Анна, — никаких таблеток.

— Аня! — На кухню вернулась Галина Ивановна, говорившая по телефону. — Там какой-то мужчина. Уже третий раз звонит, тебя требует. Что сказать?

— Я подойду. Это был Сусликов.

— Что происходит? Ты даже позвонить не можешь? — обиженно начал он.

— Дима, у меня умер муж, — тихо сказала Анна.

— Когда? От чего?

— Не знаю. Какая разница. — Она чуть не сказала “какая тебе разница”. — Извини, я не могу говорить — положила трубку.

Ей не хотелось Диминых соболезнований. У каждого человека, который переживает горе, должен быть другой человек, кому он может выплакаться, чьи слова утешения будут для него самым действенным лекарством. У Татьяны есть Игорь, у Веры есть Костя, у детей есть мама. У нее нет никого. Дима не виноват в том, что ей не хочется броситься в его объятия и закрыться от горя его руками.

Анна не знала, чем заняться. Надо заняться похоронами. Она позвонила в похоронное бюро и вызвала агента. Дети смотрели на нее и чего-то ждали. Что она могла им сказать?

Сусликов несколько секунд слушал короткие гудки в трубке. Потом нажал на рычаг, пододвинул к себе справочник и стал накручивать диск — выяснять, где проводится вскрытие Юрия Самойлова. Через час он был в патологоанатомическом отделении одной из городских больниц. Показал удостоверение, поговорил с врачом, взял копию заключения.

Он вышел из прозекторской и глубоко вдохнул чистый воздух. В анатомичке всегда неизбывно воняет мертвечиной. Хотелось напиться — так, как не напивался ни разу в жизни, — вдрабадан, в хлам, в клочья. Напиться и забыться, забыть Анну, ее волосы, руки, глаза, ее смех и стоны. Забыть о ее муже. К чертовой матери забыть обо всем мире! Сусликов поехал к Анне домой. Дверь ему открыла пожилая женщина.

— Вы из похоронного бюро? — спросила она.

— Из похоронного, — буркнул Дима.

— Вот сюда, в комнату, — провела она Диму по коридору.

Анна сидела на диване в окружении детей — худенькой девочки с длинными ногами и острыми коленками и мальчишки возраста его сына. Они рассматривали толстую книгу, которая лежала у Анны на коленях. В комнате была еще одна женщина, похожая на Анну. Очевидно, сестра. Старшая или младшая — не разобрать. Она вязала на спицах.

— Дима? — Анна подняла голову. — Ты? Зачем? Извини, — поправилась она, — проходи.

— Мне нужно, с тобой поговорить. — Дима шагнул в комнату. — Наедине.

— Даша, Кирюша, пойдемте со мной. — Татьяна вывела детей и плотно закрыла дверь.

Сусликов повел себя странно: упал в кресло, обхватил голову руками.

— Анна! Анна! Что ты наделала! — простонал он.

Анна нахмурилась, пыталась вспомнить, что она могла наделать.

— Я виноват, — Дима отнял руки от лица, сцепил их в замок, — подтолкнул тебя. Я помню этот разговор, что ты выйдешь за меня, если его не будет.

Анна поразилась: как он может сейчас говорить об этом! Она смотрела на Сусликова и не узнавала его. Изменились только декорации — обстановка квартиры в Загорье на ее комнату, — а перед ней другой человек.

— Аня! — Сусликов раскачивался в кресле, словно в трансе. — Аня! Это преступление! Уголовное преступление! Как ты могла? Я любил тебя, но нельзя убивать людей! Людей нельзя убивать!

О чем он говорит? Как не вовремя и не к месту Суслик впал в истерику. Какое отношение имеет она к преступлениям, которые он расследует? Он всегда ставил свою работу выше других человеческих занятий, и Анна молча соглашалась с ним. Но не в данную минуту обсуждать с ним производственные проблемы. Ни грамма сочувствия, только бурное переживание каких-то своих неприятностей.

— Дима, — заговорила Анна, — мне очень тяжело. Я понимаю, что у тебя тоже есть трудности, но сейчас я не в силах…

— У меня трудности? — Он перестал раскачиваться и откинулся на спинку. — Ты это называешь трудностями? Ты все рассчитала — я покрою тебя, замажу, дело закроют. Только почему ты не обговорила со мной все заранее? Ты знала, что я на это не пошел бы! А теперь ты меня… потому что я без тебя… — Он заскрипел зубами.

— Дима, я устала, — Анна терла виски, пытаясь унять вдруг вспыхнувшую головную боль, — я не понимаю, о чем ты говоришь, чего ты от меня хочешь. Зачем ты пришел?

— Не прикидывайся! Не играй со мной! — Он повысил голос. — Неужели ты думаешь, что справишься без меня? Нет, ты не глупая, далеко не глупая. Ты меня околдовала, опутала, я собачкой за тобой поползу! — выкрикнул он. — Поползу ведь, идиот!

— Это какой-то кошмар. — Анна закрыла глаза рукой. — Дима, уходи, немедленно уходи!

— Я тебя еще раз прошу — не играй со мной. Завтра возбудят уголовное дело. Сегодня мы с тобой, как последние сволочи, должны все обговорить, чтобы тебя не посадили.

Господи, что он ее мучит? Уйдет он, наконец? Какое у него нехорошее лицо.

— Какое еще дело? — измученно выговорила Анна.

— Уголовное, по факту умышленного отравления твоего мужа.

— Что ты несешь? — встряхнулась Анна. — Он умер от инфаркта.

— Ошибаешься, голубушка, тут ты просчиталась. Он весь напичкан сурьмой, по самое некуда. Вот заключение. — Дима достал из кармана сложенный листок.

Строчки расплывались перед глазами, Анна бубнила казенные холодные фразы и не понимала их смысла. Она перечитала несколько раз.

— Его отравили? Дима?

От ужаса ее глаза стали угольно-черными. На лице остались одни глаза. Какова актриса!

— Перестань, — поморщился Дима, — не надо со мной.

Соединение сурьмы, окись сурьмы — говорилось в заключении. Страшная догадка наползла как тоненькая струйка дыма от занявшегося пожара. Этого не может быть! Слишком чудовищно, чтобы быть правдой. Ирина говорила, что ее мать отличается патологической страстью делать запасы. Она сурьмой красила брови и где-то раздобыла ее в таких количествах, что десятку женщин хватило бы сурьмить седые брови лет сто.

— Таня! — Анне казалось, что она кричит, но она тихо шептала. — Таня!

На негнущихся, потяжелевших ногах подошла к двери, открыла ее, позвала сестру.

— Приведи Иру! — крикнула она.

— Что? — не расслышала Таня. — Говори громче.

Анна повторила просьбу. Она повернулась к Диме, смотрела на него с надеждой и болью — помоги, помоги мне. Протянула руки. Кто-то должен был ее сейчас поддержать, спасти от надвигающегося кошмара. Все равно кто — Дима, черт лысый, любой человек, — только бы почувствовать поддержку. Дима отвернулся.

Ирина, в черном траурном платье, худенькая и стройная, как школьница, и как школьница-отличница уверенная в своем абсолютном надо всеми превосходстве, вошла вместе с Таней в комнату. Она оглядела Сусликова и молча уставилась на Анну.

— Ты-ы-ы, — зубы Анны отбивали дробь, подбородок мелко дрожал, — ты-ы-ы отравила Юру су-су-сурьмой?

— Я сделала то, что обязана была сделать ради него. — Ирина гордо, по-птичьи, задрала голову и посмотрела на всех по очереди.

Маленькая злая черная птичка, с хищным клювом и глазками-пуговицами.

— Кто это? — быстро спросил Сусликов у Татьяны.

— Она ухаживала за Юрой, — машинально ответила Таня.

Дрожь у Анны прошла. Мысли, картины, страхи, которые в бешеном ритме испорченного киноаппарата крутились у нее в голове, стали тормозить, замедляться, пока не потекли еле-еле.

— Зачем? — Анна с трудом разомкнула губы. — Зачем ты это сделала? Как ты могла?

— Я любила его. Я единственный человек на свете, который любил его. — Ирину прорвало. Сейчас она все скажет, бросит правду в лицо негодяям. — Он был никому не нужен, кроме меня. А ты хотела забрать его, выгнать меня, чтобы он погиб. Ты гадкая, мелкая, похотливая сучка! Твои мерзкие дети — нет, они не его дети! Он мой ребенок! И мой муж! Я уйду вместе с ним. Он очень большой, мой мальчик. Мне не хватило порошка. Ему нужно было много дать. Он кушал, он любил кушать. А ты его не кормила! Сейчас ему хорошо, я спасла его. Ты хотела его убить, а я его спасла…

Анна не слышала конца ее речи. Анна никогда не падала в обмороки и не теряла сознания. Она и сейчас не потеряла сознания — оно ее потеряло.

Она очнулась на кровати в комнате Луизы Ивановны. Галина Ивановна держала у ее носа ватку с нашатырем.

— Пришла в себя? Вот и ладно! А ты отдохни. Таня с детьми, а милиционер эту выдру увез. Может, поешь? Водички тебе дать? Нет? А чего ты хочешь, девочка?

Она хотела умереть. Забыть! Она не могла охватить ужас всего происшедшего и не могла отстраниться от него. Упреки самой себе превращались в каменную плиту, которая придавливала ее к земле. Сознание едва пульсировало под этой плитой, и каждый толчок пульса отзывался болью. Анна попросила Галину Ивановну принести таблетки, которые оставил Костя. Искушение проглотить сразу всю пачку и прекратить мучения было очень велико. Нет, дети. Их сны не должны стать реальностью. Сколько Костя велел выпить! Одну. Анна приняла три таблетки и через несколько минут уснула.

Глава 12.

Сусликов раскрыл преступление в рекордно короткие сроки. Ирина лежала на обследовании в психиатрической клинике. Приехали из Донецка Вася и Володя, двоюродная сестра Юры с мужем из Рязани. Шло следствие, брались показания, приходили друзья, звонили знакомые, готовились похороны — но все мимо сознания Анны. Рядом, но мимо. Словно она сидит в кинотеатре спиной к экрану, слышит звук и видит отблески света. Анна принимала таблетки. Утром и днем — по одной, на ночь — две. Когда закончилась коробочка, оставленная Костей, Анна позвонила в центр старшей сестре и велела взять в аптеке другое, более сильное средство и привезти ей. Это был ее первый звонок на работу. По сути, она толкала человека на должностное преступление — подобные препараты принимались под строгим контролем врача и только в стационаре. Старшая сестра, как и все в клинике, сочувствовала ее горю и подчинилась беспрекословно.

Костя говорил, что ей нужно выйти на работу. Правильно, работа бы спасла ее. Но таблетки действовали быстрее. Чтобы снова окунуться в активную жизнь, нужно было собрать силы, а для таблетки нужен только стакан воды. Таблетки оставляли небольшой участок мозга в полурабочем состоянии — Анна разговаривала, подписывала бумаги, занималась с детьми, но весь остальной мозг погрузился в приятные сумерки — ни боли, ни переживаний, ни стремлений, ни гордости, ни унижения. Она и Костю обхитрила, сказала, что пьет феназепам, он ей хорошо помогает.

Наконец разрешили забрать тело Юры. Назначили день похорон. На кладбище пришло неожиданно много людей. В центре отменили прием, остались только дежурные врачи и сестры в стационаре, а весь коллектив — доктора, лаборанты, регистраторы, экономисты, уборщицы, охранники — все пришли на похороны. Анна подумала о том, что ими движет естественное человеческое любопытство. Костя тоже так решил, но, увидев лица своих коллег и еще нескольких десятков людей, которых знал мельком, понял, что их привело на скорбное мероприятие не любопытство, а искреннее желание выразить соболезнование, поддержать в горькую минуту человека, к которому они относятся если не с пламенной любовью, то с глубоким почтением и уважением — определенно.

Шесть лет Юра был выключен из обычной жизни. Анна отсекала попытки приятелей навестить мужа — в этом не было никакого смысла, потому что Юра никого не узнавал, а демонстрировать его, чтобы пощекотать кому-то нервы, она не хотела. Но Юру, оказывается, многие помнили. Друзья детства, школьные и институтские приятели, сослуживцы из Шереметьева — никого не приглашали, они как-то организовались сами и большой группой пришли на кладбище.

Татьяна подошла к Игорю и тихо сказала:

— Очень много народу. Что делать с поминками? Мы думали, будут только близкие, приготовили дома. Но всех нереально разместить.

— Покажи мне своего мужа, — потребовал он.

Татьяна показала. “Не противник”, — решил Игорь. Он отошел в сторону и стал тихо отдавать распоряжения по мобильному телефону:

— Отдельный зал в ресторане. Поминки. Сто, нет, сто пятьдесят человек. Через час все должно быть готово.

— И автобусы, — напомнила Татьяна, — всех ведь надо отвезти.

В первые дни после смерти Юры Татьяну охватила внутренняя паника — она не могла бросить сестру и племянников, а значит, вынуждена прервать строительство собственных отношений с Игорем, в котором бетон был еще совершенно сырым, и конструкция могла рухнуть в любой момент. Но все ее опасения и интриги оказались детскими забавами рядом с настоящим горем. Игорь и Костя, да еще водитель Саша стали настоящей опорой для Анниной семьи. Без мужиков, поняла Татьяна, подобные испытания переносить было бы тяжелее. И ее вынужденная разлука с Игорем обернулась не “против”, а “за”. Он не отдалился от нее, а, напротив, стал ближе, роднее. Игорь приезжал каждый день и по несколько раз звонил. И даже если не получал просьб и поручений, всем своим видом показывал — женщины, вы видите меня? Я здоровый сильный мужик, рассчитывайте на меня, я не дам вас в обиду. Он был лучше, чем Татьяна думала о нем.

Желто-восковое лицо Юры, лежащего в гробу, похудевшее, заострившееся, было совсем не таким, как в последнее время жизни. Он стал немного похож на себя прежнего. “Почти не изменился”, — слышала Анна шепот старых друзей. А Кирюша испугался. Он схватил маму за руку и сжал изо всех своих детских силенок:

— Мама! Это не папа! Это другой дядя!

Анна наклонилась к сыну, успокоила его. Зачем было вообще тащить сюда детей? Столько народу, глазеют на нее. Она видела себя в зеркале перед уходом из дома — голова повязана черным шелковым платком, черные глаза, синие круги под ними, сухие бледные губы. Плевать, как она выглядит. Скорей бы все кончилось. Музыка жуткая, женщины плачут — детей ее пугают. Она нащупала в кармане таблетку. Надо найти время, улизнуть куда-нибудь, выпить. Воды нет, проглотит без воды. Слова говорят. У мужиков лица, словно лимонов наелись. Что? Надо прощаться? С кем?

— Аня, — тихо подтолкнула ее сестра, — подойди попрощайся с Юрой.

Она подошла к гробу, держа детей за руки. Несколько секунд они стояли молча, смотрели на Юру. Дети заплакали, Анна прижала их головы к себе — Дашину к плечу, а Кирюшину к животу. В ее сознании вдруг вспыхнула светлая полоска, осветила не сумеречную часть и не реальную, а какой-то участок будущей жизни. Даже не ее жизни, а Юриной. Анна чувствовала вздрагивающие тела детей, но все окружающее куда-то пропало. Остался только спящий Юра. Он уходил, не сказав, не сделав очень многое. Большой сильный человек рвал нити, связывающие его с миром. Его потери несоизмеримы с их переживаниями. Он должен очень страдать. Надо его успокоить.

— Ты не волнуйся, — сказала ему Анна, — ты иди. У нас все будет хорошо. Я знаю, что ты нас любишь. И мы всегда будем любить тебя. Ты самый лучший человек, самый красивый и самый сильный. Юрочка, не беспокойся о нас. Я хочу, чтобы ты был спокоен. У нас замечательные дети, — Анна поцеловала их макушки, — правда? Они похожи на тебя. А когда вырастут, будут еще больше похожи, вот увидишь. Я знаю, что ты меня слышишь, я буду всегда разговаривать с тобой. А ты обещай, что будешь беречь себя.

Ей хотелось сказать: не простужайся, правильно питайся, не выходи на улицу с мокрой головой, но она сдержалась. Наклонилась и поцеловала Юру в лоб. Отпустила детей, погладила холодные Юрины руки. Дети боялись вслед за мамой поцеловать мертвого отца, замерли испуганно — вдруг это нужно обязательно делать.

— Просто попрощайтесь с папой, — сказала им Анна.

— До свидания, папа, — прошептал Кирюша.

— До свидания, папа, — всхлипнула Даша.

Они снова заплакали. Анна увела их от гроба. Нельзя заставлять детей проходить через подобные испытания. Или можно? Ведь это один раз в жизни, ведь это их отец.

В тишине громадного зала, заполненного людьми, было слышно каждое слово Анны. Сусликов стоял позади всех в самом углу. Он вышел на улицу и побрел к кладбищенским воротам. Он навсегда потерял Анну. Он никогда ее не знал. Он вел себя как последняя сволочь, обвинил ее в убийстве. Сегодня он напьется. До потери сознания.

Прощание затянулось, потому что было очень много людей, потом долго ехали в машине, стояли в пробках. За длинным поминальным столом говорили речи, друзья рассказывали о Юре, выпивали не чокаясь. И рефреном звучало: вечная память, земля ему пухом. Анна совсем обессилела, не слушала, не ела, машинально поднимала рюмку, подносила к губам и ставила на место. Потом она пожалеет, что не запомнила того, что говорилось, что этого не слышит Дарья (детей отправили к Вере), что они не расскажут Кирюше. Последний праздник в Юрину честь. Больше такого не будет никогда.

На ночь она выпила три таблетки, а в обед следующего дня Галина Ивановна с трудом разбудила ее. Вася уезжал, хотел попрощаться.

Анна пила горячий кофе, слушала и думала о том, что у Васи отвратительные зубы. Почему он их не вылечит? Как можно так запускать себя? Провинциальное бескультурье. Она кивала Васиным словам: Володя остается, его вещи он передаст с поездом, Танины вещи тоже, она дала список. Вася запнулся и все-таки заговорил о самом болезненном. Он-де не осуждает Татьяну, он всегда знал, что она человек другого масштаба, но все-таки двадцать лет прожили — и слава Богу. “Рохля, — обозвала Анна мысленно, — манная каша. А раньше мне казался чуть не святым”.

— Знаешь, — сказал Василий, — они мне, ну, представитель этого нового Таниного мужа, они мне деньги предложили. Тысячу долларов.

— И взял бы, — обронила Анна.

— Да что ты? — поразился Вася. — Как можно? Я ведь ее не продаю! Я хочу, чтобы ей лучше было, чтоб счастлива была.

Прежде Анна восхитилась бы его благородством, а сейчас он ей казался растяпой. Его наивная книжная правильность навевала скуку. Все навевало скуку. Рано пить таблетку, но очень хочется. Анна злилась на стрелки часов, которые ползли слишком медленно.

— Вы обо мне не волнуйтесь, — говорил Вася.

Никто и не волновался. Зная сестер, Вася бы никогда в это не поверил. Они бросались на помощь по первому сигналу тревоги. Таня в разговоре с ним сказала: “Ты для меня никогда не будешь чужим человеком”. И сейчас он хотел избавить их от лишних забот, а получилось нелепо.

— Я не пропаду, — твердил он. — У нас на станции восемьдесят процентов женщин одиноких.

— Ты что же, — усмехнулась Анна, — уже жениться собрался?

— Нет, это я к слову, чтобы вы не беспокоились.

“Знал бы ты, о чем я сейчас беспокоюсь, — подумала Анна, — не морочил бы мне голову”.

— Вася? — спросила она устало. — Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Нет, нет, — обрадовался Василий, — я же и говорю: ничего мне не нужно, все будет нормально.

— Вот и славно, — поднялась Анна. — Ну, пока! — Она поцеловала его в щеку. — Извини, я не очень хорошо себя чувствую. Пойду прилягу.

Потянулись дни, похожие один на другой, от таблетки до таблетки. Звонила Вера, уговаривала приехать, Анна отказывалась, забегала Татьяна, пыталась вытащить ее на прогулку, Анна ссылалась на плохое самочувствие. С работы не беспокоили. Мысли о центре Анна задвинула в самый дальний ящик. Ближайшими и единственными “ящичками” были дети. Анна слушала их болтовню, смотрела с ними телевизор и мечтала о том, чтобы скорее наступила ночь с ее сладкими снами и видениями.

В один из дней пришел Сусликов, Анна не пустила его в квартиру, разговаривали через порог. Дима осунулся, постарел, но и она была не краше.

— Аня, я тебя прошу только об одном — прости меня, — умолял он.

Она уже давно всех простила. Ей не было дела до чужих ошибок, грехов и преступлений.

— Я не держу на тебя зла. — Она покачала головой. — Живи спокойно.

— Аня! Мы можем с тобой еще увидеться? Просто посидеть, поговорить?

Она даже не сразу поняла, о чем он ее просил.

— Зачем? — удивилась Анна. — Иди, Дима, прощай. И… — она поймала какую-то старую мысль, — и никому не позволяй называть тебя Сусликом. Это смешно и унизительно на самом деле. Все, прощай.

Она закрыла перед ним дверь и через минуту забыла о его существовании.

Анна пыталась читать книжки, которые остались от Луизы Ивановны. Большую их часть забрала Татьяна, любительница женских романов. Но и тех, что остались, было немало. Их содержание скользило по Анниному сознанию, как вода по стеклу. В наркотические грезы врывались сценки из жизни великосветского общества — кринолины, длинные платья, замки, кавалеры при шпагах. Водитель Саша привозил ей кассеты с голливудскими видеофильмами: он, оказывается, был большим их поклонником и дома собрал солидную видеотеку. Анна целыми днями смотрела боевики, мелодрамы и комедии. Это тоже был мир грез и сказок, который не требовал участия ее воли, но развлекал и тешил.

Дети чувствовали перемены в маме, но объяснить их не могли. Она теперь все время была дома, но ее словно и не было. Она улыбалась, но словно не им, а чему-то своему. Говорила медленно, если о чем-то спрашивали, просила повторить вопрос. Не ругала за плохие отметки, но и не очень хвалила за хорошие. Она то суетливо-навязчиво ласкала и целовала, то вовсе не замечала их присутствия. Галина Ивановна относилась к маме как к больной. Но мама целыми днями читала книжки и смотрела телевизор — разве так болеют?

Дети перестали прибегать к ней по ночам. Мама спала как убитая, даже не пододвигалась, чтобы освободить им место, не обнимала их, не утешала.

Когда становилось страшно или холодно, Кирилл забирался в постель к сестре. Она грела его своим худеньким телом.

— Как ты думаешь, — спрашивал Кирилл, — мама теперь всегда такая будет?

— Не знаю, — честно отвечала Даша.

— И на работу ходить не будет?

— Говорит, что в отпуске.

— Лучше бы папа не умирал. А правда, что его тетя Ира отравила? Галина Ивановна ее сволочью называет.

— Не выдумывай! — Дарья считала брата еще маленьким для этой страшной тайны.

— Даш, расскажи мне сказку. Про ниндзя и Красную Шапочку.

— Я тебе уже двадцать раз рассказывала. — Дарья сочиняла ему сказки, ей нравилось выдумывать новые, но Кирка требовал повторов, а она не запоминала своего устного творчества.

— Ну и что. Все равно расскажи.

— Ладно. В далекой стране Японии, — Дарья настроилась на заунывный повествовательный тон, — где все люди делились по группам крови и всех младенцев, как только они рождались, прокалывали специальной иглой, чтобы узнать их группу крови, в этой стране появился мальчик, у которого не могли определить группу крови. Его прокалывали много раз, и каждый раз у него оказывалась другая группа. Никто не хотел брать себе этого мальчика — ни первая группа, ни вторая, ни третья, ни четвертая. Тогда жрецы отнесли его в горы и бросили там во льдах. Но он не погиб, потому что его подобрала волчица.

— Как Маугли? — спросил Кирилл.

— Да, как Маугли, не перебивай. Значит, что? Значит, прошли годы, мальчик вырос, стал большим и красивым, как Мел Гибсон. Он умел разговаривать со всеми животными, но испытывал непонятную тягу. Это была тяга к людям. Он не мог прийти к людям, потому что не знал свою группу крови.

— А откуда он знал, что надо знать свою группу крови?

— Если ты меня будешь перебивать, я не буду рассказывать.

— Не буду, рассказывай дальше.

— Он страдал, томился, — Дарья почти пела, она тянула окончания слов, придумывая продолжение истории, — его тело, его разум охватывали какие-то чувства…

Кирилл хотел попросить, чтобы она пропустила про чувства, но сдержался.

— И однажды в горах он встретил девочку в красном берете, в таком, как у тети Веры. Он бросился к ней, но она остановила его жестом изящной руки. “Не подходи ко мне, — сказала девочка. — Я отверженная, я не такая, как все. Я не знаю своей группы крови!” — “Я тоже не знаю своей! — воскликнул мальчик. — Что же нам делать?”.

Кириллу больше всего нравился вариант, когда они шли сражаться, уравнивать людей в правах, а потом становились королем и королевой.

— Оружие, — подсказал он, — какое у них было оружие?

— “Мы должны принести в мир справедливость”, — сказал мальчик. — Даша пошла на поводу у брата, хотя ей больше нравилось сочинять про любовь. — С мечами в руках они спустились с гор. Они прошли всю огромную страну Японию, несколько лет скакали на лошадях, плыли по рекам на каравеллах — и везде уничтожали аппараты для определения группы крови. Они стали героями, народ складывал в их честь песни, детям разрешали не ходить в школу, когда они появлялись в городе. Девочка, в длинном бархатном платье, с вуалью на красивом лице, верхом, то есть сбоку на лошади, въезжала в селение. А рядом мальчик, жестокий, но справедливый, со шрамами на мужественном теле. И они, и они, — сбилась Даша, — и они стали царствовать на долгие годы.

— Хорошо! — одобрил Кирилл. Он поерзал, устраиваясь поудобнее под боком у сестры, и спросил, уже засыпая: — Даша, а ты меня никогда не бросишь?

— Ты что, дурак? Никогда. Только ты не бери больше мои фломастеры.

— Не буду, — пообещал Кирилл.

Днем они жестоко подрались, потому что он влез в ее стол и взял цветные карандаши.

Глава 13.

Анна потребовала очередную упаковку лекарства. Старшая сестра, Мария Степановна, истерзавшись сомнениями и страхами, пришла к Косте и повинилась. Он призвал все свое самообладание, чтобы не обругать эту старую дуру. Хорошо, хоть сказала, могла и промолчать. Он выписал рецепт — теперь претензий к Марии Степановне быть не могло. И заговорил тоном доброго дядюшки:

— Я много слышал о вас, Мария Степановна. И то, что вы начинали санитаркой на войне, прямо из детского сада пошли, что ли? — грубо польстил он. — И то, что в Средней Азии с чумой боролись и потом до старшей сестры в самой жуткой московской больнице дослужились. Вообще я считаю, что старшая сестра — это главнейшая должность в клинике. Помяните мое слово, авось доживем мы с вами и увидим, как на вашу ставку еще не каждого выпускника института возьмут.

На Марию Степановну, действительно заслуженного человека и прекрасного работника, вылилась бочка меда. Она ее заслужила, но ведь обычно не все заслуженное человек получает сполна. А услышать из уст самого Константина Владимировича! Да с ним каждый в клинике за три метра раскланивается!

— Мария Степановна! — говорил Колесов. — Мы с вами сейчас два человека в некотором роде совершенно исключительных. Мы обладаем информацией, которую не следует знать остальным. Конечно, мы можем проболтаться и по пьянке сказать, что Самойлова пила такие таблетки, что она наркоманка, похоронить ее и при этом, заметьте, не покривить душой.

— Не знаю, как вы, Константин Владимирович, — Мария Степановна вдруг подумала, что этот доктор ей в сыновья годится, выискался сопляк с дипломом, — вы, конечно, образованный, но от меня слова лишнего никто не услышит. Такие девки, как Анна Сергеевна, они в войну в деревне, да и на передовой — что там говорить, не поймете, страну спасли.

Костя облегченно вздохнул. Внутренне. Марии Степановне нужно было оставлять первенство в благородстве душевных порывов. Он вынул из коробочки блистеры с капсулами, внимательно рассматривал их.

— Мария Степановна, не припомню, есть другое лекарство в похожей упаковке? Надо заменить.

— Да вы что, доктор? — возмутилась Мария Степановна. — Список “С” — нет ничего похожего, и цвет, и маркировка, не аспирин, поди.

— И все-таки надо что-то придумать. Мария Степановна, ваши предложения?

Как два шпиона в подполье, они обсуждали задачу подмены лекарства. Мария Степановна убедилась в полнейшей никчемности и некомпетентности доктора Колесова. Забрала лекарство и ушла в свою каморку. В дверь ее кабинета тарабанили старшие сестры отделений, визжала под дверью кастелянша, требовала ключи от склада — в хирургическом белье кончилось. Подождут. Мария Степановна не отзывалась. Она химичила. Испортила два блистера — ничего, Колесов другой рецепт выпишет. Наконец получилось, не отличишь. Вместо наркотика в капсулах покоились витамины. Ведь простая русская баба, а могла бы стать миллионером на почве наркотического производства.

Доктор Колесов благодарил, чуть не плакал. Да чего там? Что ж мы, женщины, разве не понимаем, когда надо? Мы бесимся только с жиру, а когда испытания, мы молодцом. Может, поэтому, думала Мария Степановна, поднимаясь к себе, у нас и вечные испытания? И чего это у них в хирургическом белье кончилось? Два аппендицита, один под себя, старенький, ходит. Уж не ворует ли кастелянша? Губы чуть не сажей черной красит — определенно ворует. Ну, я сейчас ей, голубушке, проверку на сраные пеленки-то и устрою!

С лица Кости исчезла гримаса придурковатой восторженности. Мария Степановна не проболтается. Саша сейчас везет лекарство Анне. Профессиональный крах. Дети, пеленки, сю-сю, гу-гу — полный идиот! Проморгал Ирину, Анну, за его спиной выдавали лекарства, которых вообще не должно быть в этой клинике, а он заказал. Зачем? Фанаберия, знаниями захотелось блеснуть. У Анны память отличная — вспомнила, потребовала. А он, идиот, поверил — потрясающая реакция на феназепам. Хрен собачий, а не феназепам — Костя изо всех сил стукнул кулаками по столу.

Спокойно, приказал он себе, рассматривай ситуацию с точки зрения твоих профессиональных возможностей и знаний. Проиграешь — не помрешь, выиграешь — не сдохнешь. Не думать о людях, напомнил он себе, думать о схеме.

Он пододвинул к себе телефон и набрал домашний номер:

— Верочка, я сегодня задержусь. Мне нужно заехать к Анне.

— Я поеду с тобой, — вдруг заявила жена. Ее присутствие не входило в Костины планы. И потом — дети, на кого их оставить?

— Возьмем с собой, — решилась Вера. — Ничего, отправимся на такси. Они уже большие. Я Анну не видела после смерти Юры, пойми. Говорю с ней по телефону — и словно с чужим человеком общаюсь.

Молодец Вера, подметила. Можно ли использовать ее в схеме? Посмотрим, возможна импровизация. Как в хирургии операционная находка: разрежем — посмотрим.

Костя поймал частника у центра, доехал с ним до дому и попросил подождать. Денег в последнее время отчаянно не хватало, а на эти разъезды придется основательно потратиться. Но другого выхода нет. Он помог жене одеть детей, и они спустились вниз. Ната и Ника во время своего первого путешествия по Москве вели себя замечательно — спали.

Дарья, увидев тетю Веру с малышами, радостно завопила. Анна тоже обрадовалась, но несколько отстраненно — таблетки из новой упаковки действовали плохо, блаженное отупение задерживалось. Наверное, придется увеличить дозу. Или совсем бросить их пить? Нет, не сейчас, позже.

Кирилл рассматривал двойняшек и удивлялся — что Даша нашла в них особенного. Рассказывала — прямо чудо из чудес, а они маленькие, круглолицые, руками болтают, пищат, и еще оба в штаны наложили, а все радуются. Если бы он такое сделал? И сколько вокруг них возни — и помыть их, и переодеть, и бутылочки нагреть, и покормить. Одно достоинство — зубов нет, не надо по утрам и вечерам чистить. В этом малышам повезло.

Вера оставила детей на попечение Галины Ивановны и Даши, а сама присоединилась к Анне и Косте. Со стороны могло показаться, что муж и подруга просто беседуют, но в зло поджатых губах Анны, в металлических нотках Костиного голоса не было ничего мирного.

— Ты должна прийти и честно объявить людям — простите, не справилась, больше вами руководить не могу, — говорил Костя. — Ты прекрасно знаешь, что тебя ждут, что лишней работы не бывает, а сейчас за тебя другие вкалывают. А ты ими пользуешься.

— Могу я уйти в отпуск? — огрызалась Анна. — Вот исполнится сорок дней Юрочке. — Она всхлипнула.

Но Костя ее тут же осадил:

— Не вздумай истерику закатить! Я твоим слезам не верю! Не строй из себя безутешную вдову! Ты — вульгарная неудачница!

— Костя! — ахнула Вера, но Костя, не обращая на жену внимания, повысил голос:

— Нет, не просто неудачница, ты — преступная неудачница. Твоего образования вполне хватило бы, чтобы понять — рядом больной человек! У Ирины была шизофрения! Ты по меньшей мере полгода наблюдала, как развивается болезнь, и пальцем не пошевелила. Потому что это было тебе выгодно? Да? Дура! Ты прекрасно знаешь, что психика больного шизофренией непредсказуема! Ее поступки нельзя предугадать. Больной шизофренией, в самой тихой форме, — опасен! Она могла выбрать не Юру, а тебя или детей.

Анна вскочила. Она вспомнила, как Ирина ненавидела детей. Она могла их убить!

— Нечего скакать! — гаркнул Костя. — Садись и слушай.

Анна послушно села на место. Вера закрыла лицо руками. Ужасное открытие — ее муж может быть бесчеловечным, жестоким и грубым. Он знала, что он с особым трепетом относится к “своим” больным. Помнила историю с самоубийством человека, у которого была мания преследования. Вначале тому казалось, что начальство его недолюбливает, придирается. Потом враги стали преследовать его на улице, прятаться в подъезде, угрожать оружием. Он не выдержал напряжения и выбросился из окна. Костя говорил, что жену того человека следует судить по статье о доведении до самоубийства. Видела, что муж болен, но за помощью не обратилась, не спасла его.

Костя своих сумасшедших любил, независимо от того, какие фортели они выбрасывали. Даже с ножами на него бросались, а он к ним — с пониманием и жалостью.

И то были чужие люди! Анна не преступница, а жертва. Если у нее все в порядке с головой, значит, можно ее уничтожать? Костиной жестокости нет оправдания. А объяснить ее можно только его собственными производственными проблемами. У него комплексы по отношению к начальству, и теперь он безобразно отыгрывается за свои слабости.

— Думаешь, спряталась? — безжалостно клеймил Костя свою начальницу. — Наворотила — и в кусты, в таблеточки? Неудачница! Глупая тупая баба! Не смей хлюпать! Утри нос! Хочешь знать, что будет? Я тебе скажу. Через месяц у тебя не будет ничего — ни работы, ни друзей, ни денег, и детей не будет! Потому что детский дом лучше такой матери! Кому ты, к дьяволу, нужна, если не нужна самой себе?

— Костя! Я прошу тебя! — подала голос Вера.

— Иди к детям, — приказал он ей.

— Нет, — ответила Вера. Она хотела еще что-то сказать, но Костя прервал ее.

Он поступил с ней так, как не поступал никогда в жизни: рывком вытащил из кресла, отволок к двери, выставил и захлопнул дверь.

— Не смей показывать носа! — крикнул вслед.

Вера растерялась: это Костя или сумасшедший дебошир? Как он кричит на Анну! Кто ему дал право? Она с ужасом услышала звук пощечины. Кто кого ударил? Костя ударил Анну! Анна закричала. Еще раз ударил! Вера бросилась на помощь подруге.

Анна испуганно забилась в угол кресла, а над ней стоял и тряс кулаками Костя. Боже! Какое зверское у него лицо! Он убьет ее! Вера громко закричала.

— Я просил тебя не заходить! — обернулся Костя.

На крик прибежали дети. Вера не видела лица мужа, обращенного к ним, она утешала Анну. Костя вмиг преобразился, весело улыбнулся и вывел детей из комнаты. Через несколько минут он снова появился в дверях и приказал:

— Вера, собирай Нату и Нику, мы уезжаем! Я сказал — уезжаем! Иди к детям.

Анна легонько подтолкнула подругу — иди, не спорь с ним.

— Сволочь! — прошептала Анна, когда они остались вдвоем. — Ты еще пожалеешь! Мерзавец! Скотина! Подонок! — Она хотела и не могла вспомнить какое-нибудь самое грубое ругательство, сыпала теми, что знала: — Ничтожество! Ублюдок! Я тебя уничтожу, гад проклятый. Ты у меня узнаешь, где раки зимуют, я тебя в порошок сотру! Я тебе покажу неудачницу!

Костя презрительно сплюнул — вот, дура, противно смотреть, и вышел из комнаты. Галина Ивановна, которая из-за шума вентилятора в кухне не слышала криков и суматохи, расстроилась, что Колесовы уезжают, не отведав пирога, который она только что вытащила из духовки. Галина Ивановна выделяла Костю из всех друзей Анны и к нему единственному обращалась на “вы” и по имени-отчеству.

— Константин Владимирович, что ж так скоро, я и на деток не насмотрелась. Какие славные, чтоб не сглазить. Погодите, я вам пирог с собой заверну. Куда у нас Саша запропастился? Уж давно нужно было из прачечной приехать.

— Да он давно приехал, — подсказала Даша, — внизу сидит.

Саша целыми днями дежурил у подъезда. Командовала им теперь Галина Ивановна. Она и распорядилась отвезти Колесовых домой. Костя не возражал.

Всю обратную дорогу молчали. На Веру накатывало давно забытое чувство — погружение в защитный туман молчания. Она никогда не думала, что будет убегать в молчание от Кости.

Он вел себя как ни в чем не бывало. Задав Вере несколько вопросов и не получив ответа, занялся Натой, которая не спала, возилась и кряхтела. Костя сюсюкал, гукал с дочерью и, казалось, был совершенно равнодушен к настроению жены.

Когда они подъехали к дому, Костя обратился к Саше:

— Поднимись, пожалуйста, мне нужно с тобой поговорить.

Он отнес дочь в комнату, спросил Веру, справится ли она сама раздеть детей, снова не получил ответа и вернулся к Саше, который ждал на кухне.

— С завтрашнего дня, — сказал ему Костя, — ты будешь каждый день подниматься к Анне Сергеевне, стоять столбом и требовать, чтобы она ехала на работу, потому что ее там ждут.

— Поддает? — спросил Саша.

— Что? — переспросил Костя.

— Ну, пьет, похоже, с горя.

Костя замялся, но Саша и не ждал ответа.

— Понял, сделаю. До свидания, — попрощался он.

Надо пойти к жене, объясниться с ней. Нет, прежде еще одно дело. Костя позвонил Игорю Самойлову.

Игорь не видел трагедии в том, что Анна взяла отпуск по семейным обстоятельствам. Более того, он считал, что ей следует поехать отдохнуть на какой-нибудь зарубежный курорт.

— Пусть отдыхает сколько влезет, — сказал он Косте. — Не протухнет без нее этот центр. А протухнет — мы новый организуем.

— Ты ошибаешься, — ответил Костя. — Ей не отдых на пляже нужен, а интенсивная работа. Любой курорт только усилит ее депрессию. Попробуй себя поставить на ее место. Что бы ты стал делать? Вгрызся в работу.

— Верно, — согласился Игорь, — но так то я, а то она.

— А то она не человек, — передразнил его Костя. — Лекарства не делят по половым признакам. И сейчас ей нужно лекарство в виде активной деятельности. Но Анна этого не понимает. Старик, я прошу тебя устроить ей хорошенькую взбучку.

Игорь отметил, что Костя впервые разговаривает с ним по-свойски, как с близким человеком. Но это еще не основание, чтобы спускать на Анну всех собаке.

— Извини, — сказал Игорь. — Орать на женщину, которая только что потеряла мужа и вообще вляпалась в жуткую ситуацию, я не могу. Тем более что она жена моего друга, то есть вдова, и родственницей скоро станет.

— Игорь, я к тебе обращаюсь тоже как друг, но главным образом как врач. Ее нужно выдернуть из нынешнего состояния, как морковку из земли. Пока не поздно. А пропустим время, дернем, в руках — ботва, а корень — в земле. Поверь мне. Я прошу тебя подумать об Анне, а не о собственных переживаниях. Ты боишься показаться черствым человеком, а надо бояться, что она станет получеловеком.

— Да вовсе я не о себе пекусь!

— Вот и сделай, что я прошу.

Он убедил Игоря. Теперь Вера. По ее рассказам, в тяжелые моменты жизни с ней случались приступы мутизма — отказа от речевого общения. Похоже, теперь она тоже решила отгородиться стеной молчания. Сейчас мы эту стену взорвем. Целый день он занимается подрывными работами — экий сапер человеческих душ и настроений.

Вера сидела у детских кроваток и смотрела в одну точку. Костя обнял ее и прижал к себе. С таким же успехом можно было бы обниматься с куклой.

“Ты мне сегодня едва не испортила всю обедню, а теперь извиняйся перед тобой”, — хотел пошутить Костя. Но жена вряд ли настроена сейчас на шутливый лад.

— Верочка, нам нужно поговорить. Ты хочешь меня о чем-нибудь спросить?

Вера по-прежнему смотрела в одну точку.

— Хорошо, — кивнул Костя, — тогда я скажу за тебя. Ты никогда не предполагала, что я могу быть таким безжалостным, нечутким, грубым с твоей подругой, которая перенесла страшное несчастье. Я вел себя безобразно, и теперь тебя терзают ужасные сомнения — с кем ты связалась, не оборотень ли я на самом деле. Вера! — воскликнул он. — Ты же умная женщина! Неужели ты думаешь, что я с бухты-барахты могу хамить человеку? Своей начальнице, кстати. Почему тебе не пришло в голову, жена моя дорогая, что я все делаю намеренно?

Вера перевела взгляд и посмотрела на Костю.

— Конечно, — подтвердил он, — намеренно и специально. Я вел себя так, как должен действовать врач моей специальности в данной ситуации.

— Ты бы мог, — Вера с трудом разжала губы, — провести с ней беседы. Психотерапевтические. — Длинное слово далось ей с напряжением.

— Они совершенно бессмысленны, — возразил Костя. — Анна прекрасно знает все, что я могу ей сказать. Проблемы лежат на поверхности. Нет смысла копаться в ее подсознании и искать, не бил ли ее папа в детстве и не ревновала ли она маму. Анна — живой, деятельный, активный и целеустремленный человек. По натуре она не созерцатель, она должна постоянно находиться в движении — и только в движении. На пике своих психических и физических сил она чувствует радость жизни. Но в какой-то момент ее дорогу завалило лавиной несчастий, она оказалась в тупике, стала зарываться в землю. Стагнация, покой для нее губительны.

Костя даже жене не стал говорить, что под зарыванием в землю он имеет в виду наркотики.

— Ее нужно вытащить, — говорил он, — вытащить буквально за шкирку.

— Ты ударил ее, — прошептала Вера.

— С чего ты взяла? — Костя хотел откреститься, но потом передумал. — Да, отпустил пощечину, потому что это было необходимо.

— Ты ударил женщину.

— Да не женщину! Пойми! А больную! И как бы грубо тебе это ни показалось, но подчас из ступора и из истерии больных выводят и подобным способом. Уговоры и мирные беседы ничего бы не дали, поверь мне. Ее нужно было встряхнуть, разозлить, заставить что-то доказывать. Вера, посмотри на ситуацию с другой стороны. Анне нужен не просто стимул для продолжения жизни, ей необходимо разозлиться на себя, но это человеку редко удается. Проще разозлиться на кого-либо другого. Объектом для этой агрессии я выставил себя. Сейчас она меня ненавидит всеми силами души. Я не удивлюсь, если завтра меня будет ждать приказ об увольнении. И мы с тобой пойдем по миру, между прочим.

— Мне очень хочется тебе верить, — проговорила Вера. Она снова могла общаться с мужем. — Но почему было необходимо действовать так радикально? Есть лекарственные препараты, в конце концов.

— В конце концов, я хочу, чтобы ты просто мне верила. Тем более, прав я или нет, станет ясно в ближайшее время.

Анна ходила по комнате и щелкала суставами пальцев. Как он смел так обращаться с ней? Он ударил ее по морде, то есть по лицу. Она остановилась у зеркала, посмотрела на себя и тихо застонала — скорее морда, чем лицо. Костя ударил ее после того, как она послала его по матушке. Щеки до сих пор горят. Чертовы таблетки до сих пор не действуют. Надо выпить еще. Она достала упаковку и выпила три капсулы. Села на диван, скрестила руки — сейчас все пройдет, надо подождать. Снова вскочила и зашагала по комнате. Уволить Колесова? Немедленно, завтра же! А как же Вера, двойняшки? На что они будут жить? Сволочь Колесов, повязал ее по рукам. Почему он вообще так мерзко себя вел? Это его психотерапевтические штучки. Но с другой стороны, подумай! Ведь все, что он говорил, — правда. Пусть хоть тысячу раз правда! Пусть катится с ней на все четыре стороны!

— Мама, дядя Игорь звонит, хочет с тобой поговорить, — заглянула дочь.

Колесов на нее ушат грязи вылил, но и Игорь оказался не лучше: только Анна собралась пожаловаться, как Игорь ее осадил.

— Ань, я все понимаю и сочувствую, — говорил он, — но бизнес есть бизнес. Если ты взялась за него, то следи, чтобы над головой всегда был парашют, иначе камнем полетишь вниз. Я тут недавно вычитал, что в любом ресторане любой страны мира в отсутствие хозяина работники начинают воровать продукты. “Ресторанное” правило универсально: нет начальника — нет порядка. У тебя в центре сейчас расходы стремятся сравняться с доходами. Кому нужен такой бизнес? Павел Евгеньевич недавно заехал к вам зуб починить. На следующий день у него щеку раздуло, а пломба вылетела. Усекаешь? Ты месяц не была на работе, хотя никуда не уезжала. Ты знаешь деловых людей, которые могут себе позволить отпуск больше чем на десять дней? Вот и я не знаю. Делай выводы, Анна.

Все против нее: ни друга, ни мужа, ни любовника — никого нет. Не на кого опереться. Никто ее не любит, не жалеет, никому она не нужна. Остается только всплакнуть над своей горькой долей. Не дождетесь! Анна сложила два кукиша и показала их своему отражению в стекле серванта. Думаете, меня просто списать в архив? Не на ту напали! Она мысленно с кем-то спорила и чувствовала, как зарождается в ней злой азарт — я вам еще докажу, на что способна Анна Самойлова! Вы еще ахнете и рты откроете!

В ней есть сила — несокрушимая и неумолимая. Ни люди, ни обстоятельства, ни таблетки не могут уничтожить эту силу. Анна схватила оставшиеся таблетки и спустила их в унитаз. Хватит спать и грезить! Она не позволит, чтобы ее били по лицу и журили за плохую работу. Анна физически ощущала, как жажда жизни и сила воли поднимают ее над жалостью к себе, над обидами. Краем сознания она понимала несправедливость обид на друзей, но об этом было еще рано думать.

Она вдруг поняла, что не надо никому ничего доказывать, что мнения других людей не важны, что в мире существует одна-единственная ценность — она, Анна. Она — и смысл жизни, и мера прожитого. Один раз она уже выдержала схватку с миром. Не просто выдержала — вышла победительницей из тяжких испытаний. Она умеет держать удар. И ответить на удар тоже умеет.

Утром следующего дня Анна провела несколько часов в салоне красоты, а потом отправилась на работу.

Эпилог.

Они переехали в новую квартиру полгода назад, но, открывая дверь, Анна все еще чувствовала приятные запахи недавнего ремонта и новой мебели. Она оставила квартиры в Крылатском с облегчением человека, простившегося с местом, где все напоминало о потерях, где горькие упреки таились в каждом углу и пахло разочарованиями загубленной молодости. Теперь они жили в Измайлове, в старом доме с окнами на парк. У каждого была своя комната плюс гостиная и столовая. Дизайнер по интерьерам сумел все их подчас противоречивые и абсурдные фантазии и пожелания, выхваченные кусками из книг и журналов, облечь в достойную форму. Комната Кирилла напоминала конструктор “Лего” под открытым небом — по голубым обоям на стенах и потолке плыли кучерявые облака. Дарьина комната, розово-белая, с кружевами на покрывалах и шторах, — типичное обиталище романтической девушки века электроники: из динамиков стереосистемы целыми днями рвалась и гремела музыка. Комната Анны представляла собой помесь будуара и кабинета — в нише на небольшом подиуме кровать с пологом, туалетный столик, бюро со множеством ящичков, встроенный шкаф для нарядов. В гостиной минимум мебели — диваны, кресла, одна стена занята полками библиотеки, на других — картины и фотографии, большой телевизор, кадки с деревцами, журнальные столики с лампами. Громадный, окруженный дюжиной стульев, овальный стол в столовой оказывался мал, когда собирались все родные и друзья с семьями. Тогда из кладовки приносили складные стулья, купленные специально для большой компании.

Впервые в жизни у Анны был не просто дом — место, где ночуешь, завтракаешь, ужинаешь и изредка смотришь телевизор, а жилище, любовно созданное собственными руками. Хотя ее участие заключалось лишь в финансировании чужой работы, Анна относилась к своей квартире как к гнезду, в которое он тащила веточку за веточкой.

По субботам Анна работала до середины дня, к обеду обычно приезжали Татьяна и Вера, к вечеру — Костя и Игорь. Семьи Самойловых и Колесовых в новой квартире Анны сходились регулярно. Вначале того требовала незримая опека, которую установили за Анной. Потом привычка собираться у нее дома прижилась: общение с близкими людьми, отдых, беседы, игры с детьми оказались лучшим средством для тружеников снять недельное напряжение, а для неработающих сохранять тонус активной жизни.

Галина Ивановна по субботам готовила что-нибудь вкусненькое. Она пошла в прислуги по крайней нужде, но приросла душой к семье Анны. На пенсию и немалую зарплату Галины Ивановны жила ее собственная непутевая семья. Еще одежда после Анны да детей оставалась — все модное и малоношеное. Но сердце болело — о чужих больше пекусь, чем о своих. Однажды она поделилась своими думами с Константином Владимировичем. И он ей сказал:

— Знаете, Галина Ивановна, в вашем возрасте, извините, что о нем напоминаю, но уже можно жить по желаниям, а не по обязанностям. Вы все свои уроки выполнили и теперь действуйте так, как хочется. К чему душа лежит — пусть к тому и прибивается. Вы человек долга и обязательно будете там, где нужнее. А чувствовать свою нужность — одна из самых важных людских потребностей. Вы мне очень напоминаете мою маму, хотя она была совершенно на вас не похожа. Рядом с вами такое же защитное поле, которое умеют создавать только наши пожилые — пожившие — женщины.

После того разговора Галина Ивановна успокоилась, стала регулярно печь по субботам любимые Костей пироги, а соседям гордо заявляла:

— Я у них домработница. Они у меня по струнке ходят.

И в этом была доля правды. Она заняла место бабушки, но не той, которую внуки видят по выходным, а активно работающей на фронте домоводства. Она раздавала всем поручения, а при случае за шалость могла и оплеуху детям отпустить. Галина Ивановна уставала, но решительно отказывалась привлечь помощь еще одной женщины, например, гладить белье или убирать квартиру. Она считала, что все эти великие премудрости должны освоить Дарья и Кирилл. И заставляла их, часто со спорами и криками, наводить порядок в доме.

Анна переобувалась в прихожей и отбивалась от сына, который в очередной раз просил завести собаку.

— Нет, нет и нет, Кирилл! — возражала она. — У тебя уже есть аквариум, черепаха и попугай. Настоящий зоопарк развел. Ты знаешь, что я боюсь собак. Кроме того, говорят, они полгода, пока, не научатся справлять свои дела на улице, гадят в квартире. Я подобного не перенесу. Что это? А-а-а! — завопила Анна.

Из комнаты сына выкатился черный комок и бросился к ней в ноги. Щенок! Кирилл подхватил щенка и прижал к себе. Из его комнаты вслед за собачонкой прибежала тетя Таня.

— Не усмотрела! — повинилась она.

— Мама, ну пожалуйста! — Голос Кирилла дрожал от волнения. — Посмотри, какой он хорошенький! Мне дядя Игорь из самой Германий привез.

Щенок в самом деле был умилительно трогателен. Две пары карих глаз — щенка и сына — умоляли Анну: неужели ты разрушишь нашу дружбу?

— Твой муж, — Анна погрозила сестре пальцем, — в очередной раз подложил мне собаку.

— Зато какую породистую, — парировала Татьяна, — у нее родословная как у королевны.

Отпущенная на пол королевна тут же сделала лужу.

Вот, пожалуйста! — возмутилась Анна.

— Так ведь ейное и не пахнет вовсе. — Галина Ивановна явилась со шваброй и быстро вытерла пол. — А ребенку в радость.

— Заговорщики, обложили меня со всех сторон, — ворчала Анна по пути в ванну. — Прощай итальянский паркет!

Она вымыла руки и вышла в коридор, как раз когда с прогулки вернулись Вера, Даша и двойняшки.

— Ах вы мои маленькие! — обрадовалась Анна, присела и широко развела руки. — Ну, идите ко мне!

Ника и Ната, которые недавно научились ходить, взявшись за руки, направились к ней. Они смешно топали, набирая скорость в длинном коридоре, и свалились бы, не подхвати их Анна на руки.

— У! Какие большие, какие тяжелые стали. Анна кружилась с двойняшками.

— Мама, у меня еще один прыщик на лбу вскочил, — капризно пожаловалась Дарья, но тут же отвлеклась. — Щенок? Тот самый? И мама разрешила? Класс!

После обеда дети ушли играть, а Анна с сестрой и Верой остались в столовой. Они пили кофе с ликером и мирно сплетничали.

Вера рассказала о том, что недавно встретила Крафтов. Сергей шел под руку с молодой женщиной. Он и Анна Рудольфовна, увидев Веру, отвернулись, сделали вид, что незнакомы. Татьяна получила письмо от подружки из Донецка. Василий женился на своей коллеге по работе.

— Какая любовь-морковь была, — Татьяна слегка ревновала бывшего мужа, — а только я за порот — он под венец.

— Первой-то ты под венец сбежала, — напомнила Анна. — Как ты себя чувствуешь?

— Отлично. — Татьяна погладила слегка округлившийся животик. — Ань, я вот думаю: мы с Игорем позднородящие, вдруг ребенок будет ненормальным? Дауном, например?

— Тогда можно будет сказать, что похож на папу. — Анна все еще не могла смириться с тем, что Игорь пошел на поводу у детей и привез им щенка.

— Да ладно тебе, — отмахнулась Татьяна. — Я вам другое скажу. У Игоря есть тетя. Тете двадцать лет, зовут ее Катей. Очень славная девушка. Мой Володька, похоже, в Катю влюбился. Вот, представьте, они поженятся, у них родится ребенок, допустим, девочка. Мне внучку очень хочется. Что тогда получается? Дочь тети Игоря будет ему сестрой, но раз она — дочь моего Володи, то она ему внучка. Соответственно, наш с Игорем ребенок, поскольку он внук его тети, становится Игорю и братом. Для Володи мой будущий ребенок тоже брат, но в то же время и внук, ведь он внук его жены. Для моего младшего сына жена моего старшего сына — бабушка, а ее дочь, соответственно, — тетя.

— Я запуталась, — призналась Вера со смехом.

— Что ж тут непонятного? Хотя конечно, — призналась Татьяна, — я сегодня целый день схемы чертила. Получается, что мой сын для моего мужа дядя, а с рождением нашего ребенка Володя и Катя, которая тетя, становятся дедушкой и бабушкой.

— Мне страшно за ребенка, — покачала головой Анна. — У него отягощенная наследственность и со стороны отца, и со стороны матери, то есть бабушки или тети, не разберешь, кто она там теперь.

— Вечно вы надо мной насмехаетесь. — Татьяна погрозила им пальцем. — Вот и Вера побывала у меня в гостях несколько раз и деликатно намекнула, что, может быть, стоит обстановочку сменить. Представляешь, Нюра? Если Вера, с ее вкусом, и говорит такое — значит, дело швах. А мне так нравится!

— Что ты, Танюша, у тебя прекрасный вкус, просто иногда… — Вера запнулась, подбирая слова.

— Просто иногда, — подхватила Анна, — ты похожа на жену нэпмана, которую он привез из глубокой провинции.

— А я такая и есть, — не обиделась Татьяна, но все-таки ринулась в наступление. — Лучше ты, Аня, скажи, с кем это ты по театрам зачастила? Мы с Верой уж сколько времени прикидываем, а понять не можем. Как ни позвонишь, дети говорят — мама в театр ушла. Знаем мы эти театры, сами театралками были. Ну и кто он? Только не говори, что постовой милиционер, полотер или настройщик пианино. Ты у нас, конечно, известная демократка, но все-таки?

Вера тоже вопросительно посмотрела на Анну, но предупредила:

— Если не хочешь, не говори.

— Да никакого секрета нет, — улыбнулась Анна. — Ученый, микробиолог. Девочки, он знает такое количество анекдотов, что я лопаюсь от смеха. Научил меня играть в преферанс и покер, удивительно азартно.

— Видать, большого ума человек, — заключила Таня, — анекдоты, карты.

— Аня, это серьезно? — спросила Вера.

— Не знаю. И задумываться не хочу. Мне с ним очень хорошо, покойно. Он надежный, ироничный, взрослый, спокойный. После Юры, а потом после Сусликова у меня выработался какой-то страх, иммунитет на общение с мужчинами. Словно внутри все замерзло до окаменелости. А сейчас, кажется, оттаивает. Никаких прогнозов! Но я вас с ним познакомлю. Девочки, у нас ничего не было! Действительно ходим в театры или у него дома в карты играем. Вместе с его дочерью. Она студентка, ждет ребенка. Какой-то подлец соблазнил и бросил.

— Господи! — Татьяна схватилась за голову. — Кругом одни беременные и дети. Мы с вами какие-то умалишенные.

— А, по-моему, это замечательно, — сказала Вера. — Мне даже жалко, что Ника и Ната подросли, снова хочется маленького. Только не смотрите на меня с ужасом, — рассмеялась она, — это я пока теоретически мечтаю.

— Ведь какая речь была у человека, — вздохнула Татьяна, — а теперь она теоретически мечтает и весит на полцентнера больше.

— Осталось лишних всего десять килограммов, — защищалась Вера.

— И муж у нее деспот, — поддержала Анна сестру. — Он мне голову прогрыз со своим детским психотерапевтическим отделением. Открыли, теперь со всей Москвы родители тащат к нам двоечников и хулиганов. Интересно, когда он собственными детьми занимается?

— По выходным и праздникам, — улыбнулась Вера, — Экспериментирует, Ника и Ната еще не говорят, но уже изучают азбуку.

— Опыты на людях запрещены, — фыркнула Татьяна и тут же попросила: — Ты все запоминай, как он делает, потом меня научишь.

— Хорошо, — кивнула Вера.

Она внимательно посмотрела на Анну: кажется, момент подходящий, чтобы заговорить об очень болезненном.

— Костя навещал Ирину в больнице, — сказала Вера.

Анна нервно скомкала бумажную салфетку. Татьяна нахмурилась — зачем бередить раны? Умом Анна понимала, что на убийство Ирину толкнула болезнь, она помнила подругу бескорыстно доброй, самоотверженной и все-таки простить ее не могла. В последнее время их жизнь качественно переменилась — в доме не было старых, больных, инвалидов, не было эмоционально взвинченных или тупо равнодушных людей. Теперь Анне легче дышалось, но цена, которую она заплатила за эту легкость, сделала ее вечным должником. Как офицер, получивший очередное звание раньше положенного срока, потому что старшие погибли в бою, она наслаждалась новым положением и стыдилась его. Олицетворением стыда и облегчения была Ирина.

По словам Веры, Ира хотя и не полностью здорова, но вполне адекватна. Условия в ее больнице-тюрьме чудовищные.

— Если дело только в том, чтобы материально помочь, — сказала Татьяна, — ты бы могла ко мне обратиться.

— А ты, Анна, не хочешь помочь Ирине? — спросила Вера.

— Нет.

Для Веры, конечно же, милосердие — мать всех добродетелей. Но она, Анна, не претендует на звание святой.

— Вам не кажется, что в квартиру подозрительно тихо? — Татьяна прислушалась. — Никаких воплей, а я, кажется, грохот слышала.

— Там Даша, — напомнила Вера.

Даша не замедлила прийти и повиниться:

— Мама, я по телефону разговаривала, а дети играли. Галина Ивановна в магазин пошла. Вы не поможете убрать в гостиной?

Стильная гостиная, Аннина гордость, превратилась в руины после землетрясения. Кирилл погнался за щенком и нечаянно перевернул кадку с пальмой. Ната и Ника, которые до этого занимались тем, что курсировали из комнаты Кирилла в гостиную и переносили игрушки, играли с землей, как с песочком. “Песочка” им не хватило, и, поднатужившись, они свалили еще два фикуса. Этих детей ждет большое будущее, если, годовалые, они сообразили, как опрокинуть тяжелые кадки, соблюдая правила техники безопасности, и не пораниться. Пушистый бежевый ковер на полу, игрушки, дети, щенок — все было в черноземе. Кругом валялись ветки деревцев, диванные подушки, обертки от конфет, темнели щенячьи лужи.

Анна тяжело вздохнула — и это еще не все дети собрались. Надо поменять ковер на более темный. Она отдавала приказания: Вера купает детей, Кирилл моет щенка и игрушки, они с Татьяной водворяют растения на место, Дарье, по вине которой устроен разгром, досталось самое сложное — стирать с помощью моющего пылесоса ковер.

Костя приехал, когда в квартире уже закончили наводить порядок. Ника и Ната, чья одежда крутилась в стиральной машине, расхаживали в майках Кирилла.

— Дети мои! — подхватил их на руки Костя. — Чистые, с мокрыми волосами, в балахонах! Признавайтесь, вас здесь принимали в секту хлыстов?

— Да, да, да! — хором отвечали двойняшки.

— Слово “хлыст” греет мою душу, — усмехнулась Анна.

— Видел бы ты их час назад, — сказала Вера. — Боюсь, они наелись земли. Костя, это опасно? Может быть, позвонить Александре Ивановне?

Анна оставила их разбираться и обернулась к сыну, который уже несколько минут требовал ее внимания.

— Мама, Даша перевела с немецкого, ее зовут, — Кирилл заглянул в бумажку и старательно прочитал: Даниэлла — Доллингстар — Шуфан — Шварц — Перль.

— Кто это? — не поняла Анна.

— Нашу собаку так зовут по паспорту. А мы как звать будем?

— Давай ее Игорем назовем? — злорадно предложила Анна.

— Это же девочка! — возмутился Кирилл.

— Она еще и девочка! — всплеснула руками Анна. — Она еще рожать здесь будет!

— А что для этого надо? — заинтересовался Кирилл.

— Спроси у Даши, — отмахнулась Анна, — она в твоем возрасте активно интересовалась подобными мероприятиями. А как назвать это животное, решай сам. Твоя собака, твоя ответственность, тебе и называть.

Пришел Игорь. Он никогда не являлся с пустыми руками. Костя, чьи финансовые возможности не позволяли швырять деньгами, перестал переживать по поводу купеческих замашек Самойлова — ты с подарками, а я с умными мыслями. Дети и взрослые встречали Игоря с одинаковым интересом — а что, сегодня он принес? Гостинцы закупала по списку его секретарь, а сам Игорь, когда пребывал в благодушном настроении, любил друзей разыгрывать и дразнить.

В столовой он вручил всем пластиковые пакеты, на которых маркером были написаны имена. Нате и Нике досталось по бутылке коньяка и джина. Анне — собачий поводок и ошейник. Вере — ананас. Косте — бандажный пояс для беременных. Татьяне — пластиковые игрушки. Даше — водный пистолет. Кириллу — книга “Девичьи секреты”. Галина Ивановна получила пакет корма для щенков.

— Ты все перепутал! — воскликнула Татьяна.

— Разве? — удивился Игорь. — Ребята! Спросите свой внутренний голос, не в том ли ваши истинные потребности. Посмотрите, Ника и Ната любовно обходятся с алкоголем. Стоп! — закричал он. — Спасайте бутылки, они их сейчас разобьют!

Все бросились к малышам, которые с любопытством рассматривали этикетки и вовсе не собирались ничего бить.

— Шутка! — сказал Игорь. — Проверял вашу реакцию.

И тут же в его парадный костюм Дарья выстрелила струей воды.

— Сдаюсь! — Игорь поднял руки.

— Костюм пятьсот долларов стоит! — возмутилась Татьяна.

— Пистолет мне! — воскликнул Кирилл. — Даша, забери эти секреты.

— Возьмите кто-нибудь у меня ананас, — взмолилась Вера.

— А кто у нас беременный? — спросил Костя.

— Предлагаю на эту цепь, — Анна потрясла поводком, посадить известного балагура и весельчака.

— Так что, их и людям есть можно? — Галина Ивановна изучала пакет с собачьим кормом.

Говорили все разом. Игорю нравилась суматоха, им же и устроенная. Ника и Ната, любовно прижав к себе бутылки, потопали в комнату.

— Доктор Колесов! — Игорь перекричал остальных. — Обратите внимание на своих детей! Они нас без спиртного оставят.

Вера отдала ему ананас и пошла отнимать у детей бутылки. Слегка смутившаяся Татьяна забрала у Кости бандаж. Кирилл поменялся с Галиной Ивановной, и теперь она изучала обложку книги для девочек. Анна по-прежнему грозно размахивала поводком и выразительно смотрела на Игоря.

— А что я? — Игорь сделал невинное лицо. — Это рекомендовал большой специалист по душевному здоровью. Все претензии к Константину Владимировичу. Он у нас младший брат психоанализа. Обращаю ваше внимание на эту странную семейку. У психоанализа отец есть — Фрейд, а матери у него нет!

— На себя посмотри, — сказала Анна. — Тоже хорош — внучатый племянник собственной жены.

— Уже разболтала, — заключил Игорь. — У моей жены язык что помело.

— Ты продуктами запасайся, — посоветовал Костя. — Теперь у твоей жены аппетитец как у паровозной топки.

— Если бы она сумела побить ваш рекорд и родить тройню, я бы ей вообще запретил рот закрывать — так бы и жевала все время!

Перебрасываясь шутками, они двинулись в столовую и сели за обеденный стол. Анна думала о том, что Костя и Игорь стали настоящими друзьями, то соперничают, то выступают единым фронтом, то спорят до крика, то дурачатся — совершенно разные люди, а нуждаются один в другом. У Веры и Татьяны на первый взгляд тоже мало общего, но ведь дружат, словно познакомились, сидя на детсадовских горшках. А она, Анна? Она — центр маленькой вселенной, вокруг которого вращаются маленькие планеты — друзья и дети. Пусть только попробуют соскользнуть со своих орбит! Никого не отпустит! Ее притяжения хватит и на новеньких. Очень скромно представлять себя солнцем! Хорошо, что ее мысли не слышны.

На их веку вряд ли инопланетяне захватят Землю или случится всемирный потоп. То, что произошло и еще произойдет с ними, повторялось миллиарды раз. Любовь и разочарование, рождение детей и смерть близких, успехи и болезни, вдохновение и отчаяние, победы и поражения — жизнь походит на уравнение со всеми известными. Они заранее знают ответ. Но все-таки стараются найти красивое решение.

КОНЕЦ.