Таверна «Ямайка».

Об авторе.

Дафна Дюморье родилась в 1907 году в семье известного актера и режиссера сэра Джеральда Дюморье. Ее дедушка Джордж Дюморье был популярным комическим актером и автором нашумевших в свое время пьес «Трилби» и «Питер Иббетсон».

Закончив образование в Париже, Дафна Дюморье в 1928 году начала писать короткие рассказы, а в 1931 году появился ее первый роман «Любящая натура». Имя писательницы стало известно в широких кругах после выхода в свет двух романов: «Портрет» — биографической вещи, посвященной ее отцу и книги «Таверна «Ямайка», навеянной корнуолльским периодом жизни писательницы. Когда в 1938 году вышел в свет роман «Ребекка», Дафна Дюморье с удивлением обнаружила, что стала одним из наиболее читаемых и известных авторов своего времени.

В последующие двадцать лет книга выдержала тридцать девять изданий в Англии и была переведена на двадцать языков мира. Роман был экранизирован, в главной роли снялся актер Лоуренс Оливье.

Перу Дафны Дюморье принадлежит много других популярных романов, например, «Стеклодувы» (1963), «Полет Сокола» (1965), «Не позже полуночи» (1971), «Винтовая лестница» (1976) и другие. Писательница также известна как автор прекрасных рассказов, пьес, биографий.

В 1969 году Дафна Дюморье была награждена орденом Британской Империи.

Произведения Дафны Дюморье пользуются любовью и вниманием у русского читателя.

Глава 1.

Стоял конец ноября. Вчерашний день был пасмурным и холодным, но тихим. Погода изменилась с ночи: налетевший с моря ветер заволок небо тучами, оно стало похоже на гранит, пошел моросящий дождь; хотя теперь был только третий час дня, казалось, что на горы спускаются совсем уже зимние сумерки, одевая их туманом, как плащом. К четырем будет совсем темно. Воздух стал почти морозным; холод свободно проникал сквозь плотно закрытые окна экипажа. Кожаные сиденья были влажными на ощупь; вероятно, в крыше была небольшая щель, так как время от времени капли дождя проникали внутрь кареты и разбивались о сиденье, оставляя голубоватый след, напоминающий чернильное пятно. Ветер налетал сильными порывами, сотрясая экипаж на поворотах, а на более высоких местах дороги он дул с такой силой, что карета дрожала и раскачивалась, шатаясь между высокими колесами, как пьяная.

Возница, завернувшись в шинель по самые уши, скрючился на своем сиденье, пытаясь спрятать голову от ветра втянув ее в плечи. Покорные ему лошади уныло бежали вперед, слишком измученные и ветром, и дождем, чтобы должным образом реагировать на щелканье кнута, раздававшееся время от времени над их головами.

Колеса кареты скрипели и стонали, попадая в выбоины на дороге, а иногда брызги жидкой грязи взлетали до уровня окна, где они тут же размазывались по стеклу, стекая вниз с дождевыми каплями, и даже тот мрачный пейзаж, который можно было бы в другое время наблюдать из окна, теперь стал едва различим.

Несколько пассажиров, находившихся внутри кареты, жались друг к другу, чтобы хоть как-то согреться, вскрикивая, когда колесо заносило в более глубокую вмятину; а один пожилой человек, не перестававший ворчать с той самой минуты, как он сел в экипаж в Труро, даже подскакивал со своего места в бешенстве и, повозившись с оконным ремнем, приподнимал раму. Он высовывал голову наружу и обрушивал на возницу шквал брани, называя его мерзавцем и убийцей, кричал, что они все превратятся в покойников, прежде чем доедут до Бодмина, если кучер не сбавит скорость. Он вопил, что из них всех и так уже дух вышибло, и заверял, что никогда больше не поедет на такой тарантайке. Затем с шумом захлопывал окно, обдавая себя и попутчиков потоками ливня.

Слышал ли его возница или нет, было не совсем ясно, с большой вероятностью можно было утверждать, что поток упреков уносило ветром, ибо старик, подождав минутку, снова поднимал окно, совершенно выстуживая при этом карету, а затем снова забивался в свой угол.

Сидевшая рядом с ним общительная розовощекая женщина в голубом плаще сочувственно вздыхала и, подмигивая каждому из пассажиров, кто смотрел в ее сторону, кивком головы указывала на соседа. Она уже в двадцатый раз сообщала, что это самая мерзкая и грязная погода, которую можно припомнить, а уж она-то всякого повидала, что подобное бывало только в старое время, и что с летом это никак не спутаешь. С этими словами она запускала руку в глубину своей огромной корзины, извлекала увесистый кусок пирога и жадно впивалась в него крупными белыми зубами.

Мэри Йеллан сидела в углу напротив, как раз там, где дождь просачивался через крышу. Иногда холодная капля падала ей на плечо, и она быстрым нетерпеливым жестом стряхивала ее на пол.

Она сидела, подперев голову обеими руками, уставившись на забрызганное грязью окно, в надежде увидеть хоть проблеск света сквозь тучи, затянувшие небо плотным одеялом. Заметь она хоть на мгновение призрачный след той синей лазури, которая освещала Хелфорд еще вчера, будущее показалось бы ей менее мрачным.

Хотя она не отъехала еще и сорока миль от того места, которое двадцать три года было ее домом, надежда в сердце стала угасать, а та удивительная смелость, составляющая весьма примечательное свойство ее натуры, и дающая ей силы выдержать долгий отчаянный период болезни и смерти матери, эта смелость оказалась теперь поколеблена первыми потоками дождя и ревом ветра.

Места были для нее чужими, что само по себе уже было неприятно. Сквозь мутное окно кареты перед ней открывался иной мир, совсем не похожий на тот, который она оставляла за собой всего на расстоянии одного дня езды. Какими далекими, а, может быть, и навсегда сокрытыми казались теперь отливающие серебром воды Хелфорда, зеленые холмы и пологие долины, белые домики на берегу!

В Хелфорде дожди были мягкими и теплыми, они стекали по листьям деревьев, исчезали в густой траве, потом образовывали ручейки и речушки и собирались в широкую реку, наполняя соками благодарную землю, которая в ответ покрывалась пышными цветами.

Этот дождь был злым и безжалостным, он уходил в твердую и голую почву. Здесь не было деревьев, если не считать двух-трех, обнаженные ветви которых были открыты всем ветрам. Они стояли, согнутые и искореженные вековыми непогодами, и так почернели от времени и бурь, что даже весной почки, казалось, не решались распуститься из страха, что поздние морозы могут погубить молодую зелень. На этой земле рос, в основном, низкий чахлый кустарник, здесь не было лугов; это была земля камня, черного вереска и низкорослого ракитника.

Мэри подумала, что в этих местах никогда не будет приятного времени года: либо мрачная зима, как сегодня, либо сухая изнуряющая жара летом, и на всем протяжении ни деревца, ни долины, где можно было бы укрыться от солнца, ничего, кроме выжженной травы, которая приобретала желто-коричневый цвет еще до конца мая. Этот климат уже давно окрасил местность в серые тона. Даже люди, попадавшиеся им в деревнях и на дороге, были под стать местности. В Хелстоне, откуда она начала свое путешествие, все ей казалось знакомым. Так много милых сердцу воспоминаний детства было связанно с Хелстоном! Их еженедельные поездки с отцом на рынок в те безвозвратно ушедшие дни. А когда отца не стало, с какой стойкостью мать заняла его место. И снова они ездили на рынок, летом и зимой, с курами, которых выращивали сами, с яичками и маслом, упакованными в задней части телеги. Мэри, бывало, сидела рядом с матерью, держа на коленях корзину почти такой же величины, как она сама, а ручка корзины доходила ей почти до подбородка. Люди в Хелстоне были дружелюбны; Йелланов в городе знали и уважали; уважали вдову за ее тяжелый труд после смерти мужа; в городе немного было женщин, которые жили одиноко, как она, с ребенком на руках, да еще и фермой, требовавшей постоянных забот. А ведь она и мысли не допускала о вторичном замужестве. В Мананкане был один фермер, он с радостью сделал бы ей предложение, и еще один в Гвикс, вверх по реке, но они по глазам ее понимали, что она не пойдет ни за одного из них, так как душой и телом принадлежит тому, которого уж больше нет. В конечном счете тяжелая работа на ферме ее доконала, она никогда не щадила себя. И хотя ее энергии хватило на семнадцать лет жизни без мужа, последнего испытания она не смогла выдержать, мужество покинуло ее.

Постепенно запас ее жизненных сил иссяк, и времена наступили тяжелые, — так говорили в Хелстоне, — и цены упали катастрофически, и негде было взять денег. В северной части страны было то же самое. Скоро на фермы должен был придти голод. Затем землю поразило какое-то заболевание и убило весь скот в районе Хелфорда. Никто не знал, что это за болезнь, чем ее лечить. Эта болезнь поразила все вокруг, как убивают все живое заморозки в разгар весны. Беда пришла с новолунием и затем отступила, не оставив за собой иного следа, кроме уничтоженных растений и животных. Для Мэри и ее матери это было очень тяжелое время. Одна за другой умирали их куры и утки, которых они выращивали с такой заботой; теленок пал прямо на лугу, где он пасся. Но самой тяжелой утратой была смерть их старой кобылы, служившей им верой и правдой двадцать лет. На ней Мэри впервые начала учиться ездить верхом, когда была еще совсем ребенком. Их любимица пала в конюшне утром, уткнувшись своей преданной мордой в колени Мэри; для нее в саду выкопали яму под яблоней и похоронили. И только тогда девушка поняла, что их лошадка уже никогда не повезет своих хозяев ни в Хелстон в базарный день, ни в Хелфорд… Мать, повернувшись к Мэри, сказала:

— Знаешь, Мэри, у меня такое чувство, что какая-то часть меня самой сошла в могилу вместе с Нэлл. Я не знаю, что это, может быть, голос судьбы, но чувствую такую страшную усталость… я не могу больше жить…

Она вернулась в дом и белая, как полотно, села в кухне. Мать за этот день постарела лет на десять. Когда Мэри предложила позвать врача, она безучастно пожала плечами.

— Слишком поздно, дитя мое. Это нужно было делать семнадцать лет тому назад.

И она беззвучно заплакала. Она, чьих слез Мэри никогда не видела.

Мэри пошла за старым доктором, он жил в Моганс и когда-то принял ее на этот свет. Сидя в повозке, направляясь к больной, он сказал:

— Знаешь, Мэри, твоя мать не щадила ни своей души, ни своего тела с того дня, как умер твой отец, теперь она сломлена. Мне это не нравится. Это случилась не в добрый час.

Они ехали по извилистой дороге к дому на краю деревни. У ворот их встретила соседка, по ее лицу было видно, что она вышла с дурной вестью.

— Твоей матери стало хуже, — закричала женщина. — Она сейчас вышла из дому, как призрак, с безумным взглядом, ее всю трясло, и она упала прямо на дороге. Ленсоиз Хоблин подбежал к ней и Рилли Сэрли, они унесли ее в дом, бедняжку. Говорят, что она не открывает глаз.

Доктор решительно оттеснил любопытную толпу от двери. Вместе с Сэрли они перенесли неподвижное тело наверх в спальню.

— Это удар, — сказал доктор, — но она дышит. Пульс ровный. Этого я как раз и боялся, что она свалится внезапно. Почему это случилось именно сейчас, после стольких лет, известно только Богу и ей самой. Тебе, Мэри, теперь придется доказать, что ты унаследовала от своих родителей их мужество и стойкость. Ты единственная, кто может вынести на себе все тяготы ее болезни.

Шесть долгих месяцев, а может быть, и дольше Мэри ухаживала за матерью в этой ее первой и последней болезни. Но та не хотела бороться за свою жизнь, несмотря на всю заботу, которую ей оказывали Мэри и доктор.

Казалось, что она с нетерпением ждет освобождения и молится тайно, чтобы оно пришло как можно скорее. Она говорила Мэри:

— Я не хочу, чтобы твоя жизнь была столь же тяжелой борьбой, как моя. Это калечит и тело, и душу. Тебя ничто не будет удерживать в Хелфорде после моей смерти, поэтому лучше переехать к твоей тетушке Пейшенс в Бодмин.

Мэри пыталась уверить мать, что та не умрет, но это было бесполезно. Она уже сама назначила себе исход, и бороться с ней было невозможно.

— У меня нет никакого желания покидать ферму, мама, — говорила Мэри. — Я здесь родилась, и мой отец здесь родился, и ты тоже родом из Хелфорда. Это то место, где Йелланы должны жить. Я не боюсь бедности, не боюсь, что ферма может разориться. Ты ведь работала на ней одна семнадцать лет, почему бы мне не сделать то же самое? Я сильная и умею делать мужскую работу, ты это знаешь.

— Нет, это жизнь не для девушки, — настаивала мать. — Я занималась фермой все эти годы ради памяти об отце и для тебя. Когда женщина работает ради кого-то, она чувствует себя нужной, это даст ей силы и успокаивает. Но когда ты работаешь для себя одной, это совсем другое дело. Ты не вкладываешь душу в эту работу.

— Что я буду делать в городе? — протестовала Мэри. — Я никогда не знала другой жизни, кроме этой, у реки, и я не хочу другой жизни. Хелстон заменяет мне город. Мне лучше здесь, у нас еще есть несколько курочек и какие-то овощи в огороде, и старая наша свинка, да и лодчонка на реке. А чем я буду заниматься в Бодминс у моей тети Пейшенс?

— Девушка не может жить одна, Мэри, если она не хочет свихнуться или ступить на дурную дорогу. Обычно кончается либо тем, либо другим. Ты разве забыла бедняжку Сью? Помнишь, как она в полнолуние бродила по церковному двору и звала своего возлюбленного, которого у нее никогда не было? А еще до твоего рождения я знала одну служанку, которая осталась сиротой в шестнадцать лет. Она сбежала в Фолмут и проводила время с матросами. Я не смогу спокойно лежать в могиле, и твой отец тоже, если мы не убережем тебя от несчастий. Вот увидишь, тебе понравится твоя тетушка Пейшенс; она всегда была заводилой в играх, она такая веселая, хохотушка… и очень добрая. Помнишь, как она гостила у нас двенадцать лет тому назад? У нее было столько лент на шляпке и шелковая нижняя юбка. В Трелоуаррен был один парень, он в нее влюбился, но Пейшенс считала, что он ей не пара.

Да, Мэри помнила тетушку Пейшенс. У нее были завитушки на лбу, большие голубые глаза, и она то болтала и хохотала, то вылетала во двор, подобрав юбки, чтобы не запачкать подол грязью. Она была хорошенькая, как в сказке.

— Вот что собой представляет твой дядя Джошуа, не могу сказать. Я его никогда не видела и даже не знаю никого, кто был бы с ним знаком. Но я помню, когда твоя тетушка вышла за него замуж, — десять лет назад, в день святого Михаила, — она была от него без ума и писала всякий вздор, под стать разве что девчонке, а не тридцатилетней женщине.

— Я им покажусь, наверное, грубой, — произнесла Мэри задумчиво. — У меня нет хороших манер, нам будет не о чем говорить.

— Они тебя будут любить за то, что это ты, а не за лоск и внешний вид. Пообещай, моя детка, что после моей смерти ты напишешь тетушке Пейшенс о моем последнем и самом сильном желании: чтобы ты переехала к ней жить.

— Я обещаю, — сказала Мэри, но на сердце у нее было неспокойно. Мысль о том, что ее будущая жизнь может так резко измениться, что она должна будет отказаться от всего, чем жила, что любила, эта мысль угнетала ее, вселяла неуверенность. Даже ту землю, которую она исходила вдоль и поперек и которая придавала ей силы в трудную минуту, она должна будет оставить.

С каждым днем ее мать слабела; с каждым днем жизнь уходила из нее. Она протянула кое-как время жатвы и сбора фруктов и еще была жива, когда стали опадать листья. Но когда пришла пора утренних туманов, когда заморозки спустились на землю, а река зубурлила мощными кипящими потоками, разбухшими от дождей, вдова начала метаться в постели. Она называла Мэри именем мужа, вспоминала о том, что давно прошло, и о людях, которых Мэри никогда не знала. Три дня она прожила в этом каком-то своем особом мире, а на четвертый день умерла.

Вещи, которые Мэри любила и которые были близки ее сердцу, теперь переходили в другие руки. Скот был отправлен на рынок в Хелстон. Мебель раскупили соседи, все это выносилось из дома одно за другим. Какому-то человеку из Каверека приглянулся дом, и он купил его. С трубкой во рту он расхаживал по двору и перечислял изменения, которые внесет. Деревья он срубит, чтобы не загораживали вид. А Мэри в это время упаковывала свои немногочисленные вещи в старый чемодан отца, и сердце переполнялось немой болью.

Этот чужой человек заставил ее почувствовать себя неугодной в своем собственном доме, она видела по его глазам: он хочет, чтобы она скорее убралась отсюда. И у нее уже не оставалось других желаний, только бы скорее покончить со всем этим и уехать навсегда. Она снова перечитала письмо от тетушки. Оно было написано неразборчивым почерком на простой бумаге. Тетушка писала, что потрясена известием о несчастье, постигшем племянницу. Она не знала о болезни сестры — ведь так давно не была в Хелфорде. Далее в письме сообщалось: «У нас произошли изменения, о которых ты можешь не знать. Я уже живу не в Бодминс, а в двенадцати милях от него, на большаке, который ведет в Лонсестон. Это дикое и пустынное место. Если бы ты приехала, то твое общество скрасило бы мое одиночество, особенно в зимнее время. Я говорила с твоим дядей, он не возражает, если ты не болтлива, он тебе поможет, раз нужно. Он не может дать тебе денег или кормить даром, как ты понимаешь, но надеется на твою помощь в баре. За это тебя будут кормить, и ты поселишься у нас в доме.

…Видишь ли, твой дядя содержит таверну «Ямайка»…».

Мэри сложила письмо и спрятала его в чемодан. Она подумала, что такое приглашение как-то не вязалось со смешливой тетей Пейшенс, которую она помнила с детства. Письмо было холодным, каким-то неродным, без единого слова утешения, без обещаний, если не считать предупреждения, что племянница не должна рассчитывать на денежную помощь. И это ее тетя Пейшенс — с изысканными манерами и шелковым бельем — жена владельца трактира?! Мэри решила, что ее мать, очевидно, не все знала. Это письмо очень отличалось от того, написанного счастливой невестой десять лет назад.

Раздумывать уже поздно. Мэри дала матери слово, и пути назад теперь не было. Ее дом продан, здесь для нее места нет. Как бы ее ни приняли, эта была родная тетя, сестра матери, и только это теперь имело значение. Старая жизнь оставалась позади — дорогая ей ферма и серебристые воды Хелфорда. Впереди — ее будущая жизнь и таверна «Ямайка».

И теперь Мэри Йеллан направлялась из Хелстона на север в скрипящей раскачивающейся почтовой карете через город Труро, в верховьях реки Фол, с его многочисленными церквями, широкими мощеными улицами, с южным небом, радушными жителями, которые приветливо махали вслед проезжающим экипажам. Но когда они проехали Труро, небо заволокли тучи, и местность по обе стороны дороги вдруг стала каменистой и голой. Деревни теперь попадались редко, и еще реже можно было видеть улыбки на лицах их обитателей. Деревьев почти не было, а зарослей зеленого кустарника не встречалось вовсе. Затем подул ветер, пошел дождь. Вскоре карета въехала в Бодмин, серый и непривлекательный город, такой же неприветливый, как окружавшие его горы.

Пассажиры стали собирать свои вещи, готовясь к выходу, только Мэри все еще сидела в углу. Возница, лицо которого было мокрым от дождя, заглянул в окно.

— Вы едете дальше, в Лонсестон? — спросил он. — Дорога будет очень плохая, через болота. Вы можете переночевать в Бодмине и поехать дальше утром. Все выходят здесь, кроме вас.

— Мои друзья будут ждать меня, — ответила Мэри. — Я не боюсь плохой дороги. И я не еду до самого Лонсестона; довезите меня, пожалуйста, до таверны «Ямайка».

Возница посмотрел на девушку с любопытством.

— Таверна «Ямайка»? — переспросил он. — Что вы собираетесь делать в таверне «Ямайка»? Это не подходящее место для девушки. Вы, должно быть, ошиблись. — Он уставился на нее недоверчиво.

— О, я слышала, что это безлюдное место, — сказала Мэри. — Но я не горожанка. Я жила в Хелфорде, там всегда тихо — и зимой, и летом, — но мне никогда не было одиноко там.

— Но я не имел в виду одиночество, — ответил ямщик. — Вы, вероятно, не понимаете, вы ведь не знаете этих мест. И меня не беспокоит, что придется ехать добрые двадцать миль по болоту, хотя многие женщины именно этого боятся. Вот подождите минутку. — И он через плечо обратился к женщине, которая стояла у входа в гостиницу. — Миссис, подойдите сюда и поговорите с этой девушкой. Мне сказали, что она едет в Лонсестон, а она просит, чтобы я высадил ее у таверны «Ямайка».

Он осветил фонариком ступеньки, так как уже сгустились сумерки. Женщина осторожно спустилась по ступенькам крыльца и заглянула в карету.

— Это дикое и страшное место, — сказала она. — Если вы ищете работу, вы не найдете ее на окрестных фермах. На болотах не жалуют пришлых людей. Здесь, в Бодмине, вы сможете лучше устроиться.

Мэри улыбнулась.

— За меня не нужно бояться. Я еду к родственникам. Мой дядя — хозяин этого трактира.

Последовало долгое молчание. В тусклом свете экипажа Мэри видела, как пристально и напряженно ее разглядывают женщина и возница. Ее вдруг охватила дрожь, она почувствовала беспокойство; ей хотелось, чтобы попутчица развеяла ее недобрые предчувствия, но этого не случилось. Затем женщина отпрянула от окна.

— Извините, — сказала она, — это конечно же, не мое дело. Доброй ночи.

Ямщик покраснел и начал что-то насвистывать, явно желая разрядить эту неловкую ситуацию. Мэри наклонилась быстро вперед и тронула его за рукав.

— Пожалуйста, расскажите мне все, что знаете. Мне все равно, что вы скажете. Я хочу знать правду. Моего дядю здесь не любят? В чем дело?

Человек был явно смущен. Он говорил сердито, не глядя на Мэри:

— «Ямайка» имеет дурную славу. Странные вещи рассказывают об этом месте, знаете, как это бывает… Но я не хочу неприятностей. Может быть, все это неправда…

— Какие истории? Вы хотите сказать, что там много пьют? У моего дяди собирается плохая компания?

Но возница твердо решил умолчать о том, что слышал не раз от людей.

— Не хочу неприятностей, — повторял он. — И я ничего не знаю. Просто народ болтает. Приличные люди больше не посещают «Ямайку». Это все, что я знаю. Раньше мы обычно поили лошадей там и кормили их, да и сами заходили перекусить и пропустить стаканчик. Но мы больше туда не показываемся. Мы гоним лошадей мимо без остановки до Пяти дорог, да и там долго не задерживаемся.

— Почему же люди не заходят туда? В чем причина? — настаивала Мэри.

Человек молчал в нерешительности; казалось, он подыскивает нужные слова.

— Они боятся, — произнес он, наконец, затем покачал головой, давая понять, что больше ничего не скажет. Возможно, он чувствовал, что как-то виноват перед ней, сочувствовал ей, потому что минуту спустя снова заговорил.

— Может быть, вы выпьете чашечку чая, прежде чем мы тронемся в путь? Дорога нам предстоит долгая, а на болотах холодно.

Мэри отрицательно покачала головой. Ей не хотелось есть, и хотя чашка чая могла немного ее согреть, она не собиралась идти в гостиницу, чтобы снова не чувствовать на себе испытующий взгляд той женщины, не слышать, как люди шепчутся на ее счет. Кроме того, она чувствовала, как в сердце закрадывается страх, и он навязчиво говорил ей: «Останься в Бодмине, останься в Бодмине».

Девушка боялась, что может уступить минутной слабости, если зайдет в «Ройял». Она не имела права отступать, она ведь дала обещание матери, что поедет к тете Пейшенс.

— Ну, тогда лучше отправляться сейчас же, — сказал возница. — Сегодня вечером вы будете единственной путешественницей на этой дороге. Вот вам еще один плед, укутайте потеплее колени. Поедем быстро, чтобы ночь не застала нас в пути. Я не буду спокоен, пока не доберусь до своей постели в Лонсестоне. Не многие из нашего брата отваживаются ездить по болотам в зимнее время, особенно в такую грязь. — Он захлопнул дверцу кареты и взобрался на свое место.

Экипаж загромыхал по улице мимо добротных домов, мигающих уличных фонарей, согнувшихся под ветром редких прохожих, спешащих домой к ужину. Сквозь щели в ставнях Мэри различала полоски скатерти, расстеленной на столе, женщину и детей, готовящихся к вечерней трапезе, мужчину, протянувшего руки к горящему камину, чтобы согреться. Она подумала о той жизнерадостной женщине, которая недавно еще ехала с ней в карете. Где она сейчас? Сидит ли она тоже за своим столом в окружении детей и семьи? Как приятно было смотреть на ее круглые румяные щеки и огрубевшие от работы руки! Ее грудной голос так успокаивал! И Мэри стала сочинять, как она идет за этой женщиной и умоляет не оставлять ее одну, позволить ей жить в ее доме. Она была уверена, что женщина приняла бы ее, в этом не было никаких сомнений. И для нее всегда бы нашлась и добрая улыбка, и дружеская поддержка, и уютная кровать. Она бы помогала этой женщине, со временем полюбила бы ее, стала бы своим человеком в доме, отдала бы ей часть себя, своей жизни.

Лошади теперь уже бежали по гористой местности, город остался позади. Наконец, исчез последний тусклый огонь. Теперь она была совсем одна, только дождь и ветер за окнами и двенадцать миль безлюдных болот, отделявших ее от места, куда она направлялась.

Мэри вдруг подумала, что так должен чувствовать себя корабль, когда надежный причал оставлен далеко позади. Ни одно суденышко в открытом море не могло испытывать большего одиночества, чем то, что она испытывала сейчас, даже если шторм раскачивает мачты и захлестывает волнами палубу.

В карете стало совсем темно, пламя от горящей лампады давало очень неприятный желтый свет, ветер, проникавший сквозь крышу, угрожающе его раздувал, и Мэри предпочла погасить огонь. Она сжалась в своем углу, раскачиваясь в такт движению, и впервые осознала, что в одиночестве есть что-то недоброе. Даже та самая карета, которая днем, казалось, укачивала ее, как в колыбели, теперь переваливалась с боку на бок, как бы угрожая, жалуясь и издавая отчаянные стоны. Ветер разбушевался так, что грозил сорвать крышу, а потоки дождя с удвоенной силой колотили в окна. По обеим сторонам дороги было мертвое безлюдное пространство: ни деревьев, ни домов, ни тропинок; кругом болото на многие мили, мрачное и нескончаемое, уходившее к самому горизонту.

«Здесь не может жить человек, — подумала Мэри. — Он не мог бы остаться человеком, даже дети будут рождаться уродами, как скрюченный вереск вдоль дороги. Здесь никогда не прекращается ветер, и дует-то он не как обычно — и с севера, и с юга, и с запада, и с востока. И сознание людей тоже должно быть испорченным, мысли черными, жилища их, наверное, построены из гранита и камня. Те, кто обитает на этой земле, под этим черным небом, должны иметь что-то дьявольское в натуре».

А дорога бежала все дальше, и не было даже слабого огонька, чтобы вселить надежду в одинокого путешественника. Возможно, на расстоянии двадцати одной мили между Бодмином и Лонсестоном не было жилого места, даже хижины пастуха где-нибудь на пустынной дороге, ничего, кроме мрачного заведения, которое называлось таверной «Ямайка».

Мэри потеряла счет времени, ей казалось, что она проехала уже сотни миль. Вероятно, было около полуночи. Теперь ей не хотелось выходить из кареты, по крайней мере, с ней она уже освоилась. Девушка уже с раннего утра ехала в этом экипаже, и успела к нему привыкнуть. Она могла бы ехать вечно — здесь все-таки была защита из четырех стен, хоть и протекающей, по все же крышей над головой и кучером на козлах, которого можно позвать на помощь в любую минуту. Она слышала, как он погонял лошадей — ехали очень быстро.

Мэри подняла окно и выглянула. Тотчас же ее обдало ливнем, а ветер ударил в лицо с такой силой, что на мгновение она была ослеплена; затем, убрав с лица разлетевшиеся волосы, девушка увидела, что они с бешеной скоростью мчатся вверх по склону горы среди иссиня-черных болот.

Впереди, слева от болота, показалось какое-то строение. Можно было различить неясные очертания высоких печных труб, контуры их расплывались в темноте. Здание стояло одиноко, рядом не было ни других построек, ни домов. Если это была «Ямайка», она стояла в гордом одиночестве, открытая всем ветрам. Мэри плотнее закуталась в плащ, застегнув его на все пуговицы.

Возница слез со своего сиденья, помог Мэри спустить ее багаж. Он спешил, с опаской поглядывая через плечо в сторону дома.

— Вот вы и приехали. Идите вон туда, через двор. Если хорошо постучите, вам откроют. А мне надо спешить, иначе я не попаду сегодня в Лонсестон.

Он вспрыгнул снова на свое место, взял в руки поводья, крикнул и хлестнул лошадей, и они помчались галопом. Карета вновь загрохотала. Через минуту она была уже далеко впереди, быстро исчезая из виду в темноте, словно ее никогда и не существовало.

Мэри осталась одна, сундучок стоял рядом на земле. Послышался звук отворяемых засовов, дверь распахнулась. Со двора вышел огромный человек, поводя фонарем по сторонам.

— Кто там? — донесся сердитый окрик. — Что вам здесь нужно?

Мэри сделала шаг вперед и старалась разглядеть этого великана.

Фонарь ослепил ее, она ничего не видела. Великан еще немного поводил фонарем у нее перед глазами, вдруг засмеялся, грубо схватил ее за руку и бесцеремонно потянул к дому.

— А, так это ты?! — воскликнул он. — Ты все же приехала! Я твой дядя Джоз Мерлин, добро пожаловать в таверну «Ямайка»!

Он, наконец, втащил ее в дом, все еще смеясь, запер дверь и поставил фонарь на стол в коридоре. И они посмотрели друг другу в глаза.

Глава 2.

Он был гигантского роста, почти семь футов, смуглый, как цыган, с нависшими складками черных бровей. Густые черные волосы почти закрывали ему глаза и уши. Мощные плечи, длинные руки, доходившие почти до колен, и огромные красные кулаки говорили о его недюжинной силе. На фоне этой мощной фигуры голова выглядела непропорционально маленькой, почти карликовой, она терялась в плечах — и потому вся фигура напоминала гигантскую гориллу. Хотя, если не считать длинных конечностей и крепкого сутулого торса, в его чертах не было ничего от обезьяны, ибо нос загибался крючком, почти достигая губ. Рот имел вполне приличную форму, однако его уголки начали с возрастом опускаться. В лице с большими черными глазами было даже что-то привлекательное, несмотря на морщины и красные веснушки.

Самой красивой частью лица были его зубы, все в полной сохранности и очень белые. Когда он смеялся, они выделялись на фоне смуглой кожи и придавали ему сходство с тощим голодным волком. И хотя между оскалом волка и улыбкой человека существует большая разница, к Джозу Мерлину это не относилось.

— Так ты и есть Мэри Йеллан, — произнес он, наконец, нагнув пониже голову, дабы лучше рассмотреть гостью. — И ты проделала весь этот путь, желая присмотреть за своим дядюшкой Джозом? Это очень благородно с твоей стороны.

Он снова разразился смехом, стараясь уязвить ее. Смех этот заполнил дом и ударами хлыста отзывался на без того напряженных нервах девушки.

— Где моя тетушка Пейшенс? — спросила Мэри, оглядывая тускло освещенный коридор, мрачное помещение с каменным полом и узкой шаткой лестницей, ведущей наверх. — Разве она не знает о моем приезде?

— Ах, где моя тетя Пейшенс? — передразнил ее великан. — Где моя дорогая тетушка, почему она не спешит поцеловать свою племянницу и посюсюкать с ней? Почему она не устроила ей пышную встречу? Не можешь ли потерпеть минуту?! Разве ты не хочешь поцеловать своего дядю Джоза?

Мэри отпрянула. Она не могла заставить себя поцеловать его. Он был либо сумасшедший, либо выпил изрядно. Возможно, и то, и другое. Однако она не собиралась злить его, так как была слишком напугана.

Он понял ее мысли и захохотал снова.

— Ну нет, — сказал он. — Я не трону тебя. Со мной ты в полной безопасности, как в церкви. Мне никогда не нравились темноволосые женщины, знай это, моя дорогая, и у меня есть более интересные занятия, нежели играть в кошки-мышки с собственной племянницей.

Он снова презрительно загоготал, как шут, уставший от собственных проделок. Затем заорал, чтобы его могли услышать наверху:

— Пейшенс, что ты там возишься, черт возьми. Девица уже здесь, хнычет без тебя. Я ей уже успел надоесть.

На лестнице послышался шорох, затем кто-то начал спускаться вниз. Показалось пламя свечи, послышался возглас. Женщина прикрывала рукой глаза от света. На голове у нее был старый неопрятный чепец, из-под него выбивались спутанные клочья седых кудряшек. Видно было, что она пыталась завить в локоны свисавшие до плеч концы волос, но они развились и потеряли форму. Лицо ее потеряло прежнюю округлость, скулы выдавались под увядшей кожей. В больших глазах застыл немой вопрос, а губы подергивались в легком тике. Она была в выцветшей полосатой нижней юбке, которая когда-то имела цвет спелой вишни, а теперь приобрела грязно-розовый оттенок; на плечах — заштопанная во многих местах шаль. Тетушка, очевидно, только что приделала к чепцу новую ленту, чтобы хоть немного оживить свой наряд. Лента никак не вязалась с этой одеждой и от нее веяло фальшью. Она была ярко-алой и подчеркивала ужасную бледность лица женщины.

Мэри смотрела на нее, не в силах вымолвить слова, охваченная жалостью и печалью. Неужели эта жалкая оборванка — та очаровательная Пейшенс, о которой она так часто думала с восхищением; эта неряха, которой на вид можно было дать на двадцать лет больше, чем ей было на самом деле, — ее тетя.

Худенькая женщина сошла с лестницы, взяла Мэри за обе руки и старалась заглянуть ей в глаза.

— Неужели ты в самом деле приехала? — простонала она. — Ты действительно моя племянница Мэри Йеллан? Дочь моей дорогой сестры?

Мэри кивнула. Она благодарила Бога, что ее мать не может видеть свою сестру в эту минуту.

— Дорогая тетя Пейшенс, — сказала она мягко, — я так рада снова видеть вас. Прошло столько лет после вашего приезда в Хелфорд.

Женщина продолжала гладить Мэри, ее одежду, словно хотела убедиться, что это не сон. И вдруг прильнула к Мэри, уткнулась ей в плечо и разрыдалась громко, отчаянно, горько всхлипывая и ловя ртом воздух.

— Да перестань же ты, — зарычал муж. — Так-то ты встречаешь гостью! И о чем это ты, собственно, рыдаешь, чертова дура?! Неужели ты не видишь, что девчонка хочет есть? Отведи ее в кухню и накорми. Дай ей бекона и что-нибудь выпить.

Он поднял чемодан Мэри, словно это был бумажный пакет.

— Я отнесу это в ее комнату. И если на столе не будет еды, когда я спущусь вниз, вот тогда тебе будет о чем плакать, и ты тоже получишь, — добавил он, приблизив свое лицо к лицу Мэри и зажав ей рот указательным пальцем. — Ты смирная или можешь кусаться? — и он снова захохотал так громко, что эхо отозвалось под потолком, и, шутовски балансируя чемоданом на плече, стал подниматься по узкой лестнице.

Тетушка Пейшенс взяла себя в руки. Сделав над собой отчаянное усилие, она улыбнулась, поправила волосы жестом, который Мэри смутно помнила, попыталась что-то сказать, но это у нее не получилось. Тогда она жестом пригласила Мэри следовать за ней. Они прошли еще один темный коридор и теперь находились в кухне. Там горели три свечи, в печи еще догорал огонь.

— Ты не должна обижаться на дядю Джоза, — сказала тетушка совсем уже другим тоном, почти подобострастно, как хорошо выдрессированная собака, привыкшая к жестокости хозяина и готовая разорвать любого, кто посмеет на него поднять руку. — К твоему дяде надо приноровиться, ты сама видишь. У него свои причуды, и посторонние не всегда его понимают. Он ко мне всегда очень хорошо относился, с первого дня, всегда был мне хорошим мужем.

Она привычно переходила от буфета к столу и обратно, накрывая стол к ужину, расставляя на нем хлеб, сыр, что-то еще, а Мэри жалась к огню, стараясь отогреть замерзшие пальцы.

В кухне пахло горящим торфом, было много дыма. Он заполнял углы и поднимался к потолку, висел в воздухе тонкой голубой дымкой. У Мэри начали слезиться глаза, щекотало в носу. Даже во рту ощущался вкус дыма.

— Ты скоро привыкнешь к дяде Джозу и полюбишь его, — продолжала тетушка. — Он неплохой человек, очень смелый. Его все знают в округе и уважают. Никто не скажет дурного слова о Джозе Мерлине. У нас временами собирается веселая компания, не всегда бывает так спокойно, как сегодня. Это людная дорога, кареты подъезжают ежедневно, и люди вежливо обращаются с нами, очень вежливо. Вот только вчера заезжал сосед, и я дала ему с собой пирог, чтобы он отвез домой… Сама испекла.

«Миссис Мерлин, вы единственная женщина в Корнуолле, которая умеет так хорошо печь пироги». Именно так он и сказал. И даже сквайр[1] Бассат, знаешь, наверно, из Северного Холма, ему здесь принадлежат все земли, так он недавно проезжал мимо меня, я шла по дороге — это было во вторник — и он снял шляпу: «Доброе утро, мадам», — так он сказал и поклонился мне из седла. Говорят, он любил приударить за женщинами в молодости. В это время Джоз вышел из конюшни — он там чинил колесо. «Как жизнь, мистер Бассат?» — говорит Джоз. «Процветает, как вы, Джоз», — отвечает сквайр. И оба они начинают хохотать.

Мэри что-то пробормотала в ответ на эту тираду, но она видела, как тетушка Пейшенс отводила глаза, как быстро она произносила слова, боясь сделать паузу. Это беспокоило Мэри, сердце ее сжималось от боли. Тетушка во время своей болтовни походила на ребенка с богатой фантазией, который сам выдумывает истории и начинает в них верить. Мэри было тяжело видеть тетушку в этой роли, она с нетерпением ждала, когда же это кончится, когда та замолчит, ибо в некотором роде этот поток слов был страшнее ее недавних слез. За дверью раздались шаги, Мэри поняла, что Джоз сейчас войдет. Возможно, он даже стоит давно за дверью и слышит этот разговор. Она вся сжалась.

Тетя Пейшенс тоже услыхала его шаги, она побледнела, закусила губу.

— Ну что, наседки, уже раскудахтались, — хрипло пробурчал Джоз. Глаза его сузились, лицо было суровым. — И в самом деле, чего реветь, если можно поболтать. Я все слыхал, ты, набитая дура, растрещалась, как индюшка. Думаешь, твоя драгоценная племянница поверила хоть единому твоему слову? Но ведь ты и ребенка не в состоянии понять, где тебе догадаться, что у нее на уме.

Он дернул на себя стул, стоявший у стены, и со стуком придвинул его к столу; стул заскрипел, когда Джоз тяжело опустился на него. Хозяйским движением он взял себе большой ломоть, обмакнул его в соус и отправил в рот. Жир потек по подбородку.

— Тебе нужно поесть, — сказал он, отрезал тонкий кусок хлеба, поделил его на части и аккуратно намазал каждую дольку маслом для Мэри. Это было сделано очень деликатно и так непохоже на его собственную манеру есть. Такой внезапный переход от грубости к изысканной заботе показался Мэри чем-то устрашающим. Ей чудилось, что в этих пальцах была скрыта какая-то таинственная сила, которая неким волшебством превращала эти толстые обрубки в искусных и ловких помощников. Если бы он отрезал ей толстый кусок и швырнул через стол, она не оскорбилась бы, это было естественно для него. Но внезапный переход к светским манерам, быстрые и изысканные движения его рук были довольно зловещим признаком, его иным лицом. Она сдержанно поблагодарила и принялась за еду.

Тетушка поставила на огонь сковороду с беконом. Она еще не вымолвила ни слова с той минуты, как муж вошел в кухню.

Молчали теперь все. Мэри чувствовала: Джоз пристально наблюдает за ней. За ее спиной тетя Пейшенс возилась с горячей сковородой. Вдруг она выронила ее и вскрикнула. Мэри хотела помочь, но Джоз заорал не нее с другого конца стола:

— Хватит здесь одной идиотки, — гремел он. — Сиди на месте, и пусть твоя тетушка сама разбирается там. Это ей не впервой. — Он откинулся на спинку стула и стал ногтем ковырять в зубах. — Что ты будешь пить? — спросил он. — Бренди, вино или эль? В этом доме можно умереть от голода, но от жажды здесь не умрешь. Горло у нас здесь никогда не пересыхает. — И он захохотал, подмигнув Мэри и высунув язык.

— Если можно, я бы выпила чаю, — сказала Мэри. — Я не пью крепких напитков, даже вина не пью.

— Ах, вот как. Ну что же, тем хуже для тебя. Сегодня ты будешь пить чай, но бьюсь об заклад, что через месяц-другой попросишь бренди.

Он протянул через стол руку, чтобы пожатием скрепить пари.

— У тебя довольно мягкие лапки для девушки, привыкшей работать на ферме, — сказал он, удерживая ее руку в своей. — Я думал, они будут обветренные, шершавые. Ничто так не раздражает мужчину, как вид уродливых рук, наполняющих его кружку. Мои постояльцы, конечно, не самые изысканные джентльмены, но мы и служанку в баре никогда не держали. — Он насмешливо поклонился ей и отпустил ее руку.

— Пейшенс, дорогая, — обратился он к жене, — вот тебе ключи, сходи, ради Бога, принеси мне бутылочку бренди. Меня одолевает такая жажда, что и рекой ее не залить.

Жена тут же подбежала к нему за ключом и быстро шмыгнула в коридор, а Джоз снова принялся ковырять в зубах, присвистывая время от времени и наблюдая, как Мэри ест свой хлеб с маслом и запивает его чаем. У нее так стучало в висках, что она боялась внезапно потерять сознание. Девушка даже не смотрела на дядю, она слишком была измучена, да теперь уже и на нее перешла частица того подобострастного ужаса, который Джоз внушал своей жене. Мэри чувствовала, что они обе попали в его ловушку, из которой не выбраться. А ему доставляло удовольствие забавляться их страхом. Он напоминал ей гигантского кота, который играет с попавшей в его когти мышью перед тем, как ее съесть.

Вскоре жена возвратилась с бутылкой бренди. Осторожно поставив ее на стол перед мужем, она вернулась к плите, а он все подливал себе из бутылки, угрюмо поглядывая по сторонам, ища, к чему бы придраться. Вдруг он так стукнул кулаком по столу, что посуда задребезжала, а одна тарелка свалилась на пол и разбилась на мелкие черепки.

— Вот что я тебе скажу, Мэри, — заорал он. — В этом доме хозяин я, и хочу, чтобы ты это знала. Ты будешь делать то, что я тебе прикажу, и помогать по дому, и прислуживать посетителям; если ты станешь слушаться, я тебя пальцем не трону. Но если вздумаешь возражать, а еще хуже, болтать языком, я тебя силой заставлю ползать передо мной на брюхе и лизать мне руки, как заставил твою тетку.

Мэри молча смотрели на него через стол. Она спрятала руки в коленях, чтобы не видно было, как они дрожат.

— Я поняла вас, — сказала она. — Я не любопытна по натуре, и никогда не занималась сплетнями. Мне все равно, что у вас тут происходит, что за компания у вас собирается. Я согласна выполнять необходимую работу по дому. Вы будете мной довольны. Но если вы хоть чем-нибудь будете обижать мою тетю Пейшенс, даю слово, я тотчас же сбегу из этого трактира, разыщу шерифа, приведу его сюда и отдам вас под суд. Тогда можете бить меня или убить совсем, но я это сделаю.

Мэри страшно побледнела; она чувствовала, что если он опять начнет на нее кричать, она не выдержит и зарыдает, а он почувствует свою власть над ней. Это будет полным поражением. Чтобы этого не случилось, она несла, что приходило на ум, уже не могла сдержаться, кричала и угрожала ему, а жалкий вид тетушки придавал ей силы. Как ни странно, эта вспышка произвела впечатление на Джоза: он сразу как-то обмяк.

— Вот это да, — произнес он. — Прекрасно сказано, в самом деле. По крайней мере, знаешь, с кем имеешь дело. Кошечка не любит, чтобы ее гладили против шерсти. Ха, ха! У нее острые коготки, оказывается… Это мне даже нравится, это мне подходит. Да мы с тобой очень похожи, больше, чем я думал. И если уж придется вести игру, это будет обоюдная игра. Возможно, в «Ямайке» для тебя найдется и такая работа, которую тебе еще не приходилось делать. Мужская работа, Мэри Йеллан. Тебе придется играть со смертью, дорогая.

Мэри услыхала, как тетушка за ее спиной тяжело дышит.

— О, Джоз, прошу тебя, прекрати! Умоляю тебя!

В ее голосе была такая мольба, что Мэри с удивлением обернулась: тетя Пейшенс вся подалась вперед и делала мужу знаки, чтобы он замолчал. Ее всю трясло, в глазах застыл ужас. Это еще больше напугало Мэри — ее начало лихорадить, она чувствовала себя совсем разбитой. Что привело тетушку в такую панику? Что собирался сказать Джоз Мерлин? Она поняла, что не успокоится, пока не получит ответ, несмотря на сдерживавший ее страх. Джоз нетерпеливым жестом остановил жену и указал ей на дверь.

— Иди спать, Пейшенс, — сказал он. — Мне надоело смотреть на тебя, уродину. Мы с этой молодой леди вполне понимаем друг друга.

Женщина беспрекословно поднялась из-за стола и направилась к двери, в глазах ее застыло отчаяние. Шаги уже звучали на лестнице. Джоз и Мэри остались одни. Он отпихнул свой стакан и тихо положил локти на стол.

— У меня есть одно слабое место, и я тебе признаюсь в этом, — сказал он. — Это спиртное. Это мое проклятие, я знаю. Я иногда не могу остановиться. Когда-нибудь это меня доконает, и поделом. Иногда меня подолгу не тянет к вину, я пью в меру, вот как сегодня. Потом вдруг на меня находит, и я пью часами подряд. Тогда я чувствую себя всесильным, неотразимым, испытываю такое блаженство, словно на меня сошла божья благодать. Во мне появляются силы, и я мог бы повелевать миром. Это ад и рай. В эти минуты меня прорывает, развязывается язык, и я могу выболтать все свои секреты. Тогда я запираюсь в своей комнате, выкладываю в подушку все, что у меня накопилось на душе. Твоя тетушка меня запирает. А когда трезвею, то стучу в дверь, и Пейшенс меня отпирает. Об этом никто не знает, кроме нас двоих. Теперь об этом знаешь ты. Я тебе рассказал, потому что я немного пьян и не могу держать язык за зубами. Но я не настолько пьян, чтобы совсем не соображать, чтобы открыть тебе, почему я живу в этой глуши и держу таверну «Ямайка».

Голос Джоза стал сиплым, он говорил почти шепотом. Торф догорал в печи, и длинные тени поползли по стенам кухни. Свечи тоже догорали, и в тусклом свете тень от огромной фигуры Джоза Мерлина на потолке казалась зловещей. Он ухмыльнулся и состроил рожу.

— Да, Мэри, этого я тебе не сказал. У меня еще не совсем отшибло ум, и я не так прост. Если хочешь узнать побольше, спроси у своей дорогой тетушки. Она тебе наплетет. Я слышал, как она тут расписывала, что у нас собираются приличные люди, а наш сквайр снимает перед ней шляпу. Ха, ха! Это все ложь, все ложь! Я тебе не скажу всего, ты сама узнаешь со временем. Но знай, если бы он встретил меня на дороге, он бы перекрестился и пришпорил коня. И все добропорядочные жители округа сделали бы то же самое. Сюда теперь не заезжают кареты, даже почту не привозят. Меня это не волнует, у меня достаточно посетителей и без них. Чем меньше здесь благородных, тем лучше. Пить у нас есть что, слава Богу. В субботу вечером в «Ямайке» всегда собираются люди. Ну, а кое-кто на болотах запирается на все замки. И они спят, заткнув уши пальцами. А бывают ночи, когда во всех окрестных домах темно, и на мили вокруг не увидишь освещенного окна, кроме как в таверне «Ямайка». Говорят, что в такие ночи крики и пенис долетают до самого Ратфорта. В эти ночи ты будешь прислуживать в баре, если захочешь, и увидишь, какая компания здесь собирается.

Мэри сидела, не шевелясь, вцепившись руками в стул. Она боялась шелохнуться, чтобы снова не вызвать внезапную смену его настроения, которая ее так пугала. Она боялась нарушить этот доверительный тон, боялась, что этот человек снова превратится в грубого забияку.

— Они все меня боятся, — продолжал он, — все до одного. Они боятся меня, а я никого не боюсь. Если бы у меня было образование, если бы я получил хорошее воспитание, я мог бы занять место рядом с самим Георгом, королем Англии. Меня губит пьянство, пьянство и мой буйный нрав. Это наше проклятие, Мэри. Ни один из Мерлинов еще не умер естественной смертью в своей постели. Моего отца повесили в Эксетре — он что-то не поделил с одним человеком и убил его. Моему деду отрезали уши за воровство, выслали его в монастырь в тропики, где он сошел с ума от укуса какой-то ядовитой змеи и там умер. Я старший из трех братьев, мы все родились на ферме недалеко отсюда, в Килмаре, за Болотом Двенадцати Молодцов. Это как идти на Восточное Болото до Ратфорта, там ты наткнешься на огромную глыбу гранита, напоминающую по форме лапу дьявола, она торчит прямо в небо. Это и есть Килмар. Если бы ты там родилась, ты бы тоже стала пить, как я. Мой брат Меттью утонул в Болоте Треварта. Мы думали, что он ушел в море, подался в матросы, от него не было никаких известий, а потом летом выдалась засуха, семь месяцев не было дождей, и Мэттью нашли там на болоте, над ним кружили хищные птицы. Мой младший брат Джем, черт бы его подрал, был тогда еще ребенком, держался за материнскую юбку, а мы с Мэттью были уже взрослыми. Мы с Джемом никогда не говорила по душам. Он себе на уме, язык у него хорошо подвешен. Мы не видимся почти. Но будь уверена, его поймают когда-нибудь и вздернут на виселице, как отца.

Он немного помолчал, уставившись в пустой стакан, приподнял его, снова опустил на стол.

— Нет, сегодня нет, на сегодня хватит, — сказал он. — Иди спать, Мэри, пока я не свернул тебе шею. Вот тебе свеча. Твоя комната как раз над крыльцом.

Мэри взяла подсвечник молча; когда она поравнялась с Джозом, он взял ее за плечи и повернул к себе.

— Может так случиться, что вдруг среди ночи ты услышишь скрип колес на дороге, и эти колеса не проедут мимо, а остановятся около «Ямайки». И ты услышишь шаги во дворе и голоса под окном. Если ты все это услышишь, тебе надлежит оставаться в постели, накрыться с головой одеялом и не высовываться. Понятно?

— Да, дядя.

— Очень хорошо. А теперь убирайся, и если ты задашь мне хоть один вопрос, я тебе переломаю кости.

Она вышла из кухни, налетела на что-то в передней и стала наугад пробираться в свою комнату, не зная, куда идти, но внезапно увидела лестницу; затем пробралась кое-как по неосвещенному коридору мимо двух дверей по разные стороны прохода. «Наверное, комнаты для приезжих, — подумала Мэри, — они ждут гостей, которые здесь теперь не бывают, никто не ищет приюта под крышей «Ямайки». Тут она натолкнулась еще на одну дверь, повернула ручку и увидала при слабом свете огарка свечи, что это и есть ее комната, потому что там на полу стоял ее чемодан.

Стены были грубыми и не оклеенными, дощатый пол не застелен. Какой-то перевернутый ящик служил туалетным столиком, на нем стояло треснутое зеркало. Не увидела Мэри ни кувшина с водой, ни умывальника и с грустью подумала, что ей придется умываться в кухне. Кровать заскрипела, когда она присела на нее, а два тонких одеяла были сырыми насквозь. Мэри решила, что не будет сегодня раздеваться, а приляжет в дорожной одежде, хотя платье ее было в пыли, или закутается в плащ. Она подошла к окну и выглянула. Ветер стих, но дождь все еще продолжался, — колючий моросящий дождь, стекавший грязными струйками по стеклу.

Из дальнего конца двора донесся какой-то шум, затем послышался странный стон, напоминавший рев раненного зверя. В темноте ничего нельзя было разглядеть, но ей показалось, что она видит очертания человеческой фигуры, мерно раскачивающейся из стороны в сторону. Девушка была под впечатлением рассказа Джоза, и ей почудилось, что это виселица, а на ней висит мертвое тело. И только спустя какое-то время, когда она постаралась успокоить свое воспаленное воображение, Мэри поняла, что это был столб с вывеской таверны, которую, видимо, расшатало ветром, и теперь она раскачивалась при малейшем дуновении. Это была простая стертая вывеска, видно было, что она видала лучшие времена, но ее белые буквы потускнели и стали серыми от пыли, а вывеска продолжала извещать всем: таверна «Ямайка».

Мэри закрыла ставни и забралась на кровать. Зубы ее стучали от холода, ноги и руки онемели. Она долго сидела скрючившись, не в силах заснуть, охваченная отчаянием, и спрашивала себя: можно ли как-нибудь вырваться из этого дома и добраться до Бодмина. Хватит ли у нее сил, чтобы проделать пешком этот долгий путь, или она свалится посреди дороги от усталости, а когда очнется, то увидит над собой снова отвратительную огромную фигуру Джоза Мерлина.

Она, наконец, легла, закрыла глаза, но тут же возникло его лицо с издевательской улыбкой, затем он вдруг насупился, затем затрясся в гневе, и в ее пылающем мозгу то возникала копна его жестких черных волос, то крючковатый нос, то огромные пальцы, в которых было столько изящной силы.

Мэри чувствовала, что попала в сети, как пичужка, и, как бы она ни старалась, ей отсюда теперь не вырваться: если захочет освободиться, ей лучше уйти сейчас же, не медля, вылезть через окно и пуститься бежать без оглядки по этой белой дороге, змеей извивающейся среди болот. Завтра будет уже поздно.

Она подождала, пока он поднимется по лестнице. Ей было слышно его бормотание. К ее облегчению, Джоз свернул в другой коридор влево от лестницы. Затем хлопнула дверь где-то в конце коридора, и наступила тишина. Девушка решила, что ждать нечего. Если она останется хоть на одну ночь под этой крышей, смелость ее покинет, это будет конец. Она сойдет с ума, этот страшный человек ее сломает, как тетю Пейшенс. Мэри открыла дверь и вышла в коридор. На цыпочках добралась до лестницы, остановилась и прислушалась. Ее рука была уже на перилах лестницы, она готова была спуститься вниз, когда услышала звук в другом конце этажа. Кто-то горько рыдал в подушку, всхлипывая и стараясь заглушить стоны. Это была тетя Пейшенс. Мэри остановилась, подождала немного и вернулась в свою комнату. Что бы ее ни ожидало и как ни страшно ей было, она поняла, что никуда не уйдет из «Ямайки». Она должна быть рядом с тетушкой Пейшенс. Мэри будет защитой и утешением этой бедной женщине, постарается понять ее, не позволит больше Джозу Мерлину издеваться над ней. Семнадцать лет мать ее справлялась одна, знала такие трудные времена, какие Мэри вряд ли предстоит когда-либо пережить. Нет, она не убежит из этого дома из-за полоумного негодяя, не устрашится жизни в этом зловещем месте, забытом Богом и людьми. Если бы на ее месте была мать, она бы не испугалась, у нее хватило бы мужества бросить вызов врагу. Да, бросить вызов и победить. Она бы не отступила.

Такие мысли были у Мэри в ту ночь, она молила Бога послать ей хоть короткий сон. Каждый шорох врезался в ее ноющее тело, как удар ножа. Она лежала, считая долгие минуты, потом часы, и когда первые петухи пропели где-то на дворе, она, наконец, забылась мертвым сном.

Глава 3.

Когда Мэри проснулась, дул сильный западный ветер, солнце едва пробивалось сквозь тучи. Ее разбудил скрип ставен на ветру, и она увидела, что уже довольно поздно, видимо, больше восьми утра. Выглянув в окно, девушка обратила внимание, что дверь конюшни открыта, а на земле видны свежие следы от подков. Мэри с облегчением подумала, что хозяин, должно быть, куда-то уехал, и хоть ненадолго она сможет побыть с тетей Пейшенс наедине.

Торопливо распаковав чемодан, достала толстую старую юбку и фартук, тяжелые башмаки, в которых работала на ферме, и через десять минут была уже в кухне и мыла посуду.

Тетушка Пейшенс вошла через заднюю дверь, неся в фартуке свежие яички из курятника.

— Вот посмотри, что я тебе принесла, — сказала она многозначительно. — Ведь ты не откажешься от этого угощения? Вчера ты была слишком измучена, чтобы думать о еде. И я припасла тебе сметанки.

Сегодня тетя вела себя вполне нормально, несмотря на покрасневшие веки и темные круги под глазами — след тяжелой ночи… Она явно старалась выглядеть бодрой. Мэри заключила, что Пейшенс теряла над собой власть лишь в присутствии мужа, вела себя как напуганный ребенок, а когда его не было, она с той же детской незлобливостью готова была все забыть, и у нее снова появлялась способность радоваться жизни и получать удовольствие от повседневных приятных забот, таких, например, как приготовление завтрака для Мэри.

Они обе старались не говорить о вчерашнем, не упоминать имени Джоза. Куда он поехал, по какому делу, мало интересовало Мэри, ей было все равно, она просто радовалась, что его нет дома. Она видела, что тетушка старается избежать разговора о своей жизни в этом доме, казалось, боится ненужных вопросов, и Мэри, идя ей навстречу, начала подробно рассказывать о Хелфорде, о болезни матери, ее смерти, о том, как ей было тяжело все это пережить.

Пейшенс слушала внимательно, то кивала головой, то сокрушалась, поджимая губы и издавая восклицания, но Мэри не была уверена, что она понимала все, как нужно. Казалось, что годы жизни, проведенные в постоянном ужасе и тревоге, повлияли на эту женщину: страх никогда не покидал ее и мешал ей сосредоточиться на чем-то одном.

Утро прошло в заботах по хозяйству, что дало Мэри возможность ближе ознакомиться с расположением помещений в доме. Это была темное, плохо спланированное здание. В бар вел отдельный ход с боковой стороны дома, и хотя там сейчас никого не было, воздух был тяжелый и спертый, напоминая о последней попойке: пахло старым табаком, стоял кислый запах дешевого вина, и можно было легко представить, что здесь происходит, когда в комнату набиваются посетители, заполняя все эти темные, не очень чистые скамейки.

Несмотря на неприятные ассоциации, которые вызывал бар, это было единственное помещение в доме, где ощущалась жизнь, оно не наводило тоску, скуку. Остальные комнаты выглядели необитаемыми, запущенными, даже гостиная на первом этаже, казалось, давно стояла без употребления, она словно и не помнила уже, когда в последний раз в нее заглядывал утомленный путник и согревался у горящего очага. Комнаты для посетителей наверху были одинаково плохо отделаны и требовали ремонта. Одна из них была превращена в складское помещение, там вдоль стен громоздились какие-то ящики, валялась мешковина, изъеденная крысами и мышами. В комнате напротив на проломанной кровати стояли мешки с картошкой и репой.

Мэри догадалась, что и ее комната до сих пор использовалась как кладовка, и если там вообще как-то можно жить — это дело рук тетушки Пейшенс, она постаралась для племянницы. В комнаты тети и дяди она не осмелилась зайти, они находились в дальнем конце дома, а под ними был другой коридор, такой же длинный. В противоположной стороне от кухни была еще одна комната, дверь в нее заперта. Мэри вышла во двор и хотела через окно посмотреть, что находится внутри, но оно оказалось заколоченным, и ей не удалось туда заглянуть.

Дом с постройками занимали три стороны квадратного двора, посреди стояло корыто с проточной водой, из которого поили лошадей, и небольшой стог сена. Прямо за двором начиналась дорога, длинной лентой уходившая за горизонт, а по обеим сторонам ее простирались болота, темные и разбухшие от обильных дождей.

Мэри вышла на дорогу и огляделась. Насколько хватало глаз — только холмы и болота. Таверна была единственным обитаемым местом на фоне мрачного ландшафта. К западу от «Ямайки» виднелись скалистые горы, некоторые из них с совершенно ровными, стертыми временами склонами, и чахлая трава казалась желтой в лучах зимнего солнца. Другие горы выглядели мрачными и неприступными, с вершин их свисали гранитные глыбы. Когда облака закрывали солнце, длинные тени ползли по болотам, похожие на щупальца. Солнце окрашивало болото в разные цвета — то пурпурный отблеск падал на гранитные склоны, то чернильные пятна начинали мелькать тут и там, то, выглянув из-за тучи, солнце вдруг начинало сиять золотисто-коричневым багрянцем на одном холме, в то время как другие оставались погруженными во мрак. Пейзаж постоянно менялся. В восточной части болото напоминало вечную пустыню, а с запада на холмы уже опускалась арктическая зима, ее приносили с собой густые парящие облака и разбрасывали по земле градом, колючим дождем и снегом. Воздух был холодным, как в горах, но ароматным и необыкновенно прозрачным. Для Мэри это было приятным открытием. Она привыкла к теплому и мягкому климату Хелфорда. За деревьями и высоким сочным кустарником ветер почти не ощущался, даже его порывы с востока не доставляли особенных хлопот, так как местность была защищена лесом со стороны моря, и только река начинала бурлить при сильной непогоде.

Как ни неприглядно выглядела эта новая местность, в воздухе чувствовался какой-то вызов, он придавал Мэри силы и звал к приключениям. Он бодрил ее, румянил щеки, в глазах загорались искорки, волосы блестели — девушка с напряжением втягивала в себя пьянящий аромат утра.

Она подошла к источнику и погрузила руки в струю. Вода была чистой и холодной, как лед. Мэри выпила из ладони и удивилась странному вкусу этой воды: горьковатой и пахнущей торфом. Было в ней что-то необычайное и приятное — она так быстро утоляла жажду.

Мэри вдруг почувствовала прилив сил, мужество вернулось к ней. Она пошла в дом, ей страшно хотелось есть: с жадностью набросилась на тушеную баранину и пареную репу, приготовленные тетушкой Пейшенс, и впервые наелась досыта за последние дни. Теперь она чувствовала, что может рискнуть и кос о чем расспросить тетю, каковы бы ни были последствия.

— Тетя Пейшенс, — начала разговор Мэри, — почему мой дядя держит таверну «Ямайка»?

Этот внезапный вопрос, поставленный в лоб, застал бедную женщину врасплох; минуту она смотрела на Мэри и была не в состоянии ответить. Затем вспыхнула, губы ее беззвучно задвигались.

— Ну, видишь ли… это… это ведь очень неплохое место. Здесь на дороге другого такого заведения нет. Это главная дорога, которая идет с юга, почтовые кареты проезжают два раза в неделю. Они следуют из Труро и Бодмина до Лонсестона. Ты сама приехала в такой карете. На большой дороге много посетителей: путешественники, просто проезжие, иногда заглядывают моряки из Фолмута.

— Все это понятно, тетушка, но почему они не останавливаются в «Ямайке»?

— Ты не права. Они заезжают сюда. Часто заходят в бар, у нас здесь хорошая клиентура.

— Как вы можете так говорить, тетушка, если гостиная совсем запущена, а комнаты наверху завалены хламом, он годен только для крыс. Я сама это видела. Я и раньше бывала в гостиницах, еще меньше вашей, между прочим. У нас в деревне тоже был трактир. Его хозяин был нашим хорошим знакомым. Мы с мамой часто заходили к нему выпить чашечку чая в гостиной, а комнаты для гостей, хотя у него было их только две, содержались очень прилично: хорошо обставлены, в них имелись все удобства для путешественников.

Тетя Пейшенс молчала. Губы ее задергались, она нервно теребила фартук. Наконец, она заговорила.

— Твой дядя Джоз не очень приветлив, как ты, наверное, заметила. Он говорит, что никогда не знаешь, кто у тебя останавливается. В таком глухом месте могут и убить прямо в собственной постели. Всякие люди бывают. Так что это небезопасно.

— Тетя Пейшенс, вы говорите чепуху. Что за польза держать постоялый двор, где человек не может остановиться на ночь? Для чего тогда он был построен? И на какие средства вы живете, если не принимаете приезжающих?

— Но у нас бывают люди, — отпарировала тетушка угрюмо. — Я же тебе сказала. Приезжают с ферм, из других мест. Здесь на болотах есть и фермы, и дома, они разбросаны на больших расстояниях, и путники заезжают к нам. Иногда их собирается так много, что яблоку негде упасть.

— А возница сказал мне вчера, что приличные люди больше не заезжают в «Ямайку». Он намекал, что они чего-то боятся.

Тетя Пейшенс изменилась в лице, побледнела, глаза ее забегали, во рту пересохло — она все время облизывала губы.

— У твоего дяди Джоза вспыльчивый характер, — промолвила она. — Он легко выходит из себя и не терпит, когда ему мешают.

— Тетя Пейшенс, почему люди должны мешать хозяину гостиницы, если это то, чем он должен заниматься? Если человек останавливается здесь, ему нет дела, какой характер у хозяина. Это не объяснение.

Тетушка не находила, что ответить: исчерпала свои доводы и теперь сидела, упрямо глядя в точку. Она не даст себя спровоцировать — было написано у нее на лице. Мэри попробовала подойти с другой стороны.

— Как вы вообще здесь оказались? — спросила она. — Мама ничего не знала об этом; мы думали, вы живете в Бодмине, вы нам оттуда писали, когда вышли замуж.

— Я действительно познакомилась с Джозом в Бодмине, но мы там никогда не жили, — ответила тетя Пейшенс после паузы. — Мы жили около Падстоу недолго, а затем перебрались сюда. Твой дядя купил этот дом у мистера Бассата. Он пустовал несколько лет, и дядя решил, что ему это место подойдет. Он хотел завести свое дело. Джоз достаточно напутешествовался за свою жизнь, объездил столько мест, что я и не могу вспомнить, как они все называются. Он и в Америке был.

— Тем более странно, что он поселился здесь, — сказала Мэри. — Худшее место трудно было найти, не так ли?

— Это ведь рядом с его родным домом, — сказала тетушка. — Твой дядя родился в нескольких милях отсюда, за Болотом Двенадцати Молодцов. Там сейчас живет его брат Джем в небольшом доме, если, конечно, не бывает в отлучках. Он иногда заезжает к нам, но дядя Джоз его недолюбливает.

— А мистер Бассат когда-нибудь бывает здесь?

— Нет.

— Почему, ведь это была его таверна?

Тетя Пейшенс опять нервно сжала руки, и губы ее опять стали подергиваться.

— Произошло небольшое недоразумение, — ответила она. — Твой дядя купил таверну через своего приятеля. Мистер Бассат не знал, кому он продаст «Ямайку», пока мы не поселились здесь, а когда узнал, то был недоволен.

— А что его не устраивало?

— Он знал твоего дядю еще юношей. В молодости Джоз был совсем Дикий, он был известен в округе своей грубостью и не очень хорошим поведением. Это не его вина, Мэри, это его беда. Все Мерлины такие. Его брат Джем еще хуже, я уверена в этом. Но мистер Бассат наслушался всяких сплетен о Джозе и был вне себя, когда обнаружил, что он стал хозяином «Ямайки». Вот и все. Я сказала тебе все как есть.

Она откинулась на спинку стула, измученная этим допросом. Взглядом она умоляла Мэри больше ни о чем не спрашивать. Глядя на ее бледные запавшие щеки, Мэри понимала, что не нужно продолжать эту пытку, но она уже вошла в азарт и решила задать еще один вопрос:

— Тетя Пейшенс, посмотрите мне в глаза и ответьте, и я больше не буду приставать к вам. Какое отношение имеет запертая комната с заколоченными окнами к тем телегам, которые иногда останавливаются около «Ямайки» по ночам?

Мэри тут же пожалела о своей назойливости. Слова уже были сказаны и назад их взять она не могла.

Лицо Пейшенс приняло очень странное выражение, ее ввалившиеся глаза наполнились ужасом, губы задрожали, рука судорожно искала опоры. Она выглядела загнанной в угол. Мэри вскочила и бросилась перед ней на колени, прижалась к ней, обхватила ее колени, стала целовать руки.

— Простите, пожалуйста, ну, простите меня. Не сердитесь. Я грубая и бестактная. Конечно же, это не мое дело, я не имею права задавать вам подобные вопросы. Мне очень стыдно, ну, пожалуйста, простите и забудьте об этом.

Тетушка закрыла лицо руками. Она сидела неподвижно; Пейшенс, казалось, не замечала присутствия племянницы. Так они сидели долго, и Мэри все гладила и целовала ее руки и колени.

Затем тетя Пейшенс снова посмотрела на Мэри, все еще сидевшую на полу у ее ног. Страх исчез с лица, она была спокойна, взяла руки Мэри в свои и заглянула ей в глаза.

— Мэри, — сказала она почти шепотом. — Мэри, я не могу ответить на твой вопрос и на многие другие, потому что в этом доме иногда происходит такое, чего я сама не понимаю. Но ты мне родной человек, дочь моей единственной сестры, и я должна предостеречь тебя.

Она обернулась на дверь, словно опасаясь, что Джоз может ее услышать.

— В «Ямайке» происходят такие вещи, что я даже боюсь. Нехорошие вещи. Темные дела. Я даже не могу сказать, что именно, я стараюсь об этом не думать. Кое-что тебе станет ясно со временем. Раз ты уж живешь здесь, ты никуда не спрячешься от этого. Твой дядя Джоз водит компанию со странными людьми, которые занимаются непонятным промыслом. Иногда незнакомцы появляются ночью, и из твоего окна тебе будет слышно, как стучат в дверь, как твой дядя впускает кого-то в дом, и они идут в эту заколоченную комнату. Там они о чем-то часами шепчутся, мне слышны их голоса из спальни, но еще до рассвета все уезжают, и не остается даже следа от их посещения. Когда они будут приезжать сюда, Мэри, ты делай вид, что ничего не знаешь. Ты не выходи из комнаты, заткни уши и не шевелись. И никогда не задавай Джозу никаких вопросов, и вообще никого ни о чем не спрашивай, потому что, если ты узнаешь хоть половину того, о чем догадываюсь я, ты поседеешь, как поседела я, ты начнешь заикаться, станешь старухой раньше времени, как я.

Высказавшись, тетушка тихо вышла.

Мэри сидела на полу рядом с опустевшим стулом, затем она через окно увидела, что солнце уже почти зашло, и скоро «Ямайка» снова погрузится в зловещий мрак.

Глава 4.

Джоза Мерлина не было дома около недели, за это время Мэри успела познакомиться с окрестностями.

В баре ей нечего было делать, так как в отсутствие хозяина никто не приходил, закончив свою работу по дому и в кухне, девушка могла заниматься тем, что ей взбредет на ум. Пейшенс Мерлин не любила далеко уходить от дома, ее не тянуло выйти за ворота, побродить по дороге, общение с миром ограничивалось для нее курятником за кухней, к тому же она плохо ориентировалась на местности. У нее было очень смутное представление о названиях окрестных болот, она только слышала о них в разговорах мужа, но где они находились и как до них добраться, не знала. Поэтому Мэри отправилась однажды в полдень одна, ориентируясь лишь по солнцу и руководствуясь врожденным чутьем сельской жительницы.

Болота показались ей теперь еще более дикими, чем она воображала. Они тянулись на огромные расстояния с востока на запад, как пустыня, лишь кое-где их пересекали поперек дороги, да высокие скалы нарушали это плоское однообразие.

Где они кончались — трудно сказать. Только в одном месте, когда Мэри взобралась на холмы за таверной, она увидела вдали полоску моря. Местность была угрюмая, пустынная и не тронутая рукой человека. На торфяниках разбросаны огромные каменные глыбы причудливых форм и очертаний, гигантскими часовыми возвышавшиеся там, где их создал Бог.

Одни глыбы напоминали предметы домашней обстановки — массивные столы и стулья; другие, тоже внушительных размеров, как-то закреплялись на вершинах холмов и бросали темные тени на поросшие травой пологие спуски; были глыбы, которые касались земли одним лишь концом, удерживаясь в таком положении каким-то чудом, словно их поднимал ветер; некоторые совсем плоские валуны, ровные и гладкие, напоминавшие алтарь, взывали своими отполированными поверхностями к солнцу, словно прося о жертвоприношении, но их мольба не получала ответа. На более высоких местах водились дикие овцы, там гнездились вороны и канюки[2]. В горах находили приют все одинокие твари.

Крупный скот, преимущественно темной масти, пасся в низинах, осторожно ступая по твердой почве и инстинктивно избегая выходить на зыбкую, покрытую торфяником поверхность. Коровы жевали траву, которая была вовсе и не травой, а мокрой болотной зеленью; когда ее касались губы животного, она издавала чавкающий звук, похожий на стон. Едва ветер налетал на холмы, гранитные глыбы издавали звук, напоминавший заунывную мелодию похоронной процессии или рыдания человека.

Ветер здесь дул как-то странно, словно ниоткуда, он начинался где-то в траве, и она колыхалась; затем он продолжал свою пляску в лужах, оставшихся в углублениях камней. То вдруг ветер выл и стонал, а потом вновь наступала гнетущая тишина. Эта тишина словно принадлежала другим временам, что уже давно прошли. Такое безмолвие стояло, наверное, когда еще не было человека, и по земле ступали лишь языческие боги. И воздух был тогда иным, и мир еще не знал Всевышнего.

Мэри бродила по болотам, взбиралась на склоны, отдыхала возле ручейков, а мысль о Джозе Мерлине не покидала ее. Как прошло его детство? Как случилось, что он стал таким диким, будто колючий кустарник, высохший на корню?

В другой раз Мэри дошла до Восточного Болота и, вспомнив, как о нем рассказывал Джоз, она даже сумела пересечь его по полоске суши. На краю торфяника еле виднелся родник, затем топи, а за ними возвышалась та самая серая гранитная скала в форме гигантской руки, которая раньше показалась лапой дьявола. Значит, это и был Килмар, здесь залегал торф, где-то здесь был дом Мерлинов, в котором Джоз родился и вырос, а теперь жил его брат. Ниже, в болоте погиб его другой брат Мэттью Мерлин: утонул или его утопили, кто знает. Она вдруг представила, как он шагает по болоту широкими шагами, насвистывая песенку, слушая журчание родника; вдруг опускаются сумерки, и он уже не видит дороги. Вот останавливается и произносит крепкое словечко, затем решительно продолжает путь, уверенный в себе, как всегда. Но не успевает сделать и пяти шагов — земля под ним начинает колебаться, он спотыкается и падает… и вот уже проваливается в трясину по пояс, пытается ухватиться за торфяник, но тот проваливается под тяжестью тела, ноги не слушаются; его охватывает ужас, он отчаянно колотит руками, но только глубже погружается в вязкую тину. Мэри даже слышит его крик о помощи, но только хищная птица отвечает ему хлопаньем крыльев. Вот она улетает, скрывается из виду. Болото спокойно, только стебельки потревоженной травы еще слабо колышатся на ветру. Кругом снова тишина.

Мэри повернула назад, ей стало страшно, и она пустилась бежать мимо колючего кустарника, огибая валуны, бежала пока уже не было видно скалы и не показался знакомый холм. Девушка зашла дальше, чем намеревалась, придется долго добираться до дома. Прошла целая вечность, пока она оставила позади еще несколько холмов и увидела впереди высокие трубы «Ямайки» за извилистым поворотом. Проходя через двор, она с упавшим сердцем увидела, что конюшня отперта и кони уже стоят в своем стойле. Вернулся Джоз Мерлин.

Мэри открыла дверь как можно тише, но та вдруг заскрежетала на ржавых петлях. Звук отозвался в тихом и темном коридоре, и тут же хозяин появился перед ней, пригибая голову, чтобы его не видно было в полосе света. С закатанными выше локтя рукавами, стаканом в руке, он был уже навеселе. Он что-то прокричал в знак приветствия и помахал стаканом.

— Ну, милашка, что это у тебя лицо вытянулось? Или ты мне не рада? Разве ты не скучала по мне?

Попытка улыбнуться у Мэри не получилась. Она спросила, каковы результаты поездки, насколько приятным было его путешествие.

— Приятным?! Разрази меня гром, — ответил Джоз. — Оно было доходным; деньги — вот все, что меня интересует. Я не в королевской свите ехал, если ты это имеешь в виду.

Шутка показалась ему удачной, и он смачно захохотал. Жена появилась из-за его мощной спины и захихикала в унисон.

Джоз оборвал смех, и улыбка тут же исчезла с лица тетушки Пейшенс — к ней вернулось напряженное, затравленное выражение, глаза снова тупо уставились в пространство.

Мэри сразу поняла, что душевный покой, которым тетушка могла наслаждаться в отсутствие мужа, уже покинул ее, и она вновь стала издерганным забитым существом, такой, какой всегда была при нем.

По лестнице Мэри направилась в свою комнату, но Джоз окликнул ее:

— Сегодня будешь помогать мне в баре вечером. И смотри, без фокусов. Забыла, что ли, какой сегодня День?

Мэри действительно потеряла счет времени. Ну да, она ведь приехала в понедельник, значит, сегодня суббота. Она тут же сообразила, что имел в виду Джоз Мерлин. Сегодня в таверне соберется компания.

* * *

Они приходили поодиночке, эти люди с болот, торопливо и молча пересекали двор, словно опасались, что их могут увидеть. В тусклом свете они казались бесплотными тенями, ползущими вдоль стены. Негромко стучали, дверь открывалась, и пришельцы проскакивали внутрь. У некоторых были фонари, спрятанные под полой, чтобы свет не слишком привлекал внимание. Кто-то приехал на пони. Подковы громко стучали о камни дороги, и этот звук странно нарушал ночную тишину. Затем раздавался скрип двери в конюшне и приглушенные голоса. Другие были осторожнее, у них не было ни фонаря, ни факела, они пробирались к дому, низко надвинув шляпы, высоко подняв воротник пальто, выдавая себя тем самым полностью.

Почему все совершалось в такой таинственности, было не совсем ясно, ибо каждому случайному путнику на дороге было известно, что сегодня «Ямайка» гостеприимно распахивает двери для всех желающих. Окна таверны были ярко освещены, запоры отперты, и чем темнее становилось на дворе, тем громче звучали голоса в баре. Иногда они запевали какую-то песню, кричали и смеялись, как бы желая доказать, что в этом доме им нечего бояться, что теперь, когда их так много, трубки дымят и стаканы полны, им можно забыть на время об осторожности.

Надо сказать, что люди, собравшиеся вокруг Джоза Мерлина в баре в тот вечер, были очень необычны. Мэри могла их хорошо рассмотреть, сама же она была почти скрыта от них за стойкой, грудой стаканов и бутылок. Посетители расположились, кто оседлав стулья, кто растянувшись на скамейках, кто стоя, прислонившись к стене или облокотившись на стол. А те, кто был послабее и уже успел проглотить изрядную порцию спиртного, валялись тут же на полу. Они все почти были грязными, оборванными, нечесанными, с грубыми мозолистыми заскорузлыми руками и обломанными ногтями. Бродяги, цыгане, воры и конокрады. Был среди них один бывший фермер, разорившийся из-за собственной лени и непорядочности; пастух, который поджег амбар своего же хозяина; торговец лошадьми, изгнанный из Девона; сапожник из Лонсестона, который сбывал краденные вещи под прикрытием своего ремесла. Среди валявшихся на полу — лоцман шхуны. Он посадил свое судно на мель. Невысокий человек в дальнем углу бара — рыбак из Порта Айзек. Ходили слухи, что у него имеется огромный слиток золота, который он прячет в дымоходе завернутым в чулок. Но откуда у него золото — никто не знал. Рыбак сидел, поглядывая по сторонам, и кусал ногти. Некоторые жили поблизости, другие пришли издалека, от самого Крауди, что недалеко от Ратфорта, или из Чизринга. Один такой бродяга сидел, положив ноги в толстых ботинках на стол, голова его чуть не сваливалась в кружку с недопитым элем, а рядом с ним сидел идиотского вида парень из Дозмэри. У парня на лице было огромное родимое пятно сине-красного цвета. Он все время трогал его рукой и оттягивал щеку.

Мэри испытывала физическое отвращение, глядя на него, и ее уже начинало мутить от смрада, исходившего от немытых тел, запаха перегара и табачного дыма, наполнявшего комнату. Она чувствовала: если еще побудет здесь, ей станет плохо. К счастью, в ее обязанности не входило обслуживать их, ей было приказано мыть посуду по мере надобности, наполнять стаканы из бочки или бутылок и не очень-то высовываться из-за перегородки. Мерлин сам разносил кружки и стаканы, одного похлопывая по плечу, с другим обмениваясь грубой шуткой, третьему тьма в нос кулаки. Сначала посетители с удивлением разглядывали Мэри, потешаясь на ее счет, пожимая недоуменно плечами или отпуская скабрезности в адрес девушки. Потом, поняв, что это родственница хозяина, так он ее представил, и помощница его жены, они потеряли к ней всякий интерес и теперь ее не замечали. Даже те, кто был помоложе и пытался вначале приставать к ней со своими любезностями, теперь с опаской поглядывал на Джоза, подозревая, что он сам имеет на нее виды. Мэри была рада, что ее оставили в покое, хотя, если бы она догадывалась об истинной причине равнодушия, она, наверное, сгорела бы от стыда.

Тетушка в тот вечер не сошла вниз. Иногда Мэри казалось, что она стоит, притаившись за дверью: один раз девушка заметила чей-то испуганный взгляд сквозь дверную щель. Вечер тянулся так долго, Мэри устала и хотела вырваться скорее на волю. Становилось больно глазам, комната наполнилась дымом, лица трудно было разглядеть, казалось, они все состоят из всклокоченных волос и оскаленных зубов, торчавших из раскрытых ртов. Те, кто уже был мертвецки пьян, лежали трупами на полу и на лавках.

Вокруг какого-то грязного низкорослого бродяги из Редрута, который в этот вечер потешал всю компанию, столпились те, кто еще держался на ногах. Он был когда-то шахтером, но шахта закрылась, и этот человек ходил по домам, выполняя лудильные работы, собирая старье, торгуя мелким товаром; у него был богатый запас отвратительных песенок, которыми он веселил бродяг.

Смех, сопровождающий омерзительное пение, сотрясал стены, громче всех гоготал хозяин. Этот безобразный, грязный смех, переходящий на визг, повергал Мэри в ужас. В нем не было веселья, он разносился по дому, как стенание. Жестянщик избрал себе в жертву дебильного парня из Дозмэри; этот идиот упился так, что не мог подняться с пола. Его подняли, втащили на стол, и жестянщик заставлял его повторять непристойности из песен и сопровождать их соответствующими жестами посреди гогочущей толпы. И этот получеловек, возбужденный всеобщим вниманием, бесновался на столе, скуля от восторга, то и дело тыча обгрызанным ногтем в свое родимое пятно. Мэри не могла больше видеть этого. Она подошла к дяде и тронула его за плечо. Лицо его было мокрым от пота, казалось, от него исходил пар.

— Я не могу больше, дядя Джоз, — сказала она. — Я пойду к себе, вам придется справляться одному.

Он вытер рукавом пот и уставился на нее сверху вниз. Ее удивило, что он был трезв, хотя пил весь вечер. И если даже он и был лидером в этой пьяной шайке, то знал, чего он хочет и полностью контролировал себя.

— Не можешь больше, вот как. Считаешь, что мы тебе не подходим. Вот что, Мэри, скажи мне спасибо, что там, за стойкой, ты еще не почувствовала настоящей работы. Ты должна руки мне целовать. Они тебя не тронули потому, что ты моя племянница. Но, моя дорогая, если ты не имела бы этой чести, клянусь Богом, от тебя мокрого места не осталось бы.

Он разразился смехом и больно ущипнул ее щеку.

— Убирайся раз так, — прошипел он. — Сейчас почти полночь, ты мне уже не нужна. Сегодня покрепче запри дверь, Мэри, и закрой ставни. Твоя тетка уже давно лежит с головой под одеялом.

Он перешел на шепот, нагнувшись к ее уху и сжав ее запястье за спиной, пока она не закричала от боли.

— Ну, ладно, — сказал он, отпустив руку. — Это еще не наказание, это цветочки, думаю, тебе понятно. Держи язык за зубами, и я тебя буду беречь, как ягненка. В «Ямайке» любопытство до хорошего не доведет, и я заставлю тебя зарубить это на носу.

Он уже не смеялся, а пристально разглядывал ее, стараясь угадать, что у нее на уме.

— Ты намного смышленее своей тетки, — произнес он медленно, — в этом-то и беда. У тебя лицо и сообразительность маленькой умной обезьянки, тебя нелегко запугать. Но знай, Мэри, я вышибу из тебя твой ум, если ты хоть словом обмолвишься о том, что здесь происходит, и кости я тебе тоже переломаю. А теперь отправляйся наверх, и чтоб духу твоего здесь сегодня не было.

Он оттолкнул ее, подошел к стойке и стал протирать стакан, вертя его в руках и проверяя на свет, блестит ли он. Во взгляде Мэри ему почудилось презрение, это его бесило, он вдруг швырнул стакан об пол, и тот разлетелся вдребезги.

— Разденьте этого идиота догола, — загремел он, — и пусть голым ползет к своей маменьке. Может быть, ноябрьский воздух охладит его раскаленное пятно и отрезвит маленько. Нечего ему больше торчать в «Ямайке».

Жестянщик и его компания взревели от восторга и, повалив беднягу на спину, стали срывать с него одежду, а тот, ничего не понимая, блеял, как овца.

Мэри выбежала из комнаты, хлопнув дверью. По лестнице она поднималась, шатаясь, ей пришлось заткнуть уши, чтобы не слышать этого смеха и гнусного пения, раздававшихся ей вслед. Но и в комнате девушка не могла укрыться от этих звуков, они проникали сквозь щели в полу и долго еще преследовали ее.

Она бросилась ничком на кровать, ее мутило. Во дворе послышался невнятный шум и взрывы смеха, кто-то направил свет фонаря прямо в ее окно. Мэри встала и закрыла ставни, но успела разглядеть очертания обнаженной фигуры человека, передвигавшегося по двору прыжками, взвизгивавшего, прыгающего, как затравленный заяц. За ним валила улюлюкающая толпа, впереди бежал Джоз Мерлин, пощелкивая в воздухе кнутом.

Тогда Мэри решила сделать то, что было приказано. Она быстро разделась, забралась в постель и натянула одеяло на голову, заткнув пальцами уши. Ей хотелось только одного — не слышать диких звуков во дворе; но лицо несчастного дебила, с его багровым пятном на физиономии и выпученными глазами, и здесь ее преследовало: его крики невнятно доносились со двора таверны.

Она лежала в полузабытьи, события дня начали путаться в голове, перед мысленным взором мелькали незнакомые лица. Потом она снова бродила по болотам, и дьявольская гранитная рука Килмара тянулась, чтобы схватить ее. Вдруг она увидела на полу около кровати узкую полоску лунного света, и со двора до нее донесся звук подъезжающих колес. Пьяные голоса смолкли; где-то поодаль на дороге раздался звук копыт. Больше она ничего не могла разобрать, потому что крепко заснула. Вдруг седьмым чувством, все еще во сне, она поняла: что-то происходит. Сон как рукой сняло, и Мэри села в постели, прислушиваясь.

Сначала она ничего не ощущала, кроме ударов своего собственного сердца, но через несколько минут смогла уловить другой звук; на этот раз он шел от самого крыльца под ее окном — в дом затаскивали нечто тяжелое, ящики, вероятно, или тюки, и волокли их по коридору.

Подойдя к окну, она чуть приоткрыла ставни. Во дворе стояли три крытые телеги, запряженные каждая парой лошадей. Еще две телеги были без верха. От загнанных, взмыленных лошадей клубами шел пар.

Возле телег Мэри увидела кое-кого из тех, кто пил вечером в баре. Жестянщик из Лонсестона стоял под самым окном ее спальни, о чем-то шепчась с торговцем лошадьми. Матрос из Пэдстоу уже пришел в чувство и поглаживал голову лошади; третий, который истязал парня с родимым пятном, забрался на открытую телегу и пытался поднять лежавший в ней груз. Но во дворе были и новые лица, Мэри их никогда раньше не видела. Луна в эту ночь светила ярко, люди были видны отчетливо, и это, вероятно, беспокоило собравшихся, ибо один из них, подняв к небу палец, покачал неодобрительно головой, его собеседник тоже пожал плечами, а стоявший рядом человек, по всем признакам походивший на главного, нетерпеливым жестом напомнил им, что нужно спешить, и все трое исчезли в доме. Теперь Мэри могла определить, куда затаскивали тяжелые тюки: в заколоченную комнату в конце коридора.

Она начинала понимать происходящее. В «Ямайку» привозился груз, его складывали в потайной комнате. Так как было видно, что лошади взмылены, она заключила, что они проделали далекий путь, возможно, от побережья, и когда все будет выгружено, они уедут так же незаметно и тихо, как приехали.

Разгрузка шла быстро. Содержимое одной из крытых повозок не занесли в дом, а переложили на открытую телегу, что стояла у корыта с водой. Груз был разный по размеру и форме: и огромные тяжелые тюки, и не очень большие, и длинные свернутые вещи, обвязанные бумагой и соломой. Когда телегу заполнили до краев, кучер, которого Мэри не знала, тут же погнал лошадей назад.

Другие повозки тоже быстро разгрузили, часть тюков переложили на открытую телегу, которая тотчас отъехала, другую часть заносили в дом. Все проделывалось в глубоком молчании. Тс, кто еще недавно пел и орал, теперь, протрезвев, сосредоточенно делали свое дело. Даже лошади, казалось, понимали обстановку и стояли смирно.

Джоз Мерлин вышел из дома в сопровождении жестянщика. Оба были в одних рубашках с засученными рукавами, несмотря на холодную ночь.

— Это все? — хозяин спросил тихо, и погонщик последней повозки кивнул и дал знак к отъезду. Люди начали забираться на телеги, бродяги тоже залезли в надежде проехать милю-другую, чтобы скорее добраться до места. Их не обидели: у каждого в руках был сверток, некоторые несли коробки, перекинутые через плечо на ремне, или узлы под мышкой. Жестянщик из Лонсестона взвалил на своего пони всего пару мешков, устроив их в седле, но сам он в несколько раз расширился в объеме.

Итак, телеги и повозки отбыли из «Ямайки», поскрипывая колесами в странной, словно траурной, процессии. Одни повернули на север, другие на юг, и вскоре их не стало видно и слышно; двор опустел. Остались лишь хозяин, один из бывших гостей и еще какой-то человек, которого Мэри тоже видела впервые.

Все вошли в дом, и на дворе никого не осталось. Судя по звуку шагов, они направлялись в бар. Дверь хлопнула, шаги смолкли.

Мэри отошла от окна, села на кровать. На нее подуло холодом, она накинула шаль.

Теперь ей было уже не до сна — нервы напряжены до предела. Распирало любопытство: она должна до конца понять, что же происходит. Это желание было сильнее страха. Кое-что она уже поняла. То, что она видела сегодня, конечно же, контрабанда и не мелкая. «Ямайка» была идеальным местом для такого дела, и Джоз Мерлин именно с этой целью ее купил. Вся чепуха о тяге к родному дому была рассчитана на дураков и простачков. Таверна была так удобно расположена: место глухое, дорога ведет и на юг, и на север. «Ямайка» стояла на полпути от побережья до реки Тамар и могла служить прекрасным перевалочным пунктом. В таких условиях любой человек даже с не очень большими способностями мог легко справиться с организацией переброски груза с моря на речные суда.

Для успеха дела нужна была широкая агентура, которая бы выясняла обстановку, предупреждала об опасностях, разнюхивала сплетни. Эту работу выполняли бродяги, цыгане, весь тот сброд, который собирался здесь субботними вечерами.

«Но все же, — думала Мэри, — при всей своей энергии и физической силе, внушавшей всем страх, мог ли Джоз Мерлин руководить таким предприятием? Хватило бы у него ума и тонкости? Весь четко сработанный план сегодняшнего заезда — неужели это его рук дело? Возможно ли, что это было целью почти недельной отлучки из дома?».

Может, так оно и есть? Другого ответа Мэри не могла найти. Нехотя она призналась себе, что стала больше уважать его, хотя и больше бояться тоже.

Чувствовалось, что дело находится в крепких руках, под постоянным контролем, агентура тщательно отбирается, несмотря на их вид и манеры, иначе не удалось бы так долго обходить закон. Если бы местные власти заподозрили контрабанду, они в первую очередь взяли бы на подозрение «Ямайку». При условии, что они тоже не были подкуплены. Если бы не тетя Пейшенс, она бы сегодня же улизнула в город и донесла на Джозе Мерлина. Его быстро упрятали бы в тюрьму вместе с этими мерзавцами. Надо положить конец таким визитам. Но бесполезно строить планы, есть еще тетя Пейшенс, ее тоже надо принимать в расчет, а она все еще предана мужу, и это крайне усложняет дело.

Мэри все думала об одном и том же. Ее мучил вопрос: все ли она видела? Что ей, в сущности, было ясно? Что между побережьем и Девоном велась прибыльная контрабанда, а ее дядя, возможно, был руководителем этого бизнеса. Но было ли это все, или оставалось что-то еще, чего она не знала? Она вспомнила ужас в глазах тетушки и ее лихорадочный шепот в тот вечер:

— В «Ямайке» случается такое, Мэри, чего я даже не могу сказать. Очень нехорошие вещи, преступные вещи совершаются здесь. Я даже себе не могу признаться в этом.

И она тогда ушла к себе в комнату с затравленным взглядом выцветших глаз, тяжело волоча ноги.

Контрабанда, конечно, опасное занятие, оно грозило бесчестием и позором, закон страны сурово наказывал за это; но была ли она таким уж тяжелым преступлением? Мэри не могла ответить себе на этот вопрос. Ей нужен чей-то совет, но спросить было не у кого. Она так одинока в этом недобром мире, и надежды на лучшие времена у нее не предвиделось. Будь она мужчиной, спустилась бы вниз и бросила вызов Джозу Мерлину, а заодно и его дружкам. Да, она бы вступила в бой и пролила кровь, если бы до этого дошло. А там — вывела бы из конюшни лошадей, посадила с собой тетю Пейшенс и подалась снова на юг, в любимый Хелфорт, завела бы ферму, а тетушка помогала бы ей по дому.

Мэри заставила себя спуститься на землю. Положение требовало от нее смелости, нужно было смотреть правде в глаза и что-то предпринимать, если она хочет добиться ясности.

Пока же Мэри сидела на кровати в нижнем белье, завернувшись в шаль, неопытная девчонка двадцати трех лет, и у нее не было другого оружия, кроме собственных мозгов, которыми она могла бы сразить этого детину вдвое старше ее и в десять раз сильнее. Если бы он только знал, что она подглядывала за ним ночью, одной рукой свернул бы ей шею.

И тогда Мэри дала себе клятву. Это был только второй такой случай в ее жизни. В первый раз это произошло, когда на нее напал бык в Манакане. Тогда тоже она дала клятву, чтобы подбодрить себя.

— Я никогда не подам вида, что боюсь Джоза или кого-то другого. Чтобы доказать это, я сейчас спущусь вниз, пройду по темному коридору и войду в бар. Если он убьет меня, я сама буду виновата.

Она торопливо оделась, натянула чулки, но туфли не надела и, открыв дверь, вышла в коридор. Там постояла и прислушалась, но слышно было только приглушенное тиканье часов в прихожей.

Мэри прокралась по коридору на лестницу. Она знала, что третья и последняя ступеньки скрипят, и старалась спускаться осторожно, опираясь одной рукой на перила, а другой о стену, чтобы легче ступать. Вот уже и прихожая. Старинные часы одни нарушали тишину, они шипели и дышали, как человек, прямо ей в уши. В прихожей было темно, как в яме. Мэри знала, что здесь никого нет, но сама пустота таила угрозу, а закрытая дверь в необитаемую гостиную наводила на мрачные мысли.

Было душно, и это создавало странный контраст с холодными каменными плитами пола. У нее уже начали замерзать ноги. Она стояла в темноте, собираясь с духом, чтобы пойти дальше, как вдруг увидела узкую полоску света и услышала голоса. Дверь в бар открылась, кто-то вышел, проник в кухню, через несколько минут вернулся обратно, но дверь за собой не закрыл, ибо свет остался, и можно было разобрать голоса.

Мэри испытывала сильный соблазн вернуться в свою спальню и забиться под одеяло, но какая-то сила толкала ее вперед, и эта половина ее «я», помимо воли, влекла ее по коридору, довела почти до двери в бар и заставила притаиться у стены. Руки и лоб покрылись потом, первое время она не слышала ничего, кроме неровных ударов своего сердца. Сквозь приоткрытую дверь ей была видна часть бара. Осколки стакана, разбитого дядей Джозом, все еще валялись на полу, в лужах эля, разлитого вечером чьей-то нетвердой рукой. Люди ей не были видны. Они, должно быть, сидели у стены и молчали; вдруг раздался голос, довольно высокий, слегка дрожавший, видимо, говорил незнакомец:

— Нет, и еще раз нет! — сказал он. — Это мой окончательный ответ. Я не буду в этом участвовать и порву с вами навсегда, я отказываюсь от контракта. Вы хотите заставить меня совершить убийство, мистер Мерлин, другого слова я не могу подобрать. Это обычное убийство.

Голос звенел на очень высокой ноте, словно говорящий не владел собой, но отдался целиком во власть охвативших его чувств. Хозяин что-то ответил тихо, Мэри не могла разобрать, но его речь была прервана громким смехом третьего — уличного торговца. Это был его смех, грубый и оскорбительный.

Он, наверное, что-то сказал, потому что незнакомец опять заговорил, словно защищаясь:

— Вздернете?! Меня уже пытались однажды вздернуть, этим не запугаете. Я думаю не о своей шее, а о своей совести. И о Боге. Я бы принял любое наказание, если бы дело было честным. Но речь идет о гибели невинных людей, а среди них могут быть женщины и дети. Это значит попасть прямо в ад, Джоз Мерлин, и тебе это также хорошо известно.

Скрипнул отодвигаемый стул, кто-то поднялся, кто-то ударил кулаком по столу, выругался, раздался голос Мерлина.

— Потише на поворотах, приятель, ты что-то уж очень разошелся. До тебя не доходит, что ли, что ты увяз с нами по уши, и черт побери твою совесть! Назад пути у тебя нет, слишком поздно: и для тебя, и для нас. Я в тебе с самого начала сомневался, и оказался прав, тысяча чертей! Ну-ка, Харри, закрой там дверь и задвинь засов покрепче.

Началась возня, раздался крик, звук падающего тела, в тот же миг стол повалился на пол, распахнулась дверь во двор. Снова смех старьевщика, гнусный и отвратительный, потом он стал насвистывать одну из своих песенок.

— Может, пощекочем его немного, как Сэма-дурачка, — сказал он, оборвав свист. — Он будет красавчиком, если с него содрать его благородные тряпки. Мне пригодились бы его часы с цепочкой, бродяги вроде меня не очень-то могут позволить себе такую вещь. Погладь его хлыстом, Джоз, мне хочется посмотреть, какого цвета у него кожа.

— Заткнись, Харри, и делай, что тебе говорят, — ответил хозяин. — Встань в дверях и проткни его ножом, если он попытается улизнуть. Послушайте, мистер судебный чиновник, или чем вы там занимаетесь в Труро. Вы сегодня сваляли большого дурака, большо-о-о-го. Но себя дурачить я не позволю. Вы думаете, что сейчас я вас выпущу, подсажу на лошадку и отправлю в Бодмин? А к девяти утра все судебные исполнители соберутся здесь, в таверне «Ямайка», вместе с полком солдат впридачу? Так вы это себе представляете?

До Мэри донеслось тяжелое дыхание незнакомца, его, видно, сильно избили, он с трудом произносил слова.

— Ну, делайте свое грязное дело, что же вы стоите, я не могу остановить вас. Доносить я не собираюсь, но и делать, что вы предлагаете, я не буду ни за что!

Молчание. Затем Джоз заговорил снова:

— Подумай хорошенько. Я уже слышал эти слова от другого, а через пять минут он отправился к праотцам, прямо на небо. Ноги его чуть-чуть не доставали до пола, самую малость. Я сначала спросил его, удобно ли ему, но он не ответил. Тогда я натянул веревочку, чтобы у него заработал язык, он его высунул почти наполовину. Ребята считали, сколько он продержится. Семь и три четверти минуты болтался, пока не испустил дух.

Мэри чувствовала, как отяжелели ее ноги и руки, холодный пот струйкой стекал по лицу и шее, попадал в глаза; к своему ужасу она поняла, что сейчас потеряет сознание. Скорее назад в холл, нельзя упасть здесь под дверью, нужно скрыться, чего бы это ни стоило. Мэри наощупь пробиралась по стене. Колени дрожали, ноги подгибались, голова кружилась, тошнота подступала к горлу.

Голос Джоза долетел до нее издалека, приглушенно:

— Оставь нас вдвоем, Харри. Сегодня хватит, ты сделал свою работу в «Ямайке». Возьми лошадь и убирайся. Отпустишь ее, когда пересечешь Кеймфорт. Я справлюсь сам теперь.

Кое-как Мэри добралась до прихожей, плохо соображая, что она делает, открыла гостиную, перебралась через порог и тут же свалилась на пол без сознания.

Она лежала так какое-то время, потом стала приходить в себя. Приподнялась на локте. До нее долетел стук подков во дворе. Голос выругался, лошадь остановилась. Старьевщик, а это, видимо, был он, вскочил в седло, стук копыт исчез за таверной где-то на дороге. Джоз Мерлин теперь был один со своей жертвой. Мэри прикидывала, сможет ли она добраться до ближайшего жилья и позвать на помощь. Это значило пройти мили три по болотам, по той самой дороге, куда спровадили Сэма-дурачка, может, он и сейчас еще валяется там в какой-нибудь луже.

Мэри не знала, кто жил в ближайшем доме, может быть, даже кто-либо из шайки Мерлина, в этом случае она попадала прямо в капкан. От тети Пейшенс нечего было ждать помощи, она могла только помешать. Положение было безвыходное. Похоже, бедняге не удастся вырваться на этот раз, кто бы он ни был, если только он не сумеет договориться с Джозом Мерлиным, ее дядей. Если у него варит голова, он сумеет обойти дядюшку. С уходом старьевщика они оказались на равных, хотя хозяин физически гораздо сильнее. Мэри лихорадочно думала. Если бы у нее было ружье, хотя бы нож, она могла бы отвлечь внимание дяди и дать незнакомцу возможность, хотя бы шанс, улизнуть.

Теперь она не думала о собственной безопасности; ее могли застать здесь в любую минуту, было глупо сидеть в этой пустой гостиной, скрючившись в три погибели. Она презирала себя за минутную слабость, за то, что ее угораздило упасть в обморок. Мэри поднялась с пола и приоткрыла дверь. Часы продолжали мерно тикать, но полоска света у бара уже исчезла. Видимо, дверь плотно закрыли. Возможно, в эту минуту решается жизнь человека, может, он уже задыхается в руках Джоза. Ей ничего не было слышно. Чтобы там ни происходило за закрытой дверью, это делалось очень тихо.

Мэри хотела снова выйти в холл и пробраться поближе к бару, но вдруг сверху донесся какой-то звук. Она остановилась, посмотрела вверх на лестничную клетку — это был скрип половицы. Потом стало тихо, затем опять скрип… Кто-то, крадучись, двигался на верхнем этаже. Тетя Пейшенс спала в другом конце дома. Старьевщик уехал, Мэри это сама слышала. Джоз был в баре, и никто не поднимался вверх по лестнице с тех пор, как Мэри сошла вниз. Опять скрип и осторожные шаги. Кто-то все это время находился в одной из гостевых комнат.

У Мэри снова страшно забилось сердце, дыхание участилось. Кто это мог быть? Он чего-то выжидал весь вечер, видимо, стоял за дверью и слышал, как она ложилась. Если бы он пришел позже, она бы слышала его шаги на лестнице. Значит, он наблюдал за прибытием повозок, он видел, как травили Сэма. Их отделяла только тонкая стенка. Он мог слышать, как она оделась и вышла из комнаты.

Значит, он хочет остаться незаметным, иначе бы вышел, чтобы не дать ей спуститься вниз. Если бы это был кто-нибудь из гостей, кутивших в баре, он бы с ней заговорил, в этом она не сомневалась, он бы поинтересовался, куда она направляется. Кто его впустил? Когда он проник в комнату? Человек, видно, спрятался там, чтобы его не видели поставщики товара. Значит, он не из их компании. Возможно, это недоброжелатель, враг ее дядюшки. Шаги прервались. Она прислушивалась, затаив дыхание. Тихо. Померещилось? Нет, ошибки быть не могло. Кто-то прятался в комнате рядом с ее спальней — возможно, союзник? Он бы мог помочь спасти незнакомца. Кто знает? Она решила пойти наверх, но не успела дойти до лестницы, как дверь бара распахнулась, в коридоре стало светло. Джоз Мерлин шел в прихожую. Он сейчас повернет и обнаружит ее, она юркнула назад в гостиную и притаилась. Девушка надеялась, что в темноте хозяин не заметит, что засов отодвинут.

Дрожа всем телом, она выжидала. Дядя прошел через холл и стал подниматься наверх. У комнаты, где, как она предполагала, находился таинственный гость, Джоз подождал, словно какой-то неожиданный звук дошел до него, затем тихо постучал.

Снова скрипнула половица, кто-то открыл дверь. Сердце у Мэри ушло в пятки, отчаяние вернулось. Все же это вряд ли его враг. Наверное, Джоз сам впустил его еще до прихода гостей, когда они с тетей готовили бар к приему публики. Это был какой-то близкий Джозу человек, который не хотел вмешиваться в это ночное предприятие и даже жене хозяина не желал показываться.

Но дядя знал, что он наверху, поэтому и отослал старьевщика, не хотел их встречи. Мэри благодарила Бога, что не поднялась наверх и не постучала в дверь к незнакомцу.

А что, если они пойдут в ее комнату и проверят, там ли она? Тогда ей не сдобровать. Бежать было некуда: окно позади нее наглухо заколочено. Вот они спускаются по лестнице, вот подошли к гостиной, остановились у двери. Сейчас войдут. Они рядом — Мэри могла дотронуться до дядиного плеча, просунув руку в приоткрытую дверь. Джоз Мерлин заговорил, его шепот был ей прекрасно слышен.

— За вами последнее слово. Я сделаю так, как вы скажете. Мы можем вместе это сделать. Вам решать.

Мэри не могла рассмотреть гостя и не слышала, что он сказал. Он, видимо, подал знак, потому что они тут же направились в бар. Затем дверь закрылась, и она ничего больше не слышала.

Ее первым порывом было выбежать из дома, только бы больше их не видеть. Но, подумав, она поняла, что так ничего не добьется. Возможно, на дороге есть их люди, и ее поймают.

Может быть, все-таки этот пришелец не слышал, как она выходила из спальни, он бы сказал об этом Джозу, ее бы постарались найти, если только на фоне всех событий они просто не считали ее опасной для себя. Прежде всего их волновал незнакомец в баре, ею они могли заняться позже.

Она постояла еще минут десять, но ничего не услыхала. Только мерный звук часов в холле, символ вечности и безразличия к мирским делам. Один раз девушке показалось, что она слышит крик, но он был таким слабым и невнятным, может, это игра ее воображения, растревоженного событиями ночи.

Мэри вышла в прихожую. В баре было темно, свечи погашены. Почему они сидят в темноте? Она представила этих людей, зловещих и молчаливых, замышляющих что-то, чего она не могла понять.

Мэри прокралась к двери и приложила ухо к щели. Даже дыхания не было слышно. Даже кислый запах перегара выветрился, из замочной скважины шла струя свежего воздуха. Едва соображая, что делает, девушка открыла дверь и вошла в бар. В комнате никого не было, но дверь во двор была открыта. В помещении было свежо. Стол все еще опрокинут, его три ножки торчали в потолок. Люди, вероятно, пошли в сторону болот, иначе она услыхала бы шаги на дороге. Теперь комната казалась безликой и безобидной. Мэри не ощущала страха.

Луч лунного света проникал в бар, он образовал круг на полу, и внутри этого круга Мэри увидела тень. Она взглянула вверх… и заметила веревку, свисавшую с потолка. На конце ее была петля. Веревка раскачивалась от ветра, проникавшего в бар через открытую дверь.

Глава 5.

Шло время. Мэри не оставляла надежду вырваться из таверны «Ямайка». Зимой она не могла оставить тетю Пейшенс, но к весне попытается уговорить ее, убедить перебраться в Хелфорд. Во всяком случае, Мэри мечтала об этом, а пока нужно подготовить почву. Впереди долгих шесть месяцев ненастья, необходимо их использовать, может быть, удастся вывести на чистую воду Джоза Мерлина и его дружков. Она бы не подумала об этом, если бы речь шла только о контрабанде; но все говорило о том, что они этим не ограничивались, эти отчаянные люди, которые никого и ничего не боялись, не останавливались перед убийством. События субботней ночи не выходили из памяти. Не было сомнений, что незнакомец был убит, это сделали ее дядя и его сообщник. Они похоронили тело на болотах.

Доказать это было невозможно. Вся история казалась нереальной при свете дня. В ту ночь, после того, как девушка увидела веревку в баре, она поспешила вернуться в свою спальню, боясь возвращения дяди — он мог застать ее не на месте — и тогда… Она была так измучена, что вскоре уснула, а когда проснулась, уже солнце стояло высоко, и тетя Пейшенс хлопотала по дому.

От вчерашних дел не осталось и следа: бар был приведен в порядок, мебель расставлена по местам, разбитое стекло убрано, веревка с потолка, конечно же, исчезла. Хозяин все утро провозился в конюшне и в хлеве, он не держал скотника, ему приходилось самому чистить стойла и выполнять всю остальную работу, чтобы содержать скот в порядке. Когда Джоз зашел в кухню — это было уже в полдень — чтобы подзаправиться обильным ленчем, он расспрашивал Мэри об их ферме в Хелфорде, посоветовался с ней, как подлечить теленка, который немного захворал, но о прошлом вечере не обмолвился ни словом. Дядя был в прекрасном расположении духа, даже не бранил жену, когда она, как обычно, крутилась вокруг него, по-собачьи заглядывала ему в глаза, стараясь угодить. Джоз Мерлин вел себя, словно был абсолютным трезвенником, и невозможно было поверить, что несколькими часами раньше он убил человека.

А, возможно, он не убивал? Это мог сделать его ночной гость, но уж над Сэмом-то он издевался, Мэри сама видела, как несчастный визжал и увертывался от ударов хлыста Джоза. Племянница поняла — дядя был главным из подонков, собравшихся в баре; она слышала, как он угрожал незнакомцу, когда тот не пожелал ему повиноваться. А теперь он, как ни в чем не бывало, с аппетитом уплетал жаркое и сокрушался о заболевании теленка.

Мэри односложно отвечала на вопросы дяди, не в силах отвести взгляд от его недобрых, но сильных и ловких рук.

* * *

Две недели прошли спокойно и мирно. События субботней ночи не повторялись. Возможно, удачная операция на время успокоила хозяина и его помощников, и теперь они наслаждались отдыхом. Повозки не останавливались у двора, Мэри спала чутко и услыхала бы обязательно. Дядюшка не выражал недовольства, когда она бродила по болотам, и день за днем девушка все больше узнавала о местности. Оказалось, что болотистая равнина во многих местах пересекалась тропинками, пролегавшими по более высоким участкам земли и они неизбежно приводили к дороге, которая вела к торфянику. Мэри научилась различать участки, поросшие низкой сочной травой, такие привлекательные на вид, но они всегда пролегали по краям топких вязких болот и были опасны.

Девушка уже не чувствовала себя очень несчастной, хотя по-прежнему проводила время в одиночестве. Дневные прогулки хорошо на нее действовали, она даже стала привыкать к мрачным безрадостным долгим вечерам в «Ямайке» Тетя Пейшенс обычно сидела, сложив руки на коленях, уставившись на горящий в печи огонь. Джоз Мерлин удалялся в бар или куда-то уезжал на своей лошадке. На постоялый двор никто не заглядывал. Возница почтовой кареты был прав: экипажи больше не останавливались в таверне. Два раза в неделю они проезжали по дороге, Мэри выходила им навстречу, но повозки пролетали мимо, погоняемые кучерами, и через минуту исчезали в направлении Пяти Тропинок. Однажды, узнав своего кучера, Мэри помахала ему рукой, но он сделал вид, что не заметил ее, только быстрее погнал лошадей. С горьким чувством девушка призналась себе, что все попытки установить контакт с внешним миром бесполезны, люди принимают ее за близкого Джозу человека, во всяком случае, человека из его компании; и даже если она доберется до Бодмина или Лонсестона, все двери перед ней будут закрыты.

Будущее не радовало, особенно, когда Мэри видела, как тетя Пейшенс не делает попыток сблизиться с ней. Большую часть времени она была погружена в себя, хотя иногда поглаживала племянницу по плечу и заверяла, что очень рада приезду Мэри к ним в дом. Занимаясь домашней работой, тетушка редко разговаривала. Если и открывала рот, то несла какую-то чушь о том, каким великим человеком мог бы быть ее муж, но его постоянно преследовали невероятные неудачи. Нормально разговаривать с ней стало невозможно. Мэри общалась с тетушкой, как с ребенком, стараясь создать ей хорошее настроение, но это было тяжело, не всегда хватало терпения.

Однажды в ненастную погоду, когда нельзя было бродить по болотам за домом, Мэри принялась за уборку длинного каменного коридора в задней части дома. Тяжелая работа хотя и укрепляла мышцы, но вовсе не улучшала ее настроения. К концу уборки она ненавидела «Ямайку» и ее обитателей, готова была пойти к дядюшке, который несмотря на дождь копался в саду за кухней, и вылить на него ведро грязной воды. Тут ей попалась на глаза тетя Пейшенс, ворошившая огонь в печке. Она вся скрючилась, перегнулась пополам, и Мэри немного остыла, решив заняться каменными полами со стороны фасада. Вдруг раздался цокот подков во дворе, и через минуту кто-то забарабанил в дверь бара.

Этот визит в дневное время был сам по себе примечательным событием в «Ямайке». Мэри пошла в кухню, чтобы предупредить тетю, но ее там не было. В окно видно было, как она семенит через двор к мужу, который накладывал в тачку торф. Они не знали о приезжем. Девушка сама пошла в бар, торопливо вытирая руки о фартук. Дверь оказалась открытой, ибо в баре, оседлав стул, как лошадь, уже расположился незнакомый мужчина, в руке он держал наполненный элем стакан. Он, видимо, сам себе налил. Гость и Мэри молча изучали друг друга.

Лицо незнакомца казалось Мэри знакомым. Где она могла его видеть? Тяжелые веки, форма губ, очертания скул и даже нагловатый пристальный взгляд кого-то ей напоминал, но воспоминание не вызывало приятных ассоциаций. Ее бесило, что посетитель так бесцеремонно и нахально рассматривает ее с ног до головы, не переставая потягивать из стакана.

— Что это за самоволие? — сказала она резко. — Какое право вы имели входить сюда и распоряжаться? К тому же хозяин не любит незнакомых людей.

В другое время она посмеялась бы над своей позой и словами — получалось, что она защищала Джоза, — но чувство юмора не приходило после мытья каменного пола, и Мэри готова была выместить зло на этой жертве.

Человек допил эль и подвинул стакан, чтобы Мэри снова наполнила его.

— С каких это пор они завели служанку в «Ямайке»? — спросил он, вынул из кармана трубку, затянулся и пустил густое облако дыма ей в лицо. Этот грубый жест взбесил Мэри, она выдернула трубку из его руки, швырнула ее с силой об пол. Трубка разлетелась на части. Человек хладнокровно пожал плечами, начал что-то насвистывать, но очень немелодично, вероятно, чтобы сдержать приступ гнева, и это еще больше разозлило девушку.

— Это они тебя так учат обращаться с посетителями? — спросил он, оборвав свист. — Ну и выбрали себе помощницу! Никого лучше не нашли, что ли? В Лонсестоне полно прекрасно обученных служанок и прехорошеньких к тому же. А это что за чучело? Волосы торчат в разные стороны, лицо чумазое…

Мэри повернулась и пошла к выходу, но он вернул ее.

— Налей мне стаканчик, тебя ведь для этого здесь держат, не так ли? Я уже проскакал двенадцать миль сегодня с утра, у меня пересохло в горле.

— Хоть все пятьдесят, мне-то что, — отпарировала Мэри. — Можете сами себе налить, вы уже один раз это сделали. Пойду позову мистера Мерлина, пусть он сам обслуживает такую важную персону, если у него будет желание, разумеется.

— Не беспокой Джоза, в это время его лучше не тревожить, он бросится на тебя, как разъяренный медведь. Да он и не жаждет встречи со мной. А где его жена? Что, он выставил ее и взял тебя на замену? Неблагодарная тварь! Но ты не продержишься здесь десять лет, держу пари.

— Если вам нужна миссис Мерлин, то она в саду. Вот дверь, потом направо, за сараем. Они оба там были пять минут тому назад. А через другую дверь я вас не пущу, я там только что вымыла и не собираюсь начинать все сначала.

— Не кипятись. Я не спешу, — ответил он, все еще разглядывая девушку, стараясь понять, чего от нее можно ожидать.

Этот наглый взгляд… Кого он ей напоминает? Она не собирается терпеть молча.

— Вы хотите видеть хозяина или нет? — спросила Мэри, задыхаясь от гнева. — Я не буду здесь стоять перед вами навытяжку. Если он вам не нужен и вы больше не будете пить, можете положить деньги и убираться.

Человек улыбнулся, зубы блеснули, и в этом блеске тоже было что-то знакомое.

— Ты и Джозом так командуешь? — спросил он. — И Джоз тебе это позволяет? Вот бы не подумал, что он на это способен. Я и не предполагал, что у него хватит энергии и времени, чтобы завести в доме молодую женщину. А куда вы деваете Пейшенс по ночам? Вы ее прогоняете на пол или спите втроем в одной постели?

Мэри покраснела до ушей.

— Джоз Мерлин мне доводится дядей. Тетя Пейшенс — родная сестра моей матери. А я — Мэри Йеллан, если вас это интересует. До свидания. Дверь сзади.

Она направилась в кухню и столкнулась с хозяином.

— С кем ты сейчас разговаривала в баре, черт побери? — загремел он. — Или тебе не говорили, чтобы ты не распускала язык?

Голос его раздавался на весь этаж.

— Прекрати, не бей ее. Она мне сломала трубку и отказалась обслуживать меня. Это твое воспитание? Иди сюда, хочу на тебя посмотреть, может она и тебя немного усмирила?

Джоз Мерлин насупился и, оттолкнув Мэри, пошел в бар.

— Ах, это ты, Джем, — сказал он. Что тебе надо в «Ямайке»? Лошадь я у тебя не куплю, если ты для этого пришел. Дела идут плохо, денег нет.

Он закрыл дверь, оставив Мэри в коридоре.

Она вернулась к грязному полу в холле, на ходу вытирая фартуком грязное пятно на щеке. Так это Джем Мерлин, младший брат Джоза. Вот откуда сходство. Как это она сразу не догадалась. У него и рот Джоза, и глаза его, только веснушек нет и веки не такие тяжелые. Лет двадцать назад Джоз был, видно, именно таким, этот немного стройнее и опрятнее, не такой громадный.

Мэри начала усердно скрести пол. Какая грубая семья, эти Мерлины, все наглые, неотесанные, невоспитанные. В Джеме, наверное, столько же жестокости, сколько в братце, это видно по манере держать себя.

Тетя Пейшенс считает, что он самый худший в семье. Хотя он на голову короче Джоза, в нем чувствуется большая физическая сила, и есть в нем еще что-то, чего нет у брата. Он производит впечатление человека твердого и проницательного. У Джоза висел второй подбородок, плечи сутулились, иногда он казался обмякшим. Это от спиртного. Впервые ей пришла мысль, что в сравнении с тем, каким он был в молодости, Джоз превратился в развалину. Это бросалось в глаза, когда братья стояли рядом. Если у младшего есть голова на плечах, он должен это понимать и не повторять ошибок старшего. Может, ему все равно, возможно, всех Мерлинов преследует рок и не даст им пробиться в жизни. У них слишком неприглядная родословная. Мать обычно говорила, что от судьбы не уйдешь. Голос крови рано или поздно отзовется. Можно лезть из кожи вон, но в решительную минуту он тебя одолеет. Иногда, если два поколения ведут честную жизнь, это улучшает наследственность, но бывает и так, что третья ветвь возвращается к старому. Как жаль, что такие возможности пропадают зря! И тетю Пейшенс закрутило в этом водовороте, она растратила на Мерлина свою молодость, красоту. Стала ненамного лучше дебильного Сэма, если смотреть правде в глаза. А ведь могла бы выйти замуж за фермера в Гвике, имела бы детей, землю, дом. Жила бы нормальной жизнью. Судачила бы с соседками, ходила в церковь по воскресеньям, ездила на рынок раз в неделю. Собирала бы урожай. Она для этого была создана, именно для такой жизни. Она бы, конечно, поседела с годами, но не так рано, здоровая работа и спокойный отдых продлевают жизнь. И все это бросить под ноги пьянице и хулигану. Живет, как нищенка, терпит издевательства. «Почему женщины так близоруки и глупы?» — думала Мэри, остервенело домывая последнюю каменную плиту, как будто хотела очистить от грязи весь мир, чтобы слабому полу приятно было жить в нем.

Затем она начала мыть гостиную, которой годами не касалась метла. Облака пыли поднимались в воздух, за что она ни бралась. Девушка была так поглощена делом, что не сразу обратила внимание — в окно барабанит целый град мелких камней. Только когда стекло разбилось, она выглянула, чтобы узнать, что происходит. Во дворе стоял Джем.

Мэри нахмурилась и отвернулась, но в окно снова полетели камни, в этот раз уже нанося более серьезный ущерб стеклу, следом отлетел кусок рамы и упал на пол рядом с выбившим его камнем.

Отодвинув тяжелый засов, Мэри вышла на крыльцо.

— Что вы делаете? Что вам еще нужно? — спросила она, и вдруг ей стало стыдно за свой грязный передник и растрепанные волосы.

Он все еще смотрел на нее, не отрываясь, но уже не столь нагло и даже чуть-чуть виновато.

— Прости мою грубость, но я не ожидал встретить молодую девушку в «Ямайке». Я думал, Джоз подобрал тебя в городе и привез, чтобы позабавиться.

— Я не настолько красива, чтобы со мной забавляться, — ответила она, заливаясь краской и не скрывая раздражения. — А в городе мои грубые башмаки и грязный фартук выглядели бы еще привлекательнее. Если бы у вас глаза были на нужном месте, вы бы сразу заметили, что я сельская.

— Не знаю, не знаю. Если тебя одеть в хорошее платье и поставить на каблуки, воткнуть гребень в прическу, ты бы сошла за благородную даму даже в таком большом городе, как Эксетер.

— Я могу считать себя польщенной, не так ли? Спасибо, конечно, но предпочитаю оставаться в своей обычной одежде и быть самой собой.

— Какой вежливый ответ, я и на такой не рассчитывал, — согласился он, насмешливо улыбаясь.

Она повернулась, чтобы уйти в дом.

— Ну, постой, не уходи, — попросил Джем. — Я понимаю, что был неучтив, но если бы ты знала моего братца, как я, ты бы поняла и простила мою ошибку. Служанка как-то не вяжется с этой таверной. Как ты здесь оказалась?

Мэри разглядывала его с крыльца. Он казался серьезным теперь, и даже сходство с Джозом было не так заметно. Ей вдруг захотелось, чтобы он не носил фамилии Мерлин.

— Я приехала к тете Пейшенс, — сказала она. — Моя мать умерла недавно, у меня нет других родственников. Могу сказать только одно, мистер Мерлин, я даже рада, что мама умерла и не может видеть, что стало с ее сестрой.

— Да, брак с Джозом — не очень веселая штука. У него всегда был дьявольский характер, и он к тому же пьет беспробудно. Зачем она вышла за него? Сколько я его помню, он всегда был таким. Он дубасил меня, когда я был поменьше, и сегодня бы сделал то же самое, если бы я позволил.

— Думаю, тетушку покорили его глаза, — сказала Мэри с грустью. — Тетя Пейшенс всегда порхала, как бабочка. Она отказала фермеру, уехала искать счастье на север, вот и попалась. Думаю, это был роковой день в ее жизни.

— Значит, и ты не очень-то уважаешь своего дядюшку — подзадоривал Джем.

— Нет, совсем не уважаю. Он хулиган и свинья, и еще хуже. Он превратил мою тетю из жизнерадостной счастливой женщины в жалкую рабыню, и я никогда ему этого не прощу.

Джем свиснул и погладил шею лошади.

— Мерлины никогда хорошо не относились к своим женщинам. Я помню, как отец избивал мать, пока она уже не могла держаться на ногах. Но она его не бросила, преданно прожив с ним всю жизнь. Когда его повесили в Эксетере, она ни с кем не разговаривала три месяца. И поседела сразу. Бабушку я не помню, но, говорят, когда за дедом пришли солдаты в Каллингтоне, они вместе вступили в бой и дрались плечом к плечу. Бабуля укусила одного из солдат за палец до кости. Что ей так нравилось в деде, мне непонятно. После ареста он ни разу не вспомнил о ней, а все свои сбережения оставил другой женщине, в Тамаре.

Мэри молчала. Безразличие его тона привело ее в ужас. Он не испытывал ни стыда, ни жалости. Она подумала, что отсутствие сострадания у Мерлинов в крови.

— Сколько ты собираешься пробыть в «Ямайке»? — спросил он резко. — У тебя здесь не особенно веселая компания, не так ли? Так и похоронишь здесь себя?

— У меня нет другого выхода, — ответила Мэри. — Без тети я никуда не уеду. Я не могу ее оставить после всего, на что я насмотрелась.

Джем нагнулся и стряхнул ком грязи с подковы лошади.

— И чего же ты успела насмотреться? Насколько я могу судить, здесь вполне спокойное место.

Мэри было нелегко обмануть. Она поняла, что брат поручил Джему выпытать у племянницы, что она знает. Но и она не дура. Девушка пожала плечами, показав, что не желает распространяться на эту тему.

— Я помогала дяде в баре как-то в субботу, и мне не понравилась его компания.

— Похоже на правду. Этих ребят не учили хорошим манерам. Они слишком подолгу засиживаются в тюрьме. Интересно, что они подумали о тебе? Наверное, то же, что и я, и теперь разносят о тебе славу по всей округе. В следующий раз Джоз тебя разыграет в монету, и если он проиграет, ты окажешься на лошади пленницей какого-нибудь грязного браконьера с другого конца Ратфорта.

— Не думаю, — сказала девушка. — Чтобы я села на лошадь с кем-то, меня нужно избить до бессознательного состояния.

— В сознании или без сознания, какая разница для женщины. Во всяком случае, браконьеры с болот не разберутся.

Он засмеялся и снова стал похож на брата.

— А вы чем зарабатываете на жизнь? — спросила Мэри, ее разбирало любопытство: она заметила, что Джем говорит лучше брата.

— Я конокрад, — ответил он спокойно, даже как-то вежливо, — но это не дает много денег. Карманы мои всегда пусты. Тебе нужно покататься по этим местам. У меня есть подходящий пони, он сейчас в Треварте. Почему бы тебе не поехать со мной? Я показал бы тебе его.

— А вы не боитесь, что вас поймают?

— Воровство трудно доказать, — возразил он. — Ведь лошадь может уйти из конюшни, тогда хозяин идет ее искать. Ты, наверное, видела, сколько коров и лошадей бродит по болотам. Не так-то легко отыскать среди них своего пони. Например, у его пони была длинная грива, белое пятно на ноге и метка на ухе. Это несколько облегчает задачу. И хозяин смотрит во все глаза. Но он не видит пони. Обрати внимание — пони перед ним, а он его не узнает. У него подрезана грива, все четыре ноги одного цвета, а метка на ухе совсем другой формы. И лошаденка продается за приличную цену. Все очень просто, не правда ли?

— Так просто, что диву даешься, почему вы не разъезжаете в собственном экипаже с лакеем в напудренном парике на подножке, — отпарировала Мэри довольно грубо.

— В том-то и дело, — он покачал головой. — Тебе кажется странным, но я никогда не умел считать деньги. Не представляешь, как быстро они утекают. Только на прошлой неделе у меня было десять фунтов, а сегодня — только один шиллинг. Поэтому я хочу продать тебе лошадку.

Мэри засмеялась, сама того не желая. Он был так бесстыдно откровенен в своем рассказе о грешных проделках, что у нее не хватило мужества показать свое неудовольствие.

— У меня слишком мало денег, мне пони не по карману, — сказала она. — Я хочу немного отложить на старость. А если мне удастся вырваться из «Ямайки», то нужно будет на что-то жить.

Джем Мерлин посмотрел на нее серьезно и нагнулся к ней ближе.

— Слушай, я не шучу, — сказал он. — Забудь все, что я говорил. Таверна «Ямайка» — не место для служанки и вообще для женщины, если хочешь знать. Мы с братом никогда не были друзьями, я имею право сказать о нем, что думаю. У нас у каждого своя дорога, и нам наплевать друг на друга. Но тебе незачем попадаться в его грязные сети. Почему ты не бежишь отсюда? Я бы тебя проводил в Бодмин.

В голосе его звучало искреннее участие, и девушка чувствовала, что готова поверить ему. Но он был братом Джоза Мерлина и мог предать ее в любую минуту. Она не решалась открыть ему свои планы, во всяком случае, не сейчас. Время покажет.

— Мне не нужна помощь, — сказала она. — Я могу сама о себе позаботиться.

— Ну, хорошо. Не буду надоедать тебе. Но мой дом ты найдешь у ручья, если я тебе понадоблюсь. На противоположной стороне Болота Треварта, где начинается Болото Двенадцати. Я буду там до весны.

И он ускакал так быстро, что она не успела даже ответить.

Мэри медленно вернулась в дом. Если бы он не был Мерлиным, она бы открылась ему. Ей так нужен друг, но не брать же в союзники брата Джоза. Он всего-навсего конокрад, низкий человек, больше ничего. Немногим лучше старьевщика Харри и остального сброда. Поверить ему только потому, что у него обаятельная улыбка и приятная внешность?! Возможно, это была игра, в душе он мог смеяться над ней. В его жилах течет плохая кровь, он живет не по закону и, наконец, он брат Джоза Мерлина! Хоть он и убеждает, что их ничего не связывает, это тоже может быть ложью — чтобы завоевать ее расположение. На самом же деле не исключено, что весь разговор велся с подсказки Джоза.

Нет, что бы ни случилось, надо полагаться только на себя. В этом деле никому нельзя доверять. Даже стены в «Ямайке» пропахли преступлением и предательством. Опасно разговаривать близко от дома.

* * *

В таверне было темно, и снова воцарилась тишина. Хозяин занялся торфом, а тетушка хлопотала на кухне. Неожиданный визит несколько нарушил однообразие. Джем Мерлин принес с собой немного жизни, не ограниченной болотом и гранитными скалами. С его отъездом ушло веселье, день как-то сразу посерел. Небо заволокло тучами, принесенный западными ветрами, зашелестел дождь, горы погрузились в туман. Черный вереск скорбно раскачивался из стороны в сторону. Мэри чувствовала себя опустошенной, она устала от общения, а больше от невысказанных слов и чувств, и ей все было безразлично. Что у нее впереди? Однообразные тусклые дни, зовущая в другую жизнь пустынная дорога, да каменные выступы скал среди болот…

Джем Мерлин не выходил у нее из головы. Она представляла, как он едет, насвистывая, с открытой головой, пришпоривая коня. Дождь и ветер ему нипочем, и дороги он выбирает неезженные.

Ей представилась извилистая тропинка в деревне Хелфорд, неожиданно обрывающаяся у самой реки, где любили плавать утки перед приливом, и был слышен голос пастуха, созывающего стадо. Теперь она здесь, а жизнь в Хелфорде идет своим чередом. Странно. Что она делает здесь? Ах, да, она дала слово, и… тетины шаги в кухне — это постоянно напоминает об обещании и каре за непослушание. Дождь нудно барабанил в окна гостиной. Девушка сидела там одна, и горькие слезы дождем стекали по ее щекам. Она их не вытирала — не было сил. Тонкая полоска оторвавшихся обоев шуршала на сквозняке. Когда-то бумага была покрыта приятным розовым узором, теперь все выцвело и покорежилось от сырости. Мэри отвернулась от окна, и мрачная могильная тишина таверны «Ямайка» окутала ее.

Глава 6.

В эту ночь повозки прибыли снова. Мэри проснулась, когда часы в холле пробили два раза, тут до нее донеслись звуки шагов внизу у крыльца и низкий приятный голос. Она тихо выбралась из постели и подошла к окну. Да, ошибки не было, только повозок на этот раз было всего две, в каждую было впряжено по одной лошади. Людей возле них возилось не более пяти-шести.

В ночном свете телеги напоминали призраков, словно у них не было места на этом свете и они кружили у дома, как привидения из старой сказки. Они были зловещи и наводили ужас, двигались крадучись, с опаской озираясь по сторонам.

Этот приезд обеспокоил Мэри, потому что теперь она представляла опасность этого появления: прибыли отчаянные люди; в прошлый раз один из них поплатился жизнью. Возможно, сегодня ночью будет совершено еще одно преступление, и опять на крючке в баре появится болтающаяся веревка с петлей.

Мэри не могла заставить себя оторваться от происходящего во дворе. Повозки прибыли пустыми; груз, остававшийся в таверне, затаскивали теперь на них. Видимо, таков был метод: таверна служила перевалочным пунктом, здесь груз хранился до удобного случая, затем его переправляли в Тамар и там распределяли. Организация, похоже, была разветвленная, имела немало агентов. Сотни людей могли быть втянуты в эту операцию, от Пензаса и Сент Айвза на юге до Лонсестона на севере. В Хелфорте как-то не было слышно о контрабанде, а если иногда и упоминали, то хитро подмигивая, словно желая сказать: вреда большого нет в затяжке табачком и бутылочке бренди с корабля в порте Фолмут, и говорящий сам не против позволить себе такую роскошь, ибо нет здесь ничего особо преступного.

Эта контрабанда была совсем другой, здесь таилось что-то страшное, если стоило людям жизни: когда возникали угрызения совести, человек получал веревку на шею вместо сочувствия, не говоря уже о благодарности. На длинном пути, протянувшемся от побережья до границы с Девоном, не должно было быть слабого звена, потому и пускалась в ход веревка на крючке. Тот незнакомец позволил себе усомниться, он умер. Мэри вдруг с разочарованием подумала, что, возможно, есть какая-то связь между утренним визитом Джема и ночным предприятием. И то, что повозки оба раза появлялись в дождь, случайное ли это совпадение? Джем упомянул, что прискакал из Лонсестона, а Лонсестон расположен на берегу реки Тамар. Мэри злилась на него и на себя. Несмотря ни на что, в ту ночь перед сном она пришла к заключению, что можно попытаться взять его в союзники. Теперь об этом не могло быть и речи, во всяком случае, подозрения необходимо тщательно проверить. Такие совпадения вряд ли бывают случайными, цель его визита в «Ямайку» прояснялась.

Братья могли недолюбливать друг друга, но они были связаны одним делом. Он приезжал, чтобы предупредить Джоза о конвое. Это было не сложно понять. Вот почему он посоветовал Мэри уехать в Бодмин, у него еще были остатки сочувствия к человеку. Он понимал, что этот проклятый бизнес может погубить ее; она попала в самый центр осиного гнезда, да еще с таким малым ребенком на руках, как тетя Пейшенс.

Между тем, обе телеги были загружены, возницы взобрались на сиденья вместе со своими спутниками. Вся процедура заняла немного времени в эту ночь.

Мэри хорошо различала крупную фигуру дядюшки у крыльца, он светил фонарем, прикрывая свет рукой. Повозки быстро исчезли со двора, повернули налево, как Мэри и предполагала — направлялись в Лонсестон. Она отошла от окна и забралась в постель. Шаги Джоза послышались на лестнице, он прошел в свою спальню. Никто не прятался сегодня в гостевой комнате.

Несколько следующих дней прошли без происшествий. Один только раз по дороге проехал экипаж — почтовая карета из Лонсестона, прожужжавшая мимо «Ямайки». Шуршание ее колес напомнило почему-то полет растревоженного шмеля. Наконец, выдалось первое по-настоящему морозное утро, солнце светило, небо удивляло безоблачной синевой. Трава на болотах замерзла и побелела от инея. Колодец во дворе покрылся сахарной корочкой льда. Грязь затвердела под копытами коров, сохраняя их следы, которые не исчезнут до следующего ливня. С северо-востока дул легкий ветерок, заметно холодало.

У Мэри всегда поднималось настроение при виде солнца ранней зимой. Она закатала рукава блузы и решила устроить стирку. Вода в ведре, теплая и мягкая, доставляла девушке истинное наслаждение. Мэри было хорошо в эти минуты, она напевала вполголоса — дядюшка уехал куда-то на болота, чувство свободы и прозрачное предзимнее утро были достаточным основанием для радости.

Вдруг раздался громкий стук по оконному стеклу. Взглянув туда, Мэри увидела испуганную тетушку. Знаками она звала девушку скорее войти в дом. Вытерев руки о фартук, Мэри недовольно вбежала в кухню через заднюю дверь. Не успела она появиться, как тетушка схватила ее за руку и стала что-то быстро и невнятно бормотать.

— Успокойтесь, тетя, — сказала Мэри. — Я не могу разобрать ни одного вашего слова, не понимаю, о чем идет речь. Сядьте и выпейте воды, ради Бога. В чем дело?

Бедная женщина только мотала головой в сторону двери, рот ее передергивало, как во время припадка у эпилептика.

— Там мистер Бассат из Северного Холма, — прошептала она наконец. — Я его видела из окна, он верхом, с ним еще один джентльмен. О, моя дорогая, моя дорогая, что нам делать?

Этот монолог она еле произнесла и не успела договорить последней фразы, как послышался стук в парадную дверь. Затем пауза. Затем в дверь уже забарабанили требовательно. Тетя Пейшенс кусала ногти, стонала, теребила пальцы рук, словно бахрому на платке.

— Что его привело сюда? — всхлипывала она. — Он никогда сюда не заезжал. Он всегда держится подальше от таверны. Он наверняка что-то пронюхал, я знаю. О, Мэри, что нам делать, что мне ему сказать, если он спросит?

От этого стенания с бесконечными «он» Мэри стало не по себе, чувство неуверенности и какого-то неясного страха передалось и ей. Она быстро соображала — ее положение было незавидным: если мистер Бассат прибыл официально как представитель власти, для нее появляется уникальный шанс рассчитаться с дядей. Она могла рассказать все, что знала, поделиться сомнениями. Но рядом стояла тетя Пейшенс, стояла, лепеча и дрожа, ее милая тетушка. Жалкая… Но ее на самом деле было очень жаль.

— Мэри, Мэри, Богом молю, научи, что я должна ему сказать? — умоляла она и прижимала к сердцу руки племянницы.

Настойчивый стук в дверь не прекращался.

— Слушайте меня. Его надо впустить — или он вышибет дверь. Возьмите себя в руки. Вовсе не нужно ничего говорить. Скажите, что Джоза нет дома, а вы ничего не знаете. Я пойду с вами, — сказала Мэри.

Женщина посмотрела на нее глазами затравленного зверька, в них вспыхивали искры надежды.

— Мэри, — прошептала она, — если мистер Бассат спросит, что ты знаешь, ты ведь не ответишь ему, правда? Я могу на тебя положиться, не так ли? Ты не скажешь ему про телеги? Если с Джозом что-нибудь случится, я убью себя, Мэри, — вдруг неожиданно твердо и зло заключила Пейшенс.

Что можно было возразить? Мэри не могла причинить тете новые страдания — скорее она будет врать и уворачиваться. Тем не менее, что-то нужно было делать.

— Идемте со мной, — она решительно направилась к двери. — Мы не задержим мистера Бассата долго. Меня вам нечего бояться, я ничего не скажу.

Они вместе вышли в холл, Мэри отодвинула засов на входной двери. У крыльца стояли двое мужчин. Один слез с лошади, это он барабанил в дверь. Другой, крупный человек в толстом пальто и капюшоне, сидел верхом на прекрасном гнедом коне. Шляпа его сдвинулась на самые брови, но по обветренному морщинистому лицу не сразу можно было определить возраст. Во всяком случае, не меньше сорока пяти — пятидесяти.

— Вы не торопитесь, однако. Не очень-то приветливо встречаете гостей на вашем постоялом дворе. Хозяин дома?

Тетушка подтолкнула племянницу, и Мэри ответила:

— Мистера Мерлина нет дома, сэр. Вы хотите подкрепиться? Переночевать? Отдохнуть? Я подам вам, если будете любезны пройти в бар.

— К черту еду! — резко ответил всадник. — Я не идиот, чтобы для этого ехать в «Ямайку». Мне нужно поговорить с хозяином. Вы его жена? Когда он будет дома? — одно предложение наскакивало на другое.

Тетя Пейшенс присела в легком реверансе.

— Мистер Бассат, — начала она неестественно громко, напоминая ребенка, отвечающего зазубренный урок, — если позволите, сэр… Мистер Мерлин уехал после завтрака, я затрудняюсь сказать, вернется ли он к ночи.

— Хм-м, — промычал сквайр, — вот досада. Хотел побеседовать с мистером Мерлином. Послушайте, милая дама, ваш драгоценный муж обвел меня вокруг пальца, купив эту таверну через подставное лицо, и ему это сошло с рук. Но одного я не потерплю — чтобы мое доброе имя трепали и болтали о моей земле всякие гадости. Нет такого гнусного дела в округе, которое не связывали бы с «Ямайкой».

— Даю вам слово, мистер Бассат, вы ошибаетесь, — лепетала тетушка быстро и по-прежнему громко, ломая пальцы под передником. — Мы здесь живем очень тихо, очень тихо. Спросите мою племянницу.

— Ну, ну, полно, меня не проведешь, — ответил сквайр. — Я давно наблюдаю за этим местом. Дом не приобретает дурную славу без причины, миссис Мерлин, а о таверне «Ямайка» бубнят от побережья до наших мест. Нечего притворяться. Эй, Ричардс, придержи эту чертову лошадь!

Сопровождавший мистера Бассата оказался слугой. Он быстро и уверенно взял коня под уздцы, и сквайр тяжело спрыгнул, едва не упав.

— Раз уж я здесь, пожалуй, посмотрю сам, что здесь происходит. И не смейте мне возражать, это бесполезно. Я должностное лицо, и у меня есть предписание.

Он прошел мимо двух женщин, слегка оттолкнув их, будто раздвинул стеклянные двери, и вошел в дом. Тетя Пейшенс хотела было преградить ему дорогу, но Мэри движением головы остановила ее.

— Пусть он войдет, — прошептала она. — Если его не впустить, он еще больше распалится.

Мистер Бассат смотрел вокруг с нескрываемым отвращением.

— Боже мой, — воскликнул он театрально, — здесь смердит, как в могиле. Что вы сделали с домом? Таверна «Ямайка» всегда была гладко отштукатурена, и мебель стояла хорошая, скромная, но уютная. А это просто, — он подыскивал слова, задыхаясь от гнева, — стыд и позор. Где вся мебель? Пусто, как в сарае.

Заглянув в гостиную, он ужаснулся, глядя на отсыревшие стены.

— Вам скоро крыша упадет на голову, если вы не примете срочных мер, — с презрением продолжал он. — Ничего подобного мне не приходилось видеть за всю жизнь. Проведите меня наверх, миссис Мерлин.

Бледная, как полотно, Пейшенс искала глазами поддержки у Мэри, поднимаясь по лестнице во главе процессии. Сквайр заглянул во все углы, переворошил все мешки, не переставая возмущаться.

— И это вы называете постоялым двором? И это гостиница? У вас даже для кошки нет чистого места, не говоря уж о кровати для человека, о ночлеге для постояльцев. Все прогнило, все запущено. Как вы это объясните? Вы что, язык проглотили, миссис Мерлин?

Бедная Пейшенс не могла вымолвить ни слова, Мэри видела по ее лицу и подергивающимся губам, что она мечтает об одном — спасении, думает об одном — что случится, если они пойдут в заколоченную комнату внизу.

— Я вижу, жена хозяина оглохла совсем, — прорычал мистер Бассат резко и глухо. — Ну, а что вы можете сказать, молодая леди?

— Я только недавно приехала сюда, — кротко ответила Мэри. — У меня умерла мать, я перебралась к тете, чтобы присмотреть за ней. Она не совсем здорова, вы, наверное, заметили. У нее нервы не в порядке, она так легко теряет контроль над собой.

— Ее трудно винить в этом, — сказал сквайр. — Пожив здесь, станешь нервной. Ну, ладно, здесь больше нечего смотреть. Проведите меня опять вниз и покажите мне комнату с заколоченными окнами. Я заметил ее со двора и хочу заглянуть внутрь.

Тетя Пейшенс кусала пересохшие губы. Она была не в состоянии говорить и только, не отрываясь, смотрела на Мэри.

— Очень жаль, сэр, — сказала Мэри спокойно, — но если вы имеете в виду старую кладовую в конце коридора, то мы не сможем ее осмотреть. Дядя хранит ключи у себя, где он их держит — я не знаю.

Сквайр перевел взгляд с одной на другую, он что-то заподозрил.

— А вы, миссис Мерлин, вы разве не знаете, где ваш муж хранит ключи?

Тетя Пейшенс отрицательно покачала головой. Мистер Бассат едва сдерживал гнев.

— Ну, этому горю легко можно помочь. Мы вышибем эту проклятую дверь мигом.

И он направился во двор за слугой. Мэри положила руку на плечо тетушки, чтобы успокоить бедняжку, прижала ее голову к себе.

— Не дрожите так, — зашептала она. — Возьмите себя в руки. Вы своим видом испортите все. Единственный шанс избежать неприятностей — притвориться, что вам все равно, пусть суются, куда хотят.

Мистер Бассат уже возвращался со слугой Ричардсом. Парень, видимо, радовался предстоящей потехе. В руке у него был тяжелый лом, найденный в конюшне, им он собирался протаранить толстую дверь.

Если бы не тетушка, Мэри и сама не прочь была бы позабавиться этим зрелищем. Ей еще ни разу не довелось заглянуть в эту комнату. Хотя она понимала: если там что-то обнаружат, ее с тетушкой заодно привлекут как соучастниц неблаговидного дела. Впервые она осознала, как трудно им доказать свою непричастность. Вряд ли кто-нибудь поверит им, особенно тетушке, она ведь всегда так рьяно защищала мужа.

Когда оба позванных гостя начали ковыряться у двери, и Ричардс попробовал применить лом, Мэри ощутила неприятное волнение. Замок не поддавался, удары гремели по всему дому, и эхо уносило их вдаль. Затем полетели щепки, раздался страшный треск — дверь уступила натиску. Тетя Пейшенс вскрикнула, сквайр оттолкнул ее и не ворвался — влетел в комнату. Ричардс стоял, опершись победно на лом, вытирая пот со лба. Мэри заглянула в помещение. Там было совсем темно.

— Принесите кто-нибудь свечу, — рычал, распоряжаясь, сквайр. — Здесь черно, как под землей. Слуга вытащил огарок из кармана, зажег его. Подняв свечу над головой, мистер Бассат прошел на середину и осветил помещение.

— Пусто, абсолютно пусто, — разочарованно произнес он. — Этот прощелыга опять оставил меня с носом.

Кроме груды мешков в углу, в комнате ничего не было. Спертый воздух, пыль везде и паутина — толщиной в руку человека. Ни мебели, ни очага — он был заколочен досками, как окна, — половицы рассохлись и скрипели при малейшем движении. На мешках валялась скрученная веревка.

— На этот раз мистер Мерлин одержал верх, — произнес сквайр. — В этой комнате не найдется улик, чтобы наказать даже кошку. Признаю свое поражение.

Бассату нелегко было скрыть неловкость и разочарование.

Женщины прошли за ним в холл, затем на крыльцо, слуга тем временем выводил лошадей из конюшни.

Мистер Бассат вертел в руке хлыст — теперь нервничал он, бывший владелец «Ямайки».

— Вам повезло, миссис Мерлин, — говорил он. — Если бы я застал в этой чертовой комнате то, что думал застать, завтра к утру ваш муженек бодался бы уже с решеткой. Итак…

Он не договорил, щелкнув хлыстом по сапогу.

— Пошевеливайся, Ричардс, что ты там копаешься, — в сердцах крикнул он.

Слуга появился, ведя лошадей на поводу.

— Вот что я скажу, — обратился сквайр к Мэри. — Твоя тетка, может, и потеряла дар речи вместе с рассудком, но ты-то понимаешь, надеюсь, английскую речь. Не думаешь ли ты, что я поверю в сказки о твоем неведении относительно проделок дядюшки. Или здесь никого не бывает ни днем, ни ночью?

Короткие фразы перемежались с длинными, он обращался к Мэри, называя ее то на ты, то на вы. Мэри смотрела ему прямо в глаза.

— Я никого не видела… Ни разу.

— Вы когда-нибудь заглядывали в кладовку?

— Нет, никогда.

— И вы не поинтересовались, почему он держит ее на замке?

— Нет.

— Ты слышала когда-нибудь звук колес возле таверны?

— Я очень крепко сплю. Меня и пушкой не разбудишь.

— Куда это отлучается твой дядя?

— Понятия не имею. Я плохо знаю эти места, вернее, не знаю совсем. И не знаю здесь никого. Я уже говорила вам.

— Вам не кажется странным, — он опять перешел на «вы», — что гостиница на проезжей дороге держит двери запертыми для постояльцев?

— Мой дядя имеет массу странностей.

— Вот уж чего нельзя отрицать. Уж такие, к черту, странности, что половина населения в округе не может спать спокойно, пока он гуляет на свободе. Его отец был точно таким. Можете ему передать от меня: по шее Джоза Мерлина плачет веревка. А уж тюрьма — обязательно.

— Хорошо, передам, мистер Бассат.

— Вам не страшно жить здесь в одиночестве? Ведь сюда ни один сосед не заглядывает? Эта полоумная — все ваше общество.

Он попал в самую точку. Но Мэри не подала виду.

— Время бежит незаметно…

— А язычок у вас остренький, молодая леди. Все равно ваши родственные чувства зависти не вызывают. Если бы вы были моей дочерью, я предпочел бы видеть вас, — он замялся неожиданно, но договорил, — да, лучше в гробу, чем в таверне «Ямайка», рядом с Джозом Мерлиным.

Он взобрался на лошадь, взял поводья.

— И еще, — проговорил он уже в седле, — вы знаете Джема Мерлина, младшего брата вашего дядюшки из Треварты, простите, тоже вашего дядюшку?

— Нет, он никогда здесь не бывает.

— Неужели? Ну, ладно, на сегодня хватит. Прощайте.

И он уехал по дороге в сторону дальнего холма вместе со своим слугой. Так же неожиданно, как приехал.

Женщины удалились в кухню. Тетя Пейшенс была в полуобморочном состоянии.

— Ну, пожалуйста, очнитесь, — устало увещевала ее Мэри. — Он уже уехал, ничего не нашел. Вот если бы там было полно бутылок, было бы о чем плакать. А пока вы с дядюшкой Джозом вышли сухими из воды.

Она залпом выпила кружку воды. Самообладание оставляло ее. Нелегко было лгать, чтобы спасти шкуру этого мерзавца, когда все ее существо требовало совершенно противоположного. Отсутствие доказательств в заколоченной комнате ни о чем не говорило — все было вывезено повозками несколько дней назад. Но веревка… Мэри сразу узнала ее, эту веревку. И так много жертв принесено тете Пейшенс, неужели Мэри затянет в эту дьявольскую компанию, засосет совсем? Пути назад нет, кто же ей теперь поверит?! Циничная мысль (она именно так и подумала про себя — циничная) неожиданно пришла к ней после второй кружки воды, проглоченной одним махом. Почему бы ей, действительно, не стать его сообщницей? Она ведь сегодня не только ради него лгала. Эта мысль бесила ее, но Мэри ничего не могла поделать с собой. Да, она еще выгораживала его братца. Зачем? Вряд ли это объяснимо. Он, вероятно, никогда и не узнает об этом, а если узнает — не удивится, примет как должное.

Тетя Пейшенс все еще хныкала и стонала, сидя у огня; у Мэри не появилось желания утешать ее. На сегодня она вполне выполнила свой долг перед семьей Мерлинов. Она вышла из кухни и вернулась к своему корыту, опустила руки в мыльную пену: вода была холодна, как лед, но прежнего ощущения праздника не было. Ни солнце, ни прозрачное небо, ни покалывающая холодом мягкая вода уже не радовали.

Джоз Мерлин приехал к полудню. Мэри слышала, как он вошел в кухню через парадный вход и был встречен потоком бессвязной болтовни. Мэри не спешила; пусть тетя Пейшенс сама объяснит ему, что произошло. Она же пойдет в дом, если Джоз позовет.

До девушки доносились визгливые крики тети и резкие вопросы хозяина. Через некоторое время он позвал племянницу в дом, поманив ее пальцем из окна. Он стоял посреди кухни, широко расставив ноги, глаза метали молнии, лицо было мрачным, как рябь на озерцах болот во время налетающих порывов ветра.

— Иди сюда, — кричал он. — Выкладывай все. Что здесь произошло? От твоей тетки нельзя добиться вразумительного ответа. А твоя роль какая была в этом деле?

Мэри спокойным тоном передала ему о событиях утра. Она ничего не упустила, кроме вопроса сквайра о Джеме. В конце она в точности передала фразу, что Джоза следует повесить, как и его отца, чтобы люди в округе могли спать спокойно.

Дождавшись конца объяснений Мэри, Джоз обрушил свой гнев на стол: огромный кулак едва не проломил беднягу; досталось и стулу, Джоз поддал ему ногой так, что он пулей отлетел в другой конец кухни.

— Проклятый ублюдок! — ревел он. — Какое право он имел врываться в мой дом?! Никакого предписания у него не было, это все ложь, а вы, дуры, попались на удочку. Нет никакого предписания! Господи, если бы я находился дома, он летел бы в свой Северный Холм с такой скоростью, что его родная жена не собрала бы кусочков. Чтоб ему зенки повырывало! Я ему покажу, кто хозяин в этой округе, он будет ползать у меня в ногах. А вы чего дрожали? Я ему покажу его дом! Пусть только сунется еще раз!

Джоз Мерлин кричал во все горло, стоял оглушительный шум. Но в такие минуты, и особенно сегодня, Мэри его не боялась — он просто позировал. Вот когда он переходил на шепот, было страшно. А сейчас, хоть он и хорохорился, она видела, что он сильно напуган. Раньше Джоз не сомневался в своей безопасности, теперь уверенность поколебалась.

— Дайте мне поесть, — приказал он. — Мне надо снова ехать, нельзя терять времени. Перестань завывать, Пейшенс, или я изувечу тебя. Ты была молодец, Мэри, я не забуду этого.

Племянница посмотрела ему в глаза.

— Надеюсь, вы не думаете, что я сделала это ради вас, — сказала она твердо.

— Мне наплевать, ради кого ты это сделала, мне важен результат, — ответил он. — Этот болван Бассат родился с мозгами набекрень, не ему меня ловить. Отрежь мне хлеба — и хватит болтать. Сядьте в конце стола и сидите смирно, там ваше место.

Обе женщины сидели молча, в дальнейшем обед прошел без неприятностей. Окончив есть, хозяин вышел из-за стола и направился в конюшню. Мэри думала, что он снова оседлает свою лошадь, но он вдруг вернулся, прошел через кухню, вышел через другую дверь, обогнул сад и стал взбираться по лестнице через ограду, чтобы попасть прямо в поле. Мэри видела, что он направляется через болота — Джоз поднимался по крутому склону, ведущему в Толборский Торфяник и Кодду. Внезапно у нее созрел план, она решила действовать немедленно, а звук шагов тетушки наверху только укрепил ее в этом намерении. Мэри сбросила фартук, схватила толстую теплую шаль, висевшую в кухне на крючке, и бросилась за дядей. Крадучись, таясь (она боялась быть обнаруженной) Мэри шла за ним, пробираясь сквозь застывшую траву и обмерзлые камни. Это было безумное решение, но ей требовалась разрядка, и она упрямо шла вперед.

Намерение ее состояло в том, чтобы выследить, куда ходит Мерлин. Возможно, это даст ответ на вопрос, что за секретные дела у него вне дома. Без сомнений, визит сквайра изменил планы Джоза, и он заметает следы. Было только половина второго, погода стояла отличная — специально как для прогулок. Толстые башмаки защищали ноги на неровной дороге. Юбка до щиколоток не мешала быстрой ходьбе. Земля подмерзла, было не так сыро, даже приятно — совсем не то, что топать по жидкой грязи. Мэри уже знала секреты этих мест и старалась держаться ближе к высоким участкам суши, насколько маршрут дядюшки Джоза позволял ей.

Пройдя несколько миль, она поняла, что задача — не из простых. Нужно держаться на расстоянии — нельзя дать себя обнаружить, но и терять его из виду тоже нельзя — Джоз шел довольно быстро, да и шаги у него были огромные, не то что у преследователя. Торфяник Кодда был уже позади. Джоз повернул на запад к низине у подножия Браун Вилли; его фигура казалась маленькой точкой среди бескрайних болот.

Для Мэри было неприятной неожиданностью понять, что предстоит преодолеть высоту примерно в тысячу футов. Ей пришлось остановиться и отдышаться; пот градом катил с лица, струйкой тек по желобу между лопаток. Она напоминала сама себе загнанных лошадей, которых видела в ту ночь на постоялом дворе. Срочно нужно было решать — стоит ли продолжать преследование. И она его приняла: идти. Распустила волосы — так должно быть легче. Подумалось: «И чего это ради хозяину «Ямайки» вздумалось лезть на самую высокую гору на болотах, да еще в декабрьский морозный день?» Но раз решила, надо продолжать путь, и она ускорила шаг.

Земля под ногами снова стала мокрой, на высоком месте лед подтаял, перед ней лежала низкая заболоченная равнина, покрытая жухлой травой. Ноги вмиг промокли, подол юбки кое-где порвался и висел мокрыми клочьями. Подвязав юбку лентой из прически, девушка едва успевала не упускать Джоза Мерлина из поля зрения. Он шел по-прежнему быстро и бойко и вскоре исчез за склоном горы; Мэри его уже не видела.

Не имело смысла отыскивать тропинку, по которой он пересек болото. Девушка понимала вся затея с преследованием — неразумная с самого начала, но упрямство брало верх над голосом рассудка и толкало вперед. Этих мест Мэри не знала, у нее хватило осторожности обходить опасные участки, но она сбилась с пути и окончательно заблудилась. Напасть на след Джоза не было никакой надежды.

Однако Мэри заставила себя подняться на Браун Вилли, за которой исчез дядя. Падая и спотыкаясь, пугая диких овец, она карабкалась вверх. С запада надвигались свинцовые облака, солнце скрылось.

В горах было очень тихо. Ворон испуганно вспорхнул прямо из-под ног, захлопал крыльями, издавая протестующий крик. Когда Мэри добралась до вершины, над ней уже плыли вечерние облака, сгущались сумерки. Горизонт поглотила мгла, тонкий белый туман дымкой стелился внизу в долине. Выбирая дорогу, она потеряла еще не менее часа — скоро наступит ночь. Укрыться негде, ей не попалось ни одного жилища на пути.

Джоз Мерлин находился уже где-то очень далеко. Может быть, он и не поднимался в гору, скрывшись за зарослями черного тростника, уйдя на восток или запад, туда, куда его вело дело. Теперь дядю уже не найти. Лучше всего спуститься с горы кратчайшим путем и поскорее — только об этом теперь думала Мэри. Иначе придется заночевать на болоте, где единственным укрытием будут глыбы гранитных скал. Здесь, на болотах, ночь приходит внезапно, без предупреждения, просто исчезает солнце, и наступает мрак. Туман тоже опасен, он поднимается в виде облака с сырой земли и обволакивает болото белой пеленой: она не лучший союзник для ориентировки.

Желание продолжить преследование покинуло девушку, страх овладел ею; она стала спускаться с горы, с опаской глядя по сторонам. Как раз под горой была небольшая скважина с чистой водой возле естественного колодца; говорили, что отсюда берет начало речка Фоуи, которая впадает в море. Земля вокруг колодца была очень опасна, покрыта глубокими вязкими кочками.

Мэри держалась левее скважины. Она уже спустилась со склона. Браун Вилли в гордом великолепии возвышался за ее спиной. Вперед идти было опасно, дороги уже совсем не видно.

— Не нужно поддаваться панике, — подбадривала себя Мэри. — Что бы ни случилось, нужно держаться, необходимо что-то предпринять. Еще не все потеряно, не такая ух плохая погода, если разобраться, даже не очень холодно. Если бы не туман… Но все равно, можно попытаться выйти на дорогу и поискать какое-нибудь жилище.

Если держаться поближе к высоким участкам суши, можно избежать опасности. Завернувшись плотнее в шаль, Мэри упрямо продолжала путь, осторожно ощупывая землю перед собой, прежде чем ступить на нее. Она явно попала в незнакомое место, так как вскоре дорогу преградил ручей, которого раньше на пути не встречалось. Если идти по его краю, можно снова попасть в топь, Мэри решила перебраться через ручей, вода в котором доходила ей до колена. Девушку уже не беспокоили мокрые башмаки и чулки, можно считать, что ей повезло — ручей мог быть и глубже, тогда пришлось бы переправляться вплавь и вымочить всю одежду. Земля по другую сторону ручья была суше, почва — не такой заболоченной, можно идти быстрее, и она храбро зашагала через бесконечное плато. Наконец она различила в темноте очертания дороги, слегка поворачивающей вправо. Во всяком случае, это была проезжая дорога, судя по следам колес. Худшее было позади, можно немного расслабиться. Но тут-то Мэри вдруг почувствовала, как она устала, силы оставили ее. Ноги налились свинцом, едва передвигались, не слушались. Глаза словно провалились внутрь черепа. Руки безжизненно повисли. Впервые подумалось о таверне «Ямайка» с теплотой, как о желанном приюте. Как бы ей сейчас хотелось находиться там!

Дорога стала шире, ее пересекали другие, поуже; они расходились лучами направо и налево. Мэри остановилась в замешательстве: по какой идти? В эту минуту она услышала стук подков, он доносился из темноты слева от нее.

Мэри напряженно ждала. Вскоре лошадь появилась впереди на дороге, в седле был человек — это единственное, что она поняла: фигура казалась нереальной в темноте. У Мэри даже не было сил отойти в сторону. Всадник чуть не сбил ее, резко свернув на скаку.

— Привет! — воскликнул он. — Кто там? Что случилось?

Он старался рассмотреть ее в темноте.

— Женщина?! Что это вы делаете здесь? Как вы здесь оказались?

Мэри схватилась за поводья и повисла на них, лошадь немного забеспокоилась.

— Не могли бы вы вывезти меня на дорогу? Я заблудилась и зашла очень далеко от дома.

— Стоять! — крикнул всадник лошади, — да ну же, стой, кому говорят! Откуда вы? Конечно же, я помогу вам, если это будет в моих силах.

Голос был мягким, грудным, он свидетельствовал, что перед нею человек с положением.

— Я из таверны «Ямайка», — сказала девушка, но в следующую минуту пожалела о своем признании: теперь он вряд ли ей поможет; одного названия достаточно, чтобы отпугнуть любого.

Всадник замолчал, иного Мэри и не ожидала. Но когда он вновь заговорил, голос его по-прежнему звучал спокойно и мягко.

— Таверна «Ямайка»… Вы шла в противоположном направлении. Это очень далеко от вашей дороги. Вы находитесь на дальнем конце Хендра Даунз.

— Мне это ничего не говорит, я никогда раньше здесь не была, — сказала Мэри; зубы ее стучали. — Мне не следовало заходить так далеко в зимний вечер, я поступила очень неосторожно. Буду вам очень признательна, если вы поможете мне выбраться на нужную дорогу, там я доберусь сама.

Он продолжал внимательно рассматривать ее в темноте, потом вдруг соскочил с лошади.

— Вы измучены, — сказал он, — вы не сможете дойти, более того, я не позволю вам. Мы находимся недалеко от деревни. Я довезу вас туда. Давайте, я помогу вам сесть в седло.

Он быстро усадил ее, взял в руки поводья.

— Так лучше, не правда ли? Вам, должно быть, не очень удобно, я хотел сказать, тяжело и страшно было ночью на болотах. Башмаки насквозь мокрые и подол платья тоже. Вы поедете со мной, отдохнете и обсохните. Поужинаете. А уж потом я отвезу вас в таверну «Ямайка».

В его голосе звучала неподдельная доброта, забота и уверенная сила. Мэри вздохнула с облегчением, чувствуя, что может довериться этому человеку: она была спокойна и уверена, что с ним она в безопасности. Он посмотрел вверх, подняв голову так, что удалось рассмотреть его глаза из-под полей шляпы. Странные у него были глаза, прозрачные, как стекло, и очень бледного цвета, почти белые. Редкие глаза, такие не часто увидишь, одна из причуд природы. Они пристально смотрели на нее, словно просвечивали насквозь, от них нельзя было спрятаться, нельзя укрыться, но Мэри было все равно — она успокоилась и доверилась спасителю, надеясь на его порядочность и заботу. Внезапно ее что-то озадачило в его лице: из-под шляпы выбивались белые волосы. Она подумала, что имеет дело с пожилым человеком, а его лицо было совсем гладким, без единой морщинки. И тут она поняла причину странного цвета глаз и волос: альбинос, он был настоящий альбинос.

Спутник снял шляпу.

— Пожалуй, мне следует представиться, — сказал он с улыбкой. — Хоть наша встреча необычна, ритуал необходимо соблюдать. Меня зовут Фрэнсис Дэйви, я священник из деревни Алтарнэн.

Глава 7.

Дом Фрэнсиса Дэйви казался необыкновенно умиротворенным, стояла такая тишина, которой трудно было подобрать название. Дом, казалось, в одну прекрасную лунную ночь появился из сказки, возник, как избушка на курьих ножках. Такая обитель должна утопать в роскошных цветах, в целом море цветов, но пробраться к ней нелегко: нужно продираться сквозь злой колючий кустарник. Тем слаще награда. Под окнами навевают прохладу гигантские листья папоротника, и белые лилии качаются на длинных стеблях. В сказке были бы гирлянды дикого плюща, обволакивающие высокие каменные стены и закрывающие вход, и сам дом словно погружен в сон вот уже тысячу лет.

Что за причудливые мысли? Мэри улыбнулась и протянула руки к огню. Ей нравилась эта тишина, она навевала покой и уносила страх. Здесь был совсем другой мир, такой непохожий на таверну «Ямайка». Там тишина таила недоброе, от заброшенных комнат веяло холодом. Тут все по-другому. Гостиная, где она сейчас сидела, предназначалась, судя по мебели, для вечерних бесед: стол посреди комнаты, картины на стенах — все чинно и солидно, ничего лишнего. Вещи тоже казались сонными. Когда-то здесь жили люди — счастливые мирные люди: старый пастор проходил в эту дверь с толстыми книгами в руках, а там, у окна, седая женщина в голубом платье вдевала нитку в иглу, занимаясь вечерами рукоделием. Это происходило очень давно. Теперь они покоились на церковном кладбище, имена их стерлись на могильном камне. Когда их не стало, дом погрузился в молчание, ушел в себя. Тот, кто сейчас здесь жил, старался не нарушать стиль жилища.

Наблюдая, как хозяин накрывает стол к ужину, Мэри думала, как благородно он себя ведет, совершенно в традициях старины. Другой на его месте завел бы светскую беседу, гремел посудой, суетился, стесняясь обоюдного молчания.

Девушка продолжала внимательно оглядывать комнату. На стенах не было картин с обычными библейскими сюжетами, на письменном столе не лежали бумаги, которые она ожидала увидеть в доме пастора. В углу стоял мольберт с неоконченным рисунком пруда в Дозмэри. Его создавали в пасмурный тихий день; по небу плыли тучи, вода не отсвечивала серебром. Пейзаж очаровывал Мэри, она не могла оторвать от него глаз. Даже тому, кто не очень разбирался в живописи, должно было быть ясно, что картина сделана мастером. Создавалось ощущение, что дождь так и хлещет тебе в лицо. Пастор, видимо, заметил ее интерес, ибо подошел к полотну и повернул его к стене.

— Не стоит на это смотреть, — сказал он. — Это сделано наспех, времени не хватило закончить работу. Если вы интересуетесь живописью, я покажу вам картины получше. Но сначала мы поужинаем. Не вставайте, я придвину стол к вам.

Мэри не привыкла к тому, чтобы ее обслуживали, но у него это получилось так естественно, словно он только этим и занимался каждый день. Девушка не почувствовала никакой неловкости.

— Ханна живет в деревне. Она уходит в четыре часа дня. Я предпочитаю вечерами оставаться один. Сам себе готовлю ужин и занимаюсь, чем хочу. К счастью, она приготовила сегодня яблочный пирог. Надеюсь, он покажется вам вполне съедобным. Пирожные у нее получаются менее удачно.

Он налил ей горячего чаю и положил в него ложку сливок. Мэри все еще не могла освоиться с его бесцветными волосами и глазами, они так контрастировали с его голосом и черной рясой. Она еще не пришла в себя и несколько терялась в новой обстановке, пастор видел это и старался дать ей возможность помолчать. Время от времени, жадно поедая ужин, Мэри украдкой бросала на него взгляд, но он сразу реагировал и тут же поворачивал в ее сторону свои холодные белые глаза, напоминавшие глаза слепого человека. Ей приходилось отводить взор то на выцветшие зеленые обои, то на мольберт в углу.

— Это судьба, что я встретила вас на болотах сегодня, — сказала она, наконец, когда ее тарелка опустела.

Мэри снова откинулась на спинку кресла, подперев рукой подбородок. Тепло комнаты, горячий чай согрели ее, она почувствовала страшное желание уснуть. Голос пастора доходил как бы со стороны.

— По роду своей работы мне приходится иногда бывать на окрестных фермах, — продолжал рассказывать он. — Сегодня я принимал роды. Ребенок будет жив и мать тоже. Люди здесь на болотах крепкие, вы, наверное, сами в этом убедились. Я к ним питаю глубокое уважение.

Мэри не знала, что ответить. Компания, которая собиралась в «Ямайке», ей уважения не внушала.

В комнате пахло розами, и девушка удивлялась, откуда этот запах. Потом она заметила вазу с увядшими розами на маленьком столике позади своего кресла. Он между тем снова заговорил своим мягким тоном, но в голосе звучали более настойчивые нотки:

— Что вас заставило бродить по болотам в темноте?

Мэри приподнялась от неожиданности и посмотрела ему в глаза. Она прочла в них сострадание, и ей вдруг захотелось воспользоваться его сочувствием и облегчить душу. Едва понимая, как это получилось, она ответила:

— Я попала в страшную беду. Иногда мне кажется, я сойду с ума, как моя тетя. Вы, наверное, слышали в деревне, какие слухи ходят о «Ямайке», но вас-то они ни волнуют. Я пробыла в таверне не больше месяца, но мне порой кажется, что прошло двадцать лет. Я там живу только из-за тетушки. Если бы я могла выбраться оттуда! Но она ни за что не хочет оставить дядю Джоза, несмотря на то, что он с ней ужасно обращается. Каждую ночь я ложусь в страхе, что опять придут телеги. В первый раз их было много, шесть или семь, выгружали какие-то ящики и тюки, стаскивали в старую кладовку. В ту ночь убили человека, я видела в баре веревку, на которой его повесили.

Она заплакала.

— Я никому не рассказывала об этом, но рано или поздно я вынуждена была бы это сделать — не могу больше держать в себе. Мне, конечно, следовало молчать. Ведь ужасно то, что я говорю об этом.

Он не отвечал, дал ей время прийти в себя, затем заговорил, стараясь ее успокоить, как отец напуганного ребенка.

— Не бойтесь, мне вы можете довериться, от меня никто ничего не узнает. Вы очень устали, я виноват, что не уложил вас в постель сразу же. Вы, должно быть, долго искали дорогу в болотах, понимаю, как вам было страшно. Между деревней и «Ямайкой» места очень опасные, особенно в это время года. Когда вы хорошенько отдохнете, я отвезу вас сам в вашу клетку и извинюсь за вас перед хозяином, если хотите.

— О, нет, прошу вас, не нужно, — быстро возразила Мэри. — Если он меня в чем-то заподозрит, он убьет меня, и вас тоже. Вы не понимаете. Он отчаянный человек и ни перед чем не остановится. В крайнем случай, я влезу в окно своей комнаты, он не узнает, когда я вернулась. Он не должен знать этого, и что я была у вас, и даже, что я вас видела.

— Не кажется ли вам, что вы несколько сгущаете краски? — спросил пастор. — Может, я покажусь вам черствым и холодным человеком, но вспомните, что мы живем в девятнадцатом веке, люди теперь не убивают друг друга без причины. Думаю, что имею такое же право отвезти вас на Королевскую дорогу, где находится «Ямайка», как и ваш дядя. И раз уж вы мне рассказали так много, можно выложить все до конца. Как вас зовут?

Мэри опять подумала, какую шутку сыграла природа с этим человеком, наделив такой странной внешностью. Трудно было угадать возраст священникам: ему можно дать и двадцать один, и все шестьдесят. Но у него такой искренний и приятный голос, и кажется, любой доверит ему самую сокровенную тайну. Он внушал безграничное доверие, но она все-таки почему-то колебалась.

— Ну, не бойтесь, — мягко заметил он, угадав ее настроение, — Мне приходилось слышать и не такие исповеди. Не здесь в Алтарнэн, а в Ирландии, Испании. Я привык к историям вроде вашей. Таверна «Ямайка» не единственное место в этом мире.

Его слова немного смутили девушку. Ей показалось, что он посмеивается над ней, несмотря на свой такт и доброту, что считает ее слишком неопытной и истеричной. Она принялась излагать все подробности, начав с той сумасшедшей ночи в баре, потом вернувшись к своему приезду, перескакивая с одного события на другое, довольно сбивчиво и неубедительно. Она не находила слов и чувствовала, что он понял далеко не все. Пастор терпеливо слушал, не перебивал и не задавал вопросов, но не сводил глаз с ее лица. У него была манера время от времени вбирать в себя глоток воздуха. Мэри инстинктивно чувствовала этот момент и замолкала именно в это время. Она заново переживала страх и агонию той ночи, а когда попыталась передать разговор между хозяином и ночным гостем, у нее получилась какая-то чушь. Она ощущала недоверие пастора — не удалось представить Джоза злодеем. Вместо этого он выглядел в ее рассказе провинциальным пьяницей и хулиганом, который бьет жену раз в неделю, а в остальном совершенно не опасен. Даже конвой с контрабандой в ее изображении звучали как-то бледно: вроде обычных сельских телег, развозящих почтовые грузы. Визит сквайра, как ей показалось, произвел какое-то впечатление, но пустая кладовка свела эффект на нет, и единственным реальным доводом оставалось ее бегство на болота.

Когда она закончила свой рассказ, пастор поднялся из-за стола и начал ходит взад и вперед по комнате, легко насвистывая и теребя висящую на ниточке пуговицу на своей рясе. У камина он вдруг остановился спиной к огню и посмотрел на Мэри, но взгляд его ничего не выражал.

— Я верю вам, конечно, — произнес он после продолжительной паузы. — У вас честное лицо, и вряд ли вы настолько истеричны, чтобы все это придумать. Но в суде вашему рассказу не поверят, он слишком похож на сказку. Кроме того, это, конечно, скандал и все такое, но контрабанда процветает в стране, и власти немало наживаются на ней. Вы шокированы, не правда ли? Но смею вас уверить, что это чистая правда. Если бы закон был построже, то и следили бы лучше, и давно бы уже очистили вашу «Ямайку». Мистера Бассата я видел пару раз, он производит впечатление порядочного человека, но большого дурака, между нами говоря. Он может кипятиться, болтать языком, но не сделает ничего. Я могу и ошибиться, но он не предаст большой огласке этот визит, ему это не выгодно. Он не имел права врываться в дом и обыскивать помещения. Если об этом узнают, он станет предметом насмешек во всей округе. Одно могу сказать точно: ваш дядюшка наверняка испугался, и на какое-то время он затаится. Пока телеги больше не будут прибывать в «Ямайку», можете мне поверить.

Мэри слушала его с тяжелым чувством. Она ожидала, что он будет потрясен, но он выглядел абсолютно спокойным, принял все за обычное жизненное событие. Пастор заметил ее разочарование.

— Если хотите, я могу навестить мистера Бассата, — сказал он, — и поговорить с ним. Но его вряд ли удастся убедить что-либо предпринять, пока он не застанет Джоза Мерлина на месте преступления. Это вы должны понять. Боюсь, вы подумаете, что я не хочу вам помочь, но ваше положение со всех точек зрения очень невыгодное. Кроме того, вы не хотите, чтобы вашу тетю тоже привлекли к делу, но я не вижу возможности избежать ее ареста, если арестуют мужа.

— Что же вы предлагаете? — спросила Мэри упавшим голосом.

— Если бы я был на вашем месте, то занял бы выжидательную позицию. Следите за дядей, и когда телеги приедут снова, дайте мне знать. Мы вместе решим, как лучше поступить, если вы, конечно, сочтете нужным довериться мне.

— А как насчет того незнакомца, которого убили? Я уверена, что он был убит. Неужели ничего нельзя сделать?

— Думаю, вряд ли. Вот если обнаружат труп… хотя это маловероятно. Может, его вовсе и не убили. Извините, но вы не допускаете, что в расстройстве вы домыслили детали? Кусок веревки еще ни о чем не говорит. Вот если бы вы нашли его мертвым или хотя бы раненным, это другое дело.

— Я слышала, как дядя Джоз угрожал ему. Разве этого недостаточно?

— Дорогое дитя, люди угрожают кому-то каждый божий день, но они не вешают друг друга при этом. Послушайте меня, ведь я вам друг, и вы можете верить моему слову. Если вас что-то испугает или расстроит, приходите ко мне. Вас ведь не страшит расстояние, судя по сегодняшнему путешествию, а до деревни Алтарнэн всего несколько миль по большаку. Меня не окажется дома — Ханна присмотрит за вами. Договорились?

— Да, спасибо вам огромное, сэр.

— Теперь надевайте ваши башмаки и чулки, пока я приготовлю двуколку. Я отвезу вас домой.

Мысль о доме, «Ямайке», портила Мэри настроение, но делать нечего — нужно было ехать. Противно было думать о своей клетушке и мрачных коридорах. Какой контраст с этой уютной гостиной с дровяным камином, глубокими мягкими креслами, красотой и теплом всего дома. Однако у нее оставалась возможность прийти сюда при первом желании.

Ночь выдалась прекрасная. Тучи рассеялись, звезды светили ясно. Мэри сидела рядом с Фрэнсисом Дэйви на высоком сидении, закутанная в его теплое пальто с вельветовым воротником. Большая серая скаковая лошадка неслась во весь опор. Ехать было необыкновенно приятно: ветер обвевал лицо свежестью, бил в глаза. Подъем в гору они преодолели медленно, но когда выехали на большую дорогу и направились в сторону Бодмина, пастор хлестнул лошадь, и та, прижав к голове уши, полетела как бешеная.

Подковы гулко выбивали такт по замерзшей глине, Мэри отбросило на сидении ближе к священнику. Она видела, что он отпустил поводья, на губах его застыла улыбка.

— Быстрей, — погонял он, — еще быстрей.

В голосе был азарт, он словно говорил сам с собой. Мэри стало не по себе, немного жутко, было ощущение, что он забыл о ней и перенесся в другой мир.

Теперь она могла лучше разглядеть его профиль: тонкие черты лица, тонкий длинный нос. Фрэнсис Дэйви был не похож на других мужчин, которых ей довелось видеть. В нем было нечто, напоминающее большую летящую птицу — черный плащ развевался на ветру, руки, как крылья. Неопределенного возраста… Он производил странное впечатление. Но вот он улыбнулся ей и стал снова похож на самого близкого человека.

— Я люблю эти болота, — сказал он. — Вас они неприветливо встретили сегодня, вам трудно меня понять. Но, узнав их, как я, вы непременно их полюбите. В них такое очарование, как ни в одной части этой местности. Они очень древние, иногда мне кажется, что они скрывают тайны другой эры. Бог сотворил сначала болота, а уже потом леса, долины, моря. Попробуйте подняться на Рафторт перед восходом солнца и послушайте, как поет ветер в скалах. Вы поймете, что я хочу сказать.

Мэри подумала о своем пасторе в Хелфорде — маленьком приветливом человеке, всегда окруженном ватагой детишек, очень похожих на него; жена его прекрасно делала мармелад. На Рождество он читал одну и ту же проповедь, прихожане знали ее наизусть и подсказывали, когда он запинался. Ей подумалось: о чем проповедует Фрэнсис Дэйви в своей деревенской церкви? Может, он говорит о Рафторте и о том, как светится вода в колодце Дозмэри?

Они теперь проезжали по низкой части дороги, вдоль нее тянулись ряды деревьев, создавая небольшой караул для реки Фоуи; впереди дорога снова шла вверх — их ждало открытое голое пространство. Уже показались высокие трубы таверны «Ямайка», ясно различимые на фоне звездного неба.

Приятное возбуждение, вызванное быстрой ездой, уступило место страху перед дядей Джозом. Пастер остановил лошадь, не доезжая до двора.

— Никого не видно, — сказал он тихо. — Словно все вымерли. Хотите, я попробую открыть дверь?

Мэри отрицательно покачала головой.

— Она всегда заперта на засов, — прошептала девушка, — и на окнах задвижки. Вон моя комната, прямо над крыльцом. Я могла бы залезть через окно, если вы меня поддержите. Дома я и выше забиралась. Рама вверху открыта, если удалось бы влезть на крышу навеса, я легко бы в нее протиснулась.

— Вы подскользнетесь и упадете. Я не позволю вам лезть так высоко, это глупо. Неужели нет другого выхода? Давайте попытаемся войти через заднюю дверь.

— Дверь в бар сейчас заперта, в кухню же — можно пойти посмотреть, — сказала Мэри.

Она повела его к противоположной части дома, но вдруг повернулась и приложила палец к губам.

— В кухне свет, — прошептала она. — Значит, дядя там еще, тетя Пейшенс всегда ложится рано. Окна не завешены, он может нас увидеть.

Она прислонилась к стене. Ее спутник знаком велел ей не двигаться.

— Ладно, — согласился он. — Я сделаю так, что он меня не увидит, только загляну в окно.

Мэри наблюдала, как он, крадучись, подошел к окну и довольно долго разглядывал кухню. Затем поманил пальцем спутницу. На губах его застыла уже знакомая ей улыбка. Лицо на фоне широкополой шляпы казалось совершенно белым.

— Сегодня хозяин таверны «Ямайка» не опасен, — проговорил он.

Мэри проследила за его взглядом. Кухня была освещена одной свечой, вставленной в бутылку. Она уже наполовину обгорела, пламя колебалось на сквозняке — дверь в сад была открыта настежь. Джоз Мерлин сидел за столом в пьяном отупении, уставившись на свечу. Он не шевелился и был похож на мертвеца. Пустая бутылка валялась на полу, горлышко у нее было отбито, рядом лежал пустой стакан. В печи догорал торф.

Фрэнсис Дэйви указал на открытую дверь.

— Можете пройти через эту дверь и сразу наверх, в постель. Дядя вас не заметит. Заприте дверь и задуйте свечу. Вам еще пожара не хватало. Спокойной ночи, Мэри Йеллан. Буду нужен — приходите в Алтарнэн, буду вам рад.

Он завернул за угол дома и исчез. Мэри пробралась в кухню, заперла дверь. Даже если бы она хлопнула со всей силы, дядя бы не услышал этого. Он уже перенесся в свой волшебный мир, мир его пьяных грез.

Мэри задула свечу и оставила его одного в темноте.

Глава 8.

Джоз Мерлин пил пять дней подряд. Большую часть времени лежал в невменяемом состоянии в кухне на импровизированной кровати, которую соорудили ему Мэри и его жена. Он спал с широко открытым ртом, и его тяжелое дыхание было слышно на верхнем этаже. Около пяти вечера Джоз просыпался ненадолго, громко требовал бренди и хныкал, как ребенок. Жена бежала к нему со всех ног, утешала, взбивала подушку, давала разбавленный бренди с водой, сюсюкала, как с больным младенцем, сама поила из стакана, а он поводил вокруг бессмысленными, налитыми кровью глазами, что-то бормоча под нос и дрожа, словно замерзший пес.

В эти дни тетя Пейшенс преобразилась. Она проявила такое самообладание и здравый смысл, на которые Мэри считала ее неспособной. Женщина целиком отдалась уходу за мужем. Ей приходилось то и дело менять ему постель и нижнее белье, это проделывалось без тени брезгливости, в то время как Мэри уже близко от него не могла находиться, ее мутило от отвращения. Тетушка не жаловалась, даже проклятия и оскорбления Джоза на нее совершенно не действовали. Случались минуты, когда он подчинялся жене, позволяя обтереть себя мокрым полотенцем без малейшего протеста. Тогда она подкладывала под его тучное тело чистую простынь, причесывала его спутанные волосы, и через минуту он уже снова храпел, как измученное животное, широко открыв рот и высунув язык. Находиться в кухне было невозможно. Женщины перебрались на время в маленькую гостиную. Впервые за все время с тетей Пейшенс можно было вести разумный разговор. Она весело болтала о Хелфорде, о своем детстве; быстро сновала по дому и даже напевала свои старые песенки, легко перебегая по коридору из гостиной в кухню и обратно.

Такие запои с Мерлином случались примерно каждые два месяца, в последнее время чаще, и тетя Пейшенс не могла предсказать, когда наступит следующий приступ. Последний раз виною был визит сквайра Бассата в таверну. Тетя рассказала, что, когда Джоз вернулся с болот, это было в шесть вечера, он выглядел очень расстроенным и раздраженным, сразу заперся в баре.

Пейшенс без лишних вопросов приняла объяснение племянницы, как она заблудилась на болотах, только предупредила Мэри, что нужно быть осторожной на топких местах. На этом тема окончилась, к большому облегчению племянницы. В ее намерения не входило посвящать домашних в подробности ее приключений, тем более сообщать им о знакомстве с пастором из Алтарнэна. Пока Джоз пребывал в кухне, женщины мирно наслаждались обществом друг друга.

Погода стояла пасмурная, холодная. Мэри не хотелось выходить за ворота дома, но на пятый день ветер стих, проглянуло солнце, и, несмотря на свежие воспоминания о недавней не очень приятной прогулке, девушку вновь потянуло на болота. В девять утра хозяин проснулся и стал кричать на весь дом. Сейчас начнется обычная процедура умывания, смены белья и прочего; в доме уже нечем было дышать. Мэри охватило такое отвращение, что она быстро выскользнула за дверь, захватив кусок хлеба на дорогу, и стремительно побежала через большак в сторону болот, испытывая угрызения совести, что бросила тетю Пейшенс одну с ее заботами. На этот раз она решила пойти на Восточное Болото, на Килмар; впереди был целый день, достаточно времени, чтобы неспеша добраться засветло. Вспоминался разговор с пастором. Как ловко он заставил ее выложить все, что таилось в душе, как мало, почти ничего не рассказал о себе в тот вечер! Трудно было представить его с мольбертом на болотах, рисующим с натуры. Вероятно, в это время он производил очень непривычное, странное впечатление: белые волосы, развевающиеся на ветру, птицы, летящие над головой. А он — как пророк Илья в пустыне. Интересно, что заставило его принять сан, как к нему относятся прихожане? Скоро Рождество, в Хелфорде украшают дома ветками омелы, различными предметами. Все будут печь пироги и торты и жарить индюшек, которых откармливали специально для этого случая. Маленький священник с торжествующим видом, изливая на паству благоволение, произнесет традиционную молитву, а вечером заглянет в таверну Трелоуарен пропустить стаканчик джина. А Фрэнсис Дэйви, украсит ли он церковь к Рождеству, призовет ли Божью благодать на свою паству? Но уже одно не вызывало сомнений: в «Ямайке» веселья будет немного.

Мэри шла около часа, внезапно перед ней оказался ручей, он разветвлялся и тек в разные стороны по долине, окруженной горами, а вокруг него были болота. Это место она немного знала, где-то поблизости находится Килмар, простирая свой огромный гранитный палец в небо. На этих болотах она бродила в первую субботу, но теперь она шла на юго-восток, горы смотрелись иначе, да и яркое солнце придавало им несколько другой вид. Ручей весело журчал среди камней. Болото Треварта находилось слева, обледенелая трава колыхалась на ветру, вздыхая и жалуясь. Это были опасные места. Островки, покрытые жухлой травой, казались крепкими участками суши, но когда на них ступала нога человека, они проваливались, и идущий тотчас оказывался в темной жидкой массе.

Мэри решила идти вдоль ручья по твердой почве, по долине между скал. Небо было безоблачным, страшные тени не пугали ее, болота казались желтыми песками пустыни. Птицы грелись у ручья на солнышке, но вдруг они, быстро склюнув что-то со дна, взвились в небо и устремились к югу. Что-то их потревожило, и вскоре девушка увидела и поняла причину: несколько лошадей стремительно неслись по склону горы и, толкая друг друга, размахивая хвостами, сгрудились у ручья, жадно втягивая в себя прозрачную воду. Они, должно быть, прошли через расщелину между скал, позади которой было каменистая грязная дорога, ведущая к фермам.

Прислонившись к небольшому выступу скалы, Мэри наблюдала за лошадьми: они все были низкорослые, местной породы. Уголком глаза она заметила человека, спускающегося к берегу с ведром в каждой руке. Он помахал пустым ведром в воздухе и окликнул ее.

Это был Джем Мерлин. Скрываться не имело смысла, и девушка ждала, пока он приблизится. Его грязная серая рубаха, видимо, никогда не видела корыта, некогда коричневые штаны были заляпаны лошадиным пометом, к которому обильно прилип конский волос. Лицо заросло щетиной, ни шляпы, ни пальто на нем не было. Он широко улыбнулся ей, и Мэри снова подумала о разительном сходстве между братьями, разумеется, когда Джоз был лет на двадцать моложе.

— Ты все-таки нашла дорогу ко мне, — сказал Джем вместо приветствия. — Я не ожидал, что это произойдет так скоро, а то бы испек хлеб, чтобы принять тебя, как подобает. Я не умывался три дня и жил на одной картошке. Возьми-ка ведро.

Он всучил ей ведро, прежде чем она успела возразить, и спустился к лошадям.

— А ну, вылезайте из воды, — закричал он. — Я вам покажу, как портить мне питьевую воду! Эй ты, черный дьявол! Вылезай, тебе говорят!

Джем ударил самого большого коня ведром по ногам, лошади стали одна за другой выбираться на берег и подниматься по склону, скользя передними копытами.

— Только не запри ворота, как они тут как тут. Неси сюда ведро, — крикнул он Мэри, — вон на том конце вода чистая.

Мэри принесла ведро, и он наполнил оба, продолжая широко улыбаться ей.

— Что бы ты делала, если бы не застала меня дома? — спросил он, вытирая лицо рукавом.

Мэри невольно улыбнулась.

— Я даже не знала, что вы здесь живете, — сказала она, — и, конечно же, у меня не было намерения идти к вам в гости. Если бы я знала, что встречу вас здесь, я сразу бы свернула влево.

— Я не верю тебе, — возразил Джем. — Ты с самого начала надеялась увидеть меня, и нечего притворяться. Ты пришла как раз вовремя, можешь приготовить обед. В кухне найдется кусок баранины для этого случая.

Он пошел вперед, и когда они свернули на пыльную дорогу, Мэри увидела небольшой серый домик у холма. В глубине виднелось несколько надворных строений, участок под картофель. Из трубы вился слабый дымок.

— Плита растоплена, тебе не придется долго возиться с обедом. Полагаю, ты умеешь готовить, или я ошибаюсь?

Мэри окинула его сердитым взглядом.

— Вы всегда используете своих гостей таким образом?

— Меня не балуют визитами, — отпарировал он. — Но раз уж ты пришла, можешь побыть немного. Я готовлю себе сам с того самого времени, как умерла мать. С тех пор здесь не появлялась женщина. Заходи, пожалуйста.

Она прошла за ним в дом, в дверях пришлось согнуться, чтобы не удариться головой о притолоку. Комната была маленькая, квадратная, вдвое меньше кухни в «Ямайке». В углу стояла открытая печь, в ней горел огонь. Пола не видно было из-за грязи и мусора: картофельные очистки, листья капусты, корки хлеба валялись всюду, густо покрытые торфяной золой. Девушку охватило отчаяние.

— Неужели вы никогда не убираете? — спросила она. Здесь хуже, чем в свинарнике. Не стыдно вам? Дайте мне одно ведро с водой и метлу, если она у вас есть. Не могу смотреть на эту грязь.

Она тут же принялась за уборку. Все в ней протестовало против этого беспорядка. Через час кухня блестела, как новая, каменный пол посветлел, очищенный от мусора и грязи. В буфете нашлась посуда и кусок от бывшей скатерти. Девушка накрыла на стол: баранина вот-вот дойдет до готовности, в сковороде тушился гарнир из картофеля и репы. От плиты шел вкусный запах.

Джем вошел со двора и потянул носом воздух, как голодная собака.

— Придется нанять служанку, не иначе. Может, ты согласишься расстаться с любимой тетушкой и позаботиться обо мне?

— Вам придется дорого мне платить за услуги. У вас не хватит денег.

— Я всегда говорил, что женщины — гнусные создания, — вернул удар Джем. — Не представляю, что они делают со своими деньгами, они же никогда их не тратят. Моя мать была такой же. Она держала свои сбережения в старом чулке, я даже понятия не имел, где его прятали ото всех. Скоро будет обед? У меня в желудке совершенно пусто.

— Какой нетерпеливый, — язвила Мэри. — Хоть бы поблагодарил за то, что я приготовила. Примите руки, тарелка горячая.

Она поставила перед ним дымящийся кусок баранины, Джем облизнул губы.

— Все-таки тебя чему-то научили в твоем Хелфорде. Я всегда говорил, что у женщины должны быть развиты два инстинкта, и один из них — приготовление пищи. Принеси, пожалуйста, воды в кружке, она во дворе.

Но Мэри уже приготовила чашку с водой и молча протянула ему.

— Мы все здесь родились, — сказал Джем, показав головой в сторону потолка. — Там, наверху. Но Джоз и Мэт были уже взрослыми, когда я родился. Мы редко видели отца, но когда он бывал дома, мы это чувствовали. Помню, однажды он запустил в мать ножом, попал в лицо прямо под глазом, кровь залила ее всю. Мама не произнесла ни слова, просто обмылась и подала отцу ужин. Она была храброй женщиной. Сейчас я это понимаю, хотя она мало говорила и редко кормила нас досыта. Когда я был маленьким, она носилась со мной, баловала, наверное, потому, что я был младшим. За это братья били меня, когда ее не было поблизости. Не то, чтобы они были очень злыми — наша семья никогда не была особенно дружной. Я часто видел, как Джоз дубасил Мэта до бесчувствия. Мэт был больше похож на мать, спокойнее Джоза. Он утонул в болоте, недалеко от дома. Здесь можно кричать, пока не лопнут легкие, никто не услышит, разве что птица или дикая лошадь. Меня самого один раз чуть не засосало.

— Давно умерла ваша мать?

— Семь лет назад, перед Рождеством, — ответил он, накладывая себе еще баранины. — Последнее время перед смертью она стала очень набожной, часами молилась Богу. Еще бы! Сколько несчастий на нее обрушилось: отца повесили, Джоз уехал в Америку, Мэт утонул. За мной некому было присмотреть, я рос диким. Но ее молитв я не мог вынести. Сбежал на корабль. Потом, правда, вернулся, море мне как-то не подошло. Мать высохла, как скелет. «Надо больше есть», — пытался я уговорить ее, но она меня не слушала. Я снова ушел из дому, поехал в Плимут, пробыл там какое-то время, зарабатывал на жизнь, как мог. На Рождество приехал домой: двери заколочены, вокруг ни души. Я был взбешен, сутки не ел — надеялся на домашний обед. Пошел к Северному Холму, там мне сказали, что мать умерла за три недели до моего приезда. Никакого Рождественского обеда я не получил. Можно с тем же успехом было оставаться в Плимуте. В буфете позади тебя есть сыр. Можешь взять половину. Там черви завелись, но они безвредны.

Мэри отказалась. Он встал и достал сыр сам.

— В чем дело? — поинтересовался Джем. — У тебя вид больной коровы. Это баранина на тебя так подействовала?

Девушка, помолчав и наблюдая, как он снова сел на свое место и положил кусок сыра на черствый хлеб, неожиданно заметила:

— Было бы хорошо, если бы все Мерлины вымерли. Для Корнуолла это было бы благом. Ваша семья хуже заразной болезни. Вы родились порочными. Неужели вы ни разу не подумали, как страдала ваша мать, что она перенесла?

Джем смотрел на нее с открытым ртом.

— С матерью все было в порядке, — сказал он, дожевывая бутерброд с безвредными червями в сыре. — Она никогда не жаловалась, привыкла к нашему обращению. За отца она вышла в шестнадцать лет, ей некогда было страдать. Через год родился Джоз, затем Мэт. Их надо было растить. А когда они встали на ноги, появился я, для нее все началось сначала. Я родился по недосмотру. Просто отец продал трех ворованных коров на ярмарке и на радостях напился. Иначе я не сидел бы здесь перед тобой сегодня.

Мэри кончила есть и начала молча убирать со стола.

— Как поживает хозяин таверны «Ямайка»? — спросил Джем, наблюдая, как она моет посуду.

— Пьет, как когда-то его отец, — безразличным голосом ответила Мэри.

— Это его погубит когда-нибудь, — сказал брат серьезно. — Он напивается до бесчувствия и лежит, как бревно, по нескольку дней кряду. Идиот! Сколько это длится на этот раз?

— Пять дней.

— Ну, это еще ничего. Он с неделю может пить, если ему дать волю. Потом с трудом будет держаться на ногах, как новорожденный теленок. Вот когда выпитая жидкость выйдет из него, тогда он становится по-настоящему опасен. Тогда берегись.

— Он меня не тронет, я позабочусь об этом, — сказала Мэри. — У него есть другие дела.

— Ты что-то скрываешь. Что это за таинственные дела? Что происходит в «Ямайке»?

— Все зависит от того, как на это посмотреть. К нам на днях наведывался мистер Бассат из Северного Холма.

Джем чуть не свалился со стула.

— Черт возьми! Что его привело к вам?

— Дяди Джоза не было дома, и мистер Бассат настоял, чтобы его впустили в помещения. Он осматривал комнаты, сломал замок на заколоченной кладовке в конце коридора, вернее, ломали вдвоем со слугой, но комната оказалась пустой. Бассат был очень разочарован и удивлен. Он уехал страшно разгневанный. И о вас этот человек тоже расспрашивал, но я сказала, что ни разу вас не видела.

Джем насвистывал. Глаза его сначала ничего не выражали, но когда упомянули его имя, взгляд Джема стал напряженным, потом он рассмеялся.

— Почему ты соврала ему?

— Так было легче от него избавиться, — ответила девушка. — Если бы у меня было время обдумать ответ, я, конечно, сказала бы правду. Ведь у вас нет причин прятаться от него, не так ли?

— Совершенно никаких причин… кроме разве того черного коня, которого ты видела сегодня у ручья. Это его конь, — бросил Джем небрежным тоном. — На прошлой неделе он был серый в яблоках, обошелся сквайру в копеечку. Бассат сам его выхаживал. Я заработаю на нем несколько фунтов в Лонсестоне, если повезет. Пойдем, я тебе его покажу.

Они вышли на залитый солнцем двор. Мэри стояла у двери, вытирая передником руки, Джем пошел в конюшню.

Дом приютился у склона горы над Уайри Брук, ручей петлял по долине, исчезая за дальними холмами. За домом тянулась широкая плоская равнина, переходящая справа и слева в торфяные болота. Мэри подумала, что, наверное, эта равнина, поросшая высокой сочной травой, — отличное пастбище для окрестных стад, — и есть Болото Двенадцати Молодцов.

Девушка представила, как маленький Джоз Мерлин резвится на этих просторах, а за ним наблюдает с порога дома высокая одинокая женщина, его мать. Она стоит на крыльце, скрестив перед собой руки, в глазах ее замер немой вопрос. Целый мир невысказанных мук, горечи и гнева прошел под крышей этого небольшого дома.

Из-за угла появился Джем верхом на черном коне, подскакал к Мэри.

— Вот жеребец, которого я тебе предлагал, — сказал он, — но ты все не можешь расстаться со своими деньгами. Сквайр готовил его для жены, он будет тебе хорошо служить. Подумай, может, ты все же захочешь его купить?

Мэри отрицательно покачала головой.

— Вы, пожалуй, заставите меня привязать его в «Ямайке» и держать там в конюшне до приезда мистера Бассата, не так ли? Вы уверены, что сквайр его не узнает? Благодарю за заботу, но предпочитаю не рисковать. Я уже столько раз лгала ради вашей семьи, Джем Мерлин, что хватит на всю жизнь.

Лицо у Джема вытянулось, он спрыгнул на землю.

— Ты отказываешься от самого выгодного предложения, о котором можно только мечтать. Другого случая не представится, учти. Я его продам в Лонсестоне на Рождественской ярмарке, покупатели там будут драться из-за него.

Он подтолкнул коня, дал команду, и тот испуганно поскакал к проходу между скал.

Джем искоса поглядывал на гостью, теребя в руках травинку, вырванную из стога сена.

— Что нужно было сквайру Бассату в «Ямайке»? — спросил он.

Мэри посмотрела ему в глаза.

— Вам лучше знать.

Джем теперь сосредоточенно дожевывал травинку, сплевывая пережеванную массу.

— Что тебе известно? — настойчиво добивался он своего.

Девушка пожала плечами.

— Я пришла сюда не для того, чтобы отвечать на вопросы, как в полицейском участке. Хватит с меня допроса мистера Бассата.

— Джозу повезло, что он успел вывезти товар, — сказал Джем спокойно. — Я ему говорил в прошлый раз, что он играет с огнем. Его рано или поздно отловят, вопрос времени. И вместо того, чтобы подумать о своей безопасности, он пускается в запой, проклятый дурак.

Мэри ничего не ответила. Если Джем хочет поймать ее в сети, откровенничая таким образом, ему придется разочароваться.

— Тебе, наверное, все хорошо видно из твоего окна над крыльцом, — заметил он. — Они будят тебя, когда приезжают?

— Откуда вам известно, что это моя комната? — быстро среагировала Мэри.

Вопрос застал его врасплох, в глазах промелькнуло замешательство, но он тут же рассмеялся.

— Я на днях заезжал утром в «Ямайку». Это окно было настежь открыто, занавеска развевалась на ветру. Я не помню случая, чтобы в «Ямайке» когда-нибудь раньше открывали окна.

Объяснение было правдоподобное, но Мэри оно не обмануло. Ужасное подозрение закралось ей в сердце. Не Джем ли скрывался в гостевой комнате в ту субботнюю ночь, когда было совершено убийство? Внутри у нее все похолодело.

— Почему ты так осторожничаешь? — допытывался он. — Неужели ты думаешь, что я пойду к брату и наябедничаю на тебя, что ты не умеешь держать язык за зубами, и прочую чушь? К черту все, Мэри, ты ведь не глухая и не слепая. Даже ребенок понял бы, что там нечисто, если бы пожил с месяц в таверне «Ямайка».

— Что вы пытаетесь вытянуть из меня? В чем я должна признаться? И не все ли вам равно, что я знаю и чего не знаю. Мне нужно только одно — забрать мою тетю из этого проклятого места. И чем скорее, тем лучше. Я вам уже говорила об этом. Правда, ее надо уговорить уехать, это потребует времени. Что до вашего брата, то мне безразлично, пусть хоть до смерти упьется. Его жизнь и его бизнес — дело только Джоза Мерлина, не мое. Мне на это наплевать.

Джем присвистнул и улыбнулся. Долбанул носком башмака камень.

— Значит, контрабанда тебя совершенно не пугает? — сказал он. Пусть хоть все комнаты завалят джином и ромом, ты и слова против не скажешь? А если, например, он еще чем-нибудь занимается? Ну, скажем, решает, кому жить, кому не жить, или сам убивает? Тогда как?

Он уставился на нее, стараясь поймать взгляд. Мэри видела, что на этот раз он не шутит и не разыгрывает ее: улыбка исчезла с его лица, глаза сузились. Но было трудно понять, что у него на уме.

— Что вы имеете в виду? — спросила она, пытаясь его прощупать с помощью уклончивого, неопределенного ответа.

Джем долго молча смотрел на нее, тоже, видимо, пытаясь прочесть ее мысли. Сходство с Джозом исчезло. Этот человек, Джем Мерлин, сразу стал старше, тверже, совсем другой породы.

— Охотно верю, что пока ты не все знаешь, но поживешь там подольше — поймешь. Тебе не приходило в голову, почему твоя тетушка похожа на привидение? Спроси ее как-нибудь об этом.

Он снова стал слегка насвистывать, изображая равнодушие, засунул руки в карманы. Мэри озадачил его рассказ, показались важными его вопросы. Он говорил загадками, но зачем? Может, хотел запугать ее? Или предостеречь? Неизвестно. Она могла понять Джема-конокрада, нагловатого повесу, но здесь было что-то совсем другое. Мэри не знала, нравится ли ей этот новый Джем или нет.

Он отрывисто засмеялся и пожал плечами.

— Когда-нибудь мы с Джозом крупно поссоримся, тогда жалеть придется ему — не мне, — сказал он таинственно и пошел вслед за исчезнувшей черной лошадью.

Мэри задумчиво смотрела ему вслед, кутаясь в шаль. Первое впечатление не обмануло ее: кроме контрабанды, было еще что-то. Тот незнакомец в баре говорил о каком-то убийстве невинных людей, Джем об этом же говорил, вернее намекал. Значит, не такая уж она дура, и не истеричка, что бы о ней не думал пастор из Алтарнэна.

Но какую роль во всем этом играет Джем? Ясно одно: какое-то отношение он к этому делу имеет. И если в ту ночь он прятался в гостевой комнате, он отлично знает, что она не спала и видела все. И кому как не ему знать, что и веревку она видела, оставаясь в доме, когда они ушли на болота. Если предположить, что это был Джем, то его вопросы вполне объяснимы. Он хочет знать, что ей известно, нужно ли ее опасаться. Хорошо, что она ничего не сказала.

Разговор с Джемом омрачил удачный в остальном день. Ей хотелось скорее уйти, побыть одной, обдумать свое положение. Мэри начала спускаться к Уайти Брук. Она уже дошла до прохода между гор, когда услышала, что Джем ее догоняет. Вскоре он поравнялся с ней у самого ручья. «Как цыган, в этих грязных штанах, с небритой бородой», — подумала девушка.

— Почему ты уходишь? — он пытался задержать ее. — Еще рано. Я тебя провожу. Что на тебя нашло?

Он взял ее за подбородок, повернул к себе, заглянул в глаза.

— Мне кажется, ты боишься меня. Ты думаешь, что я принадлежу к этой компании и тоже прячу у себя контрабанду — ящики с джином и тюки с табаком, а потом перережу тебе горло, чтоб не болтала. Не так ли? Все Мерлины отчаянные головорезы, а Джем самый худший из них… Ручаюсь, что угадал твои мысли.

Она улыбнулась, хоть и не собиралась этого делать.

— Что-то в этом роде я в самом деле думала. Но я вас не боюсь, этого вам не следует думать. Вы бы даже могли нравиться мне, если бы не так походили на брата.

— Не могу же я изменить свое лицо, — сказал Джем. — Но признайся, я ведь гораздо красивее Джоза.

— О, у вас достаточно самомнения, чтобы компенсировать все недостающие добродетели. Что касается лица, то надо отдать вам должное, оно привлекательно. Можно разбивать женские сердца. Пустите же меня, мне нужно идти. До «Ямайки» далеко, мне вовсе не улыбается снова заблудиться.

— Так ты уже однажды заблудилась здесь? — спросил он удивленно.

Мэри слегка нахмурилась. Слова вырвались помимо ее желания.

— На днях я гуляла по Западному Болоту и сбилась с дороги. Туман сел рано, мне пришлось изрядно побродить, прежде чем я добралась до дома.

— Какая глупость! Разве можно гулять на болотах?! Между «Ямайкой» и Рафтором есть места, где может утонуть целое стадо, не то что такая пигалица, как ты. И вообще, это занятие не для женщины. Что тебя туда потянуло? — в его голосе звучала досада.

— Хотелось размяться. Сижу дома взаперти целыми днями.

— Вот что, Мэри Йеллан, когда тебе в следующий раз захочется размяться, иди в этом направлении, ко мне. Если ты пройдешь через этот разлом в скалах — ты в безопасности. Здесь хорошие места. Старайся, чтобы болото оставалось по левую сторону. Хочешь поехать со мной в Лонсестон в канун Рождества?

— Что вы будете делать в Лонсестоне? Что, Джем Мерлин?

— Ничего особенного. Просто загоню лошадку мистера Бассата, чтобы избавить его от хлопот, дорогая. Тебе лучше в этот день быть подальше от таверны, если я что-нибудь смыслю в характере своего братца. Он к тому времени очухается после запоя и начнет искать повод для скандала. Если ты их уже приучила к своим отлучкам на болота, они не заметят твоего отсутствия. Я привезу тебя домой к полночи. Не отказывайся, Мэри, поедем со мной, — упрашивал он, что было на него совсем непохоже.

— А если вас поймают в Лонсестоне с чужой лошадью? Хорошо же вы будете выглядеть, и я вместе с вами. Нас двоих посадят в тюрьму.

— Никто меня не поймает, не в этот раз, по крайней мере. Можешь рискнуть, Мэри, разве ты не любишь приключений? Дрожишь за свою шкуру? Это в Хелфорте тебя воспитали такой трусливой?

Она клюнула на этот крючок.

— Ладно, Джем Мерлин, можете не думать, что я испугалась. Я даже предпочла бы тюрьму таверне «Ямайка». Как мы будем добираться до Лонсестона?

— Я повезу тебя в двуколке, а жеребец сквайра Бассата побежит сзади. Ты доберешься сама до Северного Холма?

— Наверное, нет, я не знаю дороги.

— Тебя твой нюх приведет. Пройдешь с милю по дороге, затем — на верх холма, пройдешь через просвет между зарослями кустарника, держаться надо правой стороны. Впереди увидишь Кари Тор, справа — Хокс Тор, а ты пойдешь прямо. Я выеду навстречу. Нам придется ехать по болотам, сколько будет возможно. На дороге будет людно в канун Рождества.

— Во сколько же мне следует выйти? — спросила Мэри.

— Подожди, пока основная масса народа проедет. Нам лучше быть на месте к двум, когда соберется много людей. Можешь выйти в одиннадцать, если хочешь, — сказал Джем.

— Я не могу ничего обещать. Если я не приду, вы поедете один. Не забывайте, что я могу понадобиться тете Пейшенс.

— Так я и знал. У тебя уже появились отговорки.

— Вот и ручей. Теперь я сама доберусь. Мне нужно идти прямо через этот выступ, если я не ошибаюсь.

— Передай хозяину привет и скажи, что я ожидаю более радушный прием в следующий раз. Очень надеюсь, что он за это время подобреет и станет чуть повежливее. Спроси, хочет ли он, чтобы я принес ему ветки омелы — украсить крыльцо к Рождеству. Осторожно, не заходи в воду. Давай я перенесу тебя через ручей, иначе ты промочишь ноги.

— Даже если я вымокну до пояса, мне ничего не будет, я закаленная. До свидания, Джем Мерлин.

Мэри храбро вошла в ручей, держась рукой за камни, она стала перебираться на другую сторону, подняв подол юбки. До нее донесся смех Джема, наблюдавшего за ней с берега. Не обернувшись и не помахав рукой, девушка пошла вперед. Она думала, что Джем напрасно о себе много воображает, ничего в нем особенного нет. Парни в Хелфорде, в Гвике, в Манаккане дадут ему сто очков вперед. В Хелфорде есть кузнец, он его одним мизинцем уложит. Подумаешь: вор, контрабандист, подлец и, возможно, убийца. Ну и люди у них на болотах! Но она докажет, что не боится его — прокатится с ним в коляске у всех на виду в канун Рождества.

* * *

Уже темнело, когда Мэри пришла домой. Таверна казалась черной и необитаемой, как обычно Двери и окна были на засовах. Идя с задней части дома, она постучала в дверь кухни. Тетя Пейшенс тотчас впустила ее, расстроенная и бледная.

— Твой дядя тебя целый день спрашивал. Где ты была? Уже почти пять часов, тебя нет с самого утра.

— Я гуляла на болотах — думала, что буду не нужна. Зачем я понадобилась дяде Джозу?

Она почувствовала, как на нее накатывается волна страха, и с опаской посмотрела на постель — пусто.

— Где он? — спросила Мэри. — Ему лучше?

— Он захотел посидеть в гостиной, говорит, что ему надоело в кухне. Сидел там у окна весь день, ожидал тебя. Поговори с ним помягче, Мэри, не перечь ему. Когда он начинает отходить после запоя, его нельзя злить. Он может делать наперекор, может даже впасть в ярость. Ты ведь будешь осторожна с ним, Мэри, правда? — залпом проговорила тетушка.

Тетя Пейшенс снова стала такой, какой была до запоя мужа — на нее горько было смотреть: руки дрожали, губы кривились в тике, она боязливо озиралась при разговоре.

— Что он хочет от меня? — допытывалась Мэри. — Он со мной никогда не ведет бесед. Что ему нужно?

Тетя Пейшенс замигала, не зная, что ответить.

— Это его очередная прихоть, — сказала она. — Бормочет что-то сам с собой. В такие минуты не следует придавать значения тому, что он говорит. Он не совсем в себе. Я пойду, скажу ему, что ты пришла.

Она засеменила по коридору к гостиной. Мэри налила себе воды из кувшина — страшно хотелось пить, в горле пересохло и от дороги, и от волнения перед предстоящей беседой с дядей. Стакан дрожал в руке. Она мысленно выругала себя. Только что на болотах ей было все нипочем, но стоило переступить порог таверны — мужество покинуло ее. Дрожит, как младенец. Тетя Пейшенс вернулась на кухню.

— Сейчас он спокоен, задремал в кресле, может так проспать весь вечер. Давай поужинаем пораньше и можем спать. Я тебе оставила кусок пирога.

Мэри не хотелось есть, но она заставила себя проглотить что-то. Выпила две чашки горячего чая. Обе молчали. Без единого слова убрали со стола. Девушка подбросила торфа в огонь и присела у плиты на корточках. Кухня быстро наполнилась едким дымом, щипало глаза. Торф хорошо горел, но тепла Мэри не ощущала.

Часы в холле пробили шесть раз неожиданно громко. Мэри считала удары, затаив дыхание. Казалось, удары нарочно заглушают тишину и длятся вечность. Потом до кухни снова донеслось мерное тикание. В гостиной было тихо, девушка прислушалась — никаких звуков; она облегченно вздохнула. Тетя Пейшенс занималась рукоделием, низко склонившись над столом.

Вечер тянулся долго, но вот и он уже близился к концу, степенно и точно, как всегда, переходя в ночь. А хозяина все не слышно. Мэри клевала носом, страшно хотелось спать, глаза слипались. В полусне она слышала, как поднялась со своего стула тетя Пейшенс, убрала шитье в буфет и сказала:

— Я иду спать. Твой дядя теперь долго не проснется, он, должно быть, устроился там на ночь. Не стану тревожить его.

Мэри что-то пробормотала в ответ, до нее смутно донеслись легкие шаги тети по лестнице и скрип половиц. Дверь на втором этаже мягко закрылась. Стало совсем тихо, сон сковал ее тело, звук часов казался шагами по пыльной дороге: раз… два… раз… два… размеренно, все вперед, все вперед и вперед. Она вдруг очутилась на болоте возле ручья, но тяжелая ноша мешала ей идти. Если бы можно было сбросить ее и прилечь отдохнуть… Почему-то стало холодно… Ботинки совсем промокли. Надо пройти дальше от дороги на более высокое место… Огонь совсем потух… нет огня… Мэри открыла глаза — она лежала на полу возле печи, у плиты, рядом с кучей золы. В кухне было холодно, свеча догорала, комната погружалась в темноту. Она зевнула, вытянула вперед закоченевшую руку. Внезапно ее взгляд привлекла дверь, она открывалась медленно и рывками, по дюйму за один раз.

Мэри села и замерла, руками опираясь в пол, чтобы не двигаться. Она ждала. Дверь открылась еще на дюйм, затем распахнулась, ударившись о стену. На пороге стоял Джоз Мерлин, нетвердо держась на ногах, протянув руки перед собой.

Сначала девушка думала, что он не видит ее, глаза Джоза уставились в стену, он не двигался и не входил в кухню. Она пригнулась, чтобы спрятаться за стол в надежде, что ее не заметят. Однако он повернулся и пошел к ней, не произнося ни слова. Вдруг она услышала его хриплый шепот.

— Кто там? Что ты здесь делаешь? Почему не отвечаешь?

Восковая маска вместо лица, налитые кровью глаза уставились на нее, не узнавая. Мэри не двигалась.

— Брось нож сейчас же, я приказываю, — хрипел он.

Мэри ухватилась за ножку стула и ждала не дыша.

Шаря руками в воздухе, он медленно подбирался к ней; вот он уже рядом.

— Дядя Джоз, — тихо позвала Мэри. — Дядя Джоз…

Он нагнулся, разглядывая ее скрючившуюся на полу фигуру, провел рукой по ее волосам, коснулся губ.

— Мэри, — сказал он. — Это ты, Мэри? Почему ты не отвечала мне? Куда они делись? Ты их видела?

— Вы ошибаетесь, дядя Джоз, здесь никого нет, кроме меня. Тетя Пейшенс наверху. Вам плохо? Я могу помочь?

Он осмотрел все углы.

— Я не боюсь их, — шептал Джоз. — Мертвые не могут повредить живым. Они растаяли, как свеча… Ведь так, Мэри?..

Она кивнула, заглядывая ему в глаза. Дядя тяжело опустился на стул, положив на стол вытянутые руки. С трудом вздохнул воздух, провел языком по запекшимся губам.

— Это мне кажется, только кажется. В темноте меня преследуют их лица, я просыпаюсь в холодном поту. Во рту пересохло. Вот ключи, Мэри, сходи в бар и принеси мне бренди.

Он протянул связку. Дрожащими руками Мэри взяла их и выскользнула из кухни. В коридоре она остановилась в нерешительности. Может, ей лучше удалиться к себе, пусть побудет один в кухне. Девушка направилась к лестнице. Вдруг услышала его окрик.

— Куда ты идешь? Я тебе сказал: принеси бренди из бара.

Было слышно, как он встал, опрокинув стул. Она бросилась в бар, нашла в темноте бутылку и вернулась в кухню. Дядя сидел за столом, голова свалилась на руки, словно у спящего. При звуке шагов он очнулся, протянул руку за бутылкой, наполнил стакан и начал пить, не спуская с нее глаз.

— Ты хорошая девочка, — сказал он. — Ты мне нравишься, Мэри. Голова у тебя хорошо соображает, и смелость есть. Из тебя выйдет надежный компаньон в любом мужском деле. Тебе следовало родиться парнем.

Он посмаковал бренди и, глупо улыбнувшись, поднял палец, затем медленно повернул его, указав на бутылку, и подмигнул.

— За это неплохо платят. Лучший сорт из всего, что можно купить за деньги. У самого короля Георга, ручаюсь, не найдется лучшего бренди в его знаменитых погребах. А мне что это стоит? Ни ломанного гроша. У нас в таверне «Ямайка» вино бесплатное.

Он расхохотался, высунув язык.

— Сейчас тяжелые времена, Мэри, но все равно — игра стоит свеч. Я рисковал шеей десять, а может, двадцать раз. Ищейки из магистрата гнались за мной по пятам, пули застревали у меня в волосах, но я очень хитер, Мэри. Им меня не поймать. У меня очень большой опыт. До «Ямайки» я работал на берегу, в Падстоу. Мы подплывали на барже раз в две недели, во время прилива, я и еще пятеро. Но когда работаешь без размаха, много не заработаешь. Дело должно быть поставлено на широкую ногу. Тогда можно заказывать то, что имеет спрос. Мы работали от побережья до северной границы. Я и кровь повидал, Мэри, при мне убивали людей много раз, но такое у меня дело — это азарт. Игра со смертью.

Джоз поманил ее пальцем поближе к себе, оглянувшись на дверь.

— Подвинься сюда, чтобы мне было удобнее говорить с тобой. Ты не трусиха, как твоя тетка, это сразу видно. Ты должна войти в дело, помогать мне.

Он схватил ее за руку, притянул к своему стулу.

— Меня губит чертово зелье. Я слабею, как крыса, когда на меня находит, сама видишь, во что я превращаюсь. И меня преследуют кошмары. Когда я трезв, я ничего не боюсь, тысяча чертей. Я не одного человека убил своими руками, Мэри. Утопил, забил плетьми и камнями. Но никогда не испытывал ни страха, ни угрызений совести — никогда. Сон у меня всегда был крепкий. Но когда я пьян, они являются во сне, их мертвенно-зеленые лица стоят передо мной и сверлят меня пустыми глазницами; некоторые являются, изодранные в клочья, шкура лентами свисает со скелетов, в спутанных волосах болтаются водоросли. Однажды пришлось убрать женщину, у нее был ребенок на руках. Бабенка цеплялась за плот, волосы струились по спине. Корабль сел на мель, чуть не налетев на скалу. Они все попрыгали в море — все, кто там был; баба кричала о помощи, а я бросил в нее камень, прямо в лицо, разбил ей голову к черту, она упала навзничь, выронила ребенка, я снова ударил. Они утонули тут же, на мели. Глубина была не больше метра. Мы тогда очень испугались: другие люди видели это, кто-нибудь мог спастись. Впервые в жизни не дождались прилива. Надо было спешить: через полчаса могло быть поздно. Мы начали забивать их камнями, Мэри; мы вынуждены были ломать им руки и ноги. Они тонули около баржи, все остались там, они не смогли подняться на ноги.

Джоз приблизил к ней свое опухшее, синее в прожилках, лицо. Глаза в обрамлении красных веснушек — дикое зрелище — уставились на нее, уперлись в ее глаза. На щеке она чувствовала его дыхание.

— Разве раньше ты никогда не слышала о жертвах кораблекрушений, о стервятниках[3]? До вас молва ничего не доносила, до вашего Хелфорда?

В холле часы пробили час ночи. Удар прозвучал, как набат. Ни Джоз, ни Мэри не двигались. В кухне было очень холодно, огонь давно догорел, пламя погасло. В открытую дверь дуло. Джоз взял ее руку в свою ладонь. Рука Мэри была холодна. Силы покидали девушку. Вероятно, он заметил ужас в ее глазах, потому что тут же выпустил руку и отвел взгляд, барабаня пальцами по столу. Мэри видела, как по его волосатой руке ползет муха, подбираясь к ловким длинным пальцам. Совсем как по телу покойника.

Вспомнилось, как изысканно он нарезал хлеб для нее в первый вечер. Потом она ясно представила камень; эти пальцы держали его крепко, били наверняка, камень просвистел в воздухе…

Джоз снова зашептал что-то, кивая в сторону холла, где пробили часы.

— Этот звук иногда звенит у меня в ушах. Слышала удар? Так ударили колокола на бакенах возле берега, тогда, в знак крушения. Они звучали долго, как набат по усопшим. Эти удары меня тоже преследуют — сегодня я слышал погребальный звон во сне. Это ужасное ощущение, Мэри: он скрежещет по нервам, хочется кричать в голос. Когда работаешь на берегу, можно доплыть на лодке до бакенов и заглушить колокола, замотав тряпками. Тогда на воде становится тихо. Если за тобой охотится судно, оно не услышит ничего, они рассчитывают, что зазвенят бакены, если проплывет баржа, а звона нет. А мы в засаде — и суденышко попадает прямо к нам в лапы. Внезапное нападение — кораблик идет ко дну.

Он опять принялся за бренди, смакуя каждый глоток.

— Видела когда-нибудь мух в банке с медом? — спросил он. — А я видел людей в таком же положении. Они лезут друг на друга, чтобы спастись, орут от ужаса, но все равно гибнут, как мухи. Я видел мачты и нок-реи на корабле, сплошь усеянные людьми. Мачты ломались под их тяжестью, как соломины, и падали в морс вместе с несчастными. Те плыли изо всех сил, но, когда они подплывали к берегу, они были уже обречены, Мэри.

Он вытер рот тыльной стороной ладони.

— Мертвецы не рассказывают, что с ними приключилось. Вот так.

Лицо его стало расплываться перед ней, потом сузилось и исчезло. Она вдруг увидела себя ребенком, впереди широко шагал ее отец, девочка едва поспевала за ним. Рядом бежали другие люди, все спешили в Сент Кеверн, к скалам. Отец посадил ее на плечи, люди кричали и плакали. Кто-то показал рукой на морс, она увидела большой корабль, качавшийся беспомощно на волнах. Зелено-синие волны и белый-белый корабль, подбитый, как птица, со сломанными мачтами, сорванными парусами, пузырившимися на воде.

— Что они делают? — спросил ребенок, но никто не ответил. Все в ужасе смотрели на корабль, который медленно погружался в морс.

— Господи, спаси их, — проговорил отец, девочка заплакала. Это была Мэри, она звала мать. Та тотчас же подбежала, вынырнув откуда-то из толпы, взяла ее на руки и унесла прочь, подальше от берега.

На этом видение оборвалось и исчезло, осталось неоконченным. Но когда Мэри подросла, мать часто вспоминала тот день, когда утонуло судно и погибли все, кто был на борту. Корабль разбился о скалы. Мэри задрожала, тяжело вздохнула и снова увидела перед собой лицо Джоза Мерлина. Точнее, то, чем было лицо. Эта маска что-то изображала, и впечатление усиливалось от обрамления — перепутавшихся черных волос.

Мэри снова сидела на полу у его стула в кухне таверны «Ямайка». Девушку ужасно мутило, ноги и руки похолодели, ничего не хотелось — только бы скорее забраться в постель, накрыться с головой одеялом, чтобы не видеть этого ужасного человека, не слышать его голоса…

Может быть, если сильно надавить на глаза, его лицо исчезнет, а с ним и его жуткие истории? Может, если заткнуть пальцами уши, его голос не будет слышен и ее не будет преследовать рев прибоя, разбивающегося о скалы? Куда деться от бледных лиц убитых, от их безжизненных рук, все еще сжатых над головами, от их криков и воплей, от погребального звона, исходившего от бакенов, мерно покачивающихся на волнах. Мэри снова затряслась как в лихорадке. Она с ненавистью и страхом взглянула на дядю. Голова его скатилась на грудь, рот открылся, изрыгая храп. Слюна стекала на рубаху. Руки все еще лежали на столе, кисти сжаты, как в молитве.

Глава 9.

В канун Рождества небо заволокло тучами, обещая обильный дождь. Уже с ночи потеплело, грязь во дворе подтаяла, особенно там, где прошли коровы. Стены в спальне Мэри отсырели, в углу стала отваливаться штукатурка.

Девушка выглянула в окно: мягкий влажный ветер приятно обвевал лицо. Через час Джем Мерлин будет ждать ее на болотах, чтобы вместе поехать на ярмарку в Лонсестон. Она все еще не решила, как лучше поступить, стоит ли с ним встречаться. Эти четыре дня состарили ее на несколько лет; из треснутого зеркала на нее смотрело усталое осунувшееся лицо: под глазами черные круги, ввалившиеся щеки. Ночью сон никак не приходил, настроения не было, есть не хотелось. Впервые она обратила внимание, что они с тетей Пейшенс очень похожи. Форма лба, рот, если сжать губы и начать их покусывать, то сходство будет разительным. Мэри суеверно отвернулась от зеркала, боясь прочитать в нем свою дальнейшую судьбу, начала ходить по неубранной комнате взад-вперед.

Последние несколько дней Мэри проводила в своей комнате почти все свободное время, ссылаясь на недомогание. Девушка боялась остаться с тетей наедине, могла не сдержаться, наговорить лишнее, да и глаза ее выдавали: в них еще жил ужас той ночи в кухне. Если бы тетя Пейшенс увидела, она бы все поняла. Теперь у них обеих появился секрет, который они не имели права поведать друг другу. Невольно приходила мысль: сколько лет бедная тетя держала в своей душе этот гнет, как тяжело ей было одной нести бремя посвящения в страшную тайну. Сердце щемило от жалости к ней. Теперь она до смерти будет нести свой крест. Ужас от сознания преступлений мужа будет преследовать ее всюду. Наконец-то Мэри осознала, что стоит за нервным тиком посиневших губ, дрожанием беспокойных рук, неподвижным взглядом широко открытых глаз.

В ту ночь Мэри не могла заснуть, долго лежала с открытыми глазами, молила Бога о спасении. Ей было очень плохо, преследовали лица утопленных Джозом людей, ребенок со сломанными руками звал мать, а она с разбитым лицом и слипшимися от крови волосами не могла подняться на перебитые ноги. К ней тянулись лица тех несчастных, которые никогда не учились плавать и беспомощно барахтались в морской воде; иногда казалось, что среди орущей копошащейся массы изувеченных тел мелькали лица отца и матери, они тянули к ней руки, моля о помощи. Наверное, тетушку Пейшенс тоже посещали такие видения; ночью, когда вокруг никого нет, она боролась с ними, пыталась прогнать, но они не уходили; она не могла дать им избавления, ибо слишком предана мужу. Значит, она тоже убийца, ее молчание убило их. Как может женщина молчать о таких вещах?! Это чудовищно!

Спустя три дня девушка уже не испытывала прежнего ужаса, ею овладело безразличие, усталость. Было такое чувство, словно она давно все знала. Мэри инстинктивно готовилась к чему-то страшному с того самого вечера, когда увидела Джоза Мерлина у крыльца с фонарем в руке, вышедшего из дома ей навстречу. Его вид как бы предупреждал о грядущем, а стук колес удаляющейся кареты, в которой Мэри приехала в таверну «Ямайка», отозвался в ее сердце последним «прости».

Еще в Хелфорде до нее доносились неясные слухи о темных делах, творившихся в Корнуолле. Но люди у них неразговорчивые, и сплетни не поощрялись. Пятьдесят, двадцать лет назад, когда отец был молодым, может быть, и послушали бы, но не теперь, не в новом веке. Она снова вспомнила, как, приблизив к ней лицо, Джоз Мерлин спросил: «Разве ты никогда не слышала о стервятниках, мародерах, которые грабят разбитые суда?».

Мэри никогда раньше не знала о таких людях, в Хелфорде не осмеливались даже слова этого произнести. А тетя Пейшенс прожила среди них десять лет. О дяде девушка уже не думала, больше не боялась его. В сердце остались только ненависть и отвращение к этому зверю, потерявшему все человеческое. Теперь она знала, чего он стоит, когда напьется. Ей нечего боятся ни его, ни этой компании. Это отбросы в своей стране, от них нужно очистить местность, как от гнили и нечистот, она не сможет спокойно жить, пока они будут смердить вокруг. В ее душе не было к ним жалости.

Оставалась тетя Пейшенс. И еще — Джем Мерлин. Мэри не могла заставить себя не думать о нем, ей и без него хватало забот, но мысль о Джеме неотступно следовала за ней. Ее беспокоило сходство братьев — не только в чертах лица — в походке, в повороте головы. Влюбиться в Джема было нетрудно. Неужели она совершит ту же глупость, что ее тетушка десять лет назад? До последнего времени она не обращала внимания на мужчин, всегда было слишком много работы — дома, на ферме. В Хелфорде были парни, которые улыбались ей в церкви, приглашали на пикники во время сбора урожая; один даже поцеловал ее за стогом сена, осмелев после хорошей кружки сидра. Это было ужасно глупо, Мэри стала избегать мужчин, хотя сам виновник конфуза забыл о случившемся через пять минут. Мэри решила тогда не выходить замуж. Она сама справится с фермой, отложит деньги на старость. Теперь ей нужно вырваться из «Ямайки», устроиться с тетей Пейшенс, создать для нее уютный дом, ей некогда будет думать о мужчинах. Тут Мэри вдруг снова представила лицо Джема, грязное и небритое, его нагловатый оскорбительный взгляд, засаленную рубаху. В нем нет мягкости, он груб и жесток, он вор и лжец. В нем есть все, что она ненавидит и презирает, но Мэри чувствовала — она может полюбить этого парня.

Родившись и прожив много лет на ферме, девушка была лишена предрассудков. Для нее отношения полов, как у животных, так и у людей, регулировались законами физического влечения, общим для всех живых существ. Выбор партнера не зависел от голоса рассудка — случайное прикосновение, взгляд — этого достаточно. Звери, птицы не умели подчиняться разуму, здесь излишне лицемерие, она слишком долго жила среди животных и птиц, видела, как они заводят партнеров, приносят потомство, умирают. В природе любовь лишена романтики; ей такая любовь не нужна.

Дома она навидалась парочек, они держались за руки, краснели и вздыхали, часами сидели у реки, глядя на луну, или бродили по тропинке за их коровником. Эту дорогу молодые называли Аллеей Влюбленных, а старики употребляли довольно крепкое словечко. Парень обычно держал девушку за талию, ее головка покоилась на его плече. Мэри видела, как они смотрят на закат или на звезды, и, возвращаясь в кухню с мокрыми руками (она только что приняла на свет теленочка), говорила матери, что скоро в Хелфорде будет еще одна свадьба, не пройдет и месяца. Потом звенели колокола, в доме пекли свадебный пирог, парень в парадном костюме стоял на ступеньках церкви, рядом невеста в муслиновом платье, ее прямые волосы завиты для такого торжественного события. Но не проходило и года, как они начисто забывали о звездах и луне; располневшая жена, укачивая на руках ребенка, который никак не засыпал, мерила шагами спальню, а раздраженный муж рычал в кухне, что ужин подгорел, его и собака не станет есть — начиналась перебранка на весь дом: романтике наступал конец. Нет, Мэри не питала никаких иллюзий. Само слово «влюбиться» звучало красиво. Вот и все.

Джем Мерлин — мужчина, она — женщина. Что ее влекло, она не могла сказать, но ее непреодолимо тянуло к нему, а мысль о нем ее раздражала и стимулировала одновременно, не давала ей покоя. Она знала, что должна его увидеть.

Мэри неодобрительно посмотрела на низко нависшие тучи. Если ехать в Лонсестон, то нужно собираться и выходить. Пусть тетя Пейшенс думает, что угодно. За эти четыре дня Мэри стала черствее: следует подумать и о себе немного. Если у тетушки осталась интуиция, она должна догадаться, что племянница не хочет сидеть с ней. Пусть побудет со своим муженьком, тогда поймет. Хорошо, что он выболтал ей свои секреты. Теперь он у нее в руках. Она еще не знает, что будет делать, но на этот раз жалости он не получит. Сегодня в Лонсестоне вопросы Джему Мерлину будет задавать она, ему не поздоровится, придется прикусить язык, когда он увидит, что она их не боится, может расправиться с этой сворой — при первом желании. А завтра — до завтра надо дожить, там будет видно. В случае чего, можно будет сходить к Фрэнсису Дэйви, он обещал помочь. В этом доме ее никто не тронет.

Мэри шла по Западному Болоту вперед на Хокс Тор. По обе стороны высились скалы. В прошлом году в этот день она была с матерью в церкви, молилась, чтобы Бог послал им силы, мужество, здоровье, просила о душевном покое, благополучии, чтобы мать могла еще пожить, а ферма увидала бы лучшие времена. Ответом была болезнь, нищета, смерть. Что ей теперь делать совсем одной среди преступлений и жестокости? К кому взывать о помощи, живя в ненавистной таверне среди людей, которых она презирает?! Она не будет молится Богу в это Рождество. Так думала девушка, бредя по безлюдной опасной дороге навстречу конокраду, а, может быть, и убийце.

Она дошла до условленного места и остановилась в ожидании. Вдалеке показалась небольшая кавалькада — лошадь, запряженная в двуколку, сзади бежали еще две лошадки. Кучер поднял кнут в знак приветствия. Кровь прилила к лицу девушки. Она ненавидела себя за слабость; если бы то, что она чувствовала, было чем-то живым, она растоптала бы его ногами. Завернувшись в шаль, Мэри ждала, нахмурившись. Подъехав, Джем присвистнул и бросил к ее ногам небольшой сверток.

— С Рождеством Христовым. У меня вчера завелась монета и прожгла дыру в кармане. Нужно было от нее избавиться. Это тебе новый платок.

Такое начало обезоруживало, было трудно сохранять равнодушие.

— Очень мило с вашей стороны, — отвечала Мэри. — Боюсь, что вы зря старались.

— Меня это мало волнует. Я привык, — вернул колкость Джем, и, окинув ее своим возмутительно наглым взглядом, стал насвистывать какой-то немелодичный мотив. — Ты рано пришла. Боялась, что уеду один?

Она забралась на повозку, устроилась рядом и взяла поводья.

— Как хорошо снова держать вожжи в руках, — сказала она, пропустив реплику мимо ушей. — Мы с матерью всегда ездили в Хелфорд раз в неделю, в базарный день. Кажется, так давно. Болит сердце, когда думаешь об этих временах. Нам было весело вдвоем даже в самые трудные времена. Вам не понять, конечно. Вы никогда не любили никого, кроме себя.

Джем сложив руки на груди, наблюдал, как она управляется с лошадью.

— Эта лошадь отлично знает дорогу, можешь дать ей свободу, она приведет, куда надо. Она никогда не ошибалась. Ну вот, так-то лучше. Лошадь знает, что несет ответственность за тебя — можешь ей довериться. Что ты говорила сейчас?

Мэри ослабила поводья и смотрела вперед на дорогу.

— Ничего особенного, — ответила она. — Я говорила больше сама с собой. Так вы собираетесь двух лошадей продать сегодня?

— Двойной доход, Мэри Йеллан, и если ты поможешь мне, у тебя будет новое платье. Ну, не пожимай плечами. Терпеть не могу неблагодарности. Что с тобой сегодня? В лице ни кровинки, глаза потухли. Тебя тошнит или живот болит?

— Я не выходила из дома после нашей последней встречи. Сидела в комнате со своими мыслями. С моими родственниками не очень повеселишься. Постарела на сто лет за эти дни.

— Жаль, что ты так подурнела. Я-то думал прокатить по Лонсестону с хорошенькой девушкой, чтобы парни подмигивали и завидовали мне. А ты совсем сникла. Не лги, Мэри, я не слепой. Что произошло в таверне «Ямайка»?

— Ничего не произошло. Тетя толчется в кухне, а дядя с бутылкой бренди, как обычно. Это я изменилась.

— Были посетители?

— Я не видела. По двору никто не проходил.

— Что ты так сжимаешь губы? И под глазами синяки… Ты выглядишь усталой. Я однажды видел женщину в таком состоянии в Плимуте, но у нее была причина — муж вернулся после четырехлетнего плавания по морям. У тебя, наверное, другие обстоятельства? Кстати, ты не по мне ли скучала?

— Я думала о вас один раз, вы правы. Гадала, кого повесят раньше — вашего брата или вас. Но с лица я спала не из-за этого.

— Если Джоза повесят, он сам будет виноват, — сказал Джем. — Когда человек сам лезет в петлю, ему некого винить. Он на три четверти уже висельник. Если петля затянется — так ему и надо, бутылка бренди не спасет его, он будет висеть трезвым.

Какое-то время они ехали молча. Джем поигрывал кнутовищем, Мэри смотрела на его руки — длинные, ловкие пальцы, в них были та же сила и изящество, что у брата. Но эти руки влекли ее, а те — отталкивали. Она вдруг поняла, влечение и отвращение идут бок о бок, граница между ними почти незаметна. Открытие неприятно поразило ее, она невольно отпрянула. «Предположим, что это Джоз в молодости», — подумала она и тут же пожалела. Теперь причина ненависти к старшему брату стала ясна.

Голос Джема вывел ее из оцепенения.

— Куда это ты смотришь? — спросил он.

Мэри отвела глаза.

— На ваши руки, они очень похожи на руки брата. Долго нам еще ехать по болоту? Это не большак там впереди?

— Мы выедем на него чуть ниже, проедем еще пару миль так. Значит, ты обращаешь внимание на мужские руки, вот как. Никогда бы не подумал, глядя на тебя. Значит, ты все-таки женщина, а я-то думал, что ты неоперившийся подпасок с фермы. Может, ты все же расскажешь мне, почему ты сидела в спальне четыре дня? Женщины любят напускать на себя таинственность.

— Никакой тайны здесь нет, — отвечала Мэри. — В прошлый раз вы спросили, знаю ли я, почему моя тетя выглядит как живой призрак, не так ли? Теперь я это хорошо знаю.

Джем смотрел на нее с любопытством, потом присвистнул.

— Вино — забавная штука, — произнес он. — Однажды, это было в Амстердаме, я напился, когда сбежал с корабля. Помню, что часы на церкви били девять вечера, я сидел на полу и держал в объятиях хорошенькую рыжеволосую девчонку. Очнулся в семь на следующее утро, без ботинок, без штанов, лежа на спине в канаве. Что было между девятью и семью — не помню. Я часто думаю, что я мог натворить за это время? Никак не могу вспомнить — отшибло память.

— Это ваше счастье. Брату вашему меньше повезло, — сказала Мэри. — Когда он напивается, он вспоминает все, что не помнит в трезвом состоянии и что предпочитает забыть.

Лошадь замедлила ход, Мэри натянула вожжи.

— Если никого нет, он продолжает говорить сам с собой, — продолжила она. — На стены его исповеди не влияют. В этот раз он оказался не один. Случилось так, что я ему попалась под руку, когда он очухался. И он размечтался.

— И когда он тебе поведал о своих сокровенных видениях, ты заперлась в спальне на четверо суток? — спросил Джем.

— Вы почти угадали.

Он вдруг схватился за поводья.

— Надо смотреть, куда едешь. Я же говорил, что эта лошадь знает дорогу, но это не значит, что ее надо гнать на валуны. Давай, я буду править.

Она забилась вглубь коляски и отдала ему вожжи. Мэри, действительно, задумалась, упрек был справедлив. Лошадь перешла на галоп.

— Ну, и что ты собираешься делать? — как ни в чем не бывало продолжал Джем задавать свои вопросы.

Мэри пожала плечами.

— Еще не решила. Надо подумать о тете Пейшенс. Вы ведь не предполагаете, что я собираюсь исповедаться вам?

— Почему бы и нет? Я не отвечаю за Джоза.

— Вы его брат, этого достаточно. В его рассказе было много пробелов, вы в них прекрасно вписываетесь.

— Неужели ты думаешь, что я стал бы тратить время на делишки брата?

— Насколько я понимаю, затраты окупаются весьма неплохой прибылью, и самому можно пользоваться товарами бесплатно. К тому же бояться некого: мертвые не рассказывают о своих злоключениях, Джем Мерлин.

— Люди нет, но мертвые корабли могут рассказать многое, когда их выбрасывает на берег с приливом. Когда судно идет в гавань, оно ищет огни. Если дать ложный свет, оно полетит на него, как мотылек на свечу. Мотылек сгорает в пламени, корабли тоже. Так может случиться один, два раза, ну, три. Но на четвертый раз все побережье поднимается и хочет выяснить причину. Мой брат сам потерял управление и идет в западню.

— И вы вместе с ним?

— Я?! Какое я имею к нему отношение? Я иногда, конечно, могу сплавить левый товар, мне ведь надо жить, но скажу тебе, Мэри Йеллан, честно: руки мои чисты, крови на них нет — я ни разу никого не убил в жизни. Хочешь верь, хочешь — не верь.

Он хлестнул лошадь, и та снова пустилась галопом.

— Сейчас будет брод, там, где кустарник поворачивает к востоку. Мы переправимся через реку и выйдем на дорогу в Лонсестон, срежем около мили. Нам еще долго ехать. Ты устала?

Она отрицательно покачала головой.

— В корзинке под сиденьем хлеб и сыр, — сказал он. — Есть яблоки и груши. Ты, наверное, проголодалась… Так ты решила, что я топлю корабли и наблюдаю с берега, как тонут люди? А затем чищу их карманы и котомки? Забавную картинку ты себе нарисовала.

Трудно было понять, искренне он негодовал или притворялся, но лицо побагровело, губы плотно сжались.

— Вы еще не доказали обратное, не так ли?

Он окинул ее презрительным взглядом и засмеялся, словно имел дело с неразумным младенцем. Она ненавидела его в эту минуту. Вдруг Мэри интуитивно поняла, какой вопрос он ей сейчас задаст, руки ее стали влажными.

— Если ты веришь всему, что наговорила, почему ты едешь со мной в Лонсестон?

Язвительный тон вернулся к нему. Если бы она пробормотала неубедительный ответ, он был бы очень доволен, что загнал ее в угол.

Она решила сыграть роль.

— Ради ваших прекрасных глаз, Джем Мерлин. Другой причины нет, — сказала она и весело посмотрела ему в лицо.

Он засмеялся и стал насвистывать, напряжение исчезло, им стало легче друг с другом. Мэри так смело произнесла свое шутливое признание, что ему нечем было крыть, он даже не почувствовал, чего ей это стоило. Теперь они были на равных, не мужчина и женщина, а компаньоны.

Повозка катила по широкой дороге, сзади бежали две украденные лошади. Тучи все сгущались, но ни капли еще не пролилось с неба, тумана не было. Мэри подумала, что сделает Фрэнсис Дэйви, если она расскажет все ему — они как раз проезжали недалеко от деревни Алтарнэн. На этот раз он вряд ли посоветует снова ждать. Но на Рождество его, пожалуй, не стоит беспокоить, ему это может не понравиться. Она представила тихий дом пастора, такой уединенный, хотя вокруг было много домов деревенских жителей, и высокую церковную башню, стерегущую покой людей, как бессменный часовой.

В Алтарнэне ее ждал покой и отдых, само название деревни звучало, как колыбельная, а голос пастора поможет забыть все тревоги, вернет надежду. Он все же немного странный, но это даже приятно. Как он хорошо рисует, как он тактично ухаживал за ней, молча, боясь потревожить; как мало говорила о нем строгая тихая комната. Он был ненавязчив, тень, а не человек. Когда его не было рядом, его трудно было представить как реальное существо. В нем не было мужского темперамента, как в Джемс, он казался бесплотным, просто глаза и голос в темноте.

Лошадь вдруг остановилась в испуге, чуть не влетев в колючие заросли. Джем выругался, это вернуло девушку к реальности. Она решила попытаться кое-что разузнать.

— Есть тут поблизости церковь? — спросила она наугад. — Я живу как язычница последнее время, надо бы помолиться сходить.

Джем все еще возился с лошадью.

— Церковь? Откуда мне знать? Последний раз я был в церкви, когда еще не умел ходить — мать носила меня крестить. Золотую утварь они держат под замком, остальное меня там не интересует.

— Я слыхала, что в Алтарнэне есть церковь, — настаивала Мэри. — Это недалеко от «Ямайки», я могла бы сходить завтра.

— Лучше приходи ко мне на Рождественский обед. Индюшки я тебе не могу обещать, но зато могу раздобыть гуся у старого Такета в Северном Холме, он уже настолько слеп, что не заметит пропажи.

— Вы случайно не знаете, Джем Мерлин, кто сейчас проповедует в Алтарнэне?

— Нет, не знаю, Мэри Йеллан. Я никогда не общался со священниками, даже по одной дороге с ними не ходил — и теперь уже вряд ли исправлюсь. Странные они все же люди. В Северном Холме был один пастор. Я тогда был ребенком. Так вот, пастор был очень близорукий. Рассказывали, что однажды он напоил паству бренди вместо священного вина. В деревне быстро прознали, в церковь набилось столько народа, что иголку негде было воткнуть, все ждали своей очереди причаститься. Священник ничего не мог понять, раньше в церковь ходили единицы. Он весь сиял и произнес блестящую проповедь о заблудших овцах, вернувшихся в свой загон. Брат Мэттью — это он мне говорил — дважды подходил к алтарю за причастием, пастор не заметил. В Северном Холме этот день вспоминают как великий праздник. Достань корзинку, Мэри, давай подзаправимся.

Мэри сокрушенно покачала головой.

— Вы о чем-нибудь можете говорить серьезно? Неужели вы никого и ничего не чтите в этой жизни?

— Серьезно я отношусь к своему желудку, а он просит есть. В ящике у меня под ногами — яблоки. Можешь есть их, яблоко — священный фрукт, так сказано в Библии, это я знаю.

В половине третьего они лихо въехали в Лонсестон. Мэри отбросила мрачные мысли, забыв о принятом утром решении, она уступила настроению Джема и предалась веселью. Вдали от таверны «Ямайка» к ней вернулась и молодость, и жизнерадостность; от Джема эта перемена не ускользнула, и он решил ею воспользоваться.

Джем понял — это он заставил ее развеселиться, да и сутолока ярмарки не оставляла места для уныния. Все были возбуждены, всем было хорошо: наступило Рождество. В магазинчиках вокруг ярмарки царило оживление, народ высыпал на улицы; кареты, коляски, телеги заполняли бывшую площадь, вымощенную булыжником Всюду движение, яркие краски, кипение жизни Люди толкались у прилавков; индейки и гуси гоготали в ящиках; какая-то женщина держала на голове корзину с яблоками, такими же румяными, как ее щеки. Эта сцена была знакома и близка Мэри. В Хелстоне каждый год она видела то же самое, только Лонсестон был больше, толпа более разношерстная. Здесь больше простора, больше изысканности; за рекой начиналось Девонширское графство, Англия. Девонширские фермеры на ярмарке общались с крестьянами из Восточной части Корнуолла; лавочники, пирожники, рассыльные сновали средь толпы, предлагая пирожные, горячие булочки и колбаски на подносах. Богатая дама в шляпе с перьями и голубой бархатной накидке важно вышла из кареты и прошествовала через площадь в гостиницу «Белый Олень»; за ней шел господин в теплом сером пальто. Он поднял свой монокль и переваливался за ней с напыщенным видом, как индюк.

Мэри любила ярмарки; она была весела и счастлива. Город стоял у подножия холма, а в центре возвышался замок, совсем как в сказке. Всюду деревья, поля и долины, а внизу протекала река. Болот не было видно, они простирались вдали от города, о них можно было на время забыть. Лонсестон жил полной жизнью, это был реальный мир, люди — естественные, живые.

Солнце робко пробивалось из-за серых туч, чтобы тоже повеселиться. Мэри надела платок, подаренный Джемом, она даже позволила ему завязать узел под подбородком. Они оставили коляску при въезде в город, и теперь Джем протискивался сквозь толпу, ведя за собой обеих лошадей. Его движения были уверенные. Девушка шла следом. Надо было выйти на главную площадь, где собрался весь город и раскинулись ярмарочные палатки. Там было отведено специальное место для продажи скота, отгороженное веревкой. Вокруг толпились фермеры и крестьяне, иногда городские господа, перекупщики из Девона и других окрестных мест.

Сердце у Мэри забилось сильнее, когда они вошли в отгороженный круг: что, если здесь окажется кто-нибудь из Северного Холма? Иди фермер из соседней деревни? Они, наверное, узнают лошадей. Джем сдвинул шляпу и, безмятежно посвистывая, оглянулся и подмигнул ей. Толпа расступилась, пропуская его. Мэри осталась стоять в стороне, прячась за полную женщину с корзиной, и наблюдала, как Джем занял место рядом с другими мужчинами, продававшими лошадей; с некоторыми он обменялся приветствиями, оглядел их товар, закурил трубку. Он казался уверенным, совершенно спокойным, знающим цену себе и своему товару. Вскоре к лошадям подошел разбитной парень в квадратной шляпе и светлых бриджах. Вид у него был важный и значительный, он постукивал кнутовищем по сапогам, затем тыкал им в сторону лошадей. Сразу узнавался перекупщик. К нему присоединился невысокий человек с рыжими глазками, в черном пальто, он то и дело подсаживал собеседника локтем и что-то шептал ему в ухо.

Мэри видела, как внимательно он разглядывает черного пони мистера Бассата, ощупывает его ноги, гладит по крупу. Он снова пошептал на ухо парню с кнутом. Мэри нервничала.

— Откуда у тебя эта лошадь? — спросил громкоголосый, похлопывая Джема по плечу. — Ее растили не на болотах, там такие не родятся.

— Она из Каллингтона, ей четыре года, — бросил Джем небрежно, не вынимая трубки изо рта. — Я ее купил жеребенком у Тима Брея; знаете Тима? Он распродал свое хозяйство в прошлом году и переехал в Дорсет. Он меня уверял, что я всегда верну свои деньги, если захочу ее продать. Мать — ирландской породы, получала призы на выставках. Посмотрите на нее — нравится? Но дешево я не отдам.

Он затянулся, двое других внимательно изучали лошадь. Минуты длились бесконечно. Потом один выпрямился.

— Что у нее со шкурой? На ногах она загрубела, торчит, как колючки. И мне не нравятся эти пятна. Ты случайно не давал ей наркотиков?

— Лошадь совершенно здорова, — ответил Джем. — Вот эта, — он кивнул на другую, стоящую рядом, — прошлым летом чуть не околела, но я поставил ее на ноги. Мне нужно было бы подождать, подержать ее до весны, но это стоит денег. А эта черная в полном порядке, не к чему придраться. Один секрет я, правда, могу вам открыть. Старина Тим Брей отлучался в Плимут на время и поручил кобылу своему сыну. А тот отвел ее на конюшню к жеребцам. Тим не знал даже, что она будет жеребиться. Отец, вероятно, был серой масти в яблоках, видите цвет у волоса ближе к шкуре? Серый, не так ли? Когда Тим узнал, он задал парню порку, но было уже поздно. Тим мог сам хорошо заработать на этом жеребце. Посмотрите на плечи, какая порода! Я могу взять за нее восемнадцать гиней[4].

Маленький человек отрицательно затряс головой, но парень колебался.

— Давай за пятнадцать, мы возьмем, — сказал он.

— Нет, восемнадцать — окончательная цена, — настаивал Джем.

Двое посовещались, но не договорились. До Мэри донеслось слово «фальшивка», Джем быстро обернулся к ней, взгляд его был насторожен. Толпа вокруг него заволновалась. Человек с рыжими глазами еще раз нагнулся и потрогал ноги лошади.

— У меня другое мнение об этой кобыле, — сказал он. — С ней что-то не все гладко. Где ее знак?

Джем показал ему узкое пятно в ухе, человек внимательно посмотрел его.

— Вы так копаетесь, — сказал Джем, — будто подозреваете, что я украл ее. Чем вас не устраивает знак?

— Да нет, все в порядке. По Тим Брей хорошо сделал, что уехал в Дорсет. Эта лошадь никогда ему не принадлежала, как бы ты ни уверял меня. Я не связался бы с ним, Стивенс, на твоем месте. Ты наживешь неприятности, помни.

Маленький человек потянул перекупщика за собой. Тот огорченно смотрел на лошадь.

— Она смотрится очень хорошо, — сказал он. — Мне наплевать, где она росла и какой масти был ее отец. Что ты так осторожничаешь, Вилли?

Тот, кого называли Вилли, снова потянул его за рукав и зашептал что-то на ухо. Перекупщик закивал с вытянутой физиономией.

— Ладно, — сказал он вслух. — У тебя наметанный глаз. Может, и в самом деле лучше уйти подальше от греха. Держи свою лошадь, — сказал он, обращаясь к Джему. — Мой компаньон не в восторге от нее. Советую тебе сбавить цену. Если не избавишься от нее, пожалеешь.

И он стал протискиваться сквозь толпу; человек с рыжими глазами не отставал от него, скоро они исчезли по направлению к «Белому Оленю».

Мэри вздохнула с облегчением. Лицо Джема было непроницаемым, губы сложены в трубочку; он беззаботно посвистывал. Люди приходили и уходили, уводя с собой низкорослых лошадок по два-три фунта за голову; их бывшие хозяева удалялись довольные. Никто больше не приценивался к черному пони. Толпа искоса поглядывала на него. Около четырех Джему удалось продать вторую лошадь за шесть фунтов. Купил ее добропорядочный жизнерадостный фермер после долгого препирания, пересыпанного добродушными остротами. Фермер предлагал пять фунтов, Джем настаивал на семи. Так они торговались бойко двадцать минут, после чего оба уступили, и фермер удалился верхом на лошади, довольный и улыбающийся во весь рот.

Мэри устала и замерзла; переступая с ноги на ногу, она старалась согреться. Спускались сумерки, зажглись фонари. Город казался таинственным. Ей хотелось забраться снова в двуколку. Вдруг она услышала женский голос за спиной и веселый смех. Мэри оглянулась и увидела ту самую даму в шляпе с пером и голубой накидке, которую заметила днем.

— Посмотри, Джеймс, ты видел что-нибудь подобное? — защебетала она, указывая на черного пони. — У него осанка, как у нашего бедного Красавчика. Да и вообще он ужасно похож на него. Только этот черной масти и не такой холеный. Какая досада, что нет Роджера. Не могла уговорить его не ходить на собрание. Что ты о нем думаешь, Джеймс?

Ее спутник приставил монокль и уставился на лошадь.

— К черту, Мария, — пробурчал он. — Я ничего не понимаю в лошадях. Твой пони был ведь серый, не так ли? А этот черный, как агат. Хочешь купить его?

Женщина восторженно засмеялась.

— Для детей это будет такой сюрприз к Рождеству, — сказала она. — Ребятишки просто не дают Роджеру жить с тех пор, как исчез Красавчик. Спроси, сколько он хочет, Джеймс, пожалуйста.

Мужчина подошел к Джему.

— Послушай, дорогой, ты продаешь эту лошадь?

Джем отрицательно покачал головой.

— Я обещал ее приятелю, — сказал он. — Мне не хотелось бы нарушать слово. Кроме того, вас она не выдержит, ее готовили для детей.

— Да, я вижу. Спасибо. Мария, этот человек говорит, что пони не продается.

— В самом деле? Как жаль! Мне он так понравился. Я ему дам, сколько он попросит. Уговори его, Джеймс.

Человек снова поднял монокль и прогнусавил.

— Послушай, парень, этой леди очень понравился твой пони. У нее только что пропала лошадь, она очень переживает. Дети будут очень огорчены, если она не привезет им с ярмарки новую лошадку. Пусть твой приятель подождет. Сколько ты за нее хочешь?

— Двадцать пять гиней, — выпалил Джем. — Эту цену мне собирался заплатить приятель. И вообще, я не очень хочу расставаться с ней.

Дама подошла к ним.

— Я дам тридцать. Я миссис Бассат из Северного Холма, мне очень хочется подарить этого пони детям на Рождество. Пожалуйста, не упрямьтесь. У меня есть немного денег при себе, а тот господин даст остальное. Мистер Бассат сейчас в городе, и я хочу сделать ему сюрприз. Мой конюх заберет пони сразу же и поедет на нем в Северный Холм, чтобы успеть к приходу мистера Бассата. Вот, возьмите деньги.

Джем снял шляпу и поклонился.

— Благодарю вам, мадам, — сказал он. — Думаю, мистер Бассат одобрит покупку. Вы увидите, что для детей лучшего пони трудно найти.

— О, да, муж будет в восторге. Конечно, тот, которого у нас украли, был лучше. Красавчик был отлично выдрессирован, ему цены не было. Но этот тоже хорош, детям он понравится. Пойдем, Джеймс, уже темно, и я совсем продрогла.

Они прошли к карете на площади. Высокий грум распахнул перед ней дверцу.

— Я купила новую лошадь, — сказала она. — Найди Ричардса, пусть он едет верхом домой. Я хочу сделать сюрприз сквайру.

Она села в карету, шурша юбками; ее спутник с моноклем уселся рядом.

Джем не медлил; оглянувшись вокруг, подозвал паренька, стоявшего сзади.

— Послушай, друг, хочешь заработать пять шиллингов?

Парень открыл рот от удивления, энергично закивал головой.

— Тогда покарауль эту лошадь, за ней придет конюх, ты ее отдай, извинись за меня: некогда ждать. Мне только что сообщили, что жена родила двойню, лежит в тяжелом состоянии. Нельзя терять ни минуты. Держи уздечку, счастливого Рождества!

Он тут же удалился, сосредоточенно зашагал через площадь, глубоко засунув руки в карманы штанов. Мэри шла за ним, сохраняя дистанцию, лицо ее горело, она не смела поднять глаз. Ну и комедию сыграл Джем! Чтобы не расхохотаться во весь голос, пришлось прикрыть рот концами платка. Ее так разбирало, что она еле держалась на ногах; отойдя подальше, где ее не видно было из стоявших карет, она расхохоталась.

Джем поджидал ее с очень строгим выражением лица.

— Джем Мерлин, вас надо повесить, — сказала она, придя в себя. — Такое и во сне вряд ли приснится! Нагреть мистера Бассата на тридцать гиней за его же лошадь! И с таким хладнокровием. Ну и наглец! Я поседела там, пока стояла и наблюдала за вами.

Он захохотал, запрокинув назад голову; глядя на него, трудно было сдержаться. Так оба хохотали, пока не заметили удивленные взгляды стоящих поодаль людей; те заразились их весельем, и, как волны во время прилива, покатился по улице смех. Вскоре весь Лонсестон гремел от сотрясавших его взрывов веселья, криков, возгласов и пения. Уличные фонари отбрасывали странный отсвет на толпу, яркие краски дня приняли бархатный оттенок, воздух гудел оживлением.

Джем крепко сжал ее пальцы.

— Ну, теперь ты довольна, что поехала со мной?

— Да, — отвечала она, понимая, что с ее стороны это уступка, но ей было и в самом деле хорошо.

Они с удовольствием окунулись в развлечения, которые могла предоставить ярмарка. Джем купил для Мэри красную шаль и золотые сережки; потом они полакомились апельсинами в полосатом шатре и погадали у цыганки.

— У тебя на руках пятна крови, молодой человек, — сказала цыганка Джему. — Ты скоро совершишь убийство.

Джем обернулся к Мэри.

— Ну, теперь ты веришь, что я еще никого не убивал? На сегодня я невинен, как ягненок.

Но она не совсем поверила ему, он чувствовал это.

Начал моросить дождь — они даже не заметили. Ветер усилился, порывы налетали, ураганными шквальными ударами грозя снести палатки, гоня по улицам обрывки бумаги, срывая ленты, разрывая шелковые покрытия балаганчиков; яблоки и апельсины валялись на улицах, по булыжной мостовой скатывались в канавы. Люди бежали под навесы, кричали, звали друг друга, не переставая смеяться, хотя дождь уже шел не на шутку, заливая потоками мостовую, одежду, лица.

Джем увлек Мэри под навес, прижал ее к себе и поцеловал.

— Остерегайся темного незнакомца, — говорил он, целуя ее мокрые глаза и губы.

Ветер согнал тучи, казалось, со всего побережья, стало совсем темно. Тускло светили фонари — пламя колебалось на ветру. Яркие праздничные краски исчезли. Площадь опустела, палатки стояли скучные и заброшенные. Дождь попадал под навес. Джем спиной загораживал Мэри. Он развязал платок и гладил ее волосы. Почувствовав, как пальцы его скользнули от шеи глубже, Пытаясь проникнуть за вырез платья, девушка оттолкнула его.

— На сегодня хватит, Джем Мерлин, — сказала она резко. — Я и так долго строила из себя дурочку. Не кажется ли вам, что нам пора возвращаться. Пустите меня.

— Ты не поедешь в открытой коляске в такой дождь, да и ветер не попутный, трудно будет ехать. Придется заночевать в Лонсестоне.

— Вполне вероятно. Приведите пони, пожалуйста, я подожду здесь.

— Не будь пуританкой, Мэри, ты ведь вымокнешь до нитки. Ну, представь, что ты в меня влюблена, неужели это так трудно? Тогда ты останешься со мной.

— Вы со мной так обращаетесь, потому что я служанка в таверне «Ямайка»?

— К черту таверну! Ты мне нравишься. Мне приятно с тобой, для мужчины этого достаточно. Для женщины, я полагаю, тоже.

— Может быть, для кого-то и достаточно, но я к их числу, к сожалению, не принадлежу.

— У вас там в Хелфорде все женщины такие ненормальные? Останься со мной, и мы проверим, насколько ты отличаешься от других. Клянусь, к утру вся разница исчезнет.

— Не сомневаюсь. Именно поэтому предпочитаю вымокнуть на дороге в вашей коляске.

— Да у тебя каменной сердце, Мэри Йеллан. Ты пожалеешь, когда останешься одна.

— Лучше пожалеть раньше, чем позже.

— Если я тебя еще раз поцелую, может, ты передумаешь?

— Уверена, что нет.

— Немудрено, что братец пустился в запой, имея под боком такую квартирантку. Ты ему, наверное, пела псалмы?

— Вот именно.

— Никогда не встречал такой строптивой женщины. Хочешь, куплю тебе кольцо, если это докажет мое почтительное отношение к твоей особе. У меня не часто водятся деньги на такие подарки.

— Сколько у вас жен, Джем Мерлин?

— Шесть или семь в разных местах Корнуолла, не считая тех, что за рекой Тамар.

— Этого вполне достаточно для одного человека. На вашем месте я пока не стала бы заводить восьмую.

— Ты за словом в карман не полезешь. В этой шали ты похожа на обезьяну. У них тоже живые глазки, так и бегают. Ладно уж, отвезу тебя к тетушке, но сначала поцелую, хочешь ты этого или нет.

Он взял ее лицо, приблизил к себе.

— Один раз — к печали, два — к радости, — говорил он, целуя ее. — Остальные получишь, когда будешь посговорчивее. Сегодня стишок останется незаконченным. Оставайся здесь, сейчас приведу лошадь.

Пригнувшись под дождем, он быстро пересек улицу и исчез за углом.

Мэри прислонилась к дверному косяку под навесом. Она знала, что на большой дороге сейчас неуютно, в такой дождь и ветер на болотах делать нечего. Надо было обладать большой смелостью, чтобы проехать ночью одиннадцать миль в открытой двуколке. При мысли о том, что она может остаться с Джемом в Лонсестоне, сердце учащенно забилось, ей было даже приятно думать о таком предложении; хорошо, что его нет рядом и ему не видно выражение ее лица. Но, несмотря ни на что, она не позволит себе потерять голову, этого удовольствия она ему не доставит. Правда, она уже достаточно себя выдала. Однажды отступив от намеченной линии поведения, Мэри чувствовала, что уже никогда не освободится, — будет зависеть от него. Эта слабость начнет угнетать ее и сделает стены «Ямайки» еще более ненавистными. Одиночество лучше переносить одной. Теперь безмолвие болот станет пыткой от сознания, что он находится всего в четырех милях. Мэри закуталась в шаль. Если бы женщины не были такими слабыми существами! Можно было бы провести ночь в Лонсестоне, а утром расстаться, как ни в чем не бывало. Но она не сможет, для нее это невозможно, потому что она женщина. Всего несколько поцелуев, а она уже растаяла, глупее ничего нельзя придумать. Она вспомнила тетю Пейшенс, всюду следовавшую тенью за своим мужем, ее передернуло. С Мэри Йеллан может случиться то же самое, если силы небесные и ее собственная воля не придут на помощь.

Новый порыв ветра хлестнул по ногам потоками дождя. Становилось холодно. По мостовой, завихряясь на неровностях булыжника, текли ручьи. Улица обезлюдела совсем. Лонсестон затих. Завтрашний день, Рождество, будет для нее безрадостным и тусклым.

Мэри старалась согреться. Мерзли руки и ноги. Джем не торопился с коляской. Он, конечно, злится на нее, это его способ отмщения. Прошло много времени, он все не шел. Наказание было вовсе не остроумным и лишено оригинальности. Где-то часы пробили восемь. Его нет уже более получаса, а до лошади минут пять ходьбы. Мэри совсем пала духом. Она не присела с двух часов, после возбуждения и волнений дня ей хотелось отдохнуть. Беззаботное настроение последних часов ушло вместе с Джемом.

Наконец, не выдержав, Мэри отправилась на поиски. Длинная улица была пуста, если не считать нескольких одиноких фигур, жавшихся к стенам. Дождь хлестал немилосердно, ветер срывал платок, пробирал насквозь. Она дошла до конюшни, где они оставили лошадь с повозкой — дверь заперта. Заглянув в щель, она убедилась, что внутри пусто. Значит, Джем уехал. Рядом была маленькая лавчонка, она постучала, дверь открыл парень, которого она видела днем, когда заходила сюда с Джемом. Он был недоволен, что его потревожили так поздно, не узнав ее сначала в прилипшей к плечам шали.

— Что вам нужно? — спросил он. — Мы не обслуживаем чужих.

— Меня не надо обслуживать. Я ищу своего спутника. Если помните, мы приехали в двуколке. Конюшня заперта. Вы случайно не видели его?

Парень пробормотал нечто, похожее на извинения.

— Простите великодушно, я не узнал вас. Ваш приятель уехал минут двадцать назад. Он очень спешил, с ним был какой-то мужчина. Не ручаюсь, но мне показалось, что это один из слуг в «Белом Олене». Они поехали в том направлении, — указал он.

— Он не просил ничего передать?

— Нет, к сожалению, ничего. Может быть, вы его найдете в «Белом Олене». Вы знаете, как идти?

— Да, спасибо, попытаюсь. Спокойной ночи.

Парень закрыл дверь прямо перед ее носом, довольный, видно, что отделался; Мэри направилась в город. Что это могло значить? Что Джему нужно было от слуги? Парень, возможно, ошибся. Надо разузнать самой. Снова она оказалась на площади. «Белый Олень» выглядел довольно гостеприимно: окна ярко освещены, но ни пони, ни коляски поблизости не было. Сердце девушки упало. Неужели Джем уехал без нее? Она постояла в нерешительности, потом вошла в бар. Зал был полон хорошо одетых джентльменов, она вдруг поняла, как неуместна здесь в своем платье деревенской служанки.

— Я ищу мистера Джема Мерлина, — сказала она твердо. — Он останавливался здесь с двуколкой, один из слуг его видел. Очень извиняюсь, но мне он крайне нужен. Не могли бы вы узнать, где он?

Слуга удалился без особой почтительности, Мэри осталась стоять у входа спиной к небольшой группе мужчин, которые сидели у камина, с любопытством ее разглядывая. Среди них она узнала перекупщика и его невысокого спутника с рыжими глазами. Недоброе предчувствие закралось в душу.

Слуга появился с подносом, предложив стаканы группе у камина, затем исчез и снова появился, неся на подносе пироги и ветчину. Он больше не замечал Мэри и подошел к ней только, когда она позвала его в третий раз.

— Извините, у нас сегодня и так много работы, некогда заниматься людьми с ярмарки. Человека по имени Мерлин здесь нет. Никто о таком не слышал.

Мэри повернулась, чтобы выйти, но человек с рысьими глазами опередили ее.

— Вы ищите черного цыгана, который пытался продать нам лошадь сегодня? Я знаю, где он, — оскалился мужчина, обнажая два ряда гнилых зубов. У камина раздался взрыв смеха.

— Что вы можете мне сказать? — спросила Мэри напряженно, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Я его видел с одним джентльменом не более десяти минут назад, — сказал человек, ухмыляясь и меряя ее оценивающим взглядом. — Некоторые из нас даже помогли ему сесть в карету, поджидавшую его у входа. Он сначала был нерасположен к прогулке и пытался оказать сопротивление, но взгляд одного джентльмена придал ему решимости. Вы, несомненно, знаете о судьбе черного пони? Цена, которую он запросил, была слишком высока.

Последняя фраза вызвала новый взрыв хохота. Мэри уставилась в глаза низкорослому человеку.

— Вы знаете, куда он поехал?

Он пожал плечами, состроил сочувственную гримасу.

— Это мне, к сожалению, неизвестно; ваш незнакомец не оставил прощальной записки. Но сегодня канун Рождества, еще не поздно, можете остаться и подождать. В такую погоду нельзя находиться на улице. Если вы соблаговолите посидеть здесь до возвращения вашего приятеля, я и мои друзья будем счастливы вас развлечь.

Он положил руку ей на плечо.

— Какой негодяй этот ваш дружок, бросить такую милую девушку, — заговорил он тоном привычного соблазнителя. — Проходите, отдохните и забудьте о нем.

Мэри, не ответив, повернулась и вышла на улицу, сопровождаемая веселым смехом завсегдатаев бара.

Площадь была пуста, только дождь и ураганный ветер. Итак, случилось худшее, кража раскрыта, а Джема увезли в тюрьму. Иного объяснения она не находила. Ее охватило отчаяние. Какое наказание полагалось за кражу, она не знала. А вдруг его казнят? Тело ныло от усталости, руки и ноги болели, словно ее избили; мысли путались. Что ей теперь делать? Решение не приходило. Возможно, она больше никогда не увидит Джема. Эта мысль пронзила ее, как молния. Плохо контролируя себя, Мэри зашагала через площадь, туда, где находился замок. Если бы она согласилась остаться с ним в Лонсестоне, этого бы не случилось. Они бы сняли комнату в городе, были бы вместе, им было бы хорошо. Даже если бы утром его арестовали, у них осталась бы эта ночь, когда они были наедине, только друг для друга. Теперь, когда его не было рядом, ее охватила горечь раскаяния, она поняла, как он ей дорог. Как ей загладить свою вину перед ним? Его, наверняка, повесят, он умрет, как отец.

Замок мрачно смотрел на нее из темноты, Лонсестон потерял очарование праздника, вызывая страх и неприязнь. Все вокруг кричало о беде. Спотыкаясь, Мэри шла наугад, машинально передвигая ноги. Ее любовь начиналась с волнений, боли, отчаяния. Если любовь должна быть такой, она не хочет любить, она стала сама не своя, куда делись ее принципы, самообладание, мужество, наконец? Где ее независимость и сила воли? Все ушло, осталось малое беспомощное дитя.

Дорога шла в гору, она помнила этот голый ствол в проеме между зарослями кустарника. Днем они проезжали здесь с Джемом, смеялись и шутили. Внезапно Мэри остановилась, способность мыслить вернулась к ней: больше двух миль по такой дороге она не пройдет — свалится где-нибудь на болоте; надо быть сумасшедшей, чтобы надеяться пешком добраться до таверны «Ямайка».

Огни города виднелись далеко внизу. Если попытаться найти ночлег, кто-нибудь наверняка приютит ее или хотя бы даст одеяло — переспать можно и на полу. Денег при себе у Мэри не было, она надеялась, что ей поверят, она заплатит позже. Ветер колотил все немилосердней по деревьям и ее мокрому платью. На Рождество будет сыро.

Как листок, гонимый ветром, девушка стала спускаться с холма. Навстречу ей в гору поднималась крытая карета; тяжело и медленно, жужжа, как шмель, ползла по дороге, упираясь в дождь. Мэри равнодушно смотрела на этот незнакомый экипаж и думала, что и Джема сейчас, возможно, везут по такой же неприютной дороге навстречу смерти. Карета уже миновала ее, когда Мэри вдруг в инстинктивном порыве догнала ее и обратилась к вознице, закутанному в теплое осеннее пальто:

— Вы случайно не по Бодминской дороге направляетесь? Вы кого-нибудь везете?

Извозчик отрицательно замотал головой и хлестнул лошадь. Мэри не успела отступить, как из окошка высунулась рука и легла ей на плечо.

— Что это Мэри Йеллан делает одна в городе в Рождественскую ночь? — донесся голос из глубины кареты.

Рука крепко держала ее плечо, но голос был мягким. Она увидела бледное лицо и белесые глаза пастора из Алтарнэна.

Глава 10.

В карете, сидя рядом с пастором, Мэри старалась разглядеть его лицо в тусклом свете, словно видела его впервые. Крепко сжатые тонкие губы, прозрачные водянистые глаза и нос, как у большой хищной птицы, снова поразили ее трудно передаваемым несоответствием его мягким, даже вкрадчивым манерам и голосу. Он сидел, опершись подбородком на длинную трость, зажатую меж колен.

— Итак, мы уже второй раз совершаем поездку вместе, — голос был грудным и ласковым, как у женщины. — Второй раз я имею честь подобрать вас ночью посреди дороги. Вы промокли насквозь. Вам лучше снять мокрую одежду. У меня есть теплый плед, вы сможете согреться, а ноги пусть будут открыты, карета сравнительно теплая, сквозняков нет.

Он равнодушно наблюдал, как она расстегивала булавку на мокрой шали. Мэри быстро освободилась от сырой одежды и завернулась в грубошерстный плед. Волосы рассыпались по обнаженным плечам и закрывали ее, как занавес. У нее было ощущение, что он обращается с ней, как с провинившимся ребенком, которого поймали на месте преступления, и теперь требуют от него полного повиновения.

— Ну, — сказал он, строго глядя на нее, и, сама того не желая, Мэри принялась сбивчиво рассказывать о событиях дня.

Что-то было в нем такое, что приводило девушку в крайнее замешательство, не давало возможности связно говорить. Рассказ не получался, снова выходило, что она это вовсе не она, а другая женщина, у которой не хватило гордости и самоуважения не попасть в историю в чужом городе, которую бросил избранник, и это вынудило ее добираться до дома одной в такую погоду. Ей было трудно и неудобно произнести имя Джема, пришлось его представить просто как человека, промышлявшего продажей лошадей, с которым она случайно познакомилась на болотах. В Лонсестоне произошла неприятность из-за пони, он остался там — выяснить обстоятельства и снять с себя подозрения.

Она вдруг поняла, в каком дурном свете выставила себя, признавшись, что поехала в Лонсестон с незнакомым мужчиной, затем бросила его в беде и блуждала по городу в дождь, как уличная женщина.

Пастор выслушал ее до конца, не перебивая, не задавая вопросов, в полном молчании, только пару раз глотнул воздух — Мэри помнила эту привычку.

— Значит, вы все-таки не были очень одиноки? Таверна «Ямайка», оказывается, не такое уж безлюдное место.

Мэри покраснела в темноте, и хотя он не мог этого видеть, она чувствовала на себе его взгляд. Ее охватило сознание вины, словно она была ему чем-то обязана и сейчас выслушивала заслуженные упреки.

— Как зовут вашего спутника? — спросил он тихо.

Она колебалась, ей не хотелось называть имя. Чувство вины усилилось.

— Это брат моего дяди, — ответила она нехотя, словно у нее вытягивалось признание.

Что бы он ни думал о ней раньше, откровение Мэри вряд ли возвышало ее в его глазах. Неделю назад она возмущалась дядей, обвиняла его в убийстве, и вдруг отправилась с его братом на ярмарку повеселиться — обычная служанка из обычной таверны.

— Вы, конечно, плохо думаете обо мне, — говорила она, как бы извиняясь. — Не доверять дяде и откровенничать с его братом… Глупо, я понимаю… Он тоже несчастный человек, вор, я знаю… Но в остальном… — здесь она запнулась. В конце концов, Джем ничего не отрицал и не пытался оправдываться в ответ на ее обвинения. С чего это она должна его защищать, вопреки здравому смыслу и рассудку? Только потому, что ее влекли его красивые руки и поцелуи в темноте?

— Ты хочешь сказать, что брату неизвестно, чем занимается по ночам хозяин таверны «Ямайка»? — сказал мягкий голос. — Он не принадлежит к той компании, которая собирается в таверне, когда привозят товар?

Мэри не знала, что ему ответить.

— Я не знаю, — сказала она. — У меня нет доказательств. Он ни в чем не признается… Но он сказал мне, что ни разу не убил человека. Я ему верю. Пока верю. Он говорил также, что дядя Джоз сам идет в сети, его скоро поймают. Он бы не сказал так, я уверена, если бы был одним из них.

Она старалась доказать невиновность Джема не столько пастору, сколько себе, ей это вдруг стало необходимо, жизненно важно.

— Вы мне говорили раньше, что знакомы со сквайром, — сказала она быстро. — Может быть, вы сможете повлиять на него, попросить его проявить снисхождение к Джему Мерлину, когда время придет. Он ведь еще молод, не так ли? Он может исправиться, начать жизнь заново. Вам это будет нетрудно сделать, я полагаю.

Он молчал, эта пауза была унизительна: какой неблагодарной дурочкой Мэри должна была ему показаться — просить за человека, ибо он поцеловал ее однажды. Как это чисто по-женски, и как он, видимо, презирает ее. То, что он ее презирает, было очевидно и в доказательствах не нуждалось.

— С мистером Бассатом из Северного Холма я знаком очень плохо, — ответил пастор наконец. — Мы просто раскланиваемся при встрече и изредка беседуем о делах в своих районах. Вряд ли он оправдает вора по моей просьбе, особенно брата хозяина таверны «Ямайка».

Мэри нечего было сказать. Еще раз этот странный прислужник Бога поразил ее железной логикой и мудрыми доводами. Но внезапный порыв чувства был настолько силен, что она не думала об уместности слов, мысли были только о Джеме.

— Вам не безразлична его судьба, я вижу, — сказал пастор, и было неясно, чего в этой фразе больше: насмешки, сочувствия или упрека, — но он продолжал, не дав ей возможности сообразить, как вести себя дальше. — А если ваш дружок еще к тому же замешан в делах вашего дяди и посягал на имущество и, что еще хуже, жизни своих соотечественников, что тогда, Мэри Йеллан? Вы все еще захотите спасти его?

Его рука, холодная и безликая, легла на ее руку. Оттого ли, что усталость и горе переполняли ее существо, или, понимая, что ее чувство не разумно и теперь обречено, но девушка набросилась на священника с гневной тирадой.

— Я не думала об этом. Можно привыкнуть к жестокости дяди и покорной тупости тетушки Пейшенс; даже нелюдимость «Ямайки» можно переносить без ропота и не думать о побеге. Я не против одиночества. Я даже нахожу мрачное удовольствие в поединке с Джозом Мерлином, иногда мне кажется — я смогу его одолеть рано или поздно, что бы он ни говорил и как бы ни вел себя. Я хотела увезти тетю Пейшенс из «Ямайки», Джоза же выдать в руки правосудия. Потом я бы нашла работу на ферме, мы могли бы жить, как люди, как я привыкла жить в Хелфорде. Но теперь я не могу строить планы и думать только о себе; меня затягивает в капкан, все это из-за человека, которого я презираю, которого я не понимаю и не принимаю рассудком. Я не хочу обычной женской доли, мистер Дэйви, это значит страдать и унижаться всю жизнь. Я не просила Бога о такой жизни. Я не приму ее.

Она уже пожалела о своей несдержанности и сидела, забившись в угол, прижавшись щекой к стене кареты. Было все равно, что он подумает. Священнику должны быть чужды мирские страсти. Он не в состоянии понять ее горе.

— Сколько вам лет? — спросил он неожиданно.

— Двадцать два.

Пастор опять глотнул воздух, отнял свою руку, положил ее на набалдашник трости и задумался. Карета уже выехала из Лонсестона и неслась по высокой местности, переходящей в болота. Ветер не стихал, ливень иногда кончался на время, за низкими тучами вдруг вспыхивала одинокая звезда и тут же исчезала, и из окна кареты уже ничего нельзя было разглядеть, кроме куска серого мрачного неба.

Когда они ехали в долине в пределах города, дождь шел без перерывов, а ветер не так чувствовался за деревьями и горами. На открытом месте преград ему не было, он бушевал и ревел всласть.

Мэри знобило. Она подвинулась поближе к пастору, чтобы немного согреться. Он молчал, но не отодвинулся и смотрел на нее сверху вниз, его дыхание горячей волной согревало ей лоб. Впервые она подумала о нем как о реальном человеке, ощутила, что рядом находится мужчина. Мэри испугалась своей наготы — шаль и платье, мокрое насквозь, лежали на полу у ее ног, ее прикрывал только плед. Когда он снова заговорил, она смутилась, это было так неожиданно, что девушка испытала потрясение.

— Вы молоды, Мэри Йеллан, — сказал он мягко. — Вы напоминаете мне только что вылупившегося цыпленка. Это трудное время пройдет. Такие женщины, как вы, не должны проливать слезы о человеке, с которым встретились два раза в жизни, а первый поцелуй быстро забывается. Очень скоро ваш неудачливый друг с его украденным пони уйдет из ваших мыслей. Успокойтесь, вытрите глаза, вы не первая, кто оплакивает потерянного возлюбленного.

Первое впечатление от этих слов было такое, будто он пытается ей объяснить ее положение, лично он не придает ее состоянию серьезного значения. Поразмыслив, однако, она удивилась, что он не употребил ни обычных фраз, которыми принято утешать в церкви, не упомянул о пользе молитвы, не произнес имени Бога. Она вспомнила, как в первый раз, когда они ехали вдвоем в карете, он гнал лошадей, натягивая туго поводья, упиваясь бешеным галопом, шепча какие-то непонятные слова. Как тогда, она почувствовала себя неуютно, ибо он делал не то, что от него ожидали, и этим нарушал ощущение реальности и гармонии момента, словно возводил стену между собой и окружающим миром. Среди животных всякое отклонение от нормы подвергается естественному гонению: эту особь либо уничтожают, либо изгоняют из среды себе подобных. Не успев подумать так, она устыдилась своей ограниченности и нехристианского образа мыслей. За что его прогонять? Он не только человек, как все другие люди, но и божий человек; тем не менее она подняла одежду и стала натягивать ее на себя, прикрываясь пледом.

— Так я был прав в прошлый раз, когда обещал, что в «Ямайке» будет спокойно какое-то время? — сказал он после паузы, как бы подытоживая свои мысли. — Повозки с грузом, надеюсь, не приезжали, ничто не нарушало сон спящей красавицы? Хозяину приходилось коротать вечера одному в компании бутылки и стакана?

Его вопрос вернул Мэри к действительности. Она забыла о существовании дяди на целые десять часов. Но, вспомнив, мысленно вернулась в ту ужасную ночь, к последовавшим бессонным ночам и дням, проведенным в одиночестве взаперти. Представила его кровью налитые глаза, пьяную улыбку, нетвердые движения рук, нашаривающих что-то в темноте.

— Мистер Дэйви, — зашептала девушка. — Вы когда-нибудь слыхали о стервятниках?

Раньше она не произносила этого слова вслух и даже не представляла, что сможет его выговорить, таким святотатством оно звучало. Выражение лица пастора было трудно разглядеть в темноте, но Мэри слышала, как он сглотнул.

— Однажды, когда я был еще ребенком, наш сосед рассказывал об этих людях, — сказал он. — Мне было уже достаточно лет, чтобы понимать — ходили слухи, сплетни, которые быстро подавлялись. Кто-то из жителей съездил по делу на северное побережье и передавал ужасы, но ему быстро заткнули рот: старое поколение следило, чтобы на эту тему не распространялись — считалось вызовом для благопристойности и богохульством.

— Я тоже не верила подобным слухам, — вставила Мэри, — спрашивала у матери, но получила заверения, что это все выдумки нехороших людей, человек не способен на такие преступления. Теперь я знаю, что она была не права, мистер Дэйви. Мой дядя такой преступник. Он сам мне признался.

Пастор молчал и сидел, не двигаясь, словно окаменел. Девушка продолжала, не решаясь говорить громче, только шепотом:

— Вся его компания этим занимается: от побережья до берега Тамара, все, кто собирается у него в таверне: цыгане, матросы, жестянщик с выбитыми зубами, лудильщик — все, все. Они убивают женщин и детей своими руками, топят их в море, забивают камнями. Эти повозки с грузом привозят не только табак и бутылки с джином и бренди. Это было бы не так страшно. Они везут награбленное добро, принадлежащее тем, кого они убили. Это проклятое кровавое дело. Вот почему моего дядю боятся все порядочные люди в округе, поэтому для него закрыты все двери, а почтовые кареты пролетают мимо, как бешеные. Все знают, но не могут доказать. Тетя живет в постоянном страхе, что их разоблачат, а дяде стоит только напиться, и он выбалтывает свои тайны на ветер.

Девушка пришла в такое волнение, что не могла контролировать себя — кусала губы, сжимала и разжимала руки, в изнеможении откинувшись на спинку сиденья. Откуда-то из-под сознания возник образ Джема, с лицом, искаженным в отвратительной гримасе; постепенно оно слилось с другим обликом — и это был Джоз Мерлин.

Спутник повернулся и смотрел на нее своими стеклянными глазами, вдруг в них вспыхнул огонек, он заговорил.

— Значит, хозяин таверны «Ямайка» в пьяном состоянии болтает лишнее? — Мэри показалось, что в голосе зазвучали стальные нотки, но когда она, удивленная, заглянула в его глаза, они были безликими и холодными, как обычно.

— Да, болтает, — ответила она. — Когда он беспробудно пьет несколько дней, он держит душу нараспашку, у него ни от кого нет секретов, он сам мне говорил. Четыре дня назад он немного очухался после пятидневного запоя, пришел в кухню в полночь — и его понесло. Поэтому мне все известно, я как раз оказалась там. Я после этого потеряла веру в Бога и в людей, даже в себя. Иначе я не поехала бы в Лонсестон с Джемом.

Ураган усилился, карета почти не двигалась — ветер дул навстречу. Ливень барабанил в окна тяжелыми, как град, потоками. Укрыться было негде — кругом болота. Нависшие тучи проплывали низко над землей, разбиваясь о скалистые горы. Ветер заносил с собой даже соль с берега, до которого было пятнадцать миль.

Фрэнсис Дэйви подался вперед.

— Мы приближаемся к повороту на Алтарнэн, — сказал он, — кучер повернет потом на Бодминский тракт и завезет вас в «Ямайку». Я выйду у Пяти Аллей и дойду до деревни пешком. Вы только мне доверили секреты дядюшки, или его брату тоже?

Снова в его голосе зазвучала то ли насмешка, то ли издевка. Мэри не могла разобрать.

— Джем Мерлин знает, — ответила она. — Мы говорили сегодня об этом. Он, правда, больше молчал, они с братом недолюбливают друг друга. Теперь это не имеет значения. Его уже арестовали.

— А если он захочет спасти свою шкуру, выдав брата, тогда как, Мэри Йеллан? Вам есть над чем подумать.

Мэри вздрогнула. Такой возможности она не предполагала, он дал ей спасительную соломинку. Но пастор угадал ее мысли, это было видно по его лицу, оно уже не было безразличным, а напоминало маску, расколотую пополам; маска изображала играющую на тонких губах сатанинскую улыбку. Мэри стало не по себе, показалось вдруг, что она заглянула в замочную скважину и увидела то, что видеть не полагалось.

— Вас бы это устроило, не правда ли? Его, думаю, тоже, — продолжал священник. — Если он сам не замешан, конечно. Но всегда есть место для сомнений, вы согласны? И ни я, ни вы не знаем правды. Если человек чувствует за собой вину, он не будет неосторожно лезть в петлю, — сказал он резко.

Видно, заметив отчаяние в глазах Мэри, он смягчился и положил руку ей на колено.

— Безоблачные дни кончились, наступает мрак, — сказал он своим грудным голосом. — Если бы можно было цитировать Шекспира вместо Библии, завтра Корнуолл услышал бы престранную проповедь, Мэри Йеллан. Но ваш дядя и его люди не принадлежат к числу моих прихожан. И даже если принадлежали бы, они не поняли бы меня. Я говорю загадками? Этот человек не духовный пастырь, он не за того себя выдает, этот белобрысый, — вы ведь это подумали, признайтесь? Я могу вам сказать только одно в утешение, а вы понимайте, как считаете нужным. Через неделю наступит Новый Год. В этом году обманные огни на побережье зажгутся в последний раз: кончен бал, погасли свечи.

— Я не понимаю, что вы хотите сказать, — удивилась Мэри. — Откуда вам это известно и при чем здесь Новый Год?

Он убрал руку с ее колена и начал застегивать пальто, готовясь к выходу. Поднял раму, прокричал вознице, чтобы тот остановился у поворота. Ливень ворвался в карету ледяными струями.

— Я сегодня был на собрании в Лонсестоне, — сказал он, — обычное собрание, похожее на все остальные. Нас известили, однако, что правительство Его Величества собирается принять меры и строго контролировать границы владений Его Величества. На берегу будет дежурить дозор, а дороги, известные доселе вашему дядюшке и его компании, будут патрулироваться. Эта цепь протянется по всей Англии, Мэри, разорвать ее будет очень трудно. Теперь понятно?

Он открыл дверцу, вышел из кареты, снял шляпу, и его густые белые волосы разлетелись на ветру, окутав голову, как нимб. Поклонившись почтительно и задержав руку девушки в своей при прощании, он произнес:

— Ваши несчастья кончились. Колеса, которые не давали вам спать, сгниют на свалке, а забитую комнату на первом этаже можно превратить в гостиную. Тетушка забудет свои страхи, а дядя либо сопьется до смерти, — тогда вы счастливо избавитесь от него, — либо превратится в проповедника: будет читать проповеди путешественникам на больших дорогах. Что касается вас, то вы вновь переберетесь к югу и найдете там возлюбленного. Сегодня можете спать спокойно. Завтра Рождество, и колокола в Алтарнэн будут возвещать покой и милосердие. Когда они зазвонят, знайте, что я думаю о вас.

Он помахал рукой вознице, карета тронулась, оставив его позади. Мэри высунулась в окно, чтобы позвать его, но он уже свернул к Пяти Аллеям и исчез из виду.

Карета покатилась по Бодминскому большаку, до «Ямайки» было еще три мили, и это — часть дороги самая безлюдная и незащищенная на всем протяжении от Лонсестона до Бодмина.

Мэри пожалела, что не поехала с Френсисом Дэйви, там дорога была спокойнее, защищена от ветра густыми деревьями. Завтра могла бы сходить в церковь и помолиться впервые после Хелфорда. Если священник сказал правду и можно забыть об ужасах последних недель, то есть за что благодарить Господа Бога. Час мародеров пробил, их изгонят из страны, как некогда пиратов, никто о них даже не вспомнит, дети смогут спать спокойно. Новое поколение, даст Бог, никогда не услышит этого слова. Суда будут подплывать к берегам Англии без опаски, прилив не будет выносить на побережье тела утопленников. В бухтах не будут звучать осторожные шаги и приглушенные голоса злоумышленников, и если иногда тишину нарушат крики, это будут крики чаек. На дне моря и сейчас находят безымянные черепа, позеленевшие золотые монеты и сгнившие остовы кораблей. Эта страшная коллекция не пополнится больше, ужасы забудутся, умрут вместе с теми, кто знает о них. Наступит новый век, когда мужчины и женщины смогут путешествовать без страха. Земля обретет доброго хозяина. На болотах появятся новые фермы, будут также добывать торф и сушить его во дворах, но зловещая тень не омрачит больше их труд. Может быть, даже травы зазеленеют и расцветет кустарник вокруг таверны «Ямайка».

Воображение девушки уносило ее все дальше в новый счастливый мир. Вдруг до нее донесся звук выстрела, отдаленные крики. Из темноты приближался топот множества ног — по дороге бежали люди. Мэри выглянула в окно, она услышала испуганный возглас возницы, лошадь встала посреди дороги и не двигалась с места. Дорога шла в гору, петляя на склоне холма, впереди виднелись трубы таверны «Ямайка». Навстречу им бежала толпа людей, впереди огромными прыжками скакал человек с фонарем, который подпрыгивал вверх при каждом скачке. Еще один выстрел, возница согнулся и упал с козел. Лошадь взвилась на дыбы и понесла в канаву. Карета закачалась на рессорах и остановилась. Кто-то выругался, другой загоготал, раздались крики и свист.

В карету просунулось красное лицо, копна черных волос, бычьи глаза; белые зубы сверкали в свете фонаря, осветившего внутренность экипажа. Другая рука сжимала ружье. Руки были красивой формы, длинные ловкие пальцы не вязались с грязными обломанными ногтями.

Джоз Мерлин улыбался дьявольской улыбкой обезумевшего от зелья и азарта погони зверя; дуло ружья упиралось в горле Мэри. Вдруг он захохотал, опустил ружье, рванул дверцу, вытащил девушку за руки и поставил рядом с собой на землю, подняв фонарь над головой, чтобы все могли разглядеть ее. Их было десять или двенадцать человек, все ободранные и грязные, половина — пьяны, как и их предводитель. Они дико вращали глазами по сторонам, у некоторых были винтовки, вооружение других состояло из битых бутылок, Ножей или булыжников. Харри, жестянщик, стоял рядом с лошадью, кучер лежал на дороге недвижимо.

Джоз Мерлин осветил лицо Мэри фонарем, и когда они увидели, кто это, раздался взрыв дикого хохота, жестянщик заложил два пальца в рот и издал пронзительный свист. Хозяин согнулся в насмешливом поклоне, схватил ее волосы, намотал их на руку, как веревку, нюхая по-собачьи воздух.

— Так это ты? — прохрипел он. — Ты решила вернуться, поджав хвост, шлюха.

Мэри молчала. Она смотрела на тех, кто стоял перед ней, они тупо уставились на нее, скабрезничая, ухмыляясь и потешаясь над ее мокрым платьем, хватая ее за юбку, корсаж.

— Ты оглохла, что ли? — заорал дядюшка и ударил наотмашь ее по лицу.

Она вскрикнула и отпрянула, но он, схватив за запястье, скрутил ей руку за спиной. Крик боли вызвал веселый смех пьяниц.

— Тебя можно заставить слушаться, если сначала убить, тогда ты присмиреешь. Думаешь, я позволю тебе стоять так с твоей обезьяньей рожей и наглыми зенками? И что значит эта нанятая карета, и распущенные волосы, и этот наряд — ночью на дороге? Ты просто обычная потаскуха, вот кто ты!

Он дернул за запястье опять, девушка упала.

— Пустите меня, — кричала Мэри. — Вы не имеете права кричать на меня и бить, даже говорить со мной. Вы проклятый убийца и вор, это всем известно. Весь Корнуолл знает это. Ваше царство кончилось, дядя Джоз. Я ездила в Лонсестон и донесла на вас.

Ропот прошел среди бродяг; они пошли на нее стеной, выкрикивая вопросы, но хозяин жестом отодвинул их назад.

— Стойте на месте, идиоты! Не видите, что ли, что она врет, спасает свою шкуру? — гремел он. — Что она может донести, она ничего не знает! Она не ходила в Лонсестон, посмотрите на ее ноги, она путалась с кем-то на дороге, и он отправил ее назад в карете, когда она ему надоела. Вставай, или хочешь, чтобы я вытер тебе нос о камни?

Он потянул ее за руку и поставил рядом с собой. Подняв палец вверх, он показал на небо. Низко плыли тучи, начинали появляться звезды.

— Слушайте, что я скажу, — вопил он. — Дождь идет на запад, ветер еще продержится, пока мы разберемся здесь. До восхода еще шесть часов. Нечего терять время. Восход будет серым и темным, нужно успеть. Садись на козлы, Харри; в карету поместится человек шесть. Приведите-ка лошадь с телегой из конюшни, она стоит без дела уже неделю. Пошевеливайтесь, пьяные рожи! Или вам надоело держать в руках золотые монеты? Я лежал на спине семь чертовских дней, соскучился по берегу. Кто поедет со мной через Кеймфорд?

Раздался дружный крик, руки взлетали вверх. Какой-то парень стал напевать, размахивая над головой пустой бутылкой, переваливаясь с пяток на носки, пока не свалился лицом в лужу и так остался лежать там. Жестянщик пнул его ногой, реакции не последовало; он схватил вожжи и погнал лошадь в гору, издавая ругательства, то и дело опуская кнут на спину животного. Колеса проехали по парню в канаве, тот задрыгал ногами, как раненый заяц, зашевелился, вопя от ужаса и боли, потом затих.

Оставшиеся побежали за каретой, выбивая дробь башмаками по мокрой дороге. Джоз Мерлин возвышался рядом с племянницей, смотря на нее сверху вниз, пьяно улыбаясь; затем рывком поднял ее на руки и потащил к карете. Жестянщик притормозил. Швырнув ее на сиденье, он крикнул жестянщику, приказав гнать галопом в гору.

Его приказ был услышан бежавшими, некоторые вскочили на подножки и уставились в окно, часть взобралась на сиденье рядом с кучером. Они дубасили лошадь палками и камнями. Бедное животное дрожало, обливалось потом от испуга, летело в гору галопом, таща за собой кучу потерявших рассудок бродяг.

Окна таверны «Ямайка» были ярко освещены, двери распахнуты, ставни открыты, дом жил полной жизнью. Хозяин закрыл рот Мэри рукой и прижал к стенке кареты.

— Так ты хочешь донести на меня?! Ты хочешь выдать меня властям, чтобы дядю Джоза вздернули, как кошку? Ну, что ж, я дам тебе такую возможность. Ты будешь стоять на берегу, ждать прилива. Ты ведь знаешь, что это значит, не так ли? Ты понимаешь, куда я везу тебя?

Она смотрела с ужасом в его дикие глаза. Лицо ее побледнело, как у покойника. Она пыталась урезонить дядю, но его ладонь зажимала ей рот.

— Тебе кажется, что ты меня не боишься? Твои глазки смеются надо мной, ага? Да, я пьян, пьян, как король, пусть земля разверзнется, мне все равно. Сегодня мы повеселимся на славу, все, кто здесь есть, может быть, в последний раз. И ты будешь с нами, Мэри Йеллан, мы тебе покажем кое-что.

Он что-то прокричал своей свите. Лошадь испуганно заржала. Огни таверны «Ямайка» исчезли в темноте.

Глава 11.

До побережья добирались более двух часов. Мэри, вся в синяках, лежала в углу кареты в полной прострации. Харри и двое других забрались в карету и втиснулись на сиденье рядом с Джозом Мерлином, отравляя воздух запахом табака, перегара и немытых тел. Присутствие женщины, обессиленной и испуганной, придавало особую остроту их пьяному веселью. Сначала они болтали, рассчитывая произвести на нее впечатление, потом стали заигрывать и напевать непристойные песенки, особенно старался Харри. Мэри эти рожи были особенно невыносимы, но, похоже, именно это их воодушевляло. Они не сводили глаз с ее лица, надеясь увидеть смущение или гримасу омерзения, но Мэри то ли в самом деле не реагировала, то ли делала вид, что ей все безразлично. Голоса их доносились до ее сознания все глуше и отдаленней, локоть Джоза врезался ей в бок, вызывая нестерпимую боль, в голове шумело, глаза застилало туманом; осклабившиеся физиономии троились, становились целым морем оскаленных ртов, как в кошмарном сне. Хотелось спать, забыться, не видеть и не чувствовать ничего.

Когда бандиты убедились, что она не реагирует на их выходки и силы покидают девушку, они потеряли к ней интерес; Джоз Мерлин вынул из кармана колоду карт, и вся компания тут же переключилась на новое занятие, повернувшись к Мэри спиной. Узница забилась еще глубже в угол — подальше от смердящих тел; закрыв глаза, она погрузилась в полузабытье, ощущая лишь покачивание коляски, боль во всем теле и отдаленные гул голосов, но ощущения тоже уплывали, уже не принадлежали ей; вскоре темнота окутала ее плотным покровом, время перестало существовать.

В сознание ее вернул повеявший из открытой двери холодный ветер, она поняла, что карета больше не движется; девушка находилась в коляске одна, все ушли, забрав фонари с собой. Боль становилась невыносимой, тело закоченело, плечи свело от холода, верх платья не высох и сдавливал тело ледяное коркой. Выглянув наружу, она увидела, что дождь прекратился, но ветер не стихал и колючая изморозь била в стекла. Карета была спрятана в расщелине на высокой части берега, лошадь распрягли, она бродила поблизости. Углубление обрывом спускалось вниз, было темно, как в пещере. Звезды спрятались за тучами, ветер здесь не бушевал свирепо, как на болотах, а налетал озорными порывами, принося с собой сырой туман.

Мэри хотела выйти из кареты, но дверца оказалась запертой. Просунув руку в окно, она потрогала отвесный берег — песок и стебли напитавшейся влагой травы. Напрягая слух и зрение, девушка пыталась уловить хоть какие-то звуки, разглядеть местность. С порывом ветра до нее донесся плеск волн, звук знакомый и любимый, но впервые в жизни не желанный, а предвещающий беду. Значит, лощина вела к морю. Высокий берег производил обманчивое впечатление приюта и укрытия, болота этой иллюзии не создавали; но и здесь надежда оказывалась иллюзорной, уносимой грозными звуками штормовых волн. Когда море разбивается о скалистый берег, покой и тишина уже не грезятся — о них забываешь. Вот и сейчас волна откатывается на миг, затем с новой силой налетает на скалы, вздымая землю и унося за собой камни, наполняя воздух ревом и скрежетом. Мэри со страхом представила своего дядю и его подручных внизу в ожидании прилива. Они притаились, до нее не доносилось ни малейшего звука; сейчас, пожалуй, она была бы не против, чтобы кто-то находился поблизости, даже эти негодяи. Ей было жутко, в этой абсолютной тишине, заполняемой лишь ударами волн, ощущалось что-то зловещее. Дело, на которое они шли, их протрезвило, грязные сильные руки скучали по привычной работе.

Теперь, когда сознание вернулось, первая усталость прошла. Мэри поняла, что она не сможет пассивно наблюдать, как они исполняют свой черный замысел, — нужно было что-то делать. Как вылезти из кареты? Окно слишком мало, но можно попробовать: игра стоила свеч.

Что бы ни произошло сегодня, они не посчитаются с ней, свидетели им не нужны: ее, наверняка, убьют. Спрятаться от них невозможно, они знают берег, как свои пять пальцев, далеко она не уйдет, они растерзают ее, словно стая охотничьих псов. Мэри извивалась в проеме окна, но не могла протиснуть плечи, от холода они стали малоподвижными. Цепляясь за мокрую скользкую крышу кареты, девушка тянулась изо всех сил, царапая тело о раму проема, наконец, когда она чуть не падала в обморок от напряжения, ей удалось протиснуться, и она свалилась, ударившись о землю спиной.

Мэри не ушиблась, но испугалась и почувствовала, что кожа на боку расцарапана сильно — появились пятна крови на платье. Она собралась с духом и стала карабкаться по отвесному склону ущелья, не отдавая себе отчета в том, что она делает — у нее не было никакого плана, хотелось только успеть убежать как можно дальше от берега. Мэри не сомневалась, что банда спустилась к морю; увидев перед собой тропинку, беглянка решила подняться по ней к вершине скалы, там, возможно, она сможет лучше сориентироваться. Где-то должна быть дорога — доехала же сюда карета; а вдоль дороги могут встретиться дома, ее кто-то согласится приютить, она поднимет всю округу, если удастся заставить себя выслушать.

Она наощупь пробиралась по ущелью, спотыкаясь о камни, падая, но поднималась и вновь упорно шла вперед. Волосы закрывали глаза, лезли в рот — девушка не обращала на это внимание. Завернув за выступ, Мэри перевела дух и откинула с лица волосы, пытаясь уложить их в узел. Видимо, поэтому она не заметила, что рядом с ней сидит, скорчившись, человек, пристально вглядываясь в полосу узкой тропинки перед собой. Мэри наткнулась на него, ударилась об его голову, на секунду перехватило дыхание, от испуга он перевернулся, и они вместе упали на землю. Человек громко закричал от страха, начал дубасить ее кулаками.

Девушка пыталась вырваться, откатиться подальше, ногтями царапала ему лицо, но он был сильным; повалив ее на бок, он вцепился ей в волосы и стал вырывать их с корнями. Боль пронзила ее, она перестала двигаться. Человек наклонился над ней, вглядываясь в лицо. Мэри увидела гнилые зубы, почувствовала тяжелый неприятный запах. Она узнала Харри, жестянщика.

Мэри не шевелилась. «Пусть он сделает первое движение», — думала она, проклиная себя за оплошность. Ей, как малому ребенку, не пришла в голову мысль, что они выставят дозор. Харри ждал, что она будет отбиваться, кричать, но, не дождавшись, ослабил тиски и, гнусно улыбаясь, кивнул в сторону берега:

— Не ожидала встретить меня здесь, да? Думала, что я с ними внизу готовлю удочки к рыбной ловле? Красавица проснулась и решила прогуляться? Ну, раз уж пришла — добро пожаловать. — Он ухмыльнулся и коснулся ее щеки черным заскорузлым ногтем. — Здесь в яме холодно и сыро, но они еще долго будут ждать. Я вижу, что ты не ладишь с Джозом, ты не очень-то любезно с ним разговаривала. Он не имеет права держать тебя в «Ямайке» взаперти, как птичку в клетке, не разрешать тебе наряжаться. Ручаюсь, что он тебе и брошки ни разу не купил, не так ли? Не переживай. Я одену тебя в кружево, куплю браслеты и шелковые платья. Ну, давай посмотрим, как у нас это получится?..

Он подмигнул ей, приглашая к покорности. Мэри чувствовала, что рука его стала прижимать ее к земле. Она отодвинулась резко, уперлась кулаком ему в подбородок, не давая раскрыть рот, прикушенный язык торчал у Харриса меж зубов. Он завизжал, как кролик, она снова ударила его; на сей раз он схватил ее обеими руками, вся видимость галантности исчезла, лицо побелело, сила удесятерилась. Он боролся за обладание ею, она это видела и понимала, что не справится с ним. Вдруг она нарочно прекратила борьбу, обмякла, притворившись, что собирается уступить. Он зарычал от восторга, ослабил тяжесть своего тела и немного отодвинулся, готовясь к финальному натиску. Мэри именно это было нужно, она со всей силы ударила его коленом и запустила ногти ему в глаза. Он согнулся и завыл, катаясь по земле от боли, она выбралась из-под него, вскочила на ноги, еще несколько раз ударила его ногой в живот, хотела найти камень, но не нашла, набрала полные горсти песка и швырнула в глаза, ослепив его на время, и пустилась бежать по тропинке, как очумевшая, вытянув руки в темноте, натыкаясь на неровности, спотыкаясь и падая. Вскоре Харри стал догонять ее. Мэри охватила паника, она полезла вверх по отвесному берегу сбоку от тропинки, скользя по мокрому склону, пока не добралась до самого верха на одном дыхании, гонимая безумным страхом. Там она ползла, рыдая, в проеме между зарослями колючего кустарника, росшего вдоль берега. Руки и лицо были расцарапаны до крови, но она снова поднялась на ноги и бежала вдоль скал, дальше от тропинки, через бугры и заросли травы, не разбирая дороги, с одной целью — убежать подальше от кошмара по имени Харри-жестянщик.

Туман опустился низко и скрыл конец зарослей, куда она бежала. Мэри остановилась: она знала, как опасны морские туманы — можно запросто сбиться с дороги и вернуться туда, откуда только что с таким трудом уволокла ноги. Девушка снова опустилась на четвереньки и поползла наощупь, нашаривая узкую песчаную ленточку, которая вела в сторону от тропинки. Продвигаясь медленно, она все-таки чувствовала, что расстояние между нею и жестянщиком увеличивается. Сейчас только это имело значение: она не могла сказать себе, который час — три или четыре, — но до рассвета еще далеко. Это она понимала.

Снова заморосил дождь, казалось, что морс окружило ее, оно наступало, звуки его неслись отовсюду, четкие, громкие, ударами молота стучали в голове. Мэри подумала, что ветер был плохим проводником. Она старалась, чтобы он дул ей в спину, считая, что он приведет ее на восток, но беглянка плохо знала берег, и, возможно, шла совсем не к востоку, а прямо к морю, судя по звукам. Волнорезы, хотя в тумане они были и не видны, судя по всему, находились где-то рядом, совсем на одном уровне с берегом. Это значило, что скалы круто спускались вниз, и карета находится всего в нескольких ярдах от воды. Она не слышала разбивавшихся о волнорезы волн, потому что стены ущелья поглощали звук. К радости девушки туман впереди начал рассеиваться, стал виден кусок неба. Она еще проползла вперед. Дорожка становилась теперь шире, ветер снова дул навстречу. Мэри перестала ползти, она стояла на коленях на небольшом песчаном пятачке, вокруг валялись сучья, водоросли и щепки, по обе стороны берег отлого спускался к морю, открывшемуся прямо перед ней в каких-нибудь пятидесяти ярдах.

Когда глаза привыкли к темноте, Мэри смогла различить тех, кто приник к скалам у берега: маленькую группу людей, плотно стоявших, прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то избавиться от холода. Они молча вглядывались в темноту. Сама неподвижность этих фигур, еще недавно бесновавшихся на дороге, таила большую угрозу; и то, как они приросли к скале, стараясь слиться с ней, стать невидимками, было зрелище страшное, чреватое опасностью.

Если бы они кричали и пели, двигались, стуча тяжелыми башмаками, девушка не испытывала бы такого страха. Это было естественно для этих людей, этого следовало ожидать от них. Но их молчание было зловещим, оно убеждало, что наступает решительный момент в событиях этой ночи. Между Мэри и открытой частью берега был только выступ скалы, дальше девушка не стала спускаться, боясь, что ее заметят. Она доползла до скалы и легла плашмя на камни, спрятавшись за выступом; впереди, когда она поворачивала голову, виднелась фигура ее дядюшки и его ватаги, повернувшихся к ней спиной.

Она лежала тихо; они не двигались, не было посторонних звуков, только рокот волн, наплывавших на берег, откатывавших и снова наплывавших; полоса волнорезов белела в темноте.

Туман медленно поднимался, открывая вид на узкую полоску залива. Очертания скал становились рельефнее и внушительнее. Море казалось бесконечным и необозримым. Справа, вдалеке, где высокие скалы вдавались в залив, Мэри заметила слабый мерцающий свет. Сначала она приняла его за звезду, но свет звезды должен быть белым и неподвижным, а этот раскачивался на ветру, установленный на отвесной скале. Она напряженно наблюдала за огоньком, он снова метнулся в сторону, как кошачий глаз в темноте. Он плясал вверх и вниз, словно его зажег сам ветер и теперь носил за собой живое пламя, которое нельзя задуть. Группа у скалы не обращала на него внимания, их взгляды были устремлены на море.

Вдруг Мэри поняла, почему они не замечали сигнального огня, и этот мигающий глазок из обещания спасения для ищущего причала судна превращался в предвестника гибели. Это был ложный огонь. Ее дядя и его шайка специально укрепили его в опасном месте, чтобы заманить корабль в ловушку. В воображении девушки маленький огонек все разрастался, лучи, казалось, исходят из самой скалы, он даже изменил цвет и из белого стал желтым, как гнойная язва. Кто-то дежурил у огня, наблюдая, чтобы он не погас. Время от времени темная фигура возникала перед ним, на мгновение закрывая собою свет, после чего он снова ярко загорался. Потом фигура начала спускаться со скалы на берег; кто бы он ни был, но он явно спешил и не соблюдал осторожности, земля и камни летели из-под его ног вниз. Звук испугал людей на берегу, и впервые за все время они переключили внимание с моря на спускавшегося со скалы компаньона. Мэри видела, как он что-то кричал, сложив руки в виде рупора, но ветер уносил слова, она их не могла расслышать. На берегу его, видимо, услыхали, судя по охватившему их волнению, некоторые даже отделились от группы и бросились ему навстречу. Он снова что-то прокричал и указал рукой на морс, они побежали к волнорезам, забыв об осторожности, их топот гулко раздавался в темноте, бегущие старались перекричать друг друга. Тут один из них — это был ее дядя, она узнала его по массивной фигуре и прыгающей походке — поднял руку, требуя молчания, они все замерли, был слышен только плеск волн у их ног; они стояли вдоль берега неплотным рядом, их черные фигуры на фоне светлого песка выступали отчетливо.

Мэри смотрела в ту же сторону. Вскоре из темноты и тумана показался слабый луч света в ответ на тот, что горел на скале. Новый свет не мерцал и не раскачивался, подобно первому, он то нырял в глубину ночи, как путник, уставший от своей ноши, потом снова взвивался, будто поднятый победоносной рукой, одолевшей, наконец, непроницаемый заслон. Новый сигнал приближался к первому, словно невидимая сила притягивала их; скоро они сойдутся и будут светить, как два белых глаза в темноте. Люди внизу не двигались, ожидая, чтобы огни сблизились до нужного расстояния.

Второй свет снова нырнул, стали видны очертания корабля, черные мачты возвышались над массивным корпусом, белая пена дыбилась внизу. На мачте вновь зажегся сигнал, он сближался с тем, что мигал на берегу, гоня судно прямо на скалу; оно летело весело вперед, как мотылек на свечу.

Мэри ничего больше не слышала. Она бросилась, что было сил, вниз, на берег, крича на бегу и размахивая руками; ветер дул в ее сторону, отчаянные крики девушки возвращались к ней, словно в насмешку. Кто-то схватил ее за руку, бросил на песок, наступил на нее ногой, посыпались камни и удары. Сильный голос осыпал ее проклятиями, руки девушки скрутили за спиной и связали бычьим шнурком, врезавшимся в кожу.

Ее оставили лежать, связанную и беспомощную, в двадцати ярдах от волнореза, с тряпкой во рту. Она задыхалась, и попытки предупредить об опасности оказывались тщетными. Мэри зарыдала, и ее стоны вскоре слились с воплями ужаса и рыданиями пассажиров. Воздух стонал и наполнялся нечеловеческими криками; летели щепки от разбитого корабля, впиваясь в тело беспомощно лежавшей возмутительницы спокойствия, распростертой, будто распятой, на песке. Стоял невыносимый скрежет от разлетавшихся вдребезги обшивки и снастей. Морс шипело и дыбилось между берегом и кораблем, один волнорез взмыло вверх волной и понесло на корабль. Черная глыба — то, что осталось от судна, — качнулась и тяжко повалилась на бок, как гигантская черепаха, по воде плескались обрывки снастей и паруса. За борт все еще отчаянно цеплялись еле различимые точки — люди, которым удалось пока удержаться от падения в воду, они липли к разбитому дереву, как моллюски. Но вот раскололась державшая их часть борта, и все точки одна за другой скатывались в море, их слизывали волны и погружали в пучину безжизненные уже тела.

Мэри начало мутить, она старалась уткнуться в песок, чтобы ничего не видеть и не слышать. Те, что раньше стояли, притаившись у моря, теперь сновали на берегу, хватая вещи, плывущие по волнам, вырывая их друг у друга. Они забегали к волнорезам по пояс в воде, не думая об опасности, хватая мокрые, крутящиеся в водовороте прилива предметы, оглашая воздух визгом и воплями восторга; искаженные лица потеряли вовсе подобие человеческих. Это были звери. Некоторые разделись, чтобы легче было ловить трофеи, откатывавшиеся от волнорезов и летящие на них с бешеной силой. Кто-то разжег костер у подножия скалы, туда сносили добычу для просушки. Огонь отбрасывал страшные тени на берег, где бесновались люди в своей дьявольской страшной работе.

Когда первое мертвое тело вынесло на берег, все набросились на него, обшаривая карманы, сдирая одежду, ломая пальцы, чтобы стянуть кольца; ободранное и обобранное, оно качалось в пене волн.

Как бы они ни справлялись со своей работой раньше, но в этот раз в их действиях не было четкости. Каждый грабил для себя; опьяненные успехом, они рвали, что попадалось под руку, однако, главная добыча досталась Мерлину, остальные подбирали за ним, как собаки подъедают объедки за своим хозяином. Они бегали вокруг него, а он стоял голый в воде, потоки стекали с мокрых волос, его мощная фигура возвышалась над остальными.

Прилив затухал, дно у берега мелело, воздух становился прохладнее. Свет, мерцавший на скале, стал тусклым и едва уловимым. Серое небо на горизонте сливалось с морем, у берега растворялось в опускавшемся тумане. Люди не замечали перемен, занятые жаждой добычи, они все еще находились в бредовом состоянии. Джоз Мерлин первым посмотрел вверх и втянул ноздрями воздух. Поняв, что начинается рассвет, он издал громовой клич, призывая своих людей к тишине, тыча пальцем в свинцовое небо.

Они помедлили, оглядывая останки разбитого корабля, все еще лежавшие у берега. Вдруг, словно по команде, все бросились бежать вверх по отвесному берегу без протеста и колебаний, спасаясь от надвигающегося света дня. Они задержались слишком долго, богатый улов усыпил их бдительность. Заря застала их врасплох, день таил угрозу — просыпались жители окрестных мест, ночь уже не могла оказать преступникам покровительства.

Джоз Мерлин подбежал к Мэри, вытащил тряпку у нее изо рта и рывком поставил на ноги. Поняв, что она не может ни стоять, ни двигаться, он выругался, мрачно озираясь, схватил ослабевшую девушку и, перекинув через плечо, как мешок, побежал к лощине, где стояла спрятанная карета. Голова и руки Мэри вяло болтались у него за спиной, руки хозяина впивались в ее израненное тело. В укрытии собралась вся банда, в панике и спешке они бросали на лошадей свою добычу, лихорадочно и неорганизованно, как попало; отрезвевший от сознания опасности хозяин подгонял их угрозами и ругательствами, но лучше от этого не становилось. Карета застряла и не поддавалась усилиям людей, пытавшихся вытянуть ее из ущелья; эта внезапная измена фортуны вызывала в них еще большую панику и отчаяние. Некоторые, выйдя из оцепенения, бросились бежать врассыпную, думая лишь о своем спасении. Они понимали, что рассвет может их погубить, лучше было справляться с ним в одиночку, прячась по канавам и кустарникам. Один человек вызовет меньше подозрений в этих местах, где все друг друга знают. Случайный бродячий цыган или старьевщик — обычное явление, на него не обратят особого внимания. Дезертиров обсыпали потоками брани, на карету навалились с остервенением, она, наконец, сдвинулась, но, не удержав равновесия, свалилась на бок, колесо разлетелось в щепки. Неудача обратила адское племя в бегство — все бросились к стоявшей поодаль телеге уже и без того перегруженным лошадям. Кто-то, повинуясь приказу хозяина, поджег валявшуюся на боку карету, слушая более голос рассудка — слишком ощутимой была улика, которая могла выдать их всех. У телеги завязалась драка — лошадь не могла увезти всю братию. В дело пошли камни, разбитое стекло летело кому-то в глаза, оставляя пустыми глазницы, кто-то был уже без зубов…

Те, у кого были ружья, оказались в выигрышном положении. Хозяин, стоя спиной к телеге, расправлялся со своими бывшими подручными, которые теперь видели в нем врага, а не вождя. Джоз обрекал их на расправу властей. Прогремел первый выстрел, пуля ударилась о каменный выступ. Улучшив момент, один из мародеров запустил кусок стекла прямо в глаз Джозу Мерлину, но попал в бровь, рассек ее пополам. Джоз выстрелил прямо в живот обидчику, тот скорчился в судорогах, завизжал, как заяц, извиваясь на земле, словно пытаясь уйти в нее и спастись там. Харри-жестянщик, державший сторону Джоза, выстрелил другому в горло, кровь хлестала у него из раны, как из насоса. Остальные бунтовщики пустились бежать, оставив умирающих собратьев на грязной и рыжей от крови земле. Повозка досталась Джозу, он устало привалился к ней, ружье еще дымилось, кровь заливала глаз.

Оставшись вдвоем, Джоз и Харри не теряли времени даром. Все добро они побросали в телегу рядом с Мэри — какие-то мелочи, ненужные и неприбыльные: основная добыча все еще лежала на берегу, омываемая волнами. Они не стали рисковать, работа требовала много рук, вдвоем им было не справиться. Почти рассвело, нельзя было терять ни минуты — это они понимали отлично.

Двое подстреленных лежали невдалеке, были ли они еще живы или нет, выяснять никто не стал; Харри волоком подтащил их к костру; огонь горел весело, карета догорала, торчали только раскаленные в пламени остатки колес. Тела полетели в костер.

Джоз и Харри забрались на телегу и хлестнули лошадь. Мэри лежала в телеге на спине в забытьи.

Утро вставало сырое и серое, низкие тучи проплывали над ними; до пленницы доносились еще звуки с моря, но они становились все тише, словно весь гнев был исчерпан. Море просило покоя. Ветер тоже стих, берег снова погрузился в тишину. Пахло мокрой землей, травой и туманом. Тучи слились, окутав небо сплошным серым покрывалом. На лицо девушки падали капли колючего и холодного декабрьского дождя.

Колеса телеги выбрались на ровную дорогу, покрытую гравием, и катили на север меж зарослями колючего кустарника. Издалека со стороны полей доносился перезвон колоколов, странно звучавший в это хмурое утро.

Мэри вдруг вспомнила. Было Рождество.

Глава 12.

Это квадратное окно было знакомо Мэри: большего размера, чем окно в карете, с выступом внизу и треснутым посредине стеклом; она хорошо его помнила. Но где же она его видела? Ощущение окружающего постепенно возвращалось: дождь больше не падал на лицо, не чувствовалось ветра, не слышалось движения колес. Вероятно, карета стоит в ущелье, значит, ей опять придется пережить все, что она пережила сегодня. Надо начинать все сначала — выбираться из окна, тогда она упадет на землю и больно ушибется; если бежать вверх по узкой тропинке, можно натолкнуться на Харри-жестянщика. На этот раз ей не удастся вырваться — нет сил. Внизу опять стоят бродяги в ожидании прилива. Снова корабль попадет в ловушку и будет гибнуть на боку, как гигантская черепаха. Мэри застонала и заметалась в постели. Краем глаза она заметила выцветшие обои рядом с собой и шляпку ржавого гвоздя, на котором когда-то висел текст из Библии. Она лежала в своей комнате в таверне «Ямайка».

Как ни ненавистна была эта комната, как ни холодно и уныло было в ней, это все же лучше, чем под дождем на ветру или в объятиях Харри-жестянщика. Хорошо, что не слышно моря, что волны никогда не нарушат ее покой. Если бы смерть пришла сейчас, это было бы облегчением, жизнь не обещала ничего хорошего. Мэри не чувствовала сил и желания жить, лежащее на постели тело было чужим. Пережитый страшный шок лишил ее сил, унес радость и молодость. Жгучая жалость к себе захлестнула Мэри, слезы подступали к горлу.

Чье-то лицо склонилось над ней, заставив невольно отпрянуть, попытаться руками оттолкнуть видение — ей почудилось, что перед ней — жестянщик, его гнилые зубы и пухлый рот. Мэри закричала. Но руки ее кто-то нежно гладил мягкими заботливыми пальцами, а глаза, в тревоге смотревшие на нее, были голубыми и тоже покрасневшими от слез.

Тетушка Пейшенс! Мэри прижалась к ней и горько зарыдала, стараясь освободить свою душу от страха и горечи, дав волю переполнявшим ее чувствам. Так они плакали, прижавшись друг к другу, молча признаваясь, наконец, в скрываемом долго горе. Выплакавшись, девушка почувствовала возвращение вконец было потерянных сил. Вместе с ними возвращалось ушедшее, казалось окончательно, мужество.

— Вы знаете, тетя Пейшенс, что произошло?

Тетушка крепко сжала руку Мэри, чтобы племянница не могла отнять ее, глаза женщины молили о пощаде, она и так была наказана, хотя ее вины в происходящем никогда не было.

— Как долго я лежу здесь? — расспрашивала девушка и узнала, что пошел второй день.

Мэри задумалась: два дня — долгий срок, ей казалось, что они только недавно отъехали от берега. За это время многое могло произойти, а она лежит в постели в самом жалком и беспомощном состоянии.

— Надо было меня разбудить, — сказала она раздраженно, оттолкнув ласкавшие ее руки. — Я не ребенок, со мной не надо носиться из-за пары царапин. У меня есть дела поважнее, чем валяться под одеялом, неужели вы не понимаете?

Тетя Пейшенс робко пыталась ее успокоить.

— Ты не могла двигаться, — оправдывалась она. — Ты была вся в ссадинах и кровоподтеках. Я тебя искупала, ты долго не приходила в сознание. Я думала, они тебя изувечили, но, слава Богу, все обошлось, ничего серьезного. Синяки пройдут. Хорошо, что ты долго спала — тебе нужен был отдых.

— Вы знаете, куда меня возили и кто бил меня?

Горькие воспоминания ожесточили Мэри. Она знала, что каждое слово ее равносильно удару хлыста по этому слабому мягкому существу, но не могла остановиться. Теперь пришла очередь тетушки проливать горькие слезы; она всхлипывала, как обиженное дитя. При виде ее подергивающихся тонких губ, погасших голубых глаз, условившихся в ужасе на племянницу, Мэри стало невыносимо стыдно, она замолчала, села в постели, свесив ноги; даже от такого небольшого усилия голова закружилась, застучало в висках.

— Что ты собираешься делать? — нервно забормотала тетушка, стараясь уложить ее снова в постель, но Мэри оттолкнула ее и начала натягивать одежду.

— Я знаю, что делать, — отрезала она.

— Твой дядя внизу. Он не выпустит тебя из дома.

— Я не боюсь его.

— Мэри, умоляю тебя, не выводи его из себя, ради нас с тобой, пожалуйста. Ты ведь видела, на что он способен. С момента возвращения он сидит в кухне, белый от злости. Он страшен в таком состоянии, не выпускает ружья из рук. Все двери в таверне на засовах. Я знаю, что ты видела страшные, непередаваемо страшные сцены… Но, Мэри, неужели ты не понимаешь, что если сейчас ты сойдешь вниз, он снова будет тебя истязать, может даже убить тебя? Я никогда не видела его в таком состоянии. Не могу сказать, что ему стукнет в голову. Не ходи туда, Мэри! Умоляю тебя, хочешь — встану перед тобой на колени.

Она стала опускаться на колени, цепляясь за юбку девушки, хватая и целуя ее руки.

— Тетя Пейшенс, я достаточно перенесла, все терпела ради вас. Но мое терпение кончилось, не могу больше. Может быть, дядя Джоз был раньше лучше, но теперь в нем нет ничего человеческого. Ваши слезы, сколько бы вы их ни лили, не спасут его от правосудия, вы должны это понять. Он — животное, взбесившееся от вина и запаха крови. Нет, он хуже. Там, на берегу, он убивал людей, неужели вы не понимаете?! Он топил их, невинных. До самой смерти я не смогу думать ни о чем больше, пока не рассчитаюсь с ним.

Она уже не говорила, а кричала от гнева, впадая в истерику. Слабость сковывала ее, путались мысли. Вот она снова бежит по большой дороге, зовя на помощь, должен же кто-то помочь!

Мольба тетушки Пейшенс не возымела действия. Момент был упущен. Дверь открылась, там стоял хозяин «Ямайки». Согнув голову, чтобы не удариться о притолоку, он оглядывал женщин исподлобья. Лицо его посерело и обвисло, багровый шрам над глазом резко выделялся на немытой коже, темные круги пролегли под глазами.

— Мне показалось, что я слышу голоса во дворе. Я посмотрел сквозь щель в ставнях из гостиной, но никого не увидел. А вы слышали что-нибудь?

Пейшенс и Мэри молчали. Губы тетушки непроизвольно сложились в виноватую улыбку, никогда не сходившую с ее лица в присутствии мужа. Он сел на кровать и нервно оглядел комнату. Взгляд блуждал от окна к двери, по потолку к стенам и обратно.

— Он придет рано или поздно, не может не прийти, — говорил он как в бреду. — Я сам влез в петлю. Он предупреждал меня, а я смеялся над его осторожностью, не слушал. Я решил вести свою игру. Теперь нас можно считать почти покойниками, всех троих — и тебя, Пейшенс, и Мэри, не говоря уже обо мне. Не верите? Можете не сомневаться, игра окончена. Почему не разбили все бутылки в доме?! Почему не заперли меня, чтобы не пил?! Я бы вас не обидел, волоса бы не тронул на голове. Теперь поздно, конец близок.

Он угрюмо посмотрел на них налитыми кровью глазами, втянув шею в массивные плечи. Они, казалось, не понимали, застыв в ужасе, онемев от нового для них выражения его лица, какого раньше никто не видел.

— Что вы имеете в виду? — наконец, спросила Мэри. — Кто вас предупреждал? Кто должен прийти сюда?

Он замотал головой и закрыл рот рукой, боясь, что сболтнет лишнее.

— Нет, сейчас не скажу, я пока не пьян, Мэри Йеллан, — слова произносились медленно, врастяжку. — Мои секреты — это мои секреты. Но одно могу тебе сказать: тебе тоже конец, ты тоже замешана, как Пейшенс. У нас теперь одни и те же враги. С одной стороны, против нас закон, с другой…

Он замолчал, лисье выражение промелькнуло во взгляде, обращенном к Мэри.

— Тебе, конечно, очень хочется узнать, не так ли? — продолжал он после паузы. — Тебе не терпится сбежать снова и предать меня. Меня повесят, тебе только этого и надо. Ну, что ж, я не виню тебя. Я тебе причинил достаточно горя, чтобы хватило до конца жизни. Но я и спас тебя, не так ли? Ты представляешь, что бы они с тобой сделали, если бы не я? — он мерзко засмеялся и сплюнул на пол, став снова самим собой. — Ты должна зачесть мне эту услугу. Кроме меня, никто тебя пальцем не тронул. Да и я был не так уж груб — не изувечил твою физиономию. Синяки ведь проходят, не так ли?

Это «не так ли» начинало ее бесить, но дядюшка Джоз продолжал:

— Ты не можешь не понимать, если бы я захотел, я тебя имел бы в твою первую ночь здесь, в «Ямайке». Что бы ты против меня сделала, козявка ничтожная? Но ты все же женщина, и я заставил бы тебя ползать на коленях у моих ног, как твою тетку Пейшенс. Я сломил бы тебя и превратил в такую же жалкую дуру, как она. А теперь давайте выйдем отсюда, здесь сыро и воняет гнилью.

Он поднялся, шатаясь, потянув Мэри за собой в коридор. Когда они подошли к площадке лестницы, он придавил ее к стене, прямо под свечей, так что свет падал на ее избитое, израненное лицо. Взяв девушку за подбородок, мягко провел пальцами по ранам. Ужас и отвращение охватили ее; его пальцы напомнили о том, что она потеряла, от Чего сама отказалась. Когда он наклонился над ней, не обращая внимания на стоявшую рядом жену, и прижался губами к ее губам, сходство с Джемом стало полным. Она задрожала и закрыла глаза. Джоз загасил свечу и стал спускаться вниз, женщины следовали за ним молча, их шаги гулко раздавались в пустом коридоре.

Он провел их в кухню; даже там двери и окна были наглухо заперты. На столе горели две свечи. Усевшись верхом на стул, Джоз достал трубку и закурил.

— Надо придумать план борьбы, — сказал он. — Мы сидим здесь взаперти уже два дня, как крысы в капкане, ожидая, пока нас схватят. С меня достаточно, такие игры не по мне. Если уж не избежать драки, то нужно бороться открыто, видит Бог.

Попыхивая трубкой, он задумчиво уставился на плиты каменного пола под ногами.

— Харри достаточно предан, но если ему будет выгодно, он заложит всех нас. Остальные сейчас разбрелись по округе, поджав хвосты, проклятая свора дворняжек. Они отколятся наверняка: струсили. Я тоже струсил, вы это видите. Теперь я трезв и понимаю, какую кашу заварил. Хорошо, если удастся выпутаться и сохранить шею. Можешь улыбаться, Мэри, твоему белому личику это очень идет, но тебе грозит то же, что и нам с Пейшенс. Повторяю: ты по уши увязла. Почему ты меня не заперла тогда? Зачем позволила мне напиться?

Жена подошла к нему ближе, робко дотронулась до одежды, нервно облизала губы, как бы спрашивая разрешения говорить.

— Ну, что тебе? — рявкнул он озлобленно.

— Почему бы нам не уехать, пока не поздно? — зашептала она. — Телега готова, мы будем в Лонсестоне и переправимся в Девон за несколько часов. Можно ехать ночью, можно уехать на восток.

— Безмозглая идиотка! — заорал Джоз. — Неужели до тебя не доходит, что меня все знают, а по дорогам ездят люди?! От меня шарахаются, как от самого дьявола! Только и ждут, как бы свалить на мою голову все преступления в Корнуолле и вздернуть на виселицу. Уже все знают, что случилось на побережье в Рождество, а если увидят, что мы улепетываем, это будет лучшим доказательством. Бог свидетель, я сам думал о том же! Мы хорошо будем выглядеть, восседая на своих мешках, как фермеры в базарный день, помахивая прохожим ручкой на центральной площади в Лонсестоне! Все будут указывать на нас пальцем и потешаться на наш счет. Нет, у нас только один выход, один из тысячи: притаиться и ждать. Если мы будем вести себя, как ни в чем не бывало, они почешут затылки, но ничего не смогут доказать. Запомните: им нужны доказательства, проклятые улики, без них они не могут пальцем нас тронуть. И если не найдется предателя, доказательств они не получат. Да, конечно, посудина еще валяется там на боку, и добро свалено на берегу. Но кто его туда притащил, они не знают. Два обгоревших скелета в костре. «Ах, ах, что это?! — они запричитают, как козлы. — Была драка, жгли костер…» Но кто дрался? Кто кого жег? Где доказательства? Ответьте мне. Я встречал Рождество дома, как добропорядочный семьянин, забавлял племянницу, чтобы она не скучала.

Он надул щеки и подмигнул.

— Вы упустили одну вещь, дядя, — сказала Мэри.

— Нет, дорогая, я ничего не забыл. Ты имеешь в виду кучера? Думаешь, мы оставили тело лежать у дороги в канаве? Тебя может шокировать мое признание, но покойник ехал с нами всю дорогу, и теперь он покоится на глубине десяти футов, если я не ошибаюсь. Конечно, его хватятся, я готов к этому. Но они никогда не найдут ни его — камешек на глотке хорошо пригонит тело к гальке на дне, — ни кареты. Так что остальное не страшно. Может, ему надоела жена и он сбежал в Пензанс. Пусть его там поищут. Ну, я вижу, мы все пришли в себя. Расскажи, Мэри, что ты делала в карете, где ты была в канун Рождества? Если не расскажешь сама, я найду способ заставить тебя вспомнить, ты меня знаешь.

Мэри посмотрела на тетю, ища у нее поддержки, но та дрожала, как испуганный пес, не сводила глаз с лица мужа. Мэри лихорадочно соображала. Солгать было нетрудно. Нужно было выиграть время, если уж она решила выпутаться из этой истории живой и спасти тетю Пейшенс. Нужно было что-то придумать, дать ему возможность окончательно влезть в петлю и затянуть ее на собственной шее. Надо было сделать так, чтобы его исповедь обернулась против него самого. Оставалась одна надежда, она была близко, всего в пяти милях ходьбы, в деревне Алтарнэн, где ждали ее сигнала.

— Я расскажу вам, что я делала в этот день, мне все равно, поверите вы мне или нет, — сказала она. — Мне совершенно безразлично, что вы обо мне думаете. Я ходила в Лонсестон в канун Рождества на ярмарку. К восьми вечера, когда пошел дождь, я уже так устала, что не могла идти, пришлось нанять карету и попросить отвезти меня в Бодмин. Если бы я назвала таверну, упомянула слово «Ямайка», кучер отказался бы меня взять. Вот и все. Больше мне нечего говорить.

— Ты была одна в Лонсестоне?

— Конечно, одна.

— И ты ни с кем не разговаривала?

— Купила платок в палатке.

Джоз Мерлин сплюнул на пол.

— Ладно, — сказал он. — Из тебя все равно ничего другого не вытянешь. Твоя взяла на этот раз, потому что я не могу доказать, что ты лжешь. В твоем возрасте не много найдется девиц, которые провели бы праздник в одиночестве, это уж я точно знаю. Тем более поехать домой без провожатого. Если ты говоришь правду, то наше положение не так безнадежно. Они не догадаются искать возницу в этих местах. Черт побери, я чувствую, что нужно выпить.

Он вальяжно развалился на широком стуле и затянулся.

— Ты еще будешь разъезжать в собственной карете, Пейшенс, и носить шляпу с перьями и бархатные накидки. Я пока держусь в седле. Я отправлю эту свору на тот свет, прямо к чертям в пекло. Дай только срок, мы начнем сначала, заживем припеваючи. Я брошу пить и буду ходить в церковь по воскресеньям. А ты, Мэри, станешь кормить меня из ложечки, когда я состарюсь.

Он засмеялся, откинув назад голову, но резко оборвал смех, захлопнув рот, как ловушку, и, с грохотом отодвинув стул, встал посреди кухни. С побелевшим лицом он прислушался, подняв палец в знак опасности.

— Слушайте, — прошептал он хрипло, — слушайте.

Женщины посмотрели, куда вперился глазами хозяин. Сквозь ставню со двора пробивался тусклый свет. Что-то скребло по кухонному окну, тихо, мягко, еле слышно. Похоже было, что ветка обломалась и шуршит по крыльцу, по окну, свисая с дерева и качаясь от ветра. Но дерева не было около таверны. Легкое постукивание — «тук… тук» — продолжалось, пальцы едва касались окна.

В кухне наступила гробовая тишина, слышно было только дыхание тети Пейшенс. Женщина так испугалась, что тянула через стол руку, чтобы Мэри ее успокоила. Мэри наблюдала за хозяином. Он стоял не шевелясь, его громадная тень падала на потолок, черная борода спуталась, губы посинели. Согнувшись, как зверь перед прыжком, он на цыпочках прокрался к месту, где хранилось его ружье, взвел курок и вернулся к окну.

Мэри с трудом дышала, в горле пересохло; хотя она не знала, кто стоит там, за окном — друг или враг. Было ясно, что страх — вещь заразительная, сердце готово было выскочить, так сильно оно стучало, когда она заметила капли пота на дядином лице. Невольно рука потянулась к губам, не давая крику вырваться наружу.

С минуту Джоз стоял у закрытого окна, выжидая, затем распахнул ставню, в комнату проник тусклый свет пасмурного декабрьского вечера. За окном стоял человек, прижав к стеклу бледное недоброе лицо, обнажив в ухмылке нездоровые зубы.

Это был Харри-жестянщик. Джоз Мерлин выругался и распахнул окно.

— Черт бы тебя побрал, — заорал он, — заходи сюда, что ты там стоишь? Хочешь схлопотать пулю в живот, проклятый дурак?! Заставил держать тебя под прицелом больше пяти минут! Отопри дверь, Мэри, что ты вцепилась в стену, как призрак. И без твоей кислой мины хватает волнений.

Подобно любому мужчине, пережившему минуты панического страха при свидетелях, он пытался теперь свалить вину за свою слабость на другого, чтобы вернуть самообладание. Мэри не спеша направилась к дверям. В памяти возникло пережитое, их яростная борьба на тропинке у скалы. Реакция не замедлила сказаться. Она не могла смотреть на этого подонка без отвращения, тошнота подступала к горлу. Открыв дверь, девушка спряталась за нее, когда Харри прошел в кухню, затем подошла к печи и стала механически ворошить торф, стоя спиной к собравшимся.

— Ну, какие вопросы? Что принес нового? — обратился хозяин к вошедшему.

Жестянщик чмокнул губами и ткнул большим пальцем через плечо.

— Вся округа переполошилась, — сказал он. — Все только об этом и судачат, от Тамара до Сент Айвза, весь Корнуолл гудит. Я был в Бодмине днем, город бурлит, все требуют крови и правосудия. Прошлую ночь я провел в Кеймфорте, там все мужики кипят от негодования, потрясают кулаками и подбивают соседей к мести. У этой бури может быть только один конец. Тебе, Джоз, он известен лучше других.

Харри сделал характерный жест рукой.

— Надо бежать — это единственный шанс. Дороги опасны, Бодмин и Лонсестон вдвойне. Я буду уходить через болота, проберусь в Девон выше Ганнислейка; это окольный путь, я знаю, но, когда нужно спасать шкуру… Есть у вас хлеб в доме, миссис? Я не ел со вчерашнего дня.

Вопрос относился к жене хозяина, но смотрел он на Мэри. Пейшенс достала из буфета хлеб и сыр, рот ее нервно подергивался, движения были неуклюжи, ей было совсем не до угощений. Накрывая на стол, она умоляюще смотрела на мужа.

— Ты слышишь, что он говорит? — молила она. — Оставаться здесь просто безумие, надо сейчас же уходить, потом будет поздно, слишком поздно. Ты ведь знаешь, как к тебе относятся. Тебя не пощадят. Тебя убьют, растерзают без суда. Богом молю, послушайся его, Джоз. Ты ведь знаешь, о себе я не думаю, только о тебе…

— Заткнись, дура, — завопил Мерлин. — Мне твой совет никогда не был нужен, тем более сейчас. Мою судьбу я встречу сам, можешь не скулить здесь, как мокрая сука. Значит, Харри, и ты меня покидаешь, играешь на руку этой своре. Бежишь, поджав хвост, только потому, что какие-то канцелярские крысы изображают из себя святош и взывают к Иисусу о твоей крови! Разве у них есть доказательства против нас? Ну, говори! Или печенки твои слабы, или совесть заговорила? Только покажи, где она у тебя? Не в заднице ли?

— К черту совесть, Джоз, сейчас во мне говорит голос разума. В этой части страны нам вредно жить, я поищу место получше. Что до доказательств, то мы последние месяцы не очень-то осторожничали. Доказательства найдутся. Я был тебе верен, ты знаешь. И сегодня пришел, рискуя головой, чтобы предупредить тебя. Я не держу зла, но должен сказать, Джоз, что мы погорели из-за твоей чертовой глупости. Или я не прав? Ты нас напоил до бесчувствия, сам напился — и повел нас на глупейшее предприятие, которое мы не планировали. У нас был один шанс на успех из миллиона, и он не сработал — все вышло, как должно было выйти, потому что мы были пьяны в стельку, — побросали всю добычу на берегу. Кто виноват? Ты, конечно!

Он стукнул кулаком по столу, издевательская ухмылка застыла на его желтой физиономии. Глаза устремились на хозяина.

Джоз Мерлин молча ждал, пока жестянщик кончит говорить. Потом низким грудным голосом, таящим угрозу, сказал:

— Значит, ты меня обвиняешь, Харри? Ты такой же, как все они. Извиваешься, как змея, чуя, что удача отвернулась. Ты немало нажился на мне, не так ли? И золотишко появилось, оно у тебя сроду не водилось. Жил, как принц, не гнил в шахте — там твое настоящее место. Если бы нам удалось смыться до рассвета, как было сотни раз до этого, ты бы подлизывался ко мне, чтобы плотнее набить карманы, скажешь, не так? Ты бы служил мне, как остальная свора, называл бы Всемогущим богом, выцыганивал свою долю добычи, лизал мне ноги, распростершись в пыли. Беги, если хочешь, беги через Тамар, поджав хвост, и будь проклят! Я и один справлюсь.

Харри хмыкнул и пожал плечами.

— Разве нельзя поговорить без оскорблений? Я ведь не иду против тебя, я все еще на твоей стороне. Мы все были пьяны, я знаю, давай не будем об этом вспоминать: что с возу упало, то пропало. Наши все разбежались, нам теперь нечего на них рассчитывать. Они так напуганы, что не скоро появятся. Остаемся мы с тобой, Джоз. Мы крепко повязаны, наша доля в деле больше, чем у других, и чем теснее мы будем держаться и помогать друг другу, тем лучше для нас обоих. Вот почему я пришел сюда, надо обговорить все и выяснить наше положение.

Он снова хмыкнул, обнажив десны, и стал отбивать дробь на столе черными заскорузлыми пальцами.

Хозяин наблюдал за ним неодобрительно и вновь потянулся к трубке.

— Так чего ты все же добиваешься, Харри? — спросил он, набивая трубку.

Жестянщик причмокнул и осклабился.

— Ничего не добиваюсь. Хочу, чтобы нам обоим было легче выйти живыми из этой передряги. Надо кончать, это ясно, если не хотим попасть в петлю. Но, Джоз, я не собираюсь завязывать с пустыми руками. У тебя в кладовке припрятано кое-что, мы ведь привезли часть с побережья. Это принадлежит всем нам, кто работал в ту ночь. Но из всех остались только мы с тобой. Я не хочу сказать, что там большие ценности, так, мелочь, но это может помочь нам добраться до Девона, ты ведь не станешь отрицать?

Хозяин пустил облако дыма ему в лицо.

— Ах, вот оно что! А я-то думал, что ты явился в «Ямайку» полюбоваться моей улыбочкой. Я думал, что ты действительно хочешь мне помочь.

Жестянщик снова осклабился и заерзал на стуле.

— Брось, Джоз, мы ведь друзья, можем говорить откровенно. Добыча у тебя. Один ее не погрузит. Женщины не в счет. Давай поделимся по-братски и кончим с этим.

Хозяин размышлял, попыхивая трубкой.

— Ты полон идей, Харри. Они бренчат в тебе, как фальшивые побрякушки на бабах, друг мой. А что, если в кладовке ничего нет? Что, если я уже все спустил? Я был здесь целых два дня, а кареты едут мимо. Это ли не соблазн?!

Харри прикусил губу, лицо его вытянулось.

— Не понимаю шутки, приятель. Не хочешь ли ты сказать, что ведешь двойную игру в своей таверне? Тебе это будет невыгодно, Джоз Мерлин, если так. Мне всегда казалось подозрительным твое слишком долгое молчание. Это случалось, когда приезжали фургоны. Действительно, иногда творились непонятные вещи. Тебе слишком уж гладко сходили делишки, месяц за месяцем, слишком уж ты хорошо все обтяпывал чужими руками за грошовую плату, которую выделял нам, а мы рисковали шкурой, нам полагалась главная выручка. Мы никогда не задавали тебе лишних вопросов, припомни. И не требовали лишнего. Признайся, Джоз, кто стоит за твоей спиной?

Джоз Мерлин обрушился на него, как ураган. Ударом кулака в челюсть сбил его на пол, тот полетел головой на каменный пол, стул обрушился на него сверху. Хозяин тяжело дышал. Тетя Пейшенс испуганно прижалась к племяннице, взглядом моля ее что-то предпринять. Мэри не сводила глаз с дяди, она не понимала, чем вызвана такая реакция.

Джоз взял ружье и, держа его дулом вниз, пнул Харри ногой.

— Теперь побеседуем о деле, ты и я, — сказал он, привалившись спиной к стене, в то время, как Харри корчился на полу у его ног.

— В этой игре главный — я, и всегда был, — продолжал он врастяжку. — С самого начала, три года назад, я распоряжался один, когда мы еще чистили маленькие грузовые баржи и сбывали товар в Падстоу. Тогда мы были на седьмом небе, если удавалось выручить несколько пенсов. Я поставил дело на широкую ногу, мы контролируем побережье от Хартлэнда до Хейла. Это мне приказывает кто-то?! Я хотел бы посмотреть на того, кто осмелится мне приказывать. Клянусь Богом, мне это было бы любопытно. Теперь все кончено, кончено. Мы сделали свое дело, надо сматывать удочки. Игра окончена для всех нас Сегодня ты пришел не для того, чтобы предупредить меня, ты явился, чтобы поживиться в последний раз. Ты увидел, что таверна наглухо заперта и задрожал от радости: не ожидал застать меня здесь, потому и скребся в окно, которое легче взломать. Думал, здесь остались только женщины. Тебе не составило бы большого труда запугать их, схватив ружье со стены, ты ведь знал, Харри, где у меня висит ружье, не так ли? И тогда — к черту хозяина таверны «Ямайка»! Ах ты, старая крыса! Думаешь, я не прочел сразу на твоей роже, зачем ты явился?

Жестянщик облизал пересохшие губы, настороженно уставился на Мэри, видимо, гадая, примет ли она участие в расправе, и напряженно ожидая, что еще скажет Джоз Мерлин.

— Хорошо, — продолжал Джоз. — Согласен заключить сделку с тобой, Харри. Я обдумал твое предложение и решил его принять, мой преданный друг. С твоей помощью мы отправимся в Девон. В доме, действительно, есть кое-что, мы погрузим это с тобой на телегу, одному мне не справиться. Завтра воскресенье, день отдыха и почитания Бога. Даже если пятидесяти кораблям будет грозить гибель, благочестивые жители округи не прервут молитв и не поднимутся с колен. Окна будут зашторены, в церквях будут читаться проповеди, священники станут отпускать грехи и пожелания, чтобы Господь уберег несчастных моряков от когтей Дьявола, но никому в голову не придет искать самого Дьявола в святую субботу. У нас в запасе двадцать четыре часа. Завтра, когда ты вволю погнешь спину, перекидав на мои пожитки торф и репу для маскировки, поцелуешь на прощание меня и Пейшенс и, может быть, Мэри, если она разрешит, — тогда я позволю тебе на коленях поблагодарить меня за то, что я сохранил тебе жизнь и отпустил с миром. Иначе ты будешь валяться в канаве, где твое настоящее место, с пулей в прокопченном сердце.

Он поискал глазами место на теле Харри и прижал дуло к горлу жестянщика. Тот завопил, выпучив глаза; хозяин захохотал.

— Ты и сам меткий стрелок в некотором роде, Харри. Разве не в это место ты выстрелил в Нэда Санто в канун Рождества? Сразу вся кровь вылилась из него, хлынула со свистом, как из насоса. Был неплохой парень Пэд, только немного болтлив. Ты ведь попал в это самое место, не так ли? — издевался хозяин, все сильнее сдавливая горло жестянщика стволом ружья. — Если я по ошибке нажму курок, из тебя так же быстро вытечет кровь, как из Нэда. Ты ведь не хочешь, чтобы я сделал ошибку, Харри?

Жестянщик не мог ответить, глаза его все больше вываливались из орбит, пальцы разжались и растопырились, словно прилипли к полу.

Джоз убрал дуло, поставил Харри на ноги.

— Давай, берись за дело, — скомандовал он. — Хорошенького понемножку. Долго шутить утомительно. Открой дверь, иди направо по коридору, пока я не прикажу тебе остановиться. Предупреждаю, входная дверь заперта, окна тоже. У тебя чесались руки подержаться за добычу? Ты проведешь ночь в кладовке среди всего богатства. Пейшенс, дорогая, это, по-моему, первый постоялец в нашей таверне. Мэри не в счет — она член семьи.

Он пришел в отличное расположение духа и смачно захохотал. Подтолкнув жестянщика ружьем в спину, заставил его пройти к запертой комнате, которую взламывал сквайр Бассат со слугой. На двери появился новый крепкий засов и более внушительный замок. Джоз Мерлин не совсем бездельничал на прошедшей неделе.

Заперев засов за Харри и посоветовав ему на прощанье не кормить крыс слишком обильно, хозяин вернулся в кухню, сотрясаясь от смеха.

— Я ожидал, что Харри даст тягу, читая это в его глазах в последнее время, задолго до неудачного налета. Он всегда дерется на стороне победителя, а когда приходит неудача, начинает кусать тебя за руку. Завистливый, черт, даже позеленел от зависти. У него гнилое нутро. Все они мне завидуют, ненавидят меня за то, что у Джоза есть голова на плечах. Что ты уставилась на меня, Мэри? Ты бы лучше поела и отправлялась спать. Тебе предстоит дальний путь завтра, и предупреждаю, что будет нелегкая дорога.

Мэри настороженно следила за ним через стол. Пусть готовится. Она с ним не поедет. Несмотря на усталость и боль во всем теле, необходимо было что-то решать, надо выкроить время, чтобы вырваться в Алтарнэн за советом. Там она сможет не отвечать за подвиги дядюшки и не думать о спасении тети Пейшенс, о них позаботятся другие. Первое время тетя будет переживать, потом привыкнет к горю, и ей полегчает. Мэри не знала, полагается ли наказание жене преступника, во всяком случае, справедливость победит, она была в этом уверена. Ей самой будет несложно снять с себя подозрения. И с тетушки тоже — так ей казалось. Что же до дяди — он сидел напротив, набив рот черным хлебом и сыром — ей доставит истинное удовольствие увидеть его со связанными за спиной руками, бессильного в своей ярости, навсегда потерявшего власть над ней. Она смаковала картину ареста, мысленно внося в нее новые детали. Тетя Пейшенс переживет утрату со временем, постареет неизбежно, но остаток дней проживет спокойно. Мэри все старалась представить, как схватят Джоза Мерлина. Может быть, его возьмут на дороге, когда он будет в полной уверенности, что находится в безопасности. Его окружит отряд вооруженных всадников, он окажет сопротивление, его повалят на землю и свяжут руки. Тогда она наклонится над ним и рассмеется ему в лицо.

— Я думала, дядя, что у вас есть голова на плечах, — скажет она, — а вы… — И он поймет издевку.

Она отвела глаза и подошла к буфету, чтобы взять свечу.

— Сегодня не буду ужинать, — сказала она.

Тетя Пейшенс расстроилась, хотела уговорить Мэри поесть, но Джоз осадил ее.

— Пусть дуется, если ей нравится, не трогай ее. Какая тебе разница — ест она или нет. Иногда неплохо и поголодать, это придаст резвости. Утром успокоится. А еще спокойнее ей будет, если я ее запру. Мне не нравится, когда шпионят в коридоре.

Он посмотрел на стену, где висело ружье, перевел взгляд на окно — остался недоволен: ставни были все еще открыты.

— Запри ставни на засов, — распорядился он. — Ты уже поела, Пейшенс, можешь тоже ложиться. Я буду сидеть в кухне всю ночь.

Жена беспокойно посмотрела на него, испуганная необычным тоном, хотела что-то сказать, но он оборвал ее.

— Ты еще не усвоила, что мне нельзя задавать лишних вопросов?!

Она сразу вскочила и бросилась запирать окно. Мэри со свечой в руке ждала у двери.

— А ты что стоишь? — обратился он к племяннице. — Я тебе велел идти.

Девушка вышла в темный коридор, тень шла позади ее. Из комнаты в конце коридора не доносилось ни звука. Мысль о жестянщике, сидящем там в обществе крыс, невольно возникла и была неприятна. Он сам был как крыса и попал к своим сородичам.

Вдруг ей представилось, как он грызет и скребет дверь своими когтями, пытаясь выйти наружу. Она вздрогнула, подумав с благодарностью об обещании Джоза запереть ее на ночь. Дом сегодня, казалось, был полон неприятных сюрпризов. Шаги особенно гулко отдавались в темных переходах, возвращаясь эхом во всей таверне. Даже кухня — единственное помещение, где веяло относительным спокойствием, — сегодня казалась мрачным зловещим подземельем.

Почему Джоз решил сидеть там и ночью? Чего он будет ждать с ружьем на коленях? Или кого? Он вышел из кухни и проследил, чтобы она поднялась в себе в спальню.

— Дай мне свой ключ, — сказал он, и Мэри отдала ключ без возражений. Он посмотрел на нее снизу вверх, нагнулся и приложил палец к ее губам.

— Ты мне нравишься, Мэри, — сказал он, — Я питаю к тебе слабость. После всего, что ты пережила и перенесла за эти дни, в тебе осталось мужество и характер. Это видно по глазам, ты не сломлена. Если бы я был помоложе, я бы поухаживал за тобой и добился твоего расположения, детка. С тобой я бы достиг положения в жизни. Ты ведь знаешь это, не так ли?

Она не ответила. Джоз стоял у двери, невольно руки ее задрожали, пламя свечи заколебалось. Он перешел на шепот.

— Впереди меня ждет большая опасность. Это не закон, с законом я справлюсь. Мне безразлично, даже если весь Корнуолл пустится за мной вдогонку. Меня добьет другое — шаги, которые приходят ночью и уходят утром, и рука, которая сбивает меня с ног.

Лицо его вытянулось, он выглядел совсем старым в тусклом свете. На мгновение в глазах мелькнуло подобие здравой мысли, словно он хотел сказать что-то важное. Но глаза тут же потухли.

— Мы отгородимся от них рекой Тамар, — сказал он. — И все. Баста.

Изгиб его губ напомнил ей о прошедшем дне на ярмарке, больно отозвался в сердце.

Джоз закрыл за ней дверь и повернул ключ. Она слышала, как он спустился по лестнице, прошел в кухню и затворил дверь.

Девушка села на кровать; не отдавая себе отчета в том, зачем она это делает, словно позволив себе небольшой грех, из тех, что часто совершаются в детстве, а затем бесследно исчезают, она приложила палец к губам, как делал Джоз, потом провела им по щеке и шее.

Слезы потекли по ее лицу, она плакала тайно и тихо, но когда капли упали ей на руки, сложенные на коленях, она горько и беззвучно зарыдала.

Глава 13.

Мэри не заметила, как уснула. Так и свалилась на постель, одетая, в туфлях. Среди ночи ее разбудили звуки, которые она сначала приняла за вновь налетевший ураганный ветер и град, но на дворе было тихо. Почуяв неладное, она прислушалась. Вскоре звуки повторились: кто-то швырял комья земли в ее окно со двора. Сев на постели, девушка гадала, что это может означать. Если это сигнал об опасности, то придумано было неуклюже и грубо. Благодетель, видимо, плохо ориентировался в архитектурном плане таверны и спутал ее окно с хозяйским. Внизу, с ружьем наготове, ждал гостей Джоз Мерлин. Возможно, это тот самый гость давал о себе знать во дворе. Охваченная любопытством, она подкралась к окну, стараясь, чтобы ее нельзя было разглядеть, держась ближе к стене. Еще не начало светать, но еле различимая полоска облаков предвещала близкий рассвет.

Ошибки, однако, не произошло — красноречивым доказательством тому были комья земли на полу, а под окном маячила фигура мужчины. Мэри притаилась, ожидая, что произойдет дальше. Он опять нагнулся над клумбой и швырнул ком земли в ее окно, грязные следы размазались по стеклу, мелкие камни грозили его выбить. На этот раз ей удалось разглядеть его лицо и, забыв про осторожность, она удивленно вскрикнула.

Во дворе стоял Джем Мерлин. Мэри подняла немного стекло и выглянула в открытый проем окна, чтобы позвать его в дом, но он знаком велел ей молчать. Джем приложил руки ко рту в виде рупора и шепотом попросил ее спуститься и отпереть ему парадную дверь. Мэри закачала головой.

— Не могу. Меня заперли, — прошептала она.

Джем озадаченно смотрел вверх, решая, что бы это могло означать. Он стал ощупывать стену, ища опору, чтобы забраться через окно. Это было нелегко сделать. Стена была скользкая, торчавшие из нее ржавые гвозди — они служили некогда подпорками для вьющихся растений — не внушали надежды на безопасный подъем.

— Кинь мне одеяло, — попросил он тихо.

Она угадала его намерение с полуслова и, привязав один конец одеяла к кровати, свесила другой в окно. Он болтался над его головой. Ухватившись за него, Джем подтянулся, опираясь одной ногой в стену, и забрался на навес крыльца. Теперь он находился почти на уровне ее окна. Мэри пыталась полностью поднять раму, но не могла — она застряла, и Джем не мог проникнуть в комнату, не разбив окна.

— Придется поговорить отсюда, — сказал он после бесплодных попыток. — Подойди поближе, чтобы я мог видеть тебя.

Она встала на колени под подоконником, чтобы лицо находилось на уровне открытой части окна. С минуту они смотрели друг на друга молча. Он выглядел измученным, глаза ввалились, словно он не спал несколько дней. Вокруг рта пролегли морщины, которых раньше не было, во всяком случае, она их не помнила. Привычная улыбка, чуть насмешливая, повелительная, исчезла.

— Должен перед тобой извиниться, — сказал он, наконец. — Бросил тебя в Лонсестоне без предупреждения. Можешь меня простить или не простить, как хочешь, но причину я не могу, к сожалению, объяснить.

В нем появилось что-то новое, необычное. Горькие нотки слышались в голосе. Мэри это не понравилось.

— Я волновалась, что тебя арестовали. Твои следы привели меня в гостиницу «Белый Олень», а там мне сказали, что тебя куда-то отправили в карете с одним господином. И все — ни записки, ни объяснения. Там в баре сидели перекупщик с компаньоном, которые приценивались к черному пони. Они отвратительно себя вели, я не верила тому, что они говорили. Я боялась, что тебя разоблачили. Мне было так плохо, но тебя я не виню. Твои дела не могут иметь ко мне отношения.

Ее больно задевало его поведение. Она ожидала более теплой встречи, надеялась, что он пришел потому что не мог не видеть ее; но его холодность отрезвила Мэри, заставила снова уйти в себя. Он даже не спросил, как она добралась до дома в ту ночь, его безразличие ошеломило девушку.

— Почему тебя заперли? — спросил он.

— Дядюшка не хочет, чтобы за ним подглядывали. Он боится, что ночью в темном коридоре я наткнусь на его секреты. Насколько я могу судить, тебе тоже не чужда семейная неприязнь к постороннему вмешательству. Если спрошу, что привело тебя ночью в «Ямайку», то рискую вызвать неудовольствие. Или я ошибаюсь?

— Можешь издеваться, если угодно, я заслужил, — вспыхнул он. — Знаю, что ты обо мне думаешь. Когда-нибудь смогу объяснить, если к тому времени ты еще будешь в пределах досягаемости. Попробуй на минутку стать мужчиной и забыть о своем любопытстве и ущемленной гордости. Я сейчас в очень сложном положении, и один неосторожный шаг может погубить меня. Где брат?

— Он сказал, что будет сидеть всю ночь в кухне. Он боится чего-то или кого-то, все окна и двери на засовах, ружья наготове.

Джем резко засмеялся.

— Не сомневаюсь, что он дрожит. Скоро он задрожит еще сильнее, увидишь. Я пришел к нему, но лучше отложу визит до завтрашнего утра.

— Завтра может быть слишком поздно.

— Что ты имеешь в виду?

— Он собирается ночью бежать из «Ямайки».

— Это правда?

— К чему мне лгать?

Джем замолчал. Он был не готов к такому повороту событий и обдумывал положение. Мэри наблюдала за ним, раздираемая сомнениями и нерешительностью; старые подозрения ожили. Это, наверное, его ждет хозяин, его боится и ненавидит. Это Джем держит в своих руках нити черного промысла. Все так, как говорил жестянщик. Кто-то стоит за Джозом. Недаром он так вспылил, когда Харри его прямо спросил об этом. Это Джем руководит всем, он прятался в гостевой комнате в ту ночь, когда убили незнакомца.

В памяти снова отчетливо возник образ веселого Джема, который вез ее в Лонсестон, лихо правя лошадью, Джема, который держал ее руку в своей на ярмарочной площади, целовал и нежно прижимал к себе.

Теперь перед ней другой человек, и ее пугала эта способность Джема принимать разные обличия. Сегодня он совершенно чужой, далекий и озабоченный своими делами, непонятными ей. Не нужно было предупреждать его о готовящемся побеге; это может разрушить ее планы. Но кем бы ни был Джем, пусть даже убийцей, она любит его, значит, она обязана его предостеречь.

— Когда будешь беседовать с братом, позаботься о своей безопасности. Он в мрачном настроении. Кто нарушает его планы, рискует головой. Я это говорю ради тебя.

— Я не боюсь Джоза, никогда не боялся.

— Может, это и так, но что, если он боится тебя?

Джем не ответил, но дотянулся и потрогал царапину, которая красной полосой пересекла ее лицо от лба до подбородка.

— Кто это тебя? — спросил он настороженно, перевел взгляд на посиневшую щеку.

Она с минуту колебалась, потом сказала:

— Это Рождественский подарок.

По глазам Джема Мэри поняла, что он догадался. Значит, он знал о случившемся на берегу и пришел ночью в «Ямайку» неспроста.

— Ты была с ними на берегу? — прошептал он.

Она кивнула, не спуская с него глаз, боясь сказать лишнее. Он грубо выругался, высадил окно ударом кулака, не думая о том, что шум может привлечь внимание. Из пораненной руки брызнула кровь. Он влез в окно и очутился рядом с Мэри, прежде чем она успела сообразить, что произошло. Подняв ее на руки, он положил девушку на кровать; нашарив свечу, зажег ее, поднес к ее лицу и внимательно оглядел. Он провел рукой по бурым подтекам на шее; Мэри поморщилась от боли. Джем снова, но уже тихонько, выругался.

— Если бы я был рядом, этого бы не случилось, — сказал он и, задув свечу, сел возле нее на кровать и взял ее руку, сжал крепко и отпустил.

— Господи Всемогущий, зачем ты поехала с ними?

— Они были пьяны, я думаю, не соображали, что делали. Я ничего не могла сделать, их было больше дюжины, да еще дядюшка. Это его затея, Харри помогал. Если ты знаешь, зачем спрашиваешь? Я не хочу об этом вспоминать, не хочу!

— Что они с тобой сделали?

— Ты видишь, я вся избита и исцарапана. Я пыталась убежать, но меня поймали, конечно, связали и сунули тряпку в рот. Я даже кричать не могла. Я видела, что сделали с кораблем, но не могла ничем помочь. Пришлось наблюдать, как люди погибали.

Голос сорвался, она повернулась на бок и закрыла лицо руками, пытаясь отогнать кошмарные видения. Он сидел, не двигаясь. Снова далекий и непонятный. Мэри остро чувствовала свое одиночество.

— Это братец усердствовал больше других, наверное? — сказал он.

Мэри тяжело вздохнула. Теперь это уже не имело значения.

— Я же сказала, что он был пьян. Ты лучше меня знаешь, на что он способен, когда напьется.

— Да, знаю, — он замолчал и взял ее руку. — За это он заплатит жизнью.

— Его смерть не вернет тех, кого он убил.

— Я не о них сейчас думаю.

— Если ты думаешь обо мне, то не нужно стараться, я могу сама за себя отомстить. По крайней мере, хоть чему-то меня это научило — надеяться на свои силы.

— Женщины — хрупкие создания, Мэри, несмотря на всю их храбрость. Тебе лучше быть подальше от всего этого сейчас. Остальное предоставь мне.

Она не ответила, у нее были свои планы, где Джему не было места.

— Что же ты намереваешься предпринять? — продолжал допытываться он.

— Еще не решила, — солгала Мэри.

— Если он завтра уезжает, у тебя мало времени на размышления.

— Он думает, что я поеду с ним, и тетя Пейшенс тоже.

— А ты что думаешь?

— Это зависит от завтрашнего дня.

Ей не хотелось, чтобы он вмешивался в ее планы. Кто бы он ни был, но с законом он не ладил. Она подумала, что, может быть, выдав Джоза, она выдаст и его брата.

— Если я попрошу тебя сделать одну вещь, ты сделаешь это для меня? — спросила девушка.

Он впервые за этот вечер улыбнулся своей насмешливой обаятельной улыбкой, которую Мэри успела так полюбить; она сразу приободрилась.

— Откуда мне знать, что ты попросишь?

— Чтобы ты ушел сейчас же.

— Хорошо, ухожу.

— Нет, я имею в виду, чтобы ты никогда больше не приходил ни на болота, ни в таверну «Ямайка». Я хочу, чтобы ты обещал. С твоим братом я справлюсь сама, он мне теперь не опасен. Я прошу не приходить сюда завтра. Пожалуйста, обещай мне, ты должен скрыться подальше от этих мест.

— Что ты задумала?

— Это не связано с тобой, но может навлечь неприятности. Сейчас не могу ничего больше сказать. Мне бы хотелось, чтобы ты мне верил.

— Верил? Господи, помилуй! Конечно же, я тебе верю. Это ты мне не веришь, дурочка, вот ты кто.

Он тихо засмеялся, обняв ее, и стал целовать, как тогда в Лонсестоне, но делая при этом вид, что страшно сердится. Потом вдруг отстранился, посерьезнел.

— Ну, что ж, если тебе угодно вести свою игру — пожалуйста, но предоставь мне право делать то, что я считаю нужным. Если ты решила играть мужскую роль, я не могу тебе запретить, но прошу тебя, ради твоего симпатичного личика, которое я целовал и буду целовать снова, не подвергай себя опасности. Надеюсь, ты не собираешься отправиться на тот свет? Сейчас я должен уходить, через час начнет светать. А что, если мы оба не сможем выполнить наших планов? Тебе все равно, увидишь ты меня когда-нибудь еще или нет? Да, конечно, тебе все равно.

— Я этого не говорила, ты не понял.

— Женщины и мужчины думают по-разному, они идут разными путями. Поэтому я не люблю женщин: они все ставят с ног на голову и приносят только неприятности. Прокатиться с тобой в Лонсестон, Мэри, было приятно, не стану лгать, но когда идет речь о жизни и смерти, как у меня сейчас, я не хотел бы, чтобы ты была рядом. Предпочел бы, чтобы ты сидела в безопасном месте с шитьем на коленях где-нибудь в уютной гостиной и ждала бы меня.

— У меня такой жизни никогда не было и, видимо, не будет.

— Почему же не будет? Ты когда-нибудь выйдешь замуж за фермера или за торговца и будешь почтенной дамой. И соседи будут уважать тебя. Только не говори им, что ты жила в таверне «Ямайка» и флиртовала с конокрадом: все двери закроются перед тобой. До свидания, желаю тебе удачи.

Он выбрался через окно с помощью одеяла и спрыгнул на землю. Мэри смотрела, как он удаляется, недобрые предчувствия сжимали сердце. Он не обернулся, не видел, что она машет ему рукой. Тенью проскользнул через двор и скрылся из виду. Девушка втащила одеяло, положила его на место. Ложиться не хотелось — сегодня она уже не сможет заснуть.

Сидя на кровати в ожидании, когда ее отопрут, она обдумывала, что предпримет вечером, когда придет время отъезда. Нельзя было навлечь ни малейшего подозрения. Лучше принять равнодушный вид, словно все происходящее ее не касается: вся эта суета в доме, сборы, что она готова повиноваться и поехать с дядей и тетей Пейшенс.

Если не проявлять большого рвения, можно будет сослаться на усталость и уйти в свою комнату, чтобы якобы отдохнуть перед дорогой. Тогда наступит самый трудный момент: нужно незаметно выскользнуть из таверны и бежать в Алтарнэн, что есть мочи. На этот раз Фрэнсис Дэйв поймет, что ждать больше нечего, наверняка он что-нибудь предпримет. Она вернется в таверну в надежде, что ее отсутствие не заметили. Риск предстоял огромный: если дядя обнаружит ее отсутствие, участь беглянки будет решена: в живых он ее не оставит. Но если он поверит, что она спит и не станет проверять, есть шанс на успех. Она может даже сесть с ним на телегу, но на дороге ее ответственность за ход событий кончается, их судьба перейдет в руки пастора. Дальше этого Мэри не могла и не хотела загадывать.

День, наконец, наступил и тянулся невыносимо долго: минуты превратились в часы, часы — в вечность. Обстановка в доме была напряженная: все напуганы, подавлены, с нетерпением ждали ночи. Днем нельзя было готовить телегу — власти могли нагрянуть в любой момент. Тетя Пейшенс суетилась между кухней и вторым этажом, безрезультатно пытаясь хоть что-то сделать: у нее все валилось из рук. Она то связывала в узел свои жалкие тряпки, то снова развязывала их, вспомнив, что забыла положить какую-то мелочь в мешок. В кухне она перебирала посуду, не в состоянии решить, что брать с собой, а что оставить. Мэри старалась ей помочь, но растерянность тети сводила на нет все ее усилия.

Временами, когда приходили мысли о будущем, девушку одолевал страх. Как поведет себя тетя Пейшенс, когда их остановит патруль на дороге? Или когда будут арестовывать ее мужа? От этого большого ребенка всего можно было ожидать. Больно смотреть, как она каждый подсвечник заботливо заворачивает в шаль и осторожно укладывает рядом с треснутым чайником и выгоревшим чепцом, потом все вытаскивает и заменяет еще более жалкими реликвиями.

Джоз Мерлин наблюдал за женой, раздраженно издавая ругательства, когда вещи падали на пол, а то нарочно подставлял ей подножку, и она, с полными руками вещей, падала, не смея сделать ему замечание. Это занятие не улучшило его настроения, а сам факт, что время шло, но в «Ямайке» никто не появлялся, приводили его в еще большее беспокойство. Он бродил по дому, как потерянный, бормоча под нос, и время от времени поглядывал в окно, пытаясь понять, не появились ли незваные гости.

Его нервозность передалась жене и племяннице. Тетя Пейшенс то и дело тоже подходила к окну, прислушиваясь — рот кривился в нервном тике, пальцы сжимались и разжимались, как всегда во время сильного волнения.

Из кладовки не доносилось никаких звуков, хозяин не подходил к комнате и не упоминал о жестянщике: в этом молчании было что-то странное и зловещее. Если бы жестянщик кричал, сыпал ругательствами или барабанил в дверь, это было бы для него более естественно; при всей ненависти к нему Мэри содрогалась, представляя, как он лежит там один в темноте, может быть, уже мертвый.

За обедом все сидели молча, боясь смотреть друг на друга, хозяин, обладавший волчьим аппетитом, на этот раз совершенно не дотронулся до мяса, барабанил пальцами по столу в несвойственной ему глубокой задумчивости. Однажды лишь Мэри перехватила его пристальный взгляд. Мысль, что он может прочитать ее намерения, привела в ужас. Она рассчитывала, что он будет возбужден и подвижен, это всегда отвлекало внимание, он шутил и задирал ее, она готова была ему подыграть, отвечать остротой на остроту, нападками на его нападки, не слишком раздражая его, лишь слегка подзадоривая. Но он сидел мрачный и Неприступный; по опыту Мэри знала, что в таком состоянии он опасен. Собрав все свое мужество, она спросила, в какое время он собирается отправиться в путь.

— Когда все будет готово, — ответил Джоз и погрузился в молчание снова.

Мэри все же решила не отступать. Убедив тетушку, что нужно приготовить корзину с провизией на дорогу, она снова обратилась к дяде:

— Если мы сегодня поедем, мне кажется, нам с тетей Пейшенс неплохо было бы отдохнуть до вечера, немного поспать перед дорогой. Ночью у нас не будет возможности заснуть. Тетя Пейшенс с утра на ногах, я тоже. Что толку сидеть здесь и ждать, когда стемнеет?

Стараясь говорить как можно спокойнее и опасаясь смотреть в глаза Джозу, она вынуждена была положить руку на сердце, так бешено оно колотилось. Какое-то время он молчал, обдумывая предложение; чтобы скрыть волнение, Мэри отвернулась, делая вид, что ищет что-то в буфете, не надеясь на положительный ответ.

— Можете отдохнуть, если хотите, — сказал он. — Вечером у вас будет много работы. Ты права, когда говоришь, что ночью спать вряд ли придется. Идите к себе, я заодно отдохну от вас тоже.

Мэри еще помедлила, продолжая шарить в буфете. Первый шаг был сделан, поспешность могла вызвать подозрение и все испортить. Тетушка, которая никогда не спорила, что бы ей ни приказывали, вяло пошла наверх за племянницей, как послушный ребенок.

Войдя в свою комнату, Мэри закрыла дверь на ключ. В предвкушении нового приключения сердце учащенно билось, и трудно было сказать, что явилось истинной причиной этого: страх или азарт. До Алтарнэна — четыре мили по дороге, можно дойти за час. Если выйти в четыре, когда начнет смеркаться, можно около шести успеть вернуться. Хозяин вряд ли станет будить ее раньше семи. Три часа в ее распоряжении. Выйти придется через окно, как Джем. С навеса нетрудно спрыгнуть вниз, можно, конечно, поцарапаться, но это пустяки. Во всяком случае, это безопаснее, чем открытая дверь, где есть вероятность натолкнуться на дядю. Парадная дверь открывается со скрипом, а если идти через бар, нужно пройти мимо открытой двери в кухню.

Мэри надела самое теплое платье и закуталась в старую теплую шаль, руки дрожали, ее угнетала необходимость ждать момента, зря теряя время. Когда удастся выбраться на дорогу, будет намного легче, само движение придаст сил и храбрости.

Сев у окна, она смотрела на пустой двор и безлюдную дорогу, ожидая, когда часы пробьют четыре. Наконец, время пришло, каждый удар отзывался как набат. Мэри почудились звуки шагов в такт маятнику и шепот в холле. Она убеждала себя, что это воображение, никого там нет, просто тикают часы, как обычно. Каждая секунда на учете. Она быстро выбралась из окна и смотрела с навеса на землю, прикидывая, как лучше спрыгнуть. Расстояние оказалось большим, чем ей раньше казалось, ни веревки, ни одеяла не было. Стены скользкие, ухватиться не за что. Закрыв глаза, Мэри разжала пальцы, сжимавшие подоконник. Приземлившись благополучно, она почувствовала, однако, что сильно поцарапала руки. Сразу вспомнилось, как она падала из окна кареты в лощине.

Таверна «Ямайка» производила гнетущее впечатление с наглухо забитыми окнами и дверьми. Девушка подумала, как дом может напоминать хозяина. Ведь была же когда-то таверна приветливым и уютным пристанищем, открытым людям, окна ярко светились, из комнат доносились оживленные голоса постояльцев. Так было, пока зловещая тень Джоза Мерлина не упала на «Ямайку», превратив ее в немую свидетельницу порока и преступлений. С этими мыслями она вышла на дорогу.

Погода благоприятствовала задуманному предприятию, Мэри шла вперед, сумерки сгущались, кругом стояла особая, ничем не нарушаемая тишина. Даже ветра не было, луна еще не взошла, но ей луна не помеха. Вот дядюшкины планы она может поколебать. Интересно, предусмотрел ли он такую вероятность. Хорошо, что можно идти, не опасаясь болот, даже не замечать их.

Наконец, показались Пять Аллей, где дорога разветвлялась. Ей нужно налево, потом вниз по холму, мимо домов, где уже зажигались огни и приятный запах очагов растворялся в воздухе с поднимавшимися вверх струйками дыма. Как отрадно снова было ощущать аромат деревни: лай собак, шелест деревьев, стук ведра о стенки колодца. Двери во многих домах были открыты, доносились голоса людей. У изгородей кудахтали куры, женский голос пронзительно звал в дом ребенка, а тот заливался протестующим ревом. Мимо проехала телега, возница вежливо поздоровался. Как знакома была эта размеренная жизнь, ее запахи и звуки!

Дом викария около церкви стоял особняком и снова напомнил ей ее первое впечатление: здесь было только прошлое, настоящая жизнь сюда не проникала. Мэри постучала, в доме отозвалось эхо, но никто не открыл дверь. Заглянув в окно, она поняла, что никого нет. Ругая себя за несообразительность, Мэри направилась к церкви. Фрэнсис Дэйви, конечно, там, где ему еще быть в воскресенье?! Из ворот вышла женщина с цветами в руках, неодобрительно оглядев девушку и не признав в ней знакомую, женщина сухо поздоровалась и прошла мимо, но Мэри догнала ее.

— Извините, не могли бы вы сказать, застану ли я в церкви мистера Дэйви сейчас. Я вижу, что вы оттуда идете.

— Нет, его там нет сейчас. Вы хотели его видеть?

— Он мне нужен очень срочно. Дома его тоже нет. Где я могу его найти?

Женщина посмотрела на нее с любопытством и покачала головой.

— К сожалению, он в отъезде. Выехал сегодня в другое место, далеко отсюда, чтобы читать там проповеди какое-то время. Сегодня он не вернется.

Глава 14.

Сначала Мэри не поверила.

— Нет дома? — переспросила она. — Но это невозможно. Я абсолютно уверена, что вы ошибаетесь.

Мысль о том, что можно не застать пастора, не приходила ей в голову, когда она задумывала свое предприятие. Теперь рушились все планы. Женщину недоверие незнакомки оскорбило, она не понимала, почему ее слова должны были вызвать такую реакцию, и старалась доказать свою правоту.

— Пастор уехал вчера днем, — сказала она. — Святой отец отправился сразу после обеда. Мне лучше знать, я его экономка.

Должно быть, она заметила, как расстроена Мэри: лицо девушки выражало полную растерянность. Женщина продолжала более мягко:

— Если вам нужно что-то передать, вы можете положиться на меня. Когда он вернется…

Мэри отрицательно покачала головой, почувствовав сразу усталость, боль в теле вернулась.

— Будет уже поздно, — в отчаянии произнесла она. — Это вопрос жизни и смерти. Я так надеялась на помощь мистера Дэйви, теперь даже не знаю, к кому можно обратиться.

В глазах экономки снова появилось вопросительное выражение, любопытство ее не оставляло.

— Кто-нибудь серьезно болен? — спросила она. — Я могу показать, где живет доктор, если вам это поможет. Откуда вы пришли?

Мэри не ответила. Она лихорадочно искала выход из создавшегося положения. О возвращении в «Ямайку» нечего было думать. Обратиться за помощью к жителям деревни Алтарнэн было невозможно: ей никто не поверит. Выход был один — связаться с кем-нибудь из официальных властей, с кем-то, кто имел представление о Джозе Мерлине и таверне «Ямайка».

— Где здесь поблизости живет член мэрии? — спросила она, наконец.

Женщина задумалась, многозначительно приподняв бровь.

— Здесь в Алтарнэне таких нет. Ближайший из них — сквайр Бассат из Северного Холма, но это свыше четырех миль отсюда, может, и больше, точно не знаю. Я никогда там не была. Но вы же не пойдете туда ночью пешком?

— У меня нет другого выхода, — сказала Мэри. — Нельзя терять ни минуты. Извините, пожалуйста, за такую таинственность, но беда моя так велика, что только пастор или официальное лицо могут помочь мне. Будьте любезны, покажите мне дорогу на Северный Холм.

— Это просто. Пройдете две мили по дороге в Лонсестон, у пропускного пункта свернете вправо. Но это не дело — такой молодой девушке идти одной по темным дорогам, я бы на вашем месте не пошла, на болотах много плохих людей, случаются и грабежи, и насилие. Мы ночью не выходим из дома в последнее время.

— Спасибо за совет и сочувствие. Но я не боюсь, я всю жизнь прожила в пустынном месте.

— Вы вправе рассуждать по-своему, — возразила женщина. — Но я советую вам подождать викария здесь, в его доме.

— Это невозможно. Но когда он придет, передайте ему, пожалуйста… Хотя, если у вас найдется бумага и карандаш, я оставлю записку, так будет лучше.

— Заходите ко мне и пишите. Когда вы уйдете, я сразу пойду к нему и оставлю записку на столе, чтобы по приходу он ее увидел.

Мэри прошла за женщиной в дом, нетерпеливо ожидая, когда та отыщет в кухне карандаш. Времени оставалось в обрез, а дорога предстояла долгая. Девушка надеялась, что ее еще не хватились в таверне «Ямайка», но если ей удастся повидать мистера Бассата, то вернуться она не сможет. К тому времени Джоз Мерлин обнаружит ее отсутствие и примет меры предосторожности: уедет раньше, чем намечал. Это будет означать, что все старания были напрасны.

Женщина вернулась с карандашом и бумагой. Мэри быстро написала, не обдумывая выражения и не перечитав:

«Я приходила к Вам за помощью, но Вас не было дома. Вы уже слыхали, наверное, потому что об этом знает вся округа, о новом крушении у побережья в канун Рождества. Это дело рук моего дяди и его компании из таверны «Ямайка»; я думаю, Вы и сами об этом догадались. Он знает, что его подозревают, и собирается уехать из таверны сегодня ночью в Девон через Тамар. Так как Вас нет, я спешно направляюсь в Северный Холм, чтобы предупредить мистера Бассата. Я собираюсь рассказать ему все, что знаю, и просить послать людей в «Ямайку», пока не поздно. Эту записку я оставляю Вашей экономке в надежде, что она положит ее на видное место, чтобы Вы могли сразу по возвращении ее прочитать.

Спешу.

Мэри Йеллан».

Она сложила послание и передала женщине, поблагодарив и еще раз заверив ее, что не боится идти одна в темноте. С тяжелым сердцем и чувством полной безнадежности и одиночества Мэри пустилась в дорогу. Трудно было отделаться от мысли, что Фрэнсис Дэйви ее предал, так она верила в его поддержку. То, что он не знал о ее планах, его, конечно, оправдывало, но если бы знал, отложил бы он поездку, чтобы поддержать ее? По мере того, как огни деревни скрывались из виду, на душе становилось все мрачнее. Сколько времени потрачено впустую! Возможно, дядя уже барабанит в дверь ее комнаты, требуя, чтобы она отозвалась. Сейчас он выбьет дверь. Он увидит, что ее нет, окно выбито, и поймет все. Нарушит ли это его планы, трудно сказать. Тетю Пейшенс очень жалко, больно представить, как она сидит на телеге, дрожа, как бездомная собака, льнет к жестокому хозяину. Эта мысль подгоняла девушку, она бежала вперед, сжав кулаки, подставив лицо навстречу ветру.

Наконец, она добралась до пропускного пункта и свернула направо на узкую извилистую тропу, о которой ей говорила экономка. Высокие заросли кустарника по обе стороны скрывали темный массив болот. Дорога петляла, как в Хелфорде, и эта смена пейзажа, такая внезапная после тоскливой дороги, несколько приободрила беглянку. Она представила, как семья Бассатов радушно и гостеприимно встретит ее, сочувственно выслушает, как делали Вивьяны и Трелловарены в Хелфорде. Раньше ей не приходилось видеть сквайра в домашней обстановке, в хорошем расположении духа. В таверну «Ямайка» он приехал раздраженный, явно настроенный против ее обитателей. Мэри с сожалением вспомнила, какую неблаговидную роль она играла, помогая скрыть от него истину. Что касается хозяйки дома, она, наверняка, уже обнаружила, как ее провели с черным пони. Хорошо, что Мэри не стояла рядом с Джемом Мерлином, когда животное было продано его же хозяевам за бешеную цену. Воображение рисовало ей и другие сцены предстоящей встречи с Бассатами, в глубине души она изрядно боялась предстоящего разговора.

Очертания местности снова изменились, вдали показались горы, покрытые лесом, темные и величественные, где-то внизу под дорогой журчал ручей, перекатываясь через камни. Болота кончились. Луна всходила из-за верхушек деревьев, освещая дорогу, придавая девушке уверенность в себе. Долина, в которую она вошла, встретила ее дружелюбным шелестом веток, показались первые строения, дальше дорога вела в деревню. Это, должно быть, Северный Холм, подумала Мэри, а высокий особняк — дом сквайра.

Она прошла по улице к дому, вдали часы на церковной башне пробили семь. Уже около трех часов прошло с момента ее ухода из таверны «Ямайка». Беспокойство снова вернулось, дом казался слишком большим, луна еще не высоко поднялась, чтобы осветить его и придать ему более приветливый вид. Мэри позвонила, звук слился с лаем целой своры охотничьих псов. Вскоре послышались шаги внутри дома, дверь открыл слуга. Отогнав собак, обнюхивающих башмаки незнакомки, парень вопросительно смотрел на нее, ожидая, когда она заговорит. Мэри вдруг осознала, как бедно она одета, какой жалкой она должна показаться этому лакею.

— Мне нужно срочно видеть мистера Бассата, — сказала она. — Он не знает моего имени, но я ему все объясню, если он согласится уделить мне несколько минут. Дело очень важное, иначе я не осмелилась бы беспокоить его в такое время в воскресный день.

— Мистер Бассат уехал в Лонсестон сегодня утром, — ответил слуга. — Его срочно вызвали, он еще не вернулся.

Это была последняя капля, Мэри не смогла сдержать возгласа отчаяния.

— Я прошла долгий путь, — сказала она, не в силах скрыть разочарования, словно этим порывом можно было вернуть сквайра домой. — Если в пределах часа я не смогу поговорить с ним, случится непоправимое, опаснейший преступник скроется и избежит наказания. Не смотрите на меня так недоверчиво, я говорю правду. Если бы я знала, к кому еще можно обратиться за помощью…

— Миссис Бассат дома, — сказал лакей, любопытство разбирало его. — Если у вас такое срочное дело, она, возможно, вас примет. Идите за мной, пожалуйста, сюда… в библиотеку. Не бойтесь собак, они вас не тронут.

Мэри прошла через холл, в голове шумело, опять ее план провалился: такое роковое стечение обстоятельств. Теперь она не в силах ничего изменить.

Просторная, ярко освещенная библиотека показалась девушке нереальной. Привыкшая к тусклому освещению, она зажмурилась, свет резал ей глаза. Женщина, в которой Мэри сразу узнала нарядную даму с ярмарки, сидела в кресле у камина, читая детям вслух. Когда Мэри ввели в комнату, она удивленно посмотрела на нее. Лакей возбужденно начал объяснять.

— Эта молодая женщина принесла очень неприятное известие для сквайра, мадам. Я счел необходимым привести ее к вам сразу.

Миссис Бассат поднялась с кресла, выронив книгу.

— Что-нибудь с лошадью? — спросила она взволнованно. — Ричардс сказал мне, что Соломон кашляет, а Алмаз отказывается от пищи. С этим младшим конюхом не знаешь, что случится завтра.

Мэри отрицательно покачала головой.

— Не беспокойтесь, это не относится к вашему дому. Мои вести другого сорта. Если позволите, я хотела бы поговорить с вами наедине.

Миссис Бассат почувствовала явное облегчение, ибо ее лошади, как оказалось, находятся в безопасности. Она сказала что-то детям, и слуга увел их в другую комнату.

— Чем могу быть полезна? — спросила она, желая соблюсти светские приличия. — Вы бледны, у вас усталый вид. Пожалуйста, присядьте.

Мэри нетерпеливым жестом отказалась.

— Благодарю вас, но мне необходимо знать, когда мистер Бассат будет дома.

— Не имею представления, — ответила дама. — Его вызвали так срочно; сказать правду, я серьезно опасаюсь за него. Если этот содержатель таверны окажет сопротивление, что он наверняка сделает, мистера Бассата могут ранить, несмотря на то, что там много солдат.

— Что вы имеете в виду?

— То, что сквайр отправился на очень опасное дело. Ваше лицо мне незнакомо, вы не из Северного Холма, иначе бы вы знали об этом Мерлине, который содержит таверну на Бодминской дороге. Сквайр уже давно подозревает его в жутких преступлениях, но до сегодняшнего утра у него не было доказательств. Он сразу же выехал в Лонсестон за помощью. Из того, что он мне сказал перед отъездом, я поняла, что он намерен окружить таверну сегодня вечером и арестовать его обитателей. Он хорошо вооружен, конечно, у него много людей, но я не успокоюсь, пока он не вернется.

Что-то в лице Мэри насторожило ее; побледнев, она потянулась к колокольчику, который висел на стене возле камина.

— Вы, наверное, та девушка, о которой он говорил, — догадалась она. — Девушка из гостиницы, племянница хозяина. Стойте на месте, не двигайтесь, иначе я позову всех слуг. Вы та самая девушка, я знаю, он описал мне вас. Что вам нужно от меня?

Мэри движением руки успокоила хозяйку дома.

— Я не сделаю вам ничего дурного. Пожалуйста, не звоните. Позвольте мне объяснить вам все. Да, я та самая девушка из таверны «Ямайка».

Миссис Бассат смотрела на нее с опаской, недоверчиво, не убирая руку со звонка.

— У меня здесь нет денег, — сказала она. — Я не могу вам ничего дать. Если вы явились в Северный Холм просить за дядю, вы опоздали.

— Вы меня неправильно поняли, — произнесла Мэри тихо. — Хозяин таверны мне не прямой родственник, он муж моей тети. Почему я жила в их доме — теперь не имеет значения, рассказывать об этом не стоит. Это займет слишком много времени. Я боюсь дядю и ненавижу его больше, чем вы и кто-либо в этой стране, у меня есть на то серьезные причины. Я пришла сюда, чтобы предупредить мистера Бассата, что хозяин готовится к побегу, желая избежать правосудия. У меня есть неопровержимые доказательства его вины, которыми вряд ли располагает мистер Бассат. Вы говорите, что сейчас он, вероятно, уже в таверне «Ямайка». Значит, я зря тратила время на этот визит.

Она присела в предложенное ей кресло у камина и устало смотрела, как жарко полыхает огонь. Полностью обессиленная, девушка не могла ни о чем думать, ее угнетало, что все усилия этого дня пошли прахом. Ей не нужно было уходить из «Ямайки». Мистер Бассат все равно бы прибыл туда с солдатами. Эта ее ошибка может испортить все дело: Джоз Мерлин давно догадался, что происходит, теперь он, может быть, далеко от своего дома. Сквайр и его люди никого не застанут в таверне «Ямайка».

Девушка очнулась и обратилась к хозяйке дома.

— Я очень неразумно поступила, придя к вам. Мне казалось, что так будет лучше, но теперь я понимаю, что поставила в неловкое положение себя и помешала мистеру Бассату успешно провести операцию. Дядя увидит, что меня нет ни в моей спальне, ни в доме, и поймет, что я его выдала. Он уедет из таверны «Ямайка» до прибытия мистера Бассата.

Миссис Бассат отпустила, наконец, шнур колокольчика и подошла к Мэри.

— Вы говорите искренне, и у вас честное лицо, — сказала она мягко. — Извините, что плохо подумала о вас вначале, но меня можно понять: у таверны «Ямайка» очень дурная слава, каждый на моем месте подумал бы то же самое при знакомстве с племянницей хозяина. Я вижу, что вы оказались в ужасном положении. То, что вы осмелились сюда прийти, одна, по безлюдной дороге, чтобы предупредить мужа, это очень мужественный поступок. Вопрос сейчас стоит так: могу ли я что-нибудь сделать для вас? Мне бы очень хотелось помочь.

— Сейчас мы ничего не можем сделать, — ответила Мэри, сокрушенно качая головой. — Думаю, мне следует дождаться мистера Бассата. Он, конечно, будет не в восторге, когда узнает, какую медвежью услугу я ему оказала. Видит Бог, я заслуживаю всяческого порицания.

— Я замолвлю за вас слово, — предложила дама. — Вы ведь не могли знать, что мистер Бассат предупрежден раньше вас. Я не дам мужу возможности обидеть вас, да он и не захочет этого. Сейчас надо благодарить Бога, что вы далеко от дома и в полной безопасности.

— Каким образом сквайр узнал правду? — спросила Мэри.

— Не могу сказать, не знаю. Я уже говорила, что за ним приехали неожиданно. Пока седлали лошадь, он успел сказать только основное. Отдохните пока, давайте забудем на время об этом неприятном деле. Вы, должно быть, очень голодны.

Она снова подошла к колокольчику, дернула за веревку три или четыре раза. Несмотря на усталость и отчаяние, Мэри не могла не подумать, в каком комичном положении она находится. Хозяйка дома, совсем недавно угрожавшая ей расправой, тем же колокольчиком призывает прислугу, чтобы ей подали угощение. Она вспомнила, как эта же дама в голубой бархатной накидке и шляпке с перьями платила большую сумму за своего собственного пони. Очень хотелось узнать, обнаружила ли она подлог. Девушка подумала также, что если ее роль в проделке Джоза Мерлина будет раскрыта, миссис Бассат вряд ли окажет ей такой же прием в следующий раз.

Появился слуга, глаза его горели от любопытства, но ему приказали принести для гостьи еду. Собаки вошли вслед за ним, они виляли хвостами, тыкались мордами в руки девушки и всячески старались завоевать ее расположение, приняв ее в члены семьи. Но Мэри не могла расслабиться и предаться отдыху, пребывание в этом особняке все еще казалось ей нереальным. Она чувствовала, что не имеет права здесь находиться, сидеть в кресле перед жарким камином, в то время как там, во мраке холодной ночи, решается судьба обитателей таверны «Ямайка». Она заставляла себя проглатывать пищу, чтобы несколько восстановить силы; хозяйка дома хлопотала вокруг девушки, без остановки болтая о всяких пустяках, считая, по-видимому, что только так можно отвлечь ее от мрачных мыслей. На самом деле эта болтовня только увеличивала беспокойство Мэри. Кончив ужин, она снова сидела, опустив голову, сложив руки на коленях, поглощенная горестными раздумьями. Миссис Бассат, чтобы развлечь ее, достала альбом своих акварелей и начала демонстрировать гостье рисунки.

Когда часы на камине резко пробили восемь, Мэри решила, что нужно что-то предпринять. Вынужденное бездействие тяготило ее, казалось хуже, чем опасность или погоня.

— Простите, — сказала она, поднявшись. — Вы были так добры, я даже не знаю, смогу ли я вас отблагодарить, но я очень беспокоюсь, просто места не нахожу от волнения, не могу не думать о бедной тетушке. В этот момент она, может быть, ужасно страдает, я должна идти туда и посмотреть на происходящее своими глазами.

Миссис Бассат от огорчения уронила альбом.

— Конечно, вы волнуетесь. Это сразу видно, я весь вечер стараюсь вас отвлечь. Это ужасно. Я тоже волнуюсь не меньше вас, ведь мой муж может пострадать. Но нельзя же идти туда одной. Пока вы доберетесь, будет уже полночь. Бог ведает, что может случиться в пути. Хорошо, я прикажу Ричардсу запрячь повозку, он сам отвезет вас. Ему можно абсолютно доверять, у него есть оружие на всякий случай. Если там еще идет сражение, вы увидите с подножия холма и подождете, пока все кончится. Я поехала бы с вами, но я не совсем хорошо себя чувствую и…

— Ну, что вы, разве вам можно ехать, — перебила Мэри. — Я привыкла к опасности и к ночным поездкам, а вы нет. Вообще, я не хотела бы причинять столько хлопот вашему дому. Я хорошо отдохнула и могу дойти сама.

Но миссис Бассат уже дернула шнур колокольчика.

— Передайте Ричардсу, чтобы он немедленно подавал карсту, — сказала она ошарашенному слуге. — Дальнейшие распоряжения я дам ему лично, пусть придет сюда. Скажи ему, чтобы не мешкал.

Она укутала Мэри в толстый плащ с капюшоном, дала ей теплый плед и коврик под ноги, повторяя все время, что только плохое самочувствие мешает ей отправиться в путь, чему Мэри в глубине души была очень рада, ибо миссис Бассат была не вполне подходящей спутницей для опасной и непредсказуемой поездки.

Через четверть часа повозка подъехала к подъезду дома. Мэри сразу узнала в кучере того самого парня, который сопровождал мистера Бассата во время его визита в «Ямайку». Было видно, что ему очень не хочется отправляться в дорогу, он предпочел бы посидеть в воскресный вечер около камина, но когда узнал о цели поездки, сразу преобразился: достал два больших пистолета, засунул их за пояс и, получив распоряжение стрелять в любого, кто будет покушаться на карету, напустил на себя важный вид, уверенный в своей благородной миссии. Мэри взобралась на сиденье рядом с ним, собаки дружно пролаяли на прощанье. Когда повозка свернула и дом скрылся из виду, Мэри осознала, на какое рискованное дело она решилась.

За время ее отсутствия могло произойти что угодно. Даже на лошади они доберутся не раньше половины одиннадцатого. Планы строить было бесполезно, придется поступать по ситуации.

Луна стояла высоко, ветер мягко дул в лицо, придавая девушке силы и готовность смотреть опасности в глаза. Это было лучше, чем сидеть как беспомощное дитя и слушать болтовню миссис Бассат. Если потребуется, она будет стрелять: у Ричардса есть запасное ружье. Его, конечно, сжигало любопытство, но Мэри односложно отвечала на его вопросы, не желая посвящать во все детали. Поэтому ехали они, в основном, молча, слышен был лишь стук подков о камни, да время от времени раздавался крик совы со стороны деревьев.

Когда повозка выехала на Бодминскую дорогу, звуки деревни стихли совсем; необъятные болота простирались по обе стороны тракта, который казался белой извилистой лентой в свете луны, и след его терялся у подножья отдаленного холма. Никто не повстречался им в эту ночь. В канун Рождества на этом же большаке ветер свирепо бил в колеса повозки, дождь барабанил в окна. Сегодня воздух был странно тих, даже болота в лунном свете отдавали серебром и не были так неприветливы, как обычно. Высокие скалы поднимались к небу, как человеческие лица, их гранитные очертания казались мягче и привлекательнее. Все вокруг дышало покоем и умиротворением.

Лошадь быстро пробежала расстояние до Северного Холма, на Бодминской дороге Мэри знала каждый выступ, каждую тропинку на болоте. Вон там впереди в долине светятся огни деревни Алтарнэн, и Пять Аллей ответвляются в сторону, как пальцы на руке.

До «Ямайки» надо было проехать самую глухую часть пути. Даже в тихие ночи ветер свистел там со всех сторон; сегодня он налетел со стороны Рафторта на западе, пронзительный и холодный, неся с собой запах болот, посвистывая над бурыми торфяниками и журчащими родниками. За время пути им не повстречался ни человек, ни зверь. Тракт то поднимался, то опускался, извиваясь по неровной местности, но как ни напрягала Мэри слух и зрение, ни одного звука не долетало до нее. Если бы поблизости был мистер Бассат с дюжиной солдат, их было бы слышно мили за две: в такую ночь малейший звук уносился на большое расстояние и эхом отдавался в горах.

— Скорее всего они окажутся там раньше нас, — сказал Ричардс. — Когда мы приедем, хозяин со связанными руками будет извергать на сквайра пламя из раскаленной пасти. Для округи это большое облегчение, этого Мерлина уже давно надо было изолировать. Если бы сквайру дали возможность действовать по его усмотрению, он давно бы упек этого мерзавца за решетку. Жаль, что мы не выехали раньше, мне бы хотелось участвовать в этом деле и взять его своими руками — ради спортивного интереса.

— Никакого спортивного интереса может не получиться, если птичка успела упорхнуть, — ответила Мэри. — Джоз Мерлин знает эти болота как свои пять пальцев. Если он выехал хотя бы за час до приезда мистера Бассата, его не поймать.

— Мой хозяин тоже вырос в этих местах, — сказал Ричардс. — Если нужно будет вести погоню через болота, сквайр не подкачает, могу биться об заклад: от него никто не уйдет. Он здесь охотился еще в детстве, уже лет пятьдесят живет возле этих болот. Там, где пройдет лисица, там пройдет и сквайр. А вашего зверя они мигом поймают, это уже точно.

Мэри не перебивала парня. Его резкие замечания не так раздражали ее, как болтовня миссис Бассат, а его широкая спина и обветренное лицо придавали уверенность.

Они приближались к пологой части дороги, ведущей вниз к узкому мостику через речушку Фоуи, уже слышно было журчание воды, перекатывающейся через камни. Впереди был крутой подъем к таверне «Ямайка», концы темных труб показались вдали. Ричардс замолчал, поудобнее приладил пистолеты за поясом и стал нервно покашливать. Мэри почувствовала, как часто забилось у нее сердце, и прижалась плотнее к спинке сиденья. Лошадь замедлила шаг, поднимаясь в гору, и девушке казалось, что стук подков слишком гулко звучит в ночи. Ей хотелось бы подъехать к таверне менее заметно. Когда они поднялись к вершине, Ричардс предложил Мэри подождать в повозке.

— Я сам подойду поближе к дому и проверю, что там делается, — убеждал он девушку.

Мэри запротестовала.

— Мне лучше идти первой. А ты — немного сзади или подождешь здесь, пока я позову. Судя по тишине, сквайр еще не прибыл, а хозяин, вероятно, успел сбежать. Если он там, я имею в виду дядю, я еще могу взять на себя смелость показаться ему на глаза, а ты — нет. Дай мне пистолет, тогда мне нечего бояться.

— Не думаю, что вам следует идти одной, — не сдавался Ричардс. — Если вы сразу же попадете в его лапы, я могу не дождаться вас здесь. Хотя такая тишина, действительно, подозрительна. Я ожидал услышать крики, драку и голос моего хозяина среди всего хаоса. Их, вероятно, задержали в Лонсестоне. Сдастся, что самое разумное будет проехать назад немного и дождаться сквайра на дороге.

— Не могу, — возразила Мэри. — Я и так сегодня ждала до умопомрачения. Уж лучше мне выдержать поединок с дядей, чем торчать здесь в полном неведении. К тому же надо подумать о тете. Она в этом деле совсем беспомощна, как ребенок, я должна о ней позаботиться. Дай мне пистолет, я пойду. Обещаю, что буду двигаться тихо, как кошка, и постараюсь не рисковать напрасно.

Девушка сбросила капюшон и тяжелый плащ, хорошо защищавшие ее от холода во время езды, но бесполезные теперь, крепко сжала в руке пистолет, который ей неохотно протянул Ричардс.

— Не ходи за мной, пока я не позову или не подам какой-нибудь сигнал, — сказала она. — Если услышишь выстрел, тогда уже подойди и посмотри, что со мной. Но соблюдай осторожность, вовсе нет нужды нам обоим рисковать головой по-глупому. Я все же убеждена, что мой дядюшка успел сбежать.

Ей хотелось надеяться, что так и есть на самом деле. Если Джоз Мерлин мчит сейчас в Девон, это означает конец всем бедам и переживаниям. Корнуолл счастливо избавится от него. Возможно, дядя образумится и начнет жизнь сначала, как собирался, по крайней мере, такие намерения у него возникали. Но скорее всего, он окажется где-нибудь подальше от этих мест и сопьется совсем. Теперь ей было все равно, поймают его или нет, хотелось лишь забыть поскорее все ужасы, начать самостоятельную жизнь и никогда больше не возвращаться в таверну «Ямайка». Месть ничего не дает, думала Мэри. Она уже не хотела видеть хозяина связанного и беспомощного, окруженного вооруженными солдатами. Удовольствие небольшое. Хотя она и напустила на себя храбрости перед Ричардсом, но встреча с дядей не предвещала ничего хорошего и пугала. Что, если она встретит его в узком коридоре? Мысль о его налитых кровью глазах и не знающих пощады руках заставила Мэри остановиться и оглянуться назад: Ричардс и повозка были на месте хорошо видны в лунном свете. Тогда, положив палец на взведенный курок, она вошла во двор таверны.

Двор был пуст. Дверь конюшни заперта. Таверна, молчаливая и темная, выглядела необитаемой. Двери и окна на засовах, как семь часов назад, когда она уходила отсюда. Окно ее комнаты было похоже на пустую глазницу скелета.

Следов колес во дворе не было; не видно даже приготовлений к отъезду. Девушка тихо пробралась вдоль сараев к двери конюшни, прислушалась. Пони беспокойно били подковами о каменистый пол. Значит, они не уехали и все еще находились в таверне. Сердце упало, и Мэри подумала, что лучше ей вернуться к Ричардсу и подождать сквайра и его людей. Было все же что-то странное в этой ситуации. Если бы дядя хотел уехать, он бы сделал это раньше. Только запрячь лошадь и подготовить телегу потребует не меньше часа времени, а уже было около одиннадцати часов. Видимо, у Джоза Мерлина изменились планы, он решил уходить пешком; тогда тетя Пейшенс не должна пойти с ним, она не выдержит дороги. Мэри не знала, что и подумать, как лучше действовать. Ощущение нереальности происходящего снова овладело ею.

Она постояла у крыльца, прислушиваясь, даже попыталась потянуть дверь за ручку, но отказалась от попытки открыть ее. Прошла к задней части дома, к выходу в бар, затем по саду позади кухни, стараясь держаться в тени, двигаться крадучись. Подошла к щели в ставне кухонного окна, из которого обычно наружу пробивался свет. В кухне было темно. Мэри заглянула через щель внутрь. Темно, как в шахте. Осторожно попробовала открыть дверь, к ее удивлению, она подалась. Это обстоятельство так потрясло девушку, что она не решилась сразу войти. Что, если дядя сидит с ружьем наготове и выпустит ей заряд в голову? Пистолет может и не пригодиться. Что же делать?

Очень тихо она просунула голову в дверь — ни звука. Видна была зола в печи, но огонь уже догорел. Мэри поняла, что в кухне никого нет. Инстинктивно она почувствовала, что там уже давно никого не было. Девушка распахнула дверь и вошла. Ее обдало холодным сырым воздухом. Когда глаза привыкли к темноте и стали различать предметы, она зажгла свечу и, подняв ее высоко на вытянутой руке, оглядела комнату. На стуле лежало шитье тети Пейшенс, и груда одеял была свалена на полу, видимо, их готовили к отъезду. В углу на обычном месте стояло ружье Джоза. Значит, решили сегодня не ехать и теперь спали в своих комнатах.

Дверь в коридор была распахнута, тишина казалась все более гнетущей. Что-то было не так, как всегда, эта тишина отдавала чем-то особенным, даже в молчании есть свои звуки, сейчас оно было абсолютным. Мэри поняла, наконец, чего не хватало: не было слышно часов в холле, они тоже молчали.

Девушка вышла в коридор и снова прислушалась: да, дом казался неестественно притихшим, потому что не шли часы. Она двинулась вперед — в одной руке свеча, в другой пистолет. Свернув в холл, Мэри увидела, что часы не стоят у стены, как обычно: они лежат на полу циферблатом вниз. Стекло и дерево разлетелось вдребезги. Стена выглядела непривычно голой, ярко-желтый цвет обоев, где стояли часы, выделялся на фоне остальной выгоревшей части стен. Часы лежали поперек прохода и, только подойдя ближе, девушка увидела, что они скрывали за собой. На полу среди обломков лежал хозяин, лицом вниз, неестественно вытянув вперед одну руку, другой он впился в ручку разбитой двери в гостиную. Вытянутые ноги торчали в разные стороны. Тело перекрыло проход от стены до стены. Джоз был мертв. Он казался еще более громадным, чем при жизни.

На каменном полу — следы крови, и кровь на спине, куда вошел нож; она уже потемнела и запеклась. Видно, на него напали сзади, он выбросил вперед руки и, падая, опрокинул часы и повалился с ними на пол. Так он и умер, пытаясь открыть дверь, но не сумев это сделать.

Глава 15.

Прошло долгое время, прежде чем Мэри нашла в себе силы отойти от места, где разыгралась трагедия. Ослабевшая, измученная, она безучастным взглядом скользила по осколкам битого стекла, разбитому корпусу часов, выгоревшим обоям и была не в состоянии полностью осмыслить происшедшее.

По руке Джоза полз паук, казалось странным, что рука оставалась неподвижной, не старалась стряхнуть насекомое. Это было так непохоже на ее дядю. Паук пополз вверх по локтю, перелез через плечо; добравшись до раны на спине, он остановился, пошел вокруг кровавого пятна, словно желая получше рассмотреть; в его быстром движении не было страха, и это, вызывая ужас, говорило о смерти красноречивее слов: паук знал, что человек не причинит ему вреда. Мэри тоже это знала, но страх еще не успел оставить ее.

Больше всего пугала тишина. Раньше часы ее раздражали, теперь она отчаянно хотела снова услышать их движение, знакомые звуки были символом привычной жизни. Пламя свечи освещало стены, но не доходило до верхней площадки лестницы, погруженной в зловещий мрак. Подняться вверх было страшно, Мэри знала, что она никогда не сможет этого сделать. Что бы там ни находилось, она не нарушит этого гробового молчания. В дом пришла смерть и все еще висит в воздухе. Таверна «Ямайка» жила ожиданием смерти последнее время, боялась ее. Сырые стены, скрипящие половицы, шорохи в темных проходах, шаги в ночи — все это само по себе не имело названия, но было предупреждением о смерти, которая давно уже угрожала дому.

Мэри дрожала; она знала, что означает эта тишина — молчание смерти, и чувствовала, что теряет способность рассуждать. Еще момент и, охваченная паническим ужасом, она закричит, пустится бежать прочь из дома, гонимая животным страхом. Этого состояния девушка боялась: можно потерять сознание, как с ней случилось уже однажды, тогда свеча упадет и погаснет, оставив ее в полном мраке рядом с распростертым на полу безжизненным телом. Ее охватило непреодолимое желание выбежать на воздух, но она подавила в себе это чувство. Медленно прошла по коридору, вошла в кухню. Дверь еще была открыта, сквозь проем виднелся кусок сада.

Самообладание покинуло ее, она бросилась бежать — во двор, не разбирая дороги, вытянув вперед руки, не сдерживая рыданий, летела, спотыкаясь, натыкаясь на стены, словно за ней была погоня. Выбежав на дорогу, Мэри увидела знакомую фигуру конюха мистера Бассата, он протягивал руки ей навстречу, чтобы помочь. Девушка вцепилась в его ремень — ей нужно было за что-то ухватиться — зубы стучали, состояние было почти невменяемым.

— Он мертв, — выдавила она, — мертв, на полу, я видела его.

Как ни старалась, она была не в силах унять дрожь и стук зубов. Ричардс отвел ее к карете, закутал в плащ. Мэри обрадовалась этому теплу.

— Он мертв, — повторяла она, — убит в спину ножом, я видела… пиджак прорезан, на спине кровь… он лежит лицом вниз… часы упали вместе с ним… кровь уже засохла… похоже, он уже давно убит. Больше никого в доме нет. Темно и никаких звуков.

— Где ваша тетя? Ее в доме нет? — спросил Ричардс шепотом.

— Не знаю… не видела… не могла там оставаться…

Он видел, что она сейчас упадет, помог ей сесть в коляску и забрался на сиденье рядом с ней.

— Ну, ладно, не тревожьтесь, посидите здесь. Никто вас не обидит, ну, ну… успокойтесь. Ну, вот и хорошо.

Его грубоватый голос помог ей овладеть собой, она сидела, скрючившись, рядом с ним, кутаясь в плащ, стараясь унять дрожь.

— Я же говорил, что вам не следует ходить одной. Конечно, это зрелище не для девушки. Нужно было оставаться здесь, я бы сходил сам. Как ужасно, что вам пришлось такое увидеть!

Его сочувствие несколько облегчило тяжесть на душе девушки, искренняя речь успокаивала.

— Лошади еще в конюшне. Они так и не собрали вещи к отъезду, в кухне лежат узлы на полу. Дверь была не заперта, они собирались готовить телегу. Это случилось несколько часов тому назад, — сказала Мэри.

— Не понимаю, где задержался сквайр. Он должен был быть в таверне «Ямайка» до того, как это произошло. У меня было бы на сердце легче, если бы он прибыл сюда и вы смогли бы рассказать все ему. Темные дела сегодня свершились, вам не следовало вообще сюда ехать.

Они оба замолчали и смотрели на дорогу в надежде услышать приближение отряда.

— Кто мог убить хозяина? — спросил Ричардс в раздумье. — Он был такой сильный, с ним не каждый смог бы справиться. У него было много врагов, возможно, там действовал не один человек.

— В доме находился жестянщик, — вспомнила Мэри. — Я про него совсем забыла. Это, наверное, он выбрался из кладовки и…

Она ухватилась за это объяснение, чтобы не искать другое. Рассказав Ричардсу подробности вчерашнего вечера, Мэри сама поверила в правдивость своей версии.

— Ну, он не убежит далеко, сквайр его схватит, — сказал конюх. — Это уже точно. Никому не удастся спрятаться на этих болотах, если только ты здесь не родился, а я никогда не слышал раньше о Харри-жестянщике. Да, люди Джоза Мерлина собрались со всех уголков Корнуолла, судя по всему. Все подонки стекались к нему в банду.

Он помолчал, потом продолжал:

— Если хотите, я пойду в гостиницу и посмотрю, может, обнаружу какие-нибудь следы. Должно же что-то остаться.

Мэри схватила его за рукав.

— Я не останусь одна, — умоляла она. — Можешь считать меня трусихой, но я не выдержу, если окажусь опять одна в темноте. Если бы ты видел то, что видела я, ты бы понял. Там такая ужасная тишина, словно и не лежит на полу несчастный убитый хозяин.

— Я помню время, когда дом еще пустовал, мы водили туда собак охотиться на крыс, — сказал слуга. — Тогда это был обычный дом, без дурной славы. Сквайр содержал его в порядке, пока искал покупателя. Я сам из Сент-Неота, и до того, как получить место на службе у сквайра, здесь не бывал, но слышал, что в доме собиралась хорошая компания, веселые добрые люди, для проезжих всегда были готовы постель, ужин, добрая улыбка. Во дворе стояло много карет, а раз в неделю собирались игроки в «лисички», мистер Бассат был тогда еще мальчиком. Может, когда-нибудь эти добрые времена снова придут в «Ямайку».

Девушка покачала головой, выражая сомнение.

— Мне довелось увидеть только зло в этом доме, ничего, кроме жестокости, боли и страданий. Когда дядя поселился в таверне «Ямайка», он, должно быть, убил все доброе, что здесь жило. Даже тень его несла нечто зловещее.

Они перешли на шепот и невольно с опаской поглядывали на высокие трубы гостиницы, выделявшиеся в лунном свете, прямые и серые, как могильные плиты на фоне неба. Оба думали об одном, но не решались произнести вслух: слуга — из чувства такта, Мэри — из страха. Первой заговорила она, голос не слушался, срывался и стал совсем хриплым:

— Что-то случилось с тетей тоже: чувствую, она мертва. Поэтому я боялась подняться наверх. Возможно, она лежит там у лестницы, в темноте. Тот, кто убил дядю, убил и ее.

Конюх откашлялся.

— Она могла выскочить из дома, чтобы позвать на помощь, побежала, наверное, через болота.

— Нет, — прошептала Мэри, — она никогда бы этого не сделала. Если бы она была жива, то находилась бы рядом с ним там, в холле. Тетя мертва, я знаю. Если бы я не ушла из дома, этого бы не случилось.

Ричардс молчал, он ничем не мог помочь спутнице, не знал, как утешить. Таверна и ее обитатели, в сущности, его не очень волновали — совсем чужие для него люди. Но ответственность за события этого вечера была возложена на него, а сквайра все не было. Можно сориентироваться, если идет драка, стрельба, но коль в доме действительно произошло убийство, что он должен делать? Теперь они сами напоминали беглецов. В этом случае уж лучше отъехать подальше от этого проклятого места, ближе к людям, живым голосам.

— Я приехал сюда по распоряжению госпожи, — начал он смущенно, — но она обещала, что сквайр будет здесь. А так как его нет…

Мэри подняла палец, призывая его замолчать и прислушаться.

— Слышите? — сказала она резко. — Вы слышите что-нибудь?

Они прислушались. С северной стороны донесся слабый звук подков, он приближался со стороны долины, из-за дальнего холма, был еле различим, но ошибки быть не могло.

Вскоре первый всадник появился на дороге, за ним еще и еще. Они, вытянувшись в цепочку, скакали галопом. Лошадь мистера Бассата навострила уши, повернула голову в направлении движения всадников. Цокот приближался, Ричардс побежал навстречу отряду, издавая радостные крики и размахивая руками.

Ехавший впереди всадник, увидев Ричардса, остановился в удивлении.

— Что ты здесь делаешь, черт побери, — закричал он, ибо это был сквайр собственной персоной. Он поднял руку, приказывая другим остановиться.

— Джоза Мерлина убили, он мертв, — кричал грум. — Я привез его племянницу, меня послала миссис Бассат. Девушка сама расскажет, что произошло.

Он придержал лошадь, помогая хозяину спешиться, отвечая, как мог, на его нетерпеливые вопросы. Люди собрались вокруг них, в нетерпении ожидая новостей… Одни еще сидели верхом, другие соскочили с коней и старались согреться, притопывая ногами и похлопывая в ладони.

— Если хозяина «Ямайки» убили, как ты утверждаешь, то, Богом клянусь, так ему и надо, — произнес мистер Бассат, — но я предпочел бы сам надеть ему наручники. С мертвым какие могут быть счеты? Идите все во двор, я попробую поговорить с девушкой, если она в состоянии объяснить разумно что-либо.

Ричардс, избавленный от необходимости отвечать за последствия, чувствовал себя героем: принимая всеобщий интерес как должное, он постарался представить дело так, что не только раскрыл убийство, но и имел схватку с убийцей, пока обстоятельства не заставили его признать с большой неохотой, что его роль в событии была невелика. Сквайр, не отличавшийся особой сообразительностью, не понимал, что Мэри делает в его карете и решил, что Ричардс взял ее в плен как заложницу.

С изумлением он выслушал рассказ девушки, как она шла к нему вечером многие мили, как, не застав его дома в Северном Холме, пустилась в обратный путь, еще более рискованный.

— Это не укладывается у меня в голове, — сказал он ворчливо. — Я считал, что вы заодно с дядюшкой, вместе нарушаете закон. Почему вы солгали во время моего визита в таверну «Ямайка» в прошлый раз? Вы сказали, что ничего не знаете.

— Я вынуждена была солгать из-за тети. Тогда я всего не знала. Сейчас я могу дать показания в суде, если необходимо. Если бы я захотела сейчас рассказать вам все подробности, вы бы не поняли.

— Да у меня и времени нет слушать, — ответил сквайр. — Вы совершили смелый поступок, проделав долгий путь, чтобы предупредить меня, это вам зачтется. Но если бы вы были более откровенны раньше, ужасных событий в канун Рождества можно было бы избежать. Однако в этом мы разберемся позднее. Мой грум сказал, что ваш дядя убит, но больше вам ничего не известно. Если бы вы были мужчиной, я бы взял вас с собой в таверну, но вам это не грозит. Вы и так перенесли достаточно.

Он громко позвал слугу:

— Завези карету во двор и побудь с молодой леди, пока мы осмотрим гостиницу.

Затем обратился к Мэри:

— Должен попросить вас подождать во дворе, если смелость позволяет. Вы единственный человек среди нас, кто хоть что-то знает о деле, и последняя, кто видел дядю в живых.

Мэри кивнула. Теперь она была не больше, чем пассивный инструмент в руках закона, и обязана повиноваться. Хорошо, что ее не заставляют снова пережить ужас, который она испытала в таверне. Во дворе было легче, он пришел в движение: сновали люди, привязывали лошадей, раздавались голоса, распоряжался сквайр.

Вскоре ожил и дом. Распахнули окна в баре и гостиной, несколько человек поднялись на второй этаж и обследовали гостевые комнаты, в них тоже открыли окна, в здание ворвался свежий воздух. Только массивная входная дверь оставалась запертой, за ней лежало распростертое тело хозяина.

Кого-то звали в доме, ответил голос сквайра, раздался гул собравшихся внизу. Разговоры были хорошо слышны во дворе. Ричардс взглянул на Мэри и понял, что она все знает.

Солдат, который присматривал за лошадьми во дворе и не пошел в дом, крикнул груму:

— Слышал, что они сказали? — в голосе звучало возбуждение. — Там еще один труп, на втором этаже, в спальне.

Ричардс не ответил. Мэри плотнее завернулась в плащ и надвинула капюшон. Ждали молча.

Вскоре из дома вышел сквайр и направился к карете.

— К сожалению, у меня для вас дурные вести. Возможно, вы догадывались…

— Да, — сказала Мэри.

— Думаю, ваша тетя умерла без мучений. Похоже, сразу. Она лежала в спальне в конце коридора. Ее убили ножом, как дядю. Она, наверное, ничего не подозревала. Даю вам слово, мне тяжело об этом говорить, жаль, что приходится выполнять такую роль.

Он стоял рядом с повозкой, подавленный, неловко переминаясь с ноги на ногу, все повторяя, что тетя Пейшенс не мучилась, что она не знала об убийце. Затем, поняв, что лучше оставить девушку, ибо помочь он не может, а ей лучше побыть одной, сквайр направился обратно в таверну.

Мэри сидела неподвижно, кутаясь в плащ, молясь по-своему, чтобы тетушка Пейшенс простила ее, чтобы на погибшую снизошла Божья благодать и успокоила страдавшую душу. Она молила Бога, чтобы тетя Пейшенс поняла правильно поступок ее, Мэри, более всего хотела, чтобы души тети и матери встретились и не были одиноки. Только надежда, что тетя Пейшенс найдет успокоение в ином мире, давала небольшое утешение, но мысль, что, если бы она не ушла из дома, тетя Пейшенс была бы жива, неотступно преследовала девушку.

Снова из дома донеслись возбужденные голоса, крики, топот бегущих ног. Несколько человек кричали в унисон. Ричардс не выдержал и побежал к окну — узнать, в чем дело. Послышались звуки разбиваемой двери, полетели засовы на потайной комнате в конце коридора, в которую, очевидно, до последнего момента никто не заходил. Кто-то осветил комнату. Мэри было видно, как огонь полыхает на сквозняке.

Затем свечи унесли, голоса затихли. Раздались шаги, человек шесть или семь вышли во двор через заднюю дверь. Впереди шел сквайр. Они волокли что-то, что визжало и извивалось, пыталось вырваться и издавало хриплые ругательства.

— Его поймали! Это убийца! — кричал Ричардс Мэри; она откинула капюшон, закрывавший ей глаза, и смотрела из кареты на людей внизу. Узник тоже уставился на нее, жмурясь от направленного ему в глаза света, весь в паутине, черный и грязный. Это был Харри-жестянщик.

— Кто это? Вы знакомы с ним? — сквайр подтащил пленника поближе, чтобы Мэри могла рассмотреть. — Что вы можете сказать об этом человеке? Мы нашли его в дальней комнате, на мешках. Он утверждает, что ничего не знает о случившемся.

— Это один из их компании, — сказала Мэри медленно, — пришел накануне, у них с дядей вышла ссора. Мой дядя оказался сильнее, запер его в той комнате. Он лжет, что не знает об убийстве. Это мог сделать только он.

— Но дверь была закрыта; нам потребовалось три человека, чтобы справиться с засовом. Это человек все время находился в запертой комнате, — говорил мистер Бассат. — Посмотрите на его одежду, на его глаза, он все еще не может привыкнуть к свету. Нет, это не он убил.

Жестянщик переводил украдкой взгляд с одного охранника на другого; его злобные подлые глазки бегали по сторонам. Мэри поняла, что сквайр прав: Харри-жестянщик не мог совершить этого убийства. Он пролежал взаперти более двадцати четырех часов. А в это время кто-то другой пришел в таверну и, сделав свою работу, так же незаметно удалился под покровом темноты.

— Кто бы ни был убийца, он не знал о запертом в кладовой человеке, — продолжал сквайр. — А жестянщик ничего не видел и как свидетель нам бесполезен. Но мы посадим его в тюрьму и потом повесим, если он этого заслуживает, за что я могу ручаться. Перед этим он даст показания Королевскому прокурору и сообщит имена сообщников. Один из них убил хозяина таверны из мести, в этом нет никаких сомнений. Мы пустим всех ищеек по следу, и он не уйдет. Уведите этого, — он кивнул на Харри, — в конюшню и держите крепко. Остальные вернутся со мной в гостиницу.

Солдаты оттащили Харри. Жестянщик понял, что совершено какое-то преступление, а подозрение падало на него. К нему, наконец, вернулся дар речи, и он лепетал доказательства своей невинности, божась всеми святыми и умоляя о пощаде, пока ему пинком не приказали замолчать и пригрозили повесить без суда и следствия прямо в конюшне. Угроза возымела действие — теперь он чертыхался себе под нос, косясь время от времени на Мэри через открытую дверь конюшни.

Девушка безучастно наблюдала за происходящим, не замечая косых взглядов Харри, ибо она вдруг вспомнила слова, произнесенные когда-то ночью в ее комнате:

— За это он заплатит жизнью.

Потом всплыла фраза, сказанная по дороге в Лонсестон:

— Я еще ни разу не убил человека.

Затем пророчество цыганки на ярмарочной площади:

— На твоих руках кровь, когда-нибудь ты убьешь человека.

Все эти случайные детали, о которых ей хотелось бы забыть, вдруг соединились в один обвинительный приговор, а взаимная неприязнь братьев, жестокость характеров, порочность всего семейства Мерлинов выступали как свидетели обвинения.

Все говорило против Джема: он был один из них, Мерлинов; вернулся под вечер в «Ямайку», как обещал; старший брат умер той смертью, которую ему назначил младший.

Страшная правда открылась Мэри во всем безобразии и кошмаре, она пожалела, что ее не было дома, пусть бы он и ее убил. Как это было на него похоже: вор, он пришел по-воровски и также, крадучись, ушел. Девушка понимала, что она сможет восстановить полную картину преступления, шаг за шагом, если выступит в качестве свидетеля. Она возведет забор из фактов вокруг него, из которого он не вывернется. Надо только подойти к сквайру и сказать: «Я знаю, кто убил», — и все будут внимательно слушать. Они окружат ее, как свора псов, рвущихся к добыче: след приведет их к Джему через Ратфорт, через Болота Треворта к Болоту Двенадцати Молодцов. Может быть, он спит там в своем маленьком доме, безразличный к судьбе; в том самом доме, где родились он и брат. Утром его уже не будет там, он уедет, насвистывая, верхом, подальше от Корнуолла, убийца, как и его отец.

Ей казалось, что она слышит цокот подков его пони по дороге, где-то вдали в тихой безмолвной ночи звук выбивает о камни последнее «прощай», но воображение вдруг стало реальностью: звук был не вымышленным, а вполне настоящим — по большаку ехал одинокий всадник.

Мэри повернулась на звук и прислушалась, нервы напряглись до предела, руки, сжимавшие плащ, похолодели и стали влажными. Лошадь приближалась, она шла ровно и ритмично, не слишком быстро, но и не медленно, каждый шаг отдавался в сердце девушки.

Солдаты, охранявшие жестянщика, о чем-то шептались и тоже смотрели на дорогу. Ричардс, стоявший рядом с ними, быстро повернулся и направился в дом, чтобы предупредить сквайра. Лошадь уже поднималась в гору, своим мерным цокотом бросая вызов молчанию ночи. Когда она была у вершины, из дома показался сквайр в сопровождении слуги.

— Стой! — закричал он. — Именем короля! Отвечайте, что привело вас ночью в эти места?

Всадник повернул лошадь и въехал во двор. Черный плащ с капюшоном скрывал лицо неизвестного, но когда он поклонился и обнажил голову, густой ореол белесых волос засиял в лунном свете, а голос звучал мягко и ласково.

— Мистер Бассат из Северного Холма, если не ошибаюсь, — сказал человек, протянув записку. — У меня письмо от Мэри Йеллан из таверны «Ямайка»: она меня просит о помощи. Но вижу, что приехал слишком поздно, здесь и без меня достаточно помощников. Вы меня, наверное, помните, мы встречались раньше. Я викарий из деревни Алтарнэн.

Глава 16.

Мэри сидела в доме пастора одна у камина. Она долго спала и чувствовала себя отдохнувшей, силы вернулись, но душевного покоя, о котором она так давно мечтала, не было.

О ней заботились, были предупредительны и добры; пожалуй, слишком добры. После долгого напряжения последних дней внимание окружающих казалось внезапным и нереальным. Сам мистер Бассат погладил ее по плечу, словно маленького, незаслуженно обиженного ребенка, в своей незлобивой ворчливой манере старался успокоить:

— Теперь вам нужно выспаться после всех ужасов, через которые пришлось пройти. Но помните: страшное позади и больше не повторится. Обещаю, что мы найдем человека, который убил вашу тетю, это будет очень скоро, приговор о повешении вынесут уже в следующую сессию окружного суда. Когда вы немного придете в себя, вы нам скажете, как бы вам хотелось жить дальше. Сделаем все, что в наших силах.

В тот момент ей ничего не хотелось, не было сил думать и принимать решения. Когда Фрэнсис Дэйви предложил приютить ее на время в своем доме, девушка вяло согласилась, понимая, что невразумительные слова, которые ей удалось из себя выдавить, граничат с неблагодарностью. Еще раз пришлось убедиться в унизительном положении женщин — ее бессилие никто не воспринимал как нечто позорное, а, напротив, как естественное состояние, не подлежащее осуждению.

Мужчину на ее месте высмеяли бы или, в лучшем случае, отнеслись с презрительным равнодушием и тут же пригласили бы в Бодмин или в Лонсестон для дачи свидетельских показаний, а уж потом предоставили устраивать дальнейшую жизнь и отправляться хоть на край света. Ему пришлось бы наняться на корабль, отрабатывать свой проезд или бродяжничать на дорогах с пустым карманом и легким сердцем. Но поскольку она была женщиной, для нее не пожалели ни хороших слов, ни гостеприимства, дали возможность отдохнуть, хотя суду это было очень неудобно.

Пастор сам привез ее в дом в карете мистера Бассата, Ричардс ехал сзади на его лошади. Пастор не задавал вопросов, не утомлял Мэри выражением сочувствия, он гнал во весь опор и прибыл в Алтарнэн, когда часы на церкви пробили час ночи.

Разбудив экономку, жившую в соседнем доме, — ту самую женщину, которой Мэри оставляла записку, — викарий попросил приготовить комнату для гостьи, что женщина тут же исполнила без лишних слов и возгласов удивления. Из ее дома было принесено чистое, сверкающее белизной белье; она растопила в комнате печь и согрела у огня ночную рубашку, пока девушка раздевалась. Затем за руку отвела Мэри в постель, тепло укрыла, как дитя в колыбели. Не успела — Мэри закрыть глаза, как почувствовала чью-то руку на плече: у постели стоял Фрэнсис Дэйви, протягивая ей стакан со снадобьем и глядя на нее сверху вниз своими странными холодными глазами.

— Теперь вы будете спать, — сказал он, и Мэри поняла, что это горькое теплое питье было лучшим выражение сочувствия к ее исстрадавшейся душе.

Проснулась она около четырех часов дня. Четырнадцать часов сна сделали свое дело: жгучая боль за тетю Пейшенс притупилась, горечь страдания смягчилась. Голос рассудка убеждал, что ей не следует во всем обвинять себя: она сделала то, что ей подсказывала совесть. Правосудие ее опередило, ее неизощренный ум не смог предсказать столь трагичное развитие событий, в этом и состояла ее вина. Оставалось сожаление, но оно не могло вернуть тетю Пейшенс. С этими мыслями девушка оделась и спустилась в гостиную; огонь жарко горел в печи, шторы были раздвинуты. Викария дома не было. Опять вернулось ноющее ощущение вины и незащищенности. Перед глазами неотступно стояло лицо Джема, каким она видела его в последний раз: усталое и напряженное в сером ночном свете, в глазах и плотно сжатых губах угадывалась особая цель, которую он перед собой поставил и которую она намеренно не сочла нужным угадать. Он с самого начала был загадкой, с того первого дня их встречи в таверне «Ямайка», теперь оставалось только закрыть глаза на его поступки. Несмотря ни на что, она любила его, его близость, поцелуи навсегда покорили ее сердце, она не может отступиться от него. От сознания своей зависимости от другого человека Мэри почувствовала себя испорченной, униженной и ничтожной, а ведь раньше она была сильным человеком.

Достаточно шепнуть одно слово священнику, когда он вернется, или послать записку сквайру, и тетя Пейшенс будет отомщена. Джема повесят, как отца, а она вернется в Хелфорд, заживет по-старому, как когда-то на ферме. Все связи с той старой жизнью оборвались и похоронены глубоко в Хелфордской земле, вернуть их будет нелегко.

Она встала, начала ходить взад и вперед по комнате, обдумывая, как ей поступить, сознавая одновременно, что сама неуверенность ее лишена искренности, так как в глубине души она была абсолютно убеждена, что этого нужного слова она никогда не произнесет.

С ее стороны Джему ничего не угрожает, он может спокойно отправляться в дальний путь, посмеиваясь над ней и насвистывая свою песенку, может забыть о ней, о брате, о Боге. Она пронесет эту тайну через годы безрадостной жизни старой девы, которая так и не смогла забыть единственный поцелуй в своей жизни.

Инстинктивно Мэри всегда избегала циничности и сентиментальности — этих двух крайних полюсов в мироощущении человека; жалость к себе ей была не свойственна. Она вдруг почувствовала себя неуютно, словно кто-то тайно наблюдает за ней, может быть, сам Фрэнсис Дэйви, проникая своим острым взглядом в самые тайные уголки ее души. Все же она была неправа, когда полагала, что в комнате не ощущается его присутствия — оно чувствовалось, было нетрудно его представить в углу за мольбертом с кистью в руке, изучающим из окна то, что давно прошло.

У стены в углу стояло несколько картин. Мэри повернула их к свету и рассматривала с любопытством. На одной была изображена внутренняя часть церкви, рисунок, как ей казалось, был сделан летом в сумерках — центральный неф находился в тени. На арки падал странный зеленоватый отсвет, шел дальше к куполу. Он производил странное впечатление, не забывался, она снова вернулась к этой картине, вновь долго глядела и не могла оторваться.

Может быть, этот зеленоватый свет был частью деревенской церкви в Алтарнэн, но даже если так, он нес с собой что-то неприятное, недоброе, она не хотела бы повесить такую картину у себя в доме.

Трудно было найти слова для чувства дискомфорта, которое девушка испытывала, глядя на полотно. Казалось, что-то чуждое самой атмосфере церкви, ее сути, проникало внутрь и вдохнуло совсем новое содержание в укромное помещение. Остальные картины были сделаны в той же манере; должно быть, этот отсвет был гениально схвачен где-нибудь на болотах в весенний день, как и тяжелые облака, проплывавшие над изображенным пейзажем; их контуры темными резкими линиями выделялись на картине, и над ними тоже мерцал странный зеленоватый отблеск.

Мэри подумала, что, возможно, это было особое видение света, свойственное всем альбиносам — несколько искаженное и неестественное. Даже если объяснение правдоподобно, чувство внутреннего беспокойства не оставляло ее, она поспешила поставить картины на место лицевыми сторонами к стене. Дальнейший осмотр комнаты не дал ничего нового — строгий стиль, лишенный украшений. Книг в комнате не было. На письменном столе не было обычной корреспонденции, похоже, им редко пользовались. Она постучала пальцами по полированной поверхности, гадая, за этим ли столом он пишет проповеди. Незаметно для себя она открыла узкий ящик. Он был пуст. Мэри стало стыдно, она уже собиралась закрыть его, как обратила внимание на то, что у бумаги, выстилавшей ящик, один угол отогнут, и на обратной стороне что-то нарисовано. Это тоже был интерьер церкви, на этот раз прихожане сидели на своих местах, а викарий стоял за кафедрой. Сначала не было заметно ничего необычного в наброске: сюжет вполне привычный для священника, занимающегося живописью; но, вглядевшись внимательно, Мэри поняла, что он хотел изобразить.

Это был не обычный рисунок, а карикатура, гротеск. Прихожане сидели в шляпах и чепцах, нарядные шали покрывали плечи женщин, так одевались к воскресной службе. Но вместо человеческих лиц у них были овечьи головы. Все рты были глупо разинуты, глупо-торжественное выражение светилось на овечьих мордах. Набожно сложив передние копыта, они с благоговением слушали пастора. Каждая овца сохранила свою индивидуальность, мастерски подмеченную в натуре, но выражение у всех было одинаковое, как у идиота, который не думает и не понимает, что происходит. Священник в черной рясе и ореоле белых волос, несомненно, изображал Фрэнсиса Дэйви, но у него была волчья морда, и пасть растянута в откровенную издевательскую насмешку над сидевшей перед ним паствой.

Рисунок был страшным святотатством. Мэри поспешно сложила набросок, заменила чистым листом бумаги, расправив аккуратно на дне ящика и закрыв его, вернулась в свое кресло у камина. Случай позволил ей заглянуть в чужую тайну, это было неприятно, она предпочла бы ее не знать. То, что она увидела, ее совсем не касалось, это были личные отношения художника с Богом.

С улицы послышались шаги. Девушка поспешно вскочила и передвинула кресло подальше от света, чтобы священник не мог угадать ее смятения, когда войдет в комнату. Сидя спиной к двери, она напряженно ждала его появления, но он не входил. Мэри повернулась и увидела, что он стоит за ее спиной; она так и не услыхала, когда он вошел. Встретив удивленный взгляд, пастор прошел вперед к свету, извиняясь, что не постучал.

— Простите, — сказал он. — Вы не ожидали меня так рано, я нарушил ваше уединение.

Мэри, запинаясь, пролепетала что-то в знак того, что он ей совсем не помешал; тут же последовал вопрос о ее самочувствии, хорошо ли она спала. Разговаривая, он снял пальто и стоял рядом с ней у огня в церковном облачении.

— Вы ели сегодня? — спросил он. Узнав, что она не ела, он вытянул часы, заметил время — без нескольких минут шесть — сравнил со стенными часами. — Вы уже однажды ужинали со мной, Мэри Йеллан, и поужинаете со мной еще раз. Но на этот раз, если вы достаточно хорошо отдохнули и не возражаете, вы сами накроете на стол и принесете из кухни поднос, Ханна все приготовила, мы не будем ее больше беспокоить. А мне нужно кое-что написать, если позволите.

Девушка заверила его, что вполне отдохнула, что счастлива быть полезной. Он принял ее готовность как должное, сказал отрывисто:

— Без четверти семь, — и повернулся к ней спиной.

Мэри поняла, что пока она свободна.

Она прошла в кухню, еще не полностью оправившись от замешательства, вызванного его внезапным приходом. У нее было полчаса, чтобы справиться с мыслями: когда он появился, она была совершенно не готова к беседе с ним.

Возможно, ужин не займет много времени, потом он снова займется работой и предоставит ей думать о ее делах. Как было бы хорошо, если бы она не открывала ящик! Карикатура не выходила из головы. Было ощущение, что, как ребенок, она узнала нечто, что родители запрещали ей знать, и теперь, снедаемая чувством вины и страха, старается не выдать преступного знания. Ей было бы спокойнее поесть в кухне, чтобы он относился к ней как к служанке, а не как к гостье. Он и сам, видно, не определил полностью своего отношения к ней, ибо его реверансы и приказания странным образом смешивались, опровергая друг друга. Она попробовала представить, что готовит ужин дома в знакомой обстановке и ждет нужного времени, чтобы подать еду на стол. Часы на церкви пробили три четверти восьмого. Мэри понесла поднос в гостиную, надеясь, что ее мысли не совсем отчетливо отпечатались на лице.

Пастор стоял спиной к камину, стол был подвинут к огню. Фрэнсис не смотрел на девушку, но она чувствовала его испытующий взгляд, это сковывало ее движения. Было заметно, что он сделал некоторую перестановку в комнате — картины куда-то исчезли, мольберт был сложен; в огне догорали листки бумаги, видимо, он жег письма.

Они сели за стол, священник положил ей на тарелку кусок пирога.

— Неужели Мэри Йеллан так нелюбопытна, что ей неинтересно, чем я сегодня занимался? — спросил он, нарушив молчание, мягко подшучивая над ней, отчего краска залила ее лицо.

— Ваши дела меня не касаются, — ответила она.

— Ошибаетесь, — возразил пастор. — Мои дела имеют сегодня к вам прямое отношение, потому что я занимался вашими делами. Разве вы не просили меня о помощи?

Мэри смутилась и не нашла что ответить.

— Я еще не поблагодарила за то, что вы так быстро откликнулись на мою просьбу и приехали в «Ямайку», — сказала она, — а также за удобную постель и приют. Вы считаете меня неблагодарной?

— Я этого не говорил. Только удивлялся вашему терпению. С того часа, когда вы приехали в дом, прошло много времени, и события не стояли на вашем месте.

— Вы не спали этой ночью?

— Я спал до восьми, потом позавтракал и отправился по делам. Моя серая лошадь захромала, пришлось взять другую, не очень резвую. Она ползла до таверны «Ямайка», как улитка, а потом так же в Северный Холм.

— Вы были в Северном Холме?

— Мистер Бассат угощал меня ленчем, нас было человек восемь или десять, каждый старался перекричать другого. Тянулась эта трапеза так долго, что я был рад, когда она кончилась. Как бы там ни было, все сошлись на том, что убийца вашего дяди не будет гулять на свободе слишком долго.

— Мистер Бассат готов подозревать кого угодно, даже себя. Он опросил всех жителей в радиусе десять миль и выявил целый легион подозрительных личностей, которые вечером того дня не находились дома. Потребуется больше недели, чтобы допросить каждого. Но мистер Бассат не падает духом.

— Что они сделали с моей тетей?

— Их обоих перевезли в Северный Холм сегодня утром и там похоронят. Об этом есть договоренность, вам не следует беспокоиться. Что касается остального — поживем, увидим.

— А жестянщик? Его отпустили?

— Нет, он надежно изолирован за железной решеткой, где сотрясает воздух отборными ругательствами. Меня он не интересует, вас, надеюсь, тоже.

Мэри положила вилку, которую поднесла было ко рту.

— Что вы хотите сказать? — спросила она с вызовом.

— Могу повторить. Я сказал, что уверен: судьба жестянщика не может вас интересовать, ибо более омерзительного мужчины я в жизни еще не видел. От Ричардса, грума мистера Бассата, я узнал, что вы его подозреваете в убийстве, что и довел до сведения сквайра. Отсюда я делаю вывод, что вы не очень озабочены его участью. Однако самая неприятная деталь для всех нас в том, что дверь кладовой была крепко заперта. И это гарантирует ему алиби. Он бы был прекрасным козлом отпущения и избавил бы всех нас от кучи неприятностей.

Викарий продолжал есть с большим аппетитом, а Мэри только поковыряла свою порцию, отказавшись от добавки.

— Чем этот жестянщик заслужил такое неободрительное отношение с вашей стороны? — продолжал расспрашивать пастор, упорно не желая менять тему разговора.

— Он напал на меня однажды.

— Я так и думал, от него это можно ожидать. Вы, конечно, оказали сопротивление?

— Да, я его сильно ударила, он больше не приставал.

— Ну, еще бы. Когда это случилось?

— В канун Рождества.

— После того, как я вышел у Пяти Аллей, а вы поехали дальше?

— Да.

— Начинаю понимать. Значит, в ту ночь вы не вернулись в таверну? Хозяин и его люди перехватили вас на дороге?

— Да.

— И они повезли вас с собой на побережье — для остроты ощущений?

— Пожалуйста, мистер Дэйви, не задавайте мне больше вопросов. Мне не хочется говорить об этой ночи… никогда больше. Некоторые воспоминания лучше спрятать поглубже.

— Обещаю, Мэри Йеллан, больше вам не придется рассказывать о той ночи. Я страшно виню себя, что отпустил вас одну. Сейчас, когда я смотрю на ваши ясные глаза, гордо поднятую голову и решительную линию подбородка, мне не верится, что недавно вы пережили страшные ужасы. Слово деревенского священника, возможно, не имеет большого веса, но должен сказать, что я восторгаюсь вами.

Она посмотрела на него и отвела глаза, разминая пальцами крошки хлеба.

— Когда я думаю о жестянщике, — продолжал священник, после небольшой паузы, налив себе сливового компота, — я делаю вывод, что убийца допустил большую неосторожность, не заглянув в ту комнату. Может быть, он спешил, но несколько минут не могли ничего изменить, он только бы выиграл.

— Каким образом, мистер Дэйви?

— Ну, как же, тогда все можно было бы свалить на жестянщика.

— Вы хотите сказать, что он его тоже убил бы?

— Непременно. Для мира потеря была бы невелика, он не украшает этот свет, а мертвым принес бы хоть какую-то пользу, например, червей бы кормил. Это мое мнение. А если бы убийца знал, что жестянщик причинил вам вред, у него был бы двойной довод наказать его.

Мэри отрезала себе кусочек торта, хотя есть ей не хотелось, и усилием воли положила его в рот. Делая вид, что ест, она старалась справиться с волнением: рука, однако, так дрожала, что выдавала ее полностью.

— Не понимаю, какое отношение к этому имею я? — сказала она.

— Вы о себе слишком скромного мнения, — ответил Дэйви.

Они продолжали есть молча. Мэри — опустив голову и не отрывая глаз от тарелки. Инстинктивно она чувствовала, что он играет ею, как рыбак червяком на удочке. Наконец, она задала вопрос, который не давал ей покоя.

— Значит, мистер Бассат и остальные не очень продвинулись в поисках, и убийца еще гуляет на свободе?

— Не совсем так. Мы не теряли времени даром и кое-что сумели сделать. Например, жестянщик, спасая свою шкуру, всячески помогает следствию, хотя это и не очень много дает. Так, он рассказал, что происходило на побережье в канун Рождества, — клянется, что сам не принимал участия в разбое, — а также кое-что о ранних делах банды. Мы знаем, что в таверну «Ямайка» приезжали ночью фургоны… и прочее. Он сообщил имена участников, тех, кого он знал, конечно. Организация, оказывается, была более разветвленной, чем мы предполагали.

Мэри молчала. Она оказалась от компота и сидела, задумавшись.

— Фактически, — продолжал пастор, — он высказал мысль, что хозяин таверны «Ямайка» возглавлял дело только номинально, но получал указания от другого лица, кто-то иной руководил делом. Это, конечно, значительно осложняет расследование. Господа страшно переполошились. А что вы думаете по этому поводу?

— Такая возможность вполне реальна.

— Мне помнится, однажды вы уже высказывали такое предположение?

— Возможно, не помню.

— Если это так, то истинный убийца и руководитель банды могут оказаться одним и тем же лицом. Вы не согласны?

— Ну, почему же. Можно предположить, что так оно и есть.

— Это облегчит поиск. Мы можем не гоняться за мелкой сошкой, а поискать более крупного зверя. Это должен быть человек умный, сильный. Вам приходилось встречать такого в таверне «Ямайка»?

— Нет, никогда.

— Возможно, он приходил тайно, ночью, когда вы с тетушкой спали. Он не подъезжал со стороны дороги — было бы слышно. Но всегда можно прийти пешком.

— Да, эта возможность не исключена.

— В таком случае, этот человек знает болота, или, по крайней мере, знаком с местностью. Один из членов магистрата высказал предположение, что он живет где-то не очень далеко от таверны «Ямайка». Вот почему мистер Бассат намерен допросить всех жителей в радиусе десять миль, я уже говорил. Так что сеть будет затянута, и убийца не уйдет, если будет мешкать. Мы все абсолютно убеждены. Вы уже сыты? Так мало ели.

— Я не голодна.

— Жаль. Ханна подумает, что ее пирог не оценили должным образом. Я говорил вам, что видел вашего знакомого сегодня?

— Нет, не говорили. У меня здесь нет знакомых, кроме вас.

— Спасибо, Мэри Йеллан, это приятный комплимент, и я его ценю. Но вы не совсем откровенны. Вы сами рассказывали мне о своем приятеле.

— Не знаю, кого вы имеете в виду.

— Ну, полно. Разве не брат хозяина возил вас в Лонсестон на ярмарку?

Мэри сжала под столом руки с такой силой, что ногти вонзились в ладони.

— Брат хозяина? — повторила она, как эхо, выигрывая время. — Я его с тех пор не видела, думала, что он уехал.

— Нет, не уехал, находится на месте и не собирается уезжать. Он сам мне сказал. До него докатилась весть, что вы находитесь в моем доме, он просил передать свои соболезнования: «Скажите ей, что я очень сожалею», — так он сказал. Я полагаю, он имел ввиду вашу тетю.

— Это все, что он просил передать?

— Думаю, он сказал бы больше, но нас перебил мистер Бассат.

— Мистер Бассат? Он присутствовал при вашем разговоре?

— Ну, конечно. В комнате было несколько джентльменов, это было вечером, когда совещание подходило к концу, перед тем, как я выехал из Северного Холма.

— Что делал Джоз Мерлин на этом совещании?

— Думаю, он имел право на это, ведь он брат покойного. По нему не было заметно, что он очень скорбит об утрате, но, возможно, между братьями не было взаимопонимания.

— Его допрашивали?

— С ним беседовали целый день. Молодой Мерлин производит впечатление неглупого человека. Его ответы поражают проницательностью. Видно, у него голова совсем не такая, как у брата. Вы говорили мне, если не ошибаюсь, что он конокрад.

Мэри кивнула, пальцы непроизвольно сжимали скатерть под столом.

— Возможно, он этим промышлял за неимением лучшего заработка, — продолжал священник, — но когда представилась иная возможность, он решил воспользоваться своими умственными способностями, и кто может осуждать его за это? Уверен, что ему хорошо заплатили.

Мягкий голос викария хлестал по нервам, впивался иголками в сердце. Мэри почувствовала свое поражение, дальше было невозможно играть в безразличие. Она подняла голову, в глазах застыло ожидание новой беды.

— Что они с ним сделают, мистер Дэйви? — спросила она, стараясь скрыть отчаяние. — Что ему грозит?

Водянистые невыразительные глаза викария уставились на нее в упор, впервые она заметила в них удивление.

— Сделают?! — переспросил он, явно не понимая, к чему она клонит. — Почему они должны с ним что-то сделать? Полагаю, они с мистером Бассатом достигли полного соглашения, и ему нечего бояться. После той услуги, которую он им оказал, ему вряд ли будут припоминать старые грехи.

— Не понимаю. Какую услугу он оказал и кому?

— Вы сегодня медленно соображаете, Мэри Йеллан, а я задаю все новые загадки. Разве вы не знаете, что это Джем Мерлин донес на брата.

— Джем Мерлин… донес на брата?

Пастор поднялся из-за стола и начал аккуратно собирать посуду на поднос.

— Именно так, — сказал он, — об этом недвусмысленно намекнул мистер Бассат. Получается, что в канун Рождества ваш приятель оставил вас одну, чтобы отправиться в карете сквайра в Северный Холм для эксперимента. «Вы украли мою лошадь, — бросил ему сквайр, — вы такой же негодяй, как ваш брат. Я засажу вас завтра за решетку, и лет двенадцать вам придется отдыхать от лошадей, своих или чужих. Но вы получите свободу, если представите доказательства, что ваш брат занимался тем, в чем его подозревают».

Ваш молодой друг попросил время на размышление. Когда срок истек, он сказал: «Нет, ловите его сами, если хотите. На сделку с властями я не пойду». Но сквайр ткнул его носом в объявление о розыске: «Смотрите, Джем, и скажите, что вы думаете по этому поводу. В канун Рождества произошло одно из самых кровавых крушений с прошлой зимы, когда разбилась «Леди Глостер» у Падстоу. Может быть, вы сочтете уместным изменить решение?» Что до остальной части беседы, сквайр не очень распространялся: все время заходили и выходили люди. Но думаю, что ваш друг сбросил цепи и отправился на разведку. Утром, когда его уже не ждали, он появился, подошел к сквайру — тот выходил из церкви — и сказал с потрясающим хладнокровием: «Что ж, мистер Бассат, вы получите необходимые доказательства». Вот почему я заключил, что у Джема Мерлина голова намного умнее, чем у его брата.

Викарий убрал со стола, поставил поднос в угол и снова удобно устроился в кресле, протянув к огню ноги. Мэри не следила за его движениями, она была так потрясена услышанным, картина убийства, которую она себе нарисовала, распалась, как колода карт.

— Мистер Дэйви, — сказала она, — перед вами глупейшая женщина Корнуолла.

— Вы правы, Мэри Йеллан, — ответил священник.

Его сухой тон, такой резкий и обидный на фоне привычных мягких интонаций сам по себе был упреком и усиливал сознание вины.

— Что бы ни случилось, теперь будущее меня не пугает, я могу встретить его без стыда и страха.

— Рад это слышать.

Она откинула назад волосы и улыбнулась впервые за время их знакомства. Выражение неприязни и тревоги исчезло, наконец.

— Что еще Джем Мерлин говорил или делал? — спросила она.

— Жаль, что у меня нет времени рассказать подробно, уже около восьми часов. Время бежит быстро для нас обоих. Думаю, на сегодня о Джемс Мерлине довольно.

— Только одну деталь, пожалуйста: когда вы уезжали из Северного Холма, он был еще там?

— Да. Меня заставила поторопиться его последняя фраза.

— Что он сказал вам?

— Он обращался не ко мне, просто объявил о своем намерении нанести визит кузнецу в Уорлегане.

— Мистер Дэйви, вы шутите со мной?

— Совсем нет. Уорлеган далеко от Северного Холма, но думаю, что он не заблудится в темноте.

— Какое отношение имеет к вам эта поездка к кузнецу?

— Он покажет ему гвоздь, который подобрал на дороге возле таверны «Ямайка». Этот гвоздь выпал из подковы. Небрежная работа, конечно. Гвоздь был совершенно новый, а Джем Мерлин, как конокрад, знает работу всех кузнецов в округе. «Посмотрите, — сказал он сквайру, — я нашел его утром около таверны. Сегодня я вам больше не нужен, я поеду в Уорлеган, с вашего разрешения, и пристыжу Тома Джори за плохую работу».

— Ну и что из того?

— Вчера было воскресенье, не так ли? В тот день ни один кузнец не будет работать, при одном исключении: он выполнит заказ, если питает особое уважение к заказчику. Вчера только один всадник проезжал мимо кузнецы Тома Джори и упросил его поменять гвоздь на подкове лошади, которая уже начала хромать. Это было около семи вечера. После того, как гвоздь был поставлен на место, всадник продолжал путь в направлении таверны «Ямайка».

— Откуда вам это известно? — спросила Мэри.

— Потому что всадником был пастор из деревни Алтарнэн, — ответил он.

Глава 17.

В комнате наступило молчание. Камин горел по-прежнему, но Мэри вдруг стало холодно. Каждый ждал, чтобы другой заговорил первым; Фрэнсис Дэйви глотнул воздух, как с ним бывало в минуты волнения. Наконец, девушка осмелилась взглянуть на него в упор; к ее удивлению, прежде бесстрастные глаза, пристально следившие за ней с другой стороны стола, теперь потеряли холодность и безликость: на его бледном лице-маске они вдруг ожили и заговорили. Да, он хотел, чтобы она все знала. Но она цеплялась из последних сил за неведение как единственное спасение. Если она даст понять, что обо всем догадалась, ей больше не на что рассчитывать.

Его взгляд требовал, чтобы она прервала молчание, но Мэри продолжала греть руки у огня, недоуменно улыбаясь.

— Сегодня вам нравится играть в таинственность, мистер Дэйви.

Он не сразу ответил, подался вперед, глотнул воздух и вдруг сменил тему.

— Не нужно притворяться, Мэри Йеллан. Вы потеряли в меня веру не сейчас, а гораздо раньше, еще до моего возвращения домой, — сказал он. — Вы открыли мой ящик и видели рисунок, он ведь вас взволновал, не так ли? Нет, я не шпионил за вами, — ответил он на ее недоуменный взгляд. — У меня нет привычки подглядывать в замочные скважины. Просто я заметил, что бумага сдвинута. Вы не могли не задать себе вопрос, который, я уверен, беспокоил вас и раньше: «Что за человек этот пастор из Алтарнэна?» Поэтому, услышав мои шаги, вы сели ко мне спиной, чтобы не смотреть в лицо, ваш взгляд мог вас выдать, вы это отлично знали. Не надо так шарахаться от меня, нам больше нет необходимости притворяться, мы можем говорить откровенно — вы и я.

Мэри повернулась в его сторону, опять отвернулась: в его глазах она прочитала то, что хотела узнать.

— Извините, я действительно открывала ваш ящик, я просто не знаю, как это вышло, — случилось помимо моей воли. Что касается рисунка, я в этом мало понимаю, не мне судить, хорош он или плох.

— Я говорю не о достоинствах и недостатках наброска, а о его содержании: признайтесь, вы ведь испугались.

— Да, пожалуй.

— Тогда вы сказали себе: «Этот человек — насмешка природы, я его не понимаю, мы говорим на разных языках». Так ведь? В этом вы были правы, Мэри Йеллан. Я живу в прошлом, когда люди были смелыми и решительными, а не покорным стадом, в которое они сейчас превратились. Вас в истории, наверное, привлекают герои в расшитых камзолах, гетрах и туфлях с острыми носами — меня они никогда не интересовали. В древнейшие времена, когда реки и моря были сплошным океаном, по земле ступали могущественные боги. Это — мои герои.

Он встал, подошел к огню — долговязая фигура, темная, в ореоле белых волос. Голос снова стал мягким и ласковым, каким она его знала.

— Если бы вы изучали историю, вы бы поняли, — сказал он, — но вы женщина и живете в девятнадцатом веке, поэтому то, что говорю я, вам непонятно. Да, я — ошибка природы — живу не в своем месте и не в свое время, родился с предубеждением против этого века и вообще всего человечества. В наше время трудно обрести душевный покой и гармонию. Первозданной тишины больше нет, даже в горах. Я надеялся найти ее в христианской церкви, но догмы мне претят, а все основание ее построено на волшебной сказке. Сам Христос, главная фигура в религии, — марионетка, придуманная человеком. Но полно, — продолжал он, — об этом мы сможем поговорить позднее, когда нам не будет угрожать погоня. Впереди у нас много времени, целая вечность. Единственную роскошь мы можем себе позволить, чтобы приблизиться к древним богам, — мы поедем налегке, без багажа, боги не возили за собой чемоданов.

Мэри вцепилась в кресло.

— Я вас не понимаю, мистер Дэйви.

— Да нет же, вы меня прекрасно понимаете. Вы ведь знаете теперь, что хозяина таверны «Ямайка» убил я, и его жену тоже. Если бы я знал о жестянщике, и он бы не гулял на этом свете. Вы отлично знаете, что это я руководил всей контрабандой на побережье и устраивал крушения. Ваш дядя только формально считался главным. Вот здесь в кресле, где вы сидите, по ночам сидел Джоз Мерлин, на столе перед ним лежала карта Корнуолла, я его подробно инструктировал, а он робко мял шляпу в руках, подобострастно ловил мои указания — гроза всей страны. Без моих распоряжений он был слепым котенком, бедный забияка и хулиган, едва отличавший правую руку от левой. Я его держал в повиновении, играя на его непомерном тщеславии, позволял приписывать себе все заслуги. И чем больше его боялись, тем больше это ему льстило. Нам везло в деле, поэтому он держался за меня. Никто не знал о нашем союзе. Впервые мы споткнулись о вас, Мэри Йеллан. Ваша умная головка и широко посаженные наблюдательные глазки вбили первый клин между нами. Тогда я почувствовал, что конец близок. В любом случае, игра подходила к концу. Как я ненавидел вас за вашу смелость и честность! И как восхищался вами! Конечно, вы слышали, что я был в гостевой комнате в ту ночь. Да, это был я. Потом вы обнаружили веревку на кухне. Вы тогда бросили первый вызов!

Потом вы выслеживали вашего дядю на болотах, когда он шел на встречу со мной к Рафтору; потеряв его в темноте, вы наткнулись на меня и поведали мне свои секреты. Разве я не был вам другом и хорошим советчиком? Сам главный судья не мог бы дать лучшие советы в этом деле. Ваш дядя не знал о нашем союзе и никогда бы не догадался. Он сам виноват в своей смерти — вышел из повиновения. Я знал о вашем решении выдать его при первой возможности. Поэтому он не должен был предоставлять вам повод, я ему запретил, со временем ваши подозрения улеглись бы. Но он напился до бесчувствия перед Рождеством, наделал кучу глупостей и переполошил всю страну. Я знал, когда ему накинут веревку на шею, он меня выдаст. Поэтому он должен был умереть, Мэри Йеллан, и ваша тетушка тоже, она была его тенью, частью его самого. Если бы вы оказались в тот вечер в таверне «Ямайка», вы бы тоже погибли, нет, пожалуй, вас я не стал бы убивать.

Он наклонился к ней, взял за руки и поставил перед собой.

— Нет, — повторил он. — Вы бы не умерли, вы бы поехали со мной, что вы и сделаете сегодня, сейчас.

Она смотрела на него расширенными глазами. Его глаза вновь ничего не выражали, от них веяло холодом, как раньше, но рука, сжимавшая ее запястье, была тверда и не собиралась отпустить ее.

— Вы ошибаетесь, — сказала Мэри. — Вы бы убили меня в тот вечер. Тогда меня спас случай. Значит, вы убьете меня сейчас, я не собираюсь следовать за вами, мистер Дэйви.

— Предпочитаете смерть бесчестию? — съязвил он. Тонкая морщина прорезала воскообразное лицо. — Я не дам вам выбора. Вы ничего не знаете о жизни, все ваши знания о людях взяты из устаревших книг, там дурной человек сразу виден — у него из-под плаща торчит хвост, а из ноздрей извергается пламя. Вы доказали, что вы — опасный противник, поэтому я предпочитаю, чтобы мы были рядом, в одной упряжке. Эту дань вы заплатите мне. Вы молоды, в вас чувствуется здоровая закваска, мне не хотелось бы разрушать эту гармонию. Думаю, что со временем наша дружба, отступившая сегодня, снова вернется.

— Да, вы имеете полное право относиться ко мне как к ребенку, притом, к глупому ребенку, мистер Дэйви. Я это заслужила. С момента нашей первой встречи в ноябре я только и делаю одну глупость за другой. Наша дружба с самого начала была циничной насмешкой и бесчестьем — вы давали мне советы, не отмыв кровь невинных людей с ваших рук. Дядя, по крайней мере, не кривил душой — пьян он был или трезв, свет знал о его преступлениях; они мучили его по ночам, он сам приходил от них в ужас. А вы облачились в святые одежды, они, как щит, оберегают вас от подозрений; вы прячетесь за крестом… Мне вы говорите о дружбе…

— Мне нравится ваше негодование и непокорность, Мэри Йеллан. В вас есть искра, которой обладали женщины прошлых веков. Ваше общество окажет честь любому, от него добровольно откажется только дурак. Прошу вас, не будем говорить о религии. Когда вы узнаете меня лучше, мы вернемся к этой теме, я расскажу, как пытался спрятаться в религии от себя самого, а обнаружил, что она построена на ревности, ненависти и жадности — этих созданных человеком спутниках цивилизации, в то время как язычники были намного чище.

Моя душа не могла этого вынести… Бедная Мэри, вы уже нарочно стоите в девятнадцатом веке, не понимая, куда он ведет нас. Вы считаете меня выводком и позором для вашего маленького мирка… Ну, ладно, готовы ли вы? Ваш плащ висит в холле, я жду.

Она отступила к стене, смотря на часы, но он не отпускал ее руки, только сильнее сжал запястье.

— Вы должны меня понять, — сказал он мягко, — в доме никого нет, вы знаете. Если будете кричать, никто не услышит. Но, признаюсь, хотелось бы избежать этой вульгарной сцены. Наша добрая Ханна сейчас сидит у камина в своем доме по ту сторону церкви. У меня в руках больше силы, чем вы предполагаете. Альбиносы кажутся хрупкими, но это заблуждение. Ваш дядя знал мою силу. Мне не хотелось бы причинять вам боль, Мэри Йеллан, или портить вашу привлекательную внешность, чтобы утихомирить вас, если вы начнете шуметь. Но я буду вынужден это сделать, если вы не примете мое предложение. Ну, я вас не узнаю! Где ваш азарт к приключениям, ваша смелость, наконец?

Она видела по часам, что он уже просрочил свой лимит времени и должен спешить. Его хорошо скрываемое нетерпение выдавали плотно сжатые губы и искры в глазах. Была половина девятого, Джем уже должен был побывать у кузнеца в Уорлегане. От Алтарнэна его отделяло двенадцать миль, не больше. И Джем не такой дурак, как она. Девушка старалась быстро обдумать положение, взвешивая свои шансы на успех и поражение. Если она поедет с Фрэнсисом Дэйви, то будет ему обузой и тормозом, это неизбежно, он на это, видно, рассчитывал. Погоня будет следовать по пятам, ее присутствие выдаст его рано или поздно. Если отказаться, в лучшем случае, она получит нож в сердце, не будет же он связывать себя раненной спутницей, несмотря на все его льстивые признания.

Он назвал ее смелой, склонной к приключениям. Ну, что ж, надо ему доказать, насколько она отважна, и что умеет подумать о себе не хуже, чем он. Если он не совсем нормальный — в этом девушка была убеждена — его болезнь приведет его к гибели; если он не ненормальный, она заставит его еще раз споткнуться о себя, пустит в ход всю свою женскую изворотливость и померяется с ним умом и хитростью. На ее стороне правда и вера в Бога, а он уже вне закона, в аду, который сам себе соорудил.

Она улыбнулась, приняв решение, теперь можно было без страха посмотреть ему в глаза.

— Я поеду с вами, мистер Дэйви. Но я буду неудобной спутницей, вы пожалеете, что взяли меня с собой.

— Мне все равно, кем вы будете — другом или врагом. Я знаю, что привязываю камень на шею, но это меня еще более влечет к вам. Вы скоро забудете свои уловки и причуды цивилизации, которые впитали с детства. Я научу вас жить так, Мэри Йеллан, как люди живут уже четыре тысячи лет, если не больше.

— Не думаю, что мы сможем понять друг друга, мистер Дэйви. На вашей дороге я вряд ли буду хорошим компаньоном.

— Дороге? Я не говорил о дорогах. Мы поедем по болотам и горам, по гранитным скалам и камням, как делали когда-то Друиды.

Она чуть не расхохоталась ему в лицо, но он повернулся к двери и распахнул ее перед ней. Проходя в коридор, она насмешливо поклонилась. Ее переполнял необузданный азарт, страха как не бывало. Ничто не имело значения, ее окрыляло сознание, что человек, о котором она думает, которого любит, на свободе, и руки его не запятнаны кровью. Если бы ей захотелось, можно было бы кричать во весь голос о своей любви, не боясь позора. Она знала: то, что он сделал, он сделал ради нее, он вернется к ней снова. Мысленно девушка представляла, как он скачет во весь опор по дороге в погоне за ними, слышала его торжествующий крик.

Мэри прошла за Фрэнсисом Дэйви к конюшне, где стояли оседланные лошади. К этому она не была готова.

— Вы собираетесь ехать в карете?

— Вы и так достаточно тяжелый груз, — отпарировал пастор. — Я не собираюсь обременять себя лишним багажом. Мы поедем налегке. Вы ведь умеете ездить верхом, каждая женщина, родившаяся на ферме, владеет верховой ездой; я буду держать ваши поводья. Большой скорости, увы, не могу обещать, лошадь уже поработала сегодня, многого с нее не возьмешь; что касается серой, она хромает, быстро идти не сможет. Ах, Непоседа, ты виновата, что приходится удирать. Если бы ты не потеряла гвоздь на дороге, твой хозяин был бы в безопасности. В наказание ты сегодня повезешь эту женщину.

Ночь стояла сырая и темная, дул пронизывающий холодный ветер. Небо заволокли низко нависшие тучи, закрыв луну. Такая ночь была на руку викарию из Алтарнэна, казалось, природа приняла его сторону и ополчилась против Мэри. Девушка взобралась в седло, гадая, проснется ли кто-нибудь в деревне, если она закричит и станет звать на помощь. Но тут же ощутила руку на своей ноге, пастор помог ей укрепить стремя, и, взглянув на него из седла, девушка заметила блеск стали под плащом. Он поднял голову, улыбнулся многозначительно, дав понять, что все детали хорошо продуманы.

— Это ни к чему не привело бы, Мэри, в Алтарнэнс все ложатся спать рано, пока они проснуться и протрут глаза, я буду уже далеко, а вы… вы будете лежать на земле, на сырой болотной траве вместо подушки, ваша молодость и красота погибнут вместе с вами. Ну, поехали. Если руки и ноги замерзли — движение их согреет. Непоседа везет хорошо.

Не ответив, она взяла поводья. Раз уж начала опасную игру, надо довести ее до конца.

Он сел на свою низкорослую лошадь, и они тронулись в странный путь, как два паломника.

Когда проезжали мимо закрытой церкви, он снял свою черную широкополую шляпу и склонил голову.

— Вы бы послушали, как я проповедовал, — сказал он тихо. — Они сидели передо мной, как овцы, так я изобразил их на рисунке: рты раскрыты, души в полусне. Церковь — просто крыша над головой, с четырьмя стенами. Но они верили в ее святость, потому что когда-то ее освятили человеческие руки. Они не знают, что под фундаментом лежат кости их предков-язычников и старые гранитные алтари, на которых приносились жертвы задолго до того, как Христос был распят на кресте. Я стоял в церкви в полночь, Мэри, и слушал тишину; она звучит — слышен шепот, из-под земли вырываются мятущиеся звуки, они рвутся наружу, не ведая, что над ними стоит церковь и деревня Алтарнэн.

Его слова прозвучали впечатляюще, Мэри унеслась мыслями в узкие коридоры таверны «Ямайка». Она вспомнила, как стояла над трупом дяди, распростертом на полу, от стены исходил ужас, обитавший там с давних времен. Его смерть сама по себе была ничто, просто повторение того, что происходило на этом месте очень давно, когда не было таверны «Ямайки», а возвышенность, на которой она стоит, была покрыта только камнями. Вспомнила, как дрожала тогда, словно нечеловеческая ледяная рука коснулась ее. Сейчас она снова дрожала от страха, глядя на странные бесцветные глаза Фрэнсиса Дэйви, обращенные в прошлое.

Они подъехали к краю болота и каменистому тракту, ведущему к форду, через ручей и дальше в самое сердце болот, где не было дорог и тропинок, только жестокая болотная трава и мертвый колючий кустарник. Лошади то спотыкались о камни, то проваливались в мягкую землю на краю болота, но Фрэнсис Дэйви уверенно ехал вперед, безошибочно ориентируясь в темноте и всегда выезжая на твердую почву. Скалистые вершины скрывали всадников, плечом к плечу они пробирались меж холмов осторожными медленными шагами.

Надежда Мэри на то, что их обнаружат, стала угасать. Между ними и Уорлеганом расстояние увеличивалось, уже остался позади Северный Холм. В этих болотах было что-то таинственное, что сделало их неприступными, словно они простирались в вечность. Фрэнсис Дэйви знал их секрет и продвигался в темноте, как слепой в своем доме.

— Куда мы едем? — спросила, наконец, девушка.

Он улыбнулся и указал на север.

— Настанет время, когда слуги закона будут прочесывать побережье Корнуолла. Я говорил об этом, когда мы возвращались из Лонсестона. Но сегодня и завтра нам это не грозит, никто нам не помешает добраться до цели. Пока все скалистые места от Боскасла до Картланда патрулируются только чайками да дикими птицами. Атлантический океан всегда был моим другом, немного диким, иногда более жестоким, чем мне хотелось, но всегда другом, тем не менее. Вы слыхали о кораблях, Мэри Йеллан, хоть в последнее время вы предпочитаете о них не говорить, но из Корнуолла нас увезет именно корабль.

— Так мы уедем из Англии, мистер Дэйви?

— Что еще можете вы предложить? С сегодняшнего дня алтарнэнский священник вынужден покинуть Святую Церковь и снова стать изгнанником. Вы увидите Испанию, Мэри Йеллан, Африку, узнаете, как светит солнце в тропиках; вы почувствуете песок пустыни под ногами, если на то будет ваша воля. Не верите?

— Все, что вы говорите, кажется мне фантастикой, совершенно нереальным вымыслом, мистер Дэйви. Вы отлично знаете, что я сбегу при первой возможности, может быть, в первой же деревне, где мы остановимся. Я поехала с вами, потому что иначе вы бы меня убили, но днем, когда вокруг будут люди, вы будете так же бессильны, как я сейчас.

— Как хотите, Мэри Йеллан. Я готов рискнуть. Вы забываете в счастливом заблуждении, что северный берег Корнуолла очень отличается от южного. Вы родились и выросли в Хелфорде, насколько я знаю. В тех местах деревни лепятся друг к другу, как ласточкины гнезда, около реки вьются бесчисленные тропинки, по которым всегда проходит много людей, домики льнут прямо к проселочным дорогам. Северное побережье совсем не такое гостеприимное, вы это сразу почувствуете. Оно так же безлюдно, как эти болота, вы не увидите ни одного человеческого лица, кроме моего, пока мы не доберемся до райского уголка, куда мы держим путь.

— Ну, хорошо, здесь вы все отлично предусмотрели, пусть так, — сказала Мэри с вызовом, рожденным страхом. — Пусть мы сядем на корабль и прибудем в Испанию или Африку или куда-нибудь еще. Неужели вы думаете, что я не выдам вас, убийцу невинных людей?!

— К тому времени вы об этом забудете, Мэри Йеллан.

— Забуду, что вы убили сестру моей матери?

— Да, и многое другое: болота, таверну «Ямайку»… и как, спотыкаясь, бежали по болотам навстречу мне. Забудете свои слезы в карете, которая везла вас из Лонсестона в канун Рождества, и того молодого человека, который был их причиной…

— Вам угодно сегодня укорять меня личными переживаниями?

— Да, мне доставляет удовольствие задевать ваши чувствительные струны. Ну, не хмурьтесь и не кусайте губы. Ваши мысли нетрудно угадать. Я говорил раньше, что выслушал много исповедей и знаю, о чем мечтают женщины, знаю лучше вас. В этом я могу даже поспорить с братом хозяина таверны «Ямайка».

Он снова улыбнулся, Мэри отвернулась, чтобы не видеть его колючих глаз.

Они продолжали путь в молчании, вскоре ей показалось, что темнота сгущается, воздух становится плотнее, уже трудно стало различать очертания холмов. Лошади осторожно нащупывали землю, то и дело останавливались и фыркали испуганно, словно опасаясь западни. Земля пошла коварная, сплошь пропитанная влагой. Мэри поняла по тому, как лошади хлюпали по мягкой проваливающейся под копытами траве, что они въехали в самую середину болот. Этим объяснялось поведение лошадей.

Мэри взглянула на спутника, стараясь угадать его настроение. Он подался вперед в седле, пристально вглядываясь в темноту, осторожно нащупывая каждую кочку. Плотно сжатые губы, заострившийся профиль выдавали крайнее напряжение нервов и сил. Неосторожный шаг мог окончиться трагически. Волнение всадника передалось лошади. Девушка вспомнила, как эти места выглядят при дневном свете: длинные бурые стебли болотной травы сплошным колышущимся ковром покрывают поверхность. Над ним мерно кивают темными шапками длинные тростники, и этот причудливый узор природы скрывает под собой вязкую трясину, гибельную для всего живого, затаившуюся в ожидании новой жертвы. Она знала, что самые опытные охотники, изучившие эти места наизусть, могут внезапно ошибиться и исчезнуть, не успев позвать на помощь. Фрэнсис Дэйви знал болота, но и он мог оступиться.

Вода в болотах коварна — ее не слышно. Когда течет ручей, он журчит и бурлит, и мурлычет свою песенку. А вода в болоте молчит, и первый неточный шаг может стать последним. Девушка напряглась, как струна, готовая выброситься из седла, как только лошадь споткнется, и пробираться ползком наощупь через колючие заросли тростника. Она услыхала, как пастор глотнул, это подсказало, что опасность велика, и привело ее в совершенно паническое состояние. Он вглядывался в темноту: то вправо, то влево, сняв шляпу, чтобы было лучше видно; туман опускался, покрывая влагой волосы и одежду. Запахло гниющей травой. Вдруг белая завеса тумана опустилась прямо перед всадниками, отгородив их стеной от всех звуков и запахов.

Фрэнсис Дэйви натянул поводья. Обе лошади повиновались ему мгновенно, дрожа и испуская пар, который тут же сливался с туманом. Они постояли немного, ибо туман на болотах может исчезнуть так же внезапно, как появиться, но на этот раз не было похоже, что он быстро рассеется. Он окутывал их, как паутина.

Тогда Фрэнсис повернулся к Мэри. Рядом с ней он выглядел призраком. На воскообразном лице трудно было прочитать, о чем он думал, что чувствовал.

— Погода портит все дело. Я знаю, такие туманы держатся долго, по нескольку часов. Продолжать путь очень рискованно, еще опаснее возвращаться. Нужно ждать рассвета здесь.

Она не ответила; отсрочка давала слабую надежду, хотя туман мог остановить и тех, кто преследовал их.

— Где мы находимся? — спросила Мэри, пока он держал поводья обеих лошадей, уводил их влево, подальше от низины на более крепкий каменистый участок суши. Белый сырой туман полз неотступно за ними.

— Вы можете отдохнуть, Мэри Йеллан, — сказал он. — Здесь есть пещера, она укроет от сырости, спать вы будете на гранитной постели Ратфорта. А завтра будет видно…

Лошади с трудом поднимались по каменистым склонам, оставляя туман позади. Вскоре Мэри, закутавшись в плащ, сидела, как изваяние, в каменном укрытии. Подтянув колени к подбородку, обхватив их руками, она стремилась защититься от сырости, но влага проникала в складки одежды и добиралась до кожи, обдавая неприятным холодом. Скалистая вершина Рафтора возвышалась над туманом, как гигантское лицо. Облака проплывали над ними, густые и плотные, скрывая вид на болота.

Воздух здесь был кристально прозрачным и чистым, словно не хотел знать о том, что на земле внизу не видно ни зги, и все живое спотыкалось и двигалось наощупь в густом мраке. Воздух наверху жил отдельной жизнью — ветерком нашептывал что-то ласковое камням, шуршал ветками кустарника, то вдруг издавал вздох, острый, как лезвие ножа и такой же холодный, он пролетал по плоским отполированным глыбам и эхом отдавался в пещерах. Потом все звуки сливались в единую невнятную песню гор. Затем снова наступала недолгая тишина.

Лошади были укрыты в пещере, они стояли, прижавшись головами друг к другу, но видно было, что они чувствуют себя неуютно и неспокойно, то и дело поворачиваясь мордами к хозяину, как бы ища защиты и совета. Он сидел в стороне, в нескольких ярдах от Мэри, иногда она чувствовала его испытующий взгляд, взвешивающий шансы на успех. Она была начеку, готовая в любую минуту к атаке; когда он сделал движение, подвинулся или повернулся на своем каменном сидении, она отпустила колени и замерла, сжав кулаки.

Он посоветовал ей заснуть, но сон не приходил, а если бы и пришел внезапно, она отогнала бы его прочь, как можно прогнать только врага. Она знала, что может заснуть помимо своей воли, но, когда проснется, почувствует его холодные влажные руки на горле и его восковую маску над своим лицом. Короткие белые волосы нимбом окружат его голову, в глазах зажжется знакомый ей торжествующий блеск. Здесь было его царство, он здесь властитель этого молчаливого мира — венец мироздания, всемогущее божество.

Мэри вдруг услышала, как он откашлялся, намереваясь что-то сказать, но ничего не произнес, только ветер снова зашептал свои секреты. Девушка подумала, как далеки они друг от друга, два человека, волею случая оказавшиеся в этом месте, но разделенные вечностью. Ей стало страшно, что она может стать пленницей чуждой ей воли, раствориться в его тени, погибнуть как личность.

Ветер усилился, налетая на камни, он оставлял за собой стоны и рыдания. Этот ветер был ниоткуда и летел в никуда. Он поднимался от камней и с земли внизу, он завывал в пещерах и ущельях скал — сначала вздох, потом жалобное стенание — отзываясь в воздухе зловещим заунывным хором мертвецов.

Мэри плотнее закуталась в плащ и натянула капюшон, чтобы не слышать, но ветер свирепел, трепал волосы, заползал вглубь пещеры холодными колючими порывами.

Было непонятно, откуда он появился: внизу густой туман и облака создавали естественный заслон. Здесь же, на вершине, ветер бушевал, нашептывая неясные страхи, рыдая от воспоминаний об отчаянии и кровавых битвах седых веков, скорбел об одиночестве пещерным эхом, прямо над головой девушки, словно сами Боги извергали звуки с устремленной в небо вершины Рафтора. Мэри казалось, что она слышит множество голосов, звук тысяч бегущих ног, и камни вокруг нее превращаются в людей с иссушенными временем нечеловеческими лицами, изборожденными складками и морщинами, как скалы вокруг; они говорят на непонятном языке, а их пальцы на руках и ногах скрючены, как лапы хищной птицы. Они смотрят на нее и сквозь нее каменными глазами, не замечая, словно она маленький одинокий листок, гонимый ветром неизвестно куда, достойный только презрения, ибо они сами боролись, побеждали и стоят по праву на страже времени, гигантские изваяния древности.

Вот они надвигаются на нее сплошной шеренгой, готовые раздавить, она вскрикивает, вскакивает на ноги, каждая жилка трепещет от напряжения и страха.

Ветер утих, глыбы гранита по-прежнему возвышались над головой. Фрэнсис Дэйви пристально наблюдал за ней, подперев руками голову.

— Вы заснули, — сказал он.

Девушка запротестовала, пытаясь разуверить его и не веря сама тому, что говорит.

— Вы устали, не упрямьтесь, до рассвета вы можете отдохнуть. Сейчас расслабьтесь, еще долго ждать. Расслабьтесь, Мэри Йеллан, не боритесь с природой. Вы боитесь меня? Думаете, я воспользуюсь вашей слабостью?

— Я ничего не боюсь, просто не могу спать.

— Вы продрогли, сидя на камнях. Мне не теплее, но на моем месте не так дуст. Мы могли бы согреться, если бы сели рядом.

— Мне не холодно.

— Я предложил это, потому что знаю здешние ночи. Самое холодное время — после рассвета, перед восходом солнца. Вы поступаете неразумно, сидя в отдалении. Приблизьтесь и прислонитесь ко мне, спина к спине, и поспите. У меня нет намерения причинить вам вред. Обещаю не дотрагиваться до вас.

Мэри отрицательно покачала головой и сжала руки под плащом. Лицо его было скрыто в темноте, он не смотрел на нее, но она знала, что священник улыбается, издеваясь над ее трусостью. Девушка действительно очень замерзла, страшно хотелось согреться, но от него она не примет покровительства. Руки закоченели, ноги потеряли чувствительность от холода, казалось, она сейчас превратится в часть застывшей на веки гранитной глыбы. Сон подкрадывался, навевая причудливые видения, проплывающие чередой, но одна фигура не исчезала, она возвышалась, огромная и прямая с нимбом бесцветных волос и колючим взглядом водянистых глаз, вот она сжимает ей горло нервными холодными пальцами и нашептывает в ухо непонятные слова. Мэри снова просыпается, как от толчка, но все вокруг по-прежнему, никаких перемен, она спала только минуту.

Ей снилось, что они вместе гуляют по Испании, он рвет для нее гигантские цветы с пурпурными головками и преподносит, улыбаясь. Она отбрасывает их прочь, но они впиваются в юбку, как щупальца, ползут вверх, сдавливают шею плотным кольцом, издающим ядовитый удушливый запах.

Вот они едут в карете, черной, как шмель, стены надвигаются на них, прижимая друг друга, выдавливая из них жизнь, пока они не превратятся в мертвые плоские тела, раздавленные и исковерканные. И так застывают на века, как две сплющенные глыбы гранита.

Она снова очнулась, его рука зажимала ей рот, и это был не сон, но неоспоримая реальность. Она хотела оказать сопротивление, но он держал ее крепко, что-то резко шепча ей на ухо и требуя молчания.

Он заложил ей руки за спину и связал, не спеша, не причиняя боли, обдуманно и спокойно, воспользовавшись своим поясом. Провел рукой под ремнем, чтобы убедиться, что он не повредит кожу.

Она наблюдала, беспомощная, за его движениями, пытаясь угадать, что он задумал. Затем он вынул из кармана шарф, свернул и завязал ей рот, сделав сзади узел. Теперь она не могла ни говорить, ни кричать, но вынуждена была покорно ждать следующего хода в его игре. Он помог ей подняться и подвел к склону горы.

— Я вынужден сделать это, Мэри, ради нас обоих, — сказал он. — Когда мы вчера отправлялись в путь, я не учел тумана. Если нас схватят, это моя вина, прислушайтесь, и вы поймете, почему молчание важно для нас обоих.

Он стоял у спуска с горы, держа ее за руки и указывая вниз, где еще стоял туман. Слушайте. Ваш слух, возможно, острее моего.

Она поняла, что спала больше, чем сама думала, темнота рассеивалась, наступало утро. С востока сквозь густой покров облаков и тумана проникали робкие лучи восходящего солнца. Девушка посмотрела в направлении его руки, но ничего не увидела, кроме тумана и мокрых веток вереска. Однако, прислушавшись, уловила отчетливый звук, что-то среднее между зовом и плачем, напоминавший звук ветра в горах. Сначала он был очень слабым, странно высокого тона, непохожий на голос человека. Звук приближался, нарастал. Фрэнсис Дэйви обернулся к Мэри.

— Вы знаете, что это?

Она отрицательно покачала головой. Раньше ей не приходилось слышать этот звук. Он улыбнулся странной горькой улыбкой, прорезавшей шрамом его бледного лицо.

— Мне однажды довелось слышать, но я забыл, что сквайр в Северном Холме держит свору охотничьих псов. Жаль, что я забыл об этом, это для нас обоих плохо. Извините меня, Мэри Йеллан.

Она поняла, отдаленный кровожадный вой наполнил ее ужасом, расширенные зрачками она перевела взгляд с его лица на лошадей, спокойно стоявших под гранитным навесом.

— Да, — сказал он. — Надо отвязать их и пустить вниз как приманку. Нам они уже не пригодятся, только наведут свору на нас. Бедная Непоседа, снова тебе придется предать меня.

Она молча наблюдала, как он отвязал лошадей и пустил их вниз с горы, затем стал собирать камни, бросая вслед животным, чтобы отогнать их дальше от себя, пока они, заржав от страха, не пустились галопом, спотыкаясь, выбивая град камней из-под копыт, и вскоре исчезли в тумане. Лай собак слышался близко. Фрэнсис Дэйви подбежал к Мэри, снимая на бегу пальто, которое путалось в ногах, и, откинув шляпу, крикнул:

— Бежим. Друзья мы или враги, но нам угрожает одна опасность, надо спасаться.

Они полезли вверх, он помогал ей взбираться, ибо со связанными руками она не могла быстро продвигаться. Они старались забраться глубже в кустарник, росший на склонах, поднимаясь все выше к вершине Ратфорта. Здесь гранит приобретал самые причудливые формы, нависал над углублением, как крыша. Мэри спряталась за огромной глыбой под навесом, едва дыша, вся в царапинах. Фрэнсис Дэйви добрался до нее и приказал лезть дальше, она отрицательно замахала головой, давая понять, что больше не может. Он поставил ее на ноги и потянул дальше вверх, развязывая на ходу платок и срезая ремень, стягивающий ей руки.

— Спасайтесь сами, если можете, — кричал он; глаза его лихорадочно горели, волосы развевались на ветру. Она прижалась к высокой глыбе, задыхаясь, совсем обессилев, а он полез дальше вверх, как ящерица, по гладкой скалистой стене. Лай собак теперь был отчетливо слышен, ему вторили крики людей, этот возбужденный крик, в котором был дикий азарт погони, кровь и торжество, ранил сердце, в нем не было ничего земного и человеческого.

Туман вдруг раскололся пополам и стал отступать, скрываемая им часть болота осветилась лучами восходящего солнца и всплыла из мрака. Показались еле различимые фигуры людей, стоявших по колено в мокрой траве, собаки бежали впереди, темнея, как крысы, на фоне серого гранита.

Люди указывали вверх, на глыбы, за которыми скрывались беглецы, они быстро приближались. Крики людей и лай собак — все смешалось в один ужасающий гром, сотрясающий скалы.

Недалеко от Мэри в кустарнике притаился человек. Стоя на одном колене, он поднял ружье и выстрелил. Пуля просвистела близко, ударилась о гранит, но не задела ее. Человек поднялся. Мэри увидела, что это Джем, но он не видел ее. Он снова выстрелил. Пуля просвистела у самого уха, волна хлестнула по лицу.

Собаки приближались все ближе, одна уже была совсем рядом, обнюхивая камень, за которым укрылась девушка. Джем выстрелил снова. Мэри вдруг увидела долговязую темную фигуру Фрэнсиса Дэйви: он стоял на камне, как на жертвенном алтаре, выделяясь на фоне неба. Момент он стоял так, подобно изваянию, затем взмахнул руками, словно птица, готовая к полету, и упал, скатился вниз с гранитной вершины в мокрый кустарник, сбивая мелкие камни, с шумом низвергавшиеся со склона.

Глава 18.

Морозный день начала января. Выбоины на дорогах, обычно наполненных жидкой грязью, покрылись коркой льда; борозды, проложенные на большаке колесами телеги, тут же затвердевали. Холод покрыл болота белесой пеленой, протянувшейся до самого горизонта, невыгодно оттенявшейся ясной голубизной неба. Трава замерзла и хрустела под ногами, как мелкий гравий. В более южных районах солнце светило бы теплее, создавая иллюзию ранней весны, но здесь воздух был холодным и колючим, все вокруг напоминало о зиме.

Мэри шла одна по Болоту Двенадцати Молодцов, резкий ветер кусал щеки, но Килмар, слева от нее, как ни странно, уже не таил угрозу, а возвышался как безликая гранитная глыба, изрезанная морщинами ущелий и трещин. Может быть, занятая своими невеселыми мыслями, она потеряла способность воспринимать красоту и значительность природы, приравнивала ее к уродству человеческой души; неприветливый вид болот все еще странно ассоциировался со страхом перед хозяином таверны «Ямайка», с ненавистью к этому дому. Горы вокруг еще окружали ее недружелюбным кольцом, но их злые чары рассеялись, они не внушали страха, только безразличие.

Теперь она могла идти, куда угодно, долгожданная свобода, наконец, наступила, мысли все чаще влекли назад в Хелфорд, к зеленым лугам и теплому южному солнцу. В сердце проснулась тоска по дому, знакомым приветливым лицам. Невольно вспомнились запахи и звуки родных мест, отдававшиеся болью в душе; неудержимо тянуло к любимой речке, маленьким ласковым речушкам и ручейкам, освежающей прохладе лесов, мелодичному шуршанию сочной листвы летом. Хотелось увидеть знакомые стайки птиц, услышать их разноголосое пение на заре. Влекли близкие с детства звуки фермы: кудахтанье кур, задорный крик петуха, суетливое гоготание гусей. Мэри словно наяву ощущала теплые терпкие запахи хлева, чувствовала успокаивающее дыхание коров на своих руках, их тяжелые шаги во дворе, позвякивание ведер у колодца. Вот она стоит, облокотившись на калитку, перебрасываясь незамысловатыми замечаниями с проходящими мимо соседями, смотрит, как вьется приветливый дымок из трубы, слышит знакомые голоса, ласкающие слух, а иногда откуда-то доносится задорный озорной смех. Она соскучилась по ферме, ей хотелось снова окунуться в привычные заботы: рано вставать и сразу идти к колодцу, легко и уверенно двигаться среди животных, заняться тяжелой будничной работой, считая ее благом и избавлением от боли и тревог. Любое время года, любая погода желанны, если они дают урожай, а с ним приходит душевный покой. Ее место на земле, она должна к ней вернуться, там ее корни. В Хелфорде она родилась, частью его она станет после смерти.

Одиночество не пугало, о нем и думать не стоило. Рабочий человек не обращает внимания на такие пустяки; когда трудовой день окончен, сон его крепок. Будущая жизнь представлялась ясной и размеренной. Последняя неделя прошла в раздумьях, но теперь все решено, откладывать дальше нельзя. Мэри сообщит Бассатам о своем решении за обедом. Они были добры к ней, предлагали остаться в их доме, даже настаивали, хотя бы до конца зимы, уверяли, что она не будет обузой, сможет выполнять какую-нибудь работу по дому, например, присматривать за детьми или прислуживать самой хозяйке. Девушка не отказывалась, но и не принимала предложений, неизменно благодаря за все, что они для нее сделали.

Сквайр, который за обедом обычно был в хорошем настроении и любил поговорить, упрекал ее за неразговорчивость:

— Ну же, Мэри, — говорил он, — улыбки и слова благодарности, конечно, неплохая вещь, но вы должны принять решение. Вы еще слишком молоды, чтобы жить самостоятельно, и, скажу откровенно, вы слишком привлекательны, чтобы жить одной. Здесь, в Северном Холме, вы обретете свой дом, вы это знаете, а мы с женой очень просим вас остаться с нами. Работы вам хватит. Нужно срезать цветы с клумб и расставлять их в вазы, писать письма, и кому-то нужно пожурить ребятишек. У вас не будет ни минуты свободного времени, обещаю вам.

В библиотеке миссис Бассат говорила то же самое, положив руку на колено Мэри в знак дружеского расположения.

— Нам так приятно видеть вас в доме, почему бы не остаться с нами навсегда? Дети вас обожают. Генри сказал мне вчера, что стоит вам сказать слово, и он отдаст вам своего пони. С его стороны это наивысшая жертва, смею вас уверить. Вы будете располагать своим временем; когда мистер Бассат куда-либо уедет, мы вместе скоротаем вечера, проведем время в ожидании его. Что вас так тянет в Хелфорд?

Мэри улыбалась и благодарила, но не могла выразить словами, как дороги ей были воспоминания о Хелфорде, как ей хотелось туда вернуться.

Они догадывались, что напряжение последних дней еще не прошло, еще оказывает влияние на девушку, и старались сгладить для нее тяжелые воспоминания; дом Бассатов был открыт для людей, соседи приходили из отдаленных мест, и тема разговора была, естественно, одна и та же. Сквайр каждому повторял рассказ о случившемся, названия Алтарнэн и Ямайка стали невыносимы для Мэри, ей хотелось их больше никогда не слышать. Она стала предметом всеобщего любопытства и пересудов. Бассаты с гордым видом представляли ее как героиню своим друзьям и знакомым. Это тоже становилось трудно переносить и торопило к отъезду.

Мэри старалась доказать свою благодарность, как могла, но в доме она не чувствовала себя легко: они были разными людьми, Бассаты принадлежали к иному слою, иначе смотрели на жизнь. Девушка понимала, что может уважать их, питать искреннее расположение, но любить их она не могла.

По доброте сердечной Бассаты всегда старались вовлечь ее в общий разговор, когда собирались гости, а ей хотелось уединиться, удалиться к себе в комнату или на кухню к Ричардсу-конюху, ей было там проще и уютней.

Сквайр же в разгаре веселья как назло обращался к ней за советом, смакуя каждое слово и от души хохоча.

— В Алтарнэне освободился дом. Может быть, вы примите сан, Мэри? Даю слово, вы лучше справитесь с обязанностями пастора, чем предыдущий викарий.

И ей приходилось смеяться над шуткой, чтобы не обидеть его, удивляясь в душе, как можно быть настолько тупым, чтобы не понимать, сколь тяжелы ей воспоминания.

В таверне «Ямайка» больше не будет контрабанды, — повторял он, — и, если мне разрешат настоять на своем, пить там тоже не будут. Я очищу дом от нечисти; ни жестянщики, ни цыгане не осмелятся там появляться. С этим я покончу. Я помещу туда порядочного человека, который и запаха бренди не знает, он наденет фартук, завяжет его сзади на поясе и напишет: «Добро пожаловать» над дверью. И знаете, кто будет его первым посетителем? Ну, конечно же, Мэри, вы и я.

При этом он разражался громким смехом, хлопал себя по ногам, а Мэри выдавливала из себя улыбку, чтобы не испортить впечатление от шутки.

Эти мысли и воспоминания занимали Мэри во время прогулки по болотам, укрепляли ее в намерении поскорее покинуть Северный Холм и вернуться в Хелфорд к близким ей по духу людям. Вдруг она увидела повозку, двигающуюся ей навстречу со стороны Килмара. За повозкой тянулся белый мерзлый след. Девушка насторожилась, она знала, что вокруг не было жилых домов, кроме Треварты в долине возле ручья, но она знала также, что в данное время ферма пустовала. Ее хозяина она давно не видела, с того самого утра в горах Рафтора.

— Он такой же неблагодарный, как все их семейство, — сказал тогда сквайр. — Если бы не я, он сидел бы сейчас в тюрьме с изрядным сроком наказания. Хотел бы я посмотреть на него тогда, не очень-то он бы важничал за решеткой. Но надо отдать ему должное, он сделал все, чтобы поймать мерзавца в рясе и вызволить вас, Мэри. Однако он даже не поблагодарил меня, а ведь я вернул ему доброе имя. Теперь гуляет где-нибудь на краю света, как я понимаю, подальше от этих мест. Я еще не видел ни одного порядочного Мерлина, и этот будет такой же, как остальные.

Итак, Треварта была на замке, лошади гуляли на свободе со своими дикими собратьями, их хозяин разъезжал где-то, напевая под нос одну из своих немелодичных песенок.

Повозка подъехала к подножию холма, Мэри наблюдала, прикрыв глаза от солнца. Лошадь согнулась под тяжестью груза, который ей приходилось тащить в гору. Присмотревшись, Мэри увидела, что это были горшки, сковородки, тюки с постелью и прочий домашний скарб. Кто-то переезжал на другое место, кто это мог быть, девушке было невдомек. Только когда повозка поравнялась с ней, а шедший рядом с повозкой человек помахал ей в знак приветствия, она узнала его, наконец. Подойдя к телеге с напускным безразличием, она погладила лошадь, сказала ей ласковые слова, пока Джем подтыкал камень под колесо, чтобы телега не съехала вниз.

— Тебе лучше? — спросил он из-за повозки. — Я слышал, что ты больна и не встаешь с постели.

— Тебя ввели в заблуждение, — отозвалась Мэри. — Я была у Бассатов в доме, на ногах. Ничего особенного со мной не было, я не выходила далеко, потому что не могла выносить вид этих мест.

— Ходили слухи, что ты собираешься остаться в доме в качестве компаньонки миссис Бассат. Это похоже на правду, как мне кажется. С ними тебе будет легко жить, не сомневаюсь, что они добрые люди, когда узнаешь их ближе.

— Ко мне они были очень добры, как никто другой со времени смерти матери; это для меня очень важно, я ценю их отношение. Но все же в Северном Холме я не останусь.

— Это почему же?

— Хочу вернуться в Хелфорд.

— Что ты там будешь делать?

— Попробую снова завести ферму, по крайней мере, буду работать, чтобы собрать деньги, у меня сейчас нет достаточной суммы. Но там есть друзья, и в Хелстоне тоже, они помогут встать на ноги.

— Где ты будешь жить?

— На юге люди очень гостеприимны, дом моих друзей будет моим домом.

— У меня никогда не было соседей, я не могу спорить, но мне всегда казалось, что жить в деревне — все равно что в клетке, мне там было бы тесно. Нельзя высунуть носа со двора, чтобы не попасть в чужой огород. А если у соседа картошка крупнее, чем у тебя, то пересуды идут по всем домам, каждый знает, что у тебя варится в горшке. Господь с тобой, Мэри, разве это жизнь?

Она расхохоталась, глядя, как он сморщил нос от отвращения, затем перевела взгляд на беспорядочно сваленные на телеге вещи.

— Что это значит?

— Я тоже возненавидел эти места, как и ты, — ответил Джем. — Хочу уехать подальше от запаха болот и вида Килмара, от этого каменного черепа, который с утра до вечера сверлит меня своими пустыми глазницами. На этой телеге мой дом, Мэри, все, что я могу увезти из него. Я отвезу его куда-нибудь и осяду, где мне понравится. С детства привык бродяжничать, без привязанностей, не пуская глубокие корни, не заводя длительных отношений с людьми. Видно, я и умру бродягой. Другой жизни не представляю.

— Думаю, ты ошибаешься, Джем. Перемена мест не дает ни мира, ни покоя. Сама жизнь — долгий путь, зачем усложнять ее? Настанет день, когда тебе захочется иметь свой клочок земли, четыре стены и крышу над головой, и постель, чтобы вытянуть усталые ноги.

— Если уж на то пошло, Мэри, вся страна принадлежит мне, небо мне может служить вместо крыши, земля — постелью. Ты женщина, твое королевство — твой дом, тебе трудно обходиться без привычных мелочей. Я же никогда не был привязан К дому, и никогда не буду. Одну ночь ночую в горах, другую в городе, мне нравится бродить по земле в поисках счастья, встречные люди — мои приятели, прохожие — друзья. Я могу с первым встречным пуститься в дорогу и путешествовать в его обществе час или год. Мы с тобой в этом разные люди и говорим на разных языках.

Мэри все еще гладила морду лошади, ей приятно было ощущать тепло ее шкуры. Джем следил за движением ее руки с легкой усмешкой.

— Куда же ты держишь путь? — спросила она.

— Куда-нибудь к востоку от Тамара, мне это не так важно. Я никогда больше сюда не вернусь, по крайней мере, до старости, когда уже многое забуду. Сначала думал податься к северу, в Ганислейн, там люди живут богато, можно заработать состояние, если постараться. Возможно, когда-нибудь у меня будет достаточно денег, чтобы завести солидное хозяйство и разводить лошадей, вместо того, чтобы воровать их.

— Те места очень неприветливы, противный край, земля черная, как смола.

— Меня не волнует цвет земли, — ответил он. — Болотная земля тоже черная, не так ли? И в Хелфорде, когда дождь заливает твой свинарник, он тоже черный. Какая разница?

— Ты говоришь так, чтобы поспорить, Джем. Не вижу смысла в этих словах.

— Какой может быть смысл, если ты стоишь вот так, рядом со мной, с моей лошадью, твои волосы сплетаются с ее гривой, а я знаю, что через пять-десять минут я пойду своей дорогой, а ты своей. Мы разойдемся в разные стороны навсегда!..

— Отложи отъезд, пойдем вместе в Северный Холм.

— Не притворяйся дурочкой, Мэри. Неужели ты думаешь, что я гожусь для того, чтобы распивать чай за столом сквайра и нянчить на коленях его детей? Это меня не устраивает, да и тебя тоже.

— Я знаю. Поэтому я хочу вернуться в Хелфорд. Меня тянет домой, Джем, хочется снова увидеть нашу речку и прогуляться по родным местам.

— Ну, и иди, повернись ко мне спиной и отправляйся в Хелфорд. Через десять минут ты выйдешь на Бодминский тракт, а оттуда — в Туро, дальше в Хелстон. Ты там отыщешь своих друзей и поживешь у них, пока не заведешь свою ферму.

— Ты сегодня злой и очень жестокий.

— Злым я бываю, когда лошади упрямятся и не слушают меня, но это не значит, что я меньше их за это люблю.

— Ты никогда никого и ничего не любил в жизни, — сказала Мэри.

— Просто у меня не было повода часто произносить это слово, — ответил он.

Он снова отошел от задней части телеги и выбил камень из-под колеса.

— Что ты делаешь?

— Уже полдень, нужно двигаться. Я и так долго задержался, болтая с тобой. Если бы ты была мужчиной, я бы предложил тебе поехать со мной, ты бы взобралась на сиденье, засунув руки в карманы, и мы бы бродили вместе, пока тебе не надоело бы.

— Я сделала бы это сейчас, если бы ты отвез меня на юг.

— Но я еду на север, и ты не мужчина, ты только женщина, в этом ты бы скоро убедилась на горьком опыте, если бы поехала со мной. Отойди от дороги, Мэри, и не крути поводья. Я должен идти. До свидания.

Он взял в руки ее лицо и поцеловал. Мэри увидела, что он смеется.

— Когда состаришься в девках в своем Хелфорде, будешь вспоминать этот поцелуй, сидя в рукавицах у огня, тебе хватит воспоминаний до конца дней твоих. Будешь говорить себе: «Он крал лошадей и не интересовался женщинами. Если бы не моя гордыня, я была бы сейчас с ним».

Он залез на козлы и смотрел на нее сверху вниз, помахивая кнутом и позевывая.

— До вечера я проеду пятьдесят миль, в конце пути усну, как щенок в палатке у дороги. Разожгу огонь, пожарю бекон на ужин. Ты будешь думать обо мне?

Она не слушала. Лицо ее было обращено к югу, она яростно сжимала пальцы, не в силах принять решение. Там, за болотами, начинались зеленые долины, пышные луга и пастбища, журчали знакомые ручейки. Там, в Хелфорде, ее ждала тихая спокойная жизнь.

— Это не гордость, — сказала она. — Ты знаешь, что это не гордость. Это тоска по дому, по тому, чего я лишилась.

Он не ответил, натянул поводья и свистнул.

— Подожди, — попросила Мэри, — подожди. Останови коня и дай мне руку.

Он отложил кнут, протянул руку и помог ей взобраться на сиденье рядом с собой.

— Что еще? — спросил он. — Куда прикажешь тебя везти? Ты знаешь, что сидишь спиной к Хелфорду?

— Да, знаю, — сказала она.

— Если поедешь со мной, жизнь будет нелегкой, а временами очень тяжелой, в ней будет мало отдыха и уюта. Мужчины плохие компаньоны, когда на них находит настроение, а я — худший из них. Ты получишь очень плохую замену ферме и спокойной жизни, о которой мечтаешь.

— Попробую рискнуть, Джем.

— Ты любишь меня, Мэри?

— Думаю, что да.

— Больше Хелфорда?

— На этот вопрос мне трудно ответить.

— Тогда почему же ты сидишь здесь рядом со мной?

— Потому что я так хочу, потому что должна, потому что отныне и навсегда это то место, где мое сердце.

Он засмеялся, взял ее руку и вложил в нее поводья.

Лошадь стала тяжело подниматься в гору. Взгляд Мэри был устремлен вперед, в сторону реки Тамар. Назад она больше не оглянулась.

Примечания.

1.

Сквайр — помещик (здесь и далее прим. переводчика).

2.

Канюк — хищная птица.

3.

Стервятники — здесь: разбойники, заманивающие пассажирское судно на рифы, чтобы имитировать кораблекрушение и завладеть добычей — вещами и деньгами погибших пассажиров.

4.

Гинея (англ.) — золотая монета, равная 21 шиллингу.