Склиф. Скорая помощь.

Целый город с каким-то испугом Подъезжает к заветным дверям…
Н. А. Некрасов,
«Размышления У Парадного Подъезда».

Уверяю Вас, что лечиться (кроме мелочных случаев) надо только у первоклассных знаменитостей…

Из Письма В. И. Ульянова (Ленина) К Максиму Горькому. (Краков, Ноябрь 1913 Г. ).

Для того чтобы совпадения не мешали читать книгу, автор настоятельно просит считать их случайными. Имена, фамилии и отчества вымышленные. Склиф — настоящий. Он такой один, ни с чем его нельзя спутать. Кстати, поэт и лауреат Иосиф Бродский считал, что «наверно, тем искусство и берет, что только уточняет, а не врет, поскольку основной его закон, бесспорно, независимость деталей». Деталей в этой книге много, и все они независимы. Абсолютно независимы.

Общага.

— В Склиф? — удивилась мама.

— В Склиф! — подтвердила Инесса Карповна.

— Но Женя, вообще-то, хочет работать на крупной иностранной фирме. У нее же языки — английский и французский. Свободно.

— У меня тоже языки! Сечас любой образованный человек просто обязан знать иностранные языки. А то скажут при тебе «ту бе, ор нот ту бе», а ты глазами хлопаешь, ни «бе», ни «ме»! Что же касается ваших иностранных фирм, то у меня одна сотрудница ушла в «О'ШОП». Соблазнилась по глупости, как же — всемирная сеть гипермаркетов, хозяева итальянцы! Фу ты, ну ты… Так там в новогоднюю акцию всех из офиса, невзирая на лица и должности, погнали в торговый зал перелопачивать паллеты и выкладывать товары на полки. В ночную смену, заметьте себе! День отработай, съезди домой перекусить, а в ночь возвращайся обратно. Что об этом говорит Трудовой кодекс, я скромно промолчу! Короче, во время выкладки наехал на нее погрузчик, они же носятся туда-сюда как угорелые. Новый год у нас, в Склифе, встречала. В первом травматологическом отделении. Теперь судится с «О'ШОПом» своим. А ты, Вера, говоришь — иностранная фирма!

Инесса Карповна укоризненно посмотрела на маму, не столь укоризненно на Женю (молодая еще, что с тебя взять?), перевела дух и продолжила:

— Тридцать лет назад, когда я начинала работать, никаких инофирм в Москве не было. А Склиф — был! И всегда будет! Потому что — Склиф! А насчет языков ты, Женечка, не переживай, пригодятся тебе языки, человеку любое знание на пользу идет. Захочешь, уйдешь потом в какой-нибудь суперкрутой «импортный» медицинский центр. Там тебя с руками оторвут и сразу руководителем отдела персонала поставят, потому что ты будешь не только языки, но специфику медицинскую знать! Это ценится, ой как ценится. А пока можешь переводами заниматься. У нас многие доктора диссертации пишут, а английским не очень-то владеют, будешь им статьи переводить. Спокойный дополнительный заработок. И постоянный… Самое главное, что ты начнешь свою трудовую биографию не в гипермаркете каком-нибудь и не в торговом доме «Мухосранские помидоры», а в Склифе! Склиф — это… Инесса Карповна запнулась в поисках подходящего эпитета, но, так и не найдя его, закончила тем же, чем и начала: — …Склиф! Таксисты, когда узнают, где я работаю, вместо денег телефончик просят! На всякий случай, от которого никто не застрахован. И просто замечательно, что ты, Женечка, дипломированный психолог. Нынче мода такая — продвигать на руководство кадрами не делопроизводителей, а только психологов. Чтобы уж по науке руководили…

Сама Инесса Карповна относилась к делопроизводителям, но в психологии разбиралась отменно. Во всяком случае, никто не рисковал в этом усомниться. Себе дороже связываться с Инессой Карповной — не прибьет, так затопчет. «Не понимаю, Вера, как ты можешь дружить с этой железобетонной особой!», — удивлялся Женин папа. — «Это ты зря. Она совсем не такая», — отвечала мама. Маме положено было лучше разбираться в характере Инессы Карповны, как-никак в школе за одной партой семь лет просидели, с четвертого класса по десятый. И дружат с третьего класса, это ж представить невозможно, сколько лет!

— Ну так что, согласна?

Инесса Карповна смотрела на Женю серьезно, испытующе, даже можно сказать, что сурово смотрела. Когда на тебя так смотрят, сказать «нет» просто язык не поворачивается. Да и зачем говорить «нет»? На собеседовании в крупной логистической фирме Жене сразу же дали понять, что она им не подходит. Чем-то им ответы на вопросы не понравились, хотя отвечала на них Женя согласно всем правилам психологии. Специальность, как-никак. И вела себя правильно — сидела в открытой позе (никаких ног крестом или рук а ля Наполеон), где надо, задумывалась на секунду-другую, где не надо — отвечала без запинки. Впрочем, может, их такое идеальное собеседование и насторожило?

В двух банках Женю «отфутболили» сразу, написав, что дипломированные психологи без опыта работы «не рассматриваются». Из кучи контор Женя вообще не получила ответа. Торговый дом «Плоды садов Эдема», переиначенный Инессой Карповной в «Мухосранские помидоры», вроде как желал пополнить Женей свой отдел персонала, но Женя раздумывала. Не по поводу зарплаты (золотых гор сразу после института ждут только дураки), а потому что офис «Плодов Эдема» находился очень далеко — в Одинцовском районе, да и начальница отдела персонала не произвела на Женю хорошего впечатления. Тощая, дерганая, говорит с надрывом, взгляд как иголками нафарширован. С такой работать — пытка.

Но и дома сидеть на родительской шее тоже пытка. Скучно, стыдно, бесперспективно. А тут ездить недалеко — две остановки на метро, учреждение достойное, известное всем и каждому, и начальница, можно сказать, своя, «доставать» и «гнобить» точно не станет. Наорать Инесса Карповна может, может и словом острым припечатать, если напросишься. Но человек она хороший, свой в доску. Вот, например, сейчас — уговаривает, зовет к себе в отдел. А многие ли способны взять к себе дочь лучшей подруги? Немногие, ой немногие. Большинство побоится отношения испортить, если что не так пойдет. А Инесса Карповна искренне помочь хочет. Как тут сказать «нет»? И стоит ли?

— Да, согласна, — ответила Женя. — Когда на собеседование приходить?

— Вер, ну она дает, а?! Я сейчас умру! — Инесса Карповна заколыхалась в приступе смеха, на что стул под ней отозвался жалобным скрипом. — На собеседование?! Ко мне?! Когда?! Ха-ха-ха!

Отсмеявшись, Инесса Карповна долго вытирала глаза кружевным платочком (кружева были ее страстью), качала головой, между делом погрозила Жене пальцем, смотри, мол, у меня, так ведь и до гипертонического криза досмеяться можно, а затем сказала:

— Во вторник, шестого числа, без четверти девять будь у ворот, которые рядом с «подковой». «Подкова» — это директорский корпус, дом с колоннами, который стоит на Садовом кольце. Придешь с паспортом, свидетельством о присвоении ИНН, пенсионной карточкой, дипломом и тремя фотографиями три на четыре.

— И с тортиком! — добавил папа.

— Тортик подождет! — возразила Инесса Карповна. — Проставляться у нас положено с первой получки, как во всех приличных местах. Тогда не только тортик, но и винца хорошего принести можно. А пока — приходи с тем, что я сказала. Оформлю тебя, с девчонками познакомлю и начнешь… да, вот еще что — купи два белых халата. Можно, конечно, и казенные получить, но они совсем простецкие, а у нас принято ходить в красивых халатах. Приталенных, хорошего качества. Мы же — администрация. Ну и про бытовое не забудь — чашку, ложку, презервативы.

При слове «презервативы» Женя улыбнулась, папа шумно вздохнул, а мама удивленно подняла левую бровь — неужели?

— Да шучу я, шучу! — улыбнулась Инесса Карповна. — Презервативы не обязательно. Во всяком случае, до новогодней вечеринки.

Такая она, Инесса Карповна. Говорит, что считает нужным, никого не стесняется. А вот папа ведет себя странно, можно подумать, что Жене семь-восемь лет, а не двадцать три года. Чего ради так страдальчески вздыхать? Сам, когда футбол смотрит, и не такие слова кричит.

— Только смотри, Женя, в институте соблюдай субординацию, — предупредила Инесса Карповна. — Это дома я тебе тетя Инесса, а на работе — Инесса Карповна. И слово мое — закон!

— Я понимаю, — кивнула Женя. — С этим проблем не будет, можете не волноваться, Инесса Карповна…

— Женя, а ты точно надумала в Склиф? — спросила мама, проводив гостью. — Или просто из вежливости согласилась с Инессой?

— Точно-точно, мам. Ну кто станет из вежливости соглашаться по таким вопросам? Из вежливости можно комплимент сделать, костюмчик похвалить, но место работы из вежливости не выбирают. Я, во всяком случае, так считаю.

— Но языки… — вздохнула мама.

В ее понимании знание иностранных языков должно открывать перед человеком поистине безграничные возможности. При условии, что это действительно знание, а не иллюзорная видимость его.

— Дались тебе эти языки, мам! Не делай из языков культа.

— А из чего тогда делать культ?

— Из Склифа! — довольно похоже копируя зычный голос Инессы Карповны, ответила Женя.

— Но ты же там еще ни разу не была, — мама суеверно постучала по дверному косяку.

— А уже прониклась!..

Еще больше Женя прониклась, пока они с Инессой Карповной шли от проходной до административного корпуса. Все встречные и поперечные (то есть те, кто шел не навстречу, а выходил сбоку) здоровались с Инессой Карповной не кивками на ходу или на бегу, а уважительно, с непременным озвучиванием имени-отчества, некоторые даже останавливались.

— Я здесь не первый человек, но и не последний, — словно прочитав Женины мысли, сказала Инесса Карповна. — В нашей профессии, Евгения Александровна, многое зависит от того, как вы сразу себя поставите.

Официальное «Евгения Александровна», в домашних условиях употребляевшееся исключительно в ироничном смысле, звучало непривычно для Жениного слуха. Да и на «вы» к ней Инесса Карповна никогда прежде не обращалась.

Коллегам Женя была представлена так:

— Знакомьтесь, девочки. Это Евгения Александровна Овчинникова — наш новый специалист по кадровой работе. Прошу любить и помогать. Все мы когда-то начинали.

— Очень приятно, — чинно сказала худая блондинка, окидывая Женю оценивающим и не очень-то дружелюбным взглядом. — Раиса Андреевна.

— Татьяна Владимировна, — на секунду оторвавшись от компьютера, назвалась полная курносая шатенка и снова застучала по клавишам так ожесточенно, словно имела цель разбить клавиатуру, а не напечатать текст. Внимание Жени привлек облезлый лак на ногтях Татьяны Владимировны.

В общем, с коллегами Жене не повезло. Обе значительно старше, что-то около сорока. В Раисе Андреевне сразу чувствуется вредная зануда. Татьяна Владимировна производит лучшее впечатление, но с учетом разницы в возрасте подружиться с ней вряд ли получится — общие интересы разные.

— Марина Владиславовна у нас в отпуске, — Инесса Карповна указала рукой на один из двух свободных столов.

— Здоровье поправляет, — ехидно прокомментировала Раиса Андреевна.

На всякую суету, начиная с написания заявления и заканчивая обустройством рабочего места, ушло часа полтора.

— Девочки, не давайте скучать Евгении Александровне, — сказала Инесса Карповна и ушла. То ли к себе в кабинет, то ли по делам.

Специалисты по кадровой работе переглянулись, словно решая, кто именно даст Жене первое поручение. Выпало Раисе Андреевне. Она взяла со стола большой коричневый конверт и протянула его Жене.

— Евгения Александровна, отнесите, пожалуйста, эти документы Кузнецову в общагу.

Поручение было не из самых достойных. Женя имела полное право возмутиться и напомнить Раисе Андреевне, что она — специалист по кадровой работе, а не девочка на побегушках. Могла, но не стала. Во-первых, потому что поручение могло оказаться своеобразным тестом «на вменяемость», а во-вторых, ей пока совсем нечего было делать. «Заодно и с территорией ознакомлюсь», решила Женя. Взяла конверт и пошла в общагу, но, только спустившись с четвертого этажа на первый, осознала, что не имеет никакого представления о том, куда ей надо идти.

Возвращаться не хотелось — и примета не из самых лучших, и несерьезно как-то. Да и велика ли проблема? Первый встречный подскажет…

Первый встречный, понурый мужик с испитым морщинистым лицом, на вежливый Женин вопрос: «Скажите, пожалуйста, как пройти в общежитие?» — ничего не ответил, только плечами пожал. Второй встречный — носатый брюнет лет тридцати в шуршащем на ходу от своей невероятной накрахмаленности халате — сверкнул глазами, блеснул зубами и сказал:

— Если вам, девушка, жить негде, то этот вопрос легко можно решить! Живите у меня!

— Если вам, юноша, жить не с кем, то этот вопрос легко можно решить! — в тон нахалу ответила Женя и выразительно посмотрела на правую руку брюнета.

Брюнет покраснел и ушел, так и не ответив на вопрос.

Толстуха в неопрятном халате, услышав про общежитие, молча и некультурно покрутила пальцем у виска. «Народ здесь как-то не очень чтобы так», — подумала Женя и решила спросить кого-нибудь поинтеллигентнее.

Судьба сжалилась и немедленно послала ей навстречу представительного седовласого мужчину профессорского вида, только что без очков. Женя не знала, да и откуда ей было знать профессора кафедры нейрохирургии Каграманова, славящегося на весь институт своей склонностью к шуткам. От него Женя наконец-то получила внятный и четкий ответ.

— Да вон оно, в девятом корпусе.

Приземистый девятый корпус стоял на противоположной стороне огромного институтского двора. Женя переложила конверт из правой руки в левую и быстрым шагом пересекла двор. Заодно и осмотрела территорию.

Территория впечатляла. Многоэтажная громадина справа, низкая, но широко раскинувшаяся «подкова» слева и еще добрый десяток разномастных зданий. Это вам не Торговый дом «Плоды садов Эдема»… Никакого сравнения.

Историю первого, также называемого центральным, корпуса, построенного стараниями графа Шереметева, корпуса, с которого и начался Склиф, Женя знала. Почитала кое-что в Интернете о месте, в котором ей предстоит работать. Удивилась, когда узнала о том, что профессор Склифософский к институту имени себя не имел никакого отношения. Он, оказывается, заведовал хирургической клиникой Московского университета на Девичьем поле и руководил клиническим институтом великой княгини Елены Павловны в Петербурге.

Увидев вывеску «Патологоанатомическое отделение», Женя не поверила своим глазам. Зажмурилась, потрясла головой, открыла глаза и с минуту стояла оцепеневшая, удивляясь и негодуя. Как только вернулся дар речи, помянула вслух солидного шутника недобрым матерным словом.

— Что такое? — поинтересовалась проходящая мимо женщина средних лет в высоченном, почти поварском, колпаке, явно призванном компенсировать недостаток роста вместе с высокими каблуками, цокот которых разносился по всему двору.

— Ничего, — немного резковато ответила Женя.

— Хм! — пожав плечами, женщина зацокала дальше.

Женя проводила ее взглядом, удивляясь, как можно ходить на работе — да еще в медицинском учреждении — на таких каблуках, и начала соображать, где могло находиться общежитие. Спрашивать больше никого не хотелось. В Склифе явно были свои представления о шутках юмора, и эти представления Жене совершенно не нравились. Один в морг послал, другой — в какой-нибудь виварий отправит. По мнению Жени, в научном медицинском институте непременно должен был быть виварий. Нет, лучше уж самой сообразить.

«Подкова» отпадала сразу. В старинных исторических зданиях общежитию делать нечего, там скорее дирекция разместится и музей. В административном корпусе общежития тоже не было. Во всяком случае там не было ни соответствующих вывесок, ни соответствующих объявлений, ни запаха приготовляемой еды, неизбежного в местах проживания людей. Обоняние у Жени было замечательно чутким. Отпадал и девятый корпус, который можно было считать общежитием только с натяжкой. Если включить логику, то долго искать не придется.

Прежде чем включать логику, Женя внимательно рассмотрела конверт. Шерлок Холмс начинал со сбора улик, а уже потом принимался дедуктировать. Увы, конверт был нов и девственно чист. Без надписей, марок и почтовых штемпелей. А еще он был заклеен. Внутри, если судить на ощупь, находилось от пяти до десяти листов бумаги формата АЧ. И предназначался конверт человеку по фамилии Кузнецов. Распространенная фамилия, в Склифе небось десяток Кузнецовых. Был бы, например, какой-нибудь Попандопуло или Готье, так можно было бы спросить где его найти. Может, не в общежитии нашла бы его, а где-то на территории, в каком-нибудь из отделений.

В здании сбоку от девятого корпуса оказалась лаборатория. Напротив находился архив, рентгенологический. С каждым осмотренным зданием шансы увеличивались… Женя дошла до «подковы» и перешла на другую сторону двора к длинному зданию, в котором интуитивно распознала общежитие. Снова облом — «общежитие» оказалось ожоговым центром. «Значит, одно из вон тех», подумала Женя и направилась к двум корпусам, расположенным прямо напротив административного. По пути удивляясь коварству седовласого джентльмена, совершенно не по-джентльменски уславшего ее в морг. Женя остановила его, можно сказать, в проходе между этими зданиями, а он услал ее куда подальше, да еще — в морг. Седина в голову — мозги вон.

Первый из двух корпусов оказался кардиологией.

Второй — токсикологией.

В состоянии, близком к панике, Женя метнулась к маленькому домику, стоявшему позади токсикологического корпуса, и узнала, где находится институтский виварий. Склиф был обойден ею по внутреннему периметру. Оставался неисследованным только самый большой корпус, но предположить, что на одном из его этажей расположено общежитие, Женя не могла.

Спросила еще у одного усатого типа в белом халате. Тип оказался студентом, совершенно не разбирающимся в топографии Склифа. Хорош студент — на вид лет тридцать пять, если не сорок. Это сколько же раз он поступал? Или просто выглядит старше оттого, что небрит и явно устал, не иначе как дежурил.

В хорошенькую Женину голову закралась страшная мысль. А не разыграла ли ее Раиса Андреевна? Может, нет и не было никогда в Склифе никакого общежития, а в конверт только для вида напиханы какие-нибудь бумаги — чистые листы или черновики? Так, ради прикола, чтобы посмеяться над новенькой. Не распечатать ли конверт?

Немного подумав, Женя все же отклонила мысль о розыгрыше. Ну просто невозможно было представить, что в службе, которой руководила Инесса Карповна, могли укорениться подобные традиции. И также невозможно было представить, что Инесса Карповна могла бы не предупредить о них Женю. Нет, это не розыгрыш. Однозначно — не розыгрыш. Общежитие есть, и Женя его найдет. Непременно найдет, отдаст конверт тому Кузнецову, которому нужно, и поставит галочку — «справилась с первым поручением».

Догадка молнией сверкнула в мозгу, и все сразу же встало на свои места. Женя вспомнила парочку голливудских фильмов, рассказывавших про жизнь американских врачей, в том числе и начинающих, которые жили прямо при клиниках. В том же здании, только в подвальном этаже. Или на самом верху. Прозвенел звонок — натянул халат и побежал спасать.

«Надо было сразу идти сюда», — подумала Женя, окрыленная предчувствием долгожданного успеха. Идти было недолго, особенно если быстрым шагом.

Охранники в приемном покое общежития не знали. Оно и верно, рассудила Женя, охранники дальше своего поста ничего знать не должны. Нет у этих суровых мужчин времени на прогулки по общежитиям. Женя спросила у пожилого врача по фамилии Бутаков (имени и отчества на бейджике прочесть не успела). Бутаков улыбнулся, как родной, и обвел рукой огромный вестибюль приемного отделения.

— Вот оно, перед вами. Здесь работаем, здесь и живем!

Ничего не ответив, Женя продолжила поиски. Ну и Склиф — юморист здесь на юмористе сидит и юмористом погоняет. Им бы по телевизору выступать. Странно только, что у Склифа нет своей команды КВН. Ну ничего — прорвемся!

На объезд и знакомство с этажами ушло полчаса. Проклятое общежитие как сквозь землю провалилось. «Может оно нелегальное?», мелькнула мысль, но Женя тотчас же отогнала ее. Это же все же Склиф, а не Черкизовский, недоброй памяти рынок, где у Жениной мамы в две тысячи первом году вытащили из сумочки кошелек с двенадцатью тысячами рублей. Здесь нелегального общежития просто не может быть. По определению и по логике вещей. Только вот где его искать?

— Где эта проклятая общага?! — вслух сказала Женя, в сердцах ударяя ни в чем не повинным конвертом по кнопкам в лифте.

— Я вас провожу, — сказал единственный пассажир — блондин лет сорока в зеленой хирургической пижаме и халате нараспашку. На кадыкастой шее блондина болталась хирургическая маска, а из кармана халата сонной змеей свисал фонендоскоп. — Мне тоже туда.

От неожиданности Женя выронила многострадальный конверт. Блондин галантно поднял его и, увидев написанную на конверте фамилию, предложил:

— Могу передать Михалычу.

— Нет, нет! — затрясла головой Женя, испугавшись, что так и не увидит общежития и не узнает, где оно находится. — Спасибо, но я сама. Мне поручили.

— Как скажете, — пожал плечами блондин.

Конверт вернулся к Жене под шум открываемых дверей. Блондин вышел, следом за ним вышла Женя.

— Вам в уличной обуви и без колпака к нам заходить не стоит, — сказал блондин. — Подождите, пожалуйста, здесь, я сейчас пришлю Михалыча.

Михалыч Кузнецов появился минуты через три, не раньше, но Женя не заскучала в ожидании. Она стояла под надписью «Отделение общей реанимации» и содрогалась от смеха.

Общая реанимация может на внутреннем сленге называться «общагой», но вряд ли кто-то вспомнит о ней, когда серьезная молодая особа интересуется общежитием. Комедия, чистой воды комедия.

— Какие алименты, Бог с вами?!

Женя вернулась в реальность и увидела перед собой невысокого коренастого мужчину. Колпак, надвинутый до самых бровей, придавал ему серьезности.

— Какие алименты? — недоуменно повторила Женя.

— Я — Кузнецов! Сан Саныч сказал, что мне повестку в суд по алиментным делам принесли, — пояснил мужчина. — Может, вы меня с Лехой Кузнецовым из «отравы» перепутали? Ему алименты как-то ближе.

«Еще один юморист, — раздраженно подумала Женя о блондине. — Ладно, этот хоть привел куда надо».

— Раиса Андреевна из кадров просила передать вам документы, — строго сказала Женя. — Больше я ничего не знаю. Скажите — а это что? Кровь?

— Где? А-а, это… — Кузнецов немного смутился и прикрыл красные пятна на халате конвертом. — Это кетчуп. Только сел червячка заморить, тут Сан Саныч со своими алиментами. Рука у меня и дрогнула.

— Человек вашей профессии не может быть таким нервным, — назидательно сказала Женя.

— Я не человек, — серьезно ответил Кузнецов, неаккуратно вскрывая конверт указательным пальцем. — Я биоробот. Человеком я стану, когда отосплюсь после двух суток. И нервы сразу в порядок придут. До следующего дежурства.

Идеальный пациент.

Славик Воронов прославился на всю Москву, не очень умно и совсем не достойно отомстив новому мужу своей бывшей жены. В студенческую пору Исаев со Славиком были приятелями. Не друзьями, а именно — приятелями. Не откровенничали друг с другом, в походы вместе не ходили и отдыхать не ездили, но при случае могли вместе где-нибудь потусоваться или дать взаймы небольшую сумму. Обоим посчастливилось после института попасть в Склиф. «Посчастливилось» — это без пафоса, потому что лучшего места для превращения Обладателя Диплома в Настоящего Врача найти невозможно. И придумать, кстати говоря, тоже.

Исаев дорос до кардиолога-реаниматолога высшей категории с четкой перспективой на заведование. Славика зеленый змий утянул вниз — делать УЗИ в районной поликлинике рядом с домом. Настал день — и от Славика ушла жена. Так часто бывает — поборешься, поборешься за человека, да и устанешь от этой борьбы. И какой, вообще, смысл бороться за того, кто сам не хочет бороться.

Жена ушла недалеко — к своему сослуживцу, жившему на соседней улице. Так тоже часто бывает — сначала один человек подвозит другого, чисто из любезности, все равно же по пути, потом люди начинают приглядываться друг к другу, в какой-то момент проскакивает между ними незримая искорка и пошло-поехало…

Славик переживал, маялся, каялся, клялся, порывался бросить пить, но в итоге начинал пить еще больше, звонил, умолял, угрожал, унижался… Потом как-то остыл. Первую смену в поликлинике отрабатывал, благоухая выхлопом после вчерашнего возлияния, вторую — свежим ароматом возлияния сегодняшнего. Администрация терпела, потому что такие универсалы, как Славик, могущие качественно посмотреть все — от щитовидной железы до гинекологии, на дорогах возле поликлиник не валяются. Такие все больше в крупных учреждениях работать норовят. Их право. К тому же Славик хоть и пил, но никогда не прогуливал, а стоило упереть датчик в тело, как датчик сразу же переставал ходить ходуном.

Бывшая жена, хоть и не была врачом и к Славику после всего пережитого относилась весьма неприязненно, понимала, что как врач он несмотря ни на что все еще о-го-го. Профессионализм пропивается в самую последнюю очередь, вместе с остатками ума. Славику еще было далеко до этого. Не так чтобы уж очень, но все же далеко. Поэтому, когда у нового мужа начало как-то подозрительно часто покалывать в правом боку, добрая женщина привела его к старому мужу на УЗИ. Что было — то сплыло, скорее всего рассуждала она, все забылось-перемололось, а врач он все же хороший…

Бес, язви его в корешок, попутал Славика капитально. Явление бывшей супруги с новым мужем всколыхнуло в душе что-то потаенное, глубинное, черное. Славик забыл, что жена, собственно говоря, в первую очередь ушла от него, не было бы этого кандидата, так ушла бы к другому. Про свой долг и врачебную этику он тоже забыл. Поводил-поводил датчиком, да и выдал заключение — рак печени с метастазами по всей брюшной полости. Четвертая стадия, она же последняя. Еще и поудивлялся тому, что пациент до сих пор жив, а бывшей жене, улучив удобный момент, шепнул на ушко, что она может в любой момент того… вернуться назад и зажить так же «счастливо», как и раньше. «Счастливо», потому что живой муж, хоть и пьющий, все же лучше мертвого. Мертвецы, конечно, никаких пороков не имеют, но и с достоинствами у них тоже не очень-то хорошо.

Скандал грянул через полторы недели, когда не главному врачу и не начальнику окружного управления, а в Департамент здравоохранения Москвы пришла жалоба от нового мужа с приложением трех заключений УЗИ — Славиковского «терминального» и двух других, сделанных в разных местах, но единых по выводам и не нашедших у пациента ничего, кроме камней в желчном пузыре. Шум вышел очень большой, потому что Славик, сам того не желая, угодил под очередную кампанию департамента, направленную на очистку медицинских рядов от скверны и грязи. Диплома не лишили, конечно, но нервы потрепали, из поликлиники уволили, на всю Москву ославили.

Исаев Славика осуждал. Все, конечно, понятно — любил, не перегорел еще, эмоции… Но так вот тоже нельзя, этика этикой, а человеком надо оставаться всегда. Особенно, если ты врач. Врачу без гуманности нельзя.

Видимо, слишком сильно осуждал Славика Исаев, пренебрегая известным всем заветом из Нагорной проповеди «не судите, да не судимы будете»,[1] и Провидение решило устроить ему похожее испытание, макнуть с головой в тот же омут. Ну, по обстоятельствам не совсем в тот или даже совсем не в тот, но суть едина. Случилось это в солнечный летний вечер на стоянке около супермаркета. Исаев вышел из дома за пивом и креветками (приперло так, что просто невозможно), купил желаемое и с пакетом в руках пересекал стоянку, когда его толкнул задом черный «Ниссан», выезжавший со своего места. Толкнул несильно, но с ног все-таки сбил. Исаев поднялся и в коротких, но емких выражениях сообщил вышедшему из машины амбалу, кто тот есть такой. Амбал разозлился и коротким, но резким ударом в челюсть (чувствовались сноровка, закалка и тренировка) сбил Исаева с ног. Для полноты впечатления еще и два раза добавил ногой под ребра, скотина, а потом сел в машину и уехал, процедив на прощанье сквозь зубы традиционное: «Знай, на кого гавкать, сука».

Сказать, что Исаеву было обидно, это еще ничего не сказать. Даже то, что пиво, будучи баночным, без ущерба пережило два падения, ничуть не обрадовало. Да и до пива ли было? Пиво — напиток веселого безделья, пиво — прекрасный утолитель жажды, пиво — хорошая возможность помедитировать с запотевшим бокалом в руке. Если тебя унизили, а заодно и избили, то о пиве лучше не вспоминать. Кряхтя, охая и хватаясь за бок, словно столетний дед (кажется, ребра целы, хоть на том спасибо), Исаев вернулся в супермаркет за водкой. Предусмотрительно купил литровую бутылку, чтобы уж наверняка заглушить обе разновидности боли — как душевную, так и физическую. Душевная, надо признать, терзала сильнее.

На дежурство надо было выходить только послезавтра, поэтому можно было надраться в хлам, что Исаев и сделал к огромному неудовольствию жены, которую он не стал посвящать в причины внезапного своего пьянства. Только разволнуется да разворчится. Жена Люся, несмотря на молодой тридцатилетний возраст, была исключительно ворчливой. Наследственность. Теща в свои шестьдесят два ворчала даже во сне. Люся пока спала молча, но, когда не спала, по любому, даже самому незначительному поводу, могла завестись на весь день.

Следующий день прошел в лечении похмельного синдрома домашними методами — огуречный рассол да слабенький чаек с вишневым вареньем. На варенья, соленья и супы Люся была великая мастерица, а вот пирожки или, к примеру, котлеты, короче говоря — все то, что есть фарш, ей не удавалось. Ребра болели, болели сильнее, чем вчера (закономерно — ничего удивительного), но перелома не было. Сколько Исаев ни щупал себя, участков резкой болезненности он не выявил. И своеобразного хруста костных отломков тоже не выявил. Повезло, гад бил со всего размаха, как футболист по мячу, и дважды попал практически в одно и то же место. «Матушка Москва бьёт, родимая, с носка», — вспомнил Исаев любимую поговорку матери.

В душе родилась и окрепла Мечта — встретить гада в каком-нибудь укромном месте, в Ботаническом саду или, скажем, в Лосином острове. И как следует, не стесняясь в выражениях и действиях (в юности Исаев конкретно занимался боксом, оттого, наверное, и драться не любил) объяснить ему, как он не прав. О большем, о том, чтобы гада привезла к нему с трансмуральным, в просторечии называемым крупноочаговым, инфарктом миокарда «Скорая», Исаев и не мечтал. Мечтать ведь тоже надо о том, что сбывается, а не о каких-то химерах несбыточных. Впрочем, и про Ботанический сад тоже была химера. Такие типы не гуляют под сенью деревьев, наслаждаясь мимолетным чувством единства с природой. Они больше по кабакам и ночным клубам тусуются. Каждому — свое удовольствие.

На работе о случившемся Исаев тоже не рассказывал. Какой интерес рассказывать, что тебя ни за что ни про что отмудохали в твой законный выходной? Поплакаться на жизнь, чтобы посочувствовали, — это не про Исаева. Его на работе давно прозвали Штирлицем. Не столько за фамилию, сколько за нордическую сдержанность характера. И вообще, Исаев предпочитал забывать о неприятном, чтобы не травить душу зря. Ну, не совсем чтобы забывать, но, во всяком случае, не обсуждать и вообще стараться не вспоминать. Если работаешь врачом, да еще в реанимации, то надо уметь не только брать в голову как можно меньше, но и как можно больше из нее вытряхивать. Ненужного, разумеется.

Через две недели (самый оптимальный, надо сказать, срок, за который гнев может и должен утихнуть, но угаснуть не угаснет). Провидение послало Исаеву сюрприз. Доставила сюрприз знакомая бригада с девятой подстанции. Заодно и новость прикольную рассказала.

— Нас сегодня всех разогнали, а подстанцию оцепили.

— Очередной придурок вас «заминировал»? — поинтересовался Исаев, пробегая глазами перечень препаратов, введенных на догоспитальном этапе.

— Хуже, — усмехнулся врач. — У одного из водил в шкафчике снаряд нашли.

— Шутить изволите, — усмехнулся в ответ Исаев.

— Какие шутки? Настоящий артиллерийский снаряд. Старший фельдшер пошла с санитарным рейдом по шкафам и наткнулась…

«Санитарный рейд» — это осмотр шкафчиков на предмет хранения пищевых продуктов и немедленного их выбрасывания, поскольку хранить еду в шкафчиках строго запрещено санитарными правилами. Администрация призывает и настоятельно рекомендует хранить еду в холодильниках, а сотрудники резонно отвечают на это, что из холодильников много чего пропадает, лучше уж в шкафчиках, под замком. Так надежней.

— Зачем водителю снаряд? — удивился Исаев.

Патроны еще куда бы ни шло, но какой прок в хозяйстве от снаряда?

— Не знаю, — пожал плечами доктор со «Скорой». — Он вообще какой-то странный, весь в себе. Может, коллекционирует.

Исаев представил коллекцию артиллерийских снарядов в своей квартире. Впечатлило.

Пациент был интубирован, поэтому Исаев узнал его не сразу. Отметил про себя машинально: «где-то я его видел», но мало ли в Москве коротко стриженных широколицых мужиков. Тысячи.

Пациенту повезло, насколько это определение вообще применимо к человеку со свежим трансмуральным инфарктом. «Скорая помощь» подоспела быстро, не застряв ни в одной из пробок. На догоспитальном этапе провели тромболитическую терапию, то есть, говоря человеческим языком, еще дома (вызывал он на дом) ввели препарат, растворяющий тромбы, значительно улучшив тем самым кровоснабжение пострадавших участков сердечной мышцы. Госпитализация прошла без неприятных сюрпризов в виде остановки сердца или нарушений сердечного ритма, что позволяло надеяться…

Только позволяло, потому что всяко в жизни случается. Однажды у Исаева пациентка умерла во время транспортировки в отделение. Отлежала в кардиореанимации пять суток, стабилизировалась, а на каталке выдала фибрилляцию.[2] Так и не доехала до палаты. Заведующего кардиореанимацией и дежуривших в тот день врачей долго и усердно прорабатывала администрация. Дело закончилось выговорами и лишением премии. А за что, спрашивается? Кто мог предугадать, что стабилизировавшаяся пациентка вдруг «зафибриллирует»? Она могла сделать это и в отделении неотложной кардиологии, и при выписке, и дома… да когда угодно. От выговора не спас даже профессорский обход, проведенный накануне и рекомендовавший перевод в отделение на следующий день. Врачей принято ругать, принято быть недовольными ими (сильно или чуть-чуть), а задумывался ли кто-то из хулителей и критиканов о том, как часто врачи получают за то, в чем нет их вины. Впрочем, наверное, не задумывался. Как писал Чехов, тоже, кстати говоря, бывший врачом: «Критиканы — это обычно те люди, которые были бы поэтами, историками, биографами, если бы могли, но испробовав свои таланты в этих или иных областях и потерпев неудачу, решили заняться критикой».

Узнал его Исаев позже, когда, убедившись в том, что с дыханием у пациента проблем вроде бы нет (тьфу-тьфу-тьфу, конечно), извлек из трахеи трубку. Трубка — это удобно, но без особой нужды держать ее в трахее не следует, травмирует она, хоть и гладкая да эластичная. Как-никак — инородное тело. Узнал — и не поверил. Посмотрел еще раз, внимательно, можно сказать — все лицо глазами ощупал, и только тогда убедился, что это он, тот самый гад со стоянки у супермаркета.

«Кино и немцы! — подумал Исаев, воскрешая в памяти инцидент. Кому рассказать — не поверят. Ну и ну… И что мне теперь делать?».

Одно дело — встретить недруга в укромном месте и совсем другое, когда он лежит в койке и смотрит на тебя взглядом, в котором скорбь смешана с надеждой, и еще какая-то собачья преданность присутствует. Мол, что угодно сделаю доктор, все выполню, все перетерплю, лишь бы поскорее уйти отсюда и, желательно, вперед головой, а не ногами. Все закономерно — реанимация есть реанимация. Здесь иногда умирают.

Возможностей для мщения было не перечесть. От укольчика, который в считанные секунды отправит пациента на небеса (и хрен потом кто что докажет!), до перевода на самую беспокойную койку — у самой двери, напротив сестринского поста. В реанимационных залах, точно так же, как и в тюремных камерах и лагерных бараках, чем дальше от дверей, тем спокойнее и почетнее. Опять же — на посту вечная суета, хоть и негромкая, но все же суета. Правда, обычно и кладут перед постом самых тяжелых, тех, кому лучше в буквальном смысле находиться «на глазах» у персонала, тех, кому до шума и мимоходящих нет никакого дела. Или просто пару раз дать в зубы, чтобы закрыть счет? Хороша удаль — бить беспомощного больного человека! А беспомощного сбитого с ног человека пинать — это вам как?

Вспомнив сакраментальное «Знай на кого гавкать, сука», а главное — презрительный тон, с которым были сказаны эти слова, Исаев немного «подзавелся». Не до такой степени, конечно, чтобы трясущимися от нетерпения руками набирать в шприц что-нибудь абсолютно противопоказанное пациенту, но до такой, чтобы внятно, в деталях, совсем как наяву представить себе последствия летальной инъекции. Представив один вариант, переходил к другому. Если так — то просто заснет и не проснется, если так — то похрипит напоследок, а можно ведь и так, чтобы в судорогах нечто вроде твиста на койке станцевал, но этот вариант может вызвать вопросы на вскрытии, а вот первые два никаких вопросов не вызовут. Одним летальным исходом будет больше. Ничего страшного, статистика выдержит. Да и диагноз такой, что даже ругать не станут.

Доиграй в уме ситуацию — и отпусти. Исаев отпустил, даже укорил себя за кровожадность и непрофессионализм, а вот ситуация его не отпускала. Хотелось непременно сделать гаду что-то нехорошее, и в то же время не хотелось. Ни бить, ни пинать, ни, Боже упаси, вводить что-нибудь противопоказанное, ни переводить к дверям, тем более что прямо перед постом лежал коварный в своем безумии дед Толоконников, которого в другое место не положишь — сразу хулиганить начнет. Хулиганства у Толоконникова были аховые — душить соседа подушкой, швырять в окно уткой (не той, которая летает, если кто не в курсе, а той, в которую справляют малую нужду), пытаться стащить с кронштейна монитор. Для фиксации к деду Толоконникову меньше чем втроем соваться не стоило — расшвыряет, и это несмотря на почтенный семидесятишестилетний возраст и третий инфаркт в анамнезе. Вот что аффект с человеком делает. Сейчас дед спал, осмотренный психиатром и получивший все, что нужно для глубокого спокойного сна. Исаев надеялся, что дед благополучно проспит до утра. Правда, в отделение его, буйну головушку, хрен переведешь, потому что психиатр прописал Толоконникову постоянное наблюдение, а в отделении туговато с сестрами и никто деду отдельную медсестру не выделит, но это уже проблемы заведующего отделением. Исаеву бы день простоять да ночь продержаться, а там хоть трава не расти двое суток до следующего дежурства. Никакого равнодушия — просто есть рабочее время, а есть нерабочее. «Делу — время, потехе — час», разве не так?

— Доктор, вы меня только подлечите как следует, я в долгу не останусь.

Если бы Исаеву досталась хоть сотая часть от всего обещанного пациентами в приступах благодарности, то он давным-давно бросил бы работать. Какой смысл работать, если ты обеспечен на всю оставшуюся жизнь и еще немного сверх того? Ну разве что на полставочки в месяц выходить — это же всего три дежурства. Чисто для того, чтобы не выпадать из горячо любимой медицины.

— Мы всех лечим, — сухо ответил Исаев, — а про «в долгу не останусь» лучше не начинайте. Я же не прошу и не намекаю, разве не так?

— Так.

— Вот и вы не намекайте.

— Не буду, — пообещал пациент. — Извините.

Странно, но брутальный гад оказался просто идеальным пациентом. Не требовал повышенного внимания, хотя на роже было написано, что он не из простых работяг. Соглашался со всем, что ему говорили. Мочился в утку, не пытаясь ходить в туалет самостоятельно. Не рассказывал о своей крутизне и «высокопоставленных» знакомствах. Не требовал дать ему мобильник. Идеальный Пациент, хоть орденом его награждай.

А самым интересным были место работы и должность, указанные на титульном листе истории болезни. Гад, превратившийся на время в Идеального Пациента, работал в Российском химико-технологическом университете имени отца русской водки Менделеева. На кафедре коллоидной химии. Доцентом. «Ну и доценты нынче пошли, — подивился про себя Исаев, — совсем как в „Джентльменах удачи“. Хорош доцент». Стереотипы живучи, и в представлении большинства людей доцент был и остается интеллигентным человеком. Вообразить себе, что доцент из уважаемого столичного института (да пусть и из провинциального, какая разница?) избивает человека, которого едва не задавил своим автомобилем… Воображать Исаеву не было нужды. Достаточно вспомнить.

Во время скорого ужина Исаев попросил свою напарницу доктора Воронину:

— Свет, давай обменяемся. Моего Мацыркевича на кого захочешь.

Система в реанимации простая. Если дежурят два врача, то утром они делят пациентов пополам (условно, конечно, случись что, и двое к одному бегут), а потом принимают поступающих по очереди и ведут их до конца смены.

— С чего бы это, Исаев?! — изумилась Воронина, щуря глаза. — Мацыркевич твой лапапуся. Стабильный, вменяемый, не срется, не орет… или там какая-то скрытая подлянка? А то я так с Беляевым поменялась однажды. На бабку с шизофренией…

Воронина была доброй и, несмотря на свой сорокалетний возраст, очень доверчивой женщиной. Этим часто пользовались. Все — и коллеги, и пациенты, и их родственники.

— Идеальный пациент, Свет, никаких проблем. Чтобы мне до конца года ни одной спокойной ночи не иметь, если вру!

До конца года оставалось три с лишним месяца, поэтому клятва произвела впечатление.

— А в чем же тогда дело?

— Я к нему личную неприязнь испытываю, — признался Исаев. — Такую, что с души от его вида воротит. С одной стороны, руки чешутся зубы ему пересчитать, с другой — надо свое дело делать. Извелся я совсем, муторно мне как-то.

— А ты ему высказывал свою неприязнь? — поинтересовалась Воронина.

— Нет, — покачал головой Исаев. — Он, кстати говоря, меня не узнал. Только я его…

— Так выскажи. Сразу полегчает.

— Ага, выскажи. Чтобы он разволновался и отчебучил чего-нибудь веселого на ночь глядя.

— Как хочешь, Исаев! А меняться я не стану. Попал к тебе, так попал. Он же меня замучает вопросами — почему да отчего вдруг доктор сменился. Колбасу будешь доедать?

— Не буду, — отказался Исаев.

— Ах да, у тебя же аппетит пропал на фоне личной неприязни, — вспомнила Воронина, перекладывая четыре оставшихся кружочка колбасы на свой бутерброд с сыром.

«Ближе к выписке непременно все ему выскажу, — решил Исаев, — посмотрю в глаза и скажу, что не стоит так не по-людски себя вести. Хотя бы ради интереса все выскажу, чтобы на реакцию его посмотреть. Удивительно все-таки, как инфаркт меняет людей — то волком смотрел, а сейчас — овца овцой».

Вечером, около половины девятого, явилась жена Мацыркевича. Милая такая женщина, вежливая, очень взволнованная. Исаев вышел к ней, рассказал вкратце то, что можно было рассказать о состоянии Идеального Пациента, в реанимацию («ну хотя бы на секундочку, я же в бахилах!»), разумеется, не пустил, из большого пакета с провизией разрешил только воду без газа и вишневый сок. Жена Мацыркевича настаивать не стала, воду с соком, так воду с соком. На прощанье «проявила сознательность» — попыталась сунуть в карман исаевского халата две яркие пятитысячные бумажки. Исаев перехватил ее руку и мягко отвел в сторону. Не столько потому, что деньги у пациентов и их родственников брать нехорошо и опасно (семь уголовных дел с начала года), сколько потому, что взять деньги в этом конкретном случае было просто невозможно. Жена настаивать не стала, только поинтересовалась, можно ли утром привезти Мацыркевичу домашнего ягодного киселя и белье, про которое она впопыхах забыла. Исаев разрешил, но предупредил, что в реанимации положено лежать нагишом (голого реанимировать проще, не надо тратить время на раздевание, и мыть-перестилать тоже проще), поэтому с бельем можно не торопиться. А ягодный кисель — это хорошо, самое то в первые послеинфарктные дни, не калорийно, легкоусвояемо и работу кишечника немного стимулирует. Пусть ест его Мацыркевич ложечкой и радуется жизни. А вот доктор Исаев жизни не радуется, потому что странный он какой-то, можно сказать — тупой и недалекий. Другой на его месте хотя бы в кисель Мацыркевичу плюнул, чтобы душу отвести. Так то другой, а то Исаев, рефлексирующий псевдогуманист. Был бы настоящим гуманистом — лечил бы Мацыркевича, не держа на него зла. Клятву давал по окончании института? Текст напомнить? Можно не весь текст, а только одну строку: «никогда не обращать мои знания и умения во вред здоровью человека, даже врага». Вот и поступай в соответствии. И не терзайся противоречиями.

Исаев так и поступал — наблюдал, контролировал, назначал, словом, делал все, что требовалось. Понадобилось бы реанимировать — реанимировал бы. И не для виду, а как надо. Только вот смотреть на физиономию Мацыркевича было противно.

Тот тоже заметил неладное, потому что утром, когда Исаев подошел к нему для оценки состояния, сказал:

— У вас, наверное, какие-то проблемы, доктор?

— С чего вы так решили? — удивился Исаев.

— Взгляд у вас такой… смурной, — гад, оказывается, и смущаться умел. — Я не лезу в ваши дела, но просто хочу пожелать вам, чтобы все у вас было хорошо. От чистого сердца.

От такого мелодраматического оборота, который хорош для сериала, но в жизни смотрится неестественно, Исаев немного прибалдел. Настолько, что чуть было не утратил самоконтроль, но вовремя спохватился, прикусил язык, придержал зачесавшиеся руки и ответил:

— Я просто устал…

После утреннего обхода заведующего отделением (во время этого обхода пациенты как раз и передаются от новой смены к старой), Исаев спокойно почаевничал под любимое овсяное печенье с изюмом, рассказал шефу анекдот, повесил на плечо сумку и направился в раздевалку. Вышел из отделения и столкнулся буквально нос к носу с Мацыркевичем, будь он трижды неладен. Только одет Мацыркевич был не в провода, тянущиеся к монитору, а в черное — черную кожаную куртку, черный джемпер, черные брюки. И обут в черные остроносые полуботинки. Здравствуй, Черный Пациент — кошмар каждого уработавшегося доктора.

— Я брат Романа Мацыркевича, которого вчера к вам привезли, — пробасил Черный Пациент. — Передачу ему привез, жена собрала, и хотел бы узнать, как прошла ночь.

Секунд двадцать Исаев осмысливал происходящее и сравнивал брата с образом, врезавшимся в память. Вот это точно он, и взгляд совпадает, и выражение лица то же, и голос… Даже ботиночки, кажется, знакомые, остороносенькие.

— Вы близнецы? — зачем-то спросил Исаев, хотя уточнять очевидное не было никакой нужды.

— Близнецы.

— Давайте передачу, — протянул руку Исаев. — Я отдам ее на пост и отвечу на ваши вопросы.

«Спасибо» в ответ не прозвучало. Видно птицу по полету, добра молодца по соплям, то есть — по манерам.

Разговаривать у дверей отделения Исаев не стал. Нежно взял гада номер два, который и был настоящим гадом, под локоток и увел в ближайшее укромное место — небольшой «карман», образованный двумя выступами стены.

Дело — прежде всего.

— Состояние вашего брата стабильное, — сказал Исаев, — ночь прошла спокойно. Три ближайших дня он проведет у нас, а потом будем решать. А теперь я хотел бы расплатиться.

— Вы? — удивился настоящий гад.

Колпак, халат, да и вся больничная обстановка в целом меняют лица, делают их неузнаваемыми.

— Я, я, — ответил Исаев и пустил в ход полузабытые боксерские навыки.

Мечта сбылась, да так, что лучше не бывает. Резкий хук в зубы (гад стоял спиной к стене, так что затылком о бетон приложился знатно), прямой в солнечное сплетение, снизу коленом еще раз в зубы и сверху по шее рубануть-припечатать. На все про все — секунд пять. Тело с удовольствием вспомнило давнишние навыки и желало продолжения разминки.

Пинать поверженную тушу ногами Исаев не стал. Не хотел опускаться до уровня своего оппонента. На всякий случай предупредил:

— Будешь возникать, я найду двадцать свидетелей того, как ты на меня нападал, а я защищался. И не наезжай больше на людей.

«Наезжай» имело двойной смысл — прямой и переносный.

Оппонент начал медленно подниматься на ноги. Исаев развернулся и неторопливо (догоняй, если хочешь) пошел в раздевалку. Оглядываться не стал — во-первых, это могло испортить впечатление, а во-вторых, топота за спиной слышно не было.

Гад все-таки «возник». В суд, за отсутствием свидетелей, не подал, а жалобу на имя главного врача написал. Пожаловался на грубость доктора Исаева, умолчав о побоях. Видимо, решил, что побои ущемляют его несуществующее достоинство. Исаев, в свою очередь, написал объяснительную в лучших традициях отечественной «несознанки», отрицая как грубость (это было правдой, ведь он не грубил, а воспитывал), так и сам факт общения с гадом (отрицать — так до конца). Главный врач поручил Инессе Карповне «разобраться и доложить».

Для таких сложных случаев у Инессы Карповны была своя система, заимствованная из детективов. Она пригласила к себе Исаева, имитируя работу с документами, помурыжила его минут пять в своем кабинете, чтобы «выбить из колеи», и в лоб выдала:

— Я все знаю! Есть свидетели того, как вы грубили родственнику, но мне чисто по-человечески хочется услышать всю правду от вас.

Смотрела она при этом в глаза Исаеву — не забегают ли?

— Инесса Карповна, направьте ваших свидетелей к психиатру, — не моргнув глазом, не шевельнув бровью, не краснея, не бледнея и не отводя взора в сторону, посоветовал Исаев. — У них галлюцинации. А я при всем своем желании ничего больше вам сказать не смогу, потому что ничего не было. Жалобщику этому тоже, конечно, неплохо было бы показаться психиатру.

— А если я проведу очную ставку? — тон Инессы Карповны из требовательного стал угрожающим.

— Да хоть десять, — улыбнулся Исаев. — Итог будет тот же самый…

После того как Исаев ушел, Инесса Карповна «вышла к народу», то есть перешла из кабинета в офис, чтобы поделиться с подчиненными опытом.

— Глаза — вот ваш ориентир, — возвестила она, не вдаваясь в прелюдии. — Глаза — зеркало души. Не столько слушайте, что вам говорят, сколько следите за глазами собеседника, и вас невозможно будет обмануть!

«Лечебное» голодание.

Если Инесса Карповна приглашает к себе в кабинет, то не для того, чтобы рассказать анекдот или показать фотографии. Значит, случилось что-то серьезное.

Никакой вины Женя за собой не знала, но все равно немного волновалась. Самую чуточку.

— Евгения Александровна, — Инесса Карповна даже с глазу на глаз не нарушала делового этикета и не обращалась к Жене по имени. — Я хочу дать вам первое самостоятельное поручение…

Ура! Наконец-то! Волнение сменилось радостью, а радость снова волнением. Только другого характера — теперь Женя волновалась, что не справится с поручением.

— В гинекологии…

«Тринадцатый этаж хирургического корпуса, — машинально отметила в уме Женя, еще в первый день своей работы изучившая топографию института. — Заведующая — Колыванова Елена Олеговна, научный руководитель — профессор Горина».

Склиф — это не простая больница, а научно-исследовательский институт. Поэтому в каждом отделении есть не только заведующий, но и научный руководитель. Порой подобное «двоевластие» рождает проблемы. Это случается тогда, когда научный руководитель борется с заведующим за единоличную власть. Но обычно двое руководителей как-то уживаются в одном отделении. Помнят, что худой мир лучше доброй ссоры, и стараются «притереться» друг к другу.

— …проблема с буфетчицей…

«Меня в буфетчицы?» — ужаснулась Женя.

— …одна нормальная, а другая — наглая хамка и алчная воровка!..

«А если бы одна была хамкой, а другая — воровкой, это как? Лучше или хуже?» — подумала Женя.

— Елена Олеговна не в состоянии с ней справиться…

Елену Олеговну Женя видела. Решительная женщина. Взгляд строгий, в голосе и всей манере поведения явственно ощущается властность. У такой не забалуешь, а уж чтобы она не могла с кем-то справиться… Что же это за монстр такой?

— …потому что она очень наглая и вдобавок отлично знает трудовое законодательство. Не так, как я, конечно, но близко к тому…

Людей, отлично знающих трудовое законодательство, не любят ни начальники, ни кадровики. Это закономерно. Как можно любить человека, который в ответ на каждое слово заводит: «это противоречит такой-то статье Трудового кодекса»? Да никак!

— …Елена Олеговна трижды пыталась ее уволить, но каждый раз — неудачно. С такими особами, — Инесса Карповна неодобрительно покачала головой, — нужно держать ухо востро, не давать им ни одного повода для оспаривания увольнения. А то они выиграют суд, восстановятся на работе, да еще и деньги за свой «вынужденный» прогул потребуют! И ведь придется заплатить, если суд присудит! Поэтому завтра собирается целая комиссия — главная сестра, представитель отдела кадров, то есть — вы, заведующая отделением и старшая медсестра. Вчетвером, я надеюсь, вы с ней справитесь!

«Ну а если нет, то придется мне самой…» — прочла Женя на лице начальницы. С поручением все ясно — не подобает Инессе Карповне, руководителю отдела кадров, ходить по отделениям и увольнять буфетчиц, пусть даже и очень продвинутых в плане трудового законодательства. Негоже, образно говоря, палить из пушки по воробьям. Ну а уж если припрет так, что деваться некуда, то тут уж ничего не поделаешь. Ракетой «земля-воздух» по воробью выстрелишь, лишь бы решить проблему раз и навсегда.

— А можно узнать, за что именно увольняют буфетчицу и какие мои полномочия? — воспользовавшись паузой в разговоре, спросила Женя.

— За что увольняют буфетчицу?! — с сарказмом переспросила Инесса Карповна, разводя руками. — За что увольняют буфетчицу?! Пора бы уже знать, что всех буфетчиц увольняют за два греха — воровство и антисанитарию!

Женя смутилась. Сразу же начали гореть, да какое там «гореть» — начали пылать уши. Действительно, что еще может натворить буфетчица?

— Мы все понимаем, и в отношении окладов и в отношении того, что работа каторжная…

Работа у буфетчиц и впрямь не сахар. Женя собственными глазами видела, как возят они на тележках тяжелые фляги с едой. Какой емкости эти фляги? Сорок литров или пятьдесят? И так три раза в день — на завтрак, на обед и на ужин. А еще есть полдник. Привези, раздай, посуду собери и перемой, фляги вымой, в буфете порядок наведи, а тут снова на пищеблок ехать пора.

— …на что-то закрываем глаза, входим в положение, стараемся премию дать побольше…

«На что-то закрываем глаза — это как? — подумала Женя. — Пачку чая и килограмм сливочного масла в день домой унести можно, а вот две пачки чая и полтора килограмма масла уже нельзя? Или к грязи в буфете не придираемся?».

Уточнить не уточнила, потому что Инесса Карповна говорила, не давая вставить слово.

— …но есть же рамки, границы, правила приличия, наконец! Порция гречневой каши не может равняться трем столовым ложкам! Масло нельзя нарезать так же тонко, как салями! Суп можно недолить немного, но разбавлять его водой из-под крана, некипяченой водой, это уже перебор! Это уже за границами добра и зла! Это уже недоступно моему пониманию! Эта мерзавка уносит домой чуть ли не половину еды…

— Зачем? — вырвалось у Жени.

— Семья у нее, видите ли, большая, и все есть хотят! А кто не хочет?! Может, больные в гинекологии не хотят?! Елене Олеговне уже жаловались на недоедание несколько женщин! Одна даже жалобу собиралась писать, еле удалось ее успокоить! Как вам это? В двадцать первом веке, в центре Москвы, да еще где — в институте имени Склифософского…

Жене захотелось встать по стойке «смирно», но она переборола соблазн.

— …голодают люди! Больные люди! Обирать больных, как это мерзко! Что бы сказал граф Шереметев?! Да он бы такую тварь велел бы тащить на конюшню и засечь до смерти…

«А почему челядь секли на конюшнях? — задумалась вдруг Женя. — Просторно, места больше? Или чтоб подальше от барских ушей? Почему не в погребе каком-нибудь, не в сарае, а именно на конюшне? А вроде бы не только на конюшне, в бане еще секли…».

— …К сожалению, наше трудовое законодательство слишком гуманно! — свирепствовала Инесса Карповна. — Выговоры и лишения премий на таких, с позволения сказать, личностей не действуют, они воруют больше любой премии, а запись в трудовой книжке давно никого не пугает! Купит новую трудовую в подземном переходе, уже с печатями, а может, и со старой в другую больницу возьмут! Дожили, а?! Врача-трансплантолога[3] найти легче, чем буфетчицу! Боже мой! Боже! Куда мы катимся?!

Прижав пальцы обеих рук к вискам, Инесса Карповна изобразила погружение в мрачные думы. Женя молча сидела на стуле, понимая, что нельзя, просто неуместно заговорить в такую минуту. То была не просто минута, а минута скорбного молчания.

— Впрочем, дерьма хватало и в годы моей юности, — призналась Инесса Карповна, отнимая руки от висков. — О природе человеческой еще древние авторы писали без особого восторга. Значит так, Евгения Александровна, с буфетчицей Панячкиной надо кончать. В смысле окончательного, бесповоротного и безоговорочного увольнения. Прямо завтра, в обед. Придете, поймаете ее с поличным на раздаче неполных порций, задокументируете грязь в буфете и оформите все должным образом. Антисанитария, к вашему сведению, Евгения Александровна, в сто раз опаснее воровства, потому что антисанитария приводит к вспышкам желудочно-кишечных инфекций, а то и к эпидемиям! Учтите это, пожалуйста!

— Учту, — пообещала Женя, — только хватит ли мне опыта…

— Санитарными вопросами займется главная медсестра, — успокоила Инесса Карповна, — ваше дело — проследить за тем, чтобы правильно оформили акты и вообще — засвидетельствовать. В таких делах чем больше народу участвует, тем лучше. Однако целой дивизией приходить ради одной воровки тоже незачем. Четырех человек вполне достаточно. Местная администрация, верховная администрация и представитель отдела кадров. Заместитель директора института по общим вопросам там совсем ни к чему.

— А кого ходит увольнять заместитель директора по общим вопросам? — поинтересовалась дотошная Женя.

— Он не ходит, а вызывает к себе, — Инесса Карповна слегка нахмурилась, давая понять, что не стоит отвлекаться от главной темы. — С инструкцией по организации лечебного питания еще, наверно, не было случая ознакомиться?

— Нет.

— Попросите у Раисы Андреевны. Главное, на что вам следует обратить внимание, — это соответствие раздаваемых и документированных порций. Есть такой документ — сводное семидневное меню, недельная, так сказать, программа пищеблока. В нем указывается выход всех блюд, то есть — их вес и выход буфетных продуктов, выдаваемых на руки. Хлеб тоже взвесьте, его тоже недодают. Если крадешь масло, то надо украсть и то, на что его мазать, не так ли?

Женя улыбнулась, давая понять, что по достоинству оценила шутку.

— Если она откажется подписывать акт — делайте запись об этом и не забудьте расписаться под ней всей комиссией. И попрошу без эмоций, как бы она вас там ни провоцировала. Елену Олеговну в последний раз чуть до слез не довела…

Весь вечер Женя готовилась к завтрашнему дню. Репетировала перед зеркалом строгое лицо, перечитывала нужные места из Трудового кодекса, вызубрила инструкцию по организации лечебного питания. Трусить не трусила, чего там трусить, но, по вечному своему обыкновению, волновалась. Врожденный перфекционизм не давал покоя.

— Гинекология у нас отличная, — сказала Жене главная медсестра Ольга Владимировна, когда они вместе шли по двору. — Можно обращаться с любой проблемой.

Жене пока не требовалось обращаться за неимением проблем (тьфу-тьфу-тьфу), но было приятно сознавать, что в случае чего есть куда обратиться. Да еще не где-нибудь, а в Склифе. Уже на второй неделе работы Женя стала рьяной патриоткой института, почти такой, как Инесса Карповна. А еще было приятно идти по важному делу в компании с Ольгой Владимировной.

— Я хвалю гинекологию не потому что каждый кулик свое болото хвалит, — добавила главная медсестра, неверно истолковав довольную улыбку Жени. — Начинала я в шестьдесят пятой больнице, так вот про их гинекологию слова доброго сказать нельзя. Знаете шестьдесят пятую больницу?

— Знаю, — уверенно сказала Женя, хотя на самом деле понятия о такой больнице не имела.

— Бардак, страшная текучка, осложнения у каждой первой…

Выражение «у каждой первой» Жене понравилось. Прикольное.

— …про ежедневные скандалы с населением я вообще не говорю…

А вот называть пациентов «населением» как-то не очень. Это Жене не понравилось.

— …А у нас не отделение, а картинка. Сейчас избавимся от этой паршивой овцы, и все будет хорошо. У меня уже и кандидатура подобрана, женщина из Волгограда, скромная, ответственная, — главная медсестра вздохнула, — хотя все они ответственные, пока работать не начнут.

— Не лучше ли платить больше, но взамен иметь качественных сотрудников? — спросила Женя, чтобы поддержать серьезный разговор.

— Хм… У меня, слава богу, неплохая зарплата, — ответила главная медсестра, — но я не готова доплачивать из нее каждой буфетчице. К тому же если разделить мою зарплату на всех, то выйдет около двух тысяч на нос. Так проблему не решишь.

Женя в уме умножила примерное количество отделений на две тысячи и впечатлилась. Вспомнила, что в каждом отделении должно быть по две буфетчицы, умножила полученный результат на два и впечатлилась еще больше. Потом сообразила, что в таких отделениях, как патологоанатомическое, рентгенодиагностическое или отделение компьютерной томографии буфетчиц нет, так же как нет их и в лабораториях, и решила пересчитать позже, на досуге.

— А как ее можно решить, Ольга Владимировна?

— Ой, не нашего с вами ума это дело! — махнула рукой главная медсестра. — Нам надо с Панячкиной быстро разобраться… Вы не поверите, Евгения Александровна, после того, что мне о ней нарассказывали, меня уже сейчас, на подходе трясти начинает.

«Что же это за монстра такая?», подумала Женя.

«Монстра» оказалась невысокой и невзрачной женщиной лет пятидесяти, быстрой в движениях и разговоре.

Комиссия нагрянула в буфет вовремя — раздавали второе. Ольга Владимировна с извинениями забрала тарелку с картофельным пюре и половинкой котлеты у одной из больных, отходивших от раздаточного окошка, дождалась, пока буфетчица даст ей другую тарелку (на сей раз пюре лежало горой, а половинок котлет было две) и понесла в «рабочую» половину буфета, к весам. Старшая медсестра тем временем привела на замену буфетчице кого-то из медсестер, которая продолжила раздавать пищу.

— Что и требовалось доказать! — удовлетворенно сказала главная медсестра, взвесив порцию.

Вместо положенных двухсот сорока пяти грамм, на тарелке лежало всего сто семьдесят грамм пюре. Котлеты, согласно семидневного меню, должны были выдаваться целиком, а не по половинке.

— Они все равно столько не съедают! — с места в карьер завелась буфетчица. — Объедаться вредно, а многим, которые поперек себя толще, вообще лечебное голодание надо прописывать! Что, больше мне делать нечего?! Кручусь тут одна как савраска, на шестьдесят человек! Сначала раздаю, потом выбрасываю! Зачем делать двойную работу?!

Голос у нее был неприятный, визгливо-надсадный, отдающийся в ушах звоном.

— Поэтому выбрасываете сразу, да?

— Не выбрасываю, а собираю для Елены Олеговны! — буфетчица указала рукой на две большие кастрюли, стоящие в углу прямо на полу. — Она каждый день забирает, говорит, что для собаки…

— Зачем вы врете?! — возмутилась заведующая отделением, мгновенно краснея. — Что я у вас забираю?! У меня и собаки никакой нет!

— Значит — сами едите! — буфетчица криво усмехнулась. — Котлетки вкусные, диетические, двадцать пр о центов мяса, восемьдесят — хлеба! Для фигуры — самое то! А масло и сахар я Галине Афанасьевне отдаю! Для кого — не знаю. Я не спрашивала, а сама она не говорит.

— Что ты несешь, Света?! — вступила в полемику старшая медсестра. — Когда я забирала у тебя масло? Кто это видел?

— Кому Света, а кому и Светлана Алексеевна! А видеть никто не видел, что вы дуры — при свидетелях воровать?! Воруют всегда тайком.

Главная медсестра подошла к кастрюлям, наклонилась, сняла с обеих крышки и пригласила остальных членов комиссии:

— Прошу убедиться!

— А вот масло! — буфетчица подскочила к холодильнику.

На стол шлепнулся приличный, грамм на четыреста кусок сливочного масла.

— А вот сахар!

Бумажный пакет с сахаром она перевернула над маслом и держала до тех пор, пока весь сахар не высыпался.

— Вы с ума сошли? — поинтересовалась главная медсестра. — Зачем портить продукты?

— А вам-то какая печаль?! — грубо откликнулась буфетчица.

— Такая, — ответила главная медсестра и подошла к мойкам. — А что это у вас за тарелки? И что на них? Манная каша, кажется? С завтрака не помытыми лежат?

— Я собиралась их замочить, а вы мне помешали!

— Тарелки лежат с завтрака, мы пришли в разгар обеда, — главная медсестра провела пальцем по дверке шкафчика, висевшего над мойкой. — Где логика?!

— В Караганде!

Главная медсестра открыла шкафчик, заглянула внутрь, но пальцем ничего трогать не стала, затем закрыла дверку и сказала:

— Пойдемте в палаты к лежачим.

— Что значит «пойдемте в палаты»? — возмутилась буфетчица. — Там что, тоже будете взвешивать?! Хорошее дело — они уже все сожрали, а я отвечай!

— А мы не завешивать, — ответила главная медсестра. — Мы поговорить.

— Компромат собирать!

— Компромата, Светлана Алексеевна, нам уже хватит. Уменьшенные порции, плюс немытая посуда, плюс хулиганская порча продуктов, — главная медсестра указала глазами на засыпанное сахаром масло. — Выше крыши, как говорится. Вы пойдете с нами?

— Конечно, пойду!

Отделение было забито под завязку, несколько кроватей стояло в коридоре. Перегрузка. Женя подумала, что, случись ей попасть сюда, она бы предпочла лежать в коридоре, только не возле туалета или у поста, а вон там, в самом конце, прямо под окном. Рама на вид хорошая, пластиковая, дуть от окна вроде бы не должно.

У четверых лежачих больных главная сестра интересовалась тем, кто им приносит еду. Все в один голос ответили, что еду приносят соседки по палате, иначе придется есть совсем остывшее, потому что буфетчица приносит еду очень поздно. В палатах буфетчица помалкивала, только глазами сверкала гневно, а в коридоре снова разоралась:

— А когда мне разносить?! Если медсестры не помогут, то что ж теперь — разорваться?! Рук-то две!

— Сначала надо разнести еду лежачим, а потом начинать раздачу, — не оборачиваясь, сказала главная медсестра. — Вы же «буфетили» в пяти стационарах, должны знать.

Женин лексикон пополнился еще одним словом — «буфетить». А как в этом духе назвать работу кадровиков? «Кадрить»? «Кадровать»?

— В раздаче всегда медсестры помогают! — парировала буфетчица. — Только за это их подкармливать надо, а мне нечем, потому что меня каждый день заведующая со старшей обдирают как липку!

— Ну вы бы хоть в коридоре не орали, — прошипела заведующая отделением.

— Что, правда глаза колет?! — буфетчица еще больше повысила голос. — Или прокурора боитесь?! Вы уже на моей памяти наворовали в особо крупных размерах! По вам тюрьма плачет!

В кабинете заведующей отделением главная медсестра сказала:

— Сейчас пишем акт. От работы я вас, Панячкина, отстраняю, буфет передайте Галине Афанасьевне. Завтра с утра придете в кадры за трудовой книжкой.

— А сегодня я пойду в прокуратуру!

— Идите куда хотите, хоть… — тут главная медсестра осеклась и обернулась к старшей сестре: — Пишите акт, Галина Афанасьевна.

Старшая сестра села за стол и через пять минут акт был готов. Пока она писала, Женя, заведующая отделением и главная медсестра сидели на стульях, шеренгой протянувшихся вдоль одной из стен, и время от времени обменивались многозначительными взглядами. Буфетчица же встала у окна и смотрела то вверх на свинцово-пасмурное небо, то вниз — на двор и другие корпуса Склифа.

Расписываться в акте буфетчица, как и ожидалось, не стала.

— Не согласная я с вашими выводами! Почему не написано, для кого я еду собирала?! Ничего подписывать не стану! И объяснительные не стану писать! Нечего мне вам объяснять! Прокурору объяснять стану!

Целое шоу устроила — прятала руки за спину, зажмуривалась и трясла головой. Мол — пытайте, убивайте, увольняйте, а я не подпишу.

Пытать не стали — написали в акте, что «буфетчица Панячкина С. А. в присутствии комиссии в акте расписываться отказалась, выразив несогласие с содержанием».

— Вам еще повезло, Панячкина, — сказала главная медсестра, вкладывая акт в прозрачный файл. — Мы могли бы поступить и по-другому — прихватить вас с сумками, набитыми едой, на выходе из отделения. С полицией! Тогда бы вы по другому себя вели.

— Напугали ежа голой задницей! — рассмеялась буфетчица. — Ради таких объедков никто уголовного дела открывать не станет! Вы лучше их прихватите, — она указала пальцем сначала на заведующую отделением, а затем на главную медсестру. — Они выносят лекарства! И себя прихватите, когда спирт и наркотики станете выносить! Или вы вывозите, потому что в руках столько не унесешь?

«Ну и зараза! — подумала Женя, косясь на буфетчицу. — Всех обос…ла, кроме меня».

Несправедливость была тут же устранена.

— А это кто?! — буфетчица уставилась на Женю так, словно заметила ее только что. — Новая директорская проститутка?! Пришла учиться, как правильно над людьми изгаляться?

— Я — специалист по кадровой работе! — срывающимся от возмущения голосом выкрикнула Женя, ожидавшая многого, но никак не того, что ее назовут «директорской проституткой». — И не смейте меня оскорблять!

Вышло как-то беспомощно, по-детски. Хорошо, что вмешалась главная медсестра.

— А за оскорбление можно и под суд, — сказала она, переводя взгляд с пышущей негодованием Жени на буфетчицу. — Вы, Панячкина, так всех достали, что мы все с удовольствием и к следователю сходим, и на суд явимся столько раз, сколько будет надо. Вам для полного счастья судимость нужна? Обеспечим.

— Вы судимостью меня не пугайте… — завелась было буфетчица, но главная медсестра кивнула заведующей отделением и старшей сестре и вышла в коридор.

Женя выскочила следом за ней, не забыв заклеймить на прощанье буфетчицу гневным взглядом.

— Как впечатление, Евгения Александровна? — поинтересовалась Ольга Владимировна.

— Поганое, — честно ответила Женя.

— Привыкайте. Еще и не такое бывает. Помню, была у нас в токсикологии одна медсестра, так та, когда ее увольняли, разорвала на себе халат и пижаму и бегала по двору с воплями о том, что заведующий отделением хотел ее изнасиловать. Это с учетом того, что при ее разговоре с заведующим присутствовала я и старшая сестра. У нас, кстати, такое железное правило — с проблемными людьми в одиночку не общаться. Это касается как сотрудников, так и пациентов.

— Ну с пациентами-то мне не общаться, Ольга Владимировна.

— Ошибаетесь, — хмыкнула главная медсестра. — Некоторые приходят жаловаться на сотрудников к вам. Неужели еще ни разу не сталкивались?

Вечером Женя рассказала родителям о том, как иногда приходится увольнять сотрудников. Правда, про то, как ее обозвали «директорской проституткой», умолчала. Родители и без того смотрели сочувствующе.

— Знаменского на них нет, — сказал отец. — Вместе с остальными.

— Знакомая фамилия, но что-то сразу не припомню. Кто это? — спросила Женя.

— О времена, о нравы! Никакого интереса к творческому наследию, — покачал головой отец. — В качестве покаяния завари-ка чаю, а я, так уж и быть, расскажу тебе, кто такой Знаменский с товарищами. Можно даже кино посмотреть.

— Ну, конечно же, «Следствие ведут знатоки»! — Женя хлопнула себя по лбу. — А что, хорошая идея, давай про свалку посмотрим. Моя любимая история.

— Там целых три серии, — возразила мама. — Вы поздно ляжете спать и не выспитесь.

— Хочет дочь про свалку, значит, посмотрим про свалку, — вступился отец. — Менглет бесподобен в роли директора свалки! Жаль, что у него было так мало ролей в кино. Как неподражаемо он говорит: «Поздравляю вас, размеры наших хищений достигли величины, за которую дают высшую меру»!

«Вы уже на моей памяти наворовали в особо крупных размерах!», — вспомнила Женя, и ее передернуло от отвращения.

Прораб.

Когда уходит в отпуск главный врач или директор, все сотрудники обычно радуются. Как за любимое начальство, которое наконец-то получило возможность отдохнуть немного от трудов праведных, так и некоторым послаблениям в режиме, неизбежно возникающим в отсутствие Больших Боссов. Но первая причина все же доминирует. Наверное. Больших Боссов не ждут из отпусков с нетерпением. Наоборот, часто говорят: «пусть подольше отдыхает».

Когда уходит в отпуск завхоз или заместитель директора по хозяйственным вопросам (в Склифе, кстати говоря, вопросы назывались не «хозяйственными», а «общими»), то его возвращения с нетерпением ждут все. Буквально начиная со второго дня отпуска, если не с первого. Больно много вопросов «замыкается» на Главных по Хозяйству. Без них учреждения едва ли не сиротеют.

Заместитель директора НИИ имени Склифософского по общим вопросам Арсений Георгиевич Байташев перед уходом в отпуск, как и подобает человеку ответственному, разгребал все завалы и старался переделать все дела. Чтобы, значит, на песчаный пляж с чистой совестью. И еще наперед указания всем раздавал, чтобы в его отсутствие никакие процессы не останавливались.

Весь Склиф знал за Байташевым такую привычку, и потому заведующий патологоанатомическим отделением Тутубалин совершенно не удивился визиту очередного подрядчика-прораба.

— Здравствуйте, Виктор Васильевич! — подрядчик сверкнул белозубой улыбкой и протянул Тутубалину руку. — Меня зовут Артур, я прораб. Арсений Георгиевич поручил мне составить смету на замену коммуникаций в вашем корпусе.

— Так трубы у нас вроде не старые, — сказал Тутубалин, пожимая жесткую, как деревяшка, ладонь.

Сам Артур тоже был как рубленый топором из большого полена. Грубоватые, хоть и почти правильные черты лица, коротко стриженая голова с оттопыренными ушами сидела прямо на плечистом туловище, прекрасно обходясь без такого излишества, как шея. Туловище было длинновато, а ноги — коротковаты и от колен расходились иксом.

— Не старые, — согласился Артур. — Но металлические. А мы будем ставить пластиковые. Это на века. Внукам вашим останется.

«Не дай бог!», — подумал Тутубалин, совершенно не желавший, в отличие от множества дедушек, чтобы четырехлетний внук Сережа пошел по его стопам. Пусть уж лучше в юристы, или в финансисты, или в артисты подастся.

— Но это пока слова! — Артур снова сверкнул улыбкой. — Подпишет директор — вот тогда будут дела. Арсений Георгиевич сказал: «Пока я в отпуске, Артур, просчитай-обсчитай все, не торопясь, приеду и сразу решим».

— Просчитывайте, — разрешил Тутубалин. — От меня какая помощь нужна?

— Сегодня мне подвал осмотреть надо, какая там разводка и вообще, а завтра-послезавтра с мастерами спуститься и конкретно уже порешать… Распорядитесь, пожалуйста, чтобы нас туда пустили.

— Распоряжусь. А вас интересует только подвал?

— Только подвал, — подтвердил Артур. — По этажам вопросов нет, все по плану ясно, до какого места чего тянуть. А с подвалом надо разобраться…

Тутубалин перепоручил прораба заботам старшего лаборанта Дорофеевой и забыл о нем.

— Чувствую я, Виктор Васильевич, что ремонт у нас будет знатный, — сказала в конце следующего дня Дорофеева.

— Почему?

— Такие респектабельные мужики с прорабом нашим по подвалу лазят — умереть не встать. Такие копеечным ремонтом заниматься не станут.

— Какая, к черту, разница, Надюш? Копеечный — не копеечный. Мне, например, все равно, а нашим «пациентам» тем более. Только бы лучше вместо этих вечных труб, которые небось стоят как золотые, если не дороже, нам бы мебель приличную купили вместо этой, саморазваливающейся!

Тутубалин в сердцах хлопнул ладонью по своему столу. Дорофеева потупила взор и едва заметно улыбнулась. У нее было свое мнение в отношении регулярных процессов, приведших стол заведующего отделением в столь плачевное состояние.

— Или ты, Надюша, на кого-то глаз положила?

— Может, и положила… — Дорофеева игриво передернула плечами, что для нее означало высшую степень кокетства, и ушла.

Замена металлических коммуникаций на вечные планировалась в нескольких корпусах. Белозубый Артур со своими сподвижниками осмотрел также подвалы лабораторного корпуса, рентгенархива и «донорского» корпуса, полностью реконструированного несколько лет назад. В рентгенархиве забеспокоились — что, мол, за люди, уж не террористы ли какие место для закладки взрывчатки присматривают, и позвонили исполняющему обязанности Арсения Георгиевича.

— Какому террористу нахрен сдался ваш … рентгенархив? — грубо ответил исполняющий обязанности, только что получивший нахлобучку от директора института за ненадлежащее исполнение. — Я понимаю еще под клинико-хирургический корпус взрывчатку положить, а вы-то кому нужны? Я бы сам ваш корпус взорвал бы, чтобы на его месте что-нибудь путное построить!

Медсестра, заведовавшая архивом, когда-то в незапамятные времена, еще при Брежневе, начинала свою трудовую деятельность в медпункте металлургического завода «Серп и молот» и вынесла оттуда не только богатейший запас нецензурных слов, но и умение сочетать их самым неожиданным образом. Кратко проговорив исполняющему обязанности некоторые аспекты, касающиеся его родословной и его появления на свет, заведующая архивом бросила трубку, достала из ящика стола тонометр и стала измерять свое артериальное давление. Она была одинокой и очень боялась инсультов, то есть не столько инсультов, сколько беспомощности, которую они вызывали.

В понедельник Артур приходил знакомиться.

Во вторник Артур осматривал подвалы с какими-то мужчинами, действительно респектабельными на вид, тут Дорофеева нисколько не соврала.

В среду Артур осматривал подвалы с другими мужчинами, но тоже респектабельными на вид.

После этого он больше не приходил, а в понедельник началось интересное.

В половине девятого утра на территорию Склифа попыталась проехать замызганная и обшарпанная «газелька», груженная печеньем и вафлями. Плохо говорящий по-русски водитель объяснил охранникам, что привез товар на склад и совал им в суровые лица мятый лист бумаги с нарисованной на нем схемой проезда. Охранники связались с пищеблоком, выяснили, что никто не ждет сегодня ни печенья, ни вафель, и велели водителю убираться на все четыре стороны и не загораживать проезд. Водитель снова затряс схемой проезда. Охранники пригрозили милицией. Водитель отъехал в сторонку и принялся названивать кому-то по мобильному.

В девять пятнадцать приехал «ЗИЛ» с обувью.

— Я на склад в девятый корпус.

— В девятом корпусе совсем другой склад, — цинично пошутил охранник и посоветовал: — Вали отсюда.

«ЗИЛ» тормознулся позади «газельки». Водитель, точно так же, как и первый, стал куда-то названивать.

К десяти часам грузовиков было уже шесть. Печенье с вафлями, обувь, макароны-вермишель, автозапчасти, краски-лаки, электротовары.

— Колян, я чё-та не догоняю, — сказал один охранник своему боевому товарищу и напарнику, — по ходу, где-то рядом супермаркет открывается.

— Да небось там, где «Макдоналдс», Толян, — ответил боевой товарищ и напарник, — а эти м…звоны адрес перепутали.

— Кругом бардак! — резюмировал Колян, сплевывая влево.

— И не говори, брат, — согласился Толян, сплевывая вправо.

В десять двадцать на серебристой «Тойоте» подъехал владелец печенья и вафель.

— Вы что тут, братва, совсем оборзели, б…?! — без разгона погнал он на охранников. — Совсем …? Груз, б…, не пропускаете, б…! А за простой машины, б…, кто мне, б…, заплатит?!

Охранники на том же языке посоветовали остыть и проваливать.

— Как так?! — еще больше вспылил владелец печенья и вафель. — А куда мне товар девать?!

Циник Колян сказал куда. Его менее циничный напарник Толян добавил:

— А что не влезет — отдай в детский дом. Безвозмездно.

— Да я вашу маму …! — владелец печенья и вафель попытался открыть ворота самостоятельно.

Несколькими секундами позже он лежал, уткнутый лицом в асфальт, а Колян сидел у него на спине и застегивал наручники на его вывернутых назад руках. Заодно и перечислял, с кем из родственников владельца печенья и вафель он вступал в половую связь и с кем намерен вступить в ближайшем будущем. Толян вызывал по рации наряд полиции.

Наряду передали сразу двоих — владельца печенья и вафель и владельца красок-лаков, который повел себя так же грубо и агрессивно.

— Магнитный день! — сказал Колян, сплевывая влево.

— Он самый, брат, — согласился Толян, сплевывая вправо.

Торговец автозапчастями оказался самым спокойным и самым вменяемым. Он сумел объяснить охранникам, что в прошлый вторник снял у местного завхоза по имени Артур склад под свой товар в восьмом корпусе, там, где рентгенархив. Заплатил наличными за три месяца вперед и вот сегодня привез товар.

— А договор у вас есть? — спросил Толян.

Он был юридически грамотным, потому что недолгое время проходил в судебных исполнителях. Торговец автозапчастями разговаривал вежливо, не быкуя. Такому человеку хочется помочь. Какой привет, на столько тебе и ответят.

— Ну это же не совсем официально, — замялся торговец автозапчастями, — потому и цена такая. Артур сказал, что, если что, он все уладит.

— Так пусть улаживает!

— Да я ему уже второй час названиваю, а он все недоступен!

Торговец автозапчастями достал из кармана мобильный, потыкал в кнопочки, послушал и вздохнул.

— Опять недоступен!

— Чё-та сдается мне, что вас всех накололи, — сказал Колян.

— Ну как же так! — заволновался торговец автозапчастями. — Он же всех тут знал, его везде пускали. Артур, средних лет, плотный такой, брюнет, с залысинами, левый глаз слегка косит…

На следующий день, человека подходящего под это описание, искали два оперативника, которых (ох уж эти вечные совпадения!) звали Николаем и Анатолием. Оперативники первым делом пообщались с Инессой Карповной, затем обошли институт (разумеется — никого не нашли), позвонили Арсению Георгиевичу, отдыхавшему в далеком индийском штате Гоа, который, конечно же, никакого такого Артура не знал, и вернулись в отдел кадров. Оставили всем сотрудницам визитки и попросили «в случае чего сразу же дать знать».

— Кто-то из ваших явно в сообщниках, — повторяли они до тех пор, пока Инесса Карповна не потеряла терпение.

— Ну и что с того, молодые люди?! — гаркнула она. — Вы что, думаете, что если мы специалисты по кадрам, так в душу каждому можем заглянуть?! Чужая душа, да будет вам известно, — потемки! И чего ради вообще весь этот сыр-бор? Когда у нашего врача Галушкиной прямо из приемного отделения украли сумку с кошельком, ключами от дома и мобильным телефоном, такого ажиотажа не было! А тут, видите ли, один жулик надул, других жуликов и наша уважаемая милиция, которая теперь полиция, так хочет его поймать и посадить! А я бы дала ему медаль! Да-да — медаль! Чтобы неповадно было всяким аферистам арендовать складские помещения на территории нашего института! В морге они печенье вздумали хранить! Дешевый склад нашли и обрадовались! А ведь еще Александр Сергеевич Пушкин предупреждал, что за дешевизной гнаться не следует! Действовали в обход закона, арендовали помещения «левым» образом, так получайте, что заслужили!

— У нас заявления от потерпевших, — сказал оперативник Николай.

— Сходите с ними в туалет! — посоветовала Инесса Карповна.

— Если бы они не были зарегистрированы, то мы бы так и сделали, — ответил оперативник Анатолий. — Нам тоже мало радости бегать по вашему институту и сотрясать воздух.

— Мы прекрасно понимаем, что таких типов можно взять только на горячем, — добавил Николай.

— Но нам поручили и мы обязаны отработать, — закончил Анатолий. — Вы хотя бы на пятиминутке предупредите коллектив, чтобы обо всех таких вот никому не знакомых прорабах немедленно сообщали нам. Остальное — наше дело.

— Завтра же сама сообщу! — заверила Инесса Карповна, прикладывая правую ладонь к левой груди. — Лично! И номера телефонов ваши всем дам.

— Номера не столь важно — можно и по «ноль два». Главное, чтобы позвонили не теряя времени.

Инесса Карповна, будучи женщиной честной и ответственной, сдержала свое обещание. Пришла, сообщила, дала номера телефонов и призвала, протянув руки вперед:

— Люди! Будьте бдительны!

Люди вняли призыву и усилили бдительность. В течение двух недель полиции были сданы три «настоящих» прораба, ходивших по Склифу с ведома и разрешения администрации, новый инспектор госпожнадзора, весьма подходящий под знакомое всем описание прораба Артура, и только что устроившийся на работу в патологоанатомическое отделение фельдшер-лаборант, сдуру перепутавший корпуса (с кем не бывает) и явившийся в рентгенархив. Заведующая рентгенархивом коварно заперла его в своем кабинете и до приезда полиции уговаривала через дверь вести себя хорошо и ничего не ломать, чтобы не добавить к уже «заработанным» статьям Уголовного кодекса еще одну.

С фельдшером-лаборантом удалось разойтись, что называется, «малой кровью», то есть небольшим, локальным скандалом. Прорабы вообще не возмущались, точнее — не выказывали своего законного возмущения из боязни потерять выгодный заказ. А вот майор из госпожнадзора вознегодовал и устроил образцово-показательную проверку, при которой было выявлено огромное количество нарушений. Нарушения, как известно, можно найти повсюду и везде, было бы желание, а желание у майора, принятого за преступника, было огромное. Потрясая актом, словно мечом или палицей, явился он в кабинет к Арсению Георгиевичу, уже вернувшемуся с пляжей Гоа, и угрожал закрытием института в случае неустранения и невыполнения. Арсений Георгиевич внимательно выслушал майора, так же внимательно прочел акт, вернул его майору и поинтересовался, как именно представляет себе уважаемый гость закрытие Склифа и не лишится ли он (в смысле — уважаемый гость, а не Арсений Георгиевич) своей должности вместе со званием и полагающимися к нему погонами? Майор слегка остыл, подумал, представил, остыл совсем, порвал акт и написал новый. С двумя мелкими нарушениями, не зря же ведь, в конце концов, приходил. Взаимопонимание скрепили двумя рюмками коньяка, после чего неприятный инцидент был предан забвению.

Месяцем позже мужчина по имени Георгий, тоже средних лет, тоже плотный, тоже брюнет с залысинами и тоже слегка косящий левым глазом, «кинул на бабки» пятерых оптовиков, желавших арендовать по очень привлекательным ценам складские помещения на территории клинической больницы имени Боткина. Но это уже совсем другая история, не имеющая к Склифу ровным счетом никакого отношения.

Нет противоядия от любви.

Они жили долго и счастливо и умерли в один день…

Заезжено, не так ли? Настолько заезжено, что сразу же встают перед глазами прекрасный Принц и не менее прекрасная Принцесса, положительные герои детских сказок. Умерли в один день многие, возьмите хоть Тристана с Изольдой, хоть Ромео с Джульеттой, но требовалось еще и прожить вместе долго и счастливо. В этих трех словах «вместе», «долго» и «счастливо» и кроется главная закавыка. Прожить вместе недолго и счастливо — удается многим, а вот чем дальше в лес, тем больше пеньков, о которые так и тянет споткнуться.

Впрочем, те, кто жил долго и счастливо и умер в один день («Как это пошло!» воскликнул бы Оскар Уайльд), в этой истории не участвуют. Участвуют в ней те, кто решили умереть в один и тот же день, после чего и получили возможность прожить вместе долго и счастливо.

Абсурд, скажут некоторые? Никакого абсурда!

Сказка? Чистой воды правда, правдивее и быть не может, только имена и фамилии изменены, чтобы любопытные и любопытствующие не мешали счастью влюбленных, а романтические натуры не расстраивались, если вдруг обнаружится, что у влюбленных чего-то там не заладилось. Жизнь непредсказуема, но почему-то хочется верить в то, что все у них (под «ними» имеются в виду герои этой истории) хорошо. И будет хорошо.

Итак, они решили умереть в один и тот же день… А если бы не решили, то могли бы и не познакомиться, ведь ничего общего, кроме Склифа, у них не было. Впрочем, лучше по порядку. Даму галантно пропустим вперед, то есть начнем с нее.

Жила-была (как все-таки трудно съехать со сказочной колеи!) девочка Катя. Она была из тех Кать, которые имя «Екатерина» воспринимают как оскорбление и требуют, чтобы их называли Катеринами. Можно — Катя, можно — Кэт, можно — Кэтти или Кити, особо приближенным может сойти с рук даже простецкое «Катюха», но за Екатерину сразу в глаз. Реально или фигурально, но сразу и резко. Что ж — их право. Каждый человек волен зваться так, как ему хочется. Некоторые вон зовутся «Генеральными Магистрами Астральных Галактик» и ничего. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы, как говорится, с боеприпасами не играло.

Девочка Катя росла умной и серьезной девочкой. Умной и серьезной девочкой расти очень трудно, безалаберной дурой куда легче. Кто сомневается — может убедиться на своем опыте или спросить у подруг. Девочка Катя не ходила в садик, потому что бабушка-педагог решила дать внучке индивидуальное, простите — не индивидуальное, а эксклюзивное домашнее воспитание. Домашнее воспитание — это очень трудно (для ребенка, разумеется), гораздо труднее, чем расти умной и серьезной, а если уж домашним воспитанием занимается родственник-педагог, тот тут уже вешаться впору, потому что пережить подобное удается не многим.

Девочке Кате удалось. Она пережила и домашнее воспитание, и бабушку. В хрупкое, почти прозрачное от худобы тело мать-природа вложила железный характер и стальную, если не титановую, волю. Девочка Катя могла при желании завязаться в морской узел, настолько гибкой она была, но, с другой стороны, она была несгибаемой. Для упрямых людей существует два мнения — свое и неправильное. У девочки Кати было только свое. Все остальные мнения она игнорировала.

— Что за ребенок! — восклицала бабушка, картинно заламывая руки (в юности она мечтала стать актрисой). — Сдохнет, а на своем настоит.

Бабушка и не подозревала, насколько верной была ее характеристика. Катя не просто любила или старалась настоять на своем. Поступала так, как хочется — или никак.

До конца второго курса (училась Катя не в каком-нибудь гламурно-рафинированном заведении, а в Московском строительном университете) всегда поступать по-своему получалось, потом начались сбои. Конфликт с преподами обернулся срочным оформлением академического отпуска (медицинское прикрытие обеспечила мама-логопед, то есть почти врач), излишняя категоричность в общении привела к разладу в отношениях с бойфрендом, а лучшая подруга поторопилась выйти замуж (имелась на то веская причина) и за считаные недели отдалилась от Кати.

Жизнь дала трещину, и залатать эту трещину не было никакой возможности. Да и желания, если уж говорить начистоту, тоже не было. Родители намекали насчет того, что надо менять характер, непрестижные работы курьером и промоутером (а кем еще работать недоучке, не финансовым же директором) не приносили никакого удовлетворения, напротив — уничтожали последние остатки самоуважения, все мужики виделись Кате обидчивыми козлами, а все женщины тупыми курицами. А тут еще и волосы на ногах, до сих пор почти незаметные, ударились в буйный рост. В общем, причин для расстройства было много. И ладно бы только расстройство, расстройство как-нибудь еще можно пережить, но жизненная перспектива рисовалась Кате унылой, безрадостной, заполненной ежедневным, ежечасным, ежеминутным насилием над собой. Да тут еще Кастанеда под руку подвернулся…

Судьбоносное решение, пожалуй — самое важное в жизни, Катя приняла не скоропалительно, а обдуманно. Оценила актив и пассив, подвела безрадостный итог, осознала, что жить такую жизнь — это только мучиться, и решила. Решив, стала искать способ.

Прыжки с высоты отпали сразу же, потому что уйти хотелось красиво. Разбиться в лепешку — брр! А если не повезет, то можно остаться на всю жизнь беспомощной инвалидкой. То-то радости.

По той же причине отпало и повешение. Не хотелось болтаться на веревке с вывалившимся языком и синюшно-багровой физиономией, да еще и с грязными трусами.

Застрелиться из отцовского ружья было бы подло. Бедного папу потом по следователям затаскают. Почему не хранил ключи от железного шкафчика с оружием в недоступном месте и так далее. Да и эстетики в размазанных по стенке мозгах тоже мало. Опять же, срочный ремонт будет родителям совсем некстати…

С камнем на шее в омут? Ну этот вариант мелькнул в голове и тут же был отвергнут. Кормить собой рыб и прочих мутантов в грязной Москве-реке? Нет, лучше уж повеситься. По крайней мере, похоронят целой.

Так вот, методом исключения и дошла Катя до медикаментозного способа, как наиболее эстетичного и наименее болезненного. Уснуть и не проснуться — разве это не счастье? И выйдет красиво, почти как у Гумилева, любимого Катиного поэта:

«Улыбнулась и вздохнула, Догадавшись о покое, И последний раз взглянула На ковры и на обои. Красный шарик уронила На вино в узорный кубок И капризно помочила В нем кораллы нежных губок. И живая тень румянца Заменилась тенью белой, И, как в странной позе танца, Искривясь, поникло тело. И чужие миру звуки Издалека набегают, И незримый бисер руки, Задрожав, перебирают. На ковре она трепещет, Словно белая голубка, А отравленная блещет Золотая влага кубка».[4]

Трепетать на ковре — это уж слишком. Достаточно заснуть в своей кровати, лежа на спине и вытянув руки вдоль тела. Такая простая, естественная и в то же время торжественная поза.

Определившись с методом, начала подбирать средство, что в наше время (спасибо неусыпно бдящей Федеральной службе Российской Федерации по контролю за оборотом наркотиков!) оказалось довольно-таки сложно. Лучше всего подошло бы сильнодействующее снотворное, да где его столько взять? Всеведущий Интернет и купленный в магазине медицинской книги фармакологический справочник помогли Кате остановить выбор на таблетках, снижающих артериальное давление. Оп — и хлоп! И купить их можно было без рецепта, и стоили они недорого, пятисот рублей хватило с лихвой.

Летальную дозу Катя рассчитывала не на свой пятидесятивосьмикилограммовый вес, а на восемьдесят килограмм. Чтобы уж наверняка. Травиться решила натощак, чтобы всасывалось быстрее и лучше (зачем тянуть с хорошим делом?), поэтому любимыми заварными пирожными объелась накануне. Утром ушла из дома вроде как на работу, развозить по заказчикам элитные чаи, погуляла минут сорок по родному Бескудникову, а в половине девятого вернулась в пустую квартиру. Походила по ней, посмотрелась в зеркало — не обновить ли макияж, но потом решила не обновлять. Все равно после будут гримировать. Катя знала, что покойников перед похоронами гримируют.

Черкнула родителям короткую записку: «Мама, папа, я вас очень люблю, но жить мне незачем» — и начала выдавливать в чашку таблетки из блистеров. Давила-давила, как булгаковский Шариков котов, и наконец закончила. Потрясла в воздухе онемевшими пальцами («мы писали, мы писали, наши пальчики устали»), сходила на кухню за водой и приступила к процессу.

Процесс растянулся на полчаса, потому что с непривычки таблетки глотались плохо, да и ком в горле стоял. Но ничего, терпение и труд все перетрут. Проглотив последнюю, Катя встала из-за стола, чтобы лечь на кровать и заснуть вечным сном, но желудок внезапно запульсировал, комок в горле превратился в спазм и Катю крайне неэстетично вырвало на ковролин. А еще в этот момент хлопнула дверь и из прихожей донеслось удивленное:

— Катя, ты дома? Ты что — заболела?

Что мама забыла дома (видимо, что-то важное, раз вернулась), Катя так и не узнала. Но это и неважно, важно, что вернулась, сразу все поняла и вызвала «Скорую помощь». Доктор приехал опытный, бывалый, поэтому обольщаться стабильным Катиным состоянием не стал и в лепет насчет того, что она «случайно перепутала» гипотезивный препарат с витаминами (кто, интересно, жрет витамины горстями?) не поверил. Во-первых, неизвестно, сколько таблеток осталось внутри. Сейчас все вроде бы ничего, а как всосутся… Во-вторых, налицо суицидальная попытка, подтвержденная в письменной форме (Катина мама дала ему прочесть записку), а самоубийцы-неудачники подлежат непременной госпитализации. Чтобы повторно не попробовали бы покончить с собой.

Кате промыли желудок. Варварская, пыточная процедура. Однократная (и не доведенная до конца) попытка анального секса, предпринятая по настоянию бывшего бойфренда, не шла ни в какое сравнение с промыванием. Засовывают в тебя длиннющую кишку, льют туда литрами холодную воду до тех пор, пока тебе не начинает казаться, что ты вот-вот лопнешь, заставляют выдать все залитое обратно… И так несчетное количество раз. Доктор попался добросовестный, «мыл» как положено и даже лучше того. Промывание желудка в подавляющем большинстве случаев благотворно действует и на мозги. Почему так происходит, наука еще не установила, но когда-нибудь непременно установит. К тому моменту, когда доктор сказал: «Достаточно», Кате очень хотелось жить. Разумеется, при условии, что ей больше никогда не станут промывать желудок. Катя злилась на себя, а еще ей было стыдно перед мамой и перед доктором. Перед мамой, потому что устроила ей ни за что такой вот «сюрприз», а перед доктором потому, что отвлекла его от важных дел. Ему бы сейчас делом заниматься, спасать и лечить тех, кому по-настоящему плохо, а он тут с ней дурью мается. Поэтому согласилась госпитализироваться сразу, не доводя до уговоров и увещеваний. В больницу, так в больницу, тем более что добрый доктор разъяснил разницу между психиатрическим и психосоматическим отделением, и выходило, по его словам, что «психосоматика» есть не что иное, как санаторий, устроенный добрыми людьми для таких «приколисток», как Катя. И для приколистов тоже, потому что психосоматические отделения по гендерному признаку не разделяются. В отличие от психиатрических. Правда, палаты в «психосоматике» все же подразделяются на женские и мужские, как и везде.

Доктор потыкал пальцем в наладонник и объявил:

— Едем в Склиф!

В Склиф, так в Склиф. Кате было все равно куда, лишь бы не смотреть в мамины глаза, полные горя, и не встречаться вечером с папой.

Двадцатичетырехкоечная «психосоматика», официально называемая соматопсихиатрическим отделением, оказалась маленькой, уютной и совсем не страшной. Лечащий врач Лариса Эрнестовна не столько интересовалась причинами, толкнувшими Катю на попытку самоубийства, сколько болтала о том да о сем. Лариса Эрнестовна вообще оказалась ужасной болтуньей. Начнет говорить — не остановишь. Заведующая отделением Нина Сергеевна была построже и посерьезнее, но тоже располагала к себе. Уколов, которых Катя, несмотря на свою взрослость, боялась, ей не назначили, ограничились таблетками и психотерапией. Психотерапия была индивидуальной (непринужденная беседа с разговорчивой Ларисой Эрнестовной) и групповой (каждый рассказывает о своих проблемах, остальные слушают и комментируют). Групповые занятия нравились Кате меньше. Не хотелось выворачиваться наизнанку на людях, не хотелось вникать в чужие проблемы. Она попыталась было отказаться от групповой психотерапии, но Лариса Эрнестовна уговорила этого не делать, сказав, что тогда все лечение пойдет насмарку. Насмарку Катя не хотела, она хотела вылечиться. Пришлось впервые в жизни подчиниться и сделать не так, как хочется, а так, как надо, то есть так, как советуют другие. Ничего, получилось. А судьба в награду послала Кате Александра…

Александром его звали редко и только в колледже, а так обычно звали Сашей или Сашкой. Обычный парень из обычного спального района. Отец — прапорщик, мать — бухгалтер в мебельном магазине, сестра — десятиклассница. Обычное детство, обычная школа, обычный колледж, в котором Александр учился на менеджера. Обычные, ничем не примечательные товарищи. Два близких друга, одна подруга с перспективой на спутницу жизни.

С подруги все и началось, точнее — началось с банальной гонореи, которую диагностировал у Александра венеролог из районного КВД.

— А от грязных рук не могло? — робко предположил Александр.

Смириться с мыслью о том, что любимая ему изменяет, было невозможно. Даже предположить такое было невозможно, не то что смиряться!

Пожилой венеролог был ехидным циником. Тому способствовали возраст, специальность и геморрой. Яд так и капал с кончика его языка, прожигая невидимые дыры в напольной плитке.

— Могло! — обнадежил он и тут же обломал: — Если пошерудить рукой в инфицированной вагине, а потом долго наглаживать себя по головке, да еще в канал мизинцем…

Больше вопросов Александр не задавал. Взял рецепты и побежал в аптеку. Бежалось хорошо, легко. Зуд в мочеиспускательном канале способствует быстрому передвижению, балетным па и прочей физической активности. А у Александра свербило там очень сильно, сильнее, чем в душе.

— Как же так, Вика? — спросил он у любимой.

— А вот так! — огрызнулась та, и вылила на бедного Александра целый ушат помоев.

Вылила образно, но лучше бы уж на самом деле. Принять душ и одеться в чистое недолго, несложно и не страшно, а вот узнать о себе «всю правду»… За пять минут Александр узнал, что как мужчина он представляет разве что «прогулочную» ценность, то есть — взяв его под руку, можно прогуляться по улице, и на том, как говорится, спасибо.

— С таким членом, как у тебя, только синичек трахать! — орала любимая женщина. — Размер у тебя детсадовский и кончаешь ты в три секунды! Я с тобой ничего никогда не чувствовала, только притворялась, чтобы тебя, дурака, не расстраивать! Что ж мне теперь, на всю жизнь без женского счастья остаться?!

— А зачем притворялась? — только и спросил Александр.

Вообще-то любимая не очень-то и притворялась, а если когда и играла немножко, так только ради того, чтобы порадовать Александра, которого выделяла и ценила за серьезность его намерений. Намерения всех прочих кавалеров не шли дальше «поддать и перепихнуться», а любая приличная девушка должна думать о будущем. Гадостей Александру Вика наговорила от испуга. Хороший метод — валить с больной головы на здоровую, иногда срабатывает. Но отступать при этом нельзя. Назвался, то есть назвалась груздем — полезай в кузов.

— Из жалости! — брякнула Вика. — По доброте!

Александр почернел лицом и ушел, не сказав ни слова. Дома «отдыхал» отец, на которого в пьяном виде обычно накатывал воспитательный раж.

— Менагер кислых щей пришел! — глумливо заорал он, увидев сына. — Заходи, не стесняйся!

Отца, всю жизнь мечтавшего о высшем образовании, не столько в смысле знаний, сколько в смысле диплома, глубоко ранила и сильно раздражала учеба сына и наследника старенькой заслуженной «четверки» в колледже. «Сейчас век высшего образования!», — говорил он, пеняя сыну на отсутствие амбиций. Ну и «менагером кислых щей» прозвал, выражая свое отцовское презрение.

Обойдя отца, Александр ушел в ванную и заперся там. Кроме как в ванной или в туалете, запереться было негде. А надо было запереться и подумать. Крепко подумать. О жизни и вообще.

— Только пришел — и сразу в ванную! — начал орать за дверью обидевшийся родитель. — Онанист хренов! Ясное дело — такому чмордяю ни одна баба не даст, вот и приходится руками работать! Молчишь, суслик! А что ты можешь ответить? Тебя, дефективного, даже в армию не взяли!

Александра не взяли в армию. Признали ограниченно годным к военной службе и «дали» категорию «В». Зрение подкачало, семь диоптрий на левом глазу.

— Только армия может сделать из дристуна мужика! А ты так дристуном и помрешь!

В трезвом виде отец был тихим, спокойным, дружелюбным и деликатным человеком. Но после первого же стакана перевоплощался в мистера Хайда — грубил, оскорблял, мог огреть ремнем. Боялся только матери, та за двадцать три года счастливой и беспросветной семейной жизни научилась орудовать скалками, сковородками, табуретками и прочими предметами так хорошо, что могла бы выстоять и против любого из братьев Кличко, если бы тем пришло в голову драться с женщиной. Однажды пылесосом отца «выключила», когда он во время уборки стал руками махать. Современные пылесосы легкие — и мать не надорвалась, и отец не пострадал.

Сестра сидела у себя в комнате, отгородившись от реальности музыкой. К отцовским «показательным выступлениям» она давно привыкла, потому что видела и слышала их с пеленок. Отец поорал еще немного и ушел на кухню — добавлять. Александр начал думать и очень скоро додумался до того, что отец, в сущности, прав, хоть и груб. Не быть Александру настоящим мужиком, ну хоть он тресни. И с женщинами у него никогда ничего путного не выйдет, только смех сквозь слезы или слезы сквозь смех, что, в сущности, одно и то же. А тут еще гонорея.

«Быть или не быть?» — это вечный вопрос. Чаша личных весов Александра клонилась к тому, чтобы «не быть». А ну его нахрен такое бытие!

Нахрен, так нахрен. Мужик сказал — мужик сделал. «Хоть в этом буду мужиком», — решил Александр, и стрелка на шкале его самоуважения перескочила на соседнее деление. Он вышел из ванной, прошел на кухню, где, положив голову на стол, похрапывал отец (традиционный получасовой сон после третьего стакана), достал из настенного шкафчика «аптечку» — коробку из-под материнских туфель, в которой хранились лекарства, и вернулся с ней в ванную.

Лекарств было много, лекарства были разные, и Александр не сомневался в том, что если съесть их все (к такому количеству только глагол «съесть» и подходил), то смерть не заставит себя ждать. И тогда они все поймут — и подруга Вика, и родной папаша, и директор колледжа Лидия Петровна. Все всё поймут, но будет уже поздно.

В комнате сестры надрывались и надрывали душу «чайфы»:

Вчера я первый раз застрял в лифте — Прекрасная возможность поговорить с собой — Свет погас, и я остался в полной темноте, Поковыряюсь в своей душе часок-другой, Но ночь на исходе, а лифт так и не пошел, И вот я, сидя на полу, пою свой рок-н-ролл…[5]

Крышку от коробки Александр приспособил вместо стола. Положил на колени и начал вытряхивать и выдавливать на нее таблетки. Управился быстро, и пяти минут не потратил. Последним опрокинул на пеструю горку пластиковый стаканчик с ношпой. Зачем-то перемешал таблетки указательным пальцем, чтобы цвета распределились равномерно, и начал свою «трапезу», последнюю в жизни. Забросил в рот таблеток — запил водой из-под крана, забросил в рот таблеток — запил водой из-под крана, забросил в рот таблеток — запил водой из-под крана… Вода под рукой, удобно.

Страха и сожаления не было, было облегчение от того, что скоро эта никчемная, постыдная и безрадостная жизнь закончится. Нет, был и страх, страх, что не успеет, что помешают. «Успех — это успеть», сказала Марина Цветаева, тоже, кстати говоря, добровольно ушедшая из жизни.

Дело испортила сестра. То сидела-сидела в своей комнате, а тут вдруг собралась на свидание и решила помыть голову. Вот приспичило ей мыть голову, можно подумать, что давно не мыла. Начала колотить кулаками в дверь и кричать: «Ты что там, заснул, что ли?!» Александр не отвечал, последние минуты жизни, пусть даже никчемной, постыдной и безрадостной, тратить на пререкания не хотелось. Хотелось думать о чем-то важном, главном, но о чем можно думать под такой шум? Только о том, чтобы быстрее все кончилось, а все почему-то не кончалось да не кончалось.

А потом р-раз — и кончилось! То есть — началось. Проснувшийся отец решил помочь дочери и ударом ноги выбил дверь. Что там эти нынешние двери, косяки и запоры? Дунь — и развалятся.

Как раз в момент вышибания двери Александра и накрыло. Он не увидел, как забилась в истерике сестра, как мгновенно протрезвел отец, как примчалась «Скорая помощь» и что она с ним делала. Очнулся он только на следующие сутки и увидел над собой толстомордого типа в белом халате. Шапочка у типа почему-то была зеленой. Тип посветил Александру в глаза фонариком и сказал:

— Доброе утро.

Александр хотел что-то ответить, но язык и губы были чужими, непослушными. Впрочем, тип сразу же куда-то исчез, а Александр, совершенно дезориентированный во времени и пространстве, снова провалился во тьму.

Разбудил его громкий мужской голос:

— Вы пишете, что больной поступил в коме, а чуть дальше пишете: «при поступлении сожалеет о совершенной попытке самоубийства, объясняет ее аффективным напряжением, возникшим на фоне сильнейших переживаний и гнева…» Это как?! Он что, вышел из комы, чтобы сказать вам о том, что сожалеет, а потом снова впал в кому?! Как это понимать? И когда он успел сказать вам, что постоянно испытывает внутреннее напряжение, подавленность и тревогу? Что за туфта, Станислав Валентинович?

— Утром писал, торопился, перепутал истории, — пробасил другой голос. — Извините, Мансур Алимджанович!

— Прокурор этот ваш детский лепет слушать не станет! И судья его в расчет не примет! Меня не боитесь, так хоть их побойтесь! Утром он писал, торопился… А промедол на отек легких тоже утром списал? А если бы Госнаркоконтроль под утро приехал, тогда что?..

«Какой дурацкий сон», — подумал Александр и закрыл глаза…

Через двое суток его подняли из токсикологической реанимации в «психосоматику».

Центр острых отравлений института имени Склифософского расположен в отдельном корпусе за номером семь. На внутреннем жаргоне центр острых отравлений зовется «отравой». Состоит центр из приемного отделения, двенадцатикоечного отделения токсикологической реанимации и интенсивной терапии (куда и привезла Александра «Скорая помощь»), двух тридцатикоечных отделений, предназначенных для лечения острых отравлений, и соматопсихиатрического отделения, куда госпитализировали Катю. В центре есть и кафедра — куда ж без кафедры? — кафедра клинической токсикологии Российской медицинской академии последипломного образования. «Последипломного» означает, что на кафедре учатся не студенты, а дипломированные врачи. Повышают раз в пять лет, как положено, свою квалификацию или переучиваются на токсикологов из других врачебных специальностей.

Кстати, для сведения — в Склифе существует еще одно соматопсихиатрическое отделение, куда госпитализируются несостоявшиеся самоубийцы хирургического и травматологического профиля, иначе говоря те, кто пытался покончить с жизнью при помощи окна, веревки, холодного или огнестрельного оружия. Это отделение занимает отдельный корпус номер два, давней постройки, невысокий и вытянутый в длину, словно пенал. Называется оно отделением кризисных состояний и психосоматических расстройств. «Психосоматика» в Склифе существует давно. Еще в тысяча девятьсот двадцать седьмом году в приемном отделении института появилась отдельная палата для пациентов, поступивших в состоянии психомоторного возбуждения или же резко выраженного алкогольного опьянения, а спустя девять лет открылся специализированный изолятор на двенадцать коек. Ну а дальше пошло-поехало. Росла потребность — увеличивалось число коек, создавались отделения. Вечное правило, гласящее, что «спрос рождает предложение», справедливо и для медицины.

Знакомство превратилось в нечто большее на второй день. Александр и Катя вечером простояли три часа у окна в коридоре. То молча смотрели в окно, то тихо разговаривали, то молча смотрели друг на друга.

На первый взгляд за окном не было ничего интересного. Небо, двор, соседние корпуса, небольшая стайка голубей, ужинающая или обедающая (кто этих птиц знает с их графиком) возле контейнеров для мусора, и две кошки, притаившиеся в засаде. Впрочем, не исключено, что кошки хотели просто поиграть с голубями, а не съесть парочку. Больничным кошкам нет нужды добывать себе пропитание охотой, уж чего-чего, а еды в любой больнице остается предостаточно. Не все съедается, не все уносится буфетчицами, много и остается. Кошкам, во всяком случае, хватает. Хотя это могли быть не местные, а пришлые кошки… Да какая разница — местные, пришлые. Александру и Кате не было до кошек ровным счетом никакого дела. Они говорили о своем, личном. Что такое любовь? Любовь — это когда есть с кем поговорить о своем.

— Зашифрения! — сказала одна Катина соседка по палате другой, указывая глазами на Катю и Александра.

Тридцатилетняя соседка попала в отделение в третий раз, можно сказать, считалась местной старожилкой. У нее был муж, который время от времени вел себя не лучшим образом, изменяя законной супруге. Муж работал тренером в фитнес-клубе, и возможностей для измен у него было хоть отбавляй. Узнав об очередной измене, жена закатывала скандал. Если накал страстей перехлестывал через роковую отметину — травилась. Травилась с умом, чисто в воспитательных целях — пузырек корвалола, несколько таблеток чего-нибудь такого, чем не отравишься, вроде аллохола, предсмертная записка. Записки она писала трогательные, всепрощающие.

Приезжавшая «Скорая», разумеется, понимала, что видит хорошо срежиссированную постановку, но деваться было некуда. Пациентка признает факт суицида? Не только признает, но и обещает повторить. Все ясно — едем в «психосоматику». Туда, где добрые дяди и тети объясняют людям, запутавшимся в сетях фатальных обстоятельств, что жизнь есть величайшая ценность и не стоит бросаться ею попусту.

На мужа, кстати говоря, постановки действовали. Он таскал огромные передачи, писал страстные записки, подолгу простаивал под окнами… Любовь загадочная штука.

— Любовь! — выдохнула другая соседка, девятнадцатилетняя истеричка, возжелавшая свести счеты с жизнью назло родителям.

Противные родители не желали разменивать панельную трешку-малогабаритку в Перово, чтобы разъехаться с дочерью, жаждавшей самостоятельности и бесконтрольности. Ссылались на то, что их конуру, да еще на первом этаже, на две однокомнатные квартиры выменять невозможно, разве что в средне-дальнем Подмосковье. Дочь упорствовала — родители не сдавались. Тогда дочь сказала: «Да подавитесь вы своей жилплощадью!» — и отравилась материнским снотворным.

— Любовь, это когда на воле и с цветами! — сказала Тридцатилетняя.

«На воле» означало — за пределами отделения. Соматопсихиатрические отделения заметно отличаются по режиму от отделений острых психозов психиатрических клиник в лучшую сторону, но входная дверь что здесь, что там на замке. Поэтому, кстати, и нет у влюбленных другого варианта прогулок, как постоять у окна и погулять по двору глазами. Разрешение на прогулки врачи дают незадолго до выписки, когда уже не сомневаются в том, что, выйдя из отделения, пациенты не начнут вскрывать вены, вешаться, прыгать с крыш, травиться, бросаться под автомобили и т. п.

— Любовь это когда смотрят вот так! — возразила Девятнадцатилетняя, более молодая, менее опытная и оттого менее циничная.

— Сначала они все так смотрят, а потом…

Несколько дней Александр и Катя находились в эпицентре всеобщего внимания, совершенно того не замечая.

— Я гляжу, у вас голубки завелись, Лариса Эрнестовна, — сказала старшая медсестра отделения. — Так и воркуют целыми днями.

— И пусть воркуют себе на здоровье! — ответила Лариса Эрнестовна. — Лучше терапии и не придумать. Теперь я могу быть за них спокойна. Хоть завтра можно выписывать.

— Я вам выпишу, — вмешалась заведующая отделением. — А сроки?

Для каждого диагноза существуют средние сроки пребывания в стационаре, установленные министерством. Если срок не выдержан, страховая компания считает лечение некачественным и не оплачивает его. Медицинское учреждение лишается денег, руководство сердится и строго спрашивает с виновных. Поэтому заведующие отделениями (если, конечно, им со следующей недели не выходить на пенсию) строго контролируют соблюдение сроков и не разрешают преждевременных выписок.

— Да это я так, Нина Сергеевна, — смутилась Лариса Эрнестовна, — образно выразилась. Конечно же, продержу их сколько положено.

— Могу поспорить на литр «Мартини», что выписываться они захотят в один день, — сказала старшая медсестра.

— Кто бы сомневался! — хором ответили Нина Сергеевна с Ларисой Эрнестовной и спорить, конечно же, не стали.

— А в отдельную палату они у вас еще не просились?

— Это только после бракосочетания! — рассмеялась Лариса Эрнестовна.

Смех смехом, но спустя неделю Александр и Катя явились после обхода к Ларисе Эрнестовне в ординаторскую и попросили отпустить их завтра на несколько часов из отделения.

— У нас такое не практикуется, — отказала та. — Максимум, что могу разрешить, так это часовую прогулку по территории института.

— Лариса Эрнестовна, ну сделайте, пожалуйста, исключение, — взмолилась Катя. — Нам очень надо! Мы вас очень просим.

— Мы заявление в загс решили подать, — раскрыл карты Александр. — Пусть очередь идет, пока мы здесь лежим.

Лариса Эрнестовна восхитилась, заахала, поздравила, усадила пить чай с печеньем из своих запасов и осторожно, деликатно, так, чтобы никого не обидеть, уговорила влюбленных все же подождать до выписки. Проверить, так сказать, чувства и не подставлять лечащего врача с заведующей отделением. А то ведь люди в отделении лежат разные, хорошие и не очень. Кто-то может позавидовать чужому счастью и «стукнуть» институтскому начальству, а то и куда повыше. Влюбленные переглянулись и согласились.

Выписались Александр и Катя вместе и ушли из отделения держась за руки, так что эту историю можно закончить предложением: «Они лечились недолго, но были счастливы и выписались в один и тот же день».

— Любовь — это яд, от которого никогда не изобретут противоядия, — сказала заведующая отделением, глядя из окна ординаторской на парочку, пересекающую двор.

— Любовь — это единственный яд, отравившись которым не стоит лечиться, — перефразировала Лариса Эрнестовна.

Обе они были одинокими, только Нина Сергеевна уже смирилась со своим одиночеством, а на страничке Ларисы Эрнестовны в «Фейсбуке» в графе «семейное положение» было написано: «в активном поиске».

Боязнь приемного покоя.

Первое практическое занятие со студентами доцент Шаньков проводил в приемном покое. Сначала в вестибюле, а потом проходил по кабинетам. Нельзя сказать, что это всем нравилось. Скорее можно сказать, что это не нравилось никому, кроме самого Шанькова.

Больше всего злились охранники. Ну с охранниками все ясно — дай им волю, так они никого бы не пускали, позапирали бы все входы-выходы и завалились дрыхнуть. Все им не нравится, все под ногами путаются, в глазах мельтешат. Впрочем, в какой-то мере недовольство суровых стражей порядка было оправданным. Группа людей в белых халатах в вестибюле приемного отделения сразу же становится центром притяжения для множества людей не в белых халатах. Одному надо узнать, другому — спросить, третьему — уточнить, четвертому — передать, пятому — получить, шестому — пожаловаться, седьмому ничего не надо, он просто захотел узнать, чего ради посреди вестибюля собралась такая толпа. Толпа собирается, толпа мешает, охранникам приходится толпу разгонять. Не применяя дубинок и слезоточивого газа, при помощи одних лишь просьб и уговоров сделать это очень трудно. На призывы «граждане, отойдемте-ка в стороночку» граждане никак не реагируют, словно и не к ним они обращены. Или реагируют, но не так, как следует, рекомендуя «отойти» самим охранникам. В стороночку или куда подальше, это уж зависит от воспитания.

Санитарки тоже раздражались. Потому что «ходют и топчут, ходют и топчут, ходют и топчут, а кому убирать?». Вечная песня.

Врачам и медсестрам приемного отделения до того, что творится в вестибюле, нет никакого дела, если, конечно, там не закладывают взрывчатку и не раздают бесплатно какую-нибудь рекламную продукцию. Врачи и медсестры начинали нервничать, когда Шаньков проводил своих студентов по кабинетам и мешал работать. У доктора Лукьянчиковой во время одного такого Шаньковского «рейда» исчез со стола мобильный телефон. Телефон был не из дешевых, и скандал, который закатила Лукьянчикова, оказался не из слабых, но это ничего не изменило — телефон так и не нашелся, а Шаньков как приходил со студентами, так и продолжал приходить.

Студенты тоже недоумевали. Не второй курс — пятый, как-никак. И не на кафедру пропедевтики пришли, а на нейрохирургию. Лучше бы уж нейрохирургическую реанимацию толком показали. Одни недоумевали молча, другие вслух:

— В нашей реанимации вы еще надежуритесь, — отвечал Шаньков. — Желающие могут сутками из нее не вылезать, я только за, а уж как дежурный персонал будет рад помощникам… А такого приемного отделения, как здесь, вы нигде больше не увидите.

Приемное отделение Склифа и впрямь отличается от прочих приемных отделений. Во-первых, оно огромное. Не коридор с дверями по обе стороны, как обычно, а большой вестибюль, немного уступающий в размерах залу ожидания Курского вокзала, но, тем не менее, поражающий с непривычки своими размерами. Вход, вечно занятые народом банкетки, расставленные вдоль стен, та стена, что напротив входа, отгораживает вестибюль от смотровых кабинетов, называемых «боксами». Двери, двери, двери… Их много, десятка два. В смотровых сидят врачи с медсестрами, ведут прием.

«Институт имени Слифософского — единственный, куда принимают без экзаменов», — шутят в Склифе. Да, экзаменов в приемном покое сдавать не надо. Врачи осматривают пациентов и принимают решение. Кладем — не кладем, и если кладем, то куда.

В лучшем случае пациентов отправляют обратно, и они уходят в ту же дверь, в которую вошли. Это значит, что в госпитализации отказано, то есть нет показаний к госпитализации. Значит, все хорошо.

В не самом лучшем случае пациентов через другую дверь, расположенную прямо напротив первой, вывозят в отделение. Значит, надо подлечиться. Вошел, как говорится, в одну дверь, вышел в другую. А у тех, кто сидит в вестибюле, складывается впечатление, что ушел и не вернулся.

В экстренных случаях, когда время дорого и на счету каждая минута, пациентов также вывозят через другую дверь, но везут в реанимацию или же на операционный стол.

— У многих врачей можно заметить симптомы болезни, которую я называю «боязнь приемного покоя». Они могут провести сложный диагностический поиск, могут блестяще оперировать, но совершенно не способны работать «на потоке» — сортировать больных, быстро принимать решения, правильные решения, мгновенно переключаться с одного случая на другой. А врач, дорогие мои, должен уметь мыслить не только верно, но и быстро. Не так уж много осталось вам до начала самостоятельной работы…

Шаньков пришел в науку из военно-полевой хирургии и сортировке пациентов придавал очень большое значение. Иногда его «заносило» или, скорее, «клинило», и он во всеуслышание начинал оперировать понятиями «перспективный» и «неперспективный», но тут же спохватывался и добавлял «в научном плане».

Если в какой-то из смотровых возникал спор на тему «куда класть», то есть — в какое отделение госпитализировать пациента, Шаньков со своей свитой был тут как тут. Светлый ум и богатый жизненный опыт позволяли доценту высказывать правильное мнение не только в рамках своей нейрохирургической специальности, но и за пределами этих самых рамок. Врач, если он настоящий врач, а не человек с врачебным дипломом, обязан разбираться во всем, что можно увидеть у больного. Пусть не очень глубоко, но разбираться…

— Девочки, минуту внимания!

По выражению лица Инессы Карповны сотрудницы догадались, что сейчас будет весело.

— Это нельзя читать молча! — возвестила Инесса Карповна, потрясая исписанным вручную с обеих сторон листом бумаги с подколотым к нему скрепкой конвертом. — Это надо вслух, и пусть Задорнов и Жванецкий потом просят у меня адрес этого юмориста, чтобы он писал им монологи. Я скажу так — им придется раскошелиться! Оно того стоит!

Сотрудницы отдела приготовились слушать. Инесса Карповна начала читать, одновременно расхаживая по комнате. Со стороны это очень походило на школу. Дети слушают учительницу.

— Корреспондент у нас типичный — БП…

«БП» означало «бодрый пенсионер» или «бодрая пенсионерка». Энергичный человек, имеющий в своем распоряжении немного свободного времени для написания писем, жалоб, мемуаров.

— «Четырнадцатого сентября, в девять часов тридцать две минуты, — со вкусом и выражением начала читать Инесса Карповна, — я пришел в приемный покой института профессора Склифософского…» Ну название-то можно было уточнить! — возмутилась Инесса Карповна, любящая точность во всем. Имени профессора Склифософского! Имени! Ну я еще понимаю, когда таксисты у меня интересуются, оперирует ли Склифософский или уже только руководит, но наш-то корреспондент заслуженный учитель РСФСР, должен бы знать такие вещи! Ладно, слушайте дальше. «Я пришел в приемный покой института профессора Склифософского в состоянии, близком к терминальному…».

Все, в том числе и сама Инесса Карповна, рассмеялись. В состоянии, близком к терминальному, на своих ногах не походишь и, соответственно, никуда не придешь. В состоянии, близком к терминальному, привозят с мигалкой и под завывание сирены. Прямиком в реанимацию.

— Он бы еще «близком к агональному…» написал! — фыркнула Раиса Андреевна. — Юморист!

— Дальше будет еще интереснее, — пообещала Инесса Карповна. — Если кто хочет в туалет — сбегайте сейчас, чтобы конфуза не вышло.

В туалет никому не хотелось.

— «Мне надо было измерить давление и решить возможный вопрос о госпитализации…» Как вам это? Давление в Москве измерить больше негде, кроме как в приемном отделении нашего института!

— А нечего поваживать! — сказала Раиса Андреевна. — Разворачивать, и пусть идут в поликлинику.

— А потом пойдут вот такие петиции в департамент, министерство и прокуратуру! — Инесса Карповна двумя пальцами показала толщину петиций. — И статьи с передачами на тему: умирающему в Склифе отказали в госпитализации! Эти стервятники только и ждут удобного повода… Так что меряют, куда деваться-то? «Народу было как всегда много, несмотря на то, что среда». А почему в среду у нас в приемном должно быть пусто?

Инесса Карповна обвела подчиненных взглядом.

Никто не знал ответа на этот вопрос.

— «Я занял очередь к врачу и начал наблюдать за происходящим. Мое внимание сразу же привлекла группа сотрудников, человек пятнадцать, если не больше, которые спокойно стояли посреди зала и разговаривали о чем-то. Сотрудники были в белых халатах и колпаках, то есть явно находились на работе, но я, например, не знаю такой медицинской работы, чтобы стоять и точить лясы, когда все вокруг работают и очереди длинные. Я засек время — они стояли и разговаривали о своем все те двадцать четыре минуты, которые я просидел в ожидании». Три восклицательных знака. «И когда я вышел от врача с полученными рекомендациями, они продолжали стоять и ничего не делать, только стояли немного в другом месте». Еще три восклицательных знака. «Большинство из бездельников были молодыми, но был среди них и один пожилой, который говорил больше всех. А в это время некоторые кабинеты стояли пустыми. Я знаю точно, потому что я обошел и посмотрел. Просто так — из интереса. И совсем не надо было какой-то хабалке орать, что я ищу, чего бы украсть. Я просто уточнял ситуацию перед тем, как подойти к бездельникам и напомнить им о Долге и Совести». «Долг» и «совесть», девочки, написаны с большой буквы. Это вам не хухры-мухры!

Промокнув платочком слезы (а разве без слез можно читать такое?), Инесса Карповна продолжила:

— «Как человек тонкой душевной организации, чутко реагирующий на любую несправедливость, я не мог остаться в стороне…».

Татьяна Владимировна затряслась в пароксизме беззвучного смеха.

— «…и подошел к бездельникам, чтобы напомнить им о необходимости работать в рабочее время…» Нет, вы только представьте — то он пришел в состоянии, близком к терминальному, то он никак домой не уйдет! Нет, правильно сказал поэт Вознесенский: «Гвозди бы делать из этих людей!».

Женя знала, что про гвозди на самом деле сказал не Вознесенский, а Николай Тихонов, но соваться с уточнениями не стала. Себе дороже, да и незачем.

— «Но они…» — Инесса Карповна остановилась и немного возвысила голос, давая понять, что приближается к кульминации, — «…надсмеялись надо мной, не вняв моему призыву…» Хорошо что «надругались» не написал… «А тот, что старше всех в довольно грубой форме посоветовал мне идти по своим делам и не мешать проводить занятия. Как будто я, заслуженный учитель РСФСР, отдавший школе и детям сорок два лучших года жизни, не знаю, что такое занятия и как их надлежит проводить! Уж во всяком случае не в коридорах. И где, скажите, пожалуйста, были учебные пособия — плакаты, таблицы, трупы?..».

Это уже был не смех, а истеричные судороги. Чтение прервалось минут на пять. Прекрасный перечень учебных пособий! Плакаты — раз, таблицы — два, трупы — три! Действительно, что еще нужно для полноценного учебного процесса?

— «Я возмутился и потребовал, чтобы бездельники сообщили мне свои фамилии и должности, но они только смеялись, а потом ушли. Я спросил у стоявшего поблизости охранника, кто это такие, но он пробурчал что-то непонятное, мне лично показалось, что меня послали „нахер“, но уточнять я не стал, а фамилию охранника, которая была написана на его нагрудной визитке, я забыл, пока шел домой. Но дело не в охраннике, он хоть находился на посту, а в тех, кто позволяет себе так нагло, напоказ всем, лодырничать в рабочее время. Я произвел некоторые подсчеты. Если допустить, что одна операция, производимая двумя врачами, длится один час…» Расчеты я читать не стану, в них нет ничего интересного. Скажите мне, девочки, что я должна с этим вот делать? Переслать в ПНД[6] по месту жительства корреспондента?

Инесса Карповна потрясла письмом в воздухе.

— Мне поручено разобраться и ответить. Что я могу ему ответить? И не вызовет мой ответ новой жалобы? Так можно вообще погрязнуть в этом эпистолярном болоте! Ну что вы молчите, я же совета спрашиваю! Раиса Андреевна? Татьяна Владимировна? Евгения Александровна? Я прекрасно знаю, что это был доцент из нейрохирургии со студентами (отсюда, кстати, и «нахер» — это наш корреспондент просто слово «нейрохирургия» не расслышал), но что я должна ответить? А почему именно я должна отвечать? Евгения Александровна, вы у нас дипломированный психолог, знаток человеческих душ, вам и карты в руки. Напишите заслуженному учителю такой ответ, чтобы он удовлетворился и больше нам не надоедал!

Письмо легло на стол перед Женей.

— Думаю, что тридцати минут вам хватит! — сказала Инесса Карповна и ушла к себе.

На стандартную отписку в духе: «ваше мнение очень ценно для нас, виновные устанавливаются, необходимые меры будут приняты» — у Жени ушло около пяти минут.

— Неплохо, — одобрила Инесса Карповна, прочитав ответ. — Только добавьте еще, что при плохом самочувствии лучше вызывать врача на дом, а не ходить самотеком по больницам. Мы, хоть и не медики, но рекомендации такого типа давать, я думаю, вправе.

От всех болезней нет перекиси полезней!

— Лен, пусть шоколадки полежат у тебя в шкафчике до конца смены.

Утро у процедурной сестры Аллы выдалось урожайным. И не только на шоколадки, которых набралось больше десятка, но и на деньги. Деньги Алла на хранение не передавала, держала при себе, в кармане рабочей пижамы. Шоколад же в незапирающемся шкафчике (вчера сломался замок, теперь жди, пока санитар Костя новый поставит) оставлять стремно. Оставишь да потом не найдешь.

— Хорошо, — согласилась Лена. — Только не забудь дать откусить. Плата за ответственное хранение.

— Не вопрос, Ленок, двадцать процентов твои, на выбор.

— Девчонки, — в раздевалку просунулась лохматая Костина голова, а следом зашел и весь Костя. — Что за хмыря в двенадцатую положили? Что-то мужик этот мне не понравился, подозрительный он какой-то.

— Почему? — хором спросили Алла с Леной.

— Ведет себя странно и разговаривает как-то очень вежливо.

— Все с тобой ясно, Констанцио, — усмехнулась Алла. — Человек действительно странный. Вместо того чтобы орать на весь Склиф: «Кто у вас тут главный извозчик?!!», он лежит на койке и терпеливо ждет, пока за ним приедут и отвезут на УЗИ. И еще благодарит на каждом шагу. Действительно очень странный гражданин.

— Американский шпион или главарь мафии, — поддержала подругу Лена. — Мне он тоже показался подозрительным. Не ковырялся в носу, не плевал на пол и не назвал меня дурой. А тебе что, полтинника не дали, вот ты и занервничал?

— Эх, женщины, женщины, все бы вам издеваться, — нахмурился Костя. — Пожили бы с мое, прошли бы через огонь, воду и медные трубы, тогда бы и поняли меня.

В устах двадцатитрехлетнего парня это заявление прозвучало, по меньшей мере, смешно. Медсестры переглянулись и набросились на беззащитную жертву.

— Разве ты был пожарным? — удивилась Лена.

— Нет.

— А при чем тогда огонь, вода и медные трубы?

— Это поговорка такая, — снисходительно пояснил Костя, не понявший, что над ним смеются. — В смысле — богатый жизненный опыт.

— Где ж ты успел его набраться? — переняла эстафету Алла.

— Узнаете в свое время, из газет.

Костя счел за благо уйти, пока насмешницы не добили его окончательно.

— Пойду я, — заторопилась Алла. — Лен, а ты завтра меня не подстрахуешь с утра? Мне очень надо.

«Очень надо» означало, что у Аллы запланирован романтический вечер, обещающий перейти в не менее романтическую ночь, после которой приехать к восьми утра на работу никак не получится.

— Как в прошлый раз — до четырех часов? — усмехнулась Лена.

— Ну что ты, максимум до десяти! — заверила Алла. — Прошлый раз был несчастным стечением обстоятельств. Кто мог предполагать, что я так отравлюсь текилой? Лен, не вредничай, а? Ну пожалуйста! Вопрос жизни и смерти!

— У тебя все вопросы такие, — проворчала Лена. — Ладно уж…

После суточного дежурства не очень-то охота работать в процедурном кабинете, тем более что самый наплыв там с утра. Но что не сделаешь ради подруги? Сегодня ты ее выручишь, завтра она тебя.

— Спасибо! — Алла обняла Лену и звонко чмокнула в щеку. — Я пожелаю тебе спокойного дежурства, ты выспишься и будешь завтра как огурчик!

— Сама выспись, — посоветовала Лена, поворачивая в замке ключик.

— Это уж как фишка ляжет! — лукаво улыбнулась Алла. — Таньку я предупрежу.

— Я сама ей скажу. Завтра. А то она скажет сейчас «низзя!», что тогда делать будешь? Проще перед фактом поставить.

Старшая медсестра Татьяна Яковлевна — человек сложный. Настолько сложный, что другие сотрудники — как врачи, так и медсестры с санитарками — стараются общаться с ней как можно реже, только по работе. Татьяна Яковлевна не монстр и не чудовище, просто она всегда поступает правильно и требует того же от окружающих. Правильный человек.

— Разорется.

— Поорет и перестанет, не впервой. Зато не обломает тебе все планы.

Алла скривилась, давая понять, что ее сегодняшние планы далеко не из самых лучших, и ушла. Планы у Аллы возникали часто, чуть ли не каждую неделю. Кандидатов в спутники жизни она находила на сайте знакомств «Бу-бу». Большей частью на следующий день после свидания говорила Лене:

— Не тянет.

«Не тянуть» можно было «финансово» (маленький оклад, отечественная машина, однушка где-нибудь в Дальнем Замкадье), «морально» (зануда или дурак, а то и все вместе) и «как мужчина». «Не тянули» почти все. Те, кто «тянул», бросали Аллу самое позднее на втором месяце знакомства. Никому не нравится, когда из него постоянно под разными предлогами тянут деньги (причем суммы растут раз за разом) и все разговоры сводят к «ну когда же мы поженимся?». Впрочем, был один «деятель искусств» (так его называла сама Алла), который продержался полгода и даже свозил Аллу на две недели в Абхазию, но буквально на пороге загса струсил и пошел на попятный. Алла после такого потрясения полторы недели ходила чернее самой черной тучи и костерила «деятеля»-изменщика на чем свет стоит. Даже непонятно было, как она могла поддерживать отношения с таким моральным уродом и собираться за него замуж.

Ночь и вправду оказалась спокойной — с половины первого до семи никто из больных не проснулся, никто не описался, никто не ухудшился. Никого даже не пронесло. Лена как легла на стоявший напротив поста диванчик, так и заснула и проспала до утра. Ее напарница Галя, чье полное имя Гульрайхан знали только заведующий и старшая сестра, тоже хорошо выспалась, поэтому раздача градусников и утренних таблеток шла бойко, весело. Сдав дежурство новой смене, Галя остановилась у поста и выжидательно посмотрела на сидевшую там Лену.

— Ты иди, Галь, — сказала Лена, — я сегодня задержусь.

— Опять наша прынцесса изволит задерживаться? — донеслось из кабинета старшей сестры, дверь которого по обыкновению была открыта настежь. — А моего разрешения кто-нибудь спросил?

«Вот ведь слух!» — привычно восхитилась Лена, вставая со стула.

Разговаривать на все отделение не хотелось, пришлось встать, пойти в кабинет старшей сестры и заученно соврать, что все случилось внезапно, что Алла звонила поздно вечером, когда старшей уже не было в отделении, потому-то ее и не поставили в известность. Ну и выслушать в ответ стандартные, давно набившие оскомину охи и ахи — работать должен тот, кто официально стоит в табеле, а вдруг абсцесс, а вдруг чего еще… Ха! Какие могут быть после Лены абсцессы, если она все делает как положено, блюдет асептику с антисептикой.

До уколов и капельниц надо было поставить клизму деду Емховскому из седьмой палаты. В одиннадцать часов Косте предстояло везти Емховского на колоноскопию. Вообще-то врачи требовали ставить перед колоноскопией одну клизму на ночь и одну утром, но сестры «рационализировали процесс» и ограничивались только утренней клизмой, но делали ее как следует и даже еще лучше, «до родниковых вод», как выражалась Алла, то есть до тех пор, пока не начнет вытекать совершенно чистая вода. «Родниковые воды» — красиво звучит.

Заведя Емховского в клизменную, Лена велела ему снимать штаны и укладываться, а сама стала готовить клизму. Туповатый дед штаны снял, а про трусы забыл. Пришлось напомнить. Снимая трусы, дед умудрился сбить с собственного носа очки (казалось бы, что где, а вот же) и принялся на карачках ползать по полу. В этот момент в клизменную заглянул заведующий Семен Самуилович. Полюбовался секунду-другую на тощую и пятнистую от уколов дедову задницу и сделал Лене замечание. Справедливо сделал — не годится полуголым пациентам ползать по полу, но разве Лену кто спрашивал?

Наконец очки были найдены, тщательно осмотрены и надеты. Дед с кряхтеньем улегся на банкетку. Лена вспомнила, что в суете забыла разбавить отвар ромашки дистиллированной водой.

— Полежите одну минуточку, Василий Алексеевич, — попросила она.

— Мне холодно, — проскрипел Емховский. — Нельзя ли побыстрее?

В процедурной было совсем не холодно, просто дед вредничал.

— Уже, уже! — успокаивающе сказала Лена. — Все готово.

Из пятилитровой пластиковой канистры с надписью «Дистиллированная вода» Лена добавила прямо в клизму воды, встряхнула и оповестила.

— Начинаем!

Главное — как следует смазать наконечник вазелином. Тогда он войдет легко и все пойдет как по маслу. Не жалейте вазелина и станете академиком клизменных наук. У Алки, конечно, бардак. Вазелина чуть-чуть осталось, полотенца грязноватые и шестипроцентного раствора перекиси водорода, в котором положено выдерживать резиновые изделия с целью стерилизации, нигде не видно. Зато дистиллированной воды целых две канистры. Ах, Алка, Алка-мочалка, одни женихи у нее на уме!

— Горячо, — пожаловался дед.

Лена потрогала рукой резиновый мешок и сказала:

— Водичка тепленькая, не горячая, это вам так кажется.

— Ничего не кажется, на самом деле горячо, и в заднем проходе побаливает.

— Это с непривычки, — не подумав, брякнула Лена.

— Вы на что намекаете?! — возмутился дед, багровея затылком. — Что значит «с непривычки»? Знаю я, у кого такие привычки бывают!

— Я имела в виду, что вам редко делали клизмы, Василий Алексеевич. Но если вам неприятно, то давайте прекратим. Только тогда и колоноскопию придется отложить.

— Давайте прекратим и отложим, — согласился дед. — Очень уж неприятно. Я вообще-то терпеливый, но если мне сейчас туда еще и шланг совать начнут, то я этого не выдержу.

Уходил дед Емховский враскоряку. «Чего это он так, с простой клизмы-то?», удивилась Лена, но вникать не стала. Это врачебный вопрос, вот пусть Яна Аркадьевна голову и ломает. А Лене надо к старшей за перекисью бежать, неудобно же незамоченную клизму оставлять Алле, хоть она и безалаберная пофигистка. Замочить и начинать уколы с капельницами. Если Алла сказала «до десяти», значит, явится к двенадцати.

Услышав про перекись, старшая сестра вытаращила свои и без того бывшие малость навыкате глаза (никакой щитовидки, просто порода такая, глазенапистая) и ехидно поинтересовалась:

— Вы ее что, пьете? Вчера только выдала Латухиной канистру. Посмотри в процедурном.

Лена посмотрела, но перекиси не нашла. Когда она возвращалась к старшей сестре, то столкнулась в коридоре с врачом Мусиной, которую «сдернули» с пятиминутки явно по какому-то срочному делу.

— Емховскому что-то клизма не пошла, Яна Аркадьевна, — на ходу доложила Лена. — Недоделали.

— Вот иду к нему! — раздраженно ответила Яна Аркадьевна.

Уже в первый день пребывания в отделении Емховский добился того, что о нем говорили (и думали) с раздражением. Такой уж он был человек, вечно недовольный, вечно ворчащий, вечно качающий права. Одно слово — прокурор, хоть и отставной. Именно отставной, а не на пенсии, потому что был Емховский прокурором военным. В Склиф он попал как большинство пациентов — на «Скорой» и все ворчал, что надо бы было везти его в главный военный клинический госпиталь имени Бурденко, а привезли в институт имени Склифософского. Переводиться, однако, не спешил, да и кто его возьмет, недообследованного?

— Нигде нет перекиси, Татьяна Яковлевна! — доложила Лена.

— А ты хорошо посмотрела? — старшая медсестра всех подчиненных считала дурами, был у нее такой грех.

— Не слепая пока, — с достоинством ответила Лена.

— Куда она могла деться?! — Татьяна Яковлевна решительно встал из-за стола. — Пойдем вместе посмотрим!

— Вот поэтому я против ваших самовольных подмен! — зудела она в коридоре. — Меняетесь, а я отдувайся…

— Вот же, б…! — выругалась она, едва войдя в клизменную. — Сказала же ей вчера — напиши вместо «вода» «перекись»! На канистре резьба сорвалась, пришлось в первую попавшуюся перелить.

— Там перекись? — еле слышно выдохнула Лена, указывая рукой на канистру, содержимым которой разбавляла отвар ромашки.

— Шестипроцентный раствор! — подтвердила старшая сестра. — Видишь, буква «д» почти стертая? Это я начала стирать, но меня Семен Самуилович отвлек… Ну Латухина, ну коза-дереза! А ты не стой столбом, давай замачивай свою резину…

— Я сейчас, — пообещала Лена и, холодея от ужаса, рванула бегом в ординаторскую.

Через полчаса Емховского перевели на девятый этаж в отделение неотложной хирургической гастроэнтерологии с диагнозом химического ожога слизистой кишечника.

— Вот выпишусь — и всех вас засужу! — пообещал на прощанье Емховский.

Как-то сразу верилось, что обещание это не из пустопорожних. До судебного разбирательства, которое, если вдуматься, могло угрожать только медсестре, перепутавшей жидкости, отделению досталось от институтской администрации. Заведующий получил выговор за недостаточный контроль, старшая сестра стала обычной сестрой и тут же уволилась, потому что тяжело и неприятно работать с теми, кто еще вчера был у тебя в подчинении, Лену уволили по инициативе администрации с соответствующей записью в трудовой книжке. Алле удалось избежать наказания. Придя в тот злополучный день на работу и узнав печальную новость, она тут же, сославшись на плохое самочувствие, отправилась в районную поликлинику, где открыла больничный лист и оказалась как бы вообще ни при чем. Ну как пиявочных дел мастер Дуремар из фильма «Приключения Буратино», который пел: «А я тут не при чем, а я тут ни при чем, совсем я ни при чем…».

После случившегося Алла и Лена дружить перестали. Дружба — тонкая материя, не любящая и часто не переносящая потрясений.

Этот случай вызвал бурную дискуссию в отделе кадров. Раиса Андреевна с Татьяной Владимировной считали главной виновницей медсестру, поставившую клизму с перекисью, а Женя обвиняла в случившемся старшую сестру, которая не поменяла надпись на канистре и не проконтролировала, сделала ли это медсестра процедурного кабинета Латухина.

— На непосредственного исполнителя можно всех собак разом повесить! — горячилась она. — Но ведь нет же такой практики, чтобы перед заправкой клизмы пробовать на вкус содержимое канистры! Или есть?

— Такой практики нет, но непосредственный исполнитель всегда виноватее всех виноватых, — вмешалась в спор вошедшая Инесса Карповна.

У нее было поразительное умение схватывать на лету суть разговора. Только войдет и сразу же включается в разговор, да так «впопад», словно слышала все с самого начала.

— Исполнитель всегда крайний, а крайний отвечает за все, — в несчетный раз повторила Раиса Андреевна.

«Как хорошо, что я не пошла учиться в медицинский», — порадовалась про себя Женя. В медицинский ее никогда, признаться, не тянуло, но порадоваться-то лишний раз не мешает.

Проблемы индейцев шерифа не волнуют.

Процедура объявления выговора сотруднику состоит из двух этапов («двух тактов», сказали бы музыканты). Сначала готовится и подписывается приказ, а затем с ним знакомят провинившегося сотрудника. Под расписку, чтобы не было потом удивления: «Разве кто-то мне об этом говорил?». Можно даже получить на память копию приказа (как вариант — выписку из него), заверенную печатью учреждения. Хочешь — на стенку вешай, хочешь — в личный архив подшивай.

Существует еще и третий этап — снятие выговора, но, во-первых, до него еще дожить надо (целый год как-никак), а во-вторых, снятие происходит автоматически. Настанет день благословенный, и бухгалтерия снова начнет начислять премию, которой не было уже год. Ура! Сдвигайте столы, несите кто чем богат, радость требует обмывки!

По установившейся традиции (а может, это даже было прописано в одной из многочисленных инструкций, которых не перечесть) с выговорами сотрудников знакомила не Инесса Карповна, а ее подчиненные. Оно и верно, ведь не царское это дело — горшки обжигать, у начальницы отдела кадров найдутся дела и поважнее. А тут Инесса Карповна, едва придя на работу, предупредила:

— Марианну Петровну из гинекологии сами не оформляйте — попросите зайти ко мне.

Одна фраза, а как много в ней смысла, явного и скрытого. Не меньше, чем в пушкинском: «Вот наконец достигли врат Мадрита!» Сотрудницы оценили и «Марианну Петровну» вместо обычного упоминания по фамилии, и «попросите зайти» вместо «отправьте», и сам тон, которым все было сказано. Складывалось впечатление, что Инесса Карповна чувствовала себя неловко, хотя какая могла быть неловкость? Строгий выговор доктору Мостовецкой дали заслуженно, за то, что в рабочее время она отправилась на Станцию скорой помощи (конкретно — в отдел организации и контроля медицинской помощи) и устроила там скандал. Ходить далеко не пришлось, потому что Станция скорой и неотложной помощи города Москвы находится, можно сказать, на территории Склифа, рядом с административным корпусом. Там же располагается и первая подстанция, «центральная из центральных».

В институте, как сказали Жене коллеги, Мостовецкая числилась на хорошем счету. Работала четырнадцатый год, взысканий не имела (благодарностей, правда, тоже), считалась хорошим специалистом и неплохим человеком. Во всяком случае, репутации скандалистки у Мостовецкой не имелось.

— Это на нее аффект нашел, — убежденно говорила Татьяна Владимировна. — Наложился скандал с бригадой скорой помощи на плохое самочувствие или личные проблемы, вот крышу и сорвало. Но как сорвало!

Сорвало качественно. Главный врач «Скорой» звонил главному врачу Склифа (не путайте с директором института — это разные должности, директор главнее) и в течение получаса возмущался и делился впечатлениями. Имел удовольствие слышать Мостовецкую лично, потому что орала она на все здание.

— Аффект — это диагноз, — возражала Раиса Андреевна. — Никакой это не аффект, а простое сведение личных счетов на высшем уровне.

Что такое «сведение личных счетов на высшем уровне», она не объясняла, наверное, и сама не знала. Раиса Андреевна любила выражаться выспренно и туманно.

Женю, как психолога, интересовали мотивы. У самой Мостовецкой она, разумеется, спрашивать не стала, а вот у старшей сестры из гинекологии, зашедшей в отдел кадров по своим делам, вскользь поинтересовалась.

— «Скорая» замучила, — пожаловалась та. — Привозят роды под гинекологическими диагнозами, создают проблему на пустом месте.

— А в чем проблема? — удивилась неопытная Женя. — Разве гинекологи не акушеры? И наоборот.

— Проблема в отсутствии родильного отделения. Если бы был у нас свой роддом…

Акушерство Марианна Петровна любила больше, чем гинекологию. Радостная специальность, хоть и очень тяжелая. Тяжелая как сама по себе, так и непредсказуемостью ситуаций. Впрочем, непредсказуемость — она во всей медицине присутствует. Даже патологоанатомам «пациенты» часто преподносят сюрпризы. Согласно истории болезни ищешь одно, а находишь совершенно иное. Совсем как у Колумба, открывшего Америку под видом Индии. Тяготела к акушерству, а стала гинекологом. Так уж сложилось, взяли в Склиф сразу после ординатуры.

В первые годы студенчества Марианна Петровна видела свое светлое будущее в самых радужных тонах. Да — именно светлое и непременно в радужных. Раннее профессорство, раннее заведование, раннее членство, то есть — членкорство, известность, переходящая в славу, безбедная интересная жизнь.

Ближе к окончанию аlmа mаtеr взгляд на жизнь изменился, став более трезвым, и мечты усохли до неопределенного «стать профессионалом». При всех достоинствах Марианны Петровны, тогда еще просто Марианны, у нее не было никаких связей, ходов-выходов и зацепок в медицинском мире. А мир этот весьма замкнут, может, и не мир вовсе, а каста, и чем выше уровень… Ну, это всем и без разъяснений ясно. Талант он, конечно, всегда пробьется, но очень многое зависит от стартового ускорения. Раннее профессорство, раннее заведование, раннее членкорство, известность, переходящая в славу… Все будет, если путь твой расчищен чьими-то заботливыми руками.

Тут еще быт норовит заесть — замужество, ребенок. А с другой стороны — кому нужна карьера без личного счастья? Никому. Поэтому приходится жертвовать одним во имя другого. Короче говоря, осела Марианна Петровна в гинекологии Склифа, и сузились ее честолюбивые притязания до заведования отделением в отдаленном будущем. Пока же и так хорошо — место работы престижное, с материальной точки зрения — вполне нормально, работать интересно, есть в каком направлении развиваться. Нормально. Хорошо. А в юности все мечтают о несбыточном, компенсируя мечтами недостаток жизненного опыта.

Непрофессионализма Марианна Петровна не терпела. И никому не прощала. Доктора Алимову, молодую волоокую красотку, затретировала до увольнения, ежедневно объясняя ей, что учатся врачи в институте и в ординатуре, а после того только совершенствуют навыки и углубляют знания. Но надо иметь, что совершенствовать и что углублять. А то пришла — «здравствуйте, я доктор, акушер-гинеколог», — а сама швы накладывать не умеет, не говоря уже о том, чтобы оперировать самостоятельно. Алимова, скорее всего, рассчитывала еще лет пять на подхвате быть, ассистируя во время операций да ведя прооперированных до выписки, но это в Склифе не проходит. Не то место. Заведующая отделением, конечно, дала маху с Алимовой — купилась на уверенный вид и внушительные рекомендации. Но кто не знает, как эти рекомендации добываются. А как поняла, кого приняла, так за голову схватилась, но было уже поздно. Принять сотрудника легко, а вот уволить… Пока один раз капитально не провинится или три раза не очень капитально, уволить по инициативе администрации не получится. А по собственному желанию Алимова и не думала увольняться, ей в Склифе нравилось. Склиф — это круто! Сооl! Тhе Веst! Намеки она игнорировала, притворяясь непонимающей. Что делать в такой ситуации? Не позволять же ей зарезать кого-нибудь на операционном столе, создавая веский повод для увольнения? А вот Марианна Петровна справилась. «Заклевала», как потом сказала заведующая отделением.

В последнее время Марианне Петровне начала досаждать «Скорая помощь». Неприятные казусы случались и раньше, как же без них, но не с такой частотой. Во всяком случае, по два раза в неделю никто в приемном отделении Склифа не рожал. Причем, заметьте, речь шла не о каких-нибудь «самотеках», явившихся в Склиф с отошедшими водами и уверенностью в наличии здесь роддома. Нет, подобные «самотеки» были крайне редки. Гораздо чаще в приемном отделении рожали женщины, доставленные туда «Скорой помощью». Как фельдшерскими, так и врачебными бригадами. Парадоксальный нонсенс? Увы — это жизнь. Та самая, которая так любит бить по голове тяжелым гаечным ключом.

Взять хотя бы субботнее дежурство. Врач лет сорока с напыщенной физиономией привез женщину двадцати пяти лет с диагнозом «внематочная беременность». Этот диагноз на «Скорой» любят и ставят часто, не всегда к месту.

Не всегда, но здесь!

— Доктор, а вы ее раздевали?! — ехидно поинтересовалась Марианна Петровна, увидев выпирающий живот. — Какая тут внематочная беременность? Самая что ни на есть маточная!

Сама пациентка, несмотря на молодой возраст, была пропитой до мозга костей, точнее — спившейся до совершенной безмозглости (небось лет с одиннадцати начала прикладываться к бутылке). На вопросы она толком не отвечала, повторяла их, улыбалась и кивала головой. Одета в большой, не по размеру, фланелевый халат и такую же большую кожаную куртку, потертую и потрескавшуюся. На ногах — стоптанные полусапоги, оба черного цвета, но модели разные. Место вызова — зал ожидания Казанского вокзала. Без документов. Все ясно, бомжа бомжой.

— Конечно, раздевал! — с места в карьер завелся коллега. — Я пятнадцать лет на «Скорой» работаю! Полжизни на линии прошло! Живот смотрел как положено…

— Можно всю жизнь есть картошку, но так и не стать ботаником! — оборвала его Марианна Петровна, считавшая, что стажем козыряют только дураки, умные хвалятся достижениями. — А если смотрели, как положено, то объясните мне, почему проглядели беременность? Она же в родах! Воды уже отошли. Что, доктор, за пятнадцать лет ни одной беременной на позднем сроке не видели? Вот уж не поверю! Скорее всего завели в машину не осматривая, высосали из пальца первый подходящий диагноз и привезли к нам. Я сообщу на вашу подстанцию, что вы не врач, а извозчик!

— Сообщайте на здоровье! — огрызнулся коллега. — Переживу как-нибудь!

И ведь переживет, еще как переживет. В худшем случае получит выговор, лишится премии, но работать продолжит. Напряженная ситуация с кадрами вынуждает администрацию на многое закрывать глаза. Конечно, если «отличится» по-крупному (угробит кого-нибудь так, что шум поднимется, или как следует, то есть как не следует, поскандалит с начальством), то, конечно же, уволят, а за такие вот грехи — нет. Все же хорошо закончилось — родит женщина сейчас в Склифе, Марианна Петровна примет роды, организует перевод матери и новорожденного в роддом… Угробит кучу времени, но сделает все, как положено. Потому что какой-то идиот не сделал так, как ему положено делать! Тоже мне врач с пятнадцатилетним стажем! Полжизни на линии! Лишь бы привезти куда-нибудь и сбросить, а там хоть трава не расти и птицы не пой!

Заведующий подстанцией отреагировал так, как обычно реагируют в таких случаях. Выслушал и пообещал разобраться. «Знаю я это разбирательство, — подумала Марианна Петровна. — Поручит разобраться старшему врачу, тот немного позудит на утренней пятиминутке и спустит все на тормозах». Как будто в первый раз.

Не в первый. Далеко не в первый. С этой же подстанции привозили беременную в родах где-то с месяц назад. Скоропомощники уверены, что любая беременная должна сама сразу сказать им о своей беременности. Забывают, что есть умственно отсталые, замечательно легкомысленные, есть пьянчужки и наркоманки, которых кроме выпить-ширнуться ничего не интересует. Животы не пальпируют, диагноз ставят на глазок. Ставят и везут, а потом делают круглые глаза и разводят руками. Ну ладно, с асцитом[7] беременность как-нибудь спутать можно, живот напряжен, вздут, на первый взгляд похоже. Но ставить диагноз апоплексии яичника,[8] когда головка уже начинает прорезываться, — это никуда не годится! И ответ: «А она нам не сказала!» — это, простите, детский лепет.

И никто не чешется, никому ничего не надо, вот что самое ужасное. Как в том анекдоте, когда прибегает индеец с ящиком в руках к шерифу и орет: «В ящике динамит! Фитиль уже зажжен!» Шериф невозмутимо отвечает: «Проблемы индейцев шерифа не волнуют». А что гинекологам по дежурству то и дело «акушерить» приходится, а потом переводы организовывать — так это нормально. Надо же чем-то на работе заниматься, чтобы не заскучать. Ага, заскучаешь тут, как же!

Порой скоропомощники заблуждались добросовестно. Вот прошлой весной привезли женщину сорока шести лет. Когда месячные прекратились, подумала, что это климакс начинается, а оказалась беременность. На фоне ожирения второй степени живот растет не так уж и заметно, прибавка веса списывается на увлечение сладким или мучным… Ну и привезли ее с апоплексией под вопросом не в родах, а на седьмом месяце. «Вы шевеления плода не чувствовали?» — спросила Марианна Петровна. «Чувствовала, но думала, что это газы», — смущенно ответила пациентка. Интеллигентная умная женщина, финансовый директор. Вот не думала она о беременности, и все тут! Даже поверила не сразу, сидела, крылья носа раздувала — принюхивалась, а не пахнет ли от Марианны Петровны спиртным? Когда же поверила, не столько обрадовалась, сколько удивилась. Удивительно, да, с учетом того, что разница в возрасте между первым и вторым ребенком составляет двадцать два года. Как там у нее сейчас-то дела? Как дела? Родила!

К хирургам беременных везут с острым аппендицитом, самый ходовой диагноз. Хирурги молодцы, рубят фишку, еще ни одну беременную на стол не взяли. Осмотрят, расспросят прицельно и звонят в гинекологию: «Приходите, тут вам подарок!» То-то уж радости. Полные штаны. А одна партизанка, менеджер по продажам или по закупкам, начисто отрицала факт каких-либо отношений в течение последних полутора лет. Не то чтобы «да он не в меня» или «да ничего у нас не рвалось», а совсем. Не было половых контактов с мужиками! Никаких! Трясла головой и лепетала: «Нет-нет! Как же? Откуда? Вы что?» Марианна Петровна ей картинку с УЗИ показывает, смотри, мол, вот твой ребеночек, вот голова, вот тело, вот ручки с ножками, через месяц родишь — не налюбуешься, а она все за свое: «Вы ошибаетесь! Такого быть не может!». Наотрез отрицала, как партизан на допросе, и так убедительно, что человек несведущий поверил бы ей, а не ультразвуку. Дежурный хирург Вахтанг Тариэлович за спиной пациентки пальцем у виска покрутил и одну бровь приподнял — уж не вызвать ли психиатров, но Марианна Петровна едва заметно качнула головой — не надо, обойдемся. Такое не только у психически больных случается, но и у вполне здоровых. Тусовка-вечеринка. Перепила. Отрубилась. Утром проснулась — ничего не помнит. Ну а раз ничего не помнит, то ничего и не было, логично ведь. А врач «Скорой» ткнул пальцем в живот через одеяло, халат и ночнушку, почувствовал напряжение и диагностировал аппендицит с перитонитом. Тоже крутой скоропомощной деятель, не первый год работает.

Как-то раз, во время утренней конференции (конференц-зал находится в клинико-хирургическом корпусе на первом этаже) Марианна Петровна не выдержала и спросила у руководства: «Доколе это будет продолжаться?!» Руководство резонно пожало плечами (резонно, потому что хоть Склиф и называется научно-исследовательским институтом скорой помощи, но приказывать «Скорой» не вправе, там свое начальство) и высказалось в духе: «Не вы первые, не вы последние». Обидно. Как там пел Высоцкий: «Обидно мне, досадно мне, ну, ладно».[9] Нет, определенно надо пересматривать программы циклов по общему усовершенствованию врачей и фельдшеров «Скорой помощи» и уделять больше внимания своевременной диагностике беременности. Ну и дисциплину подтянуть, чтобы раздевали при осмотре как положено, пальпировали бы как следует и думали бы как люди с медицинским образованием. Мечты, мечты…

Последней каплей стал приезд уже знакомого доктора с пятнадцатилетним стажем. Еще одна беременная дама с трех вокзалов, закутанная в какие-то балахонистые одежды с чужого плеча. Вшивая, чесоточная и с гнойной раной на левой голени. Врачом «Скорой» был выставлен чудный до упоения диагноз острого аппендицита. Не упомянуто ни о беременности и начавшихся родах, ни о чесотке, ни о вшах, от обилия которых колтун на голове у пациентки шевелился, вызывая смутные ассоциации с Медузой Горгоной, ни о ране на ноге.

«Спокойно!», — скомандовала себе Марианна Петровна. Ну, опять двадцать пять, что с того? Обработаем, примем роды, переведем, вздохнем облегченно и будем ждать новых сюрпризов. Но врач со «Скорой» начал возмущаться длительностью приема привезенной пациентки.

— А вы что, коллега, хотите, чтобы мы вам так же не глядя расписывались в приеме? — поинтересовалась Марианна Петровна, вложив в слово «коллега» весь свой запас сарказма.

— Что значит «так же не глядя»?! — возмутился коллега. — Вы на что намекаете?!

— На то, как вы ставите диагнозы!

— Я их ставлю так, как меня учили!

— Где вас так учили?!

— Я, между прочим, первый мед закончил!

— Оно и видно, что «между прочим». Извозчик!

На «извозчика» коллега обиделся и пригрозил сообщить руководству Склифа о том, как необоснованно задерживаются в приемном отделении скоропомощные бригады. За что был послан куда подальше, после чего и отбыл.

Дело было утром, около девяти часов, но эмоции сегодня вскипели как-то особенно бурно. Настолько бурно, что не улеглись и к часу дня. «Пора что-то делать», — решила Марианна Петровна и попросила доктора Крашенинникову подстраховать ее в течение часа. Подобное практиковалось, но редко, в каких-то исключительных случаях. Бывают же непредвиденные обстоятельства. Сегодняшние обстоятельства Марианны Петровны непредвиденными не были, но ее, что называется, приперло. Надо было пойти и высказать наболевшее. Облегчить душу и привлечь внимание к проблеме, вдруг да поможет. В конце концов, если вдуматься, проблема-то небольшая, решаемая.

По дороге, занявшей около двух минут (что тут идти-то?), Марианна Петровна быстро проговорила в уме все, что собиралась сказать. Начать с того, что работой «Скорой помощи» можно только восхищаться и впечатление портят лишь отдельные «паршивые овцы», которых и один процент не наберется, но… и так далее. С одной лишь критикой приходить глупо и неуместно, непременно нужно предложить способы решения. Что ж, если надо, можно провести какие-то занятия для сотрудников «Скорой». Хоть в рамках регулярного цикла усовершенствования, который надо проходить раз в пять лет, хоть дополнительно. В родном отделении Марианна Петровна эту идею не обсуждала, но была уверена, что коллеги ее поддержат. В общих же интересах, да и кому этим заниматься, как не сотрудникам НИИ скорой помощи?

Охранник без вопросов пропустил Марианну Петровну по склифовскому удостоверению-пропуску, даже не поинтересовался, к кому она идет. Свой человек, явно пришла по делу.

Начальник отдела организации и контроля медицинской помощи немного удивился неожиданному визиту, но пригласил Марианну Петровну в кабинет и приготовился слушать. Марианна Петровна открыла рот, чтобы сказать, что в целом работой «Скорой помощи» можно только восхищаться, но вместо этого, совершенно неожиданно для себя самой, выдала:

— Вот вы тут сидите и представления не имеете о том, что происходит у нас в приемном отделении…

Ничего необычного. Говоря простым языком — нервный срыв, возникший в результате психологического перенапряжения. Только вот сорвалась Марианна Петровна совсем не вовремя.

Резкий тон, агрессивное начало, возбужденно сверкающие глаза… Может, это годится для какого-нибудь публичного выступления, но не для конструктивных бесед с руководителями любого уровня. Очень скоро Марианну Петровну попросили выйти. Марианна Петровна проигнорировала просьбу, потому что сказала еще не все. Просьбу повторили громче. Марианна Петровна тоже повысила голос, и речь ее от волнения стала совершенно сбивчивой. Хозяин кабинета вышел из-за стола, подошел к двери, распахнул ее и застыл рядом. Столь явное предложение убираться на все четыре стороны проигнорировать было уже невозможно. Но хотелось подвести итог, договориться о сотрудничестве, извиниться за обилие эмоций (а как же иначе), поэтому Марианна Петровна все же попыталась договорить до конца.

Договаривала уже охраннику, весьма деликатно, под ручку, выводившего ее из кабинета. Разговаривать с охранником было приятнее, он, по крайней мере, смотрел участливо, согласно кивал головой и бубнил: «да-да, конечно-конечно». И вообще оказался очень душевным человеком, завел в какую-то комнатенку на первом этаже (судя по наличию телевизора, микроволновки и электрического чайника то была комната отдыха), усадил, целомудренно приобняв за плечи, напоил холодной водой и даже предложил «успокоительного из стратегических запасов». А потом проводил до выхода и долго смотрел вслед…

По поводу выговора Марианна Петровна переживала мало. Больше радовалась тому, что беременных как-то вдруг сразу перестали привозить в приемный покой Склифа. Хоть и несуразно все вышло с «дипломатической миссией», а все-таки подействовало.

Ипотека.

Надежду Борисовну «Скорая» забрала в торговом центре возле Курского вокзала. Дело было в воскресенье, ближе к вечеру.

— Так все неожиданно случилось, — рассказывала Надежда Борисовна, — и неудачно, конечно. Проводила подругу в Орел, решила пройтись по магазинам и вдруг — боль. Как будто кинжалом в грудь ударили. Болит и жжет одновременно. Дышать стало тяжело, и рука левая отяжелела. Я перепугалась, думала — инсульт. Чуть сознание со страху не потеряла, но до скамейки доковыляла. А там на меня охранник обратил внимание. «Вам плохо?» — спрашивает, как будто я ответить могу, воздух ртом хватаю как рыба. Какая-то незнакомая женщина мне таблетку дала, под язык. Не помогла таблетка. Только когда «Скорая» уколы сделала, понемногу отпускать начало…

Нестабильная стенокардия. Классика. Хоть студентам показывай, но в отделении неотложной кардиологии Склифа студентов не было. На кафедре скорой медицинской помощи и интенсивной терапии, частично базировавшейся в шестом, кардиологическом, корпусе Склифа, обучались клинические ординаторы и повышали квалификацию врачи. Их больше интересовали не классика кардиологии, а различные отклонения от нее.

На второй день пребывания в кардиореанимации, утром, во время обхода заведующего, Константина Варфоломеевича, Надежда Борисовна заторопилась выписываться.

— Болей больше не было, выспалась я превосходно, пора бы и честь знать.

— Необследованной я вас не отпущу, — покачал седой головой Константин Варфоломеевич, — впервые в жизни возникшая стенокардия, да еще столь резко выраженная, это не насморк.

— Но доктор, которая утром снимала кардиограмму, сказала, что у меня все в порядке.

— Во-первых, это была не врач, а медсестра, а во-вторых, кардиограмма сама по себе ничего не решает. Надо смотреть в динамике, надо делать «эхо»,[10] кое-какие анализы, надо проследить за тем, как будут развиваться события. В общем, настраивайтесь на три недели.

— Три недели здесь?! — ужаснулась Надежда Борисовна. — В реанимации?

— Если не будет сюрпризов, то завтра мы переведем вас в отделение. Там продолжите лечение и обследование.

— Три недели! У меня работа!

— У всех работа.

— У меня ответственная работа!

На титульном листе истории болезни было написано, что Надежда Борисовна работает в Промстройбизнесбанке. Начальником отдела ипотечного кредитования. Ответственная работа, бесспорно.

— Безответственных работ не бывает, — улыбнулся Константин Варфоломеевич, — так же, как и неиссякаемого здоровья. Для вас прозвенел первый звонок, от того, как вы будете себя вести, зависит, когда прозвенит второй и насколько сильным он будет. Вы свободный человек в свободной стране, я не имею права держать вас здесь против вашего желания, но предупреждаю — поспешность может привести к непоправимым последствиям. Умрете по дороге домой — и все. А вам ведь всего пятьдесят два года!

Константин Варфоломеевич умел объяснять ясно и доходчиво. И по выражению его лица было видно, что он не шутит и не преувеличивает.

— А здесь я не умру?

— Здесь больше шансов и возможностей помешать этому.

— Будь по вашему, — вздохнула Надежда Борисовна. — Боже мой, что скажет Леонид Никитич… Это наш исполнительный директор. Он с ума сойдет!

— Незаменимых нет, — «утешил» заведующий кардиореанимацией. — Не переживайте. Не сойдет с ума ваш Леонид Никитич.

Леонид Никитич сам с ума вроде бы не сошел, во всяком случае, говорил по телефону разумно и адекватно, но вот кардиологов Склифа своими звонками «достал» основательно. «Ах, умоляю, позаботьтесь как следует о лучшей нашей сотруднице!» «Ах, всем ли обеспечена наша Надежда Борисовна?! Если что-то потребуется, вы только скажите!» «Ах, хватает ли у вас возможностей?!» «Скажите, а вы меня не дезинформируете? У нее действительно все хорошо?..» И так далее, и тому подобное.

— Вот оно, Ирина Николаевна, чуткое отношение к сотруднику на новый лад, — сказал заведующий отделением неотложной кардиологии Качаровский лечащему врачу Надежды Борисовны. — Классический пример. Звонят каждый день, но никто не приезжает.

— Она запретила к ней приезжать, Геннадий Иванович, чтобы не было ненужной суеты. Сказала, что сестра навещает и этого достаточно. Очень сознательная больная, никаких проблем с ней. Не то что с прочей крутизной…

При упоминании о сестре Геннадий Иванович поморщился, словно от зубной боли. «Очень сознательная больная» и впрямь выгодно отличалась от других — вежлива, послушна, прав не качает, как ни зайдешь, лежит с планшеткой в руках — переписывается с сотрудниками, ценные указания отправляет. Занятый человек, оттого и дурью маяться некогда. Дурь — она от безделья. Но вот сестра…

Сестра была малость того… странноватой. То есть — заполошной. Суетливой, всего боящейся, иногда не совсем адекватной. Геннадию Ивановичу совала в карман деньги (неплохие, кстати говоря, деньги — четыре пятитысячные купюры) прямо посреди отделения, возле сестринского поста, на глазах у сотрудников и ходячих больных. Геннадий Иванович сердился, просил прекратить, отпихивал руку, закрывал карманы широкими ладонями, а в конце концов сорвался на крик. На крик выбежала из палаты Надежда Борисовна и увела сестру. Заодно и совет получила ценный — не бегать сломя голову, а ходить неспешным шагом. Не в спортзале, чай, а в кардиологическом отделении. Затем Геннадий Иванович, еще не остыв, спустился на первый этаж и устроил выволочку придверному охраннику, чтобы не пускал в неположенное время посетителей, которые мешают работать. Посещения по будням с семнадцати до двадцати часов, встречи с лечащим врачом после часа. График знаем? Тогда просьба соблюдать.

Охранник торжественно поклялся «соблюдать», но уже через час сестра Надежды Борисовны, неведомыми путями просочившаяся в отделение, ждала Геннадия Ивановича у кабинета, чтобы принести ему свои извинения и заверить в том, что впредь никогда-никогда не повторит она ничего подобного. Тетка была липкой и вязкой как патока, Геннадий Иванович насилу от нее отделался и подивился тому, насколько разными бывают сестры. Вроде и похожи друг на друга, а в то же время совсем разные. Худоба и тонкость черт Надежды Борисовны воспринимаются как изящество, а то же самое у сестры выглядит какой-то иссушенной изнуренностью. Типа — жизнь замотала. В высоких скулах Надежды Борисовны проглядывает аристократическая надменность, а сестра простовата и ничем не примечательна. Впрочем, уже к сорока годам на лице человека отпечатывается характер, возможно все дело в несхожести характеров.

Во второй раз Надежда Борисовна явилась с деньгами к Геннадию Ивановичу сама. Деликатно постучалась, вошла, села, улыбнулась и выложила на стол белый конвертик. Интеллигентного человека видно сразу — он дарит подарки упакованными, а деньги передает в конвертах. Геннадий Иванович попросил забрать конверт и больше к вопросу благодарности не возвращаться. Надежда Борисовна не стала настаивать — сунула конверт в карман черного шелкового халата, по которому бежали цепочки белых паучков-иероглифов.

— Уж не знаю, как вас и благодарить, Геннадий Иванович, — вздохнула она, — может, вам ипотека требуется? Могу устроить на прекрасных условиях. Восемь процентов годовых на десять лет.

Геннадий Иванович только в прошлом году расплатился за квартиру, купленную для дочери, и больше до конца дней своих ни в какую кабалу влезать не собирался. Но, как человек бывший «в теме» и во всем любивший точность, переспросил:

— Сколько-сколько годовых? Восемнадцать?

Шурин Геннадия Ивановича, работавший каким-то начальником в службе безопасности Сбербанка (в тамошней иерархии Геннадий Иванович не разбирался), выплачивал ипотеку с процентной ставкой девять с половиной, был счастлив безмерно и говорил, что далеко не каждый сотрудник может рассчитывать на такое к себе отношение.

— Восемь, — с достоинством ответила Надежда Борисовна. — Восемь процентов годовых.

— Спасибо, мне уже не надо, — отказался Геннадий Иванович, немного пожалев о том, что судьба не свела его с Надеждой Борисовной девять лет назад.

— Жаль! — искренне опечалилась Надежда Борисовна и ушла.

На следующий день разговор об ипотеке завела в ординаторской Ирина Николаевна.

— Нет, бывают же люди! — воскликнула она, оторвавшись от написания дневников. — Других за ногу с того света вытянешь, так уйдут и «спасибо» не скажут, а Рушина из третьей палаты предложила мне ни много, ни мало, а льготный ипотечный кредит! Если, говорит, вам лично, Ирина Николаевна, или вашим близким, то могу устроить очень хорошие условия — восемь процентов годовых. А что — это действительно хорошие условия?

— Это суперские условия, Ира! — сказала доктор Карапетян. — Можно сказать — почти даром. Бери, не раздумывай!

— У меня хорошая квартира, трехкомнатная, в профессорском доме…

— В панельной башне, набитой ворчливым старичьем, — вклинился в разговор доктор Чермянский. — Лови момент, Николаевна, поменяешься с доплатой в нормальный современный дом!

— Мой Саркис так хочет жить в таунхаусе, — Карапетян мечтательно закатила глаза, — спит и каждую ночь во сне видит.

— В даунхаусе? — переспросил Чермянский.

До обеда доктор Чермянский был невыносим. Язвил, грубил, придирался, в общем — излучал негатив. После обеда преображался в милого, доброжелательного, насквозь позитивного человека. Просто удивительно, насколько какие-то несчастные сто грамм водки меняют человека.

— В даунхаусе мы сейчас живем, — вздохнула Карапетян. — Вам, мужикам, хоть кол на голове теши, вы же не послушаете и все равно сделаете по-своему. Тысячу раз говорила мужу — не снимай комнату в одной квартире с хозяевами. Пусть лучше будет три семьи квартирантов, чем одна хозяйка! Так разве он меня послушал? Он только один раз в жизни поинтересовался моим мнением, когда спросил, хочу ли я выйти за него замуж! Теперь живем, как на фронте. «Не шумите, дверями сильно не хлопайте, холодильник долго не держите открытым, ночью в туалет не ходите — спать мешаете». Как будто не платим ей пятнадцать тысяч в месяц и коммуналку сверху! Ир, ты спроси у этой своей тетки, не устроит ли она мне такую ипотеку?

— И не сдаст ли она комнату молодой армянской семье, сильно хлопающей дверями? — хохотнул Чермянский.

Карапетян сочувственно посмотрела на Чермянского и постучала себя указательным пальцем полбу.

— Спрошу, — пообещала Ирина Николаевна. — Сейчас допишу дневники и спрошу.

— Завтра спросишь, — сказала Карапетян. — Не пожар.

— Мне все равно идти в третью, Буркиной давление перемерять, заодно и спрошу.

На вопрос насчет того, нельзя ли, мол, получить ипотеку на столь замечательных условиях, Надежда Борисовна понимающе улыбнулась и ответила, что ничего невозможного в мире не существует, но вопрос требует келейного обсуждения.

Обсуждали в коридоре. Надежда Борисовна отвела доктора Карапетян в уголок и объяснила, что ипотечный кредит на озвученных условиях та получить может, но не бесплатно, а за двести тысяч рублей.

— Мой директор заочно знаком с Ириной Николаевной, — сказала Надежда Борисовна, — он звонит ей…

Карапетян была в курсе. Упоминая о звонках пресловутого Леонида Никитича, Ирина Николаевна употребляла два глагола — «замучил» и «затрахал».

— …и Геннадия Ивановича он знает…

Геннадий Иванович называл Леонида Никитича «этот зануда».

— …А вот вас, Каринэ Арменовна, я при всем своем желании бесплатно «провести» не смогу. Поймите правильно. Как я объясню, почему это вдруг, с какой стати…

— Я понимаю, — перебила Карапетян. — Можно я завтра отвечу — с мужем надо посоветоваться.

— Конечно, можно, — горько усмехнулась Надежда Борисовна. — Мне здесь, у вас, еще десять дней лежать. Кардиограмма хорошая, а боль и одышка временами накатывают… Ох, где мои семнадцать лет?

Муж Каринэ Арменовны согласился сразу.

— Нам нужно пять миллионов, так? Один процент от пяти миллионов это пятьдесят тысяч, так? Двести делим на пятьдесят получаем четыре, так? Четыре процента, так? А на обычных условиях нам с тобой меньше четырнадцати-пятнадцати процентов никто не даст, так? И то еще вопрос — дадут или откажут, так? Пятнадцать минус четыре будет одиннадцать, так? Мы этот «магарыч» вернем себе в первый год и еще в выигрыше останемся! Брату позвони, расскажи…

Желающих «обипотечиться» на льготных условиях нашлось много. По сарафанному радио новость облетела не только другие отделения, но и другие корпуса Склифа. Кроме доктора Карапетян, ее старшего брата и двоюродного брата жены старшего брата, к Надежде Борисовне обратилось еще около дюжины человек. Надежда Борисовна никому не отказывала — записывала контактные телефоны и обещала позвонить вскоре после того, как выпишется и приступит к работе.

— Без меня там все встало, — говорила она не то с сожалением, не то с гордостью, а скорее всего — и с гордостью, и с сожалением одновременно. — Приду, разгребу завалы и сразу же вам позвоню.

По глазам было видно, что позвонит, не забудет. Глаза у Надежды Борисовны были замечательные — умные, добрые и живые, как у ребенка.

— Да развлекается она! — каркал на трезвую голову Чермянский. — Водит вас всех за нос, а когда выпишется — поминай как звали! Скучно ей, вот и чудит! А вы уши развесили…

— Тебя послушать, Стас, так кругом одни уроды! — фыркала Карапетян.

— Нет, почему же, Кариночка? Вот вы все, дорогие коллеги, просто красавицы! Три грации, три розы! Вам бы еще улыбаться почаще да сладкого поменьше есть…

— Стасик, сейчас ты получишь! — угрожающе говорила третья «грация», высокая, плечистая и по-детски розоволицая доктор Ковтун. — Придержи язычок!

Чермянский умолкал. От разгневанной Ковтун можно было получить в прямом смысле этого слова, а подзатыльники у нее были увесистыми, один раз огребешь, в другой не захочешь. А может просто папкой по голове треснуть. Лилия Павловна Ковтун была жизнерадостной, прямой и простой в выражении своих чувств женщиной. Чермянскому однажды досталось за словосочетание «гипертрофированная Дюймовочка», и с тех пор он старался Лилию Павловну не сердить. Если и делал ее мишенью для своих острот, то только так, как сейчас, за компанию с остальными дамами.

— Каждый получает от людей то, чего от них ждет, — назидательно сказала Карапетян.

— Как аукнется, так и откликнется, — поддержала Ирина Николаевна. — А ты, Станислав, просто зайди в третью палату и посмотри на Рушину. Тебе сразу же станет стыдно за то, что ты ее охаял. И вообще, как можно плохо отзываться о незнакомых людях?

— И пойду!

Подмигнув Ирине Николаевне, Чермянский вышел из ординаторской. Спустя несколько минут он вернулся и доложил, усаживаясь за свой стол:

— Действительно, очень милая особа. Совсем не похожа на сотрудницу банка.

Порозовевшие щеки и появившаяся на лице улыбка свидетельствовали о том, что попутно Чермянский успел приложиться к своей фляжке в виде мобильного телефона, которую постоянно таскал в кармане.

— Почему? — удивилась Ирина Николаевна.

— Улыбается искренне, не так, как в офисах.

— Вот видишь, — укорила Ирина Николаевна. — Тебе хоть стыдно, Станислав?

— Очень, — признался Чермянский, уже превратившийся из мистера Хайда в доктора Джекила. — Но я не со зла же, а так, для красного словца.

В день выписки Надежды Борисовны ее сестра явилась в отделение, навьюченная, словно верблюд из каравана. Два торта — «Киевский» и «Прага», конфеты, фрукты (и не какие-нибудь кислые до оскомины яблоки сорта «дачные-неудачные», а персики, киви, апельсины, инжир, виноград), четыре бутылки дорогого красного вина, две бутылки французского коньяка…

— Это вам чайку попить! — заверещала она, входя боком в ординаторскую. — От всей души! Вы сестру мою спасли, так что не возражайте. Чем богаты, тем и рады. Скромный знак уважения…

Возражать никто и не думал, чего возражать-то? Дураков нет. Потом, это же ведь не деньги, а скромный знак уважения. Вообще-то, «скромный знак уважения» тянул как минимум тысяч на десять, если не на все двенадцать, но это же хорошо, значит — искреннее уважение, неподдельное.

Надежда Борисовна очень просила закрыть ее больничный лист прямо в стационаре, днем выписки, поскольку назавтра уже собиралась выходить на работу, но в этом ей заведующий отделением навстречу не пошел. Ткнул пальцем в потолок и сказал:

— Нам не разрешают. Выпишем вас на амбулаторное лечение, в поликлинике при желании свой больничный и закроете.

Было дело — обжегся Геннадий Иванович по доброте своей. Выписал пациента с закрытым больничным листом. Заявление соответствующее, собственноручно написанное пациентом, в историю болезни вклеил. «Я, такой-то такой-то, прошу закрыть мой больничный лист днем выписки из стационара. Диагноз мне разъяснен, необходимость амбулаторного лечения разъяснена, о последствиях предупрежден». Большим начальником работал пациент — прорабом на крупной стройке. Двести человек в подчинении, говорил.

Выписался, вышел на работу да там, прямо на стройке, и умер. Еще до обеденного перерыва. Вскрытие показало трансмуральный инфаркт миокарда. Нижняя стенка левого желудочка.

Жена написала жалобу. Заявление, написанное пациентом, Геннадию Ивановичу не помогло. Точно так же, как мертвому не помогают припарки. «Значит — плохо разъясняли!» — сказали вершители судеб и влепили Геннадию Ивановичу строгий выговор с устным предупреждением о не совсем полном соответствии занимаемой должности. Короче говоря, еще один «косяк» — и про заведование можно забыть. Навсегда.

С пациентами так, как в сказке, на перепутье. Что ни выбирай, какой дорогой ни иди — все равно плохо закончится. Навстречу пойдешь — по ушам получишь, навстречу не пойдешь — тоже по ушам получишь. Хоть в ветеринары подавайся, к бессловесным пациентам. Шутки шутками, а один из хирургов института, имея два образования — медицинское и ветеринарное, днем работал в Склифе, а вечером в частной ветеринарной клинике. Утверждал, что подобная смена деятельности — лучший отдых.

«Каркуша» Чермянский был посрамлен. На пятый день после выписки (это был понедельник) Надежда Борисовна позвонила доктору Карапетян и продиктовала список документов, необходимый для оформления ипотеки. Копия паспорта, копия страхового свидетельства государственного пенсионного страхования, копия свидетельства о постановке на учет в налоговой, копия диплома, копия свидетельства о браке, копия свидетельства о рождении детей, заверенная на работе, копия трудовой книжки, справка о доходах, справка о регистрации по месту постоянного жительства…

— Образец заявления на предоставление кредита есть на нашем сайте, Каринэ Арменовна. Как все будет готово, звоните, я скажу, когда можно будет подъехать.

— А куда? — машинально поинтересовалась Карапетян.

— Как «куда»? — изумилась Надежда Борисовна. — На Ордынку, в головной офис Промстройбизнесбанка. Привозите все, что нужно, вы меня поняли?

— Поняла.

Сомнений насчет честности Надежды Борисовны ни у Каринэ Ашотовны, ни у ее родственников не возникло. Муж поехал с ней не для того, чтобы быть свидетелем при передаче денег, а в качестве инкассатора. Сумма-то с учетом трех ипотек (одной своей и двух родственных) набралась весьма внушительная — шестьсот тысяч рублей.

Оформление пропуска на каком-то этапе забуксовало, поэтому за полчаса до встречи Надежда Борисовна перезвонила Каринэ Арменовне на мобильный, извинилась и попросила припарковаться на стоянке возле банка, сказав, что выйдет к ним сама.

Она вышла не из главного входа, а сбоку, из арки, должно быть, прошла через служебный. Искусный макияж молодил Надежду Борисовну лет на десять, а накинутый на плечи и придерживаемый рукой плащ придавал ее строгому офисному облику некоторую игривую легкомысленность.

Деньги Надежда Борисовна пересчитывать не стала, сказала, что верит и очень торопится.

— Весь банк стоит на ушах, — доверительно поведала она. — Ждем приезда Самого! Из-за этой кутерьмы оформление может затянуться, но ненадолго, самое большее — на два-три дня. Я вам позвоню…

Улыбнулась, вышла из принадлежавшего чете Карапетян «Мерседес-бенца» тысяча девятьсот девяносто девятого года выпуска, и больше они Надежду Борисовну не видели. И своих денег тоже не видели. И денег родственников не видели. Ну и ипотеки, разумеется, тоже не увидели.

Всего (всего по Склифу, разумеется), с учетом сотрудников и родственников сотрудников, коварная Надежда Борисовна обманула семнадцать человек, собрав с них три миллиона четыреста тысяч рублей. Без расписок, исключительно на доверии. Уголовное дело, естественно, было возбуждено, но розыски шли без особого энтузиазма. Паспорт и полис обязательного медицинского страхования на имя Рушиной Надежды Борисовны оказались крадеными. Как сказал Каринэ Арменовне один из оперативников, подобных аферистов удается найти лишь в том случае, если они продолжают работать в одном регионе по одной и той же схеме. Но обычно схемы меняются, может, Надежда Борисовна сейчас педагогический коллектив какой-нибудь частной гимназии на предмет «льготной» ипотеки «окучивает» или же в другом стационаре за полцены норковые шубы распродает. От такой всего можно ожидать.

Чермянский долго ходил гоголем. Первую половину дня он гордился своей проницательностью, а во вторую вместе со всем коллективом сочувствовал доктору Карапетян. И вспоминал французский коньяк, «пригубленный» в день выписки Надежды Борисовны. Коньяк мнимая сестра мнимой начальницы отдела ипотечного кредитования Промстройбизнесбанка принесла настоящий. И вино было не поддельное, и фрукты вкусными, а не картонными. Хоть чем-то порадовали, аферисты проклятые.

— Взрослые люди, а ведут себя как дети! — удивлялась Инесса Карповна. — Довериться аферистке! Собственными руками отдать ей такие деньги, даже не поинтересовавшись, есть ли в банке такая сотрудница! Потрясающая доверчивость! Сэкономили на процентах!

— На жадину не нужен нож! — пропела Раиса Андреевна.[11].

Раису Андреевну Женя не любила. Противная тетка — вредная, завистливая и радующаяся чужим несчастьям. Татьяна Владимировна — та добрая, хоть и немного резковата от «переутомления бытом». Муж Татьяны Владимировны был гениальным программистом и, подобно многим гениям, отличался скверным характером, ввиду чего ни на одном месте долго не задерживался, перебивался ненадежными случайными заработками, а недовольство своей невостребованностью вымещал на жене и детях. Больше, конечно, доставалось жене, но Татьяна Владимировна терпела. Она верила в своего мужа и знала, что настанет день благословенный и поселятся они в собственном двухэтажном доме в Силиконовой долине и будет у нее домработница, у детей — няня, а у мужа — замечательная и сверхвысокооплачиваемая работа.

«Одни первому встречному рассказывают о том, что можно поведать только другу, и всякому, лишь бы он слушал, выкладывают все, что у них накипело. Другим боязно, чтобы и самые близкие что-нибудь о них знали; эти, если бы могли, сами себе не доверяли бы, потому они и держат все про себя. Делать не следует ни так, ни этак: ведь порок — и верить всем, и никому не верить, только, я сказал бы, первый порок благороднее, второй — безопаснее», — писал древнеримский мудрец Сенека.[12].

Отягощенный родственный анамнез.

Официально термина «отягощенный родственный анамнез» не существует. В медицине принято говорить не о родственном, а о семейном анамнезе. Семейный анамнез — это совокупность сведений о заболеваниях ближайших родственников пациента. При наличии наследственных заболеваний семейный анамнез считается отягощенным. Термин «отягощенный родственный анамнез» имеет профессионально-жаргонное значение и обозначает наличие у пациента склочно-скандальных, высокопоставленных или каких-то еще «проблемных» родственников и друзей.

Хорошо, когда расклад становится понятен сразу. Поступает больной, и вскоре в ординаторской раздается звонок: «Здравствуйте, это я, ваш ночной кошмар на ближайший месяц, Очень Большой Начальник (как вариант — секретарь или ассистент Очень Большого Начальника). Доложите-ка мне, как чувствует себя мой ненаглядный родственник, которого к вам только что привезли… Не нуждается ли в чем мой ненаглядный родственник? И т. п.».

Крылов однажды ответил: «Да, нуждается». И назвал препарат, который мог существенно повлиять на восстановление в послеоперационный период и которого в отделении не было. Молодой был, глупый, только недавно клиническую ординатуру окончил. Собеседник выслушал, записал название препарата, буркнул «хорошо» и отключился. На следующий день главный врач попросил заведующего отделением задержаться после пятиминутки. Вернувшись в отделение, заведующий чуть было не четвертовал Крылова за неуместную инициативу. Оказывается, Очень Большой Начальник и не подумал покупать лекарство для больного родственника. Вместо этого он позвонил кому-то из руководства департамента здравоохранения, нажаловался на то, что в Склифе врачи заставляют родственников больных покупать за свой счет необходимые для лечения препараты. Ничего себе — «заставляют». Зачем тогда вообще было спрашивать?

— Запомни на всю жизнь! — орал разъяренный заведующий. — На носу себе заруби, в органайзер запиши, на камне выруби, но никогда, понимаешь — ни-ког-да не проси родственников покупать какие-то лекарства! Пусть сами интересуются, «а не надо ли чего?», пусть предлагают, пусть из кожи вон лезут, но ответ у тебя должен быть один: «Все необходимое для лечения у нас есть!» У нас же реально есть все необходимое, ну какого хрена ты просил этот несчастный «вериферин»?[13].

— Ну вы же сами говорили… — попытался напомнить Крылов.

— Я тебе говорил для общего развития! — перебил заведующий. — А не для того, чтобы ты напрягал родственников! Научись соображать! Пора бы уже!..

— Но зачем же тогда спрашивать?! — удивился Крылов, когда заведующий выдохся и замолчал.

— Чтобы получить повод для придирок и обвинений, — ответил заведующий.

На самом деле заведующий употребил совсем другое, очень емкое слово, включавшее в себя и придирку, и обвинение, и провокацию, но в тексте все же уместнее использовать цензурные слова.

Крылов понял. А чуть погодя понял и то, что врачей вообще расспрашивают для того, чтобы иметь повод для придирок. Фильтруют каждое слово, интерпретируют, искажают, приспосабливают к собственному видению мира.

Ты можешь посоветовать забрать больного домой пораньше, потому что он привык спать один и в четырехместной палате ему тягостно, а все, что нужно было сделать в стационаре, уже сделано, — и в ответ получить жалобу. В лучшем случае на то, что «доктор старается выпихнуть из отделения как можно раньше» в худшем — на то, что «доктор вымогает».

Рекомендуешь операцию? Значит, тащишь на стол всех без разбору, не оценивая показаний, в надежде заработать денег и выполнить план. План, ага!

Отговариваешь от операции? Еще хуже. Никто же не поверит, что ты не хочешь оперировать потому, что к операции нет показаний. Все решат, что ты оперируешь только за деньги, а пока тебе их не дадут, находишь отговорки.

Советуешь изменить режим жизни? Значит, не хочешь лечить, отделываясь советами и рекомендациями общего плана.

Продолжать можно до бесконечности. Ко второму году самостоятельной работы Крылов разговаривал с пациентами и их родственниками как партизан на допросе в гестапо, то есть — крайне сдержанно и с непременным обдумыванием каждого слова. И то и дело повторял: «Не уверен, время покажет».

Тут дело в разнице восприятия. Врач исходит из худшего, а пациент настроен на лучшее. Поэтому, если врач обрисовывает в разговоре некий диапазон, с предупреждением, что может быть и так, и эдак, то пациент запоминает самое благоприятное. А потом начинаются стоны и упреки: «Ну вы же не предупредили!» Очередное недовольство, порождающее жалобы.

Ну а уж если родственник пациента начинает, что называется, лезть в душу доктору (сам пациент во время обхода сделать этого попросту не успевает), то это только для того, чтобы туда нагадить. Как говорится — и к гадалке не ходи. Профессор Парфенов правильно говорил: «Врач и пациент находятся по разные стороны баррикад». Золотые слова. А еще он говорил: «Если смерть человека чему-то научила тех, кто жив, то человек умер не напрасно». Тоже очень верная мысль.

Последний конфликт в отделении был из ряда вон выходящим. Пришел к Крылову сын только что поступившего пациента и представился:

— Я, Игорь Робертович, ваш коллега, академик.

Так на памяти Крылова никто еще не представлялся. «Ваш коллега, академик». Да и молод был академик, лет тридцать пять на вид. Крылов и уточнил, интереса ради, к какой именно академии имеет честь принадлежать его собеседник — к Российской академии наук или к отраслевой Российской академии медицинских наук. Совершенно невинный вопрос вызвал бурю эмоций:

— Что вы иронизируете?! Кто вам дал право иронизировать?! Что вы себе позволяете?!

Крылов не сразу и понял, в чем дело. Оказывается «коллега» и «академик» был народным целителем и состоял в какой-то академии с заумным названием, которую сам небось и основал. Обиделся, видишь ли, «академик» на то, что Крылов, уточняя его членство, упомянул только две академии, издевку в этом уловил. Виноват ли Крылов в конфликте? Конечно — виноват, нехрена было уточнять. Поговорил бы и расстался с миром. «Академик» же не набивался в консультанты и работать к себе не звал. Чего ради понадобилось проявлять ненужное любопытство? Разбудил, называется, лихо — получил скандал в коридоре.

Относительно лиха. В лихие девяностые, конечно, конфликты с народом доставляли больше проблем, что да, то да. С выговорами проще — первый воспринимается как несчастье, второй — как досадное недоразумение, третий — как что-то странное, а после четвертого-пятого их вообще перестаешь замечать. Вырабатывается иммунитет. К пуле в голове привыкнуть сложнее, к ней иммунитет просто не успевает выработаться. А была ведь такая мода: чуть что — сразу стволом в доктора тыкать. Чтобы старался, значит, сучья морда, не саботировал и в преступную халатность не впадал. Ну и угрозы были соответствующие духу времени, чаще не жалобу написать обещали (в то, что жалобы помогают, тогда как-то не верили), а «урыть», «пришить», «замочить», «в асфальт» закатать и тому подобное. Куда всех этих криминально-травмированных и пострадавших в разборках первым делом свозили? В Склиф! Стоишь в операционной, а по ту сторону, за дверями, тебя кодла в малиновых пиджаках ждет, чтобы вознаградить по итогам. Если результат положительный, то есть «братан» будет жить, то сунут в карман несколько мятых (или не мятых) зеленых бумажек. Если результат отрицательный — лучше смыться через другой ход. Во избежание…

Однажды в приемном отделении целое взятие Кенигсберга было. Историческая реконструкция, как сейчас принято говорить. Привезла одна банда двух недобитых (то есть привезла, конечно, «Скорая помощь», а десяток добрых молодцев на черных джипах сопровождал и обеспечивал охрану), а следом, буквально по пятам, в приемное нагрянули конкуренты. Добивать. Ну и сошлись на поле брани, прямо в вестибюле. Мирные граждане, которые в это время находились там по своим скорбным делам (веселиться ходят в цирк, в Склифе обычно не до веселья), попадали на пол, да так и замерли, обделавшись, в большинстве своем, со страху. А те повытаскивали из карманов арсенал и давай палить друг в дружку. Восемь трупов, пятеро раненых к тем двоим, которых привезли первыми. Хирурги в ту смену с ног сбивались, хорошо еще, что несколько ординаторов оказалось под рукой. Вот уж руку набили ребята! Обычно ординаторы начинают с «крючков», то есть ассистируют на операции, растягивая рану, осушая ее, перевязывая легко доступные сосуды. Потом их допускают делать то, что попроще, а сложное достается им напоследок. А тогда не до разбора было — бери на стол да оперируй. И пошевеливайся — «Скорая» все везет, да везет.

Седьмой корпус, токсикологию, однажды чуть не сожгли. Хотели поджечь, уже канистры с бензином тащили из машин, но резко передумали, когда разом несколько нарядов милиции приехало. Причина? Не спасли злодеи-токсикологи очередного «передозировавшегося». Что теперь, по каждому такому случаю токсикологию поджигать? Сейчас вроде бы смешно вспоминать, а тогда не до смеха было.

Доктор Нырчиков из торакоабдоминальной хирургии стал врачом в какой-то крупной группировке. Мгновенно поднялся, сменил азээлковский «Москвич» (кто сейчас помнит тот АЗЛК и «Москвичи», которые на нем выпускались?) на «почти новую» «бэху», приоделся, приосанился, приобрел значимость. «Как оно?» — однажды поинтересовался Крылов. «Нормально, — ответил Нырчиков, — можно сказать, что работаю семейным врачом». Продолжалось это года полтора, а в девяносто пятом Нырчиков исчез. Уехал из дома в субботу утром, пообещав жене вернуться к обеду, и больше его не видели. Можно, конечно, предположить всякое, вплоть до тайной эмиграции по чужому паспорту в Аргентину (а что, Нырчиков бы смог), но все в Склифе, в том числе и Крылов, пребывали в уверенности, что от Нырчикова попросту избавились, как от не совсем своего и в то же время много знающего. «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».[14].

В травматологии свои заморочки и свои «отягощенные родственные анамнезы». Многие пациенты с травмами подлежат амбулаторному долечиванию. Это логично — если все, что надо, сделано и остается только ждать, пока срастутся кости, то почему бы не делать этого в домашних условиях, а койку в отделении освободить для того, кому она нужнее, кому предстоит операция? Увы, многие люди (в том числе и обеспеченные, с возможностями), совершенно не торопятся забирать из отделения своих близких, потому что не хотят себе лишних забот. «Все срастется, начнет ходить самостоятельно, тогда и заберем, — говорят они. — А пока пусть у вас полежит». А некоторых пациентов, которые уже никогда не встанут, родственники часто норовят оставить в отделении навсегда. «А что мы можем с ними дома делать? Нам ухаживать некогда, мы работаем». Людям все едино, что Склиф, что дом-интернат для престарелых и инвалидов.

Стоит хоть немного надавить — и разлетаются по инстанциям жалобы, а по Всемирной паутине гневные рассказы. Врачи-садисты (кому нравится, может вместо «врачи-садисты» поставить «врачи-убийцы») выбрасывают из больницы тяжелобольного человека, потому что у его родственников нет денег на взятки-«подмазки». Ах, сволочи, забыли, как клялись Гиппократу… Ату их, ату! Интернет, конечно, великое благо и удобство, но есть от него и вред. Всякая пурга распространяется в нем молниеносно, порождая бури откликов (ну любят люди критиковать, это у них природное свойство такое) и привлекая начальственное внимание. Разве мало случаев, когда на пике информационной волны (или лучше сказать — «информационной войны»?) оказавшихся крайними просто приносили в жертву. Некоторые врачи, затравленные обществом, даже жизнь самоубийством кончали. Недаром же говорят психиатры: «Стресс быстрее до веревки доведет, чем до бутылки».

Сейчас уже и студентов начали обучать стратегиям поведения в конфликтных ситуациях, Крылов этого еще не застал. Да разве ж этому можно по учебникам научиться? Этому только жизнь учит, по мере накопления опыта. Крылову поначалу казалось, что разумным словом можно достучаться до любого. Какое там! Бейсбольной битой до любого можно достучаться, а словом только до понятливых. Но бейсбольная бита врачу как-то не к лицу. Не сочетается она с традиционным образом врача, да и принципам гуманизма противоречит. А иногда придешь в ординаторскую после очередного бурного общения, вздохнешь и подумаешь: «Врезать бы им чем-нибудь увесистым — тогда бы поняли». Однако такие мысли лучше не озвучивать и вообще гнать от себя подальше. Не к лицу они врачу, который по определению является гуманистом.

Крылов вздохнул, посмотрел в окно, посмотрел на часы, подумал, что неплохо бы сегодня слегка размяться в бассейне, пододвинул к себе чистый лист бумаги, взял ручку и начал писать, стараясь, чтобы слова выходили как можно более разборчивыми. Главный врач не любил нечитаемых почерков, а Крылов и в школе писал коряво, а два десятилетия врачебной работы, с ее вечной торопливой писаниной, убили его почерк окончательно.

«Заместителю директора.

НИИ СП имени Склифософского по лечебной работе,

главному врачу профессору Гайтанскому Ю. Я.

от.

врача отделения неотложной сосудистой хирургии.

Крылова Игоря Робертовича.

Объяснительная.

27 октября 2011 года в ординаторской отделения состоялся мой разговор с сыном Тошинцева Максима Степановича, находившегося в то время на лечении в отделении неотложной сосудистой хирургии (история болезни № 11–965), Тошинцевым Петром Максимовичем. В ходе разговора Тошинцев П. М. высказал претензии по лечению, проводящемуся его отцу, и условиям его пребывания. Он требовал прооперировать отца и перевести его в одноместную палату. Я в спокойной, доступной для понимания форме объяснил, что Тошинцеву М. С. оперативное лечение по состоянию здоровья не показано, а также объяснил невозможность перевода в одноместную палату. Тошинцев П. М. не внял моим объяснениям и стал проявлять агрессию в мой адрес — обругал меня нецензурно и, взяв за воротник халата обеими руками, попытался прижать к стене. Эти действия я расценил как угрожающие моему здоровью, поэтому принял меры оборонительного характера, а именно схватил Тошинцева П. М. за руки и, приложив усилие, заставил его отпустить меня. После этого я указал Тошинцеву П. М. на недопустимость подобного поведения и предложил продолжить общение сразу же после того, как Тошинцев П. М. успокоится, но он повторно обругал меня нецензурными словами и ушел. Считаю, что в сложившейся обстановке я действовал в соответствии со сложившейся обстановкой. Очевидцев нашего разговора не было.

Насчет того, где и при каких обстоятельствах Тошинцев П. М. получил левосторонний перелом мыщелкового отростка нижней челюсти, о котором сказано в копии выписки из челюстно-лицевого госпиталя для ветеранов войн № 2, я ничего сказать не могу, поскольку подобной информацией не располагаю».

— Прекрасный образец канцелярского творчества! — восхитилась начальница отдела кадров, прочитав объяснительную доктора Крылова. — Особенно вот это: «Считаю, что в сложившейся обстановке я действовал в соответствии со сложившейся обстановкой»! Это же перл! Жемчужина! Вы, Игорь Робертович, в молодости в милиции не работали? Это типично их выражение.

— В молодости я санитаром работал, — улыбнулся Крылов. — В приемном отделении седьмой больницы. Срезался на вступительных экзаменах в первый мед и решил убедиться, что оно мне вообще надо. Там заодно и научился объяснительные писать. Бывало, мы всей сменой по три-четыре объяснительные писали во время дежурства. А Тошинцев этот вообще какой-то шизоид. Он еще и плюнул в меня, только я об этом писать не стал. Тем более что он промахнулся.

— А челюсть — это точно не вы, Игорь Робертович?

Доктору Крылову Инесса Карповна симпатизировала. Ей вообще нравились такие мужчины — спокойные, немногословные, с волевыми чертами лица.

— Да видели бы вы, Инесса Карповна, его будку! — Крылов раздвинул ладони, показывая примерные размеры. — Во! И челюсть толщиной с мою руку! Я бы об его челюсть свою руку сломал! Но он, знаете ли, из тех, кто ни дня без приключений прожить не может. Вышел, наверное, из Склифа раздраженным и решил на ком-то злость сорвать, вот ему челюсть и сломали. И неужели вы можете допустить, что, получив перелом челюсти у нас, в Склифе, он отправился бы за помощью во второй челюстно-лицевой госпиталь? Да он весь Склиф бы на ноги поставил, требуя оказать ему помощь!

— Зачем же тогда он обвинил вас?

— А я знаю? — Крылов пожал плечами. — Больной человек, смешалось все в голове, вот и придумал себе. А может, просто подонок. Решил досадить таким образом, извлечь хоть какую-то пользу из своего перелома. Знаете, как говорят: «Нашему вору все впору».

Спихотерапия.

Спихотерапия — один из важных разделов медицины, только вот учебников по ней не пишут и кафедр одноименных не открывают. Потому что считается, во всяком случае официально, что никакой спихотерапии на самом деле не существует. Выдумки это, досужие бредни, измышления сплетников.

Однако отсутствие официального признания еще не означает отсутствия как такового. В Советском Союзе не было секса, так во всяком случае думали многие, а рождаемость держалась на неплохом, пусть и не самом высоком в мире, уровне. Проституция в Советском Союзе тоже, кстати говоря, отсутствовала как явление, если верить официальным источникам, но на самом деле девиц легкого поведения можно было найти едва ли не в любом баре. Так что поосторожнее отрицайте спихотерапию, господа отрицатели, как бы впросак не попасть.

Слово «спихотерапия», как нетрудно заметить, состоит из слов «спихо», что означает «спихнуть», и «терапия», что означает «лечение». «Спихотерапия» — это лечение путем отправления к другому врачу, перевода в другие палаты, другие отделения или другие стационары. Если вас не устраивает слово «лечение» применительно к данному контексту, то учтите, что все, исходящее от врача в адрес пациента, глобально и огульно можно отнести к понятию «терапия». Во всяком случае, «спихотерапия» — это устоявшееся название, не просто вошедшее в обиход, но и занявшее там свое место, свою нишу, укоренившееся, можно сказать.

Классическим примером «спихотерапии» является старая притча (слово «анекдот» здесь совершенно неуместно, не так ли?) о том, как некий человек с торчащей из живота вилкой явился на прием к хирургу в районную поликлинику, но хирург не захотел его принимать, потому что на часах было девятнадцать часов ноль одна минута, а хирург работал до девятнадцати ноль-ноль. «А как же я, доктор?!» — возопил бедолага, протягивая ко врачу трясущиеся руки. Хирург заученным движением выдернул вилку из живота пациента (или своего несостоявшегося пациента, это уж как вам больше нравится) и воткнул ее ему же в глаз со словами: «Идите к окулисту, он работает до двадцати часов».

«Абсурд!» — фыркнут не проникшие в суть.

«Садизм!» — возмутятся иные верхогляды.

«Вот она — наша медицина!» — закудахчут злопыхатели и очернители.

А давайте вникнем, подумаем, проанализируем.

Может ли врач поликлиники продолжать прием после того, как его время истекло? Не может, потому что подобное поведение противоречит здравому смыслу и, кроме того, грозит отразиться на других врачах, от которых администрация и пациенты будут ждать того же. А кто, кто из нас склонен перерабатывать? Положите руку на сердце и ответьте на этот вопрос. То-то же.

Может ли врач поликлиники направить больного к кому-то из своих коллег, не имея на то должных оснований. Взять и просто так, с бухты-барахты направить, никак и ничем не обосновывая? Не может!!! Это неэтично, нехорошо, это не проходит, это единодушно осуждается всем медицинским миром. Ты — хирург? Вот и принимай пациента с вилкой в животе! И не хнычь! В ординатуру по хирургии по своей собственной воле поступал, не на аркане волокли, чай.

Создается ситуация, в шахматах и околошахматном мире именуемая патовой. И так нельзя поступать, и так. Куда ни кинь — всюду клин. Куда ни наступи — с обеих сторон грабли лежат, ждут своего часа.

И что же — сдаться? Отступить? Нарушить? Нет, врачи обычно никогда не сдаются. Им положено бороться за больного до последнего вздоха, до последнего удара его сердца и еще как минимум тридцать минут после того (циники говорят: «До последней копейки в его кармане» — но чего можно ожидать от циников?). Поэтому хирург находит простое и изящное решение сложной ситуации. Он выдергивает вилку из живота пациента и втыкает ее в глаз, зная, что коллеге-окулисту до конца приема осталось около часа. Блестящие создаются основания для направления пациента к окулисту! Недаром этот случай лег в фундамент спихотерапии.

У этой задачи существует и нерешенный вариант, над которым бьются (пока что, увы, безуспешно) лучшие умы, самые маститые спихотерапевты нашего времени. Допустим, что единственным врачом, еще ведущим прием в поликлинике, остался не окулист, а гинеколог. Что тогда? Тем, кто далек от медицины, но хочет попробовать решить эту задачу (а почему бы и нет, ведь общеизвестно, что самые гениальные решения нередко приходили в головы профанам и любителям), следует учесть, что операция по изменению пола в амбулаторных условиях (а речь в нашей притче-задаче, напоминаю, идет о поликлинике) невозможна. Эта довольно сложная операция проводится в несколько этапов, под наркозом, и не в одиночку, а целой группой медиков — два (как минимум) хирурга, операционная медсестра, анестезиолог со своей медсестрой… Поэтому вариант, первым приходящий в голову, просьба не предлагать.

Но теории, кажется, довольно, пора бы и к практике перейти.

Москва. 2011 год. Последняя декада декабря. НИИ скорой помощи имени Склифософского. Клинико-хирургический, он же «большой», корпус. Девятый этаж. Отделение неотложной хирургической гастроэнтерологии.

У старухи Тютюнниковой «Скорая помощь» диагностировала кишечную непроходимость. Кишечная непроходимость — дело серьезное, подлежащее немедленному оперативному лечению. Причины ее бывают разными, от спаек до опухолей. Тютюнниковой повезло, у нее непроходимости не оказалось. Банальный копростаз, то есть застой каловых масс в нижних отделах толстого кишечника. Возраст и сидячая жизнь располагают к запорам.

Тютюнникова была классической старухой — маленькой, худой, согбенной, в платочке. Платков у нее было два. Белым хлопчатобумажным она повязывала голову, а оренбургским пуховым обматывала поясницу. И постоянно ворчала-бурчала-охала-стонала-причитала. Любимой ее присказкой было «ох-то-тонюшки», стон с элементами причитания или, скорее, причитание с элементами стона.

Лечащий врач Сметанин ликвидировал копростаз за час. Не в операционной, а в клизменной. Теплая вода с мылом и руки врача способны творить чудеса. Залил воды, помял живот рукой, отскочил в сторону… Залил воды, помял живот рукой, не успел отскочить… Залил-помял в последний раз, отправил кряхтящую от наслаждения пациентку в палату, помылся, надел чистое и пошел докладывать заведующему отделением.

— Обследуйте и, если все будет «в пределах», выписывайте, — распорядился заведующий отделением.

К Новому году в отделении неотложной хирургической гастроэнтерологии готовились основательно — освобождали как можно больше коек. Новый год — настоящий праздник живота. А где праздник, там и проблемы.

Стоило Сметанину заикнуться о выписке, как Тютюнникова выдала:

— Забирать меня, милый доктор, некому. Дочь в отпуску, вернется только восьмого января. А без нее куда я? Ох-то-тонюшки!

— Вы вполне можете сами себя обслуживать, — сказал Сметанин. — Отправим домой на перевозке…

— А как я поеду, если ключей у меня, милый доктор, нет? — Тютюнникова хитро прищурилась и склонила голову набок. — Пока дочь не вернется, я в квартиру не попаду. А она обрадовалась, что я под присмотром, и укатила со своим кавалером по горячей путевке…

— По горящей, — машинально поправил Сметанин.

— Вам виднее, — согласилась Тютюнникова.

«Нет ключей — и выписки нет, а на нет и суда нет», — подумал Сметанин, выходя из палаты, но заведующий отделением придерживался другого мнения.

— Владимир Викторович! — строго начал он, слегка приподнимая очки рукой, словно для того, чтобы лучше рассмотреть Сметанина. — Вы понимаете, что ей совершенно нечего делать в нашем отделении? У нас не отделение лечения хронических запоров, а…

— Отделение неотложной хирургической гастроэнтерологии, — закончил Сметанин.

— Я вижу, что вы меня поняли, — сказал заведующий. — Действуйте.

«Ох-то-тонюшки!», — подумал Сметанин.

Бывалые врачи говорят: «Легче вылечить, чем перевести». Особо циничные из бывалых врачей утверждают, что легче похоронить, чем перевести. И те, и другие не сильно грешат против истины.

Промедитировав с десять минут над историей болезни Тютюнниковой, Сметанин снял трубку и позвонил кардиологам. Сначала повезло — ответила доктор Ганапольская, молодая и невредная. Увы, выслушав просьбу «проконсультировать насчет перевода», Ганапольская передала трубку другому врачу — Медее Георгиевне, одной из ветеранов института.

От одной мысли о Медее Георгиевне Сметанину хотелось стонать и рыдать. Медея Георгиевна въедлива, дотошна, безжалостна и бесцеремонна. Ее авторитет в институте на высоте, она считается прекрасным специалистом, а все остальное, согласитесь, не столь важно. Медея Георгиевна придерживается принципов: «лучше убить, чем перевоспитывать» и «говорю, что думаю». А посмотришь на нее — подумаешь, что перед тобой божий одуванчик. Невысокая изящная пожилая дама, интеллигентная, улыбчивая, вот только глаза колючие-колючие. Глазки-буравчики, глазки-сверла.

— Медея Георгиевна, можно подойти к вам с одной историей по поводу перевода?

Тактику пришлось менять, что называется, на ходу. Если предварительно подойти в кардиологию с историей, то в худшем случае услышишь сухое «нет». Если сдернуть Медею с места и заставить прогуляться из одного корпуса в другой, то к «нет» добавится десяток эпитетов, среди которых не будет ни одного мало-мальски лестного. Сметанин работал в Склифе уже второй год и кое-что уже усвоил.

— Да вашу больную не в неотложную кардиологию переводить надо, а на работу гнать! — Медея Георгиевна пребывала в добром расположении духа и потому одним лишь «нет» не ограничилась. — С таким-то сердцем! Я на десять лет моложе, а у меня кардиограмма хуже! Не возьмем мы вашу Тютюнникову, доктор.

На обратном пути Сметанин тормознулся в укромном уголке под облетевшими, но сильно ветвистыми деревьями и наскоро выкурил сигарету. Как водится — отругал себя за безволие и поклялся с первого января бросить курить. Окончательно и бесповоротно. Последнее «окончательно и бесповоротно», приуроченное к началу нового учебного года, растянулось до шестого сентября. Тяжелое дежурство, операция за операцией, любимая медсестра Казаченко протягивает полупустую пачку… ну и дал слабину доктор Сметанин. Но впредь — никогда-никогда!

От нечего делать Сметанин вслушивался в разговор двух размалеванных сверх всякой меры девиц в белых халатах, куривших в трех шагах от него. Девицы разговаривали громко, поэтому подслушивать их было не стыдно. Хотели бы посекретничать, говорили бы тише.

— Все утверждали, что в Мармарисе весело, а мы с Ликой чуть не подохли там со скуки. Представляешь, за десять дней ни с кем приличным не познакомились…

— Почему?

— Да там одни только турки! Везде, даже на дискотеках!

Кого она, интересно, ожидала встретить в Турции — эскимосов, датчан или японцев?

— Ну, а так, чисто для здоровья?

— Ты что, смеешься? Чисто для здоровья нам мужиков вообще видеть не хотелось! Отдых же все-таки.

— А какие наглые там халдеи — просто жуть! Так и норовят тебя полапать, ну а про глаза пялить я вообще молчу. Надоедливые, бесцеремонные, приставучие…

— Могли бы и оправдать поездочку.

— Это ты мне? Честной медсестре? Во-первых, мы поехали отдыхать, а во-вторых, все эти официанты и уборщики сами ждут, чтобы им заплатили. Побочный бизнес, мля!

— Ну, это вообще ни в какие рамки не лезет!

— Вот и я о том же. В Турцию я больше ни ногой, будущей осенью думаю рвануть в Словению. Говорят, что там классно! Давай, копи монету, поедем вместе!

— Накопишь тут. Зарплата не резиновая…

Сметанин вспомнил, что скоро Новый год. В прошлом году он, как новичок, отдежурил тридцать первого декабря и в этот раз должен был выходить на дежурство только третьего января. А значит, можно встретить Новый год на даче в узком дружеском кругу. Разумеется — с баней, шашлыками и хороводом вокруг настоящей, не срубленной и украшенной натуральным снегом елки. На душе сразу стало тепло.

Перебрав в уме отделения Склифа, Сметанин осознал, что ни в одно из них спихнуть Тютюнникову не удастся. Надо искать ей место где-то на стороне. В первую очередь — в ближайшей к месту жительства пациентки многопрофильной скоропомощной больнице. Надо бы только поточнее определиться, с чем именно переводить.

Вот с этим у Тютюнниковой было плохо. Некоторые люди к тридцати годам обзаводятся целым букетом заболеваний, некоторые — к пятидесяти. Тютюнникова дожила до восьмидесяти двух лет, но кроме атеросклероза да хронического колита других заболеваний не имела. Стыд и срам!

День у Сметанина сегодня был не операционный. Закончив с обходом и написанием дневников, он пришел в палату к Тютюнниковой и начал обстоятельно интересоваться ее самочувствием. Одно дело спросить, есть ли жалобы, во время обхода и совсем другое — прицельный расспрос с уклоном в неврологию. Почему в неврологию? А куда еще ее переводить? Если свои кардиологи не взяли, то к чужим можно не соваться. Спросят: «А что это вы к нам, а не у себя в Склифе?» — и дадут от ворот поворот. А с неврологией проще. В Склифе занимаются исключительно острыми случаями, на то он и НИИ скорой помощи. Главное — правильно оформить.

— Кружится голова, как ей не кружиться, милый доктор, — Тютюнникова взмахнула рукой, показывая, насколько сильно, бывает, кружится голова. — Утром встаю — а перед глазами все плывет… И без очков ничего не вижу.

Придя в палату, Сметанин застал Тютюнникову за штопкой вязаного носка. Штопала она, кстати, без очков. Штопала и ворчала, что «в этой шебутной клинике» новые носки не связать.

— А не утром? В течение дня кружится голова? — выспрашивал Сметанин. — Шатает при ходьбе?

— Шатает, милый доктор, шатает, — пригорюнилась Тютюнникова. — Ох-то-тонюшки! Как же не шатать, если девятый десяток пошел. Соседки мои — девчонки молоденькие, так их и то шатает. Маруся давеча пошла в туалет — и грохнулась там.

Марусе было шестьдесят семь. Двум другим «молоденьким девчонкам» — шестьдесят пять и шестьдесят девять. Тютюнникова держала их за молодежь и без зазрения совести гоняла «принести кипяточку», «сходить в буфет за сахарком» и вообще.

— Мария Сергеевна, вы упали? — заволновался Сметанин, оборачиваясь к пациентке. — Давайте я вас посмотрю.

— Да ничего страшного, Владимир Викторович…

— Я должен убедиться в этом.

Пока Сметанин осматривал Марию Сергеевну, Тютюнникова проворно доштопала носок.

В позе Ромберга[15] Тютюнникова была устойчива, пальце-носовую пробу[16] выполняла уверенно, пальцы Сметанина сжала своими руками так, что они слегка онемели.

Назначив Тютюнниковой консультацию невропатолога, Сметанин отправился в столовую, у дверей которой (на ловца и зверь бежит) столкнулся с невропатологом Оганезовой, консультировавшей гастроэнтерологию. Столовая встретила их многолюдьем и суетой. Они взяли подносы и встали в длинную очередь, которая начиналась от дверей, но, как и вчера, двигалась быстро. Сотрудники ели торопливо и убегали продолжать работу, за столами то и дело освобождались места, на которые сразу же садились следующие едоки.

— Я там консультацию назначил, — небрежно, как бы между делом, сказал Сметанин. — Тютюнникова, палата двенадцать-двенадцать. Мне бы ее перевести…

— Что так? — не переставая жевать салат, поинтересовалась Оганезова. — Бомжиха?

Сметанин объяснил, что да как.

— Ты меня знаешь, — ответила Оганезова, пододвигая к себе тарелку с борщом. — Врать не стану, а усугубить усугублю. Возьму мелкий грех на душу, так уж и быть. Напишу, что по состоянию здоровья показано продолжение лечения в стационаре. Оно в этом возрасте всем показано. Психиатрии там нет?

— Нисколько, — улыбнулся Сметанин. — В ясном уме и трезвой памяти, то есть — наоборот…

— В резвой памяти! — недобро усмехнулась Оганезова, сверкнув глазами-маслинами из-под длиннющих ресниц. — Совсем как моя свекровь. Все видит, все замечает, все помнит, обо всем мужу докладывает. Он пока вечером на кухне мамин доклад не выслушает, спать не может лечь!

— Так маму любит?

— Она его так любит! — хмыкнула Оганезова. — Если на сон грядущий мозг ему не выест, то заснуть не может! Лучше уж ее выслушать, чем в час ночи «Скорую» вызывать на «плохо с сердцем». Если бы можно было ее на твою бабку обменять, так я обеими руками…

— Алиса, ты не поняла, — перебил Сметанин. — Мне койку освободить надо, а не конкретно от Тютюнниковой избавиться. Тютюнникова — мировая бабка, беспроблемная, особенно если слабительное пьет. По мне — так пусть до весны лежит, но шеф…

— Вот если никуда в неврологию не спихнешь, то попроси шефа помочь, — посоветовала Оганезова. — У него авторитета больше, пусть попробует.

— Это не в моих правилах, — серьезно ответил Сметанин. — Я лучше сам…

Ответы заведующих неврологическими отделениями двадцатой, сороковой и шестьдесят третьей городских больниц были разными по форме, но едиными по содержанию.

— Выписывайте ее домой, если держать не хотите! Да не надо мне во второй раз зачитывать то, что вам написал невропатолог! Я все понял и брать вашу Толоконникову не буду! С наступающим!

— Ну мы же не дети, чтобы заниматься такими вещами? Или я ошибаюсь, коллега? Счастливого вам Нового года!

— Знаете что, Виктор Владимирович… Извините, Владимир Викторович! Когда у меня будет гостиница, Владимир Викторович, тогда и обращайтесь с такой вот, простите за выражение… Ладно, не буду. Всего хорошего и с наступающим вас! И Любовь Федоровну поздравьте от моего имени!

Подперев щеку рукой, сидел в ординаторской грустный доктор и смотрел телевизор, на экране которого бойкий лысый дядечка в серебристом с отливом костюме и ослепительно-красном галстуке расписывал преимущества профессии продавца в возглавляемом им магазине:

— Перспектив у продавца много. Например, вы можете подниматься по карьерной лестнице: продавец, старший продавец, администратор, управляющий. Разумеется, карьера прямо пропорциональна приложенным усилиям. Для успешного карьерного роста необходимо образование в той сфере, в которой вы работаете. Также немаловажным фактором является величина компании. В крупной организации, такой, как наша, перспектив у сотрудников гораздо больше, чем в маленькой. Открою вам маленький секрет: вы должны получать удовольствие от своей деятельности, и тогда вы обязательно добьетесь успеха!..

«А получаю ли я удовольствие от своей работы?» — задумался Сметанин. С одной стороны — да, было и удовольствие, и удовлетворение. На работу Сметанин обычно ехал с удовольствием, домой не торопился. Нравилось все — и хирургия сама по себе, и отделение, и начальство… А чего стоит сам факт того, что ты работаешь в Склифе? Нет, с этой стороны все в порядке. Просто не вышло с Тютюнниковой, завалил, можно сказать, простое поручение, вот и немного меланхолично от этого на душе. Во время новогодних праздников кому-то откажут в госпитализации, потому что в отделении не будет свободных мест. Даже в коридорах не будет, и «подкинуть» никуда не получится, потому что у всех будет завал…

«Подкинуть» означает положить пациента на время в другое отделение. До тех пор, пока в своем не освободится место. Ходить туда, заниматься «подкидышем», делать назначения, утрясать проблемы с медсестрами. С медсестрами проблемы неминуемы, поскольку «свои» медсестры к подкидышам не ходят, ими занимаются «чужие». Медсестры и так загружены по самые гланды, когда же им еще в другие отделения бегать? Так и повелось исторически для медсестер — заниматься всеми, кто лежит в отделении, независимо от того, «свой» он или «чужой». Медсестры, разумеется, лишней работе не рады. В чужом отделении медсестре не очень-то и прикажешь. Приходится просить, подкармливать вкусным-сладким. Хлопотно.

Не одна Тютюнникова, конечно, зря место занимает, несколько таких в отделении, человек пять или шесть. Десять процентов от коечного фонда, между прочим, не шутка. Можно, конечно, сказать «пустяки» и рукой махнуть, а можно и подумать о том, что каждая свободная койка — это чей-то шанс…

Ну почему же так не везет? Обламываться в начале карьеры, когда ежедневно приходится самоутверждаться, доказывать свою состоятельность, свой профессионализм, обидно вдвойне. Очень обидно. «Эх, хорошо было бы все-таки перевести бабку! — помечтал Сметанин. — Есть же выход из любого положения…».

— Что сидим?! — аспирант Алимагомедов вошел в ординаторскую и, рухнув на диван, вытянул далеко вперед длинные ноги. — Новый год на носу, по магазинам надо бегать. Или ты уже все купил?

— Я еще две недели назад все купил, — ответил Сметанин, ненавидевший многолюдье в магазинах. — А шеф еще в операционной?

— Надолго, судя по всему.

«Скажу завтра, — решил Сметанин. — Сейчас все равно уже поздно. Эх, дочь ее пораньше вернулась бы, что ли… Может же случиться маленькое чудо?».

Чудеса случаются, но всегда ли они соответствуют нашим ожиданиям?

Дочь Марии Сергеевны, той самой, упавшей в туалете соседки Тютюнниковой, решила порадовать маму, изголодавшуюся на диетических больничных харчах, домашними самолепными пирожками с печенкой, морковью и луком. Совсем не то, что показано пациентам отделения неотложной гастроэнтерологии, особенно после операции на кишечнике, но родственники традиционно приносят больным противопоказанную еду.

Как верно сказал поэт:

«О люди! Все похожи вы На прародительницу Еву: Что вам дано, то не влечет; Вас непрестанно змий зовет К себе, к таинственному древу; Запретный плод вам подавай, А без того вам рай не рай».[17]

Врачи отбирают, возвращают или выбрасывают, иногда съедают сами, выслушивают традиционное «ну что вы вредничаете!», объясняют, удивляются, объясняют снова. В прошлом году мужчина, прооперированный по поводу прободной язвы желудка, едва переведясь из реанимации в палату, попросил у жены принести ему сациви. Очень уж нравилось ему это вкусное блюдо грузинской кухни, причем и сам пациент и его жена считали сациви блюдом диетическим, поскольку готовилось оно из птицы — курицы или фазана в классическом варианте. Муж попросил — жена приготовила, тайком принесла в палату и порадовалась тому, как ее благоверный уписывал угощение за обе щеки. К сожалению, это была последняя радость подобного рода, потому что не прошло и шести часов, как бедная женщина овдовела. Врачебные запреты — они не просто так, они всегда по делу, хоть несведущим и кажется иначе. Если сказано: «можно пить понемногу некрепкий куриный бульон» — то не стоит самовольно раздвигать рамки дозволенного так, как душа пожелает. Душа может после операции на желудке и холодца с чесноком, горчицей и хреном пожелать, бывали прецеденты. «Хочу» иногда все же стоит соотносить с «можно». Это помогает выжить.

Хронический гайморит давно притупил остроту обоняния у дочери Марии Сергеевны, поэтому она не заметила, что печенка, купленная на пирожки, была, как это принято говорить, «с душком». Начинку она сильно не обжаривала, чтобы та не стала сухой, вот и вышли у нее пирожки «с сюрпризом». Два пирожка Мария Сергеевна съела сама, три, нахваливая, умяла Тютюнникова, по одному съели остальные соседки. Лук и перец замаскировали неприятный запах, поэтому ночная беготня в туалет стала для всех четырех женщин неожиданностью.

На следующий день Сметанин перевел всех четверых любительниц пирожков «на Соколиную гору», то есть — во вторую инфекционную больницу, расположенную на восьмой улице Соколиной горы. Перевод удался беспрепятственно, но радости по этому поводу ни Сметанин, ни заведующий отделением не испытывали, потому что любая вспышка инфекционного заболевания в стационаре неминуемо влекла за собой тесное общение с санэпидстанцией, и не просто общение, но и проверку санитарно-эпидемиологического режима в отделении. Кто пережил нечто подобное — тот поймет, а кто не пережил, может спокойно переходить к следующей истории.

Трудный диагноз.

Прогресс не избавил медицину от сложно диагностируемых случаев и ошибок в диагнозах. Казалось бы — закидывай любого в компьютерный томограф, просвечивай с головы до пяток и получай по окончании процедуры полную диагностическую подноготную. Как бы не так! Сложностей и проблем хватает, и ни одно самое современное обследование, ни один самый навороченный аппарат не в силах заменить докторам того, чем они пользовались издревле — собственных мозгов.

Даже в Соединенных Штатах, о здравоохранении которых ходит больше сказочных историй, нежели о Тридесятом Царстве и Тридевятом государстве вместе взятых, существуют определенные проблемы с постановкой диагнозов. И это несмотря на их уровень оснащенности различными прибабахами. Скоро небось в каждой аптеке по томографу поставят, а в уважающих себя закусочных появятся ядерно-магнитные резонаторы. Но, тем не менее, трудится в госпитале Принстон-Плейнсборо доктор Грегори Хаус, мастер диагностики и корифей оригинального жанра нестандартного мышления. И не он один, небось в каждой больнице есть свой диагност. В Соединенных Штатах, у нас, в далекой Австралии… Прогресс прогрессом, а мозги мозгами.

Китайские лекари тысячелетиями обходились без томографов и ультразвука. Щупали у пациентов в трех десятках мест пульс, пробовали на вкус их мочу, рассматривали ногти и ставили диагнозы. Вроде как правильные, а может, просто в Китае не принято на врачей жаловаться и вообще сор из избы выносить. Скрытные они, китайцы, непонятные.

Да, кстати, к трудным или сложным диагностическим случаям не относятся люди с усталыми от тоски глазами, годами, нет — десятилетиями умирающие от неведомой болезни, перед которой наука пасует, да все никак не могущие умереть. Они просто никак не дойдут до психиатра. О, психиатры умеют излечивать болезни, от которых безуспешно лечатся годами! Причем все эти болезни, с их совершенно разной симптоматикой, но одинаковым для всех предчувствием грядущего конца, прекрасно излечиваются одними и теми же препаратами, такими, например, как галоперидол…

Отделение острых хирургических заболеваний печени и поджелудочной железы. Вторник. Десять часов утра. Разгар рабочего процесса, жизнь бурлит.

У входа в отделение чьи-то родственники осаждают заведующую отделением Анастасию Даниловну. Родственники (двое мужчин и одна женщина) хорошо одеты, упакованы ювелирными изделиями на сумму, равную годовому бюджету небольшой африканской страны, и очень уверены в себе, то есть — самоуверенны до невозможности. Анастасия Даниловна прерывает рассказы о всепроникающих связях и неограниченных возможностях:

— Советую перейти к сути дела. Общение с вами приносит мне истинное удовольствие, но, к сожалению, я очень занята. Итак, чего вы хотите?

— Чтобы операцию моему брату делал самый лучший хирург! — восклицает старший из мужчин. — На другого мы не согласны!

Второй мужчина кивает. Женщина прикладывает к глазам сильно надушенный платочек и всхлипывает.

— У вас есть на примете подходящая кандидатура? — интересуется Анастасия Даниловна.

— Нет, — родственники дружно качают головой. — Но нам нужен лучший хирург! Нам нужна стопроцентная гарантия успеха!

— В таком случае заберите его отсюда, — спокойным тоном советует Анастасия Даниловна. — В нашем деле стопроцентных гарантий никто не дает. Разве что какие-нибудь шарлатаны. А шансы вашего брата где-то сорок на шестьдесят. Сорок процентов за то, что все закончится хорошо.

— А шестьдесят?

Старший из мужчин то ли наигранно, то ли всерьез хватается правой рукой за сердце. Перстни на его пальцах переливчато отражают свет потолочной лампы.

Анастасия Даниловна вздыхает.

— Оперируйте, — тихо говорит женщина. — Будь что будет. У вас, наверное, все хирурги хорошие…

— Та-да-да-дам! — вырывается из распахнувшейся двери неуместно радостный вопль. — Та-да-да… Извините, Анастасия Даниловна.

— В чем дело, Максим Павлович? — хмурится заведующая отделением.

Анастасия Даниловна чуть ли не вдвое ниже высоченного доктора Коростылевского и гораздо уже в плечах, но кажется, что это она нависает над ним, а не наоборот.

Коростылевский заслуженно пользуется у коллег и пациентов репутацией хорошего врача и удачливого хирурга, но заведующей отделением не совсем по нутру его мальчишество.

— Озорицкая пожелали выписаться! — рот Коростылевского растягивается до ушей в лучезарнейшей из улыбок. — Срочно! Сегодня! Выписка уже готова! Осталось только вашу подпись…

Коростылевский поднимает левую руку с зажатым в ней листом бумаги.

— Если ничто не помешает — прооперируем завтра, — говорит Анастасия Даниловна родственникам, берет у Коростылевского выписку и идет в отделение, возмущаясь на ходу: — Максим Павлович, вы что, с ума сошли? Что значит «осталось только вашу подпись»? Сколько лет вы у нас работаете?

— Шестой год.

— И еще не усвоили порядок выписки? Решение принимается после совместного осмотра заведующей… Мы сегодня смотрели ее? Может, я забыла?

— Ну это же Озорицкая, Анастасия Даниловна…

— Да хоть королева английская! Порядок для всех один, Максим Павлович. «Оrdnиng mиss sеin!», говорят немцы. Порядок долж о н быть!

Звезда отечественных сериалов Вера Озорицкая поступила в Склиф самотеком — кто-то из собратьев по актерскому цеху привез ее на своей машине из ресторана, в котором отмечали запуск очередного проекта. С криком: «У меня в машине Озорицкая умирает!» — ворвался он в приемное отделение и начал метаться по вестибюлю. Томную и манерную «умирающую», державшуюся тонкой хрупкой рукой за правый бок и жалобно, с подвизгом, стонавшую, перенесли в смотровую, осмотрели и госпитализировали в «печеночно-поджелудочное» отделение к Анастасии Даниловне.

Актеры вообще очень ранимы, это Анастасия Даниловна усвоила давно, едва ли не в первый месяц своей работы врачом (начинала она здесь, в Склифе). Не так сказанное слово, не дотянутая до ушей улыбка, отсутствие восторгов — все может послужить причиной для публичной истерики, и примеров тому много.

— Ну и дама! — сказал доцент Полухин Анастасии Даниловне, сходив на обход к Озорицкой. — Я больше не смогу смотреть фильмы с ее участием. И как только с ней режиссеры справляются?

Доцент Михаил Игоревич Полухин — очень вежливый человек. Интеллигент в сто пятьдесят пятом, наверное, поколении. Нехороших слов от него никто никогда не слышал. Бедность речи Полухин привык компенсировать богатством интонаций. «Дама» прозвучала в его устах, как «дура», если не что похуже.

Анастасия Даниловна удивленно посмотрела на Полухина.

— Вы что, Михаил Игоревич? Там разговор короткий — или делай, как я сказал, или вали на все сорок четыре стороны. Только посмей взбрыкнуть — сразу возьмут на роль другую, покладистую и вменяемую. Это здесь, у нас, можно выеживаться и выкаблучиваться, потому что бояться некого. Да и публики вокруг сколько…

— Только аплодисментов нет, — проворчал Полухин, осуждающе качая головой. — Ну и дама! Вулкан Килиманджаро в период расцвета. Вы знаете, Настасья Даниловна, что она мне сказала? «Старайтесь как следует, а то мигом в сельской больнице очутитесь!».

— Мать честная! — ахнула Анастасия Даниловна. — Вот засранка! Вы ее поставили на место?

Полухин виновато улыбнулся, давая понять, что нет, не поставил.

В последнем сериале Озорицкая сыграла заведующую отделением родильного дома и до сих пор не вышла из образа — давала врачам «советы» по обследованию и лечению. Врачи слушали эту ахинею и, разумеется, делали по-своему, но спорить с Озорицкой не спорили. Звезда малых и больших экранов (прозвище придумал остряк Коростылевский), заводилась мгновенно и истерила подолгу, поэтому персонал в общении с ней придерживался принципа, гласящего, что чем меньше трогать ароматную субстанцию, тем меньше ароматов она испускает.

И если бы проблемы, создаваемые Озорицкой, ограничивались ее светлой личностью, то это было бы еще полбеды. Журналисты, мгновенно узнавшие о госпитализации актрисы, принялись осаждать отделение. Обрывали телефоны, пытались прорваться в палату, подстерегали врачей и медсестер в коридорах и на улице. Самым частым вопросом был: «Продолжится ли актерская карьера Веры Озорицкой?» Лучше всех на этот вопрос ответила сестра-хозяйка Анна Егоровна. «Продолжится не продолжится, а все там будем», сказала она прыткому юноше с длинноствольным фотоаппаратом на шее. Юноша опешил настолько, что забыл сфотографировать Анну Егоровну, хотя она была бы весьма не против украсить своим щекастым лицом первую полосу какой-нибудь газеты или обложку глянцевого журнала. Впрочем, согласилась бы она и на третью полосу, но увы…

А вот доктора Коростылевского сфотографировали и назавтра напечатали фотографию в газете «Московский пустословец» с подписью: «Лечащий врач Веры Озорицкой отказывается поделиться соображениями по поводу здоровья звезды». На фотографии Коростылевский, улыбающийся по своему вечному обыкновению, показывал в объектив поднятый кверху средний палец правой руки, а левой махал, не то приветствуя, не то прощаясь. Узнав от медсестры Елагиной о своей славе, Коростылевский вечером, после работы, купил пятьдесят номеров газеты и теперь дарил ее всем желающим с размашистой дарственной надписью. Подарил и заведующей отделением, хотя та и не просила. «Спасибо, Максим Павлович, — поблагодарила Анастасия Даниловна, — принимая подарок. — Ваша истинная сущность отражена на этой фотографии как нельзя лучше! Вырежу, вставлю в рамку и повешу в кабинете».

Зайдя в кабинет заведующей, Коростылевский окинул стены беглым взглядом, но фотографии своей не увидел.

— Садитесь, Максим Павлович, и объясните мне, чего ради вы так спешите! И заодно объясните, почему вас не было на конференции.

Анастасия Даниловна села в огромное, не по ее размерам, но ценимое ею за удобство, кресло, положила выписку перед собой на стол и приготовилась слушать.

— На конференцию я не пошел, потому что оформлял историю Озорицкой, — Коростылевский потупил взор. — Ей вчера поздно вечером позвонили и сказали, что завтра она должна быть в Киеве на съемках. Она караулила меня с утра, попросила экстренно выписать. Поугрожала, конечно, что если не выпишем, то…

— Поедем работать в Мухосранск всем составом.

Озорицкая не пролежала в отделении и недели, но все уже успели хорошо изучить ее характер и выучить любимые угрозы актрисы.

— Вот-вот, — обрадованно кивнул Коростылевский, найдя хоть какое-то понимание. — Анастасия Даниловна, расписку она написала, как положено. Прошу выписать… предупреждена… разъяснено… все путем.

— Не путем, — Анастасия Даниловна поджала губы. — Я, конечно, понимаю ваш энтузиазм, Максим Павлович. Расставание с такой больной, как наша Вера Вячеславовна, это — праздник…

— Со слезами на глазах! — вставил Коростылевский, но заведующая глупой шутки не оценила.

— Но она же неясная, во всяком случае — мне. Ее надо дообследовать. Так будет лучше для нее и для нас. Ведь если что, — «если что» у Анастасии Даниловны означало крупные неприятности, — то ее расписка вас и нас не спасет. Скажут, что плохо объясняли, не довели до сведения, не достучались… Да вы-то, наверное, особо и не старались, проговорили скороговоркой, чисто формально…

— Медленно проговорил, внятно. Разве я не понимаю? — обиделся Коростылевский. — Она сказала, что дообследуется, как только вернется из Киева. Я же хотел как лучше, баба с возу…

— Быть тромбозу! — невпопад, но зато в рифму закончила заведующая отделением, выбираясь из кресла. — Берем историю и идем к Озорицкой! Придется мне напомнить вам, как поступают в подобных ситуациях.

«Напомнить! — кипел Коростылевский, идя в палату к Озорицкой. — Ну сколько можно перестраховываться? У Озорицкой самый обычный калькулезный холецистит, УЗИ же показало два камушка… Нет, надо пойти, завести нашу звезду, довести ее до истерики, чтобы потом мы эту истерику гасили бы всем отделением. В таких случаях надо расстилать ковровую дорожку и провожать с танцами и песнями, а не норов свой показывать…».

«Скоро вообще без меня все вопросы решать начнут! — ярилась Анастасия Даниловна, косясь на идущего слева Коростылевского. — Попросила она его! Пококетничала небось, поулыбалась, Максик и растаял. Он такой. Эмоционально податливый. Аж на конференцию не пошел, сидел, не разгибаясь, историю оформлял и выписку печатал… Оформлял?! Мой обход тоже написал?».

Анастасия Даниловна на ходу выхватила у Коростылевского историю болезни, открыла, увидела запись от сегодняшнего числа «Совместный обход с заведующей отделением Галкиной А. Д.» и прошипела:

— Убью в следующий раз!

«Если Озорицкая ляжет ко мне еще раз, то я уволюсь! — пообещал в сердцах Коростылевский. — Уеду в Мухосранск, стану там заведующим, буду ходить босиком по росе, собирать грибы-ягоды, пить парное молоко, девок…».

Насчет девок он додумать не успел, потому что пришли к Озорицкой. Вот так всегда обрываются думы и рассказы на самом интересном…

Как и положено по статусу звезде больших и малых экранов, Озорицкая лежала одна. В двухместной палате. Доктора застали ее за наведением красоты — глядясь в маленькое карманное зеркальце, Озорицкая красила губы. Лежала поверх одеяла, закинув одну длинную точеную ногу на другую. Халатик, и без того короткий, сполз до пупка, явив миру эфемерные кружевные стринги, украшенные бантиком. Коростылевский малость смутился, хоть и был доктором, то есть человеком, видавшим разные анатомические виды.

— Вещи мои принесли? — поинтересовалась Озорицкая и эротично поиграла губами, проверяя, хорошо ли легла помада.

Поправить халат или изменить позу она, конечно же, и не подумала. Лежала как лежала. В одной руке помада наперевес, в другой — зеркальце. Вопрос задала с непонятной интонацией, то ли интересуясь, принесли ли из «камеры хранения» Склифа, то есть с вещевого склада, в отделение ее вещи, или же принесли ли ей вещи доктора.

Анастасия Даниловна села на стул, стоявший возле койки Озорицкой, а Коростылевский — на свободную койку.

— Вещи подождут, — сказала Анастасия Даниловна. — Давайте сначала определимся…

— Чего нам определяться?! — перебила Озорицкая, капризно выпячивая нижнюю губу. — Я уже определилась, выписывайте меня! И не забудьте про вещи, а то я уйду так, в чем есть!

Коростылевский обратил внимание на то, что губы Озорицкая накрасила неровно, кое-где помада попала на кожу вокруг губ, и решил, что причиной тому размеры зеркальца.

— У меня от лежачей жизни руки отниматься начали, — продолжила звезда больших и малых экранов. — Ни губы накрасить, ни глаза подвести. У вас здесь явно какая-то гадкая аура!

Доктора переглянулись. «Ну ведь чуяла я, что здесь не все так просто», прочитал Коростылевский во взгляде заведующей отделением. Да, действительно, с чего бы у молодой сорокалетней женщины (Озорицкая на первом обходе рассказала, что в паспортном столе ошиблись и вместо восьмерки написали семерку, добавив одним махом ей целых десять лет, а она сразу не заметила, да так и закрутилась, не поменяла) отниматься рукам. В ауру, засоренность чакр, преломления внутренних меридианов, перекруты космических пуповин и тому подобное врачи, по неграмотности, не верят, предпочитая давать явлениям, происходящим в организмах, более прозаические объяснения.

— А что, кстати, с руками? — спросила заведующая отделением. — Расскажите поподробнее…

— Ах, ну что тут рассказывать? — Озорицкая вздохнула, положила помаду и зеркальце на тумбочку, медленно и очень картинно перешла из лежачего положения в сидячее, и протянула к Анастасии Даниловне обе руки. — Вот. Вроде как слушаются, но не очень хорошо. Это потому, что я у вас тут спинной мозг совсем отлежала!

«А головной?» — чуть было не спросила Анастасия Даниловна, но вместо этого спросила другое:

— А слабость? Слабость в руках отмечаете?

— И в руках, и в ногах, и во всем теле! Койка дурацкая, неудобная, место тоскливое…

Под причитания Озорицкой Анастасия Даниловна устроила ей неврологический осмотр. Не самый подробный, но довольно обстоятельный. Это только наивные люди считают, что доктора разбираются лишь в своей специальности, ничего не понимая в специальностях «смежных». На эту тему сложено множество анекдотов. Но на самом деле врачи никогда в рамках своей узкой специальности не замыкаются, потому что жизнь не дает им такой возможности. У одного пациента неврологическая проблема, у другого — эндокринологическая, у третьего — урологическая… Желающие могут продолжить перечисление вариантов.

Закончив с осмотром, Анастасия Даниловна сказала:

— Вам рано выписываться, Вера Вячеславовна. Вам обследоваться надо. Неврологическая симптоматика неясного происхождения — это может быть очень серьезно!

— Что вы мне голову морочите своей нервной симптоматикой! — возмутилась Озорицкая. — Говорю же вам — весь спинной мозг отлежала, оттого и руки отнимаются! Или вы думаете, что если я актриса, то совсем не разбираюсь в медицине? Разбираюсь, да получше вашего!..

«Получше вашего» вызвало у Коростылевского короткий смешок.

— …Я же знаю, почему вы не хотите меня выписывать! — продолжала накручивать себя Озорицкая. — Популярности дешевой ищете! В лучах чужой славы погреться норовите! Как же — пока я здесь, от журналистов отбоя нет…

«Сейчас Даниловна ей выдаст!» — подумал Коростылевский, наблюдая за тем, как тяжелеет взгляд заведующей отделением. Что-что, а «выдать» Анастасия Даниловна умела. По первое число, выше крыши, так, что добавки никогда не просили.

Заведующая отделением сдержалась. Дала пациентке возможность выговориться, то есть — наораться, а потом сказала:

— Выписывать сегодня не будем. Покажем невропатологу, а там решим.

— Я уйду! — пообещала Озорицкая, поправляя халатик на высокой упругой груди, стоившей целое состояние (делали в Лондоне). — В чем есть уйду!

— Да хоть безо всего! — ответила Анастасия Даниловна, никогда не поддававшаяся на шантаж. — Если вам охота разгуливать в феврале по улицам в чем мать родила — то я вам этого запретить не могу, да и не собираюсь. Только учтите, что…

— Это вы учтите, что у меня съемки! — перебила звезда больших и малых экранов.

— Съемок много, жизнь одна, — ответила Анастасия Даниловна и вышла из палаты.

— Вера Вячеславовна, будьте благоразумны, — попросил Коростылевский. — Мы же не просто так…

— А вы, Максим Павлович, не можете распорядиться, чтобы мне выдали одежду? — проворковала Озорицкая, пуская в ход часть своего богатого арсенала — доверчивый взгляд широко распахнутых глаз, ласковую улыбку, страстную хрипотцу в голосе и томное, как бы приглашающее к чему-то, движение плечами. — Вы же не такой, вы до-о-обрый…

Согласившись, Коростылевский мог бы получить в награду поцелуй и несколько ласковых слов, но он не согласился. Помотал головой и сказал:

— Это невозможно.

Озорицкая придала лицу выражение «как же я вас всех ненавижу!», демонстративно отвернулась и уставилась в окно. Коростылевский ушел. Едва он вышел из палаты, как Озорицкая схватила с тумбочки мобильный телефон и позвонила заклятой подруге Анне, тоже актрисе, но рангом пониже, «второплановой», то есть играющей роли второго, а то и третьего плана. В академических и близких к ним театрах подобных актеров называют «театральным горошком», недвусмысленно намекая как на размер их дарования, так и на то, что они являются чем-то вроде гарнира. Размеры одежды и, что самое главное, обуви у подруг совпадали.

— Анька, спасай! Меня не выписывают и не отдают вещи! Привези мне куртку, сапоги, джинсы, свитер, ну в общем все, что надо для побега. Только в сумку сунь, чтобы не светиться. В отделение не ломись, стремно, позвони, я выйду на лестницу…

Анастасия Даниловна в это время тоже разговаривала по телефону. С заведующим вторым неврологическим отделением Демишевым, которого считала лучшим невропатологом Склифа (нейрохирург — это тот же невропатолог, правда, владеющий не только молоточком, но и скальпелем). Демишев поворчал, что стар он по актрисам бегать и что дел у него невпроворот, напомнил, что существуют штатные консультанты, но все же сдался, потому что знал, что Анастасия Даниловна, не добившись своего, не отстанет. Не поленится даже спуститься с десятого этажа на четвертый, чтобы за ручку отвести консультанта к пациентке.

Новый визит врачей Озорицкая встретила в штыки. Подруга пообещала «пошевелить задницей», то есть — приехать как можно скорее, а тут еще один осмотр.

— Я не хочу, чтобы меня осматривали! — заявила звезда больших и малых экранов. — Замучили уже своими осмотрами. Я хочу выписку и вещи.

— Александр Акимович как раз и пришел для того, чтобы решить вопрос о вашей выписке, Вера Вячеславовна, — тон у Анастасии Даниловны был ласковым, таким тоном любящие матери увещевают непослушных детей. — Он посмотрит вас, и тогда уже мы…

— Смотрите, мне не жалко! — Озорицкая сменила гнев на видимость милости, сообразив, что чем меньше она будет выкаблучиваться, тем скорее уйдут доктора.

Осмотр вместе с расспросами занял четверть часа, но Озорицкой, изнывавшей от нетерпения, он показался вечностью. Когда врачи ушли, она снова позвонила подруге.

— Стою в пробке на Крестовском мосту, — доложила подруга. — Как только, так сразу… о, поползли вроде!

— Давай быстрее! — поторопила Озорицкая.

— У меня не вертолет! — ответила подруга и отключилась.

Озорицкая вытянулась на кровати, прикрыла глаза и стала ждать.

Демишев подтвердил опасения Анастасии Даниловны.

— Не хочется так с ходу каркать, но в первую очередь, Настя, я бы поискал опухоль, — сказал он в кабинете заведующей отделением. — Или метастазы. Парезы[18] просто так не возникают. Хорошо бы еще и нарколога пригласить…

— Нарколога потом, — Анастасия Даниловна представила реакцию Озорицкой на приход нарколога. — Давай вначале исключим органику. Ты распиши обследование, а я возьму всех за жабры, чтобы быстро управиться.

— С этими звездами никогда без сюрпризов не обходится, — посочувствовал Демишев. — Такая уж у них планида…

— Планида у всех одинаковая, Саша. Родился, заболел, умер… — Анастасия Даниловна явно настроилась на минорный лад. — Все дело в деталях и нюансах.

Подруга-спасительница позвонила через полчаса.

— Я тут, в Склифе, — доложила она. — Стою на десятом этаже у лифта.

— Выйди на лестницу, — велела Озорицкая. — Я мигом.

Одно дело — выйти из отделения с пустыми руками, и совсем другое — с сумкой в руках. Озорицкая не стала забирать ничего своего, кроме телефона, чтобы не привлекать лишнего внимания к своей и без того не обделенной вниманием персоне.

Искать укромное место для переодевания Озорицкая не стала. Просто поднялась этажом выше, чтобы ненароком не столкнуться с кем-то из «своих» врачей и медсестер, и быстро-быстро переоделась, доставая вещи из сумки по одной. Закончив, направилась к лифтам, потому что спускаться с одиннадцатого этажа пешком не хотелось.

Едва лифт тронулся, Озорицкая привалилась спиной к стене, закрыла глаза и издала странный звук, похожий на хрип.

— Кайфуешь? — спросила подруга.

Хрип усилился. Озорицкая сползла на пол и забилась в судорогах. Лицо ее посинело, перекосилось и стало таким страшным, что подруга завизжала от ужаса. Помочь было некому — они ехали в лифте вдвоем. Так и доехали до первого этажа. Обе обмочились, не обратив на это никакого внимания.

Озорицкую положили на четвертый этаж, в отделение реанимации и интенсивной терапии для нейрохирургических больных. Куда же еще класть пациентку после судорожного припадка. Подруга обошлась без госпитализации, быстро пришла в себя и уехала домой переодеваться в сухое.

Пришедшую в себя Озорицкую срочно повезли на томограф — проверять головной, а заодно и спинной мозг. После случившегося, да еще и на фоне сделанного внутримышечно реланиума, Озорицкая была вялой, сонной и выписаться не порывалась и вообще не разговаривала, потому что прикушенный во время приступа язык ощутимо побаливал.

Томограф не выявил ничего, кроме признаков повышения внутричерепного давления. Озорицкую оставили в реанимации. В Интернете появилось сообщение о том, что «выдающуюся русскую актрису Веру Озорицкую» едва не загубили в институте имени Склифософского. «Актриса потеряла сознание вскоре после того, как ее выпихнули из отделения, и теперь лежит в реанимации, где за ее жизнь борются врачи», — писал анонимный автор и добавлял: «Хочется верить, что борются». Подобно всем «горячим» (хотя правильнее было бы сказать — «горячечным») новостям, новость начала активно «размножаться». Два телевизионных канала показали стандартно-традиционный сюжет — корреспондент стоит возле Склифа, сожалеет, что его вместе со съемочной группой не пустили внутрь, и кратко пересказывает творческую биографию Веры Озорицкой. Несмотря на разность корреспондентов и каналов, заканчивались оба сюжета одинаково: «Вера Озорицкая еще не сыграла свою главную роль. Будем надеяться, что ей это удастся!».

Откуда только не звонили в администрацию института на следующее утро! Даже из какого-то совета ветеранов позвонили и умоляли «сделать все возможное и невозможное, чтобы спасти нашу Верочку!». Журналисты начали осаду Склифа. Впрочем, эта осада длится дней двести в году, если не двести пятьдесят. В Склифе частенько лежат известные люди, иногда — по нескольку сразу.

Судорожные припадки не повторялись, но Озорицкая начала терять сознание при попытке сесть в постели. Не успевала садиться, как тут же заваливалась. Ее обследовали «от» и «до», цепляясь за малейшие зацепочки, но так и не нашли мало-мальски убедительных данных за неврологическую патологию. Думали и о наркомании, но следов наркотических и сильнодействующих веществ в крови и моче не обнаружили. Все же пригласили на консультацию нарколога. Тот час просидел возле койки Озорицкой, прочел от корки до корки историю болезни и кратко резюмировал: «Не наша».

А чья?

Анастасия Даниловна с неослабевающим интересом следила за диагностическим поиском у Озорицкой. Этим-то и отличается настоящий врач от «не настоящего», ремесленника с врачебным дипломом. Ремесленник бы сказал: «с глаз долой — из сердца вон», — а настоящему врачу подобное даже в голову не придет. Увы, поиск зашел в тупик. Потери сознания при изменении положения тела попытались было связать с ортостатическим коллапсом, то есть с недостаточным притоком крови к головному мозгу при вставании вследствие снижения артериального давления. Привлекли кардиологов, но и те ничего «своего», профильного, не нашли.

Диагностический поиск зашел в тупик. Совсем как следствие. Про следствия ведь принято говорить: «На седьмом году следствие зашло в тупик». Вот так же и с поиском.

Циничные сверх всех мыслимых и немыслимых пределов люди (а среди врачей, увы, попадаются и такие), заблаговременно просили заведующего патологоанатомическим отделением Тутубалина оставить им «лишний билетик» на вскрытие Озорицкой. Тутубалин, не любивший, когда торопят события, посылал горе-шутников на три веселые буквы, но шутники не унимались.

Расширенный консилиум (столь блистательного сборища врачей возле своей кровати мало кто удостаивался) осмотрел Озорицкую, повертел и так и сяк историю болезни, но поиск из тупика не вывел. Озорицкая сильно сдала — отощала, подурнела, скандалила редко, а если и скандалила, то вяло и недолго. Выписываться больше не порывалась. Куда выписываться, если до туалета дойти нет возможности, приходится все дела в постели делать.

Накал страстей за пределами Склифа тем временем нарастал. К звонкам и мельтешению журналистов здесь все привыкли, но когда и того, и другого слишком много, то вся эта суета начинает досаждать. Какой-то ловкий прохиндей даже затеял сбор средств на лечение Веры Озорицкой за рубежом. Ясное дело, что не в Таджикистане, и не в Молдавии, а в некоей «самой передовой клинике Германии». На первом этапе требовалось ни много, ни мало, а триста тысяч евро, во всяком случае именно такая сумма была заявлена. Какая-то истеричка в Живом журнале разродилась постом, озаглавленным: «Таких актрис больше не делают». Пост сутки провисел в топе Яндекса. А Вера Озорицкая лежала и не могла встать. Укатали сивку крутые горки, называется. И, вдобавок ко всему, затемпературила и покрылась мелкой точечной сыпью.

Срочно вызванный инфекционист диагноза не выставил, но санкционировал перевод многострадальной звезды больших и малых экранов во вторую инфекционную больницу. Подозревали геморрагическую лихорадку,[19] говорили о карантине, но через три дня Озорицкую вернули обратно без инфекционного диагноза. Не нашли ничего.

В нейрохирургической реанимации к Озорицкой уже привыкли и звали ее «наша Вера».

— Осталось еще, чтобы крыша поехала, и будет полный набор! — сказал заведующий нейрореанимацией Жиров.

Жиров, как самое заинтересованное лицо, сломал голову, сточил мозг и чуть ли не рехнулся в поисках диагноза Озорицкой. Она даже начала ему сниться. Не той обворожительной соблазнительницей, что раньше, а такой, как сейчас — «доходящей». Ломали головы и стачивали мозги в отделении острых хирургических заболеваний печени и поджелудочной железы. Как-никак Озорицкая была им не чужая, да и вообще, любопытно же, что там за диагноз. Чисто с профессиональной точки зрения, а не досужих сплетен ради.

— Доктор ходит по палате от кровати до кровати. Возле Кати сел на стул и в лицо ей заглянул, — бубнил Коростылевский, сидя за своим столом в пустой ординаторской. — Приложил ко лбу ладонь — лоб горячий, как огонь! Кате жарко и неладно, и знобит ее слегка, но приятна и прохладна чья-то добрая рука. Врач лекарство назначает: «Через каждых два часа». Катя плохо различает над собою голоса. Только слышит: «Все пройдет…» Продолжается обход…[20].

— Что за декламация, Максим Петрович? — поинтересовалась вошедшая Анастасия Даниловна.

— Это специальная мантра, настраивающая на обход, — ответил Коростылевский.

— А вы в курсе, чем клоун отличается от психбольного? Клоуну нужны зрители, а псих спокойно обходится без них.

— Спасибо на добром слове, Анастасия Даниловна, — поблагодарил Коростылевский.

— А мантры, просветляющей мозги, у вас в запасе случайно нет? — уже более мягко спросила заведующая отделением и даже улыбнулась, давая понять, что шутит. — Не знаю, что мы будем делать с Озорицкой. Неужели только на КИЛИ[21] мы узнаем ее диагноз? Не знаю, как вы, а я скоро тупо поверю в то, что Озорицкую сглазили. Хотя бы только для того, чтобы успокоиться.

— У меня, вообще-то, есть один способ, — признался Коростылевский. — Только он очень нудный. Надо взять справочник практикующего врача и пойти от буквы «а» к букве «я». Рано или поздно нужное заболевание попадется на глаза.

— Жуть! — оценила Анастасия Даниловна.

— Пару раз срабатывало. Кстати, Анастасия Даниловна, ехал я полчаса назад в лифте с Жировым, так он сказал, что Озорицкая начала чудить. Вызвали психиатров.

— Этого еще не хватало! — воскликнула заведующая отделением. — Пойду-ка спущусь, узнаю…

Психиатр ясности не добавил. Написал, что для уточнения диагноза необходимо динамическое наблюдение, рекомендовал постоянное наблюдение (случалось, такие вот дезориентированные в пространстве и времени в окно выходили, а тут четвертый этаж и решеток нет) и выразил желание побеседовать с близкими родственниками больной. Подруга Аня, та самая, что способствовала побегу, и единственная навещавшая Озорицкую, сообщила, что с близкими родственниками у Веры дело обстоит не лучшим образом. В далеком алтайском городе Камень-на-Оби вроде бы живет Верина мать-алкоголичка, с которой Вера не поддерживает никаких отношений, и где-то под Тюменью отбывает наказание за разбой младший Верин брат, которому Вера время от времени отправляет посылки. Со старым бойфрендом Вера рассталась полгода назад, нового завести не успела, так что ближе Ани нет у нее человека, а она, Аня, ничего такого интересного рассказать не может, потому что подруга всегда была адекватной. Кроме тех случаев, когда напивалась в стельку, конечно.

— Это я сглазил! — Жиров мрачно хмурился и играл желваками. — Сказал: «Не хватало, чтобы крыша поехала» — и сглазил! Ну прямо хоть как в том анекдоте, диагностическое вскрытие проводи! Мыслей никаких не осталось. Моя старшая (имелась в виду старшая медсестра нейрохирургической реанимации) предложила вызвать дух Склифософского и узнать диагноз нашей звезды у него. Шутки шутками, но другого способа я не вижу.

— Ляг поспи и все пройдет, Юра, — сказала Анастасия Даниловна. — Утро вечера мудренее, а старшая твоя пусть сама с духами общается, если уж ей так приспичило.

— Это надо же такому случиться! — Жиров схватился за голову. — В Склифе, не где-то в районной больнице, а в Склифе умирает молодая баба, еще недавно бывшая здоровой, и никто не может ей помочь! Двадцать первый век, е… его в …!

Поздно вечером, когда сын и муж уже спали, Анастасия Даниловна сварила себе крепчайшего кофе, взяла с полки «Справочник практикующего врача» и уселась за кухонный стол. Метод, рекомендованный Коростылевским, — сплошная чушь, но почему бы не полистать справочник?

Листание затянулось до половины третьего. По уму пора было отправляться спать, но благодаря двум чашкам кофе спать не хотелось. Отложив справочник в сторону, Анастасия Даниловна посидела еще немного, потом встала, взяла чашку, чтобы помыть ее, и в этот момент ее осенило.

Коростылевский дал хороший совет. Справочник помог отвлечься, переключил какой-то тумблер в мозгах, и мыслительный процесс вырвался из замкнутого круга. Цена озарения была невелика — разбившаяся чашка. Тем лучше — мыть не придется. Анастасия Даниловна двумя взмахами веника смела осколки на совок, высыпала их в мусорное ведро и позвонила в нейрохирургическую реанимацию.

Если дежурный врач и удивилась столь позднему (или уже не позднему, а раннему?) звонку по столь пустяковому поводу, то никак это не выказала. Полистала раздувшуюся до солидных размеров историю болезни и сказала:

— Вы правильно все помните, Анастасия Даниловна. Вот, при поступлении написано: «Последний год принимает афродитин-37,[22] до этого предохранялась посредством внутриматочной спирали, но после двух абортов перешла на оральные контрацептивы».

Внутриматочная спираль не дает стопроцентной гарантии. Случается, что женщины, у которых установлена спираль, беременеют. И не так уж редко случается.

— Спасибо, Сусанна Артемовна, — поблагодарила Анастасия Даниловна. — У меня к вам будет еще одна просьба. Назначьте Озорицкой анализ мочи на дельтааминолевулиновую кислоту и порфобилиноген. Юрию Львовичу скажите, что это я посоветовала, он не будет против. Только проконтролируйте, чтобы все было как надо…

Радости по поводу того, что правильный диагноз — острая перемежающая порфирия — наконец-то «ухвачен за хвост», не было. Была досада на то, что не сообразила раньше. А должна была сообразить. Порфирия — это нарушение пигментного обмена, при котором небелковая часть гемоглобина, называемая «гемом», превращается в токсичное вещество, повреждающее организм изнутри. Заболевание редкое, не из тех, которые «на слуху», диагностируется трудно, а летальность при отсутствии правильного лечения велика. Вот уж точно не сыграла бы Вера Озорицкая свою главную роль, если бы Коростылевский не вспомнил про справочник… Впрочем, нет, кто-то все равно бы сообразил, особенно после того, как у Озорицкой началось психическое расстройство. Боли в животе, двигательные расстройства в виде парезов, снижение мышечного тонуса, судороги, эпилептические припадки, спутанность сознания и дезориентация плюс галлюцинации, зрительные и слуховые… Чем больше симптомов, тем вернее диагноз. Диагноз ведь складывается из симптомов, словно дом из кирпичей.

— Я сейчас шла со стороны Грохольского переулка, — сказала утром Раиса Андреевна, а там стоит сразу несколько «телевизионных» машин. Кого к нам положили на этот раз?

— Не положили, а выписывают, — поправила Инесса Карповна, стоявшая над душой Татьяны Владимировны в ожидании каких-то срочно понадобившихся статистических данных. — Веру Озорицкую выписывают. Ту, которая доктора Фроликову в «Синдроме отмены» играла. Ну слава богу, а то я не чаяла продолжения увидеть!

— Без продолжения мы в любом случае бы не остались! — сказала Татьяна Владимировна, переставая печатать. — Нашли бы какую-нибудь похожую лахудру и снимали ее еще сорок сезонов!

— Вы не отвлекайтесь, пожалуйста, Татьяна Владимировна! — потребовала Инесса Карповна. — И не употребляйте слово «лахудра», когда говорите о Верочке. Она такое солнышко, такой светлый человечек! Поверьте, только ради нее телевизор и включаю…

В палате у Озорицкой было не протолкнуться. Визажист, он же парикмахер, закончив колдовать над макияжем актрисы, занялся ее прической. Агент Веры рассказывал последние сплетни. Аня, на правах какой-никакой, а подруги, давала визажисту ценные советы, которые тот усердно игнорировал. Выписка вообще дело хлопотное, суетливое, волнительное, а у звезды больших и малых экранов так втройне.

— Наконец-то! — томно простонала Вера, закатывая глаза. — Ну и нажрусь я сегодня на радостях.

— Имеешь право, — поддакнул агент. — Только после всех интервью, а не до. Короче — я скажу, когда можно.

— Захочу — и прямо сейчас начну! — сверкнула глазами Озорицкая. — И ты, Петечка, ничего со мной не сделаешь. У меня, можно сказать, второй день рождения сегодня! Меня же тут чуть не угробили местные кандидаты в доктора! Хорошо, что у меня организм сибирский, закаленный! Была бы коренной москвичкой, давно бы уже кони двинула!

Доктор Икс.

Дездемона полюбила Отелло за муки, а он ее за состраданье к ним. Ну а дальше, как все знают, были интриги, платок и все умерли… Печально. Ревность — это всегда печально. Хотя Александр Сергеевич Пушкин считал, что «главная трагедия Отелло не в том, что он ревнив, а в том, что он слишком доверчив».

Валерий Тимофеевич был счастлив в браке ровно настолько, насколько может быть счастлив человек, не обремененный высокими запросами и извращенными потребностями (некоторые, впрочем, убеждены, что извращений не существует, есть только богатое воображение и не так уж они неправы). Жена у Валерия Тимофеевича была привлекательной, хозяйственной, не слишком занудной. Приз, лотерейный выигрыш, а не спутница жизни!

В сорок лет жену как подменили. Доселе верная и не вызывавшая никаких подозрений, она стала вести себя странно. Загадочно улыбалась, приходя домой позже обычного, стала холодна в постели, под любым предлогом старалась уклониться от выполнения супружеского долга, часто и подолгу разговаривала по телефону якобы с подругами, а на самом деле, скорее всего, назначала свидания каким-то мужикам. Валерий Тимофеевич страдал, скрипел зубами, предупреждал, просил, потом начал угрожать. Пару раз доходило до рукоприкладства, и оба раза супруга, как более хладнокровный боец, выходила победителем. Семейная жизнь превратилась в ад.

— Валерку как подменили, — жаловалась подругам жена. — Никогда не был особенно ревнивым, а в последнее время как с цепи сорвался. Проходу не дает. Смешно сказать — ревнует меня не только к мужчинам, но и к женщинам.

К женщинам Валерий Тимофеевич ревновал эпизодически, лишь тогда, когда не мог придумать повода для ревности к мужчинам. Например — придешь домой, а жена делает вид, что пьет чай с двумя подругами. Если немедленная ревизия шкафов, балкона и подкроватного пространства не даст результатов в виде скрывающихся там мужчин, то… То, значит, эти проклятые лесбиянки решили устроить разврат втроем. Логика. У-у-у, сволочи!

С логикой у Валерия Тимофеевича всегда было в порядке. На родном автокомбинате мало кто мог обыграть его в шахматы и самую умную карточную игру под названием буркозел. Стоило только неверной супруге начать оправдываться и обвинять, как Валерий Тимофеевич клал ее на обе лопатки своей железной логикой. Он был не только умнее, но и старше на семь лет и куда богаче опытом.

Вечерами сидит дома? Значит — изменяет на работе.

На работе негде? (Жена работала в отделении Сбербанка.) Да там только в зале народ вечно толпится, а в кабинетах можно спокойно развратничать. К тому же существует часовой обеденный перерыв. А за час о-го-го сколько можно успеть!

Валерий Тимофеевич попытался подкупить охранника, чтобы получать через него информацию, но развратницы и развратники уже опутали охранника своими сетями. Иначе бы тот не стал отказываться от предложенных Валерием Тимофеевичем пяти тысяч ежемесячно за чисто номинальную, в общем-то, работу. Подумаешь, работа — раз в неделю за кружкой пива (пивом угощал, разумеется, Валерий Тимофеевич) рассказать, что видел и что слышал. Так нет же — отказался, котяра усатый, и еще оскорбил непечатно.

Сыновья, раньше такие любимые, свои, в одночасье стали чужими. Достаточно было присмотреться как следует и прозреть, увидеть то, что не замечалось годами. Старший был точной копией соседа-фельдшера Виталика, переехавшего в их подъезд три года назад. Это же он, Виталик, с давних пор крутил роман с женой Валерия Тимофеевича, а три года назад обнаглел настолько, что поселился по соседству. И жена как-то подозрительно равнодушна к Виталику — едва здоровается. Это все нарочно, чтобы мужу глаза отвести, нет, мол, ничего между нами и не было никогда. Ага, не было. А откуда же тогда старший сын взялся?

То, что Виталик был всего лет на пять старше своего предполагаемого ребенка, Валерия Тимофеевича не смущало. Он был стреляным воробьем, которого никому еще не удавалось провести на мякине. Как будто дату в паспорте подчистить и исправить трудно! А хороший грим делает лицо моложе. Для чего такие ухищрения? Для конспирации, ясное дело. Для того, чтобы можно было наставлять рога Валерию Тимофеевичу под покровом тайны и маской внешней благопристойности.

А младший сын, особенно если подолгу не стригся, сильно смахивал на артиста Машкова. И было в домашней фильмотеке два диска с фильмом «Вор» и с сериалом «Ликвидация». В обеих картинах Машков играл главные роли, и оба диска купила жена. А вот с артистом Золотухиным или с артистом Ефремовым-младшим она ни одного диска не купила. А тут сразу два! Умный сделает выводы. Валерий Тимофеевич был умен.

Стойкий бред ревности с выраженным паралогическим мышлением, вот как это называется. «Паралогическое» означает неправильное, ложное в суждениях и ошибочное в умозаключениях, но обязательно искаженное непреднамеренно.

Со временем Валерий Тимофеевич окончательно потерял вкус к жизни. Настолько, что стал импотентом, каковой прискорбный факт многократно усилил его ревность. А как тут не усилить? Если жена изменяла и раньше, когда Валерий Тимофеевич мог не хуже молодого, то сейчас, когда его сучок, образно говоря, превратился в стручок, должна изменять гораздо чаще.

«Зачем так жить? — призадумался однажды Валерий Тимофеевич. Действительно — зачем? С женой нелады, соседи пальцем показывают, на работе мужики за спиной перемигиваются и похабные жесты делают. Вон, мол, Валерка Тридуганов пошел, олень-импотент! Олень, потому что такие ветвистые рога, как у Валерия Тимофеевича, бывают только у оленей. Перемигиваний и похабных жестов Валерий Тимофеевич не видел, но чувствовал, спиной осязал их. Как-то необъяснимо, но осязал. Знал, например, что Коля Володин просто средний палец вперед выставляет, а Женька Сорокин не просто выставляет, но еще и трясет. И ушами при этом шевелит, сучий выкормыш».

Ужасно сказать и еще ужасней представить, но от большого личного горя в организме что-то разладилось настолько, что перестал Валерия Тимофеевича брать алкоголь. Любой — хоть водка, хоть пиво, хоть тещин самогон, что летом из тверской деревни Дубровки привез. Спиртное, вне зависимости от крепости, пилось вода водой, не ударяя в голову и не требуя закуски. Короче говоря — не осталось в жизни больше радостей, и решился Валерий Тимофеевич на крайние меры. Вскрыл себе вены, но не совсем удачно. Резал неглубоко, да еще и потерял сознание при виде своей кровушки, духом слабоват оказался, а кишкой тонок. Пока в отключке пребывал, кровь запеклась и кровотечение прекратилось. Неверная жена, как почуяла, в перерыв домой прибежала, а может, просто случка очередная была у нее здесь назначена. В общем, не дали Валерию Тимофеевичу уйти своей дорогой, поехал он другой — на машине «Скорой помощи» в институт имени Склифософского. В отделение острых психосоматических расстройств. В то самое, которое расположено в длинном одноэтажном доме, похожем на пенал. Второй корпус.

Первый день прошел словно во сне, а уже на второй Валерий Тимофеевич четко знал, что в Склиф его упекла жена, чтобы он не мешал ей наслаждаться жизнью. Почему именно в Склиф? Да потому что здесь работает ее любовник номер один — Доктор Икс.

— Это он сейчас Доктор Икс, — с угрозой говорил Валерий Тимофеевич. — Но похоронят его под настоящей фамилией. После того как я с ним по мужски потолкую. Оторву яйца и заставлю их съесть теплыми, пока они не остыли. Без соли и перца.

Валерий Тимофеевич никогда не был кровожадным монстром, но страдание редко когда смягчает душу, чаще наоборот — ожесточает. «Жестокость, как всякое зло, не нуждается в мотивации, ей требуется только повод», — сказала английская писательница Мэри Энн Эванс, более известная под своим «мужским» псевдонимом Джордж Элиот.

Под подозрением оказались все сотрудники Склифа. Валерий Тимофеевич не исключал, что условно-пресловутый Доктор Икс может оказаться фельдшером или, скажем, санитаром морга. Любовников выбирают не по наличию диплома о высшем образовании, а совсем за другие достоинства.

— У нас был один телефонный номер, а потом жена поменяла его на другой, — охотно объяснял всем желающим послушать Валерий Тимофеевич. — Теперь наш номер заканчивается на тридцать-двенадцать. Вы понимаете?

Никто не понимал. Валерию Тимофеевичу как-то не везло на умных собеседников. Приходилось объяснять.

— Тридцать — это длина. На меньшее она не согласна. А двенадцать — это количество. За ночь.

Слушатели искренне удивлялись. Некоторые сочувствовали или просто имитировали сочувствие, чтобы сделать приятное Валерию Тимофеевичу. Несостоявшиеся самоубийцы, а именно с ними чаще всего делился сокровенным Валерий Тимофеевич (кому ж излить душу, как не соседу по палате?), в большинстве своем очень чуткие и деликатные люди. У каждого за плечами свое страдание, а ведь только страдание делает человека по настоящему сострадательным. Не вкусишь своей боли, не поймешь чужой. Вкусишь — поймешь.

— Это не женщина, а концентрированная похоть! Как я мог поверить ей! Как я мог быть слепым столько лет!

Жена действительно организовала смену телефонного номера после того, как регистратура районной поликлиники получила номер, всего на одну цифру отличающийся от их домашнего. Выделили поликлинике дополнительный номер для улучшения качества обслуживания населения. Кому улучшение, а кому и проблемы. Валерий Тимофеевич истинную причину смены телефонного номера знал, но в одержимости своей считал ее всего лишь неуклюжей версией.

Среди сотрудников «своего» отделения Валерий Тимофеевич Доктора Икс не искал и не вычислял. Это же и ежу понятно, что коварная супруга никогда бы не организовала госпитализацию мешающегося под ногами мужа в то же отделение, в котором работал ее любовник, в которое она сама регулярно приходила для участия в разнузданных оргиях. Куда логичнее (а с логикой Валерий Тимофеевич продолжал дружить) положить мужа в другое отделение, это же медицина, здесь все свои. Одному и тому же Гиппократу клялись, с одной и той же змеей на брудершафт пили, одинаково к людям относятся, не считая их за людей. Что таким стоит запереть человека в отделение? Да им только в радость! Жена только повод создала — взяла бритвенное лезвие да исполосовала спящему Валерию Тимофеевичу обе руки (именно такой версии своего попадания в Склиф Валерий Тимофеевич стал придерживаться).

Лечащий врач Эдуард Кириллович темнил. Убеждал, что все это пройдет, рассказывал, как часто звонит ему неверная и коварная супруга Валерия Тимофеевича, пытался влезть в душу без вазелина. В душу свою Валерий Тимофеевич никого не пускал — замыкался, отмалчивался, притворно соглашался, но оставался при своем мнении. Назначенные таблетки, правда, пил. Таблетки были хорошие, давали чувство расслабленной умиротворенности, или это так казалось… Но вреда от них во всяком случае не было никакого.

Жена оказалась настолько наглой, что один раз пришла навестить. Притаранила целый пакет долгохранящихся вкусностей — любимые мужнины вафли, печенье, пряники. А у самой были такие блудливые глаза и прическа растрепана. Вдобавок распаренная, как после бани, и спермой от нее разило за километр. Валерий Тимофеевич взял пакет с передачей, высказал жене все, что он о ней думал и, в несчетный уже раз, попросил образумиться и перестать блудить. Обещал забыть старое, будто его и не было вовсе, и начать все с чистого листа. Кто старое помянет — тому глаз вон. С другой стороны, тому, кто забудет, оба долой. Жена больше не приходила, то есть передачи приносила, а встреч избегала. Логично — трудно же ведь смотреть в глаза человеку, которого ты обманываешь. Совесть, как ее ни гноби, нет-нет, а колыхнется. Да и правда, высказываемая Валерием Тимофеевичем, глаза колет. Валерий Тимофеевич громко высказывал, чтобы все слышали. Он прав, со всех сторон прав, ему скрывать нечего.

— Меня родители учили поступать правильно в самых различных ситуациях, в том числе и тогда, когда совершенно не представляешь, что именно тебе надлежит делать! — с гордостью говорил Валерий Тимофеевич.

И знал Валерий Тимофеевич — Доктор Икс непременно явится в отделение, где он лежит, чтобы насладиться своим триумфом. Причем явится без халата, в «штатском», чтобы не быть узнанным. Обычный же человек узнает врача по халату. Сними халат — и ты уже не врач. Но то обычный среднестатистический человек со средними способностями, а не Валерий Тимофеевич Тридуганов, проницательный мыслитель и безвинный страдалец. Валерий Тимофеевич готовился узнать Доктора Икс по взгляду. Взгляд у Доктора Икс должен быть вроде как равнодушным, мол, я сюда случайно зашел, и в то же время настороженным — а ну как разоблачит его Валерий Тимофеевич? И прийти Доктор Икс должен был как-нибудь вечером, чтобы наслаждаться своим триумфом спокойно, обстоятельно, без суеты.

Валерий Тимофеевич ждал и бдел, а Доктор Икс все не шел.

Но Валерий Тимофеевич знал — придет. Никуда не денется, не сможет упустить такой возможности упиться своим торжеством…

Хмурые, малоразговорчивые мужики в слегка мятых костюмах явились в отделение около шести часов вечера. Их интересовало все, что связано с сильнодействующими и наркотическими препаратами. Федеральная служба Российской Федерации по контролю за оборотом наркотиков, которая по старой памяти и удобства ради называется Госнаркоконтролем, или, еще короче и удобнее — Наркоконтролем. Официальную аббревиатуру ФСКН выговаривать трудно, одни согласные.

Визит наркоконтролеров — не очень приятное событие для медиков. Даже если знаешь, что у тебя все чисто и гладко, так, что ни один комарик носа не подточит, все равно волнуешься. А ну как забыл поставить в журнале или в истории одну подпись или время перепутал… тогда кранты, пощады не будет, а будет уголовное дело со всеми вытекающими из него неприятностями.

Валерий Тимофеевич в это время наслаждался беседой с «прыгуном» из соседней палаты. «Прыгунами» в отделении называли тех, кто пытался свести счеты с жизнью, откуда-нибудь выпрыгнув. Собеседник Валерия Тимофеевича выпрыгнул из окна своей квартиры, находившейся на третьем этаже. С одной стороны, прыгал неудачно, потому что жив остался, а с другой — вроде как удачно, потому что только одну руку сломал.

— Я невинная жертва замкнутой цепи обстоятельств! — говорил о себе собеседник.

Так тонко, красиво и лаконично рассказать о себе сможет не каждый — чувствуется школа, а точнее — тридцать лет работы школьным учителем русского языка и литературы.

Часть историй болезни находилась за пределами отделения, в ординаторской (в отделениях подобного рода ординаторские принято выносить за пределы), а часть в отделении, на сестринском посту. Проверяющих было двое. Один остался в ординаторской, а другой пожелал пройти на пост и лично забрать оттуда истории. Может, думал, что медсестра по дороге что-то с историями сделать захочет, может, надеялся на посту какие-то нарушения обнаружить, а может, просто никогда раньше не бывал в отделениях подобного рода и испытывал любопытство.

Вообще-то посторонним в отделение острых психосоматических расстройств вход заказан. Но то посторонним, а не старшему оперуполномоченному управления ФСКН по городу Москве в чине майора, находящемуся при исполнении служебных обязанностей. Если такого не пустить, он уйдет и вернется с группой товарищей, которые возьмут отделение штурмом. Придется потом стекла вставлять и выбитые двери. Проще сразу пустить.

Старший оперуполномоченный был высок, плечист, подтянут, хорош лицом и относительно молод — на вид ему можно было дать лет тридцать пять. Надеть бы ему халат с колпаком да маску на лицо нацепить и получался вылитый Доктор Икс из снов Валерия Тимофеевича. Один в один, точь-в-точь, тютелька в тютельку. Абсолютное сходство.

Час торжества настал. Несмотря на проводимое лечение, Валерий Тимофеевич сохранил определенную резвость и способность быстро соображать. Оборвав свою речь на полуслове (он как раз рассказывал, какие оргии устраивала его жена в гаражах, протянувшихся вдоль железной дороги за их домом), Валерий Тимофеевич сорвался с места и с разбегу ударил ногой Доктора Икс по тому самому блудливому месту. Доктор Икс в первую секунду попытался принять нечто вроде боевой стойки, но тут же застонал и присел, хватая воздух широко раскрывшимся ртом и держась обеими руками за свое пострадавшее хозяйство. Врезал ему Валерий Тимофеевич от души, так что боль должна была быть поистине адской.

— Не все коту масленица, бывает и по яйцам! — торжествующе выкрикнул Валерий Тимофеевич.

Доктор Икс грозно сверкнул глазами и стал потихоньку подниматься. Валерий Тимофеевич осознал, что дальнейшее развитие событий может плохо сказаться на его самочувствии, и убежал в свою палату, где спрятался под кроватью. Кровать была крепко-накрепко привинчена к полу. Не самое, конечно, лучшее место, но хоть что-что, хоть какая-то видимость убежища. Единственный находившийся в палате сосед дрых на своей койке и на появление Валерия Тимофеевича никак не отреагировал.

— Это больные люди! — кричала в коридоре постовая медсестра Снежана. — Понимаете — больные! Не ходите туда! Не надо!

Валерий Тимофеевич забился подальше, к стене, и волновался за свое будущее. Любой, кто видел, как сверкнули глаза Доктора Икс, заволновался бы. «Эх, фамилию-то я у него не спросил…» — закручинился было Валерий Тимофеевич, но здраво (как и всегда) рассудил, что, поинтересовавшись фамилией, уже не смог бы застать противника врасплох. Фамилию можно потом, когда все уляжется, у Снежаны спросить.

— Вот истории болезни! — Теперь Снежана говорила тише, но все равно ее было хорошо слышно, даже и из-под кровати.

Валерий Тимофеевич догадался, что его ждут перемены — выписка домой или перевод в какое-нибудь другое отделение. Зачем еще может понадобиться Доктору Икс его история болезни?

Голоса в коридоре стали невнятными. В палату никто не ломился. Сосед продолжал дрыхнуть. Валерий Тимофеевич улегся поудобнее и начал упиваться местью, раз за разом прокручивая в памяти момент своего торжества. Вот он видит Доктора Икс, вот бежит к нему, вот бьет ногой… Надо же — нога была обута в тапку, а какой результативный удар получился!

Вскоре в палату явился дежурный врач, имени которого Валерий Тимофеевич не помнил. Попросил вылезти, сказал, что все хорошо и никто Валерия Тимофеевича не тронет, назначил успокаивающий укол. После укола Валерий Тимофеевич сразу заснул. Спал хорошо, спокойно, без сновидений.

На следующий день Валерию Тимофеевичу сняли швы, после чего перевели в психиатрическую больницу номер три имени Гиляровского. Не того, который москвовед и москволюб, а его однофамильца, известного психиатра. Валерий Тимофеевич не возражал. Понятно же, что боится его Доктор Икс, вот и переводит в другую больницу, куда подальше. А это очень приятно, когда твой противник и соперник тебя боится. Вот только фамилию его Валерий Тимофеевич так и не узнал. На старом месте забыл спросить, а на новом никто Доктора Икс не знал. Или просто притворялись, что не знают.

— Будь моя воля, я бы Тридуганова переводить не стал, — говорил Эдуард Кириллович. — Я бы его на работу в Склиф взял, кем-то вроде сотрудника по работе с проверяющими. Можно же ввести в штат такую должность?

Сюрреалистические сюрпризы.

— Быстро ты от нас уходишь…

Обращение на «ты» свидетельствовало о том, что Инесса Карповна разговаривает с Женей не как начальница, а как подруга матери, знающая Женю «еще вот такой крошечной» (ладони разводятся в стороны сантиметров на десять).

— Одиннадцать месяцев, — Женя считала время неделями и месяцами, но никак не годами. — С отпуском — все двенадцать.

— Точно надумала?

— Точно, — подтвердила Женя.

— В банке, значит, лучше, чем у нас… — Инесса Карповна недовольно поджала губы. — Чем же, интересно?

— Там больше возможностей для карьерного роста, — начала перечислять Женя, — работа более ответственная, полномочий больше, ну и зарплата…

— А у нас здесь, значит, — безответственная работа? — Инесса Карповна начала наливаться краской.

— Ну, если уж начистоту, то да, — лгать и изворачиваться Жене не хотелось. — Я только оформляю, составляю, готовлю документы, но сама ничего не решаю. А там у меня будет своя «поляна» и, вдобавок, тренинги. Я, вообще-то, планирую заняться вопросами коммуникативного взаимодействия, может, и диссертацию соберусь написать… Как-то так.

— Тебе видней, — неожиданно легко согласилась Инесса Карповна. — Мне ведь тоже когда-то было двадцать пять, и я это время еще не забыла. Все хочется попробовать, на месте сидеть скучно, хочется чего-то… Ладно, если что — приходи обратно. «Повинную голову меч не сечет» — знаешь такую пословицу?

— Знаю, — кивнула Женя, — и спасибо за приглашение, но обратно я точно не вернусь.

— Разве тебе у нас было плохо? — в голосе Инессы Карповны зазвучал металл. — Вот уж не подумала бы!

— Мне было хорошо, — улыбнулась Женя, — просто у меня принцип такой — двигаться вперед, а не назад.

— Я-то скоро на пенсию собираюсь… — многозначительно сказала Инесса Карповна.

— Кто же вас отпустит! — подпустила меду Женя. — Без вас, Инесса Карповна, здесь все наперекосяк пойдет.

— Ты давай без грубой лести! — голос начальницы еще сохранял строгость, но взгляд уже смягчился. — Незаменимых нет, и без меня здесь ничего наперекосяк не пойдет. Вон хотя бы Раису назначат… А могла бы и ты…

— Могла бы, но не хочу! — твердо сказала Женя. — Все равно с вами я не сравнюсь, нечего и пробовать.

— Ох, хитрая ты девчонка! — Инесса Карповна улыбнулась и покачала головой. — Знаешь, на какой козе меня объехать. Давай свое заявление!

Женя пододвинула к Инессе Карповне заявления, гневно отшвырнутые в сторону десятью минутами раньше. Заявлений было два — на отпуск и на увольнение по собственному желанию.

— Давно хотела спросить, а почему ты пошла в гуманитарии? — Инесса Карповна положила завизированные листы в красную папку с тисненой золотом надписью «На подпись». — Мне всегда казалось, что у тебя чисто математический склад ума.

— Где, по-вашему, должна учиться девочка, не способная постичь отличие интеграла от логарифма и путающая валентность с турбулентностью? — вопросом на вопрос ответила Женя. — Из всей физики я помню только одно — «угол падения равен углу отражения», и то благодаря тому, что это любимое присловье моей мамы, заменяющее в ее устах избитое «как аукнется, так и откликнется». Уж вы-то знаете. Такая бестолочь, как я, просто обязана была попробовать проявить себя на гуманитарном поприще.

— А музыка?

Вдобавок к общеобразовательной, Женя окончила семь классов музыкальной школы и умела играть на пианино столь же хорошо, сколь сильно ненавидела это занятие. Видимо, сказались детские комплексы — как пошла в музыкальную школу по настоянию родителей (слово «настояние» вполне можно было заменить на «принуждение»), так и проучилась в ней без всякого удовольствия.

Женя пожала плечами, намекая на неопределенность своих отношений с музыкой.

— Но психология это тоже очень интересно, — сказала она. — А склад ума у меня совсем не математический. Просто я люблю докапываться до причин.

— Ой, хорошо, что вспомнила! — Инесса Карповна наклонилась и достала из нижнего ящика письменного стола увесистую картонную папку с завязочками и положила ее перед Женей. — Знаешь, как в армии принято — тем, кто демобилизуется, командир дает последнее задание. Как закончишь — так свободен. Называется «дембельский аккорд». Вот это — твой дембельский аккорд! Жалобы, поступившие и рассмотренные в первое полугодие. Ксерокопии, не оригиналы, но тем не менее прошу вернуть в целости и сохранности. Подготовь мне по ним отчет с разбивкой по отделениям, просчитай отдельно обоснованные и необоснованные, по обоснованным дай статистику принятых мер. Вот тебе для образца прошлогодние отчеты, полугодовой и по итогам года…

Из верхнего ящика стола Инесса Карповна достала тонкую пластиковую папку красного цвета.

— Это оригиналы, — предупредила она. — С ними, пожалуйста, поаккуратнее.

«Ничего себе, жалоб за полгода», — с тоской подумала Женя, косясь на папку.

Судя по толщине папки в ней было никак не меньше трехсот листов стандартного формата, если не все четыреста. И все это «богатство» предстояло обрабатывать вручную.

— Сколько у меня времени? — обреченно спросила Женя.

— До начала отпуска.

До начала отпуска оставалось две недели. Ничего, вполне можно успеть. По графику, составленному и утвержденному в конце прошлого года, Женя должна была уйти в отпуск двенадцатого августа, но в связи с увольнением попросила отпустить ее с первого числа.

Вернувшись на свое рабочее место, Женя развязала тесемки, заглянула в папку и порадовалась тому, что жалобы были написаны на двух-трех листах. Значит — их не более двухсот. Придется, наверное, пожертвовать ближайшими выходными. Если не отвлекаться на посторонние дела, двух дней будет более чем достаточно. Нет, хватит и субботы, ведь жалобы не обязательно читать с начала до конца. Можно заглянуть в начало, чтобы узнать, о каком отделении идет речь, а потом заглянуть в подколотый сзади к каждой жалобе листочек с указанием принятых мер.

В субботу прямо с утра, благо никто не мешал — родители еще вчера днем уехали на дачу, — Женя начала разбор жалоб в прямом смысле этого слова, для начала раскладывая их по отделениям. Одну туда, другую сюда и сразу же наглядно видно, на кого жалуются чаще, а на кого — реже. В итоге на первое место вышли жалобы на реанимационные отделения (это закономерно — там лежат тяжелые больные, туда не пускают родственников, и вообще режим более «строгий», чем в целом по больнице), а меньше всего жалоб, две за полгода, написали на патологоанатомическое отделение. Одна на «нечуткость к горю» — не так ответили на вопрос, другая на то, что не отдали тело без вскрытия. Отдавать тело без вскрытия или не отдавать — решает не заведующий патологоанатомическим отделением, а главный врач, и не по своей прихоти, а руководствуясь определенными правилами, но крайним традиционно оказывается заведующий отделением.

Раскладка по отделениям много времени не заняла, но монотонность процесса немного наскучила, захотелось прочесть что-то из разобранного, вот хотя бы жалобу, озаглавленную очень нестандартно: «Крик души». Криком души жаловались на врача отделения неотложной кардиологии для больных инфарктом миокарда. Женя начала читать. Крик оказался пронзительным:

«Лечащий врач Нещаткина А. В. систематически терроризировала меня и всю нашу палату ранними приходами на обход. Так уж получилось, что все мы в палате были совами, просыпались не на рассвете, а немного позже, но Нещаткиной было не до нашего режима — она живет в своем режиме и на чужие ей наплевать. Мы неоднократно просили ее приходить позже, хотя бы в двенадцать часов, а лучше всего — после обеда, но она упорно продолжала приходить от половины десятого до десяти, ссылаясь на то, что так принято. Я понимаю, что каждому принято так, как удобно, но если врач находится на работе до четырех часов дня, а то и позже, то почему бы ему не сделать обход после полудня? Нас всех очень удивило, что заведующая отделением ответила нам теми же словами, что и лечащий врач и отказалась входить в наше бедственное положение. Когда же я спросила, а как же нам быть, нам цинично посоветовали ложиться спать пораньше…».

«Прямо вопиющий цинизм, — усмехнулась Женя. — Как можно лечь спать, всласть не наболтавшись с соседками по палате? За день в отделении происходит столько интересного…».

«Особо нас возмутило то, что рано приходил на обход даже профессор. Уж от кого, а от научных работников высокого ранга можно было бы ожидать чуткости и сострадания. Я пишу все это не для того, чтобы кого-то наказали, а для того, чтобы в наших больницах начали соблюдать биологические режимы пациентов!..».

Перебрав с десяток жалоб, лежавших верхними в стопках, Женя выудила еще одну под стать первой:

«…Лечащий врач в резкой форме сделал мне замечание на предмет выставленных на подоконнике банок с водой, которые якобы нарушают порядок, потому что мешают санитарке убираться в палате и вообще питьевую воду надо держать в закрытых емкостях. Я вразумительно объяснил, что вода стоит на подоконнике, потому что в каждой банке находится целебный минерал саньгит, аккумулирующий солнечную энергию и делающий воду живой, а живая вода должна дышать, поэтому банки не закрыты. А если какая муха туда и попадет, то ее можно просто выловить ложкой или пальцами. Живую воду муха не испортит, потому что кроме своих энергетических свойств целебный минерал саньгит обладает и дезинфицирующими свойствами. Недаром Чингисхан велел, чтобы кусок саньгита был у каждого воина, чтобы в войске не было эпидемий холеры, чумы и других антисанитарий, а тех, у кого саньгита не было, расстреливал на месте. Я объяснял очень подробно, но лечащий врач так меня и не понял и распорядился банки убрать. Оставшись без живой воды, я замедлил свое выздоровление, в результате чего у меня начались осложнения…».

Дело происходило не в психосоматике, как могло показаться на первый взгляд, а во втором травматологическом отделении. Женя представила расстрел во времена Чингисхана. Дробное позвякивание бубнов… лучники натягивают тетивы… сотник (или кто еще там?) дает команду, и негодяй, посмевший пренебречь саньгитом, падает на землю, утыканный стрелами и оттого немного похожий на дикобраза. Сюрреалистический сюрреализм, то есть — сюрреализм в квадрате.

Чтение увлекло Женю настолько, что она совсем забыла о деле. Сидела и читала одну жалобу за другой.

«…По поводу осколочного перелома верхней трети левого бедра мне провели операцию остеосинтеза с установкой пластины. Ни лечащий врач, ни заведующий отделением, ни подозрительная личность, именующая себя профессором (настоящие профессора выглядят совсем иначе), не предупредили меня о том, что пластина вызовет прерывание энергетического меридиана. А ведь должны были предупредить! Всякую хрень проговаривали по сто раз, а о таком важном моменте не сказали ни слова. В результате врачебной халатности у меня ощутимо снизилась потенция, появились боли в левом боку и поразился кариесом один из нижних коренных зубов слева. И не надо убеждать меня в том, что это совпадение, как делает мой участковый врач. Я не первый день живу на свете и прекрасно знаю, что ворон ворону глаз не выклюет, а врач всегда будет защищать другого врача, даже если они оба неправы, потому что вся медицина есть не что иное, как мафиозная структура, действующая на законных основаниях! Сразу же после того, как я встану на ноги, я пойду в суд и добьюсь компенсации за причиненные мне страдания. Как бы вам не пришлось продать один из своих корпусов, чтобы со мной расплатиться! Я всегда думал, что хотя бы у Склифософского сохранился гуманизм, о котором столько говорят, но разочаровался…».

Женя заглянула в листок с решением и прочла, что жалоба признана необоснованной. А как обстоятельно и со знанием дела написано!

Девятой или десятой по счету попалась Жене жалоба, начинавшаяся словами: «Все не слава Богу, но слава Богу, что уже все позади!» Начало заинтриговало.

«Порядки, царящие в реанимационном отделении, ошеломляют. В отделении сутками напролет горит свет, по ночам туда-сюда то и дело ходят врачи и медсестры, они, видите ли, работают, а на то, что мы спим, им наплевать. У моего соседа реанимационные мероприятия проводились с таким шумом, что я проснулся, несмотря на назначенное мне снотворное. Должен сказать, что персонал работает очень неаккуратно. Например, моего соседа били электрическим током, чтобы завести ему сердце, так сильно, что он весь подпрыгивал, и хоть бы кто придержал его за руки-ноги в этот момент…».

Даже Жене, чистейшей воды гуманитарию, было понятно, что держаться за человека, получающего электрический разряд, не следует.

«…Мониторы — это отдельная песня. Они очень громко пищат, но убавить звук никого не допросишься! В результате — один пищит, а не спят все. На мою жалобу медсестра Кашина ответила, что я еще успею выспаться. Потом она оправдывалась тем, что якобы имела в виду отделение, куда меня должны были перевести, что там будет спокойнее, но я прекрасно понял, что она желала мне заснуть вечным сном…».

«Желала мне заснуть вечным сном» — прекрасный образец того, что Женина школьная учительница литературы презрительно именовала «высоким штилем». Женя подумала, что это выражение надо запомнить и вместо грубого «чтоб ты сдох» говорить: «желаю вам заснуть вечным сном». Смысл тот же, а впечатление и послевкусие разные.

«Пользуясь тем, что в реанимацию не допускаются родственники, персонал крайне халатно относится к своим обязанностям. Вот пример — напротив меня лежал какой-то тяжелый больной, без сознания. Так вот его никто не подумал покормить с ложечки, если человек не привлекает к себе внимания, то о нем забывают… Разве так трудно взять тарелку и ложку и покормить больного человека? Или, если неохота возиться с ложкой, то хотя бы открыть рот и влить туда немного жидкой баланды, которую вы называете „столом номер один“…»[23].

Да, именно так — открыть рот и влить туда немного жидкой баланды. Чтобы пациент сразу захлебнулся.

«…Ну а отсутствие в реанимации телевизора вообще не нуждается в комментариях. Неужели никто не задумался о том, что людям для выздоровления нужны не одни лишь лекарства! Или телевизор унес к себе домой заведующий отделением? Не удивлюсь, если это так…».

Самые-самые интересные жалобы Женя отсканировала и сохранила в своем ноутбуке. Подумала, что из этого может получиться интересная статья для какого-нибудь журнала. Затем посмотрела на часы, ужаснулась, что пробездельничала столько времени, порадовалась тому, что забыла пообедать (есть надо меньше, а то незаметно набрала два лишних килограмма), и приступила к составлению отчета…

Утром в понедельник Женя шла по Садовому кольцу, щурилась на солнце, радовалась тому, что лето в этом году выдалось не таким жарким, как прошлое, и размышляла о том, хорошо ли жить там, где всегда солнечно и тепло, где всегда лето. Хорошенько подумав, решила, что, наверное, не очень — ведь если лето никогда не кончается, то, соответственно, исчезает вся радость от его прихода, от того, что вот оно сейчас — лето! Его попросту перестаешь замечать, принимаешь как данность. Нет, так, как у нас — со сменой сезонов, гораздо лучше. Не переживешь зиму — не порадуешься как следует весне и лету.

— Девушка, а где здесь клиника Склифософского? — спросила женщина с двумя большими пакетами в руках.

Вместо эпилога. Интересные сведения.

Научно-исследовательский институт скорой помощи имени Н. В. Склифософского основан в 1923 году на базе одной из старейших московских больниц, открытой еще до наполеоновского нашествия, в 1810 году. Кстати, в 1812 году здесь одно время находился французский госпиталь.

В институте без малого тысяча коек, из которых 872 общих и 126 реанимационных.

Ежегодно в институте получают стационарную помощь около 23 тысяч пациентов, выполняется свыше 13 тысяч операций, причем не менее 2 тысяч из них являются высокотехнологичными. Около 25 тысяч пациентов ежегодно получают необходимую экстренную амбулаторную помощь.

Всего в институте работают 2729 сотрудников, в том числе 573 врача и 250 научных сотрудников, среди которых 2 академика, 37 профессоров, 78 докторов и 167 кандидатов медицинских наук, а также 2 члена-корреспондента РАМН.

На территории института в 2008 году открылся возрожденный храм Живоначальной Троицы.

Средняя заработная плата врачей института составляет около 60 тысяч рублей, среднего медицинского персонала — около 40 тысяч рублей, младшего медицинского персонала — примерно 23 тысячи рублей.

Примечания.

1.

Матф. 7:1.

2.

Фибрилляция — угрожающее жизни состояние сердечной мышцы, при котором отсутствуют эффективные сокращения, отдельные группы мышечных волокон сокращаются разрозненно, хаотично.

3.

Трансплантолог — специалист по пересадке органов.

4.

Н. Гумилев. «Самоубийство».

5.

«Чайф», «Rоск'n'rоll этой ночи».

6.

ПНД — психоневрологический диспансер.

7.

Асцит — скопление свободной жидкости в брюшной полости.

8.

Апоплексия яичника — внезапный разрыв ткани яичника, сопровождающийся кровотечением в брюшную полость и выраженным болевым синдромом.

9.

В. Высоцкий. «Невидимка».

10.

«Эхо» — сокращенное название эхокардиографии, ультразвукового исследования сердца.

11.

Отрывок из «Песни кота и лисы» из фильма «Приключения Буратино», в которой поется: «На жадину не нужен нож. Ему покажешь медный грош — и делай с ним, что хошь!» Автор песни — Б. Ш. Окуджава.

12.

Луций Анней Сенека. «Нравственные письма к Луцилию». / Пер., ст. и прим. С. А. Ошерова. Отв. ред. М. Л. Гаспаров. Серия «Литературные памятники». — Москва, изд. «Наука», 1977.

13.

Название вымышленное.

14.

Екклезиаст 1:18.

15.

Поза Ромберга — положение стоя с закрытыми глазами, со сдвинутыми вместе ногами и вытянутыми вперед на уровне плеч руками. Выявляет неспособность сохранять равновесие. Положительна при поражении различных отделов нервной системы, участвующих в регуляции равновесия тела.

16.

Пальце-носовая проба — это проба на координацию движений. Пациент закрывает глаза, отводит в сторону руку, а затем пробует коснуться кончика носа указательным пальцем.

17.

А. С. Пушкин. «Евгений Онегин».

18.

Парез, от греческого «раrеsis» — ослабление, частичное снижение мышечной силы с ограничением движений, в отличие от паралича, при котором движения отсутствуют полностью.

19.

Геморрагическая лихорадка — это острое лихорадочное заболевание, возбудителями которого являются различные вирусы. Некоторые разновидности геморрагических лихорадок, такие, например, как лихорадка Эбола, отличаются высоким процентом летальности.

20.

А. А. Кардашова. Наш доктор.

21.

КИЛИ — комиссия по исследованию летальных исходов, дающая оценку правильности диагностики и лечения больных, умерших в стационаре.

22.

Название препарата вымышлено.

23.

Имеется в виду диетический стол № 1, показанный при язвенной болезни желудка и двенадцатиперстной кишки.