Санитарка.

Полоскалка.

Решением распределительной комиссии я был заброшен в село и готов был бороться с трудностями профессиональными. Но оказалось, что существуют ещё и бытовые. И если в больнице могли подсказать опытные врачи, то дома приходилось рассчитывать только на себя.

По сельским меркам мне повезло. Нам, молодой семейной паре, дали двухкомнатную квартиру в деревянном доме. Из привычных для горожан удобств не было ничего: ни водопровода, ни парового отопления, ни канализации. Но, во-первых, это было наше первое отдельное жилище. Во-вторых, апартаменты располагались в среднем подъезде на втором этаже. Таким образом, можно было зимой экономить на дровах: с трёх сторон тебя отапливали соседи.

Необходимость топить печь была трудностью наименьшей. И не беда, что длина топки была шестьдесят сантиметров, а дрова привозили девяностосантиметровые. Главное было получить устойчивый огонь и подталкивать поленья внутрь по мере их сгорания.

Санитарка

Трудностью средней руки была необходимость принести из колонки воду для всех хозяйственных нужд. Точнее, эта трудность была двойная. Вся использованная вода должна быть вынесена в помойную яму. Звяканье вёдер, чистых или помойных, – это та музыка, которая практически не умолкала в нашем доме.

Был ещё ряд проблем, обескураживающих поначалу человека городского: необходимость колоть дрова, пользоваться туалетом свободного падения. Но экстремальной сложностью была, конечно, стирка белья.

Для этого привлекалась семья в полном составе. Я таскал дрова, приносил воду, топил плиту. Жена замачивала бельё в моющем растворе и кипятила его в большом баке, периодически перемешивая содержимое деревянными щипцами. Очень скоро влажность во всей квартире достигала ста процентов. От стирального порошка слезились глаза и хотелось кашлять. Когда силуэт супруги исчезал в клубах горячего пара, жёны декабристов казались мне всего лишь романтическими барышнями.

Впрочем, геройства хватало и на мою долю. Всё бельё, что кипело и бурлило на плите, после выжимания укладывалось в плетёную двуручную корзину. Далее следовал завершающий этап – полоскание. Полоскание в самом первородном его виде: руками на реке. Летом – с мостков. Зимой – в проруби.

Особенно запомнилось первое и последнее зимние полоскания.

Первое – тем, что опущенный в воду пододеяльник набрал в себя столько воды, что стал совершенно неуправляемым. Течение предательски затащило его за кромку проруби, и, несмотря на мои лихорадочные попытки извлечь его обратно, «сия пучина поглотила его». По возвращении домой и объявлении об утрате семейного имущества я обнаружил, что даже девушки интеллигентных профессий способны на ненормативную лексику.

Последнее полоскание, напротив, складывалось очень благополучно. Солнечный мартовский день. Лёгкий морозец. За долгую зиму приобретены навыки безубыточного полоскания. У проруби практически никого нет, за исключением граждан, временно ограниченных в правах.

Надо заметить, что, кроме распределяемых врачей, в район не по своей воле попадали осуждённые за различные преступления. Они содержались на особом поселении – уже не за решёткой, но и несвободные совсем: так называемые бесконвойники. Ребята они были довольно смирные, а собеседники в процессе полоскания – лучше не придумаешь. Рассказывалось множество захватывающих историй, в которых они были исключительно робин гудами. Вот только несовершенство уголовного кодекса и сволочь-прокурор прервали их бескорыстную деятельность.

Санитарка

Белья у них всегда было много, до десятка корзин, поэтому приезжали они на бортовой машине. И, если подгадать ритм полоскания и закончить процесс одновременно, они никогда не отказывали подбросить домой.

В тот день всё шло просто отлично. Отполоскали быстро. Успели обсудить дела вольные и тюремные. Закончили синхронно. Забросили корзины в кузов, залезли сами и тронулись в обратный путь. В дороге пара старых анекдотов на блатном жаргоне сошла за новые.

И вот я в прекрасном настроении на пороге своей квартиры. Желая поразить жену морозным запахом свежего белья, откидываю крышку корзины… Далее словно ожог сетчатки от увиденного: тюремная роба с казённым штампом вместо белоснежных простыней. Слезая с кузова, я прихватил не свой груз!

Жена ещё набирала воздух, чтобы выразить, кто я есть, а я уже летел вниз по лестнице, понимая, что с пустыми руками обратно дороги нет.

Запредельный уровень адреналина в крови и запутанная дорожная разметка внутри села помогли мне сделать невозможное – догнать грузовик, вернуть пропажу, восстановить семейное благополучие. Но штамп исправительного учреждения – «М-300» – долгое время был сюжетом моих кошмарных снов.