Очаг вины, или Любовь, диагноз и ошибка одного нейрофизиолога.

Западная книжная индустрия называет такую литературу «Еdиtаimеnt» (образование + развлечение). Этот термин в полной мере можно отнести к новой книге Татьяны Огородниковой, в которой развлекательная составляющая гармонично дополняет прикладную часть. Российские литературные критики, вооруженные традиционной классификацией, скорее всего, отнесут книгу Огородниковой к жанру психологического романа.

Татьяна Огородникова, являясь и профессиональным литератором, и профессиональным психологом, затрагивает в своей новой книге самый актуальный вопрос сегодняшнего дня, решить который не под силу современной науке. Откуда берутся страшные неизлечимые болезни? Почему умирают молодые, полные сил близкие люди? В чем причина? А главное – как этого избежать?

Большинство ответов автор получила в книге Н.П. Бехтеревой «Магия мозга и лабиринты жизни». Именно эта книга и стала вдохновляющим началом к замыслу нового романа.

Наряду с тем, как мы воспринимаем окружающий мир, действуем, делаем выбор, помним, чувствуем, а главное – реагируем, происходит формирование нашего физического тела. Мы толстеем, худеем, хорошеем, излечиваемся или, наоборот, нам ставят страшный диагноз – рак. Рак – это болезнь нынешней эпохи, болезнь крупных городов. Рак – не болезнь бедных, это болезнь среднего класса, обеспеченных людей.

Мало кто знает, что такой страшный диагноз имеет психологические корни. Причина номер один – это нарушение энергетического баланса изза пагубных страстей – гнева, страха агрессии, чувства вины, особенно большое наслаждение мы получаем, обвиняя других людей. В наших неприятностях у нас всегда виноваты муж, жена, дети, родители, страна, начальник, бабуля в метро и т. д. Обвиняем и обвиняем, без конца и края...

Но надо понимать, что диагноз – это не приговор, а всего лишь руководство к действию. Всегда есть шанс осознать свои «прорехи», свой образ мышления и восстановить баланс.

Книга имеет психотерапевтический эффект. Автор убежден, что, прочитав ее от начала до конца, вы переоцените и однозначно улучшите свои отношения с близкими. Найдете нужные слова для примирения, если вы в глубокой ссоре, поймете, почему он или она именно так себя повели, а главное – вам не захочется больше обвинять своих родных. Насколько хрупка жизнь мужа, жены или детей, как это ужасно, если эта жизнь внезапно прерывается, и – не дай Бог! – по нашей вине! Мы иногда бездумно больно обижаем, будучи сами обиженными на весь мир, не понимая, что в этот момент начинаем терять своих близких и себя.

Главный герой – молодой ученый-нейрофизиолог, посвятивший всю свою жизнь изучению мозга, а именно причинам неизлечимых болезней. В качестве испытуемых судьба посылает ему очень богатых, но очень больных людей, благодаря которым он делает открытие. С помощью специальных физиологических исследований и длительных бесед-исповедей с пациентами он обнаруживает, что у всех этих неизлечимых больных имеется некий информационный канал – «очаг вины», где накапливается как позитивная, так и негативная информация. Тем пациентам, у которых «очаг вины» не до конца оказывался сформированным, ученый сообщал о шансе на излечение, которое возможно было только через исправление своих ошибок, то есть восстановление баланса энергий, у кого «очаг вины» был уже сформирован – молодой нейрофизиолог надменно выносил приговор «неизлечим». А что именно делать для того, чтобы исправить свой негативный накопленный опыт, пациент должен был понять как-то сам. Пациенты – с виду очень успешные, позитивные люди, но у каждого оказывался свой скелет в шкафу.

Друзья мои, мысль о написании именно этой книги возникла давно. Я долго терзалась сомнениями, позволено ли мне внедряться в такие тонкие и спорные материи. Позволено! Каждый из нас имеет право анализировать и думать, выражать свои мысли, согласие, несогласие, точку зрения. Наверное, большинству людей не дают покоя вопросы типа: «Почему мир так жесток и несправедлив? Почему умирают маленькие дети? Почему случаются войны?..» Ответ неоднозначен, более того, очень невыгоден для человечества в целом. Мы, сами люди, добились того, что природа посылает нам испытания и наказания. Мы серьезно превысили полномочия, потому как изначально планировалось, что мы – часть той самой природы. Однако мы решили руководить ею и подстраивать под себя действительность. Это проявляется как в большом, так и в малом. Нарушение энергетического баланса не может оставаться без последствий – будь это баланс маленькой ячейки, называемой семьей, или мировой баланс в целом. Как обычно, все истории, которые вы встретите в книге, опираются на реальные судьбы реальных людей. От этого иной раз становится страшно.

Окончательное решение о написании этой книги сформировалось, когда я прочла книгу Н.П. Бехтеревой, выдержки из которой стали эпиграфами к главам. Эта удивительная женщина посвятила свою жизнь самому главному человеческому органу – мозгу, но при этом она не сомневалась в существовании не менее важной субстанции – души. Да и мозг в ее исследованиях присутствует как самостоятельный одушевленный организм, недаром в процессе работы над ним появились такие эпитеты, как «бассейн страдания», «детектор ошибок», «злая мозговая смерть»...

Если прочтение моей книги поможет разобраться в себе хотя бы одному человеку, то двухлетнюю работу можно считать проделанной не зря.

Ваша Т. Огородникова.

Пролог.

Выкинув из нашей жизни религию, мы избавились не только от мощнейшей психотерапии, но и от свода нравственных правил... Да еще как умело подаваемых!

Н. П. Бехтерева.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук... Борис немного задремал под нескончаемый монотонный разговор колес с рельсами. Скорый поезд Москва – Ростов через семь с половиной часов должен был прибыть к конечному пункту назначения. Борис сидел, облокотившись на три сиротские подушки, две из которых вместе с газетами всего за двести рублей принесла старший проводник Злата. По крайней мере так гласил бейджик, аккуратно приколотый к планке белоснежной рубашки девушки. Злата была не лыком шита и, по всей вероятности, не упускала случая познакомиться хоть ненадолго с мужчиной мечты каждой вагоновожатой: богатый, добрый, холостой или хотя бы без обручального кольца – идеальный набор мужских достоинств для предводителя племени девушек дальнего следования. Злата, повидавшая на своем железнодорожном пути не один десяток мужчин, отлично ориентировалась в тесном пространстве. Этому лысому красавчику наверняка понравится, если она доставит ему свежую прессу. Она так и сказала:

– Свежую прессу не желаете?

Голубоглазый лысый мачо с невероятно длинными черными ресницами взмахнул ими, как веерами, и удивленно уставился на проводницу. «Вот так-то! – самодовольно пронеслось в голове Златы. – Подожди еще, это – только начало! У меня еще есть пара волшебных палочек для таких, как ты, малыш...» Борис уловил торжество во взгляде аппетитной проводницы, задержал на ней взгляд голубых глаз, и сказал с обезоруживающей улыбкой:

– Прессу? Свежую? Конечно, желаю!

Подумав секунду, пассажир вдруг спросил:

– Кстати, вы не замужем?

«Ха! Ха! Ха!» – Злата ликовала и, как обычно в аналогичных ситуациях, представляла себя в подвенечном белом наряде с длиннющей фатой и свадебным букетом в руках. Несмотря на то что из нескольких сотен подобных пассажиров ни один не сделал ей предложение, она свято верила, что это – пока. Девушка не собиралась так сразу раскрывать незнакомцу тайну свадебного платья, поэтому, скромно потупив глазки, тихо, но очень сексуально прошептала: «Нет, пока нет. Я сейчас» – и удалилась на поиски дорожного чтива.

Через несколько минут проводница тихонько стукнула в приоткрытую дверь.

– Я принесла вам газеты... Вот – московские, а это – наши, из Ростова.

Войдя в узкий проем, Злата попыталась задником левой туфли закрыть обитую бежевым дерматином дверь. Не тут-то было, дверь не поддавалась, видимо, что-то застряло в полозьях направляющих. Злата не стала усердствовать, потому что и без того прилично надулась и покраснела.

– Интересно, – сказал красавчик, раскрывая «Ростовские ведомости», – это очень интересно...

Кажется, с этого момента он перестал замечать проводницу. Та, с досадой пихнув дверь ногой и не добившись ни малейшей ответной реакции, вскинула голову и гордо удалилась, оставив лысого гуманоида наедине с прессой. Если честно, Злате очень понравился этот мужик. Гораздо больше, чем все предыдущие, вместе взятые. Она была готова даже простить ему равнодушие и непонимание, объяснив эти мелочи дорожной усталостью и повышенным интеллектуальным фоном. Ничего, ей все равно нужно обойти всех пассажиров и сделать вид, что она от всей души интересуется, кому чего не хватает в этот поздний час. Последним все равно будет он – единственный пассажир СВ, с повышенным интересом читающий городские сплетни.

– К вам можно? – поинтересовалась Злата, оторвав лысого от «Ростовских ведомостей».

– Заходите, присаживайтесь. – Пассажир указал рукой на противоположную полку. – Только не говорите, что не положено. Ночью все равно никто проверять не будет.

«С одной стороны хорошо, что не нужно долго уговаривать, – проводницу вдруг начали терзать сомнения, – с другой – если так сразу, точно ничего серьезного не получится».

Красавец словно прочитал ее мысли:

– Да вы не сомневайтесь, я не буду приставать, и вообще я не скотина. Я хочу вам показать кое-что.

Злата протиснулась в купе и осторожно пристроилась на край застеленной полки. Форменная юбка поднялась над коленями, и проводница вдруг почувствовала себя крайне неловко, ей совсем не хотелось воздействовать на парня такими дешевыми трюками.

– Что вы хотите мне показать? – смущенно выдавила девушка.

– Вот! – лысый протянул ей газету.

На раскрытом развороте огромными буквами призывал к вниманию заголовок: «Сын подарил матери вторую жизнь». Ниже в углу располагалась фотография странного лохматого человека с пронзительным и странным взглядом, который даже из фотографии проникает сквозь тебя и, кажется, читает твои мысли, угадывает намерения, завораживает и пугает...

– Вы не знаете своего великого земляка?

Злата вздрогнула, оторвавшись от фото.

– Как же, знаю, – задумчиво ответила она. – Такие глаза забыть невозможно. Два года назад я везла его в из Ростова в Москву, – я его запомнила еще потому, что он сказал, что проводницы поездов дальнего следования в невесты не годятся.

Лысый почему-то раскатисто расхохотался в этот момент. Злата смутилась, покраснела и опустила глаза:

– Ну вот, видите, и вы тоже...

– Простите, простите, я не хотел вас обидеть. Я-то как раз из тех, кто мечтает жениться на проводнице.

Девушка оттаяла и продолжила:

– Кажется, он тогда был с мамой – она была очень больна. – Девушка затихла на мгновение. – А вы? Почему вы спрашиваете? Вы его знаете?

Лысый сощурил глаза и задумался.

– Да, моя хорошая, я знаю его... Я очень хорошо его знаю...

НИИМ.

Генрих ничем не выделялся из толпы. Длинные курчавые темные волосы, глубоко посаженные карие глаза, спортивная подтянутость, средний рост, неизменные очки без оправы, классический темный костюм... Пожалуй, костюм был принципиальной деталью гардероба, с которой он не желал расставаться в угоду джинсам, футболкам, принтам с изображением черепов и хрустальной обсыпочкой «сваровски». К министерскому стилю одежды Генриха приучили годы работы в научно-исследовательском институте. Вернее, в лаборатории при этом институте. Раньше он назывался НИИМ или, коротко, Институт мозга. Теперь он не назывался никак. Потому что, вероятно, в обновленной стране решили, что достигнутые свершения – это предел возможностей человеческого разума, а исследовать его далее значило бы высказывать свое несогласие с идеальными достижениями демократии.

Никогда еще так остро не стоял вопрос: если ты такой умный, почему тогда такой бедный? С пошлой шуткой трудно было не согласиться. Желтые майки лидеров напялили на себя те, кого раньше считали отбросами общества: спекулянты, кидалы, пацаны, валютные проститутки. Большинство сотрудников НИИМ влачили жалкое существование. Разговоры о повышении зарплаты воспринимались жирными индюками-руководителями как бунт, хотя сами они уже давно не изображали из себя честных тружеников. Они забыли времена, когда парковали дорогие машины за пятьсот метров от института, пересаживались в побитые «Нивы» и, с трудом переключая рычаг управления, коряво засовывали авто на тротуар улицы Лопатина. Теперь, разъезжая на «Мерседесах» и жалуясь на постоянные рублевские пробки, они очень стеснялись вспоминать о временах, когда нужно было корчить из себя честных бойцов исследовательского фронта. Ребята не сильно расстроились, узнав, что загнивающий институт решили прикрыть, мотивируя этот шаг недостатком финансирования. В суете тщетных попыток надышаться перед смертью и стырить последний кусок чиновники от науки попросту забыли о маленькой, забытой Богом лаборатории, в которой все еще трудились настоящие природные гении мозговедения и альтруисты по жизни.

Их согнали в одну кучу для проведения специальных исследований и экспериментальных подтверждений. В принципе сотрудники лаборатории привыкли, что зарплату выдавали нерегулярно, а иногда и вовсе забывали платить. Поэтому после упразднения института заброшенная лаборатория продержалась на плаву еще три месяца. Первой не выдержала Света-лаборантка.

– Я увольняюсь! – заявила девушка, снимая застиранный зеленоватый халатик. По халатику было видно, что он – на последнем издыхании. Его ветхая фактура не позволяла Свете проявить решительность при подобном заявлении. Рвани она чуть резче – и застиранная оливковая тряпочка расползлась бы по швам. Это было бы символично. Огромный институт, не сумев залатать дыры, превратился в труху, как изъеденная молью горжетка. Только моль была крупная, жирная и мужского рода. Дома у моли были жены и дети. Скорее всего, тоже отборной калиброванной породы. Семейство питалось бумажками, предназначенными для прокорма всего института. Моль сочла, что бумажек на всех не хватит, поэтому смысла делить просто нет. Пускай хоть кому-то будет хорошо. Деньги, предназначенные на развитие, обустройство и внедрение новых технологий, употребили, собственно, на те же цели. Только для небольшого круга руководителей и небольшого числа их европейских и рублевских особняков. Это оказалось эффективно. И эффектно.

Света, сделав резкое заявление, никого не удивила. Марина Львовна – старший научный сотрудникс недоумением взглянула на девушку, поправила очки на переносице, встала со стула и, подойдя к лаборантке, громко высказалась:

– Это ваше право, Светочка. Вы всегда отличались последовательностью в принятии решений. Гм... Я имею в виду вопросы, которые не касаются выбора мужчин. – Марина Львовна поочередно оглядела всех мужчин, попавших под подозрение в легком флирте с лаборанткой. Некоторые из них сделали до неприличия невинное выражение лица. Те, кто обещал жениться, смущенно отвели глаза в сторону. Марина Львовна, удовлетворенная достигнутым результатом, продолжала:

– Многие вас не поймут и не поддержат. Я, как старейший сотрудник лаборатории, не могу вас не понять! Я ухожу с вами!

Выражения лиц резко изменились. Такого поворота событий не ожидал никто. Марина Львовна имела репутацию беспрекословного, исполнительного и авторитетного сотрудника.

Марина Львовна тоже сняла халат. В отличие от Светиного, фисташковый халат Марины Львовны треснул по шву на спине. Звук рвущейся ткани в тишине показался автоматной очередью. Марина Львовна воинственно отбросила халат в сторону и, скрестив руки на груди, сделала два шага к Светочке.

«Рано или поздно это должно было случиться», – Генрих, спокойно анализируя ситуацию, наблюдал за тем, как из команды вываливаются «слабые звенья». К его удивлению, таковых оказалось подавляющее большинство.

Следом за Мариной Львовной сорвал с себя униформу ее постоянный и верный поклонник Виктор Палыч. Генрих не ожидал от него такой прыти. Молчаливый, пузатый и скромный Виктор Палыч заслужил внутреннюю кличку МПС именно благодаря этим качествам. Он и сейчас не стал произносить торжественной речи. Просто опустил маленькие поросячьи, но смышленые глазки в пол и сделал пару шагов назад – в сторону повстанцев. Марина Львовна властно и одобрительно прикрыла веки и подняла подбородок. Надо заметить, что подбородок у нее был в отличном состоянии, потому что каждый вечер она укладывалась спать, подвязывая его солевым компрессом с ромашкой. За МПС организованной кучкой повалили все поклонники Светочки. Кроме Виктора Палыча и Генриха, так или иначе овладеть Светой удалось всем. К счастью, Света не считала половой акт поводом для женитьбы или серьезных отношений. Она, наверное, не отказала бы и Генриху с Виктором, но те почему-то не предприняли ни одной попытки. Или импотенты, или гомики, или не тот тип – сделала для себя вывод лаборантка. Недаром она трудилась в Институте мозга. Кроме того, обыкновенная житейская мудрость подсказывала Светочке, что не надо «давать» всем коллегам по работе, потому что репутация порядочной незамужней женщины может пострадать. Для МПС и Генриха было сделано исключение – одно на двоих. Правда, временное: Света занесла их в лист ожидания.

Когда заявивших об увольнении сотрудников стало много больше, чем оставшихся, Генриху стало неуютно. Из двенадцати преданных науке тружеников лаборатории одиннадцать дезертировали – демонстративно, истерично и вызывающе. Генрих, как руководитель, не имел права становиться на сторону тупого стада, хотя понимал, что каждый в отдельности – совершенно не тупой, а очень даже выдающийся исследователь.

Генрих решил сказать речь.

– Я позволю себе прокомментировать события последнего часа. – Он прочистил горло.

В лаборатории воцарилась звенящая тишина. Только озабоченное пыхтение Виктора Палыча нарушало молчание.

Генрих, несмотря на довольно молодой возраст и модный вид, вызывал уважение подчиненных. Практически все исследования, которые он инициировал, имели позитивный и перспективный результат. Шутки о мозге могли звучать только в формате анекдотов. Все, что касалось исследований, приравнивалось по степени важности к священной государственной тайне.

Генрих обвел взглядом всех участников мятежа, пытаясь пристально заглянуть в душу каждого из них. Это удалось только со Светочкой. Она кокетливо помахала ресницами и вполне отчетливо исполнила композицию «На пол, за угол, на предмет». Генрих еще раз прочистил горло и произнес прощальную речь:

– Я понимаю и принимаю ваш выбор. Серьезная наука может быть подвластна только истинным альтруистам. У всех вас имеется определенная степень зависимости: жены, мужья, дети, собаки, в конце концов... Безусловно, стоя перед выбором: прокормить семью или сделать научное открытие, – большинство проголосует за первое – это вы сейчас дружно продемонстрировали. Не уверен, что из вас получатся хорошие продавцы гербалайфа или штукатуры. Но учителем в частной школе каждый из вас станет без усилий. Коллеги! Я со скорбью и радостью благословляю вас на поиски новой жизни, достатка и независимости. Скорее всего, мне придется заняться тем же. Но пока я здесь, я буду продолжать нашу работу и, паче чаяния, если кто-то изменит свое решение – всегда найдет меня в этих стенах. Я остаюсь!

Генрих замолчал, с усилием сглотнув, чтобы избавиться от комка в горле. Коллектив всем своим видом выражал искреннее сочувствие и одновременно непоколебимость. Через пару минут после неловкой паузы Светочка, скорее всего надеясь на взаимность, со слезами на глазах бросилась с объятиями к бывшему шефу. Коллеги последовали ее примеру, правда с другими целями.

Было очевидно, что они испытывали огромное облегчение от того, что Генрих не стал уговаривать их подождать еще немного. В целом ситуация прощания выглядела как череда неловких и неискренних поцелуев с целью поскорее покинуть место бедствия, оставив одного дурака – заложника, который сам напросился на эту должность. Все бросились неискренне целовать и обнимать его, предлагая в случае чего звонить.

– Да, да, – рассеянно отвечал Генрих, – конечно, обязательно, непременно...

Он поймал себя на том, что бормочет дежурные фразы в воздух. Лаборатория опустела. Он остался один.

Один.

Есть и разные определения гениальности. Некоторые из них соотносят гениальность со способностью общения с так называемым Высшим Разумом, или Богом. Трудно понять и объяснить проявления гениальности. Для меня гениальность – способность находить правильные решения сложных проблем по минимуму выведенной в сознание информации. 

Н. П. Бехтерева.

Странно, но Генрих не испытывал разочарования. Он давно уже понял, что его труд, амбиции и достижения никому не интересны. Миновало время, когда молодой перспективный нейрофизиолог, очкастый аспирант, полный надежд и предвкушений будущих открытий, перешагнул порог маленькой засекреченной лаборатории. «Здесь мне предстоит свершать великие дела!» – подумал он и засмеялся, потому что как-то очень по-киношному все вышло. Его первая разработка касалась механизмов излечения заболеваний, давно и плотно припечатанных штампом «неизлечимо». Именно тогда у него в лаборатории появились две жирные канцелярских «моли» и принялись уговаривать «исправить» открытие. Молодой ученый предусмотрительно пообещал «исправить» и отложил работу в папку «Самостоятельные труды». Страх перед чиновниками породил обратную реакцию – ученый решил непременно продолжить исследования.

Насчет «великих открытий» он не шутил. Генрих был абсолютным гением в области исследований мозга. Именно поэтому он и попал в НИИМ и в ЛМ (лаборатория мозга), где трудились уникальные умы, понимавшие сложные научные термины с полуслова. У них вообще было принято все сокращать до аббревиатуры. Большинство сотрудников имело феноменальную память, так что случайный человек вообще мог подумать, что между собой служащие общаются на птичьем языке. Кроме Светочки, конечно. Светочка с завидным упорством, чтобы не сказать тупостью, всякий раз требовала расшифровывать любые сокращения, ее памяти хватало только на то, чтобы запомнить имена коллег по лаборатории. И то со временем большинство из них приобрело кличку Котик. С появлением каждого нового Котика все понимали, что Светочке удалось обольстить еще одного легкодоступного представителя мужского населения. Впрочем, эти забавные перипетии немного разбавляли серьезную обстановку в среде научных работников и давали повод для многозначительных улыбок и переглядываний. Светочкину слабость к Котикам знали все. Поэтому в дружеской беседе с претендентами на эту кличку деликатно намекали, что хорошо бы объяснить Светочке, что нужно стремиться к разнообразию и наделять своих любимых мужчин другими ласковыми именами. В конце концов, чем плохи Зайчики или Рыбки? Видимо, однажды кому-то удалось достучаться до Светочки. Объектом ее кокетства стал младший научный сотрудник Виталик. Симпатичный, стеснительный, немного долговязый и от этого сутулый, парень лет тридцати. Между прочим, женатый и отец двоих сыновей. Впрочем, для Светочки жены и дети никогда не служили барьером, семьи воспринимались как нелепая случайность – тем более, у Виталика были малыши-двойняшки и жена страшная, толстая и кривозубая.

Как-то утром, появившись в лаборатории, Светочка назвала Виталика Черепашкой. Бедолага не знал, куда деться от десяти пар глаз, устремившихся на него. От смущения бедолага ссутулился еще больше, но его багровые уши яростно сияли из-под стола, выдавая чудовищное смятение нерадивого ухажера. В ехидной тишине отчетливо прозвучал размеренный комментарий Марины Львовны:

– Виталий, не нужно так переживать. Вы действительно чем-то похожи на черепашку. Надо отдать должное вашим успехам в работе по изучению возможностей человеческого мозга. Вам удалось сделать то, чего безуспешно пытались добиться почти все мужчины нашего коллектива. Светочка, кроме прочей гибкости, приобрела гибкость мышления и уловила ваше сходство с древнейшим видом пресмыкающихся. Очевидно, ваша сутулость напомнила Светочке карапакс черепахи.

Марина Львовна слыла эрудитом. Несмотря на то что все ниимовцы считались людьми сверходаренными, мало кому из них пришло бы в голову окрестить сутулую спину Виталика словом, означающим верхний слой панциря черепахи. Народ задумался, роясь в анналах мозговых извилин и пытаясь найти хоть отдаленную трактовку сложному понятию. Не растерялась только Светочка:

– Марина Львовна, у нас с Виталиком чисто дружеские отношения. А черепашкой я назвала его потому, что он очень смешно вытягивает шею, когда открывает шампанское.

Лаборатория заполнилась робкими смешками, перешедшими в гомерический хохот. Виталику не оставалось ничего, как засмеяться вместе со всеми.

Генрих тоже смеялся, но мысли его были далеко. Он не отождествлял себя с коллегами по лаборатории, да и вообще с простыми смертными. То, что через секунду прозвучит в пространстве, Генрих знал наперед. В этом была его сила и, одновременно, слабость.

Приземленные переживания особей человеческого вида для него, гения нейронной деятельности, были открытой книгой. Кроме того, ему просто было неинтересно размышлять о жизнедеятельности двуногих гуманоидов. К ним он относил всех, с кем сталкивала жизнь. Всех, кроме себя. Впрочем, в какой-то момент жизни его мировоззрение чуть было не перевернул случайный человек. Точнее, женщина.

Женщина.

И, наконец, на исходно благоприятном фоне или неблагоприятном фоне – острая, острейшая эмоциогенная ситуация. Она может вызвать аффект со всеми вытекающими последствиями. Может буквально изменить видение мира на долгие годы или практически навсегда. 

Н. П. Бехтерева.

Считается, что научным работникам, как правило, чужды обыкновенные радости жизни. Ботаны, додики, компьютерные черви – каких только оскорбительных названий ни придумали простейшие, чтобы оказаться «на высоте» по сравнению с людьми, которые пробивают себе дорогу мозгом, а не черепной коробкой. Однако Генриха было трудно обидеть и даже чем-то удивить. Потому что он знал обо всем, что происходит у людей в голове, изнутри: какие зоны активизируются, когда простой смертный хочет спать, есть, бегать и даже заниматься сексом. Более того, Генрих знал, что занятие сексом за деньги и по любви – не одно и то же даже для клеток ума (так он называл про себя мозг), тем более для души. В существование души ученый верил безоговорочно, только для него эта субстанция давно обрела материальность, вес, размер и предназначение. Именно душа стала предметом одного из его тайных исследований, которое хранилось в той же папке «Самостоятельные работы». Придет время – он взорвет мир. А пока его не интересовали войны, международные отношения, социальные проблемы и эмоции в принципе.

Молодой ученый не утруждал себя обязывающими отношениями с женщинами. Они мешали работать – реально мешали. Баб нужно было слушать, смотреть им в глаза, реагировать на их слезы и претензии, переводить их речь на понятный язык. По большому счету Генрих думал, что все лица слабого пола располагаются на оценочной шкале где-то в промежутке между Мариной Львовной – властной, непривлекательной, умной брюнеткой и Светочкой – милой, глупенькой, симпатичной блондинкой. Для ученого романтические отношения с женщиной были непозволительной тратой времени и сил. Потому два раза в неделю он приглашал к себе домой обыкновенную проститутку Эльфиру.

В прошлой жизни Эльфиру звали просто Ира. Особенности профессиональной деятельности заставили ее добавить к прежнему имени романтичное слово «эльф», что должно было символизировать ее подневольное положение в этом сложном мире, который не оставил другого шанса для самореализации. Единственным способом добиться материальной независимости для бедолаги женского пола, которую угораздило родиться в поселке под названием Хряков пир, был почасовой труд гейши низшего разряда. Впрочем, у ее мамы была почти такая же специальность, да и бабушка ходила по рукам за булки с маслом. Так что в Эльфириной семье практически сложилась династия, а сейчас это – большая редкость. Зато никто из родных не мог упрекнуть Эльфиру в отсутствии профессионального роста. У нее хватало средств на то, чтобы снимать квартиру в столице и приезжать в родную деревню с подарками и продуктами. Для земляков этого критерия было достаточно, чтобы считать Ирочку успешной бизнеследи и покровительницей Хрякова пира.

После того как Эльфира отметила в своем календаре (это она делала регулярно) двадцатое посещение холостяцкой квартиры гения, она сочла нужным сообщить, что готова работать с существенной скидкой.

– Или нет, вы можете платить мне, как раньше, только я могу вам еще помогать по хозяйству – ну, готовить, прибираться и гладить... – взгляд ее больших карих глаз был наивен и чист. Девушка включила программу «Лояльный клиент» и собиралась приступить к ее реализации.

– Не стоит, Эльфира. Возьмите деньги, в следующий раз приходите в это же время в четверг, – Генрих пока еще мог себе позволить оплачивать домработницу Арину, которая прекрасно справлялась с обязанностями.

Эльфира, скромно потупив взор, послушно оделась. Она предложила свои услуги по уборке квартиры от чистого сердца. Ей действительно нравился этот скромный молодой мужчина с проницательными глазами и тонкими пальцами. Он был какой-то необычный, очень тонкий, не произносил грубых слов и всегда называл ее на «вы». Им никогда не удавалось поговорить, а между тем у Эльфиры в запасе было несколько интересных историй. Больше всего она любила рассказывать историю своей нелегкой жизни и выносить суждения о клиентах. У нее их было много – детская притягательность и наивность пользовались спросом. Кроме того, девушка была недурна собой. Ладная фигурка, круглая задорная попка, смуглая кожа, пухлые детские губки бантиком, длинные темные волосы, открытый высокий лоб – что еще человеку нужно для счастья? Да, видимо, деньги. Пока она могла их зарабатывать только одним способом. Философский взгляд на жизнь не позволял Эльфире опускаться до угрызений совести по этому поводу. В сущности, крестьянское воспитание и привычка жить сегодняшним днем не предполагали раздумий на щекотливые темы. Жизнь могла иметь только два определенных окраса: черный и белый, в крайнем случае – серый.

Эльфира понимала, что бизнес, которым она зарабатывает на жизнь, однозначно черного цвета. Одежда и еда – белого. Непонятная ситуация, в которую поставил Эльфиру гений, на все сто процентов имеет серый окрас, потому что все неоднозначное может быть только серого цвета. У девушки была разработана стойкая теория на этот счет. Со временем серое превращалось либо в черное, либо в белое. Поэтому мысли проститутки не подвергались перегрузке даже в один миллиметр ртутного столба, а переживания, сомнения или недовольство отсутствовали в арсенале эмоций напрочь.

Вполне вероятно, что именно такой упрощенный взгляд на жизнь показался Генриху уникальным. После того как Эльфира достучалась до мозга домработницы Арины и стала ее близкой подругой, перспективный ученый частенько заставал девушку дома в нерабочее время. Без вызывающего макияжа, чулок и красно-черного корсета она выглядела наивным ребенком. Постепенно Генрих привык, что пару раз в неделю сексуальные услуги ему оказывает не профи, а скромная симпатичная деревенская простушка в резиновых перчатках, со шваброй в руках и готовностью подать и принести все, что есть в холодильнике и на кухне в любой момент. Мало того, Эльфира со своим простейшим мировоззрением вдруг стала для ученого загадочным существом с другой планеты. Ученый стал ловить себя на мысли, что думает о девушке слишком часто.

Генриху было непонятно, как можно низводить многогранный вселенский опыт до понятий холодно – горячо, хочу – не хочу, белое – черное, правильно – неправильно, не хочешь – не надо. Для него, человека, который всю жизнь посвятил исследованиям парадоксов содержимого черепной коробки, жизнь состояла из полутонов и мраморных прожилок, складывающихся в затейливый кружевной рисунок, присущий каждому индивиду. Интересно было бы увидеть, каков он, этот рисунок, у девушки с необычным именем Эльфира... Судя по всему, ее извилины должны быть выстроены в виде обыкновенной оконной решетки. Злая шутка, но Генрих все равно улыбнулся. В один прекрасный момент ученый осознал, что его эмоции, которые он тщательно контролировал до этого дня, потеряли власть хозяйского мозга. Он не хотел думать о проститутке, которая ждала его дома с борщом или пельменями, но думал о ней, он не желал представлять ее в постели рядом с собой, но постоянно вспоминал ощущение упругого молодого тела, всеми силами пытался прогнать наивное лицо из сознания, но ничего не получалось. Генрих влюбился.

Любовь.

Итак, любите не человечество, а человека, ребенка, собаку, кошку – но, пожалуйста, умейте любить. Помните, что любовь – это долг, это труд, с видением и предвидением пополам. 

Н. П. Бехтерева.

Любовь не подчиняется законам. Поначалу Генрих сопротивлялся беззаконию и пытался выстроить алгоритм отношений с продажной девкой, которая заняла часть его души. Правда, он считал, – мозга. «Это смешно, глупо, в конце концов, – сетовал он про себя, – кому, как не мне, знать о способах прочистки головы от ненужного хлама?!» Аутотренинг не работал. Хлам не уменьшался в размерах, наоборот, приобретал неуправляемые вихревые очертания и отказывался подчиняться каким бы то ни было формулам. Амфетамин, окситоцин, эндорфин – последовательность любовной биохимии, известная каждому школьнику, распространялась, как выяснилось, и на великих... Генрих привык к Эльфире, ему хотелось ощущать ее присутствие, слышать хрипловатый смех, даже ее глупые вопросы забавляли и казались милыми. Нет, каждый день он был пока не готов, но хотя бы раз в неделю – в четверг – она нужна ему как воздух. Четверги превратились для ученого в маленький праздник, предвкушением которого стали все остальные дни недели. Начиная с пятницы Генрих скучал и мечтал. К среде следующей недели скука становилась похожа на маленькую тоску. По крайней мере, в непостижимом для ученого состоянии присутствовала хоть какая-то определенность. Он почти смирился и принял эту карму как неизбежное исключение из правил. В конце концов, гении тоже имеют право на рождение ребенка и тихое семейное счастье.

Как-то раз, придя домой в четверг – день, который Эльфира с честью отвоевала у Арины, – Генрих легонько постучал в дверь. Он предвкушал радостную встречу и позволил себе в воображении немного поэкспериментировать на арене большого секса.

– Открыто! – раздался в ответ голос Арины. Генрих почувствовал легкую досаду. Ему слишком хотелось в дежурный четверг увидеться с Эльфирой наедине. Войдя в квартиру, он все еще надеялся на то, что Эльфира, решив заняться генеральной уборкой, призвала на помощь подругу Арину, и они вместе несут уборочную вахту.

По виду Арины было не похоже, что она трудится в поте лица. Та сидела на кухне, перебирая какие-то разноцветные тряпки, и совершенно равнодушно скользнула взглядом по озабоченному лицу ученого.

– Чаю хотите? Или будете ужинать? – вопрос завис в двенадцати квадратных мерах кухни, как муха на липкой ленте.

Генрих почувствовал себя той самой мухой.

– Арина, а почему вы сегодня одна? – Он старательно смотрел прямо в переносицу домработнице, чтобы не проявить смущения.

– В смысле?.. – Удивление Арины было неподдельным. Уж она-то была уверена, что с девушками уровня Эльфиры у великих людей не может быть никаких серьезных отношений.

– В смысле того, что сегодня – четверг! А по четвергам обычно вы отдыхаете...

– Что значит «обычно»? – Арина была не на шутку рассержена. Несмотря на дружеские отношения с Эльфирой, она не рассматривала девушку как претендентку на место жены и даже просто девушки хозяина. – Позволю себе напомнить вам, уважаемый Генрих, что Эльфира заменяла меня по четвергам всего пять раз, и то – по моей собственной просьбе.

– Простите, Арина. Не надо нервничать. – Генрих сам немного заволновался. Он не любил выяснений отношений, особенно на повышенных тонах. – Мне казалось, что вы ладите с Эльфирой и действуете с полного согласия друг друга.

– Да мы-то ладим, только вот одного я не понимаю: как она могла так поступить с вами?

– Не понимаю, о чем вы. – Генрих пожал плечами. – Если можно, выражайтесь яснее. Надеюсь, с Эльфирой все в порядке? – Ученый вопросительно посмотрел на Арину.

– Я не знаю, но мне кажется, что далеко не все, – вздохнула Арина.

– Она здорова? – чуть не выкрикнул Генрих. Ситуация начала его немного нервировать.

– Да я и не знаю, как это назвать. По крайней мере, она не сказала, что больна. Хотя я лично считаю, что она немного не в себе. – Арина скорчила сочувственную гримасу.

– Арина, по-моему, до сих пор мы прекрасно понимали друг друга...

– Да, – перебила домработница, – мы понимали, когда речь шла о том, сколько кусков сахара положить вам в чай и какую рубашку подготовить к научному совету. Но когда мы говорим о человеке, который подло пробрался в вашу жизнь и бессовестно эксплуатирует вас, играя на чувствах, вряд ли можно ждать понимания. – Лицо Арины выражало неподдельное сопереживание.

Генриху стало не по себе:

– Дорогая Арина, разрешите мне самому анализировать свои чувства и отношения с людьми. Если с Эльфирой все в порядке, считаю, что нам лучше поговорить о рубашках и о сахаре.

Арина грустно вздохнула.

– Ну что же, кажется, вам самому лучше убедиться в том, насколько у вашей подопечной все в порядке. Для этого достаточно съездить к ней домой. Может быть, в вашем понимании это не болезнь, а в моем – очень даже тяжелое психическое заболевание.

Судя по всему, Арина не намерена была продолжать. Генрих с удивлением констатировал, что им овладевает некий порыв – ему и правда захотелось поехать к Эльфире и разрешить задачу, которую задала домработница. «Впрочем, – подумал он, – лучше я позвоню».

Он набрал номер. Не дождавшись ответа, перезвонил через десять минут. Результат тот же. Через следующие пять – снова безответный звонок. Бросив трубку, Генрих натянул легкое пальто и вприпрыжку поскакал к машине.

Незнакомые до сих пор эмоции целиком овладели им: здесь были и сомнения в правильности поступка, и страх перед неизвестностью, и переживания за девушку, и ревность, и злость...

Через сорок минут взволнованный ученый тарабанил в дверь небольшой съемной квартиры, где Эльфира один раз угощала его чаем с печеньем.

– Кто там? – послышался голос вдалеке. Это был ее, Эльфирин голос, только немного сдавленный и как будто испуганный.

« Слава богу, она жива!» – подумал Генрих и вновь удивился сам себе.

– Эльфира, открой! Это – я, Генрих! – От волнения ученый внезапно перешел на фамильярное «ты».

Ответа не последовало. Генрих колотил в дверь все сильнее, казалось, тонкое дверное полотно вотвот вылетит из проема.

– Не стучите вы так, – попросил голос Эльфиры.

– Открой, тогда я перестану стучать, иначе просто вынесу дверь вместе с косяком!

– Хорошо, хорошо, я открываю!

Через пару минут послышались легкие шаги, звяканье ключей, и дверь приоткрылась. Генрих изо всех сил толкнул дверь и схватил Эльфиру в объятия. Он сам не ожидал от себя такой бури эмоций.

– Девочка моя, ну разве можно так пугать людей? Я думал, ты заболела или с тобой что-то случилось...

– Гм... – послышалось из комнаты. Голос был явно мужским. Для того чтобы Генрих больше не сомневался, голос крякнул еще пару раз.

Генрих отстранил девушку от себя. Его вдруг осенило:

– Ты... не одна?

– Да, конечно. Поэтому я и не смогла прийти сегодня к вам. Я работаю.

У Генриха вспотел затылок.

– Как это – работаю?

– Так, как обычно. У меня клиент – очень хороший, он заплатит мне по двойному тарифу за то, что я принимаю его именно сегодня. В другое время он не может...

Генрих уже ничего не слышал, у него зазвенело в ушах, он сделал два неуверенных шага по направлению к комнате и увидел немолодого пузатого дядьку с красным лицом и осоловевшими глазами. Нижняя часть туловища дядьки была прикрыта мятой простыней ровно до неприятной пупочной грыжи, которая без зазрения совести, словно выпученный глаз, рассматривала нежданного гостя. Грыжа восседала на округлом расплывшемся шаре запасов организма на случай голода. Здесь же покоилась пухлая маленькая ручка с короткими, поросшими редкими волосами, пальчиками. На безымянном утонуло в складках массивное обручальное кольцо. Генриха чуть не вырвало.

– Вы и есть клиент? – только и мог спросить ученый.

Мужик прочистил горло.

– Ну да... А ты что, следующий? Накладочка вышла, дорогой, придется тебе попозже зайти. Девушка пока занята. Она МЕНЯ любит, дорогой! – Он демонстративно сложил руки на груди, показывая, что не собирается более терять оплаченное время.

Генрих и не претендовал. Он весь как-то сжался, быстро развернулся и вышел прочь из квартиры.

«Как она могла?» – вопрос неотступно преследовал его, пока он ехал домой. Он помнил время, когда этот вопрос уже терзал его с такой же неотвязной настойчивостью, только касался он совершенно другой женщины... Генрих тупо управлял автомобилем, а в голове, как в пустой банке, перекатывался проклятый вопрос. Впрочем, на подъезде к дому он трансформировался в еще более убогий формат. Теперь ученый пытался раскрыть другой секрет: «Как я мог...».

В этот день женщина как личность и как человек перестала интересовать ученого из лаборатории мозга. Если только в качестве респондента или испытуемой. Генрих поклялся, что больше никогда никого не станет любить. Конечно, многие люди давали себе клятвы. Но поверьте, обет человека, который посвятил свою жизнь изучению реакций головного мозга на все происходящее вокруг, – совсем другое дело.

Обет.

Мозг человека и высших животных защищен несколькими оболочками от возможных внешних повреждений. А от тех, которые идут изнутри организма и через органы чувств? Хуже всего обстоит дело с влияниями «изнутри организма».

Н. П. Бехтерева.

Генрих не просто поклялся. Через пару недель усилием воли он почти вернулся в прежнее состояние. Это было состояние независимости, полета и открытий. То, что ему довелось пережить с Эльфирой, казалось ужасной глупостью, неэффективной тратой времени... Нельзя сказать, что боль предательской любви к обыкновенной проститутке покинула сердце ученого в один миг. Иногда она врывалась в душу острой тоской и задавала вопросы, которые начинались со слова «если». Генрих старался не расслабляться, убеждая себя, что для него этого слова не существует. В научной работе, экспериментах, которые проводятся на микроскопических объектах, требующих высочайшей точности, этому «если» места нет. Настройки, которые Генрих пытался установить в своей голове, периодически давали сбой, и тогда он возвращался мыслями к Эльфире. В эти минуты его лицо приобретало особенное выражение, которое безошибочно распознавала Арина.

– Успокойтесь, Генрих! – властно приказывала домработница. И для страховки произносила еще одну фразу: – Не исключено, что в эту секунду у вашей мечты в постели еще более выгодное предложение, чем в тот раз.

Домработница Арина изо всех сил старалась помочь хозяину выйти из мучительного состояния. Надо отдать ей должное, она ни разу не упомянула имени бывшей любимой ни в каком контексте. Лишь иногда, видя, как ученый задумчиво подносит к переносице указательный палец, Арина напоминала:

– Генрих! Не забывайте, вам надо работать. Вместо глупостей, на которые вы тратите время, подумайте о том, что от вас зависит, может быть, судьба всего человечества!

Если это пока и не было правдой, то вполне могло бы стать ею в течение нескольких лет.

Терапия Арины помогала на короткое время, да и сами эмоции притупились от постоянной борьбы с ними. Но иногда в глазах Генриха вдруг вспыхивала такая глубинная тоска, что у Арины разрывалось сердце. «Хоть бы ты в церковь сходил, помолился, как заколдованный стал...» – думала она про себя, не рискуя высказать эти мысли вслух. Тем не менее она оказалась недалека от рецепта обретения равновесия. Для полного излечения от любви к продажной девке понадобилось почти полгода. Как ни странно, помог улыбчивый батюшка, которого Генрих встретил в кабинете у своего приятеля Бориса. Тот занимался мусором, благотворительной деятельностью, помогал какомуто монастырю и интересовался новыми разработками лаборатории Генриха. Мусорщик не был фаталистом, но уверенно считал, что случайностей в жизни не бывает. Может быть, благодаря этой вере ему удалось дважды обмануть саму смерть. Один раз с помощью Генриха, другой, как выяснилось, с помощью этого самого улыбчивого батюшки...

Неожиданная встреча.

Лиц, претендующих на возможности видеть прошлое, настоящее и будущее, очень немало. В мои задачи не входит ни их оценка, ни сравнение, ни отделение «чистых» от «нечистых», истинных пророков от шарлатанов. Мне важно было повидаться с человеком, чьи особые свойства действительно прошли проверку и числом и временем, – мне неважно, сколько их, похожих или таких же. Пусть один, пусть тысяча. Мне важно было убедиться самой: да, такое бывает.

Н. П. Бехтерева.

С давних пор приятельские отношения ученого с Борисом переросли в настоящую дружбу. Борис занимался каким-то странным приземленным бизнесом, по всей видимости, очень доходным. Генрих часто раздумывал о феномене благосостояния. Почему человек, который в перспективе может спасти мир от рака, СПИДа, старости и болезни Альцгеймера, перебивается от одной нищенской зарплаты до другой, а сидящий напротив магнат переработки мусорных свалок признает на завтрак только белужью икру с хрустящими зерновыми тостами утренней выпечки... Да, бизнес Бориса действительно был связан с переработкой отходов. В кругу даже самых близких Борю называли не иначе как Мусорщик. Боря не обижался. Он был самодостаточным и гордым человеком. Да и деньги Борис, можно сказать, заработал на спор. Когда-то он посмотрел пиратскую копию фильма «Мусорщик» и поспорил на пять баксов с педерастом по имени Коша (мама думала, что сына зовут Николай), что сможет продать бак мусорных отходов за двадцать зеленых. Он продал. Коша, как и положено девочке, денег не отдал. Но с тех пор к Борису приклеилось прозвище Мусорщик и стойкое понимание того, что с «не такими» бизнес делать нельзя. Друзья любили Бориса за открытость и преданность. Он принадлежал к редкому типу мужиков, для которого наличие денежных знаков является необходимым, но недостаточным условием жизни. Борис не был одержим «бабками», как многие его знакомые, более того, он даже не был озабочен погоней за красивыми телками, чем увлекался любой мало-мальски обеспеченный мужик из его окружения. Борис проявлял совсем не праздное любопытство к классической музыке, немного играл на пианино, неплохо знал итальянцев эпохи Возрождения, но самое главное – был невероятно заинтересован в работе лаборатории мозга, финансировал разработки своего гениального друга и частенько приглашал к себе Генриха. Наряду с серьезными вопросами, Боря наивно интересовался продлением жизни, улучшением памяти, чудесами подсознания. Кроме того, Борис имел удивительно позитивное влияние на Генриха. Им было комфортно вдвоем. Каждый раз, приходя к приятелю в офис, Генрих получал заряд хорошего настроения. В этот раз его ожидал сюрприз.

Когда Генрих постучался, Борис, как обычно, закричал:

– Не стучись, заходи, дорогой!

За столом у Генриха сидел священнослужитель. Аккуратная ухоженная борода с проседью, глубокий спокойный взгляд серых глаз, огромные красивые руки с длинными пальцами и аккуратными, будто отполированными, ногтями, белоснежные ровные зубы с резными краешками, как у ребенка...

Увидев батюшку, Генрих замешкался.

– Давай, давай, не стесняйся. Я давно хотел тебя познакомить с этим чудесным человеком! – без всякого смущения продолжал Борис. Он вел себя так, как будто у него в офисе сидит не облаченный в рясу священник, а закадычный светский приятель. – Отец Сергей служит в Свято-Владимирском монастыре. Очень рекомендую попасть к нему на службу. А еще лучше – на исповедь и причастие.

– Рад с вами познакомиться, – протягивая огромную ладонь и чуть привстав, абсолютно цивилизованно произнес красивым баритоном отец Сергей. Генрих ответил рукопожатием.

– Так-то вот, друг мой, – видимо завершая беседу с Мусорщиком, поставил точку батюшка. Ученый тем временем занял кресло напротив отца Сергея. Тот пристально посмотрел ему в глаза и вдруг спросил:

– Вы давно на исповеди были?

– Я... Я не хожу в церковь, – честно ответил Генрих.

– Напрасно. Впрочем, не ходите, если душа не зовет. Заезжайте просто так, побеседуем, чайком угощу. Посмотрите – все как рукой снимет. Найти меня просто. Борис подскажет, только непременно приходите. – Батюшка вдруг поднялся и, перекрестив приятелей, откланялся.

– Не смею задерживать, – прокомментировал Борис, – будьте здоровы, появляйтесь. А я к вам – на днях.

Батюшка упругой походкой зашагал к двери. Под рясой угадывалась спортивная подтянутая фигура. Генрих и Борис провожали его стоя. Генрих почувствовал себя как-то неуютно, особенно когда батюшка, открыв дверь, вдруг обернулся и, глядя прямо ученому в глаза, сообщил:

– Вам необходимо ко мне приехать. В любое время. Не смущайтесь. Вам нужно, – с нажимом повторил он и закрыл за собой дверь.

Генрих удивленно посмотрел на друга.

– А ты не удивляйся, он что-то знает, – ответил Борис на вопросительный взгляд.

– Не обращай внимания, – продолжил Мусорщик, когда батюшка аккуратно закрыл за собой дверь. – Может, он в чем-то странный, но настоящий. Настоящий! Знающий, глубокий, очень образованный. Он меня, можно сказать, от смерти спас в свое время, – Борис задумался на мгновение, – впрочем, как выяснилось, это была не единственная возможность попрощаться с жизнью... – Он тряхнул головой, словно избавляясь от ненужных мыслей.

Генрих не мог не удивляться. Он знал, что Борис занимается благотворительностью, помогает детям, реставрирует храмы, но чтобы так серьезно говорить о пользе исповеди, даже рекомендовать ему, ученому, чуть ли не обратиться в веру, это было слишком. Борис почувствовал сомнения товарища.

– Ты думаешь, отец Сергей всегда был таким? Он, между прочим, тоже наукой занимался. Докторскую защитил, что-то там с физикой связано. Кстати, тоже раньше в НИИ работал. Кандидат наук, а может, и доктор. Но видишь, – теперь вот покой обрел в вере и, похоже, счастлив.

Генрих внимательно слушал и раздумывал о том, что может привести научного работника не последней степени к отречению от работы и от мирских радостей. Он пытался представить себя на месте отца Сергея и никак не мог придумать достойного повода распрощаться с наукой. Борис словно прочитал мысли ученого:

– Кажется, он семью потерял – на остановке жена с ребенком стояла, а какой-то микроцефал пьяный не справился с управлением. И жену, и ребенка – сразу на тот свет отправил. У Сергея шок случился страшный, он в амнезию впал, никого не узнавал. Как только оклемался, пошел в священники. Все бросил, ни слова никому не сказал, просто ушел в монастырь и молился. Там я с ним и познакомился, когда он уже в сане был.

– Пути Господни неисповедимы? – с оттенком сарказма спросил Генрих.

– Сто процентов. Ты дослушай, – серьезно продолжил Борис. – Мы года два были знакомы с ним, когда он мне позвонил и попросил срочно приехать. У меня поездка горела – в Новосибирск в командировку, причем там люди ждали, совещание было назначено и все такое. Я его пытался уговорить встретиться в другой раз, но не тут-то было. Он как пиявка впился и сказал, что, если я не приеду, его ноги не будет у меня никогда. Он сказал: «Представь, что от этого зависит чья-то жизнь». Я поехал. Покуда ехал, Сергей мне раз десять позвонил, все хотел убедиться, что я не полетел. Так вот, когда я прибыл, Сергей на колени перед образом упал и молиться стал, как ненормальный. Потом меня заставил стоять молебен на коленях. Я все никак в толк не мог взять. Так он новости включил, и по радио сказали, что тот самолет, на котором я лететь должен был... В общем, не долетел. Разбился. Погибли все – и пилоты, и пассажиры. Я вот сижу и с тобой разговариваю. Все благодаря ему. Знает он что-то. Непростой человек. Так что сказал тебе – приходи, надо прийти.

Генрих с сомнением покачал головой:

– Да не особо у меня со временем. И потом, я никуда лететь не собираюсь, и работа моя не слишком предполагает общение с представителями Церкви. Я для них – безбожник, в мозгу человеческом пытаюсь порядок навести.

– Это – другое, – с сомнением покачал головой Мусорщик. – Я ему много про тебя рассказывал, он давно хотел с тобой познакомиться. Впрочем, как хочешь. Дорогу до Владимирска отыскать нетрудно. Просто приедешь туда и спросишь, как найти отца Сергея – его там все знают.

– Ладно, понял. И принял к сведению.

Борис тактично перевел разговор на другую тему:

– Ну, что там у вас новенького в лаборатории?

– Ты знаешь, мы не совершаем открытий, которые перевернут мир в одночасье. Но сейчас мне кажется, что я нащупал некую стезю, которая позволит совершенно позитивно утверждать, что управлять организмом человека можно. Включая или активируя микроскопические точки в мозге индивидума, можно четко структурировать зоны влияния и, воздействуя на эти зоны с помощью волновых излучений – неважно, какого рода, – избавляться от смертельных заболеваний, пожизненных страхов, неудачного жизненного опыта... Можно даже инициировать процесс регенерации человека! – Генрих постепенно оживлялся. Пожалуй, только Борис мог с таким искренним воодушевлением каждый раз слушать свежий научный бред своего друга.

– Как это «регенерации»? – Мусорщик был исполнен любопытства.

– Пойми, дружище, то, что я сейчас говорю – чистая гипотеза, подтвержденная лишь точечными экспериментами и лабораторными опытами. Найти согласных на проведение эксперимента людей очень сложно. По крайней мере, им нужно за это платить.

– Или это должно стать последней надеждой, – задумчиво протянул Борис. – Лично я не знаю, что со мной должно случиться, чтобы я пришел в лабораторию и сказал: делайте со мной, что хотите, только оставьте меня навеки молодым, или избавьте от необходимости принимать решения, или подарите мне возможность жить двести лет!

– Ты думаешь, что таких мало? – неуверенно спросил Генрих. – И потом, ты же пришел когда-то...

– Я – другое дело, а про остальных не знаю. Среди моих знакомых, может быть, один или два найдутся...

– Они есть, конечно, есть! – с энтузиазмом продолжил ученый. – Но они понятия не имеют о нашей лаборатории. И потом, наше русское «авось» всегда оставляет надежду на лучшее... Поэтому мы до последнего верим в чудо, а когда клюнет жареный петух, бежим к гадалкам, травникам и тем же священникам. В принципе ход мыслей верный – дешево и может на некоторое время задурманить мозг, дать облегчение, в конце концов... Но радикально решить проблему – ни в коем случае. Мы перекладываем ответственность за болезнь на посторонних людей и ждем, когда они решат наши проблемы. Чудес не бывает. Только мы сами можем себя излечить. Для этого нужна работа – ежеминутная и постоянная. Как раз то, чего наш народ не приемлет. Даже доктора-кудесники борются только с последствиями информации, заложенной в мозг в некоторый момент жизни. Начинается все с малого – мозг посылает сигнал в орган, который должен справляться с болезнью, и тот начинает лихорадочно трудиться. А мы посылаем в мозг обезболивающие таблетки и уколы. В силу того, что очаг в мозгу не обнуляется, сигнал поступает далее, пока не доводит орган до изнеможения. Тот кричит: мне плохо, я выбрасываю токсины в кровь, обратите внимание. Но пока токсины не соберутся в маленькую шишечку, а иной раз и в большую, мы пьем таблетки и создаем иллюзию хорошего самочувствия. Вот так...

– Да, ты прав, – голос Мусорщика звучал неуверенно. Для него рассуждения Генриха были слишком сложными и философскими. Однако для ученого, работающего с тонкой материей человеческого мозга, философские темы давно стали привычными.

Генриху было необходимо, чтобы кто-то, кроме Арины, верил в успех его исследований. Хотя бы понимал, чем он занимается.

Приятели пообщались еще минут двадцать, и ученый поехал в лабораторию.

– Не забудь про приглашение Сергея, – напомнил на прощание Борис.

– Удачи! – попрощался Генрих и направился к машине.

По пути он думал об отце Сергее. Лицо священника не выходило из головы. Войдя в лабораторию, Генрих вдруг осознал, что за целый день ни разу не вспомнил об Эльфире. Ему стало легко и радостно. Он решил, что освободился от своей дурацкой зависимости, и косвенным образом отец Сергей оказался к этому причастен. Вечером, перелистывая отчет о последнем эксперименте, Генрих сосредоточился на странных словах, которые казались ему как бы приклеенными к сухому научному языку доклада.

Эксперимент касался исследования способностей мозга тормозить процесс старения. Проводился он не с целью поддержать в бабушках уверенность в средстве Макрополуса, а затем, чтобы запустить механизм борьбы с наследственными заболеваниями, которые начинают прогрессировать после тридцати лет. Так вот, среди вполне научных и понятных терминов, выкладок, цифр и графиков вдруг промелькнула глупая дилетантская фраза: «Можно предположить, что мозг человека состоит из различных центров, которые являются очагами всех положительных и отрицательных процессов, регулирующих жизнь и деятельность особи».

«Какой идиот это написал?» – подумал Генрих и раздраженно пролистнул несколько страниц в поисках автора. Статья была опубликована за подписью какого-то Сергея Антонова.

«Снова Сергей, – подумалось ученому. – Может, и правда, не будет ничего плохого, если я поеду в обитель...».

Отец сергей.

А что вообще с чудесами? Неистребимая вера человечества в чудеса и таинственные явления может расцениваться как детская погоня за мечтой, синей птицей Метерлинка. А может быть – и как стремление человека и человечества понять мир во всей его действительной полноте, во всем его удивительном многообразии! 

Н. П. Бехтерева.

«Боже мой, какая красота», – думал Генрих, глядя из окна своей темно-синей «Тойоты». С утра ленивое солнышко вступило в фазу рабочего дня и не на шутку припекало. Казалось, все вокруг радуется этому нежданному подарку и наверстывает упущенные за месяц погожие деньки. Молодая зелень листвы приветливо шелестела, будто приглашая на прогулку. Сразу за лесом открывалась широкая поляна, за которой виднелась искрящаяся на солнце переливчатыми дорогами зеленоватая гладь реки. Генрих испытал непривычную, какуюто неземную радость. Даже не радость, а эйфорию. Ему вдруг захотелось, как маленькому ребенку, бежать по зеленой траве навстречу разливу, широко раскинув руки и крича в голос. Поймав себя на этом, Генрих смутился, а потом удивился. Все эти ощущения были давно забытыми, детскими и неожиданно приятными. Генрих вдруг подумал, что слишком много новых впечатлений испытал за последнее время. Эльфира, откровения Мусорщика, священник...

Найти отца Сергея действительно не составило труда. Первый же послушник, копавший какие-то грядки, подробно рассказал несложную дорогу к дому Сергея.

– Хотите, я проведу вас? – любезно предложил он.

– Спасибо, спасибо, я найду, – уверенно отклонил предложение Генрих. Ему хотелось прогуляться одному. Уж больно красиво было вокруг. Узенькая тропинка была тщательно ухожена. Было видно, что сначала ее протоптали, а потом облагородили. Пытливый ум ученого впитывал и анализировал каждую деталь. Тропинка петляла вокруг кочек и ям, замысловато вписываясь в естественный ландшафт, и неожиданно заканчивалась. Видимо, не один десяток людей каждый день утрамбовывал почву, стремясь получить ответы на безответные вопросы. Генрих поднял глаза и уперся взглядом в проем ворот. Самих ворот не было, от дверей остались только коричневые ржавые петли. Глядя на них, легко было представить режущий звук, который при жизни издавали ворота, сталкиваясь с необходимостью проявлять гостеприимство. Метрах в пяти от входа покоился симпатичный деревянный домик, там тоже была открыта дверь. Ученый неуверенно остановился возле нее. Никаких средств для оповещения хозяина о появлении гостя он не нашел, поэтому решил просто постучать. Генрих не успел поднять руку, как услышал знакомый мягкий баритон:

– Добро пожаловать! Как добрались?

Отец Сергей, одетый в обыкновенные джинсы и черную рубашку навыпуск, выглядел совершенно городским жителем. Никто бы не подумал причислить его к мастодонтам от Церкви, увидев в таком облачении.

Генрих замешкался, оглядываясь в тесных сенях.

– Проходите, проходите. Не стесняйтесь, это – дом для всех, – приговаривал священник, указывая рукой направление. – Хорошо добрались?

– Да, спасибо. Дорога – одно удовольствие. Как ни странно, машин очень мало, – констатировал Генрих.

Сергей спокойно улыбнулся и произнес:

– Я ждал вас. – Он сказал это так, будто сам и обеспечил ученому легкий путь и отсутствие машин на дороге.

– Честно говоря, я удивился, когда вы окликнули меня. Я ведь даже не постучал! – Генрих потихоньку поддавался чарам открытости отца Сергея и волшебной красоты окружающей природы. Он прикусил язык, когда осознал, что может быть уличен в вере в чудеса.

Священник засмеялся, словно опять прочитал мысли Генриха.

– Никакого чуда здесь нет. Я вас в окно увидел, еще когда вы по дороге шли. Так что все вполне объяснимо.

Генрих вздохнул с облегчением.

– Да что же мы стоим! Пойдемте за стол, надо перекусить с дороги. И пообщаемся заодно.

Они прошли в светлую комнату. В ней не было ничего особенного, кроме иконостаса. Всего одна икона Божьей Матери, но какая! Изнутри будто лился мягкий спокойный свет, озарявший лицо Божьей Матери и даже создававший некоторый светлый ореол вокруг самой иконы. Генрих засмотрелся и остановился. Отец Сергей не мешал ему. Через минуту он сказал:

– Это работа чудесного художника Василия Белого, моего большого друга. К сожалению, его больше нет. Сильно пил. Но когда работал, цены ему не было. Всего пятнадцать икон за свою недолгую жизнь написал. Но какие! Эта – моя любимая. Он все нутро вложил в нее, чувствовал – последняя... Знаю, что от всей души он ее писал, как отчет за жизнь свою непутевую, вот и получилась она такой – как живая.

Отец Сергей перекрестился и чуть наклонил голову. Это получилось абсолютно естественно, и в этом действии Генрих не уловил ни тени фальши или демонстративности. Сергей помолчал, видимо вспоминая усопшего, и вдруг как-то встрепенулся:

– Присаживайтесь! Вот, как говорится, чем Бог послал. Угощайтесь.

Нехитрая закуска в виде домашних солений, прозрачных, налитых красным соком бочковых помидоров, готовых лопнуть от малейшего прикосновения, белых пухлых моченых яблок, хрустящих малосольных огурчиков и дымящейся картошки в мундире, казалось, то, что надо именно здесь и сейчас.

Генрих испытал острое чувство голода, ему вдруг захотелось есть, жадно хватая руками все, что было на столе. Отец Сергей, хитро улыбаясь, заметил вдруг:

– Правда ведь, как в детстве? Хочется есть прямо руками? – Сам он, нисколько не сомневаясь, взял соленый помидор и прокусил его, всасывая сочную мякоть с аппетитным звуком.

Генрих подумал, что Сергей даже не прочитал молитву.

– Не сомневайтесь, друг мой, отведайте наших разносолов. К сожалению, пост, мы не можем подавать мясо и рыбу. Но ведь и так неплохо? – Отец Сергей вопросительно смотрел на ученого, опасаясь, что тот сейчас потребует телячьей колбасы, тамбовского окорока или гусиной печени.

– Да вы не беспокойтесь, я всю жизнь на посту, – ответил Генрих. – Для меня домашние соленья – вроде даже и праздник, а не ущемление в правах. – Генрих нисколько не кривил душой. Последний раз он пробовал вареную картошку с малосольными огурцами, когда ездил в гости к бабушке в деревенский дом под Ростовом. А было это... В общем, давно. Генрих не любил вспоминать о детстве, тем более о юности.

Генрих осторожно взял помидор, осмотрел его со всех сторон, аккуратно поднес ко рту, представил себе, как через мгновение соленый красный сок брызнет на его вкусовые рецепторы, оставляя в мозгу желание усилить поток солоновато-пряной жидкости с мякотью томата, как после первого нажима зубами помидорный сок с мелкими семечками будет постепенно выдавливаться в рот, пока в руке не останется никому не нужная красная шкурка бывшего важного синьора-помидора.

Эти раздумья заняли примерно десять секунд. Пять из них прошли впустую, потому что помидора уже не было. Была дымящаяся картошка, улыбчивое лицо отца Сергея и какое-то преступно безразличное, радостное настроение.

После трапезы отец Сергей вновь заговорил об исповеди. Он предложил Генриху задержаться и отдохнуть от мирских забот.

– Я не готов, – ответил Генрих. – Я, знаете ли, отец Сергей, вообще не крещеный. Вернее, я не знаю, крестили меня родители или нет.

– Это не имеет значения, – спокойно ответил священник. – Всевышнему все равно, знаешь ты о своем крещении или нет. Главное, что он знает о том, что ты живешь на свете. Поверь мне, у него все учтено.

«Да, – подумал про себя Генрих, – вот как хороший духовник может легко и непринужденно убедить тебя в том, что ты по-любому сын Божий. И какая разница, крестили тебя или нет!».

– Я покажу вашу комнату. У меня есть место для гостей. – Сергей пригласил Генриха осмотреть дом.

Дом оказался похожим на общежитие для спартанцев. Даже не слишком требовательный Генрих счел, что отец Сергей сильно преувеличил возможности строения, сказав, что место для гостей есть. По мнению Генриха, в помещении можно было не совсем комфортно разместиться паре паломников без вещей или трем небольшим собакам. Впрочем, для одного мужчины места было вполне достаточно.

Честно говоря, Генрих не планировал оставаться в монастыре на ночлег, но почему-то у него не хватило духа сразу признаться в этом.

Вернувшись к столу, они провели за разговорами еще около часа.

– Вы занимаетесь странными исследованиями, – начал священник.

– Я так не думаю, это – работа, она нужна людям.

– Не нужна, – как-то горько и слишком твердо для священнослужителя сказал Сергей.

– Мы не просто спасаем людей, мы можем изменить всю жизнь человека от начала до конца, – возразил Генрих.

– В том– то и дело. Кому это нужно? Все спланировано и решено. Не нами создано, не нам и исправлять... Что-то менять – нарушать закон. Закон сохранения энергии, закон жизни, Божий закон...

– Согласен, Отец Сергей. А вы-то лично хотели бы вернуть свою семью. Может быть для того, чтобы ваши близкие остались живы, достаточно было одной таблетки или одной процедуры? И после этого вы скажете, что ничего менять не надо?

Сергей горько понурил голову и замолчал. Генрих почувствовал, что был излишне груб. Но священник вдруг прервал молчание:

– Знаешь, много лет назад я согласился бы с тобой, а сегодня я скажу одно – тебя ждут великие открытия, ты сможешь повелевать человеческой сущностью, если правильно распорядишься своими исследованиями. Но ценой этим нововведениям может стать жизнь. Твоя ли, чужая ли, а может, и сотни загубленных жизней. Никто не знает меры вины. И никто не знает, чем можно искупить то, что когда-то совершил. Иной раз достаточно искренне раскаяться, а другой раз не хватит и всей жизни, чтобы ответить перед Богом за мелкий грех.

Генриху стало жутковато. Отец Сергей, покачиваясь, уставил взор в одну точку. Генрих боялся посмотреть туда. Ему вдруг показалось, что там стоят живые люди – жена и ребенок Сергея.

– Знаете, святой отец... – начал было Генрих.

– Не говорите так, это – не из нашей веры. Отец Сергей или просто батюшка, – автоматически поправил Сергей.

– ...Я, пожалуй, поеду. Не готов я к исповеди. Но мне было у вас очень хорошо. Светло как-то и радостно.

Сергей не стал задерживать гостя.

– И правильно, как чувствуете, так и поступайте. Я вот один раз не послушал себя, теперь жалею всю жизнь.

Сергей говорил загадками, но Генрих уже не думал об этом. Ему хотелось вырваться из пленительного царства красоты и благолепия.

Он почти бежал к машине.

– Генрих! – вдруг окликнул его голос отца Сергея.

Генрих встал как вкопанный. Возле его машины уже маячил силуэт священника.

Генрих, впрочем, уже не удивлялся.

– Я хотел сказать вам, будьте осторожны. Вам суждено открыть великую тайну. Может, вы ее уже открыли. Но никто не знает, нужна ли она людям... Да и вам... – Он помолчал. – Может быть для вас это и есть главная опасность в жизни... Да нет, о чем это я? Знаешь, – священник перешел на «ты», – приезжай ко мне в любой момент, если захочешь... Буду рад тебя видеть. – Сергей широко перекрестил гостя.

– До встречи, отец Сергей, – Генрих протянул руку. Батюшка обеими руками крепко пожал протянутую руку. Вокруг машины толпились деревенские ребятишки. Они явно заинтересовались иномаркой, но только самые смелые позволяли себе дотронуться до эмблемы или до забрызганных дисков. Между делом пацаны периодически обращались к отцу Сергею: «Благословите, батюшка!» – и вновь переключались на обследование автомобиля. Когда ученый уселся за руль и тронулся с места, Сергей приступил к своим непосредственным обязанностям по укреплению в вере подрастающего поколения. В зеркало заднего вида Генрих увидел, что священник еще раз осенил машину крестным знамением – уже вслед.

Слезы.

Исследования сверхмедленных физиологических процессов при эмоциональных реакциях и состояниях раскрыли сущность того, как большая радость и особенно большая печаль могут нарушить нормальное течение мыслительных процессов, а в еще более яркой форме это происходит при болезненных эмоциональных реакциях и состояниях.

Н. П. Бехтерева.

До выезда на трассу ученый испытал неведомое до сих пор ощущение блаженства. Сначала он даже испугался, потому что почувствовал, как увлажнились глаза и по щеке покатилась теплая соленая капля. Генриху не хотелось сопротивляться слезам. Он дал им волю. Забытое счастье детских слез облегчения, очищающих душу, льющихся без рыданий и всхлипываний, радостных и светлых, захватило Генриха. Слезы высохли так же неожиданно, как и начались. Чувство восторга сменилось ровным и приятным состоянием покоя и гармонии. Генрих не торопился. Ему не хотелось давить на гашетку и обгонять ползущие грузовики дальнобойщиков. Он ехал в правом ряду и наблюдал. Портреты полуобнаженных грудастых девушек, приклеенные к кабинам снаружи, вызывали недоумение. Вопервых, почему снаружи, а во-вторых, зачем это вообще нужно? Вот неторопливо проехал бюст Памелы. Бедняжка, наверное, и не подозревала, что была самой популярной соратницей одиноких ночей дальнобойщиков. У доброй половины мужчин с несколькими классами образования и тяжелой долей воспитанника матери-одиночки и отца-неплательщика Памела Андерсон вызывала жгучее желание отделать как следует всех недоступных и надменных баб, которые попадались на пути. Бумажная Памела, благо, позволяла делать с собой все, что заблагорассудится. А она куда лучше, чем гнилые стервозные твари, которых пруд пруди на каждой стоянке. Генриху захотелось рассмотреть водителя, который был счастливым обладателем портрета самого знаменитого в мире бюста. Для этого он немного поднажал на газ и опередил грузовик на корпус. Огромным американским трейлером управлял тщедушный, лысоватый, беззубый парень, который яростно сосал сигарету, не выпуская ее из десен. Папироска приклеилась к правому углу рта, и казалось, только появление настоящей Памелы сможет раскрыть узкую беззубую щель до такой степени, чтобы бычок выпал. Генрих потерял интерес к дальнобойщикам, он просто отдался воспоминаниям.

Эльфира больше не казалась ему монстром, теперь он мог смеяться над тем, что еще недавно приносило ему жгучую боль. Происшедшее вызывало только чувство недоумения и презрения к самому себе. «Хотя, – вдруг подумалось Генриху, – отец Сергей наверняка нашел бы и в этой примитивной женщине что-то прекрасное».

В жизни Генриха до поры до времени существовала только одна – прекраснейшая из женщин. Это была его мать. Она казалась ему идеалом красоты и совершенством. Малейший косой взгляд в сторону матери, двусмысленный неуважительный намек на ее еврейские корни, случайное неосторожное движение в переполненном автобусе – все это воспринималось как угроза, и в мальчишке просыпалась ярость. Он готов был наброситься с кулаками на каждого, кто хоть чем-то мог обидеть Викторию Марковну. При всем своем внутреннем обаянии и душевной чистоте Виктория Марковна отнюдь не обладала неземной красотой. Типичная еврейская женщина – туловище чемоданчиком на худеньких Х-образных ножках, кучерявые темные волосы, которые достались в наследство Генриху, жгучие темно-карие глаза. Она ходила, переваливаясь с ноги на ногу, как будто тело было слишком тяжелым для ее тонких нижних конечностей. Походка Виктории могла бы сравниться с походкой оживленной прикроватной тумбочки. Однако глаза ее были столь выразительны, что притягивали внимание, а уж когда мама говорила, замолкали даже самые языкатые и остроумные мужчины. А как она читала стихи! Чего только не было в ее голове: Мандельштам, Пастернак, Есенин, Цветаева... Она, наверное, могла, не останавливаясь, читать целыми сутками. В ростовской квартире часто собиралась местная интеллигенция, такой интеллектуальный бомонд. Этих людей не волновали мода и политика, подробности личной жизни и даже сексуальная ориентация знаменитостей. Они жили в своем закрытом мире, не впуская никого со стороны. А выпускали только по очень уважительным причинам, в числе которых была смерть. Впрочем, она не спрашивала разрешения, когда забрала большого друга семьи – доктора-кардиолога Александра Павловича, а следом и отца Генриха.

Владимир Иванович – так звали отца – тихо обожал мать. Их роман мог бы стать основой для трогательной мелодрамы, потому что, встретившись сразу после войны, они страстно полюбили друг друга и потерялись. Так бывает. Тщетные поиски в течение трех лет не увенчались успехом; жизнь диктовала свои суровые законы – и оба обзавелись семьями. Но когда случай буквально столкнул их на главном городском мосту, они уже не смогли расстаться. Через год с небольшим на свет появился Генрих – талантливый, красивый и любимый сын счастливых родителей. Он рос в ласке, любви и заверениях в гениальности, поэтому получил самое лучшее образование и воспитание. Во многом благодаря тому, что вокруг мамы собирались не только творческие личности, но и просвещенные деятели науки.

Отец не любил шумные застолья и споры, он редко принимал в них участие. Присаживался к гостям на несколько минут, здоровался и удалялся в свой кабинет, ссылаясь на занятость. Никто и не догадывался, что у него шалило сердце, и вообще он любил одиночество и тишину. Его ближайшим другом и лечащим врачом был кардиолог Александр Павлович – он всегда садился справа от Виктории Марковны, и это значило многое, хотя доктор с первой попытки не мог угадать, кто такой Гумилев. Впрочем, папа Володя тоже не мог. Может быть, это неумение объединяло двух нигилистов, не смевших спорить с романтиками. Они были очень близкими, почти родными людьми. Даже уйти из этого мира, казалось, договорились вместе. Владимир Иванович умер внезапно, всего через несколько дней после того, как похоронили А.П. – так называли дока близкие. Тромб – проклятый маленький сгусток, прилипшая к артерии бляшка стала причиной смерти одного из самых талантливых кардиологов огромной страны. Смерть доктора повергла всех в отчаяние. После похорон друга Владимир Иванович закрылся у себя в кабинете, как обычно, чтобы его не беспокоили во время работы. Его и не хотели тревожить – мама шикала на Генриха, чтобы тот не создавал лишнего шума. Это было ни к чему – помешать Владимиру Ивановичу было невозможно. Обширный инфаркт – мгновенная смерть. Он даже не смог позвать на помощь.

Так Генрих стал единственным мужиком, который должен был опекать Викторию Марковну. Сын с лихвой заместил всех возможных мужчин в жизни Виктории. Так ему хотелось думать: выбиваясь из сил, параллельно с учебой в меде Генрих устроился в городской морг, пройдя циничный тест «на вшивость». Тест заключался в том, что на грудь покойника работодатели – а на самом деле пьяные вдрибадан сторожа – ставили стакан водки и клали закусь – соленый огурец. Выпил, закусил – тест прошел. Не смог, стошнило или просто испугался – возвращайся домой, к мамане под юбку. Генрих прошел тест, потому что за ночную работу в морге платили три с половиной ставки. Тем более никто не мешал занятиям и, даже наоборот, можно было пользоваться физическим материалом для собственных исследований.

Генрих старался не только обеспечить маму деньгами, он действительно хотел помочь справиться с горем: водил ее в театр, покупал небольшие подарочки, иногда баловал букетиками цветов. Он настолько увлекся опекой Виктории Марковны, что не замечал ничего вокруг. Не замечал, что рядом с его микроскопическими букетами с некоторых пор всегда стояли огромные пурпурные жирные розы; что мать, несмотря на траур, стала краситься и наряжаться в модные, сшитые на заказ, платья, чего не делала даже в молодые годы; что в доме не переводилась черная икра, шоколад, балык, осетрина и прочие деликатесы... Он был слишком занят учебой и добыванием денег. Виктория Марковна неизменно проявляла к Генриху ласковую материнскую теплоту и прочила ему стремительную научную карьеру. Генрих делал все, что мог, чтобы оправдать ее ожидания. В институте он считался самым талантливым студентом и уже на четвертом курсе получил предложение о переводе в Москву на кафедру нейрофизиологии. Генрих решительно отказался от предложения. Он должен присматривать за мамой.

Так бы, наверное, и продолжалось, если бы не день рождения Виктории Марковны. Со дня смерти отца прошло всего полгода. Рана была еще свежа, и в связи с трауром вопрос о праздновании дня рождения не поднимался. Тем не менее Генрих предложил маме скромно посидеть вдвоем и готов был даже отпроситься из института, с работы и подработки.

– Не стоит, сынок. Слишком мало времени прошло, – опустив глаза, отвергла предложение мама. В ее облике сквозила неподдельная печаль.

Генрих все-таки решил преподнести матери сюрприз. Он долго копил деньги, чтобы купить кольцо, которое однажды приглянулось Виктории Марковне в ювелирном магазине. Предвкушая восторженную реакцию мамочки на неожиданный подарок, сын попросил, чтобы коробочку с кольцом завернули в подарочную упаковку и приклеили милый золотой бантик. Внутри кольца Генрих попросил сделать гравировку «любимой маме». Он аккуратно положил нарядную коробочку во внутренний карман пиджака, стараясь не повредить упаковку. Прихватив по пути традиционный букетик из пестрых гвоздик, сын вышел из троллейбуса на остановке в сотне метров от дома. Каждый шаг к родному очагу был наполнен трепетом и радостным ожиданием. Он представлял себе, как неслышно откроет дверь, легонько постучит в мамину комнату и ворвется в нее с криком: «Поздравляю!!!» Он почти чувствовал вкус соленых маминых слез, которые та сентиментально прольет при виде колечка. Потом они посидят на кухне, поставив на стол портрет Владимира Ивановича, и будут долго разговаривать о будущем, вспоминать папу, обниматься, мама прижмет его голову к груди и, как в детстве, будет гладить по голове, а из глаз польются слезинки печали и сожаления об утрате.

С такими мыслями Генрих сунул ключ в замочную скважину и попытался как можно тише повернуть его. Ключ не поворачивался. Генриху пришлось положить букет прямо на обшарпанную коричневую плитку подъездного пола. Он снова и снова пытался открыть проклятый замок, пока не понял, что он закрыт изнутри. Виктория Марковна закрывалась крайне редко, потому как всегда ждала сына и, услышав звук открывающейся двери, спешила помочь ему раздеться, забирала сумки и торопила к столу. На этот раз все было по-другому. Пришлось на ходу менять планы.

С тех пор как папа закрылся в кабинете и больше не вышел оттуда, закрытые двери вызывали у Генриха панику. Он стал яростно звонить и молотить кулаками в дерматиновую обивку. Пестрые гвоздики валялись на побитом жизнью кафеле и равнодушно красивели в полумраке. Прошла целая вечность, прежде чем за дверью послышался испуганный голос Виктории Марковны:

– Кто там?

– Мам, это я, открой, пожалуйста, открой! – Генрих почувствовал облегчение – она жива. С ней все в порядке!

Дядя Миша.

Мы часто забываем очевидное: человек – это не только мозг, но еще и тело. Нельзя понять работу мозга, не рассматривая все богатство взаимодействия мозговых систем с различными системами организма.

Н. П. Бехтерева.

Дальше все было как в кошмарном сне или в тупом безвкусном кинофильме. Неприбранная раскрасневшаяся Виктория Марковна с размазанной косметикой, в запахнутом китайском халате, явно не в своей тарелке, сбивчиво пыталась объяснить сыну: – Только не переживай, я тебя умоляю, не принимай близко к сердцу! Это – не то, что ты думаешь! – Я ничего еще не думаю, потому что пять минут назад я думал, что с тобой что-то случилось! – Генрих и вправду ничего не «думал». Он был рад, что мать по крайней мере жива. – Мам, ты нормально чувствуешь себя? Иди, приведи себя в праздничный вид. Я буду тебя поздравлять! Сын занялся поисками вазы. Виктория удалилась в свою комнату. Только сейчас Генрих обратил внимание на огромный букет жирных пурпурных роз, который лежал в раковине с водой в ожидании, когда его распакуют. На столе стояла открытая бутылка шампанского и два недопитых бокала. Генрих отказывался понимать действительность. Иногда слишком явные факты кажутся настолько абсурдными, что поверить в их реальность невозможно. Реальной, даже слишком, оказалась фигура дяди Миши Есина, робко протиснувшаяся в кухню.

– Гм, – так он дал понять, что присутствует в помещении.

Воспитание заставило Генриха вежливо поприветствовать незваного гостя:

– Привет работникам искусства и культуры! – Генрих уставился на Есина.

Дядя Миша был одним из «тусовки», он частенько появлялся на домашних творческих вечерах, слыл страшным хохмачом и выдумщиком. Его любили все, включая Владимира Ивановича. Генрих и сам часто беседовал с Есиным за жизнь, надо заметить – после этих бесед жизнь казалась веселее. Рассказы дяди Миши всегда балансировали на грани выдумки и реальности. Надо отдать ему должное, зачастую перевешивала вторая. К примеру, как-то раз Есин поведал историю о том, как сопровождал в поездке по Золотому кольцу группу иностранных литераторов. Одним из пунктов пребывания был славный город Углич, известный своими старинными деревянными постройками и церквями. Примерно так дядя Миша и объяснил иностранным туристам. Все, в том числе и сам Есин, были настроены на поэтически-романтический лад. Широкая матушка Волга раскинула свои воды, гостеприимно демонстрируя пассажирам теплохода «Еремей Солодовников» свои лесистые берега, крохотные деревушки с покосившимися избенками, разливы и шлюзы. Шлюзы дядя Миша воспел отдельно, потому что иностранцам невозможно было объяснить, почему перед каждым бетонным забором нужно стоять по несколько часов и почему при отлаженной навигации три из четырех кораблей умудряются сесть на мель. Впрочем, объяснять нужно было много. Когда дорогие гости интересовались, почему на теплоходе пахнет, будто на кухне постоянно варят трупы, Есин находчиво отбивал вопрос на вражескую территорию: а откуда, дорогие мои, вы знаете, как пахнут вареные трупы? Если чужеземцам не нравилась корабельная еда, дядя Миша расторопно наливал по маленькой, и все становилось необыкновенно dеliсiоиs, а когда в каюте не оказывалось слива для душевой воды, у Есина в запасе находилась другая – побольше и со сливом. Ценой невероятных усилий в условиях, близких к коллапсу, литератор Есин поддерживал честь страны. Страна, к сожалению, подвела и с погодой. Вместо ласкового майского солнышка сквозь облака прорывался пронизывающий северный ветер, которого дорогие гости с избытком натерпелись у себя на родине. С природой дядя Миша бороться еще не научился, поэтому оставалось только заманивать делегацию невероятными красотами города Углича. Михаил Есин практически почувствовал себя Христофором Колумбом, когда объявили, что теплоход прибыл в город Углич. «Земля!» – подумалось Есину.

На всякий случай дядя Миша приказал послушным туристам ждать его в каютах, сам же пошел на разведку. Углич удивил. Литератор Есин давно не видел такого жалкого зрелища. Грязная серая пристань, обдуваемая свирепым ветром, убогое сельпо из прогнившего дерева с не менее убогой желтой вывеской «Магазин» и никаких достопримечательностей. За гостями дядя Миша вернулся с тремя бутылками «беленькой».

– О! – продемонстрировал он добычу. – Как слеза!

Через полчаса иностранные литераторы под конвоем нашего, еле шевеля ногами и языками, закутавшись в одеяла, ступили на гостеприимную угличскую пешеходную дорожку. Несмотря на то что дядя Миша тоже выпил, он строго контролировал ситуацию и судорожно оглядывался по сторонам в поисках указателей для туристов. Знаков не было. Теплая компания добрела до сельпо, и тут Есин остановился как вкопанный. Прямо перед ним приветливо указывали на места, достойные посещения туристов, два знака: один – налево, другой – направо. На левом было написано «Музей тюремного творчества», на правом – «Музей водки». Есин сначала немного растерялся, не зная, какую из достопримечательностей посетить в первую очередь, но вовремя сообразил, что если пойти сначала в музей водки, можно оттуда и не выйти, поэтому широким жестом пригласил иностранных гостей полюбоваться поделками заключенных «Угличской городской тюрьмы». Слава Богу, гости ни бельмеса не соображали по-русски, поэтому приняли шахматы из хлеба за раскопанные археологами свидетельства древней цивилизации. В принципе музей и был очагом древнейшей культуры института наказания. Судя по всему, поделки зеков из хлебного мякиша поразили воображение иностранцев. «Как бы вы удивились, если бы на самом деле узнали, что это такое», – подумал дядя Миша и заметил, что в музей вошла довольно шумная компания мужиков, которые легко могли бы претендовать на позицию авторов тюремных изделий. Возможно, они принесли новые экспонаты, а может, просто пришли поддержать товарищей в неволе. Полюбому сытых и пьяных иностранцев нужно было уводить. Следующий пункт назначения – музей водки. Для того чтобы не пускаться в долгие объяснения, Есин запасся еще парой бутылок и устроил прямо в музее «дегустацию» продукта. Гости оживились и, кажется, перестали задавать глупый вопрос: «А где же шедевры деревянного зодчества?» Их вполне устроили шедевры ликеро-водочного комбината и подневольного рукоделия. Вторую бутылку распивали по пути на теплоход. Дальнейшее пребывание на борту запомнилось смутно, поэтому пролетело незаметно. Иностранцы были почему-то сильно рады прощанию с теплоходом и Мишей, поэтому чуть не взасос целовали его по пять минут каждый. Дядя Миша получил премию от Союза писателей за прием высочайшего уровня, оказанный иностранным литераторам.

Таких историй в запасе у дяди Миши были тысячи. И когда он был в форме, его слушали раскрыв рты.

Но сейчас у Генриха челюсть отвисла по другой причине. Дядя Миша был в халате. Он даже не соизволил надеть брюки.

Прощание с юностью.

Мозг человека и человечества так много определяет в жизни общества! Как же не считаться с механизмами мозга, которые реально в нем существуют, на основе которых он не только управляет своим организмом, но и пытается управлять малыми и большими формами жизни на планете?! 

Н. П. Бехтерева.

«Хорошенькая ситуация, – подумал Генрих, – безутешная еврейская вдова в объятиях ближайшего друга покойного!» Мозг будущего ученого был собран и не позволял лицевой мускулатуре делать то, что ей хочется. Ей хотелось сжаться в отвратительную скорбную гримасу, собрать брови домиком, затрясти губами и выпустить из слезных желез подступающую жидкость. Генрих с особенной благодарностью отметил, что голосовые связки как-то натужно растянулись и отказались выдавать фразы обычным манером, голос звучал низко, грубо и беспристрастно. – Привет работникам искусства и культуры! Как это вас угораздило, дядь Миш, предстать в таком неформальном виде? Я понимаю, если бы на улице хлестал ливень и вы промокли. Или недоумок-водитель обрызгал вас грязью возле нашего дома... Или моя мама работала бы вашей личной портнихой... Или уркаганы обчистили вас до нитки... Или...

– Генрих, ты подсказал мне слишком много вариантов для выхода из ситуации или из этой квартиры. Хотелось бы сказать, что из ситуации я выйду, а из квартиры – никогда, но, очевидно, юмор сейчас неуместен. – Есин, как ни странно, даже в таком жалком виде сохранял самообладание. – Тем не менее я понимаю, что ты достаточно взрослый человек, чтобы не строить иллюзий. То, что ты увидел, не сегодня-завтра стало бы достоянием общественности.

– Спасибо, что в моем лице вы видите так много разных людей, – съязвил Генрих.

– Подожди, сынок...

– Я вам не сынок и, уверен, никогда им не стану. Смею напомнить, что обучаюсь науке, которая на молекулярном уровне разъясняет, что такое сынок и дочка.

– Кто такие сынок и дочка? – с нажимом на КТО ТАКИЕ автоматически поправил Миша-литератор. При этом его лицо оставалось безучастным.

Генрих молчал, сраженный самообладанием Есина. Тот, выждав тридцать секунд, продолжил:

– Если ты наберешься терпения на пару минут, я смогу разъяснить тебе ситуацию. Твое дело, как реагировать на нее. Имеешь право. Готов? – Дядя Миша вперил вопрошающий взгляд в переносицу Генриха.

Тот молча выдержал напор.

– Пойми, в жизни не бывает однозначных положений. Я не стану рассказывать все в деталях. Просто знай, что мы с твоей мамой любим друг друга. Это не увлечение и не похоть, это – настоящее глубокое чувство. Именно по этой причине мы только сейчас смогли стать близки физически. Я клянусь, что пока Владимир был жив, мы даже не помышляли о подобном...

Генрих почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он не хотел деталей. Крушение идеалов уже произошло. Была мама Вика – святая, единственная женщина в мире, до которой хотелось дотрагиваться, прижиматься к ней, слушать мелодичный низкий голос, приносить ей воду и чай, читать книги вслух, смотреть старые фильмы с Ритой Хейворт и Гретой Гарбо, обсуждать наболевшее и секретное... И был папа Володя – непререкаемый молчаливый авторитет, который подключался к воспитательному процессу, когда компромиссам не оставалось места. В такие моменты его слово имело законодательную силу и обжалованию не подлежало. Генрих поневоле сравнивал речистого Есина с молчаливым отцом. Понимал, какие они разные, и удивлялся. Неужели одна и та же женщина может любить столь разных мужчин?

Эти раздумья пронеслись за мгновение. Параллельно надоедливым молоточком мозг избивала мысль: «Как она могла?!».

Когда Генрих вернулся к действительности, прошло, видимо, немало времени. Дядя Миша и Виктория Марковна понуро сидели возле стола. Наверное, они что-то пытались говорить в защиту своего высокого чувства. Может быть, Генрих делал вид, что слушал, даже соглашался... Это было все равно. Бесстрастное равнодушие охватило его. Все происходящее казалось мизансценой дурного спектакля. Размазанная – теперь уже от слез – косметика матери, бледное лицо весельчака Есина, веселый оранжевый абажур настольной лампы, хрустальные фужеры с выдохшимся шампанским – все казалось фальшивым, отвратительным в своей неискренности и дико пошлым. До этого момента жизнь текла по одному сценарию – в нем пересекались непростые судьбы красивых, благородных и честных людей, которых сегодня внезапно подменили подлецы, интриганы и предатели. Да еще и слабак – режиссер пришел им на помощь, превратив шедевр в мерзкую, банальную, низкопробную пьеску.

Внешне Генрих был очень спокоен. Он пружинисто поднялся со стула, открыл старинный сервант, взял с полки еще один бокал для шампанского, вернулся к столу и наполнил фужер шипящей желтоватой жидкостью.

– С днем рождения, мама! – Генрих чокнулся с недопитыми бокалами и осушил свой до дна. Те два так и остались нетронутыми. Затем он достал из кармана коробочку с золотым бантиком и поставил перед Викторией Марковной.

– Это – подарок. Поздравляю тебя.

Генрих резко развернулся и вышел из столовой. Вслед ему доносились сдержанные всхлипывания мамы Вики. Теперь это не имело значения. Отныне у нее был мужчина, который мог ее успокаивать, оберегать и любить.

На следующий день Генрих собрал вещи и переехал в общежитие института. Утром он пришел к ректору и сообщил о своем решении переехать в Москву.

– Я бы не отпускал вас, – доверительно сообщил подтянутый седовласый руководитель университета, – но я уверен, что только в столичном вузе ваш талант получит соответствующее признание... – Он на миг задумался. – И развитие! – Старичок поднял вверх указательный палец и задержал его в воздухе.

Затем он молниеносно сгруппировал пальцы в воздухе и сразу же потерял облик астролога-предсказателя. Ректор протянул Генриху морщинистую руку с узловатыми пальцами. У старика оказалось на редкость крепкое рукопожатие.

– Подпишите бумаги о переводе и отправляйтесь, дорога у вас оплачена, место в общежитии закреплено с момента запроса. – Старик помолчал. – Я знал, что вы поедете. А точнее – надеялся на ваше согласие.

Генрих был тронут, но не мог позволить себе проявить излишнюю чувствительность.

– Благодарю за доверие, – только и сказал он, отвечая рукопожатием.

Молодой ученый направился к выходу.

– Постойте, дорогой друг! – спохватился старик. – Напишите мне, когда устроитесь, мне было бы очень любопытно узнать, какова тема вашего диплома и – я не сомневаюсь – диссертации.

– Конечно, напишу. Не сомневайтесь. Всего доброго. – Генрих изо всех сил рванул тяжелую дубовую дверь.

– Мой друг, она открывается в другую сторону, – спокойно сообщил руководитель института. Если бы Генрих посмотрел в это мгновение на старика, он увидел бы на его лице лукавую улыбку мудрого опытного вершителя судеб, который знает каждый будущий шаг своих подопечных.

– Спасибо... Простите, профессор. – Генрих выбежал в коридор. Его ждала новая дорога, непредсказуемая, полная открытий, испытаний, радостей и разочарований...

Возвращение.

Если бы люди были здоровы и, скажем так, оказывались бы менее часто подавлены или перевозбуждены домашними, национальными, государственными и глобальными проблемами, творческий потенциал человечества значительно увеличился бы.

Н. П. Бехтерева.

Генрих очнулся от воспоминаний уже на подъезде к Кольцевой дороге. Множество грузовиков преграждало путь к аскетичной холостяцкой квартире, которую всеми силами старалась приукрасить и обустроить верная домработница Арина. Она знала о жизни ученого почти все, во всяком случае – то, что Генрих успел ей рассказать за более чем десятилетнюю службу. Арина знала, как тяжело приживался молодой студент в московской среде, как поначалу его пытливый и искренний ум не мог воспринять особенностей динамичной столичной жизни. Арина была посвящена в детали обучения, привыкания и становления молодого человека, который верил только в науку и свое предназначение. С тех пор как ознакомился с работами выдающихся исследователей мозга, Генрих стал одержим идеей избавить человечество от надуманных болезней. Он был убежден, что люди умирают только потому, что знают наперед свои перспективы.

Он воспринимал Арину как соратника и пытался донести до нее суть своих исследований простыми словами.

– Поймите, вы простудились не от того, что посидели на сквозняке. Причиной болезни, температуры и приема таблеток стала ваша уверенность, что сквозняк – ваш непреодолимый враг, – пояснял ученый. – То же самое могло бы случиться, знай вы, что, посмотрев на меня под углом в 35 градусов, получите обострение геморроя... Уверяю вас, он не заставил бы себя ждать...

Арина, слава Богу, наряду с твердостью, граничащей с упертостью, и рассудительностью, обладала отменным чувством юмора. На такие выпады она обыкновенно отвечала в стиле «согласна с вашей позицией и работаю над этим». Ее ответы моментально отбивали охоту «метать бисер перед свиньями».

– Я счастлива, что никогда не смотрю на вас именно под этим углом.

По крайней мере, такая позиция исключала обострение геморроя.

При всем этом лицо ее оставалось серьезным – Арина соблюдала субординацию по отношению к работодателю и кумиру. Может быть, именно по этой причине Генрих доверял ей все тайны и мечты. Из обыкновенных людей одна Арина была в курсе подробностей разработок НИИМа и персонально Генриха. Только Арина знала, как тяжело переживал ученый развал лаборатории и науки в целом. Но Арина также была уверена, что только смерть заставит Генриха отказаться от исследовательской работы. Генрих стал божеством для одинокой пожилой женщины. Хотя Арина была в курсе, что у него есть мать, она никогда не спрашивала о ней, полагая это недопустимым вмешательством в личную жизнь. Впрочем, определенным образом домработница все-таки вмешивалась в жизнь гения – у нее была тайна. Эта тайна хранилась в старой красной кожаной сумке.

Когда Арина только начала помогать по хозяйству замкнутому молодому ученому, она столкнулась с неожиданной проблемой. Дело в том, что одинокому гению регулярно приходили письма. Арина клала конверты, подписанные ровным женским почерком, на видное место и регулярно обнаруживала эти самые письма в помойном ведре. Генрих не просто не читал их, он даже не делал попытки открыть хоть одно послание. Загадочная Виктория Марковна, от которой приходили письма, отличалась завидным упорством. Безответные послания приходили каждую неделю, а то и два раза. Арина догадалась, что Виктория Марковна – мать Генриха, когда, нарушив законы благородства и невмешательства, наугад вытащила одно из посланий, решив ознакомиться с содержанием. Ничего особенного из письма она не узнала, кроме того, что Виктория Марковна полна безответной материнской любви и надеется, что сын когда-нибудь простит и поймет ее. Еще Виктория Марковна сообщала, что частенько ходит на вокзал в надежде увидеть Генриха. «Странно все это, да не мое это дело», – резюмировала женщина. Выбрасывать в помойку письма матери у Арины не поднималась рука. Она аккуратно складировала корреспонденцию, разгладив смятые конверты, перевязывала их ленточкой, сортируя по датам, и упаковывала в потертую красную кожаную сумку, о существовании которой Генрих давно забыл. Полученные письма по умолчанию летели сначала в помойку, а затем оказывались в тайнике домработницы. «Мало ли как в жизни бывает», – думала женщина, разглаживая очередной конверт, добытый из ведра. Пожалуй, эта тайна была единственным нарушением дисциплины и порядка. Арина была настолько предана гению, что готова была, если понадобится, отлавливать крыс для проведения опытов. Конечно, это в случае, если дела будут совсем плохи и лабораторию закроют вовсе. Между прочим, крыс Арина боялась больше всего на свете.

Слава Богу, позади то время, когда Арине казалось, что ловля серых хвостатых тварей не за горами. Генрих тогда приходил очень грустным и неразговорчивым. По отрывочным сведениям, собранным в минуты редких откровений, ситуация в научно-исследовательском мире была аховой. По крайней мере, большинство сотрудников лаборатории Генриха изъявили желание уволиться. Арина знала всех до одного: Марину Львовну, от которой не ожидала такой подлости; ее ухажера Виктора Палыча по кличке МПС; Виталика – ботана; Максима, Светочку... Впрочем, от нее-то можно было ожидать любого поступка. Что хорошего может сделать молодая вертихвостка, у которой мозг от рождения разместился в совершенно другой части тела... Не появись тогда в лаборатории этот парень, Борис, судьба гения могла сложиться совершенно по-другому. Ведь Генрих остался в лаборатории один.

Надежда.

Зоны мозга, которые участвуют в обеспечении умственной деятельности, эмоций, телодвижений, могут также обеспечивать функционирование внутренних органов, таких, как сердце и кишечник.

Н. П. Бехтерева.

Все. Генрих остался почти один. Его не покинули только Максим, в котором Генрих узнавал себя в молодости, и Арина. Максим совершенно бесплатно выполнял поручения босса по курьерской части, Арина теперь совмещала работу по дому и уборку в лаборатории. Финансирование прекратилось почти полностью. Исследования, которые требовали постоянных денежных вливаний, похоже, никого не интересовали. Народ будоражили только два вопроса: куда все катится и что с нами будет? Ответа не знал никто. Дни тянулись в бесконечном ожидании чуда. Впрочем, в чудеса Генрих не верил. Не мог себе этого позволить. Он тупо приходил в пустую лабораторию, сравнивая ее с агонизирующим животным. Давно начатые исследования не могли быть продолжены в полном объеме. Нужно было выбирать – или упразднить никому не нужную контору, на которую раз в квартал поступали мизерные дотации, либо активно делать вид, что внутри двухэтажного желтого здания кипит научная деятельность. Генрих не выбрал ни то, ни другое, он методично продолжал исследования, которые вел самостоятельно, даже не посвящая в это вышестоящее начальство. Начальству не было никакого дела до маньяка-одиночки и его лаборатории, устаревшей морально и физически. А может, бугры надеялись, что рано или поздно терпение Генриха иссякнет и он сам попросит об увольнении.

В таком скорбном режиме он протянул почти два года и уже всерьез подумывал заняться предпринимательской деятельностью, но...

Однажды дверь лаборатории тягуче-жалобно заскрипела, исполняя свою любимую песню о безответной любви к косяку, и в помещение протиснулся огромный симпатичный мужчина лет сорока. Он был лысоват, имел накачанный торс и невероятно голубые, почти прозрачные глаза. Он осторожно, как бы принюхиваясь, пробирался мимо законсервированного оборудования, письменных столов, закрытых и заклеенных лентой «опломбировано» дверей, пока не увидел единственное помещение, на котором не было клейма «посторонним В». Человек осторожно и робко постучал. Ответа не последовало. Тогда посетитель толкнул приоткрытую дверь и проник внутрь светлого, немного потрепанного, но все-таки руководительского, кабинета. Он был пуст. Гость неуверенно оглянулся, и на лице его отразилось сомнение. Губы подернула скептическая ухмылка. Кабинет был обставлен в лучших традициях советского начальственного института. Над потрепанным письменным столом висел выгоревший портрет Ельцина, который, вероятно, сменил портрет Горбачева, покрывавший невысокую стопку прочих портретов. До следующего портрета, очевидно, не дошли руки. Или нечем было заплатить за его водружение. Тем не менее, несмотря на задержку в погоне за сменой эпох, строев и властей, в помещении не было ощущения затхлости, вековой пыли и неприбранности. Казалось, уборка ведется регулярно и тщательно. Новомодная отжатая тряпка с ведром и шваброй подтверждали догадку. Более того, на столе отдыхала чашка с остатками ароматного кофе «Президент» и нарядной кузнецовской тарелкой, перегруженной датским печеньем и конфетами «Аленка». Пришелец нервно оглянулся. Живой дух предполагал наличие контурируемого существа, с которым можно было бы поговорить. Существа не было видно. Посетитель осторожно подошел к старомодному телефону, стоящему на столе, и поднял увесистую желтую трубку, надеясь извлечь хоть какой-нибудь звук из необитаемого пространства. Тщетно. Трубка молчала. Вдруг лысый как-то сжался. Лицо его сделалось жалким и беспросветно несчастным. Он безвольно опустился в потертое коричневое кресло и обхватил голову руками.

– Ну все, п-ц, – тихо сказал лысый. Это не была констатация факта – он вынес приговор. Было понятно, что через мгновение случится что-то непоправимое. Посетитель не заметил, что за ним пристально наблюдают. Доблестная уборщица и хранительница секретов гениального ученого внимательно присматривалась к действиям лысоватого гостя из укрытия. В конце концов Арина позволила себе потревожить неспокойное смятение посетителя лаборатории.

– Кто вы? Кого вы ищете? – спросила женщина, входя в кабинет. Она еще не совсем закончила уборку и по плану собиралась отбыть только через полтора часа.

Пришелец вздрогнул.

– Я... Я ищу Генриха. Он здесь? – Лысый отнял руки от лица, оставив на щеках красные пятна прикосновений.

– По какому вопросу? – строго спросила дама. Арина не собиралась раскрывать тайну нахождения великого ученого каждому встречному, хотя бы и приходившему раз в два года.

– По вопросу моей жизни, – тихо ответил лысоватый накачанный гость и безвольно обмяк в кресле. Арина напряженно смотрела на пришельца и не понимала, выгонять его или представить хозяину. В конце концов, разглядев в помутневших голубых глазах скупую слезу, женщина приняла решение в его пользу.

– Обождите немного. Я сейчас его позову.

Арина подошла к стеллажу с огромным количеством книг и папок, легонько толкнула его, и стеллаж повернулся по часовой стрелке, представив посетителю на обозрение такое же несметное количество литературы и базы данных в рукописном варианте, только с тыльной стороны.

Лысый вернулся в позу Давида. Минута, другая ... – прошло почти пять, прежде чем тетка появилась вновь. Гость не изменил положения, лишь приоткрыл веки, направив взгляд исподлобья на верную прислужницу гения.

– Подождите, – скупо обронила та, – сейчас придет.

«Сейчас» означало три часа и пятнадцать минут. Пришелец явно не собирался покидать территорию. Он все так же сидел, обхватив голову руками, только к концу второго часа ожидания стал немного покачиваться из стороны в сторону и мелко трясти правым коленом. Это движение было непроизвольным, будто детским. Лысый взрослый мальчик огромного роста и атлетического телосложения, попавший в неразрешимую ситуацию, вызывал удивительно трогательные эмоции. Арина иногда с удивлением, а то и с умилением поглядывала на незнакомца. Впрочем, не особенно церемонясь, гремела инвентарем и исправно выполняла свои обязанности по зачистке территории. Делала она все с особой тщательностью, получая от работы только ей понятное удовольствие. В какой-то момент тетенька вдруг выпрямила спину, словно почувствовав приближение владыки.

Знакомство.

Эмоции поглощают человека, завладевая все большим и большим числом зон его мозга. В первую очередь при этом теряется способность мозга мыслить, особенно творчески.

Н. П. Бехтерева.

Из того же книжного стеллажа, словно по волшебному мановению, появился приятного вида мужчина неопределенного возраста (на вид ему можно было дать от тридцати до сорока пяти). Трансформер имел вполне концептуальный вид. Длинные, курчавые, темные, гладко зачесанные назад волосы, внимательные карие глаза под высоким лбом, на изящном носу с легкой горбинкой – очки почти без оправы... Лицом властелин уборщицы напоминал Мефистофеля. Только на этот раз повелитель тьмы почему-то решил нарядиться в изрядно потрепанный зеленый лабораторный халатик, который напрочь лишал своего обладателя харизматичного облика босса преисподней. Протертый халат вполне мог принадлежать сумасшедшему ученому из мюзикла «Красавица и Чудовище» или садовнику, работающему с ядовитыми гербицидами, в конце концов, кассиру городского сортира... Человеку с ликом интеллигентного дьявола такая одежда была не к лицу. Впрочем, в этой ситуации не стоило иронизировать. Лысый немного отвлекся, но не забыл, по какому поводу пришел.

– Добрый вечер! – поздоровался хозяин лаборатории. Мефисто обладал качественным бархатным баритоном. – Арина сообщила мне приятную новость.

Лысый на мгновение взметнул брови, памятуя, что ничего приятного никакой Арине он сообщить не успел. Зато теперь ему стало известно имя тетеньки, которая охраняла покой Мефисто, ловко орудовала швабрами и переворачивала стены со стеллажами как листы фотоальбома.

– Вам мои координаты дала Марина?

– Львовна! – закончил фразу пришелец.

Видимо, это имя что-то значило для гения:

– Я всегда рад помочь моей бывшей соратнице и всем, кто назовет ее имя в качестве пароля...

– Мы с тобой одной крови, как в «Маугли»? – попытался шутить посетитель.

– Ну да, почти так, – серьезно ответил интеллигентный и немного пугающий своей отстраненностью ученый. Очевидно, ему было не до шуток.

– По какому поводу я вам понадобился? – вопрос ученого прозвучал как выстрел. Генрих был уверен: все, кроме исследовательской работы, только нарушает планы и течение жизни. Он не вышел бы к неожиданному гостю, будь это сам президент Академии наук. На сей раз сработало только имя Марины Львовны – и то потому, что Генрих надеялся на возвращение своих заблудших подчиненных. Стереотипные модели пробивки незнакомых людей работали безотказно. На прямой вопрос гость должен был дать прямой ответ. В противном случае – ариведерчи. Дайте ученому работать!!!

Лысоватый мужчина, до сих пор казавшийся уверенным и непоколебимым, вдруг стушевался. Повисла неловкая минутная пауза. Для Генриха она означала несколько потерянных исследовательских минут. Для Бориса по кличке Мусорщик или просто Бо – так звали гостя свои – эти мгновения были равносильны поискам ответа на вопрос небезызвестного сына короля Лира.

Глубоко вздохнув и проведя потной ладонью по взмокшей лысине, мужчина, тщательно взвешивая каждое слово, начал говорить. Он не смотрел в глаза ученого, он упорно изучал советский паркет, который циклевали в последний раз лет сорок назад. Произнося фразы, от которых зависела его жизнь, Борис удивлялся тому, о чем он думает параллельно. В какой-то части мозга пролетали мысли о паркете, который нуждался в реставрации и дальнейшем уходе. Тут же Бо горестно рассуждал, что время жизни деревянной доски намного превышает срок, отпущенный земным долгожителям. А при соответствующем обращении обыкновенное дерево может пережить несколько людских поколений. Деревянное раздумье не мешало излагать мысли:

– Я пришел к вам не с улицы. Ваш помощник Максим – сын моей соседки. Точнее, бывшей соседки. Теть Галя – она меня очень любила, ну, и любит. В детстве она мне часто помогала – пироги приносила, конфетами угощала, даже когда видела меня пьяным, покрывала и не рассказывала родителям. Пару раз после попоек приводила меня в нормальное состояние и доставляла домой, чтобы все тихо... Потом я ей помогал. Потому что жизнь стала трудной. В общем, чего там говорить, она мне почти как мать. А Максим ваш – как младший брат. Простите за ложь, но я не знаком с Мариной Львовной. Это Максим посоветовал воспользоваться ее авторитетом...

Генриху чем-то нравился пришелец. Неуверенность и словесная путаница свидетельствовали о его волнении, и обратиться в лабораторию его заставила крайняя нужда. Гость производил впечатление потерянного, но отнюдь не несчастного человека. Ученый стоял, прислонившись к столу и скрестив руки на груди.

– Так с чем вы пришли ко мне? И раз уж пришли, сообщите хотя бы свое имя! – сдерживая нетерпение, еще раз спросил ученый.

– Я сейчас попытаюсь объяснить... Да, Борис! Меня зовут Борис, – неуверенно продолжил гость, – но, наверное, надо начать с самого начала. – Он вопросительно посмотрел на Генриха. Тот кивнул, подбадривая посетителя.

Лысый робко спросил:

– Ну что, прямо с детства?

– Давайте с детства, – пожал плечами Генрих.

– Ну, с родителями у меня никогда не было гладких отношений. Отец пил, поэтому рано умер от инфаркта. А мама – божий человек, безответный. Я ее всерьез никогда не воспринимал, она была очень тихая, покладистая. И не могла быть другой, наверное, потому что иначе отец убил бы ее.

Генрих внимательно слушал. Он почувствовал симпатию к Борису, может быть оттого, что у них наметилось нечто общее – любовь к матерям. По ходу рассказа стало понятно, что Бо, несмотря на титанические усилия, так и не смог вырвать мать из ада проживания и служения алкоголику. Мать почему-то считала, что не может бросить опустившегося пьющего человека, потому что тот без нее погибнет. Хотя, по мнению сына, неизвестно было, кто кого раньше загонит в могилу. Он предпочел не разбираться в этом вопросе и, как только понял, что сможет заработать на жизнь, стал помогать матери денежными дотациями.

Сначала Генрих слушал посетителя из вежливости, но постепенно им овладело нетерпеливое, почти детское любопытство. Что же привело этого человека к нему в лабораторию?

Борис, немного откашлявшись, продолжал:

– Так вот, год назад врачи поставили мне диагноз. У меня опухоль. В мозгу. – Дальше каждое слово протискивалось из гортани Бориса с огромным трудом. Он по-прежнему сидел, уперев глаза в паркет. – Врачи сказали, что есть единственный шанс не превратиться в растение. Нужно делать сложнейшую операцию. Но результат будет ясен только спустя несколько месяцев. Прогнозируемый успех – 50 на 50. Никто ничего не гарантирует. – Борис еще раз нервно провел ладонью по голове. – Нет, не подумайте, я не трус, тем более теперь, когда я привык к этому. Она – моя девочка, – неловко попытался пошутить пришелец, – уже давно со мной живет. Не мешает мне работать, даже стимулирует как-то... Но иногда я ее чувствую. – Пришелец замолчал.

Генрих застыл в раздумье. Он всегда имел дело с подопытными животными, которых исследователи между собой называли «материалом», иногда с пациентами, подписавшими добровольное согласие на эксперимент... Но чтобы человек специально отыскал его, в период, когда деятельность лаборатории можно было считать законченной... Генрих почувствовал сладковатое дуновение энергии перемен. Он знал, как это пахнет. Боясь спугнуть волшебные флюиды, ученый замер.

Борис, собравшись, вернулся к повествованию:

– Так вот, когда я думаю о ней как об отдельном злобном маленьком животном, с которым невозможно ни договориться, ни подкупить, ни выманить из норы никакими привадами, я впадаю в панику. Тогда я пью. Это бывает редко. В один из таких дней я завалился к Гале – ну, к моей теть Гале, – и все ей рассказал. Как раз Макс был дома. Он и посоветовал мне прийти к вам.

Лысый снова затаился, словно анализируя, достаточно ли этого рассказа для того, чтобы Генрих понял, зачем он явился. Уловив некоторую недосказанность, он спохватился:

– Понимаете, я могу договориться со всеми. У меня много – очень много денег. Огромный бизнес. Мое второе имя – Мусорщик. Я владею свалками и заводами по переработке. Тысячи людей работают на меня, я – щедрый и строгий хозяин. Все создал своим умом и руками. У меня нет семьи, потому что за меня с моей малышкой не пойдет даже проводница поезда дальнего следования, нет партнеров и друзей, с которыми мне пришлось бы что-то делить. Я невероятно богат и успешен. Но я не могу договориться с ней, с моей малышкой. Она сжирает мою голову, мой мозг. И я знаю – она победит. Если, конечно, не произойдет чуда. А Макс сказал, что вы и есть тот человек, который может сотворить чудо. Вот. – Он вздохнул и впервые за весь рассказ посмотрел на Генриха. – Сделайте чудо. Со мной...

Генрих не проявил ожидаемой реакции. Он произнес всего одну фразу:

– А почему, собственно, вы с Максом решили, что я – волшебник?

Борис вдруг сделался очень серьезным, взгляд его стал строг и прям. Лицо вмиг постарело лет на десять, уголки рта опустились. Казалось, он устал бороться, и его тело демонстрировало эту усталость, когда хозяин отпускал рычаги управления.

– Макс не говорил, что вы – волшебник, – тихим голосом ответил гость. – Он просто сказал, что если и есть человек, который возьмется за решение моего вопроса, то это – вы. А Максу я просто верю, потому что он любит меня как брата – родного брата. – Он помолчал. – Вот и все.

В кабинете советского образца повисла томительная пауза, которую могло взорвать всего одно короткое слово. От этого слова зависела жизнь человека. В этот миг Мусорщик почти физически ощущал, как в воздухе происходит предательское колебание чашек весов между «да» и «нет».

Генрих уже давно принял решение, поэтому сейчас думал о том, как профессионально и безразлично милый растерянный человек по имени Борис Мусорщик окрестил ситуацию: решение моего вопроса. Вот как, оказывается, называется чудо с другой стороны.

– Так вы сможете? – с надеждой спросил гость.

Ответа на этот вопрос не знал никто. Действительно, никто, кроме Генриха.

– Хорошо...

Хорошо.

Высокий порог эмоциональной реакции, приводящий к эмоциональной тупости, – серьезная проблема, хотя на первый взгляд она может казаться выходом для человека, переживающего эмоциональный стресс. Он или она остаются глухими как к личным, так и к общечеловеческим проблемам.

Н. П. Бехтерева.

– Хорошо, я попробую, – неожиданно прервал молчание Генрих. – Но вы должны знать, что я не работаю с человеческим материалом.

Бориса немного передернуло. Генрих, не заметив смятения гостя, продолжил:

– Все исследования, которые мне необходимы для теоретической части, я уже давно сделал. Сейчас мне нужна конкретика для привязки к формулам. Лишь после моего собственного анализа я смогу сказать, насколько могу быть вам полезен.

– Я к вашим услугам, – кротко ответил Мусорщик и, похоже, сам смутился от высокопарной фразы.

– Не волнуйтесь, я не стану делать вам трепанацию. Мне достаточно компьютерных и импульсных исследований вашего мозга. Но, кроме того, мне нужна ваша полнейшая откровенность.

– Я готов, – спокойно ответил Борис.

– И еще! Мне понадобится ваш анамнез – в смысле название и размеры вашей «малышки».

– Не вопрос. Когда?

– Чем скорее, тем лучше.

– Через пару дней нормально?

– Сейчас! – твердо ответил ученый.

– В принципе у меня все выписки в машине, но я не готов был так сразу...

– Какая вам разница, когда умирать? А для меня важен каждый час, – спокойно констатировал Генрих. Он снова напомнил Борису Мефистофеля, не хватало только бородки, заостренной книзу. Наверное, бесстрастное отношение к вопросам жизни и смерти должно быть непременным атрибутом гения.

Генрих был спокоен только внешне. На уровне подсознания он предвкушал близость невероятно важного открытия. Холодок пробежал по его позвоночнику, вздымая мурашками кожу и впиваясь в нижнюю часть волосяного покрова головы. Впадина на шее покрылась испариной. Генрих понял – нет, он почувствовал, что в лабораторию явился объект – именно тот, который оказался в нужное время в нужном месте.

Честно говоря, ученого мало интересовали деньги. Он спокойно наблюдал, как лысоватый пришелец суетливо выходит их кабинета, чтобы принести больничные выписки из авто. В голове гения все клокотало и сигналило: это – ОН. Тот, будто почувствовав мысли Генриха, вдруг запнулся на выходе:

– Да, я не просто так говорил о деньгах. Я действительно богат. Если вам удастся привести меня в норму, – он запнулся, – ну, вы понимаете, что я имею в виду, – я готов финансировать все дальнейшие исследования, связанные с аналогичными проблемами. Если моего слова недостаточно, спросите у Макса – он, надеюсь, даст мне лучшие рекомендации.

Мусорщик продолжил свой путь, а Генрих, не меняя позы, окликнул Арину и попросил ее заварить крепкого чаю. Гость вернулся ровно через семь минут. «Надо же, как они умеют, – подумал ученый. – Меня на машине не пустили на территорию лаборатории ни разу. Генрих точно знал, что от улицы Лопатина, на которой обычно паркуются посетители, до входа в лабораторию ходьбы – десять минут в одну сторону при хорошей погоде. Зимой, в гололед, люди могли выписывать пируэты на стеклянном льду пятнадцать, а то и все двадцать минут. Только за ненужные двести рублей, сунутые в неплотно сжатый кулак хамоватого охранника, можно было позволить себе припарковаться в непосредственной близости от корпуса. В этом случае можно уложиться в семь минут, чтобы дойти до машины, взять из нее необходимые документы и вернуться назад, в лабораторию.

В руках у пришельца была толстая история болезни.

– Я вожу ее с собой, потому что знаю, что может пригодиться. – Он помолчал. – А может, и нет...

– Борис, мне нужно буквально тридцать – сорок минут, чтобы ознакомиться с подробностями вашей биографии. Затем нам придется уточнить, насколько верен диагноз – поверьте, что в наших условиях это займет не больше получаса. После этого мы с вами поговорим.

Генрих протянул руку за папкой документов. Мусорщик даже как-то нехотя расстался с бумагами.

– Если хотите, Арина поможет вам провести время небесполезно, – напоследок бросил Генрих.

– Нет, нет. Спасибо. Мне есть, чем заняться, – поблагодарил лысый и устало опустился в кресло.

Генрих скрылся в таинственном зашкафном пространстве. Он будто растворился в стене. Так же внезапно, как материализовался, когда появился. Борис остался ждать. Он тупо листал научные журналы, в основной массе посвященные нейрохирургии и исследованиям извилин. Наткнувшись на статью Бехтеревой, гость внимательно проштудировал ее. Он с большим уважением относился к именитой династии, тем более теперь, когда от работы мозговедов зависела его жизнь. Те полчаса, которые Генрих отвел Борису для переговоров со смертью, больной использовал по назначению. Благодаря уникальным экспериментам, согласно статье, действительно иногда случались чудеса. В душе Мусорщика зародилась надежда.

Прошло очень много времени – гораздо больше, чем ученый обещал потратить на изучение «малышки». Борис, похоже, привык ждать. Он застыл как сомнамбула и даже не встрепенулся, когда услышал уверенный голос ученого:

– Что сказали врачи?

Бо открыл глаза и вопросительно посмотрел на Генриха.

– Когда они собираются вас оперировать?

– Я не уверен в дате, потому что не уверен в результате. Единственное, что мне известно, – чем раньше, тем лучше. Если я опоздаю с принятием решения, я опоздаю на всю жизнь. – Лысый пожал плечами. – Собственно, поэтому я здесь. Если вы откажетесь мне помочь, я должен буду определиться с датой. Скорее всего, я решусь на операцию. Конечно, не хотелось бы жить как растение, но ведь они же... – Борис замялся, – я имею в виду, такие больные не понимают, что с ними происходит...

– Заходите, – Генрих пригласил лысого за стеллажи. – Мне нужно вас протестировать.

Борис ожидал увидеть комнату, подобную камере алхимика, заполненную таинственными приборами, колбами, трубками... Ничего подобного. Небольшое светлое помещение было оснащено огромным количеством компьютеров и техники, напоминающей звукоусилители. В углу стояла небольшая кушетка, накрытая зеленой простыней. Это было похоже на операционную.

– Присаживайтесь за стол, – направил Генрих, показывая рукой на крутящееся кресло около письменного стола. Все последующие процедуры напоминали странные манипуляции не совсем адекватного продвинутого шамана. Генрих подключил лысую голову Бориса к компьютеру с помощью нимбообразного ободка, от которого в разные стороны расходились провода. Легкое гудение успокаивающе подействовало на мозг, и испытуемый отключился. Проснулся он от осторожного похлопывания по плечу:

– Просыпайтесь! Я закончил работу.

Борис осторожно повертел головой. На ней не оказалось проводов.

– Вставайте, уважаемый, вы не должны себя плохо чувствовать. Я только немного протестировал ваш мозг с точки зрения своих догадок. Пойдемте, нам нужно поговорить, – велел Генрих.

Гость молча и покорно поднялся и проследовал за ученым в предыдущее место дислокации.

– Расскажите мне о себе все самое главное! Мне нужен предельно честный рассказ, как на исповеди. Особенно о событиях, которые по вашей вине доставили неприятности другим людям.

Борис чуть не поперхнулся.

– Вы серьезно?

– Абсолютно. Я вообще никогда не шучу. У меня слишком мало времени для шуток, – сурово ответил ученый.

– Тогда даже не знаю, с чего начать. Я – Мусорщик!

– Звучит гордо, – ответил Генрих без тени улыбки.

Борис не смутился и продолжил:

– Я ведь занимаюсь крупным бизнесом, приходится увольнять, ругать, иногда даже подставлять кого-то.

– Нет, я не о бизнесе. Я о душе. Вы причиняли боль близким людям, предавали их, может быть, кто-то несчастен из-за вас? Может быть, кого-то вы сделали калекой? А может быть, даже убили? – Генрих, не отрываясь, смотрел в глаза Бориса. Тому стало неуютно.

– А... – с недоверием протянул лысый, – вы об этом... – Он задумался на мгновение, и на лице его отразилась невероятная печаль. – Пожалуй, есть в моей жизни событие, которое я никогда не смогу забыть и простить себе этого никогда не смогу.

Борис.

Мы помним. Мы живем не только во власти сегодняшних событий, но и под более-менее удобной (удачной) шапкой памяти. Без особой необходимости человек обычно не воюет с памятью детства, хотя активность ее во взрослой жизни может выражаться и в форме реализации, и в форме противостояния.

Н. П. Бехтерева.

Пожалуй, в современном продвинутом обществе было трудно найти человека более целеустремленного и самодостаточного, чем Борис Агеев. Он никогда не кичился своими корнями, потому что людям, которые действительно произошли от князей великого рода, нет смысла выставлять напоказ родословную. Да и что оно дает, это благородное происхождение, если потомственной княгине в мужья достался потомственный же алкоголик с минимальной нормой выпивки не меньше двух поллитровок за вечер. Норма могла меняться, но только в сторону увеличения. Боря искренне любил и жалел мать, и столь же искренне он с детства презирал отца. А еще Борис с раннего детства был уверен – он не такой, как все. Может быть, именно поэтому не обращал внимания на сверстников, которые пытались приучить его быть обыкновенным. Он не хотел курить на крыльце школы, ему было противно даже думать о том, что можно распивать принесенный из дома смешанный коктейль из слитых в зеленую бутылку остатков родительского застолья или тырить мелочь по карманам у папаши. Словом, мальчик был аутсайдером, но в хорошем смысле слова. Его не любили, но уважали. Может быть, поэтому, когда он получал на выпускном золотую медаль, никто не сказал презрительное «ботаник» или «додик». К нему это не имело ни малейшего отношения.

Боря с детства мечтал о двух вещах: хорошо говорить по-английски и быть богатым.

Больше всех на свете маленький Борис любил маму. Конечно, папу в детстве он тоже любил. И даже сестру Аленку, которая была младше на четыре года и называла брата Бо, любил по-своему. Особенно, когда малявка была не противной и не ныла по пустякам. Сначала, если честно, Аленка прилично отравляла Боряну жизнь. Потому что до того, как она родилась, его обожала мама. А с появлением писклявого, неаккуратного, но очень жизнерадостного создания все внимание мамы перекочевало к ней. Хотя мама по-прежнему уверяла Боречку, что страшно любит его, эта любовь не подкреплялась действиями. Сын серьезнейшим образом ревновал и считал маму обманщицей. По его мнению, бесполезная орущая сестренка появилась без разрешения, поэтому справедливо было бы также и удалиться. Иной раз после серьезных раздумий Боря обращался к маме с деловым предложением:

– Мам, ну чего она так орет? Давай выбросим ее с балкона!

– Сынок, как же можно ее выбросить? Если она плачет, значит, ей плохо, у нее болит животик или она хочет кушать.

Боря соглашался. Он старался быть последовательным и конструктивным. Парень понимал, что самостоятельные действия по отношению к врагу приведут только к охлаждению отношений с мамой.

– Мам, вот теперь она не орет, значит, все в порядке – давай теперь ее выбросим!

Мама не реагировала должным образом. Однажды Борьке крепко досталось от отца за то, что он вышел погулять с двухлетней Аленкой во двор и приказал ей сидеть в деревянном домике, что бы ни случилось. Внутри домика Боря развел небольшой костер и убежал. Благо, окна квартиры выходили на детскую площадку, и мама заметила дымящуюся беседку из кухни. Пожар потушили, Боряна отлупили по всей строгости. Надо отдать должное отцу, он достал ремень только после того, как убедился, что ресницы у сына опалены пламенем спички. Тогда Бо решил действовать дипломатическими методами. Он подослал Аленку, которая без ума любила старшего брата, к маме, предварительно заставив ее выучить назубок непонятный текст. Естественно, большую половину текста составляла отборная матерщина. Бо уверял сестру, что маме будет очень приятно, когда Алена расскажет маме такой стишок. Алена рассказала, с выражением, с расстановкой, стараясь правильно произносить новые слова и выражения. Мама почему-то не похвалила. Вместо этого она выскочила на балкон и крикнула: «Борис! Домой!» Строгое «Борис» означало только одно – дома ждут неприятности.

Словом, никакие козни не помогали избавиться от сестры, поэтому со временем пришлось ее полюбить. Когда страсть к бутылке превратила отца в растение, Борис уверенно взял на себя функции защитника и хранителя семьи. Он считал, что семья состоит из него самого, интеллигентной робкой мамы и шухерной сестры. Поддерживать жизнедеятельность папы-растения не входило в его планы, впрочем, тот достаточно скоро распрощался с белым светом, отравившись некачественной сивухой. В школе все уважали Бориса, и Аленка бегала к нему каждый день в поисках защиты от многочисленных хулиганов. Иногда Алена просила побить обидчика и неверно показывала пальцем. Доставалось всем, на кого падал перст. Со временем Алену стали сильно уважать даже мальчишки, потому что сестренка приглашала брата отомстить не только за себя, но и за подруг, друзей, а также уличных собачек и котят. В процессе восстановления справедливости пострадали почти все мальчики из Аленкиного класса. Досталось Непряхину, Пузанову, Казееву и даже грозе всех шестиклассников – Лехе-Торчку. Когда Аленка решила выйти замуж за лучшего друга Бори, тот расстроился. Он слишком хорошо знал Жорика. Для дружбы Георгий был великолепен. Для семьи – отвратителен. Самовлюбленный, смазливый, компанейский, язык – как помело. Жорик был самым популярным парнем среди девушек любых возрастов. Аленка гордилась, что может запросто общаться с «мечтой» школьных красавиц как с другом, а когда подросла, сама без памяти влюбилась в него. Тот в принципе не отказывал девушкам, а уж в этом случае – сестру лучшего друга было обидеть не по понятиям. Бо всеми способами пытался отговорить Аленку от этой любви. Но как ты выбьешь дурь из головы капризной девчонки, упрямой, своенравной и влюбленной будто в последний раз? Поняв бесполезность работы с сестрой, Борис просто сообщил Жорику:

– Если обидишь, общаться с тобой не стану.

Жорик задумчиво кивнул.

Аленка расцветала на глазах. То ли первая любовь давала всходы красоты на почве Аленкиных природных данных, то ли так и должно было случиться – отец до того, как окончательно спился, слыл красавцем и бабником, – но Аленка получила вполне заслуженный статус первой красавицы. На нее заглядывались все мужики, да что там мужики, даже женщины с плохо скрываемой ревностью подолгу вглядывались в лицо сестры Бориса, пытаясь найти в ней хоть малейший изъян. Жорик, судя по всему, на время излечился от болезненного самолюбования и боялся потерять свою возлюбленную. Он просто сдувал с нее пылинки, держался за ручку, обнимал, прижимал, шептал ласковые слова... Аленка была счастлива: озорные с детства глаза горели так, что можно было подносить спичку. Никакая лупа была не нужна. Вместо мальчишеской дурашливости вдруг начала проявляться невероятная женственность и какая-то зрелая мудрость. Алена, не проходя никаких специальных курсов и не читая специальной литературы, знала все приемы общения с мужчинами. Перед ее обаянием не мог устоять никто. Вот и Жорик – гроза дискотек и вечеринок – сломался, когда Алена поставила ультиматум:

– Знаешь, Геша (полное имя Жорика было Георгий), я тут подумала между делом и решила, что из меня получится неплохая жена.

– То есть ты, в принципе, девушка на выданье? – съязвил Жорик.

– Если бы ты сам этого не сказал, я бы сомневалась. Но теперь, пожалуй, придется заняться поисками мужа.

Надо заметить, что Алена всегда рвалась к намеченной цели и достигала ее любыми способами. Ее предназначением было – украшать и покорять. Жизнь любого человека, с которым Аленка сталкивалась, делалась ярче, эмоции становились мощнее, хотелось праздника.

Праздник в виде свадьбы не входил в ближайшие планы Жорика, он попытался противостоять:

– Ну так поищи. Посмотрим, найдется ли альтруист, готовый взять тебя на себя!

Это была его первая и, увы, последняя, ошибка.

– Посмотрим, – Алена откинула назад русую копну волос и чуть прикусила губу. У нее с детства была такая привычка – когда она собирала досье на брата, она в задумчивости прикусывала нижнюю губку острым краем верхнего клыка. Так как сбору компромата было посвящено значительное количество времени, закусывание губы превратилось в стойкую привычку.

Аленка (список).

И прячет человек сожаление или еще более тяжкое чувство – раскаяние – в себе, давит его и более или менее заметно постепенно меняется сам. И не только душевно, но и физически. Во многих странах широко распространены не только психоанализ, но и психосоматические отделения, где лечат болезни организма, связанные с состоянием души. Ну хорошо, уступим материализму – мозга.

Н. . П. Бехтерева.

В детстве Аленка была довольно мстительной особой, в моменты обиды она придумывала коварные планы, как наказать обидчика. Именно в то время возник список. Нет, не список, а СПИСОК! Целый месяц, превозмогая страстное нетерпение сообщить о проступках брата в должные инстанции, Алена собирала на карандаш малейшие обиды. Только она знала, что означает запись «6 в 3 – градусник». Означало это следующее: шестого числа в три часа дня Бо разбил градусник, и малюсенькие шарики ртути раскатились по всему паркету, никак не желая собираться в один большой комок, чтобы быть пойманным на бумажку и навсегда отправиться в путешествие по канализационным трубам. Алена изо всех сил пыталась помочь брату, но тот свирепо шикнул на нее: – Отстань, козявка, это вредно! А сам с любопытством продолжал гонять ртуть по полу.

Алена была не лыком шита. Проглотив желание поиграть с рассыпавшимися серебряными шариками, она отрубила:

– Конечно, бисер перед свиньями метать – не моя забота!

Девчонка гордо удалилась. Вести дневник. Это и был момент, когда она решила стать сборщиком компромата. Так ее прозвал Бо, когда узнал, что Алена выложила маме все содержимое СПИСКА.

В списке были и менее значимые проступки: Бо оставил Алену одну дома и не купил обещанное мороженое; Бо подсматривал за родителями в замочную скважину, Бо выгнал девочку ночью из спальни, Бо не открывал дверь полчаса, Бо не пускал Алену в ванную, Бо поругался с соседкой по кличке Гордониха... Аленка вошла во вкус, она уже исписала своим аккуратным почерком несколько листов. Список по мере роста как будто приобретал одушевленность, Алена даже как-то полюбила его, как свою секретную игрушку. Она бы, может, и не стала показывать маме набор злодеяний брата, но както раз Борька в присутствии своего лучшего друга Жорика назвал Алену «козявкой» три раза подряд. Мало того, выгнал ее из комнаты и закрылся на ключ. Алена рассвирепела и приняла решение завтра же утром огласить досье. Алена искренне переживала за маму, поэтому пришла в спальню со списком и таблетками валерианы. Она не раз видела, как та самая Гордониха, которая все время на всех орала, после очередного ора закидывала в себя маленькие желтые таблеточки. Правда, Аленка сначала думала, что это – для злости, ну, чтобы всегда быть в форме. Бо посмеялся над Аленкиными детскими мыслями и разъяснил, что таблетки нужны не для злости, а для успокоения или для сердца. Одним словом, час Х настал, и младшая сестра протянула матери перечень накопленных злодеяний.

Мама внимательно изучила список. Пока она читала, Алена торжествовала. Наконец-то все ее обиды будут отомщены! Интересно, на сколько мама запрет противного братца? Самое меньшее – месяц одиночки! С Алениного лица не сходила самодовольная улыбка триумфатора, которую девочка тщетно пыталась скрыть за проявлением нежной заботы – маме в любой момент может понадобиться лекарство. Однако выражение маминого лица оставляло желать лучшего. Никакого гнева, хмурых бровей, даже ни одного кивка головой ни в какую сторону. Впрочем, пару раз мама почему-то слегка улыбнулась. Прочитав весь СПИСОК, она начала громко хохотать. Мама смеялась так, что Алена решила, что это и есть сердечный приступ. Она робко протянула маме валериану:

– На, мам, выпей!

– Что это? – с трудом подавив смех, поинтересовалась мама. – Зачем мне это?

– Ну, как? Тебе же надо оправиться, как-то прийти в себя от прочитанного. Я понимаю, что тебе может стать плохо с сердцем.

Мама снова начала давиться смешинками. Она крепко прижала к себе обалдевшую Аленку, которая все еще протягивала пузырек с желтыми таблетками.

– Сколько? – сдерживая смешинки, спросила мама.

– Минимум месяц! – твердо ответила Алена, которая чувствовала себя этаким народным мстителем, практически – Робин Гудом.

– Всего лишь месяц? – мама, похоже, удивилась и сочла наказание на такой срок ничтожно малым.

– Ну, можно два, – с сомнением сказала Алена, не веря своему счастью.

Мама обнаружила пробел во взаимопонимании.

– Я имею в виду, сколько ты собирала всю эту жалобную книгу?

У Алены сперло дыхание. Кажется, они неправильно поняли друг друга, а она считала, что вопрос уже решен.

– Я... Ну где-то... три месяца.

Мама чуть отстранила ее от себя и, глядя прямо в глаза, сказала:

– Алена, у тебя есть старший брат. Поверь мне, это – большое счастье. Ты сейчас находишься в такой ситуации, когда в его лице можешь приобрести либо лучшего друга на всю жизнь, либо потерять свою кровную связь и отделываться лишь холодным поклоном или кивком головы при встрече.

Мама до сих пор откуда-то доставала словечки типа «поклон». Кто сейчас здоровается поклонами? Может, только в кино или в какой-нибудь старинной литературе.

– Ты уже не такая маленькая девочка, чтобы каждый раз бегать ко мне за подмогой. Судьба распорядилась так, что у тебя нет отца, – мама быстро, но не суетливо перекрестилась и подняла глаза к небу. Она действительно сильно любила отца, даже когда тот бил ее смертным боем, находясь в состоянии непреодолимой агрессии. Только Борис смог остановить эти побоища, когда один раз кинулся на отца с ножом и криком: «Еще раз увижу, что бьешь мать, – зарежу». Странно, но отец как-то вдруг успокоился, съежился и заплакал. Мама, которую только что нещадно избивали, принялась успокаивать пьяного причитающего дебошира. С тех пор отец превратился в простого тихого алкоголика, без синдрома агрессивности. Как будто что-то сломалось в нем, как будто понял, что жить ему больше незачем и по собственному желанию стал тихо и покорно угасать. Выбросы агрессии словно подпитывали его жизненной силой – так думал Боря на похоронах. Еще он думал, что без отца им всем будет только лучше.

Аленка почему-то считала папу очень добрым человеком – мамины старания. Борис изо всех сил сдерживался, чтобы не рассказать сестре, каким на самом деле был их папаша. Вот и сейчас мама пыталась в который раз убедить Аленку в том, каким классным чуваком был ее папан-алкоглик.

– Алена, с братом нужно выстроить отношения так, чтобы вы каждую минуту чувствовали, что у вас есть родное плечо, на которое можно опереться в любой момент. Он может тебе помогать во многом. Не только в учебе, но и в отношениях с друзьями и подругами. В конце концов, он может тебя защищать. Как папа всегда защищал меня.

Алена почувствовала себя расстроенной: труд нескольких месяцев на глазах превратился в труху. На всякий случай она поинтересовалась:

– А с этим что?

– С этим? – мама посмотрела на список. – С этим – ничего. Оставь, я посмотрю еще. Повнимательней. Ну все, иди, дочь, мне надо собираться.

Алена направилась к двери, будучи уверенной, что их подслушивает Борян, которому она сейчас попадет дверью по башке или хотя бы покажет язык.

– Постой, – вдруг окликнула мама.

Алена радостно вернулась к матери под бок.

– Я знаю, что делать! Ты теперь с таким же усердием будешь составлять список добрых дел. Причем желательно, чтобы они были сотворены с твоей помощью. Идет?

Алена недоверчиво посмотрела на мать и с сомнением переспросила:

– Добрых? – Мама кивнула.

– Борькиных? – Мама еще раз кивнула, оставаясь слишком серьезной. Только в глазах мелькали такие искорки, которые говорили о том, что серьезность эта вынужденная и включена усилием воли на некоторое время.

– Ну ладно, попробую, – вздохнула Аленка. Поцеловала мать и снова направилась к двери. На всякий случай она шла потихонечку, чтобы Бо, если вдруг подслушивает за дверью, не засек, когда Аленка со всей силы распахнет дверь и та долбанет ему по лбу. Аленка взялась за ручку, немного напружинилась... Есть! Дверь с силой ударилась обо чтото твердое. Алена не сомневалась, что это Борькина глупая башка. Сто процентов должна быть она! Дверь почему-то открывалась не до конца. Алена осторожно протиснулась в щель.

– Мама! – тихо прошептала она, раскрыв глаза от ужаса. Бо лежал на ковре без сознания, а из его виска тоненькой струйкой стекала кровь. Алена очень надеялась, что это – очередная дурацкая шутка брата, и тихо потеребила его за плечо:

– Бо, вставай, дурак. Мне твои шутки надоели!

Но брат был бледен и, казалось, не притворялся. Вообще было похоже, что он умер.

– Борька! – заорала Алена во весь голос. – Боречка, встань! Я больше никогда так не буду! Только встань, я тебя умоляю!

В щель протиснулась мать. Через десять минут Борю увезли на «скорой» в больницу. Черепно-мозговая травма височной области, нанесенная острым предметом.

Врач сказал маме, что Борис – из везучих, потому что место, в которое попал угол металлической дверной ручки, относится к числу тех, куда бьют, чтобы уж наверняка, без контрольного выстрела. Аленка ходила как побитая собака. Она поклялась, что больше никогда не скажет брату грубого слова и будет молчать в ответ на его шуточки, чего бы ей это ни стоило. Надо отдать должное матери – она ни намеком не дала понять, что Алена виновата. Аленке и так пришлось несладко, она осунулась, побледнела и как-то сжалась.

Через десять дней Бо выписался из клиники абсолютно необиженным, даже наоборот:

– Ну ты даешь, Ален. Если бы я знал, что ты так решительно настроена, я бы, конечно, пересмотрел свое отношение. – Аленка чувствовала себя как побитая собака. Великодушие каверзного брата сразило ее наповал. – Не бойся! Мир! Я на тебя не сержусь.

Эти слова поставили жирную точку в истории братско-сестринской войны и открыли новую страницу взаимоотношений между Аленой и Борисом.

Тот сложный период по умолчанию окрестили временами СПИСКА и с улыбкой вспоминали детские козни. Правда, через некоторое время мама провела беседу с Борей, обмусолив со всех сторон проступки, зафиксированные в Алениной депеше. Боря заверил маму, что баталии с сестрой закончены навсегда.

Старший брат очень любил мать, относился к ней покровительственно и в то же время почтительно. Единственное, чего он не допускал даже в мыслях – это нового мужчины в ее жизни. Борис был уверен, что способен заменить маме самого прекрасного мужа на свете: он готов быть покровителем, попечителем, добытчиком, защитником и помощником. Что касается любви, ни один муж не будет любить ее так, как он. В целом Боря считал себя счастливым человеком и с момента того дурацкого происшествия стал действительно очень тепло относиться к сестре. Он по-своему оценил события и решил, что Аленка при необходимости может за себя постоять, но может и перегнуть палку, потому нуждается в пристальном контроле.

Окружающие отнеслись к новому формату родственных отношений иронично, но доброжелательно. Кто-то подсмеивался над внезапно изменившейся концепцией родственных уз. Если раньше Борис подтрунивал над сестренкой и не всегда обращал внимание на ее требования наказать какого-нибудь обнаглевшего одноклассника, то сейчас отмщению подвергались все подряд – и виновные, и невиновные. Как-то раз на уличной прогулке Аленка подошла к Борису и попросила дать пинка вон тому пацану в шапке. Боря неторопливо снял пацана с ледяной горки, затем театрально приподнял шапку на его голове и бросил ее на снег. Пацан, что-то бурча про себя, нагнулся, чтобы поднять шапку, а Бо смачным пинком под зад отправил его в трехметровый полет над прогулочной зоной. Тем временем Алена опомнилась и, подбежав к брату, заявила:

– Это не тот!

– Как не тот?

– Нужно побить не Андреева, а Пузанова, Андреев – наоборот – хороший!

– Ничего, Андрееву тоже пригодится, а Пузанов где?

Пузанов, видимо, понял, чем дело пахнет, и кудато испарился. Понятное дело, что после таких массовых актов возмездия Аленку в школе не смел обижать никто. Правда, и интерес со стороны мальчиков поубавился. Каждый влюбленный в нее парень предпочитал скрывать нежную привязанность, нежели быть публично униженным. Аленка иногда перегибала палку, привлекая брата к наказанию обидчиков подруг, друзей и просто симпатичных ей людей. Борису дать пинка ради сестренки было несложно и даже немного льстило, что его побаиваются малолетки. Наказание восьмиклассников не отнимало много времени и сил, но давало ощущение вершителя судеб почти всей школы в возрастной группе до 16 лет.

Алена не страдала от недостатка внимания. Уже тогда она взяла на прицел Жорика. Ей не нужны были тупые ровесники, она замахнулась на первого красавца и бабника, не просто замахнулась, она решила выйти за него замуж. Пока что нужно было подружиться, что не составило труда.

Жорик был лучшим и, пожалуй, единственным другом Бориса. Они были такими разными, что вдвоем составляли неразделимое целое, очень органично дополняя друг друга. Каждый внес в дружбу то, что смог. Борян был незаменимым собеседником, великолепным водителем, хорошим слушателем и интеллектуально одаренным парнем. Мало того, у него с ранних пор проявилась способность аккумулировать деньги. Это было бесценным качеством. Да и внешностью его Бог не обидел. Светлорусые курчавые волосы парень стриг почти наголо, он считал, что это добавляет мужественности его облику. Этот компонент был просто необходим ему, потому что проклятые длиннющие черные ресницы, обрамляющие огромные ясные голубые глаза, делали Бориса похожим на девочку. Точнее, так он считал с тех пор, когда кому-то пришло в голову измерить длину ресниц спичками. На ресничное ложе удалось разместить пять стандартных спичек фабрики «Балабаново». Чего только не пытался сделать Бо со своими ресницами: стриг маникюрными ножницами, поджигал теми же самыми спичками. Даже собирался вовсе их удалить, но со временем понял, что его энтузиазм может увенчаться избавлением от самих глаз, а вовсе не от ресниц, и смирился. Зато у парня был очень мужественный, упрямый подбородок и высокий чистый лоб, который, по мнению знакомых, свидетельствовал о недюжинном уме обладателя. В целом Борю воспринимали как светлую и позитивную личность со всеми присущими человеку слабостями и достоинствами.

Жорик, напротив, принадлежал к темной масти. Он был похож на цыгана. Черные, как смоль, кудрявые волосы Жорик собирал в хвост – по последней моде. В пропорциях его лица все было идеально. Другой мужчина, обладая такой красотой, мог бы обрасти кучей комплексов. Но Жорик был не из таких. К своему лицу и высокому росту он со временем добавил великолепно прокачанные бицепсы, шесть каменных кубиков на животе и растяжку йога со стажем. Жорик не то чтобы был озабочен своей внешностью, он просто любил себя и хотел, чтобы все падали в обморок от его красоты. Практически так оно и было. Девушки либо не могли оторвать от него восторженного взора, либо смущались до обморочного состояния, стоило Жорику просто поздороваться или проявить интерес. При этом Георгий не особо заморачивался насчет интеллектуального развития – ему было достаточно легкого знакомства с гитарой и той литературы, которая входила в обязательную школьную программу, правда в сокращенном варианте. Назвать Жорика дураком все же было нельзя. Он был остер на язык, сметлив и обладал великолепным чувством юмора, если только юмор не оборачивался против него. Спорить с Георгием не решались даже самые отъявленные оппоненты, потому что язвительность острого языка самовлюбленного Жорика никто не хотел испытать на своей шкуре.

Пару Борис – Жорик окрестили выражением «сладкая парочка» – они действительно проводили вместе круглые сутки. А через несколько месяцев после «большого перемирия» между Аленкой и братом сладкая парочка стала нередко появляться в сопровождении нескладной губастенькой девочкиподростка с огромными голубыми глазищами, окаймленными черными, такими же длиннющими, как у брата, ресницами. Девчонка всячески демонстрировала панибратские отношения с Жориком и называла его по-своему: Геша. Так его звали только в семье. Он относился к Аленке с особым покровительственным расположением, свойственным взрослым и самостоятельным людям по отношению к тем, кого они приручили. В один прекрасный момент Жорик поймал себя на мысли, что уже не представляет себя без Аленки.

Предложение.

А гордость? Если гордость не перерастает в гордыню, чванство, она – большая сила. Именно гордость как форма выражения чувства собственного достоинства может помочь «не дрогнуть перед казнью», да и во всех других, более житейских, сложных и простых ситуациях: выполнить свой долг, даже если это очень нелегко.

Н. П. Бехтерева.

Жорик сам себя не узнавал, столько нежности и любви он испытывал к этой упрямой капризной девчонке, которую, можно сказать, знал, когда она еще пешком под стол ходила. Теперь она не ходила под стол пешком, она взирала на мир с небрежным и властным выражением лица, как будто наперед знала, что ее ждет. То, что Алена превратилась из гадкого утенка в прекрасную принцессу, Жорик не замечал. Для него она пока оставалась сестрой лучшего друга, а если кто-то пристально смотрел в их сторону, это воспринималось как дань его, Жорика, красоте и неотразимости. Алена интересовала его как отчаянная сорвиголова в женском облике, девушка, которую не полагалось любить, пацан в юбке, шкодливый, милый, вредный и уютный персонаж, который как-то незаметно стал неотъемлемой частью жизни. Правда, пацан в юбке почему-то неотвратимо обрастал идеальными женскими формами и серьезно привлекал внимание всех мужчин вокруг. Как-то незаметно к окончанию школы Алена превратилась в красивую, дерзкую и одновременно нежную девушку. Теперь у Жорика резко портилось настроение, когда он приходил в гости к Бо и Аленки не оказывалось дома. Она была постоянно занята – то ездила прыгать с парашютом, то каталась на мотоцикле, то занималась своим дурацким боксом...

Так дальше продолжаться не могло. Жорик, повидавший виды и испытанный жизнью ловелас, затосковал. Поэтому на задиристый выпад Алены о поисках мужа он, выдержав для приличия двухдневную паузу, вызвал Алену на разговор:

– Тебе не нужно никого искать. Твой будущий муж сидит перед тобой. – Жорик с трудом верил, что он сам произносит эти слова, еще два дня назад он не собирался жениться.

Аленка, у которой перехватило дыхание, попыталась сделать хорошую мину:

– Перед собой я вижу только тебя, Геша!

– Вот и думай, – Жорик вскочил и стал нервно прохаживаться по комнате.

Неожиданно в комнату ворвался Боря, у которого пока было хорошее настроение:

– Вот вы где! Предлагаю посмотреть неплохой фильм!

У него в руках была замусоленная видеокассета. Не дождавшись радостного вопля ни от друга, ни от сестры, Боря подозрительно оглядел присутствующих.

– Так, – протянул он, – что-то скрываете от меня? Ну-ка, признавайтесь, вы поцапались, как обычно? – На слове «поцапались» вопросительный взгляд был остановлен на предполагаемой виновнице.

– Не совсем, – промямлила та, – возможно, наоборот.

– Что значит «наоборот»? – В голосе брата нарастало недоумение. Он перевел взор на Жорика.

Тот старательно делал вид, что внимательно рассматривает интереснейшие события за окном. Аленка решила взять инициативу на себя:

– Борь, только пойми правильно. Только что твой друг Геша сделал мне предложение.

– Чего «предложение»? Какое на хрен предложение? – Борис швырнул кассету на стол и сам стал нервно расхаживать по комнате. – Это я сделал вам предложение посмотреть фильм. А ты, – он яростно размахивал руками, – ты какое предложение сделал моей сестре? – Последние два слова были произнесены с нажимом.

Таким образом брат собирался напомнить товарищу о его обещании не обидеть Аленку никогда в жизни. Предложение выйти замуж в принципе ничего обидного не содержало, но уж слишком хорошо Бо знал своего ближайшего друга.

Георгий вдруг активизировался, мигом оторвавшись от увлекательного зрелища за окном:

– Успокойся, я ничего не нарушил. Мы с твоей сестрой решили пожениться! Ясно? Ничего особенного в том, что два человека в сознательном возрасте, которые к тому же еще и любят друг друга, хотят жить вместе.

Аленка побагровела и чуть не лопнула от счастья. Только что Геша сказал в присутствии свидетеля, что любит ее!! Борис не успокаивался:

– Ален, ты что, дура?! Что ты делаешь? Ты с ним не проживешь и полгода! Я-то знаю. Ну подожди, повстречайся с ним, посмотри...

Влюбленным было не до лекции. Они оба светились от счастья. Единственное, чего хотелось обоим, – остаться вдвоем. Через какое-то время Борис понял, что сопротивление бесполезно, и, хлопнув дверью, вышел.

Он не разговаривал с бывшим лучшим другом до самой свадьбы. То есть почти год. Это, впрочем, не мешало ему любить сестру и наблюдать, как та хорошеет с каждым днем. Аленка старалась не упоминать имени Жорика при Боре, а к брату относилась очень нежно и трепетно. Постепенно тот привык к мысли о предстоящей свадьбе, но не желал общаться с предателем.

Свадьба.

От разных причин люди уходят из жизни в любом возрасте. Но после выполнения своей биологической миссии – воспроизведения – они просто как будто бы обязаны умирать.

Н. П. Бехтерева.

Он увидел Жорика уже на свадьбе. Даже туда Борис пошел только из-за матери – та очень просила.

– Пойми, сынок, жизнь гораздо сложнее, чем мы ее себе представляем. Вполне вероятно, что Жорик перебесился и у них с Аленой получится прекрасная семья. Во всяком случае, Алена перед тобой ни в чем не виновата. Она просто поступает так, как на ее месте поступила бы любая женщина.

Они приехали в банкетный зал вдвоем. Мать – нарядная и немного взволнованная, Борис – строгий, молчаливый и напряженный.

Он сухо поздравил жениха, даже не пожав ему руку, и сел за стол рядом с матерью и подружкой невесты.

Праздник набирал обороты, Боря безучастно наблюдал за происходящим. Особенно пристально он присматривался к жениху.

По мере того, как количество выпитого увеличивалось, Георгий становился все развязней. Он все меньше походил на того неуверенного юношу, который сделал Алене роковое предложение. В целом ничего не изменилось, считал Борис. Жорик оставался самим собой, только влюбленная девчонка не могла увидеть замыленным взглядом спеси и самолюбования, которые, как казалось Боре, перли из жениха.

– У меня есть тост! – провозгласил Георгий, и публика уважительно притихла.

– Я очень люблю свою жену. – Похоже, новоиспеченный муж освоился в семейном статусе довольно быстро. – Но сейчас я хотел бы поднять бокал за тех, кто помог мне ее найти, сделал ее такой, как она есть, и подарил мне счастье обладания этой прекрасной женщиной! За маму и за брата Алены! – Жорик картинно повернулся с бокалом в руке и протянул его в сторону Бориса.

Тот поднял стакан с водой, сделал короткое приветственное движение и поставил стакан на место.

Жорик вышел из-за стола и направился к бывшему другу. В зале воцарилась мертвая тишина. Все ждали большого перемирия.

– Не выдрючивайся, выпей с другом! Тебе же легче – я тебя избавил от ябеды и стукачки!

Это была шутка. Но после слова «выдрючивайся» у Бориса потемнело в глазах, он почти не слышал окончания фразы. Его мозг будто парализовало, и все дальнейшее виделось уже со стороны. Левая рука снова подняла стакан с водой и выплеснула содержимое прямо в наглое холеное улыбающееся лицо с сияющими от алкоголя бусинками черных зрачков. Тем временем правая уже была отведена назад для удара, в который была вложена вся ненависть и боль за сестру. Кулак мощно впился в улыбку жениха, раздался хруст и крики гостей. Алена бросилась разнимать забияк.

Боря вдруг опомнился. Он больше не собирался драться. Жорик стоял, схватившись за челюсть и беспомощно озираясь. Алена рыдала в голос:

– Ну сколько можно? Вы, два идиота! Неужели это никогда не закончится?

– Закончится, – отрезал Борис, – если ты сейчас уедешь с нами! Мам, поехали! – Он взял мать за запястье. Та безропотно подчинилась. Он потащил ее к выходу. Аленка семенила за ними с воплями: «Я не могу, я не могу оставить Гешу! Я люблю его!» Она выбежала на улицу и, стоя на дороге, беспомощно наблюдала, как брат усаживает испуганную маму в машину, как та с визгом от пробуксовки рвется с места и удаляется, набирая обороты. Аленка сделала два неуверенных шага, будто пытаясь остановить автомобиль, и вдруг, внезапно освещенная сзади фарами, подлетела, как фея, над собой, сделала неуклюжий кувырок и упала на асфальт, окруженная белой свадебной роскошью. Пьяный гоблин выскочил на «девятке» из-за угла; не успев затормозить, он на всей скорости сбил девушку и трусливо уехал, как будто ничего и не было.

Этого Боря не видел.

Не видел, как выл, неся на руках исковерканную невесту, мгновенно протрезвевший Жорик. Как гости скорбно столпились у носилок с бездыханной Аленкой, как неторопливо и без всяких спецсигналов от банкетного зала отъехала «скорая», внутри которой белый, как стена, Жорик, забыв о сломанной челюсти, плакал, сжимая в ладонях маленькую безжизненную руку своей удивительной, вдруг ушедшей от него навсегда, любимой женщины. Они с Аленой собирались на свадьбе сообщить маме и Боре о том, что ждут ребенка.

Вывод.

Наиболее значимый в жизни человека период – здоровая, полноценная зрелость, после полового созревания и до менопаузы или до ее эквивалента, – по-видимому, мог бы длиться дольше. А дальше? Судя по тому, как массивно начинают наступать болезни, что-то в этот период в программе жизни наступает очень ответственное... или, наоборот, безответственное.

Н. П. Бехтерева.

Генрих внимательно слушал рассказ. Он ни разу не перебил гостя, ловя каждое слово и отбросив эмоции.

– С тех пор прошло много лет. Я заставил себя не думать о том, что было бы, если... Рок, судьба, стечение обстоятельств – называйте, как хотите. Мать с невероятным мужеством пережила трагедию. Нашла потрясающего духовника – отца Сергея – и ушла с головой в Церковь, помогает всем, кому не лень, и молится за меня и за Жорика. Кстати, он так и не женился... Я после всего этого окунулся в работу, и постепенно мой скромный по тем временам бизнес превратился в огромную империю.

Рассказчик замолчал.

– Когда начались головные боли? – бесстрастно спросил ученый.

– Лет пять назад. Причем боль пришла в один момент, от нее невозможно было избавиться, никакие таблетки не помогали... Правда, отступала она тоже сразу и надолго. А когда терпеть стало невозможно, я пошел в клинику и мне поставили этот диагноз – непонятного происхождения опухоль мозга.

– Мне все понятно, – резюмировал Генрих, – точнее, мне понятно, что мои предположения подтверждаются.

– Что вам понятно? Вы можете мне помочь? – с надеждой спросил пришелец.

– Пока не знаю, – задумчиво ответил Генрих. – На текущий момент ясно только то, что причина для образования опухоли есть, значит, есть и способ ее ликвидировать.

– Вы говорите загадками, доктор.

– Я не доктор, – резко прервал Генрих. – Я – нейрофизиолог и исследователь. И пока что вы для меня – объект для исследований. Я не волшебник и пока не могу гарантировать вашего излечения. Могу лишь изложить свою концепцию. Возможно, на первый взгляд она покажется вам абсурдной, но главное доказательство того, что она имеет право на жизнь, – ваше появление у меня. Готовы слушать?

– Я ко всему готов, – кивнул Мусорщик.

– Повторю еще раз – не ждите чуда. Более того, скорее всего, только вы сами сможете себе помочь. Моя задача – поставить диагноз. Многолетняя работа привела к выводу: никакие опухоли и смертельные заболевания у человека не возникают просто так. В основной массе это – психосоматика.

– Что это?

– Коротко говоря, ваш мозг перерабатывает и распределяет информацию на клеточном уровне. В различные органы поступают клетки, заряженные позитивной и негативной информацией. Органы по-своему реагируют на нее. Грубо говоря, все болезни – от нервов. Чем легче человек прощается с каверзными мыслями о мести, ревности, зависти, неприятностях и т. п., тем меньше он приобретает заболеваний внутренних органов. И наоборот. Понятно? – Борис кивнул. – Так вот, это все известно давно. Я пошел дальше. Я обнаружил, что в нашем мозге есть место, где сосредоточен тот самый очаг, ответственный за образование заболеваний, которые почти неизбежно приводят к летальному исходу. Я назвал это место «очаг вины». Я точно знаю, что, ликвидировав этот очаг, можно избавиться от любых последствий его появления. Конечно, чем раньше, тем лучше. У вас – типичный случай сформированного «очага вины», на подсознательном уровне вы всю жизнь считаете себя виноватым в смерти сестры. Даже то, что вы научились с этим жить, не избавляет объективную часть вашего мозга от констатации фактов. То есть ваше подсознание все равно содержит информацию о том, что произошло, и работает против вас.

– От этого можно избавиться? – с замиранием сердца спросил лысый.

– Пока в моих силах – поставить диагноз. Не стану вас обнадеживать, лекарства я так и не нашел. Вполне возможно, что просто избавиться от самой опухоли недостаточно. Нужно ликвидировать «очаг вины». Это ведь не физическая точка – это некий энергетический пункт, который аккумулировал в себе причину болезни. У меня есть некоторые идеи, но говорить об этом рано. Я не готов. Дайте мне время, мне необходимо еще поработать. Обещаю, как только я стану уверен в своих догадках, тотчас займусь вашей «малышкой».

Уголки рта у Бориса горестно опустились вниз.

– Время... – произнес он, – это как раз то, чего у меня нет.

– Простите... Чем могу. – Ученый дал понять, что разговор окончен.

Посетитель неловко встал, сгреб документы и, ссутулившись, как-то вмиг постарев, не прощаясь, вышел из обшарпанного кабинета.

Генриху стало жалко мужика:

– Постойте, запишите телефон! Звоните мне, если что.

Обратная дорога до машины заняла у Бориса далеко не семь минут. Он шаркал ногами, как глубокий старик, и останавливался отдышаться каждую минуту. Его папка весом в несколько сотен граммов казалась неподъемной. Боре хотелось умереть быстрой и легкой смертью прямо сейчас. В голове крутился мотив старой комсомольской песни, вернее, ее слова: «Если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой...» В реальной жизни все обстояло гораздо сложнее. Смерть обещала быть долгой, грязной и мучительной; по крайней мере, сегодня физически мощный, красивый, материально более чем состоятельный и в принципе неплохой человек, он был почти уверен в том, что загнется максимум через полгода в инвалидном кресле. Со счастливым выражением лица, постоянным катетером в вене, памперсами и обмываниями, постепенным тлением богатырского тренированного тела и быстрого сметливого ума... Нет, у Бориса не было сил думать об этом. Напрасно он пошел к Мефистофелю. Тот ничего нового ему не сообщил. Какой-то мистический очаг – «очаг вины». Хотя, если верить в закон сохранения энергии, теория странного ученого по имени Генрих имела право на жизнь. Впрочем, к Боре это не имело ни малейшего отношения. Сейчас надо было сосредоточиться на одном – сесть в машину, положить бумаги в багажник и доставить пока еще нормально функционирующее тело до места работы, а потом – проживания.

Борис знал, что не сегодня-завтра ему будут звонить из клиники и предлагать дату и время операции. Как бы ему хотелось взять тайм-аут хотя бы на полгода! Он так устал от постоянного осознания близости смерти. Вернее, он устал от неопределенности.

Добравшись домой, бедолага упал на кровать. Он спал почти двое суток, отключив телефон. У него было два. Второй Борис завел специально. Про себя он называл его медицинский.

Никто из коллег не знал, что босс испытывает легкое недомогание. Периодические исчезновения руководителя сопровождались легкими усмешками и переглядываниями – мол, понятно, малыш загулял, ничто человеческое нам не чуждо... Того, что руководитель в такие дни проходил очередное обследование в нейрохирургической клинике, не знал никто. Второй телефон – вторая жизнь. Борису звонили, и он послушно приходил на сдачу анализов, КТ, МРТ, ПЭТ, ОФЭКТ и прочие бесполезные манипуляции. Рано или поздно – он был уверен – его подключат к системам искусственного жизнеобеспечения, и он – отборный экземпляр здоровой человеческой особи, у которой все функциональные системы работают, как часы, станет растением. Возможно, какое-то время доктора подержат его на искусственном жизнеобеспечении. А потом, когда выбор между существованием растения и полноценной, но мистической жизнью души встанет ребром, он, Борис – Бо – Мусорщик, уйдет. Причем не по собственному желанию. Возможно, по желанию консилиума врачей... Кстати, а как же человеческий фактор? Вдруг профессор с утра поругается с женой? Вдруг доктор, который вчера перепил, отдаст свой голос в сторону более скорого решения вопроса? В конце концов, вдруг палач раньше времени опустит рубильник?..

Нет, он будет бороться до последнего.

Борьба.

Известно, что человек в экстремальной ситуации может буквально в мгновение увидеть всю свою прошлую жизнь.

Н. П. Бехтерева.

После встречи с Мефистофелем прошло почти две недели. Гигантским усилием воли Борис заставлял себя не думать о том, что у него есть номер телефона Генриха. Каждый раз, слушая мелодию «Нокиа», бизнесмен, как невменяемая от любви баба, надеялся, что это – ОН. И каждый раз испытывал приступ крушения надежд, когда абонентом оказывался партнер по бизнесу, секретарь, организатор праздничной вечеринки или владелица галереи на Зачатьевском. Теперь для Бори не имело значения, какой из телефонов приглашает к разговору – он оставил Генриху все номера, включая офисный. Ученый не подавал признаков жизни. В конце концов Бо не выдержал и сам позвонил Генриху. – Рад вас слышать, – прозвучал в трубке приятный голос, – как поживаете? «Как он может задавать такие тупые вопросы?!» – подумал Борис, но ответил в том же стиле:

– Спасибо, все неплохо. У вас есть новости для меня?

– Работаю, думаю, через некоторое время смогу дать приблизительные выводы моих усилий.

– Генрих, я был бы вам признателен, если бы вы смогли хотя бы намекнуть на предполагаемый исход моего дела. Выбор у меня невелик. Через неделю я должен либо дать согласие на операцию, либо отказаться от нее...

– Соглашайтесь! – безжалостно-коротко произнесла трубка и перестала говорить.

Борис впал в оцепенение. «Соглашайтесь» – это слово звучало внутри как биение сердца, как вдох или выдох, как привычная головная боль...

– Вы не шутите, надеюсь? – так отреагировал речевой аппарат, контролируемый мозгом.

– Я не шучу. – Генрих действительно был серьезен. – Я никогда не шучу. Дело в том, что у меня больше времени, чем у вас. А шансов ровно столько же, сколько у нейрохирургов. Я произвел детальный анализ вашего очага и на сегодняшний день пришел к выводу, который вас не утешит. Вы должны сбалансировать энергию на клеточном уровне. Весь негатив, накопленный в «очаге вины», может быть ликвидирован только за счет позитива извне. Что для этого нужно, знает только закон сохранения энергии. Дорогой мой, лучше соглашайтесь на операцию. В лучшем случае мои результаты будут понятны через несколько месяцев.

– Я могу подождать еще немного. – Борис лукавил. Он не мог ждать, приступы головной боли становились все сильнее и чаще. В последний раз, когда это случилось, он уже растолок и высыпал в стакан с водой две упаковки таблеток со снотворным.

– Результаты моих исследований пока ничтожны. Они говорят, что причина есть, способ излечения есть, но не говорят о том, что, когда и сколько человек должен сделать для того, чтобы сбалансировать негатив и позитив. Может быть, я вторгся в высшую энергетику, поэтому не могу получить желаемого результата... Не знаю. Знаю только, что я правильно поставил диагноз, знаю, что смогу установить факт выздоровления. Но не могу назначить терапию, потому что не знаю количества и качества таблеток... Хотя примерно знаю, что должно входить в состав снадобья.

– Я понял, доктор...

– Не называйте меня доктором! Я – ученый. Всего хорошего, – телефон отключился.

Борис по инерции прощался:

– Всего...

Два дня мучительных раздумий и наступающий приступ головной боли увенчались звонком в клинику нейрохирургии.

– Я готов к операции, назначайте дату.

Клиника.

Я так думаю: мгновенное переживание событий прожитой жизни в экстремальной ситуации связано с процессом, обратным тому, который происходил в течение всей жизни. Происходит как бы обращение (превращение) пространственного фактора во временной.

Н. . П. Бехтерева.

«Господи, последний раз я был в больнице у мамы! По-моему, с тех пор ничего не изменилось», – анализировал Борис, переодеваясь в спортивный костюм темно-синего цвета. Он принес его с собой, потому что стандартная пижама больного могла сравниться только с лучшими произведениями великих дизайнеров нетрадиционной ориентации. Бизнесмен оплатил одноместную палату с собственным душем и туалетом. Возможно, для большинства пациентов белая плитка советского образца была пределом мечтаний, но в споре с подсвеченным ониксом, который украшал пол в прихожей квартиры Бориса, немного проигрывала. Огромная тарелка душа и жидкая струйка воды явно не договорились между собой. Маленькая больничная кровать была застелена серым застиранным бельем, побитым заглаженными дырками, и куцым неопределенного цвета покрывалом. Бо сильно усомнился, что хилая конструкция выдержит его богатырский вес, и, аккуратно присев на краешек, продолжил знакомиться с обстановкой. Обшарпанная белая тумба с двумя выдвижными ящиками могла бы с успехом украсить выставку «реликвии Первой мировой». И вообще – в больнице было холодно, бело и неуютно. Зато в углу на кронштейнах висел самый настоящий телевизор – непременная опция, полагающаяся пациентам класса «люкс». Борис повертел в руках пульт и нажал на «Вкл». Телевизор не отреагировал – в контракте не сказано, что он должен работать. Борис осторожно встал с кровати и подошел к окну, наряженному чересчур короткими сатиновыми шторами. Подоконник между стеклами был усеян дохлой мошкой и пылью. Бо брезгливо поморщился. Ему было неприятно, что, возможно, последние сознательные часы жизни придется провести в такой убогой обстановке. Через три часа переезда в новые условия Борис начал мечтать о побеге или о скорейшем завершении операции. Анализы, тестирования и томографы сообщили о великолепном состоянии богатырского тела пациента. «Малышка» тоже поутихла – видимо, почувствовала неладное. Операцию назначили на утро вторника. У Бориса осталась всего одна ночь. Он на всякий случай позвонил Генриху и сообщил ему о дате. Тот сухо прокомментировал:

– Отлично. Желаю вам успешного исхода.

Борису показалось, что ученый хочет что-то добавить, но тот помолчал и дежурно произнес:

– Удачи!

Может, Генрих и хотел сказать больше, но попытки вытянуть информацию явно были обречены на провал. Борис вздохнул и отложил телефон в сторону.

Вечером в палату вошла сестра – неприметная худенькая девушка с лицом подростка и короткой стрижкой. Тоненьким певучим голоском она поинтересовалась, не желает ли больной выпить успокоительное на ночь – завтра у него трудный день. Боря отказался, скорее потому, что не хотел проявлять слабость перед девчонкой. На душе было муторно. Медсестра погладила его по плечу и протянула тихонько:

– Держитесь! Дай вам Бог!

Она вышла, осторожно прикрыв за собой дверь. Борису почему-то стало немного спокойнее. «Я подумаю обо всем завтра», – решил он и, усмехнувшись, вспомнил Скарлет О’Хара. Через несколько минут пациент заснул.

Завтра.

Все идет хорошо, пока защитная реакция не становится избыточной. Тогда постоянный потенциал опускается ниже оптимального во всех зонах мозга. Становится труднее и труднее испытать радость или печаль. Блекнут краски окружающего мира.

Н. П. Бехтерева.

Утро в больнице началось необычно. Звук пожарной сигнализации и запах дыма однозначно свидетельствовали о том, что кто-то пренебрег правилами пожарной безопасности. Борис сонно потер лицо и попытался определиться в пространстве. Часы на мобильном показывали шесть тридцать пять. По сути через сто пятнадцать минут Бо уже должен был лежать в операционной. С минуты на минуту могла появиться милая протяжная сестричка, чтобы воткнуть ему дозу успокоительных: пережать вену жгутом выше локтя и отправить в путешествие по ней чудесное лекарство... Препарат смешался бы с кровью, и вместе они принялись бы за работу над мозгом: не надо сопротивляться, все будет хорошо. После этого Бориса могли не иметь в виду. Точнее, его мозг перестал бы дружить с телом. Впрочем, у него хватило бы сил ответить на вопросы анестезиолога. «Есть ли аллергия?» – «Нет, и никогда не было». – «Сердце не шалило?» – «Не знаю, где оно находится. И вообще, дорогой товарищ, у меня все в полном порядке, кроме мозга. Он, вероятно, совершает последние усилия в своей нормальной жизни, пытаясь ответить на ваши вопросы».

Пока ни сестры, ни анестезиолога не было и в помине. Палата все сильнее пропитывалась гарью. Боря встал и приоткрыл дверь. О Господи, в больнице творилось что-то ужасное.

Люди в панике выбегали из палат, расталкивая друг друга. Сорок пациентов хирургического отделения превратились в единый организм, у которого отсутствовал центр координации. В целом этот огромный сорокаглавый дракон хотел вырваться из опасной зоны, но не понимал, какую часть тела нужно спасать в первую очередь. От растерянности и паники он пропихивал в узкий проем то руку, то голову, но целиком туловище никак не помещалось в тесном пространстве. Дракон нервничал, менял местами части тела, но ситуация оставалась неразрешенной. Частями тела в воображении Бориса предстали больные, которые пытались втиснуться в запасной выход, не давая возможности упорядочить движение.

Бо мощным движением плеча выбил закрытую часть двери и увеличил этим пропускную способность в два раза. Народ хлынул на лестницу. Борис удивлялся, как паника влияет на людей, превращая их в стадо обезумевших животных, где каждый – сам за себя. Все наработанные веками и в последнее время утраченные принципы человеческого общежития напрочь исчезли из поглощенного страхом сознания. Только один парень, лет двадцати пяти, очень худенький, с огромными синими глазищами и небольшой аккуратной бородкой, пытался вместе с Борей как-то участвовать в нормализации процесса. Он вежливо отстранял лидеров эвакуации и просил дать возможность выйти более пожилым пациентам и женщинам. Как ни странно, его слова магически действовали на безумцев, и они подчинялись. Паренек как будто не чувствовал гари, дым словно не попадал ему в огромные глазищи, которые гипнотически приковывали к себе взгляд. Борис крикнул ему:

– Оставайся здесь, братишка, я посмотрю, что в палатах.

Он бегом бросился по коридору, распахивая на ходу двери и выкрикивая:

– Есть кто-нибудь?

Не услышав ответа, он прыжком перемещался к следующей двери, повторяя вопрос вновь и вновь. За стойкой дежурной сестры Боря заметил белое пятно. За одно мгновение он взвалил на плечо певучую медсестричку, потерявшую сознание от недостатка кислорода, и вынес ее в коридор под руководством все того же паренька. Затем Бо продолжил спасательный рейд. Из-за дыма почти ничего не было видно. Он хватал любые тряпки, попадавшиеся на пути, чтобы закрыть дыхательные пути. Два бывших белых халата через мгновение превратились в темно-серые вонючие тряпки. Операционные пеленки вообще не помогали от удушья. Полотенце выдержало около двух минут... Пижамы, скатерти, салфетки... Все пошло в ход. Он продолжал открывать закрытые двери, хотя сам был уже почти без сознания. Еще три двери: за одной полуслепая бабуля с бабочкой от капельницы – она была легкой, как колибри, но к концу пути Борису казалось, что бабуля может выступать наравне с тяжеловесами-сумоистами. Сдав ее на попечение большеглазого паренька, Бо вновь отправился на разведку. Последняя дверь. Никто не откликнулся на призыв добровольца-спасателя. Боря руками обшарил кровать со скомканным бельем и стремглав ринулся из помещения. Впрочем, его скорость была равносильна скорости слепого леопарда. Темный удушающий дым заменил собой воздух, стены, свет, жизнь... Последнее, что запомнилось, – тонкая, но сильная рука, обхватившая его запястье.

Больше он ничего не помнил. Борис очнулся на траве в сквере больничного дворика. Рядом с ним хлопотал «братишка» с синими очами. На лбу тяжелым грузом лежало мокрое полотенце. Толпа зевак, вываливших из корпусов, глазела на пожарную бригаду, которая собиралась залить пеной то, что осталось от первого этажа клиники.

– Как самочувствие? – неожиданно низким голосом поинтересовался паренек.

– Жить буду, – ответил Боря, про себя добавив «пока».

Он приподнялся и сел, преодолев приступ головокружения и вдыхая полной грудью травянистый запах с примесью гари.

– Как тебя зовут? – спросил он у паренька.

– Матвей, – представился тот.

– Меня – Борис, – они пожали друг другу руки.

Похоже, в палаты их пригласят не скоро. Постепенно во дворе собирался медперсонал для оказания помощи пострадавшим. Слава Богу, погибших не было, обошлось несколькими сердечными приступами и обмороком медсестры. Пожарные обсуждали с народом, что, если бы парни не открыли дверь вовремя, последствия были бы гораздо более серьезными.

– Ты с чем попал? – спросил Боря нового знакомого. – Я тебя раньше не видел.

– А я не выхожу, я жду. Мне почку должны пересадить, вот болтаюсь между небом и землей...

– Понятно, – резюмировал Бо. – Донора ждешь.

– Жду. Жить охота – ребенок недавно родился. Надо на ноги поставить, моя одна не сможет – сама как ребенок. Обидно будет, если не успеют материал найти... – парень вздохнул и улыбнулся, – с другой стороны, все под Богом ходим – ему тоже за каждым трудно уследить...

– Имя у тебя необычное, редкое..

Матвей почему-то импонировал Борису. По большому счету они находились в одинаковом положении – между небом и землей. Как точно он подметил! Очень симпатичный парень, не повезло ему.

Новые знакомые проговорили еще пару часов. О возвращении в закопченную больницу не могло быть и речи. Главврач выступил перед народом прямо на поляне с краткой лекцией о последствиях нарушения правил пожарной безопасности, добившись того, что каждый из присутствующих почувствовал себя немного виноватым в катастрофе. Борис подумал, что врач должен уметь заставить больного чувствовать свою вину просто так, на всякий случай. А вдруг операция закончится плачевно?

Боря решил, что пожар – это знак. В последнее время он стал внимателен к происходящим событиям и толковал их по-своему. Он вызвал водителя и пошел на поиски медсестры.

Та почти оклемалась и, судя по всему, очень обрадовалась появлению симпатичного лысого парня. «В другое время я бы, конечно, не оставил сестричку без внимания», – разочарованно подумал тот.

– Как вам искусственное дыхание? – спросил Бо у девушки. Та жутко покраснела и, опустив глаза, даже будто с некоторой надеждой, спросила:

– А вы делали? – вопрос прозвучал еле слышно.

– Надо же, в столице осталась единственная женщина, которая краснеет! Это так мило. – Боря засмеялся. – Не переживайте, не делал. Я просто вынес вас и бросил, как тюфяк.

На лице девушки промелькнуло разочарование.

– У меня к вам просьба, – решительно заявил Борис. – Я намерен подождать дома следующего вызова на операцию, а вы пока не могли бы принести мне мои выписки и все такое? – Он чуть подумал. – И еще – очень личное – дайте на минутку взглянуть на историю болезни вон того парня, – Борис указал на Матвея.

Сестра опрометью бросилась выполнять поручения красивого мужчины, спасшего ей жизнь. Да что там поручение, она готова была на самую страшную жертву: если бы он сказал ей, что хочет жениться, она бы немедленно согласилась. Поэтому ровно через десять минут полный комплект по запросу был доставлен на пункт назначения. Бумаги остались в целости и сохранности, что давало надежду на скорую ликвидацию последствий задымления. Обстановочка напоминала военные лагеря, а может, и настоящую войну. Пожар в больнице – дело нешуточное. Впрочем, помещение сильно не пострадало. Гарь, копоть и дым – вот что мешало разойтись по палатам и забыть о происшествии. На самом деле загорелось техническое помещение, отделанное вонючим пластиком и охранявшее огромное количество пластмассовых и резиновых запасов. Оно было изолировано, но дверь оказалась закрыта неплотно – вот вам результат обыкновенного разгильдяйства. Обо всем этом пропела сестра, пока Борис смотрел бумаги.

– Спасибо, – он передал историю болезни Матвея назад.

– Возьмите, потом отдадите, – сопротивлялась сестра.

– Не хворайте, – он чмокнул и без того растерянную медичку в лоб и направился к машине.

Совпадение.

Вот так же во сне приходят открытия, решения очень трудных проблем. Человек о чем-то постоянно думает, и это не поддается усмирению защитными механизмами сна...

Н. П. Бехтерева.

– Домой! – приказал Борис невозмутимому водителю и открыл историю болезни нового знакомого. Матвей все никак не выходил из головы. Честно говоря, Борис, услышав историю паренька, подумал: «Вот кому бы я с удовольствием отдал и почки, и сердце, и все, что угодно, если операция пройдет неудачно. Но чудес не бывает, вряд ли у нас с ним стопроцентная совместимость – группа, резус и что там еще нужно, чтобы органы прижились в другом теле... Вот вам и справедливость: здоровый одинокий кабан ложится под нож умирать, а пацан, у которого есть семья и счастье в личной жизни, потихоньку загнется сам...» Все оказалось гораздо сложнее. Просмотрев историю Матвея, Борис впал в ступор: группа и резус совпадали. Странно, невероятно, удивительно! Раздумывая об этом, Борис добрался теперь уже до своей огромной и удобной кровати и заснул как младенец. Ему приснился Матвей. Они как будто продолжали беседу, сидя на траве возле погоревшей больницы. Все было как тогда, только на прощание, пожимая Матвею руку, Борис почему-то сказал: «Не дрейфь, вырастишь ты своего сына, может, не одного...».

Утром Бо проснулся свежим и полным сил. В окно светило еще нежаркое солнышко, прозрачные кружевные облачка не сулили неприятностей в виде осадков. Боря сварил кофе и, нюхая пенную коричневую шапку по пути на балкон, пропел про себя: «Утро начинается с рассвета...» Других песен про утро он не знал. Он сел на вращающийся стул, поставил чашку на раскладной столик и набрал номер телефона.

– Хорошо, подъезжайте в течение часа. Захватите историю.

– Моя история всегда со мной, док!

Борису было светло и радостно на душе. На принятие решения он потратил семнадцать часов и две минуты, включая сон, потому что во сне он не переставал думать. Борис понял, что может спасти чью-то жизнь – нет, не чью-то, а классного молодого парня, которого Бог обидел только одним – здоровьем. Все остальное дал, а пользоваться не разрешил. Что ж за судьба такая! «Но ничего, мы поправим», – самоуверенно пообещал кому-то Боря.

Его автомобиль приближался к больнице. Водитель хорошо помнил маршрут, по которому в иной день ему приходилось ездить по три, а то и четыре раза. Водитель был простым парнем из подмосковной Дубны, он никак не мог взять в толк, почему его босс отлынивает от работы под таким пионерским предлогом – «был в больнице». Ведь и дураку ясно при первом взгляде на Бориса Валентиныча, что он здоров как бык. Румяный водитель Василий, выросший на парном молоке и пасечном меде, выглядел куда более болезненно, чем его шеф. «Кто их разберет? Наше дело маленькое: привез – забрал – заправил – помыл».

Боря оставил Василия додумывать о житие возле главного входа в первый корпус. Его ждал главврач.

Разговор занял не больше получаса. Надо отдать должное врачу – он честно пытался отговорить пациента от «авантюры». Когда все мыслимые и немыслимые доводы главврача были исчерпаны, слово взял Борис:

– Видите ли, доктор, у меня осталось, возможно, не так много времени, в течение которого я смогу самостоятельно принимать решения. На мой взгляд, это решение – правильное, даже если для вас оно не выглядит таковым. Что касается удаления моей «малышки», я вновь к вашим услугам после реабилитации. Как только затянется шрам, я с удовольствием предоставлю очередь повозиться с моими органами нейрохирургам.

Профессор понял, что сопротивление бесполезно. Этот парень слишком хорошо представлял, на что идет.

– Добро, – сказал врач, – мы еще раз сопоставим анализы, проверим совместимость пациента с живым донором... – Врач уловил вопросительный взгляд Бориса. – А что вы хотели, дорогой товарищ? В этой области существует всего два вида доноров – живые и трупы. Так вот, к вашему сведению – результат трансплантации с использованием живого материала на порядок превосходит операции с покойниками.

«Как цинично и вместе с тем профессионально он оперирует неприемлемыми в обычной жизни словами! Профессия накладывает отпечаток, – подумал Борис. – Впрочем, мой новый друг Мотя на самом деле ждал почку от свежего трупа, но получить ее еще более сложно, чем договориться с живым».

– Профессор, у меня к вам огромная просьба – не нужно сообщать Матвею моего имени. Пускай для него это станет просто случайным везением... Если станет, конечно.

– Станет, станет, не переживайте, дорогой товарищ. Поверьте моей интуиции. Я уже двадцать лет занимаюсь подобными операциями. Если нет гарантии успеха – я не берусь.

– Вы просто Копперфильд. Он, насколько я знаю, придерживается того же принципа...

Оба как-то слишком дружно и искренне захохотали, будто заранее были уверены в положительном исходе.

Ровно через две недели Борис вновь сидел в том же кабинете, беседуя с профессором, как будто ничего не произошло за это время. Впрочем, ничего и не произошло. Просто в левом боку бизнесмена появились четыре небольших шрама, а внизу живота – шрам побольше. Дырочки были проделаны для того, чтобы забрать «лишнюю» почку и пересадить ее милому парню по имени Матвей. По большому счету Матвею крупно повезло, потому что на 1 сентября 2009 года только в Америке в листе ожидания трансплантации почки находилось 80 888 человек. К Матвею почка, можно сказать, пришла сама.

– Как самочувствие? – Интерес профессора был неподдельным. На его памяти случаев добровольного отказа от совершенно здорового органа зафиксировано не было. Впрочем, теперь счет был открыт.

– Профессор, вы и так все видите. Скажите лучше, как здоровье у моего почечного брата... – Борис пытался шутить, но на самом деле искренне волновался за Матвея.

– Сходите и посмотрите. Он, по-моему, в том же корпусе, где вас готовили к операции. – Голос профессора прозвучал сухо. – Я имею в виду нейрохирургическую операцию.

Борис догадывался, чем объясняется сухость профессора. Скорее всего, тот был раздосадован отсрочкой вскрытия мозга пациента, что негативно влияло на клиническую статистику.

– Пожалуй, зайду как-нибудь, – Боря встал и протянул руку доктору. Тот ответил рукопожатием.

– Все в порядке у вашего Матвея, – буркнул док. – Даже более чем. Мне бы хотелось, чтобы у вас было так же после операции. Вы бы здорово поправили нам статистику. Выздоравливайте, и – добро пожаловать! Даю вам месяц.

– О’кей. Договорились. Если останется необходимость, буду через месяц как штык.

– Куда же она денется, ваша необходимость...

– И то правда, – вздохнул бизнесмен и вышел из кабинета.

Между небом и землей.

Если ее удалять с помощью обычной техники, придется затронуть здоровые, выполняющие важные функции структуры мозга и больному случайно может быть нанесен вред, иногда даже несовместимый с жизнью.

Н. П. Бехтерева.

Борис соскучился по работе, по своему офису, по телефонным переговорам, по кофейной чашке прозрачного китайского фарфора с изображением женского профиля на просвет. Он окунулся в дела так, как будто ему предстояло начать жизнь заново. Иронично-грустная улыбка не покидала его лица. Иной раз казалось, бизнесмен щепетильно готовится к новой жизни – жизни после операции. Он тщательно перебирал бумаги, анализировал счета, проверял договора, даже чистил телефонную книгу в памяти компьютера. Впрочем, этим процессом он занялся задолго до того, как лечь в больницу. За несколько лет в компьютере накопилось почти две тысячи телефонных номеров. Почему-то чистка телефонов казалась Боре неким символическим действом, которое означало прощание с огромным этапом жизни и вхождение в новый, совершенно другой отрезок пути. За последние три года Бо открывал список контактов с целью чистки сто или двести раз. Наверное, больше трети имен в книге по разным причинам можно было удалить. Всякий раз, добравшись до фамилии Волков, Борис прекращал попытку избавиться от хлама. Может быть, он был слишком малодушен, чтобы сосчитать, сколько фамилий пора вычеркнуть из памяти бездушной машины только потому, что эти номера телефонов больше никогда не будут набраны им. До Волкова, впрочем, список обновлялся регулярно. Были отправлены в мусорную корзину обаятельный мошенник Авакян, хитрец и жмот Айзенберг, беспросветно-нетрадиционный Бакин... Даже друг детства Вадик по кличке Барон был уложен в корзину для мусора, потому что однажды не рассчитал дозу героина... Но Сашка Волков – другое дело. Волков – благородный, преданный, порядочный, великодушный, проверенный друг. Он выручал Боряна из таких ситуаций, когда, казалось, выхода нет и не будет. Бо хорошо помнил, как они оба отказались ухаживать за красавицей Ленкой Катаевой, в которую были влюблены. Волков имел полное право не отказываться от любви – Ленка явно предпочитала его. Мужская солидарность и дружба победили – Саня отрекся от Катаевой, чтобы остаться лучшим другом Бори. Впрочем, Боря тоже отрекся... Они с Волковым могли бы дружить до самой смерти. Впрочем, так и получилось. Только слишком рано. Неожиданно рано не стало на свете Сани Волкова. Нелепая и странная смерть от заражения крови. Так что Борису телефон Волкова больше не пригодится, позвонить ему можно теперь только в рай или...

Рука Бориса снова дрогнула. Он закрыл компьютер и, как всегда при подобных обстоятельствах, подумал о Генрихе. Надоедливый звонок мобильного с мелодией «Нокиа» в конце концов успокоился. «Даже телефону понятно, когда хозяин не собирается отвечать», – подумал Борис. Однако в эту же секунду нудная музыка возобновилась. Мусорщик понял, что может избавиться от абонента только двумя способами: либо отключить звук, либо ответить. Третий способ – физически устранить самого абонента – требовал слишком больших усилий. Борис рывком выскочил из ортопедических объятий кресла руководителя и в два прыжка достиг библиотечной полки, на которой оставил мобильный. Озаренный голубоватым свечением экран потрепанной «Нокиа» беспристрастно демонстрировал имя звонившего. У Бори в телефонной книге это имя было записано под ником «Генрих мозг».

Это был он – Генрих из лаборатории мозга. Интересно, что понадобилось научному работнику от пациента нейрохирургического отделения? Может быть, захотелось проверить, жив ли странный посетитель? Или возникла новая гипотеза происхождения «очагов вины»? Или просто не с кем поговорить по душам?.. Мысли легко уместились в двухпрыжковое мгновение. Борис буквально заорал в трубку:

– Я слушаю!

– Приветствую вас, – обыденно поздоровался телефон голосом Генриха и замолчал, видимо ожидая ответного приветствия. Борис решил не сопротивляться.

– И я вас приветствую, профессор!

– Издеваетесь?! – то ли спросил, то ли констатировал ученый. – Никакой я не профессор, а если бы был им, то не сидел бы сейчас в такой захудалой комнатушке. Заведовал бы кафедрой, читал лекции студентам, получал зарплату и премию... Смешно. Нет, уважаемый, это не про меня.

Бориса распирало от нетерпения. Гений что-то не в меру разговорчив.

– Простите, если обидел, – формально извинился Мусорщик. – Я хотел спросить: вы соскучились или по делу?

Голос Генриха моментально стал жестким:

– Я вас жду. Появились кое-какие соображения. Судя по тому, что вы со мной разговариваете и даже пытаетесь шутить, операцию вам сделать не успели... Я прав?

– Да, хотя это может означать и удачный исход операции с мгновенной реабилитацией.

– Не может! – Пауза. – Почти не может. Вы уже в машине?

– Практически. Я буду через полчаса максимум.

– Жду! – Генрих отключился.

В душе Бориса вновь затеплилась проклятая надежда. Сколько раз он приказывал себе быть реалистом, сколько раз запрещал радоваться заранее, надеясь на положительный результат, какие титанические усилия прилагал, чтобы отвлечься от несбыточных желаний и нереализуемых мыслей... Нет! Снова и снова предательская мыслишка о том, что появился еще один шанс, закрадывалась в голову и, сколько бы ее ни гнали, сидела, притаившись до лучших времен. Стоило приоткрыться малюсенькой лазейке, мыслишка сразу же вырастала и крепла, пытаясь вырваться наружу, и никакими уговорами нельзя было ее угомонить. Она, настырная, все перла и перла, пока не превращалась в ощутимый, постоянно присутствующий радостный организм, живущий внутри, который вселяет уверенность: все будет хорошо. Бо точно знал, что до такой степени взращивать надежду непозволительно. Слишком больно каждый раз прощаться с ней. И чем она больше, крепче и старше, тем мучительнее и страшнее ее смерть. За плечами у Мусорщика давно образовалось приличного размера кладбище погребенных надежд. В отличие от реального на могильных плитах этого погоста было бы выгравировано одно и то же – «Надежда, которая не сбылась».

Об этом думал бизнесмен по пути в лабораторию. И ловил себя на мысли, что никак не может приказать маленькому радостному чудовищу спрятаться в свою норку. Надежда раскрывалась как бутон при ускоренной съемке. «Будь что будет», – подумал Боря, выходя из «авоськи» во дворе лаборатории мозга.

Приговор.

Эмоции, даже у здорового человека, в форме физиолого-химических или преимущественно химических перестроек изменяют состояние мозга и организма. Отсюда, в зависимости от множества факторов (знак, сила эмоции, индивидуальная реактивность и т.д.), меняется все или очень многое, в том числе и двигательная активность.

Н. П. Бехтерева.

Бизнесмен ожидал более теплого приема. Ведь на сей раз его пригласили персонально, он не был непрошеным гостем, как тогда, три месяца назад. Сам гений позвонил и захотел его видеть. Увы, гения не было на месте. По-прежнему подтянутая пожилая женщина – кажется, Арина, – с уборочным инвентарем хозяйничала и принимала гостей. По-прежнему пришлось ждать минут сорок и механически помешивать остывший чай, листать какие-то мозговые журналы и надеяться. Это было самое плохое. Борис не испытывал раздражения от ожидания, потому что надежда выросла до критического размера. Если она рухнет – а это было неизбежно, – Боря, пожалуй, больше не сможет бороться. Точнее, не захочет. На этот случай тоже было все продумано. Четыре маленьких таблеточки – и все. Нет человека – нет проблемы. Бо относил себя к последовательным реалистам, из безграничного количества способов самоубийств он отдал предпочтение таблеточному и выбрал самое эффективное их сочетание. По большому счету, его и оплакивать-то некому. А все потому, что проклятая надежда всегда говорила: «Не спеши, дорогой, выздоровеешь, женишься – дети, семья, уход, положительные эмоции...» Внезапно Бориса пронзила мысль о том, что, даже если он дотянет без операции до болееменее зрелого возраста, все равно его жизнь будет куцей, неполноценной, что ли. И все из-за того, что он не может себе позволить нормальных отношений со среднестатистической женщиной, рассчитывающей на полноценную семью и здоровое потомство. В глубине души Мусорщик был уверен: даже самая преданная и любящая баба отвернется от него, узнав о болезни. Поэтому в отношениях с женщинами с годами был выстроен жесткий и принципиальный алгоритм. Предельный временной максимум – два месяца. Дальше – смена паролей, явок и аннигиляция, потому он и хранил в компьютере всю телефонную базу – по собственному кодексу Борис менял телефон каждые восемь-десять недель.

– Простите, я увлекся, – несмотря на то что слова были произнесены тихим голосом, Боря вздрогнул. – Даже не смотрел на часы, будучи уверенным в своем ощущении времени. – Генрих протянул руку для рукопожатия.

Борис машинально среагировал, не отводя взгляда от внимательных, глубоко посаженных глаз ученого. Сейчас в Борином организме появился третий элемент, который оценивал ситуацию. Первым был сам Борис Агеев – симпатичный успешный бизнесмен атлетического сложения. На втором месте прочно утвердилась «малышка» – непонятного происхождения мутация головного мозга, которая иной раз пыталась довольно успешно управлять действиями хозяина. Временный пассажир на этом пробеге средней протяженностью в семьдесят лет назывался НАДЕЖДА. По-своему Боря называл ее «третий», когда она некстати задерживалась на объекте. Сейчас был тот самый случай. Генрих мог одним словом или даже жестом убить «третьего» или даровать ему жизнь.

Ученый, как назло, не торопился. Он радостно бросился разъяснять Борису суть своих последних открытий:

– Только с вами могу поделиться: уверен – истина недалеко. Мои исследования по вашему вопросу почти достигли совершенства. Но у каждого направления должен быть алгоритм. Когда он есть и проверен, когда он работает, можно утверждать, что ты сделал открытие – в смысле нашел объяснение закономерности. А все несовпадающие случаи – чистая случайность, облом, исключения... Которые, как известно, подтверждают правило.

Боря постепенно терял интерес. Он понял, что сегодня беседа вряд ли коснется его проблемы. Тускнеющий взгляд пациента не умерил исследовательского пыла ученого, и он страстно продолжал:

– Так вот, дорогой мой, я нашел алгоритм. И сейчас напрягите свое внимание, потому что вы – один из немногих смертных, которому посчастливится услышать о нем.

Бо напрягся. Он понимал, что Генрих – великий нейрофизиолог, и подсознательно верил ему.

– Вы ведь понимаете, что наши познания в области деятельности мозга сравнимы со сведениями о жизни на других планетах... – издалека начал гигант мысли. – Мы практически на ощупь, маленькими шажками пытаемся пробиться в темноте к самому главному знанию.

– А в чем оно, это самое главное знание? – еле слышно промолвил Мусорщик.

– В чем же оно, это главное знание? – почти в унисон произнес Генрих и тут же ответил: – Оно в том, чтобы узнать пределы, которые сегодня кажутся безграничными, и впредь никогда не пересекать границ без необходимости. Это как с атомной бомбой. В контролируемых дозах – тепло, свет и энергия. А в больших – смерть, боль и страдания. Хиросима и Нагасаки, одним словом. В Древнем Египте на саркофагах изображали лица покойников, стараясь придать портрету максимальное сходство с оригиналом. Знаете почему?

– Почему? – озадаченно спросил Мусорщик.

– Чтобы душа, когда надумает возвращаться в тело, не сомневалась, кто ее хозяин! А сейчас мы можем просто из нескольких микроскопических клеток вновь воссоздать человека – того же самого! У меня только один вопрос: а душа у него будет такая же?

Боря наблюдал за ученым. Тот постепенно приобретал знакомые черты Мефистофеля. По мере того как Генрих излагал свою концепцию, его глаза воспламенялись каким-то неземным свечением. Потеря контроля – и огонь вырвется из темных зрачков, чтобы испепелить всех несогласных. Мечась как тигр в клетке, гений умудрился довольно внятно нарисовать алгоритм своего открытия.

Когда он объяснял, все казалось предельно просто и ясно. Идея состояла в следующем: все длительные заболевания, ведущие к неумолимому смертельному исходу, имеют весьма определенную предысторию и конкретную причину. Эта причина вызывает соответствующую реакцию в мозге, и неизлечимая болезнь становится лишь следствием недостаточного внимания к самому себе. Интервал между причиной и собственно появлением болезни и есть то время, когда можно все исправить. Чем позже спохватился – тем сложнее. У Бориса был тот самый случай.

Величие Генриха заключалось в том, что он открыл «очаг вины». Прийти к гению на консультацию можно только два раза. То есть эффективно – два. Первый – для того, чтобы понять, есть ли этот очаг в мозге. А второй – за приговором. Раньше Генрих не мог объяснить, почему не было дано третьей или четвертой попытки. Их просто не было. Вторая и последняя была дана для того, чтобы был вынесен вердикт. В случае судебных тяжб это звучало бы как «виновен – не виновен» без права обжалования. В случае очага вины это могло означать только присутствие или исчезновение такового. То есть приговор совсем другого рода. Жизнь или смерть.

– Понятно? – прервал монолог ученый.

– Пока да, – Борис был весь внимание. – Но почему нельзя попробовать убить «очаг вины» несколько раз? Почему только одна попытка?

– Да, согласен. Абсолютно нормальный посыл для простого смертного. Отвечаю. ЭТО – ПРАКТИЧЕСКИ ВОСКРЕСНУТЬ!!! Совершив поступок, за который ты наказан смертью, можешь считать себя мертвецом В КРЕДИТ. Шанс искупить свою вину предоставляется каждую секунду, но ты никогда не знаешь, сколько должен отдать, чтобы реабилитироваться. Как на аукционе – стартовая цена есть, а конечной не знает никто. Все в этом мире находится в энергетическом равновесии, другими словами – закон сохранения энергии правит миром. Это и есть Бог. С энергетической точки зрения только он может подсчитать, сколько весит ваша ошибка, оплошность или преступление и сколько нужно для того, чтобы его нейтрализовать. Хорош бы был правитель мира, с которым можно торговаться: извини, дорогой, я тут немного не доделал, дай мне еще пару попыток реабилитироваться! Понятна мысль? – прервал монолог Генрих.

Боря молча кивнул. Ему действительно стало многое понятно. Как все просто! И справедливо.

– И что, к примеру, мне делать?

– Я не закончил, дружище. – Генрих внимательно смотрел на Бориса. – Раз уж вы вызвались быть моим подопытным кроликом, давайте рискнем еще разок. Вам ведь назначили дату операции? Поверьте, я хорошо изучил вашу «малышку», у вас минимум шансов. Дайте мне возможность еще раз покопаться у вас в голове и посмотреть динамику. И если вас не шокирует мое заявление, я попросил бы письменного разрешения еще раз провести обследование после операции.

– Цинично... – констатировал Мусорщик. – Более чем цинично.

– Согласен! – горячо возразил ученый. – Но подумайте о том, что после моего вмешательства и вашего участия могут быть спасены жизни сотен подобных вам больных...

– И здесь вы правы. Диктуйте, я напишу согласие.

После того как Бо расписался, поставив дату и даже время, Мефистофель пригласил его в лабораторию. Бизнесмен испытал приступ дежавю. Все повторилось, как в прошлый раз, только спал Борис гораздо дольше. Ему показалось, прошла вечность с того момента, когда он уснул под равномерное гудение компьютера.

– Очень удобно работать с лысыми, – неожиданно пошутил ученый.

– Спасибо за комплимент, док. Постараюсь не подвести и в следующий раз, – ответил Борис, растирая ладонями заспанное лицо. – Я рад, что после опытов над кроликами у вас улучшается настроение и появляется способность шутить. Сообщите радостную новость для разнообразия... Что-нибудь нашли?

– Да нет, не нашел.

– Какой все-таки могучий и богатый русский язык! – продолжал ерничать Борис. – Ни в одном другом эти два взаимоисключающих слова рядом не стоят! «Да» и «нет» означает НЕТ. Почему тогда не говорят «нет да»?.. Это могло бы означать «да»?

Обычно в случае крушения очередной надежды у Бори начинался словесный понос. Видимо, это была защитная реакция организма от стресса. «Идиот, мудак, дебил!!! Сколько можно?!» – съедали мозг мысли.

Генрих не спешил возвращаться в приемную. Он терпеливо слушал разглагольствования Бори, сидящего на кушетке, и внимательно – как-то даже слишком внимательно – наблюдал за ним. Тот почувствовал себя неловко и замолчал.

– У вас, однако, странная реакция на, казалось бы, радостную новость.

– Ну да, в моем случае «ничего не изменилось» – тоже радостная новость. – Бо понурил голову.

– Я сказал, что ничего не нашел. Я имел это в виду! – с нажимом произнес Генрих. – Будь я проклят, если ваша «малышка» не попрощалась с вами навеки! Я не нашел «очага вины»! Ищите свою проводницу дальнего следования.

– Почему проводницу? – тупо спросил Борис.

– Потому что я никогда ничего не забываю.

Боря одеревенел. Теперь он знал, что чувствует человек, когда призрачная надежда сбывается. Он теряет способность двигаться, говорить и выражать мысли. Он знал, что это – правда. ЕЕ БОЛЬШЕ НЕ БЫЛО.

– Теперь, дорогой, пришло время говорить. Я хочу знать все – каждый час вашей жизни после того, как вы покинули в прошлый раз лабораторию.

Возрождение.

Я знаю почти конец этой истории. Маленький был красив и одарен, но ничего не должен жизни – так его воспитала мать с ее святой, всепоглощающей любовью. Жизнь, как он себе это представлял, ему была должна все. Плохо только, что жизнь-то об этом ничего не знала, а потому долгов своих отдавать никому не собиралась.

Н. П. Бехтерева.

Они провели в НИИ еще долгих пять часов. Генрих пристрастно и даже деспотично допрашивал Бориса о больнице, пожаре, донорской почке, Матвее... Бо, впрочем, не чувствовал усталости. Он находился в состоянии, не имеющем аналогов. Воскрешение – только с этим можно сравнить ощущения человека, который похоронил себя в кредит и внезапно понял, что жив – и еще как! Ученый, казалось, никогда не исчерпает запас вопросов. Однако мозг бизнесмена работал в должном режиме. – Профессор! Надеюсь, теперь вы не будете возражать, что я вас так называю. Я пока не совсем адекватен, чтобы правильно оценить ситуацию. Но я помню свое обещание. Я верю вам и вашему вердикту. Тем не менее сознательно хочу пройти обследование в клинике, чтобы исключить малейшую возможность ошибки. Я ничего не скажу врачам, только потребую дополнительного обследования перед операцией. Если все так, как вы сказали, считайте, что у вас в руках – ключи от новой клиники.

Генрих ответил:

– Честно говоря, я сам пока изрядно озадачен. Конечно, у меня было предположение о том, что моя гипотеза верна. Но и сомнений было достаточно. Вы ведь понимаете, речь идет об открытии, которое с ног на голову переворачивает природу познаний человеческих болезней и их лечения.

– Боюсь, дорогой ученый, что я понимаю это как никто другой. И в этом случае придется озаботиться не только помощью несчастным страдальцам, но и вашей персональной охраной. Согласитесь, подобное ноу-хау накладывает определенную ответственность на его обладателя. Так что открытие ваше не только полезно, но и... вредно! – завершил беседу Борис и встал, протянув руку Генриху.

– Постойте, уважаемый, я бы все-таки подтвердился в клинике... – ученый не закончил фразу.

– Это и дураку понятно! – отрезал Мусорщик и весело подмигнул Генриху. Тот почувствовал легкий укол ревности, но по большому счету решил, что и сам бы на месте лысого проверил диагноз в нескольких местах.

Еще не дойдя до машины, Борис позвонил хирургу и договорился о дополнительном обследовании.

– Через месяц, – отрезал тот. – Я не коновал. Вам нужно бы восстанавливаться не менее двух месяцев, больно вы шустрый...

Генрих.

В организме, который не истрачен полностью, в каждой клеточке есть резервы. И организм использует их, стремясь к выходу из разрушительного состояния дестабилизации.

Н. П. Бехтерева.

Гений вновь окунулся в работу. Теперь ему было необходимо систематизировать полученные результаты и понять, что делать с этим дальше. Он не мог перестать думать о подопечном по прозвищу Мусорщик и всякий раз испытывал легкое недовольство, вспоминая о том, что парень собрался подтверждать диагноз у своих обыкновенных врачей. Преданная домработница Арина поняла бесполезность попыток заманивать гения домой, когда тот находится в исследовательском ударе. Она соорудила в лаборатории маленькую кухню и притащила раскладушку, чтобы кумир не укладывался на сдвинутых стульях. Ученый работал днями и ночами. Арина только вздыхала, глядя на ввалившиеся глаза и щеки Генриха, и думала про себя: «Жениться бы тебе, детей хоть пару родить, а ты все пропадаешь в своих компьютерах и мозгах...» С момента последней встречи Борис ни разу не звонил Генриху, хотя прошло уже больше месяца. Генрих обиженно гнал мысли о нем прочь, надеясь, что коновалы-врачи не сделали бизнесмену плановую трепанацию. Когда цветущий и радостный Борис появился на пороге лаборатории с огромным букетом в руках, ученый с трудом подавил приступ ликования.

– Спасибо, – скептически складывая руки на груди, произнес Генрих сквозь зубы. – Я всю жизнь не мог понять, как можно дарить цветы мужчинам, и вообще – зачем их дарить?!

Борис заразительно засмеялся. Удивительно, но даже его лысина выглядела какой-то благополучной, уверенной и радостной.

– Нет уж, профессор, мы с вами не зря сошлись. Видимо, какое-то взаимопонимание между нами присутствует. Цветы – не вам. Где ваша помощница? Арина, кажется?

Ту не надо было приглашать дважды. Арина появилась с ведром воды, куда с трудом поместилась охапка белых роз. Судя по всему, праздничное чаепитие было уместно. Она отправилась хлопотать на кухню.

Борис продолжил:

– Для вас, дорогой профессор, у меня тоже есть подарок – очень символический. Пока просто для того, чтобы отметить ваше открытие и мое участие в нем. Держите! – Он протянул Генриху изящный мешочек из мягкой кожи цвета бордо.

Тот осторожно развязал его. В мешке лежали ключ и свидетельство от «Мерседеса». Нового, белого «мерина», который стоил, видимо, как вся лаборатория Генриха.

– Я не могу принять этого.

– Бросьте, все равно придется. Для меня такая игрушка – несущественный расход, зато – возможность хоть как-то отблагодарить человека, спасшего мою жизнь.

Сердце Генриха начало оттаивать. Мусорщик не умолкал:

– Тем более вашей машины все равно больше нет. Сходите, посмотрите. На ее месте стоит эта. А вашу найдете, делайте что хотите.

– Я вас понимаю, – задумчиво произнес Генрих. – Вы меня – вряд ли. Видите ли, мне и правда все равно, на чем ездить, где жить, что есть... Я не так сильно озабочен мирскими удобствами. Именно поэтому я не стану отказываться и ломаться. Просто спасибо. Комфортный автомобиль – одно из условий плодотворной работы.

Если бы эти слова сказал другой человек, Боря рассмеялся бы ему в лицо. Но в случае Генриха было ясно – тот сказал слова, которые имел в виду. Между тем было понятно, что никакие материальные блага не станут для Генриха реальной ценностью, если они не связаны с мозгом человека. Квартиры, машины, дачи, телки – все это для простых смертных, которым все еще хочется вкусно есть, мягко спать и нажимать на кнопки управления «умным домом».

Пока гений разъяснял позицию восприятия материальных ценностей в качестве благодарности за спасение жизни, Арина соорудила праздничный стол. Импровизированный банкет состоял из чайной церемонии в виде пакетиков «Липтона», конфет «Коровка» и «Рафаэлло» не первой свежести и пачки рафинада. Сахар был только что открыт – кристаллы сладкой смерти спокойно сияли в опрятных рядах заводской укладки. Два прозрачных тонких стакана в металлических подстаканниках и алюминиевые ложки, воинственно торчащие из них, напоминали путешествие поездом дальнего следования. «Символично... – подумал бизнесмен. – Похоже, я действительно отправляюсь в долгую дорогу...».

Вслух он произнес:

– Дай вам Бог! – и поднял стакан в металлическом чехле, предлагая чокнуться. Генрих улыбнулся и ответил взаимностью.

В этот момент оба почувствовали новорожденную близость, будто кровные братья. Слова были лишними.

Концепт.

У человека очень много защитных механизмов, и чаще всего они работают по принципу саморегуляции. Но, подсмотрев, как работают хотя бы некоторые законы организма и мозга, человек научился (немного) и может учиться дальше (дорога неблизкая!) разумно усиливать и использовать защитные силы.

Н. П. Бехтерева.

Борис позволил себе еще одно вмешательство в жизнь гения. Он буквально силой усадил его в самолет, конечной целью которого был Кейптаун. Две недели отдыха в Сан-Сити, полное отсутствие связи с внешним миром, океан, ветер, закаты... Тем временем в Москве происходили удивительные перемены. В лабораторию будто вдохнули новую жизнь. Целыми днями, а иногда и ночами там работали люди. Непривычного для научного мира вида чернявые шустрые молдаване под руководством интеллигентного прораба Славика с каштановыми усами подковой делали ремонт. Славик напрасно решил, что он главный. Зоркое око Арины и ее тяга к чистоте и покою хозяина повсеместно и жестко контролировали процесс реконструкции. Честно говоря, если бы не Арина, ремонт мог бы стать очередным мыльным сериалом. Не тут-то было. Ровно через две недели лаборатория сияла белизной, свежестью, новыми розетками, скоростным Интернетом, стерильными санузлами и дистанционно управляемыми кушетками. Новый кабинет руководителя был обставлен мебелью для кабинета президента, библиотекой для кабинета президента и даже приставной банкеткой того же уровня. Арина простодушно надеялась, что Генрих по возвращении хотя бы заметит изменения в рабочем пространстве.

Генрих между тем проводил время в забытьи. Он целыми днями сидел на берегу океана и думал. Казалось бы, самое время для мечтаний, отдыха, поиска любви или ее аналогов. Нет. Гении не подвержены слабостям. Даже в минуты отдыха, который они воспринимают как изоляцию и невозможность работать, гении думают о работе.

Отдых стал весьма результативным, потому что Генрих придумал и записал КОНЦЕПТ.

КОМПЛЕКС ВИНЫ ЗА ТО ИЛИ ИНОЕ ДЕЯНИЕ В ЖИЗНИ ЯВЛЯЕТСЯ ОСНОВНОЙ ПРИЧИНОЙ ДЛЯ ВОЗНИКНОВЕНИЯ ТЯЖКИХ, ПОРОЙ СМЕРТЕЛЬНЫХ ЗАБОЛЕВАНИЙ. ПУТЬ К ВЫЗДОРОВЛЕНИЮ ВЫВЕДЕН НАУЧНО И ДОКАЗАН НА ОПЫТЕ. ОН ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В ТОМ, ЧТО ЧЕЛОВЕК ДОЛЖЕН ПРОТИВОПОСТАВИТЬ НИЗМЕННОМУ ПОСТУПКУ НАМНОГО БОЛЕЕ СЕРЬЕЗНОЕ ДОБРОЕ ДЕЛО ИЛИ ДЕЛА, СОВОКУПНОСТЬ КОТОРЫХ ПЕРЕВЕСИТ ПРИЧИНЫ, ПОРОДИВШИЕ НАКАЗАНИЕ.

Только когда подсознание уравновесит негатив позитивом, последствия разрушительных действий будут уничтожены.

Пока доказательство было единичным, но ученый не сомневался, что в скором времени появятся и другие подтверждения.

«В моих силах на сегодняшний день провести диагностику и выявить наличие „очага вины“. Затем я могу разобраться в причине его возникновения. Это нужно, чтобы пациент понял, за что, собственно, страдает. В конечном итоге, вероятно, я найду и меру пресечения. То есть смогу определить, чем именно можно уравновесить злосчастный комплекс. Пока же моя функция – только сделать повторное тестирование и выдать ВЕРДИКТ. Именно вердикт, – мучительно раздумывал гений о своем открытии. – К сожалению, вердикт может быть неутешительным. Тогда больного ждет неминуемая смерть. Но здесь я уже бессилен. Зато в случае исчезновения очага ему гарантирована жизнь – более мудрая и, скорее всего, более полноценная».

Ренессанс.

Здоровый мозг – локальные изменения при эмоциях: любая другая деятельность или не нарушена, или улучшается. Эмоционально несбалансированный мозг – распространенные изменения: большинство видов деятельности нарушается. 

Н. П. Бехтерева.

Именно об этом Генрих рассказал Борису по пути из аэропорта, вернувшись домой. Бизнесмен, однако, был нетерпелив и невнимателен. – Мне все понятно. Вы, безусловно, гений и можете помочь тысячам людей остаться в живых. Честно говоря, профессор, меня не сильно волнуют просто люди. Близкие мои – вот кем я озабочен. Смерть от рака груди в двадцать пять лет – идеальная женщина, двое детей, даже матерного слова от нее никто не слышал. Разрыв аорты в двадцать девять – мой однокурсник, добрейший человек, просто Робин Гуд. Смертельная авария на снегоходе – не заметил дамбу на озере – мой товарищ по спорту. Мухи не обидел в жизни... Его любили все, абсолютно все, кого он знал... Развалившийся распредвал в новой машине, удар молнии на ровном месте, заражение крови при сдаче анализа... Я могу перечислять до бесконечности... Ведь все эти люди были мне близки, их любили, они любили, никогда не страдали от головных или сердечных болей, имели отличную наследственность... И вдруг...

Мусорщик понурил голову и замолчал в раздумье.

– Не вдруг, дорогой товарищ, как вы любите говорить, – откликнулся Генрих. – Вполне вероятно, что у каждого из перечисленных были свои причины для столь несправедливого конца.

– Да, я именно об этом, – оживился бизнесмен. – Зная истоки, мы можем найти противоядие? Ведь так? – Его вопрос был полон надежды.

– Не совсем, – отрезал ученый и повторил чуть мягче: – не совсем. Но попробуем. Ваш случай вселяет определенный оптимизм.

– Да, профессор! Вы не видели своего нового рабочего места! – спохватился бизнесмен.

На лице Генриха отразилось недоумение. Боря почти закричал:

– Так чего же мы рассуждаем?! Поехали в лабораторию!!! Только по пути мне нужно кое-кого прихватить. Интересный экземпляр!

По дороге Генрих еще раз удивленно констатировал, что Борис стал ему близким человеком. Может быть, действительно, мы в ответе за тех, кого приручили? Однако чрезмерная опека бизнесмена была бы в тягость ученому и, казалось, могла помешать исследованиям. Впрочем, сомнения присутствовали ровно до входа в бывший советский офис. Отныне он перестал быть таковым. «Клиника для первой десятки Форбса», – подумал Генрих, входя на территорию своей лаборатории.

Его радостно приветствовала Арина, у которой чуть не выступили слезы:

– Я знала, я всегда знала, что вас ждут великие дела!

Арина выглядела немного иначе, чем прежде: привычное черное трико, очевидно, было порвано на тряпки. На ней ладно сидел брючный костюм с вышитой эмблемой из двух букв: «ОВ». Волосы были уложены в нарядную прическу и аккуратно заколоты. Даже губы сияли прозрачным блеском розоватого оттенка.

Такие же буквы «ОВ» красовались на униформе двух молоденьких лаборанток и костюме научного сотрудника (мнс) Максима, который радостной улыбкой приветствовал шефа в новой жизни.

– Не ожидал, – сообщил Генрих. – Честно – не ожидал! Так что? За работу?

Ему, конечно, не терпелось осмотреть обновленный исследовательский центр.

– За работу, док! – вдруг раздался голос Бориса. – Вот вам еще один приговоренный!

На пороге лаборатории понуро стоял мужчина, на плече которого покровительственно лежала рука Мусорщика. Впрочем, мужчиной назвать его было трудно. И вы бы не смогли.

Радик.

Переживания ужаса от предыдущих поколений последующим не передаются. Об этом говорят физиологи. Но как только копнешь в глубину, ну, например, в биохимическую расшифровку физиологических явлений, так возникают сомнения. Может быть, все-таки чтото, физиологически неуловимое, проходит через барьер поколений? Конечно, лучше бы насилие, агрессию и прочие беды запрятать подальше. Так спокойнее, надежнее.

Н. П. Бехтерева.

Перед Генрихом предстало жалкое создание. Неимоверно худой, со впалыми щеками и глазами, потухшим взором, сутулый нерешительный человек в огромных очках, казалось, сомневался перед всяким действием. Его желтоватое лицо носило печать неиссякаемой скорби, темные глаза слезились, а руки просто не имели понятия, зачем их приделали к туловищу. Волосы, очевидно, не общались с расческой уже долгое время и представляли собой свалявшийся седой шар. В центре шара словно кто-то жадно выел кусок – на его месте красовалась небольшая и неровная плешь. – Парня зовут Радик, – отрекомендовал человека Борис. «До парня ему далеко... Странный гость», – подумал ученый. – Арина, распорядитесь насчет чая, пожалуйста, – Боря счел возможным немного покомандовать. – Я быстро проведу экскурсию для нашего уважаемого руководителя.

Бо взял Генриха под локоть и, слегка придерживая, проводил в сияющий новизной кабинет. Генрих пока не сопротивлялся. Однако великолепие обновленного кабинета не произвело ожидаемого впечатления:

– Прекрасно, спасибо, дорогой товарищ, но мне более интересно, что нового в лаборатории...

– Профессор, это от вас никуда не денется. Кстати, предлагаю перейти на «ты». Мы ведь больше не являемся парой врач – пациент?

– Согласен. Так могу я посмотреть лабораторию?

– Конечно, но сначала – пару слов о Радике. – Борис вытащил из кармана сложенную газету и протянул ее Генриху. – Смотри. Это, – он ткнул пальцем в фото приятного подтянутого человека лет сорока, который ослепительно улыбался темнокожему мужчине арабского вида, – это – Радик. Только два года назад. Того, что с ним произошло, не знает никто. Ну да, он, конечно, пережил трудные времена. Похоронил ребенка, но это было давно. С тех пор он родил еще двух – в новой семье – и был очень счастлив. Еще два года назад он был одним из самых востребованных программистов, которых я знаю. Кроме того, он писал картины. Не просто писал – ему заказывали огромные полотна, портреты, он выставлялся в галереях, его знали в довольно широких кругах как художника... То, что ты видишь сейчас, произошло вдруг: его организм начал портиться. Посещения врачей ничего не дали, анализы – в норме, никаких опухолей, правильный образ жизни, спорт и так далее... Словом, дорогой профессор, ситуация загадочная, и, похоже, ты – его единственный шанс. Правда, сам он уже ни во что не верит. Радик считает, что подхватил какое-то неизвестное заболевание в поездке по Африке. Помимо прочего, он активно занимался благотворительной деятельностью. Детям помогал, храмы восстанавливал... Даже если и совершил что-то паскудное, уже давно искупил добрыми делами.

– Не нам решать, Борис, не нам, – отрезал Генрих. – Впрочем, случай интересный, может быть, действительно что-то скрыто от ультразвуковых аппаратов и анализов крови. Мне самому нужно побеседовать с Равилем.

– Радиком.

– Пардон, Радиком. Так что, покажешь мне мою Мекку?

– С удовольствием, дружище, с огромным удовольствием. Только еще одно...

Генрих вопросительно посмотрел на Бориса.

– Я немного рассказывал о тебе, и Радик подошел к процессу очень буквально. Он хочет усыновить двух детишек из детского дома. Ну, что ли, добавить добрых дел в копилку...

– Не знаю, не знаю... Если кто-то и может подсчитать, что почем, то в этой ситуации – явно не мы... Я имею в виду – не люди. Тем более, когда делаем это сознательно. Пойдем смотреть.

Генрих остался доволен осмотром лаборатории и аппаратуры. То есть, вероятно, он ликовал в душе, но выразить это ликование ему удалось только коротким «спасибо».

– Не стоит. Это – вторая часть моей благодарности, – скромно прокомментировал бизнесмен. – Я оставляю вас. – Бо протянул руку. – Удачи! – Он потрепал Радика по плечу и вышел.

Чашка, полная остывшего чая, свидетельствовала о всяком отсутствии интереса к ней со стороны гостя.

– Пойдемте в кабинет, – пригласил Генрих. – Похоже, теперь он специально создан для кулуарных переговоров.

Радик покорно последовал за ученым, теребя в руках нарядную бумажную салфетку.

– Рассказывайте! – приказал Генрих, когда гость разместился в огромном уютном кресле. Генриху казалось, что его новый пациент хотел бы совсем утонуть в подушках, но ему не удалось погрузиться в них с головой.

– Я не знаю, что рассказывать, – жалобно произнес бедолага.

– Хотя бы расскажите, всегда ли у вас был такой несчастный вид, – предложил ученый.

– Нет, совсем не всегда. Я, кажется, выгляжу так, как себя чувствую. А чувствую я... Словом, я чувствую, что умираю. Понимаете, во мне жизнь закончилась. Формально я здоров, – он на секунду задумался, – ну, судя по анализам... У меня хорошая семья, материально обеспечен... Как говорится, нет повода для беспокойства. Но он все же есть. Я... Мне нельзя умирать... Я детей хочу воспитать, я документы на усыновление оформляю – скоро еще двоих заберу к себе. А так – все теряет смысл...

– Радик, мне ваши эмоции и выводы совершенно не нужны. Сухо и, желательно, сжато, расскажите о себе и о том, что с вами происходило в жизни. Конечно, меня интересуют важные, заметные события, включая плохие! Тогда я пойму, что нам делать и нужно ли...

– Хорошо, хорошо, – торопливо закивал Радик.

Жизнь.

Родители! Если уж вы, во имя мимолетной встречи или «эпохальной» любви, произвели на свет новое существо, помните, что ваши обязательства перед ним ничуть не меньше, чем перед обществом в целом. Ибо общество в целом всегда складывается из отдельных людей, из нас, тех, кто рядом с нами, и тех, которые придут им на смену. Через всю жизнь человек проносит свое детство, и хорошо, если оно дает ему силу. Детям очень нужны любовь и радость. Ведь радость противостоит страху и унынию. 

Н. П. Бехтерева.

Радик был послушным ребенком, в его семье все и всегда подчинялось правилам. Поэтому мальчика, который с детства хотел писать картины, отправили не в Суриковское или Строгановское – художником быть не престижно и малобюджетно, – а в Плехановский институт. Терпеливо и тщательно Радик постигал науку программирования, но по ночам ему снились краски и мольберты. Выставки, галереи, именитые люди, которые восторгались его полотнами. В 19 лет Радик тайком показал свою работу Мастеру. Тот удовлетворенно кивнул и сказал: «Из вас, молодой человек, может выйти толк. У вас талант. Вам нужно только определиться с легендой. Если у вас нет человека, который расскажет миру, как вы дорого стоите, вы сами должны научиться уверенно произносить всего два слова: Я ВЕЛИК!!! Кстати, продавать себя – это отдельная наука, которую в совершенстве постигли только дети еврейского народа. Вы никогда не задавались вопросом, почему еврейские дети всегда самые умные, самые красивые, самые талантливые? – Мастер хихикнул в кулак. – Да потому что, если это не так – сразу возникает вопрос о притеснениях и гонениях именно этого народа. Учитесь, дорогой мой, у лучших представителей человеческого рода. Только не надо меня обманывать. Я не верю, что вы нигде не учились. Я имею в виду живопись».

Нет, он не учился. В общепринятом смысле – никогда и нигде. Он просто читал, смотрел, думал и видел все по-другому. Он знал наверняка – у него есть талант настоящего художника. Тем не менее подвести родителей благовоспитанный кучерявый парень не мог. Поэтому закончил Плешку с красным дипломом и защитил диссертацию. Талантливый программист и талантливый художник – ничего более противоречивого на свете не существовало, но Радик был именно таким. Для того чтобы реализоваться в любимом деле, ему было необходимо только одно условие. Примерному сыну требовалось лишиться родительского контроля, а точнее – тягостной опеки. Это условие могло быть соблюдено только в одном случае – их влияние нужно было ликвидировать. Для решения этой проблемы существовало немного способов: ждать, пока они состарятся и потеряют силы; найти деспотичную жену – тогда та будет помыкать родителями или... Впрочем, о третьем способе Радик предпочитал не думать. Он просто терпеливо ждал и яростно работал, достигая все новых и новых вершин в своем деле. Правда, основным его делом стал, скорее, не созидательный, а разрушительный труд. Радик стал одним из самых крутых хакеров в стране. Взламывая компьютерные программы по заказу конкурентов и засекреченных дяденек, он мечтал, что рано или поздно достигнет такого же мастерства в живописи. Радик был уверен, что залог его гениальности – в познании алгоритмов.

Как-то раз ему позвонила девушка:

– Мне необходимо переговорить с вами с глазу на глаз, – сообщила она.

Радик привык к таким заявлениям, обычно за ними стояли дорогостоящие заказы.

– Приходите, – ответил он и тут же забыл о звонке.

Оля.

Оказалось, что употребление наркотиков и алкоголя приводит к разрушению нервных клеток. Их фрагменты, попадая в кровь, побуждают иммунную систему вырабатывать так называемые аутоантитела. Аутоантитела остаются в крови еще долгое время, даже у людей, переставших употреблять наркотики.

Н. П. Бехтерева.

Когда на пороге появилась Оля, Радик понял, что ждал ее всю жизнь. В коричневый проем дерматиновой двери протиснулась девушка. Ее внешние данные были далеки от идеала даже с учетом последних модных тенденций на обросших жирком моделей. Сравнивать с модельной красоткой не имело смысла – образ колхозницы из небезызвестной скульптуры был гораздо ближе. Крепкая, невысокого роста с короткой стрижкой ежиком, маленькой грудью, широкими бедрами – ничего особенного. Но из ее фиолетовых глаз исходила такая мощная энергия, что пухлые детские губы, приземистая фигура и мальчишеские манеры казались воплощением идеала женственности и красоты. Голос – очень низкий, привычка чуть растягивать слова, порывистые жесты и удивительное умение внимательно слушать – все это сочеталось в Оле настолько органично, что ее несовершенные внешние данные отступали на задний план. Во всяком случае, для Радика Оля с первой встречи стала воплощением идеала.

Радик влюбился. С первого взгляда. Более того, он вдруг понял, что эта девушка – его путь к свободе, в том числе – внутренней. Она – залог его независимости и душевного комфорта!

К сожалению, девушка была другого мнения. Точнее, она была не свободна. Более того, она была немножко беременна от своего супруга, с которым жила уже почти два года и, судя по всему, ее это вполне устраивало. Вот и к Радику она явилась, чтобы передать поручение от мужа – так, обычная чистка информации в поисковых системах.

Радик приложил титанические усилия с целью привлечь внимание новой знакомой. Точнее, его усилия заключались в том, чтобы наряду с выполнением Олиного заказа проследить за перепиской ее мужа в онлайне. А там... чего только там не было. Супруг весьма органично чувствовал себя в сетевом пространстве. Судя по всему, его встречи с девушками из виртуального мира зачастую носили вполне реальный характер, о чем и узнала беременная Оля благодаря бдительности Радика.

– Я не уверен, что должен говорить тебе об этом, но дело касается чистоты ваших отношений с мужем. Скажи сразу, если не хочешь знать ничего плохого. – Так Радик начал тщательно спланированную психическую атаку на Олин брак.

– Да чего уж там, говори. Вряд ли есть что-то, способное изменить наши отношения, тем более – чувства. Но вообще-то, я за правду. Если, конечно, это – правда? – Она вопросительно подняла брови.

– У меня есть доказательства.

Рассказ с демонстрацией компромата занял несколько минут. «Как мало времени нужно, чтобы разрушить чью-то жизнь!» – подумала Оля после короткого, но емкого доклада компьютерщика.

Решение было принято мгновенно, потому что времени на раздумья Радик не дал.

Делать аборт было слишком поздно. Помолчав со скорбным выражением лица для приличия минут десять, Радик предложил Оле выйти за него и уверенно сообщил, что ребенка усыновит и будет ему хорошим отцом. Оля согласилась не глядя. Слишком сильной оказалась обида на любимого человека.

Так Радик стал законным мужем и вскоре законным отцом мальчика, которого назвали Ильей.

Началось незабываемое счастливое время. Любимая женщина, малыш, которого Радик принял всей душой, переезд в просторную квартиру, занятия живописью и прибыльная работа. К тому времени была открыта «контора», как называл Радик свой новый офис, в которой над компьютерными заданиями трудились несколько талантливых молодых ребят, а сам основатель бизнеса наконец-то смог отдаться творчеству...

Радик никогда не думал, что его непрошеное вторжение в Олину жизнь закончится трагически. Поначалу он был уверен: у них одна жизнь, одна на двоих. Однако вдруг все пошло не так, как представлял себе Радик.

Оля была верной и преданной женой, во всяком случае, со стороны казалось именно так. Никто не знал, что в душе Ольга продолжала любить отца Ильи. Радик не мог предъявить своей избраннице каких бы то ни было претензий, даже супружеские обязанности она выполняла покорно, пожалуй, чересчур покорно и... бесстрастно. Зато сына любила неистовой любовью, казалось, вся теплота, отпущенная ей Господом Богом, была направлена на ребенка. Радику доставалось только уважение и почтение. Поначалу он пытался успокаивать себя тривиальным «стерпится – слюбится», но со временем терпение сменилось раздражением. С каждым годом раздражение теснило надежду и в какой-то момент полностью заменило ее. Не имея способов воздействия на чувственную природу законной жены, Радик нашел способ уходить от действительности.

Поначалу было достаточно восторгов публики и собратьев-художников. Как-то раз после персональной выставки в галерее «ХХХ» Радик сильно напился. Проснувшись утром, он обнаружил себя в гостиничном номере. В его постели, свернувшись клубком, спала женщина. Это была вовсе не Оля. Радик осторожно дотронулся до желтоватой пакли, которую хозяйка ошибочно считала волосами. Девушка не шелохнулась. Радик с трудом вспомнил вчерашний вечер. Какая-то начинающая художница попыталась выразить преклонение перед кумиром доступным ей способом. Кумир был пьян, поэтому принял знак внимания без раздумий. Как ни странно, Радик не чувствовал угрызений совести. Наконец кто-то преклонялся перед ним, и, честно говоря, это было приятно.

После первой было, наверное, еще сто или двести таких вот поклонниц и просто девушек, тысячи поднятых в его честь рюмок и бокалов... Были травка, кокос, групповухи, ванны шампанского... И лишь изредка подкрадывалась предательская мысль о том, что есть в этой новой беспредельной жизни какой-то обман. Оправдание находилось тут же – он слишком устал бороться за любовь, которой попросту нет.

Оля не задавала вопросов. Сначала Радику это не нравилось, потом грустные глаза жены и молчание стали его раздражать. Она все еще интересовала его как женщина, но он хотел, чтобы Оля сама – сама! – захотела с ним секса, чтобы она, а не красивая телка под кайфом затащила его в постель, раздела, целовала до умопомрачения, признавалась в любви и нежно стонала от восторга.

Илья внимательно наблюдал, как менялись отношения между родителями, но был не в силах что-то изменить. В свои четырнадцать лет Илюха был умен не по годам, да и наружностью не обижен. «Гены биологического папаши сделали свое дело», – думал Радик, хотя себя уродом вовсе не считал. Впрочем, он по-прежнему любил мальчика.

Перелом в отношениях произошел после очередного загульного вернисажа. Илья всегда выходил встречать отца в прихожую. Он научился определять с первого взгляда, как прошел вчерашний вечер у папы. Впрочем, иногда это был и позавчерашний, и даже позапозавчерашний. На этот раз отец явился чернее тучи.

– Ну что ты уставилась на меня своими вечно недовольными глазами? Да, нажрался, и что? – Он схватил Ольгу за подбородок и сильно сжал пальцы. Оля не проронила ни звука, лишь попыталась освободиться неуверенным движением.

– Убери руку, иначе я не отвечаю за последствия, – прошептал Радик, вплотную приближая разъяренное лицо к Олиному. Она расслабила кисть, но не отпустила запястье мужа.

– Последний раз говорю: убери свою несчастную ручонку! Я не шучу!

Оля вновь сжала пальцы, пытаясь оторвать руку Радика от своего лица. Вдруг он рванул кисть, одновременно сбросив Олину, и, замахнувшись, наотмашь ударил ее по лицу.

– Папа, прекрати, что ты делаешь? – закричал изумленный и испуганный Илья. В то же мгновение он повис на предплечье Радика, пытаясь остановить экзекуцию. Оля стояла как вкопанная, немного согнувшись и приложив ладонь к месту удара. У нее был какой-то отстраненный вид – задумчивый взгляд вперился в одну точку, глубокая складка залегла между бровями. Илья почти без труда справился с подвыпившим отцом. Радик, оказавшись на диване с заломленной за спину рукой, както резко пришел в себя и протрезвел.

– Все, Илюх, я в порядке. Отпусти. – Его голос звучал неуверенно. Похоже, отец семейства сам удивился своей выходке. Илья ослабил хватку и освободил дебошира. Радик вдруг бросился к Оле, упал перед ней на колени и, прижимаясь головой к ее ногам, стал истерично шептать, будто читая молитвы:

– Прости меня, прости, родная! Я не знаю, что на меня нашло. Будь я проклят! – он принялся лихорадочно целовать ее колени. Оля легонько оттолкнула его:

– Все нормально, я в порядке. Не переживай, Рад. – Она всегда называла его этим именем, когда ставила точку в разговоре. Для Радика это означало, что Оля вернулась в привычное состояние жертвы, вынужденной терпеть и покорно выполнять желания господина. Зыбкий мир восстановился.

Перемирие длилось ровно неделю – до следующего мальчишника по поводу удачно проданной картины. На сей раз рукоприкладства не последовало. Но Оля предпочла бы жестокое избиение.

– Чего смотришь? Недовольна, как обычно?

Оля молчала. Радик не унимался:

– Что, по-прежнему строишь из себя жертву? Я так старался, чтобы ты поняла, как я тебя любил! Каждый день, каждую секунду своей жизни я посвятил мгновению, когда я услышу от тебя хоть одно ласковое слово, увижу хотя бы каплю теплоты в глазах, почувствую радость от того, что пришел домой – к себе домой! Я полюбил твоего ребенка как своего, я все – абсолютно все – старался сделать для того, чтобы ты хоть раз улыбнулась... Глупая гусыня! А ты, зачем тебе это нужно? Всю жизнь потеряла без всякой надежды на результат! Хорошо, Илюху вырастили. Что дальше? У нас нет общих детей, мы не испытываем нужды друг в друге... Нам незачем больше жить вместе! Ты не понимаешь, что, выходя за порог дома, я моментально становлюсь известным, любимым, великим, в конце концов! Передо мною преклоняются тысячи людей! Ты рядом не стояла с девками, которые залезают ко мне в штаны и считают за честь, если я или мой член ответят взаимностью! Да что ты знаешь обо мне? Я жизнь свою просрал из-за тебя!

Радик вдруг обхватил голову руками, как-то картинно медленно сел в кресло и по-бабьи завыл. Илья стоял в прихожей. Он не собирался подслушивать – он просто хотел предупредить возможное нападение на мать. Его благородный порыв увенчался обретением знания. Теперь Илюха знал, что Радик ему вовсе не отец, а отчим. Мир рухнул в глазах мальчишки. Все – обман. Мать врала всю жизнь. Радик, который, казалось, любил его как сына, тоже врал. У парня потемнело в глазах. Тысяча вопросов пронеслась в голове, как один. Илья перестал наблюдать за событиями. Он тупо снял с вешалки первое попавшееся пальто, открыл дверь и сбежал вниз по ступеням. Он не знал, куда пойдет, но точно знал, что не может больше находиться в очаге вранья и взаимной ненависти. Илюха угрюмо брел по темным улицам города под монотонным моросящим дождем. Он хотел идти бесконечно, пока не встретит сказочный путеводный камень, на котором написано: налево пойдешь... направо пойдешь... а впереди ждет тебя счастье...

Прошло, наверное, полчаса или час, когда на его плечо легла тяжелая рука.

– Сынок! Прости!

Насквозь промокший и измученный Радик догнал Илью на подходе к Парадайз-кафе.

– Я не сынок тебе. Спасибо, что сообщил о моем статусе.

– Ты не понимаешь и, боюсь, никогда не поймешь! – в голосе Радика звучала такая горечь, что Илья почти забыл про свои обиды.

– Ладно, пап, забудем об этом. Пойдем домой!

Они дошли до дома, крепко обнявшись. А там Радик налил Илье первую в жизни рюмку коньяка, чтобы расслабиться. Илюха безропотно выпил, и ему полегчало. Он заснул мертвецким сном, не думая о прошлом и не предполагая будущего.

Перемирие продолжалось пару месяцев. Все очень старались не нарушить тончайшую грань между вежливой беспристрастностью и взрывным скандалом. Но это не могло длиться вечно. Притворный мир закончился взрывом после того, как пьяный Радик забрал Илюху с собой в ресторан на аftеrраrtу. Оля не могла повлиять на ситуацию, потому что удар супруга на сей раз был нанесен с нечаянной точностью – прямо в висок. Она лежала без сознания, когда старший мужчина приказал младшему составить ему компанию. Впрочем, младший и не подозревал, почему мама не вышла проводить их в ночное. Зато теперь Илья знал, что у папы есть отличный способ справляться с проблемами. Парень очень надеялся, что ему нальют порцию лекарства и на сей раз. Надежды оправдались. На сей раз домой вернулись два пьяных мужика.

И снова – мольбы о прощении, унизительный секс с женщиной, которая безропотно отрабатывала свое семейное положение. Всякий раз, испытывая отвращение и не сопротивляясь, Ольга ложилась в постель с супругом и надеялась в душе, что это – последний, самый последний раз. Она от всего сердца мечтала, чтобы среди обожательниц Радика нашлась такая, которая сможет подарить ее мужу настоящую искреннюю любовь, чтобы тот навсегда забыл дорогу в семью. Но чем сильнее становилось это желание, тем более остервенело Радик пытался «наладить» отношения. Оля считала себя не вправе противостоять воле Радика. В конце концов, она сама решила устроить жизнь именно так.

Попытки вернуть сына на землю чаще заканчивались неудачей, а иной раз встречали стену непробиваемого молчания. В то же время возрастала и сила сопротивления. Радик тянул Илью к себе, а Оля слабо противостояла. Побои становились все более тяжкими, силы и воля ослабевали с каждым днем.

Окончательный удар она получила, когда попыталась в очередной раз вправить мозги сыну. Илье к тому времени исполнилось семнадцать лет.

– Мам, – холодно ответил Илья. – Ты, по-моему, пропустила время, когда нужно воспитывать ребенка. Я уже взрослый и сам решу, как мне лучше жить.

Это была жирная точка, вернее, клякса, которая подвела черту под семейными отношениями. Отчим и пасынок почти не расставались. Самой крепкой связью у них стала дорогая белая полоска из волшебного порошка, который превращал неприятности в приятности, усталость – в энергию, а беды окружающих делал мелкими и незначительными. Радик даже не заметил, когда Илья впервые попробовал уколоться. И не заметил, когда тот, уколовшись однажды, не вернулся из ванной комнаты. Только потом, на кладбище, Радик тяжко раздумывал, куда делся симпатичный крепкий пацан с радостными искорками в глазах, и кто этот немощный желтый старикашка, который сложил свои худые ручки с длинными пальцами в дорогом гробу из красного дерева.

Оля за всю траурную церемонию не проронила ни слова. Только когда они остались вдвоем с Радиком возле свежего холмика земли, она подняла лицо, обрамленное черной вуалью, и произнесла три слова – отчетливо, внятно и очень спокойно:

– Будь ты проклят! – Она вновь опустила глаза, и Радик подумал, что ему привиделось.

– Пойдем, Оль, – пригласил он.

– Иди, я хочу побыть с ним.

Совместная жизнь потеряла смысл. Радику стало лень доказывать кулаками любовь. Тем более, что и любить было некого: за последние несколько лет Оля превратилась в запуганную молчаливую пожилую женщину. Вероломный Радик за глаза называл ее бабкой. Он так и не понял, что горе было вылеплено его руками.

После похорон Ильи Оля просто исчезла. Тихо и незаметно она ушла из жизни художника, как будто не присутствовала в ней никогда. В квартире остались только ее украшения, подаренные Радиком за все годы супружества. Драгоценности были сложены в фамильную шкатулку и оставлены на видном месте. Это лишний раз раздражало, потому что подтверждало чистоту Олиной души и полное отсутствие меркантильности.

Человек привыкает ко всему, особенно быстро – к хорошему. Видимо, именно эти качества набили оскомину Радику за долгие годы совместной жизни.

Горевал он недолго. Через пару месяцев в огромную квартиру на Остоженке въехала миловидная, заметно беременная женщина лет двадцати. Сразу после Нового года родился сын – его назвали Ильей. Новая жена так и не поняла, почему ее кумир настаивал именно на этом наречении.

Другая жизнь радика.

Это своеобразная память организма, хранящая информацию об употреблении наркотиков. Если измерить в крови человека количество аутоантител к специфическим фрагментам нервных клеток, можно поставить диагноз «наркомания» даже через несколько лет после того, как человек перестал употреблять наркотики.

Н. П. Бехтерева.

Оказалось, жить с молодой глупой гусыней, которая на каждом шагу сообщала первому встречному, что является женой известного художника, удобно и комфортно. Гусыня раздувала и без того пухлые щеки при каждой возможности. Она считала должным сообщить всякому свободному слушателю, как непроста жизнь супруги известного человека. Собственно, Кристину достаточно было послушать один раз – все остальные монологи отличались лишь длиной пауз между предложениями. Паузами руководил мозг, который иной раз находился в активном состоянии – тогда речь Кристины была связной и плотной. Если же мозг отдыхал – а это в принципе было его нормальное состояние, – слова плохо соединялись в плавный поток, прерывались глубокими вздохами, протяжными эканьями и долговременными паузами. Впрочем, смысл не терялся – особенно для тех, кому удалось прослушать более мобильную версию Кристининых заготовок. Для разнообразия с Кристиной можно было поговорить о детях. Правда, в этом случае она была еще менее изобретательна: рассказ о том, как на шестом месяце отсутствия женских проблем – «Вы понимаете, да?» – симпатичная ростовчанка с двумя неповоротливыми извилинами в голове вдруг сообразила, что беременна, – вызывал сочувственные кивки и неоднозначные ухмылки. «Понимаете, я думала, что просто толстею и у меня в кишечнике ужасный метеоризм...» – комментировала Кристина. Ухмылки и смешки воспринимались как дружеская поддержка. Спутница великого художника не может думать иначе.

Еще одним коньком молодой жены были разговоры о пластической хирургии и психологах. О пластике девушка знала почти все. У нее были серьезные планы на будущее. Почти все свободное время девушка проводила у зеркала, моделируя свой и без того хорошенький носик. Она мяла и жала его со всех сторон, становясь похожей то на хрюшку, то на Майкла Джексона, но так и не могла понять, какой вид предпочтительней. Тогда она принималась за увеличение размеров губ, выворачивая их во все стороны и надувая щеки. Дальше продолжалась напряженная работа над формой и размером бюста, бедер и талии. Комната Кристины была завалена журналами о тренингах, диетах и пластической хирургии. Радик снисходительно наблюдал за своей пассией. Это была его игрушка – тупая, красивая девка, способная к деторождению и обремененная только материальными интересами. Зато Кристина была смешлива и беззаботна, к тому же снова беременна. Ее чванливое хвастовство не вызывало раздражения, напротив, Радику было приятно, что жена воспевает его на каждом шагу.

– Вы себе не представляете, как много работает мой Радик. Он буквально с ног валится от усталости! Посмотрите, он станет известным на весь мир!

Радик действительно валился с ног, правда, не всегда от усталости. Его образ жизни не сильно изменился. Изменился только повод для загулов: раньше он спасался от неразделенной любви, а сейчас отдыхал от непроходимой тупости и иногда, вспоминая старшего Илью и его мать, занюхивал горе белым порошком.

Радику хотелось жить, кайфовать, веселиться. Благо, нужды в деньгах не было. Противное тягучее чувство вины мешало жить на полную катушку. Именно из-за него Радику пришлось заняться благотворительностью. Он малодушно решил, что Бог сидит наверху со счетами и занимается сложением и вычитанием. Рад подумывал о том, чтобы усыновить пару ребятишек из детского дома, когда малышка Ася подрастет.

Как-то раз Радик, с трудом очнувшись после очередной попойки, добрался до ванной и, блуждая взглядом в поисках зубной щетки, сфокусировался на своем отражении в зеркале.

– Не может быть! – шепотом произнес он, когда осознал, что покрытое тонкой сеткой морщин желтое осунувшееся лицо принадлежит ему. Он почему-то вспомнил старшего или бывшего Илью в гробу. Рад принялся осторожно ощупывать кожу, будто проверяя, можно ли снять маску. Маска не снималась. Теперь это было его, Радика, лицо. А может быть, наоборот, – раньше на его лице была маска, а теперь она сошла и обнажилась истинная суть?

Правда, Кристина не заметила перемены – она все тем же протяжным голосом три раза в неделю просила денег на шопинг, отчитывала домработницу и часами разговаривала с мамой по телефону. Только маленький Илюха констатировал удивительное превращение, посмотрев на папу:

– Папа – жёвтый! – уверенно сказал он, показывая пальцем на Радика, и вернулся к своим машинкам.

С того дня началась другая жизнь Радика, заполненная пребыванием в дорогостоящих клиниках, сдачей анализов, капельницами, таблетками, уколами и правильным питанием. Посещение каждого нового доктора изменяло диагноз, но не влияло на картину в целом: Радик чувствовал, что умирает. Без боли, без физических страданий – просто из него уходила жизнь.

– Я уже почти мертв, – сказал художник и понуро уткнул голову в кулаки.

Диагноз.

Детектор ошибок разрушается под влиянием самых разных причин, или его активность может становиться чрезмерной... Детектор ошибок в этом случае из полезного слуги превращается в злого хозяина.

Н. П. Бехтерева.

Генрих понял, что рассказ пациента закончен.

– То есть, – подытожил ученый, – я – ваша последняя надежда?

– Честно говоря, я уже ни на что не надеюсь. На Бога надеялся – ездил в монастырь, и то вот – к вам отправили.

Генрих вопросительно посмотрел на Рада.

– Да, отец Сергей...

– Он вам посоветовал обратиться ко мне? – удивленно спросил Генрих.

– Нет, я встретил у него Бориса. А тот меня и привел к вам.

– Понятно, понятно. Ну что же, пойдемте со мной. Прошу вас строго следовать указаниям и не задавать лишних вопросов. Сразу хочу дать совет – чуда не произойдет. Я только установлю, есть ли у вас «очаг вины». Если он есть – вам повезло. В этом случае у вас появится шанс его ликвидировать. Как и когда – я вам не скажу. Впрочем, судя по всему, у вас не так много времени. – Генрих остановился и скептически оглядел пациента. Цинизм ученого вовсе не удивил несчастного Радика.

– Я знаю, – понуро откликнулся тот.

– Не расстраивайтесь, смерть – это тоже часть жизни.

– Слабое утешение, – Радик выдавил кривую улыбку и подумал, что иногда действительно лучше молчать, чем говорить. Особенно о смерти и особенно человеку с таким лицом, как у Генриха. Уж больно тот походил на изображения Мефистофеля.

Генрих указал на кушетку:

– Ложитесь, можете закрыть глаза и расслабиться. Думайте о хорошем.

Радик не понял, сколько времени провел в состоянии полудремы. За окном было темно. В лаборатории стоял мерный электрический гул.

Мефистофель что-то вычислял на компьютере.

– Очнулись? – отвлекся он от работы. – Я нашел! Вы понимаете? У вас есть шанс... Только..

– Что только? – Радик сел.

– Только поторопитесь. Я, кстати, тоже тороплюсь.

– Мне что, уходить? Вы не скажете, что мне делать?

– Я вам сказал, что я – не волшебник. Хотя могу сообщить, что с вашей помощью практически совершил еще одно открытие. В отличие от того, что я видел до сих пор, ваш очаг легко контурируется и имеет довольно правильную форму. Выражаясь простым языком, он более зрелый.

– Что это значит?

– Пока не уверен, но, думаю, для вас – ничего хорошего. Очевидно, наступает определенная стадия, на которой уже не так много шансов от него избавиться. Другими словами – вы скоро можете умереть. Но все же, раз есть причина, существуют и способы борьбы. Может быть, вам нужно просто посадить дерево, а может, спасти самолет от крушения или перевести бабушку через дорогу. Я не знаю. И никто не знает. Молитесь! – Генрих вдруг запнулся. – Или мужайтесь! Это все, что я могу вам сказать.

Радик встал.

– И на этом спасибо.

Он медленно направился к выходу.

– Постойте! – Генрих был невероятно возбужден. – У меня к вам огромная просьба. Если... Словом, если ничего плохого не случится, приходите ко мне месяца через три.

– До свидания. Точнее – прощайте. – Радик вышел вон.

Ученый поправил очки и вернулся к изучению результатов.

Так и есть. У парня практически не было шансов. «Очаг вины» был плотным, с четким, почти круглым контуром. Лишь в одном месте имелся малюсенький разрыв окружности. Скорее всего, точка невозврата наступит, когда этот разрыв превратится в сплошную линию. Ждать недолго.

Генрих почувствовал усталость. У него был очень длинный день. Он лег на кушетку и прикрыл глаза. Унылый облик Радика – последнее, что запомнил ученый перед тем, как погрузиться в сон.

Утром разбудила Арина. Она легонько дотронулась до его плеча, и Генрих, не открывая глаз, уловил аромат свежего кофе.

– Отлично, спасибо, я встаю.

Арина, услышав голос хозяина, заворчала:

– Ну как так можно? В одежде, на кушетке, не умывшись... Ведь теперь есть все условия, чтобы отдохнуть по-человечески и здесь. Душ специально для вас сделали, диван удобный в кабинете стоит. Девочек взяли мне в помощь. Работай – не хочу! А вы все туда же! Ночевать, дорогой мой, все равно нужно дома!

– Ну слава Богу, – Генрих сладко потянулся, – я уж думал, что девочек взяли для меня!

– Не больно-то они вам нужны, судя по-вчерашнему, – вздохнула Арина, – ну да ладно. Со временем я их научу, как с вами работать. На мне все-таки квартира, цветы и все такое.

Арина была прирожденной командиршей. Вся ее нерастраченная любовь была направлена на Генриха. С одной стороны, она мечтала, чтобы Генрих остепенился, завел семью и детей – тогда у Арины появилось бы обширное поле деятельности. С другой стороны, она слишком ревностно относилась к мысли о появлении в жизни Генриха любой значимой персоны женского пола. Не говоря уже о такой, как проститутка Эльфира. Слава Богу, трагическая любовь канула в лету. Генрих больше не вспоминал о девушке со странным именем.

Обе лаборантки были строго предупреждены о правилах поведения в рабочее и нерабочее время. Пока в их обязанности входила тщательная уборка помещения, смена белья на кушетке, приготовление и подача еды и скрупулезный контроль собственного внешнего вида. Пуговицы на халатиках должны быть застегнуты полностью, ногти коротко подстрижены, обувь – закрытая без каблука, на лице никакой косметики. Самодеятельность отставить! Все вопросы – только к Арине.

МНС Максим тоже был проинструктирован насчет должностных обязанностей. Самым главным заветом для всех было: НЕ МЕШАТЬ ГЕНИЮ РАБОТАТЬ!!! Это значило: тихонько и незаметно проверять ровность звука всех гудящих аппаратов, соединения проводов, наличие на местах канцелярских принадлежностей вплоть до ножниц. Само собой, обновление антивирусных программ и дублирование результатов исследований на запасной блок.

Прощение.

Умозаключение – относительно простое мозговое действие, прочно базирующееся на имеющихся сведениях. Наверное, оно под силу практически каждому в своей области – в простейшей форме даже животным, – если мозг не отягощен болезнью, делающей всю веселую мозговую человеческую работу безрадостным трудом.

Н. П. Бехтерева.

Генрих по инерции не замечал никого вокруг. Исследования «очага вины» занимали все его время и всю жизнь. Если бы кто-то спросил гения, как зовут лаборанток, он искренне удивился бы их наличию в принципе. Периодически звонил и заезжал с дружеским визитом Борис – это, пожалуй, был единственный человек, для которого делалось исключение в виде получасового перерыва. Обыкновенно Борис Мусорщик не приезжал просто так. Он или приводил очередного клиента, или заводил разговор о следующем. В такие дни лаборатория словно оживала: девушки обретали родные имена – Аня и Настя. Они как будто чувствовали, что именно сегодня и именно в это время приедет очаровательный лысый холостой мужчина, и начинали жужжать. Никакие злобные окрики Арины не влияли на ситуацию. В мгновение ока накрывалась поляна – роскошный чайный стол с серебряными десертными приборами, маленькими шоколадными эклерчиками, домашним вареньем, душистым медом и кедровыми орешками. За столом разрешалось присутствовать только Максиму – и то минут пять. На шестой сверкающие очи и злобные гримасы Арины убедительно давали понять, что время вышло, и пора дать Генриху возможность пообщаться с другом.

Одно из таких посещений получилось затяжным – Мусорщик не вышел из кабинета Генриха ни через полчаса, ни через час. Аня и Настя попрощались с надеждой получить дежурные сувенирчики от спонсора и разъехались по домам.

Причиной затяжной беседы был Радик.

Оказывается, он попал в больницу с сильнейшим отравлением лекарственными препаратами.

– Он решил уйти, ты понимаешь, профессор, он больше не хочет бороться – устал. Но даже для меня это неожиданно, потому что я думал – все, что угодно: авария какая-нибудь, кирпич на голову, споткнулся – не встал, – всякое бывает. Но чтобы сам?!

– Да, вероятно, не смог больше терпеть, – констатировал Генрих.

– Не знаю, не знаю. На мой взгляд, он, наоборот, стал лучше выглядеть в последнее время, как-то подтянулся, плечи расправил. Песенки даже иногда напевал. Он ведь помирился с Ольгой!

– Как это помирился?

Оказывается, сразу после посещения лаборатории Радик отправился к отцу Сергею.

Тот тепло приветствовал его и, как водится, предложил провести некоторое время в монастыре. Вид у Радика был удручающий – казалось, он выживает из последних сил. Кроме всего прочего, он был откровенно почти убит вердиктом ученого и уверен, что неизбежно умрет в скором времени. В обители он провел около недели, причем почти все время спал. Лишь один раз Сергей услышал «Войдите!», когда тихонько постучался в комнату гостя. Радик не стал скрывать ничего:

– Я никому не нужен, более того, мне кажется, что я со своими проблемами только мешаю своим близким. Для жены важно, чтобы не кончались деньги, дети боятся моего замученного вида, и их прячут от меня под благовидным предлогом. Но ято все вижу! Эта глупая гусыня совершенно не нуждается в моем внимании, вернее, как раз теперь мне бы не помешало ее внимание. Но я – такой, без толпы поклонников и дифирамбов – ей совершенно не интересен. Да, по-моему, она уже давно лишь делает вид, что у нас семья и, похоже, после моей смерти собирается замуж за молодого здорового тренера по фитнесу. Дотренировалась, сука, – как-то чересчур безразлично сообщил Радик.

Отец Сергей внимательно слушал исповедь художника, понимая, что тому необходимо выговориться.

– Верите, отец, у меня нет злости на нее. Когдато я сам так поступил с человеком, которого, пожалуй, мне послала судьба. Унижал, избивал, сына свел в могилу... Неужели это конец? – Радик с мольбой поднял глаза на священника.

– Не отчаивайся, сам себя отпусти. Прости всех и себя прости, думай о душе. Она ведь не умеет злиться, только мозг дает команду на гнев, страх, боль, зависимость... Мир создан нейтральным, и мы сами раскрашиваем его в разные цвета.

– Так что мне делать, отец, что делать?

– Молись, спасение придет само. Так или иначе.

Сергей перекрестил Радика.

Вернувшись в город, Рад, не заезжая домой, отправился на кладбище к Илье. Радик любил приходить к нему. Сама кладбищенская атмосфера навевала на Радика не ужас, а спокойствие и философское настроение. Обыкновенно Рад садился на деревянную скамеечку и разговаривал с Илюхой так, как будто тот жив. Будто не было этих проклятых наркотических лет, никаких драм, побоев и даже смерти.

В этот раз его страшно тянуло побеседовать с сыном. Радик не просто считал, он чувствовал себя отцом ребенка, который стал ему родным вопреки генетике. Ноги сами привели к аккуратной ухоженной могиле. Еще издали Рад заметил темный силуэт фигуры, согнувшейся над цветочной клумбой. Сердце пронзила радостная боль. Он на сто процентов был уверен – это Оля – и даже не удивился своим эмоциям. Подойдя ближе, Радик понял, что мог ошибиться: немолодая, очень худая женщина, одетая во все черное, в платке, затянутом по-деревенски, была похожа на монашку. Почувствовав приближение чужака, она выпрямилась и как-то плавно повернулась к нему. Радик не поверил собственным глазам. Это была она и не она. Морщинистое лицо, обрамленное черным платком, и почти прозрачные, выцветшие от слез чуть фиолетовые глаза – от прежней Оли только это и осталось. Радик даже не задумался, что и он со стороны выглядит совсем не так, как прежде. Он остановился на мгновение. У женщины в наряде монашки вдруг подкосились ноги, и она рухнула на колени. Радик, не раздумывая, бросился к ней и, подняв, крепко прижал к себе.

– Оля! Олечка! Прости, прости меня. – Он плакал, как ребенок.

Теперь она утешала его и утирала слезы аккуратным беленьким платочком, который достала из рукава.

– Ну что ты, Рад, я давно тебя простила. Не нам судить друг друга. Видишь, какие мы с тобой стали. – Она вдруг отстранилась и присела на скамейку. – Я все равно знаю, что мы встретимся с Илюшей. Вот и с тобой, видишь, повстречались...

Радик осторожно сел рядом.

– Ты, правда... простила?

– В том мире, в котором я живу, не принято судить. Видишь церковь? – Она показала рукой на купола старинного храма. – Я там служу. Служу и молюсь о том, чтобы встретиться скорее с сыном. Устала я.

– Оль, что ты говоришь? Куда ты торопишься?

– Нет, не тороплюсь. Я знала, что мне тебя еще нужно увидеть. Я тогда тебе сама вынесла приговор – неправильно это. Поэтому ты должен знать, что каждую молитву я тебя вспоминаю и прошу Бога, чтобы мои проклятья не сбылись. Это ты меня прости.

Оля встала.

– Мне надо идти. Благослови тебя Господь.

– Подожди, Оль, как же так? Давай увидимся как-то в городе, может, поговорим...

– Ты теперь знаешь, как меня найти. Приходи в церковь, спроси монахиню Ольгу – меня там все знают. Ну, пока, – как-то очень знакомо и протяжно сказала она и, не оборачиваясь, пошла прочь. Радик понял, что уговаривать Ольгу бесполезно. Впрочем, так было всегда.

Радик приехал в старую церковь через три дня.

– Больна она. Лежит, не встает уже трое суток, – шепотом сказала женщина из церковной лавки.

Радик опустил в ящик для сбора пожертвований несколько купюр и ушел.

Еще через несколько дней та же самая женщина прошептала:

– Преставилась раба Божья. Там, рядом с сынком, ее похоронили. Сходите туда.

Радик поплелся на знакомое место. Он упал на колени, воткнувшись лицом в свежий могильный холм, и провел в таком положении почти два часа.

Глаза его были сухими, но на лице появилась какая-то странная решимость одержимого человека. Он и впрямь принял решение. Его больше ничего не удерживало на этом свете – дома ждала чужая женщина, зашуганные дети... Толпы восторженных поклонников остались в прошлом, родители давно почили...

На сороковой день после смерти Ольги Радик проглотил убийственную дозу снотворного, хотя ему и в голову не пришло считать дни. Спасение умирающего можно было смело приравнять к чуду – в соседнем подъезде «скорая» откачивала запойного режиссера с редкой фамилией Мендельсон. Еще большим чудом было само существование запойного еврея со вшитой «торпедо». Зато «скорая» приезжала к режиссеру очень часто, посему вероятность застать у режиссера бригаду докторов была высока. В нужный момент достаточно было добежать до квартиры творческого работника и выманить одного из врачей. Туда и домчалась повариха Радика Леля и, пользуясь природными данными (у Лели был все-таки шестой размер груди), уговорила докторов посетить соседей. На самом деле Леля была детально посвящена в семейную драму, потому что работала у Радика уже долгих двадцать лет. Если честно, она тоже была поклонницей творчества художника Рада и при стечении обстоятельств легко могла бы заменить Кристину в постели и в бюджете хакера-художника. Естественно, Леля ненавидела свою конкурентку и потому была беспредельно предана хозяину.

Фельдшер серьезно воодушевился перспективой необязывающей связи с пышнотелой красавицей Лелей и сделал все, что мог. Радика прочистили всеми способами и влили в него огромное количество жидкости. С одной стороны, ситуация благоприятно повлияла на Лелину любовь – она не могла больше любить человека, которому ставят трехлитровую клизму в присутствии женщин и промывают желудок прямо в огромный таз; с другой стороны – фельдшер был неплохой. Его глаза, поднимаясь от деликатных мест отравленного хозяина к Лелиному лицу, сияли непритворным огнем страсти и желания.

Так Радик оказался в реанимации, а Леля нашла свою судьбу в лице фельдшера-коновала по имени Леха.

Очнувшись в больничном блоке, Радик спасовал. Он не мог поверить, что выжил. Робкое возвращение к жизни состоялось в тот момент, когда отец семейства впервые за много лет почувствовал себя счастливым. Находясь на грани смерти, он легко и радостно общался с Олей и Ильей, причем это было на уровне эмоций, энергий и чувств. Размытые телесные оболочки окружали невесомые субстанции – наверное, это и были души. В другой жизни не было боли, сомнений, обид... В ней было настолько сладко, что покидать тот мир не хотелось. Там были не нужны слова. Достаточно подумать – и тут же получен ответ на вопрос, только захочешь увидеть – и оказываешься в том месте, которое загадал. Удивительно: что бы ни происходило в этом самом месте, никаких эмоций происходящее не вызывало; только благодатная эйфория, ни с чем не сравнимый кайф постоянно сопровождал всякое действие и перемещение. Радик знавал то, что земные беспредельщики называют кайфом. Это совсем другое дело – кокосовая дорога открывает только физическую мощь на сутки, трава погружает в нирвану и раздумья, героин создает временную иллюзию счастья... Все это, во-первых, краткосрочно, во-вторых, сопровождается крайне неприятными и болезненными последствиями. Новая эйфория была другой. В ней ты понимал, что обрел покой и счастье навеки. Именно поэтому страшно не хотелось уходить из этого мира, в котором чувствовал себя защищенным, открытым и безгранично счастливым, особенно, когда встретил самых близких и любимых людей, которые больше не держат на тебя зла. Радик не испытал негативных эмоций, даже когда увидел из того мира, что его земная жена Кристина достигла совершенства в искусстве Камасутры. Совершенство оттачивалось не только с тренером по фитнесу, но с усатым соседом Альбертом, стоматологом Мишей и многими другими близкими. Похоже, Кристину нисколько не огорчило пребывание кормильца в реанимации, возможно, даже порадовало.

Второе рождение.

Работая всю долгую жизнь в коварной проблеме «Мозг человека», видишь не только угнетающий, но и мобилизующий эффект, казалось бы, иногда тупиковых ситуаций, преодоление которых подтверждает известный тезис развития знаний по спирали.

Н. П. Бехтерева.

Благодаря запойному еврейскому режиссеру Мендельсону и пышногрудой кухарке Леле Радик остался жив, хотя ему было до смерти противно изучать свое отражение в зеркале, а уж тем более мерзко вспоминать, каким великим и непревзойденным он чувствовал себя в былые времена. Приземленные потребности супруги Кристины Радик удовлетворял безоговорочно. Причиной щедрости было отвращение и презрение. За свое меркантильное счастье тупоголовая женщина расплатилась сполна, считая миссию завершенной: детей Радик очень любил. Мать детей распоряжалась безлимитной картой, тремя машинами на выбор, скидками в магазинах, отдельной квартирой на Остоженке... Все это образовалось давно и принималось как должное. Зато дети любили отца не за деньги – они искренне боялись, что папа умрет, о чем любила сообщать мама, и часто плакали. После возвращения из другого мира в нем что-то перевернулось. Он отказался от усыновления детдомовских двойняшек, принеся искренние извинения заведующей. Та с ледяным взглядом понимающе кивнула и недоступно сообщила:

– Ну что ж, бывает...

Правда, после того как Радик заверил, что материальную сторону вопроса он закроет с лихвой, заведующая резко оттаяла и выдавила:

– Ну, если передумаете, милости просим. Мы быстро решим все формальности.

Радик в порыве благодарности подарил детскому дому рояль и десяток компьютеров, лично заведующей вручил конверт с деньгами, а затем с чистым сердцем отпустил жену Кристину к тренеру и прочим любителям Камасутры, предоставив им все условия для безбедного проживания, а детей забрал к себе.

Он даже не удивился, когда осознал, что Илюха с Аней за два месяца ни разу не спросили, где мама. Их вполне устраивала домработница Леля с бойфрендом фельдшером Лехой, которого та остервенело кошмарила, хотя и называла мужем.

Радик провел три месяца в осознании себя новым человеком и в один миг понял, что хочет жить – невероятно хочет жить! Как можно дольше, со всеми минусами и плюсами, радостями и печалями, которые судьба для него приготовила. Потому что у него есть Илья и Аня. Радик вдруг понял, что беззащитные малыши безоглядно полагаются только на то, что у них есть папа и мама. Дети, оказывается, любят родителей просто так, как бы бесплатно – всего лишь потому, что видят и чувствуют сильных, взрослых и близких: в свои тяжкие моменты и в моменты щенячьего восторга; когда болит живот или царапина; когда мороженое тает во рту... В этом их сила и слабость одновременно: малыши не знают, что люди (в том числе и папа с мамой) подвержены простым человеческим слабостям и по этой причине в любой момент могут подвести и даже предать, но любить-то они никогда не перестанут...

Радик не имел понятия, как объяснить Илье и Анютке, что маме больше нравится заниматься специальными упражнениями с тренером, чем обучением детей или уходом за ними; как рассказать сыну, что доза клубничного кокоса превращает лысого заморыша в прекрасного принца, на которого бросаются самые прекрасные принцессы; как уберечь Анютку от неправильной любви и страданий? Нет, выбор Радика однозначен: он будет делать все, чтобы его детям были необходимы только те радости, которые они создадут сами. Пускай набивают шишки, ошибаются, но он, Рад, точно знает, как отодвинуть их от беды! Во всяком случае, на то время, пока он жив! В этом и состояла проблема. Радик сам не мог определиться, насколько долго продлится его жизнь.

Когда он начинал думать об этом, ему становилось грустно, и тогда Рад принимался изо всех сил тискать и целовать детей, а потом... плакать.

– Папа, почему ты плачешь? – внимательный взгляд Илюхи был таким же, когда он сообщил о том, что папа – желтый.

– Я очень люблю тебя, сынок. Очень люблю. Потому и плачу.

Радик отвечал настолько искренне, что Илья не подвергал сомнению необходимость плакать от любви. Посему Илюха тут же пускал слезу и сообщал отцу, что любит его не меньше, даже намного больше. «Больше всех на свете!» – это заявление действовало по принципу снежного кома. Через пару минут оба мужика рыдали как потерпевшие, а Аня, не выдерживая подобного эмоционального натиска, по-бабьи присоединялась к родственникам. Такие моменты возникали не часто, но Рад готов был отдать за них все самое дорогое, что было у него до сих пор. Обычно после подобных откровений Радик укладывал детей в постель и удалялся в мастерскую. Главной темой его последних работ были дети. Вот мальчик с яблоком, девочка с зонтом – они на фоне страданий и проклятой жизни дарили надежду. Радик больше не штамповал картины на продажу; теперь вместе с раздумьями одно полотно стоило ему нескольких месяцев, а может быть, и лет...

Борис появился именно тогда, когда творец был погружен в раздумья.

Новенькая.

При творческом процессе развивается свое, особое эмоциональное состояние, в данный момент и именно этому процессу присущее.

Н. П. Бехтерева.

– Хочешь честно? – Мусорщик задал риторический вопрос, поэтому Радик не потрудился ответить.

После осмотра новых картин бизнесмен продолжил:

– Мне не нравятся твои новые творения, но я чувствую в них мощь и энергию жизни. Я даже хотел бы иметь одну из них у себя в офисе, потому что, кажется, они придают сил и стимулируют к действию!

Художник обиженно засопел. Бизнесмен захохотал и продолжил:

– Я пошутил, мне очень, очень нравится твоя новая манера.

– Она не просто новая, она – окончательная! – ответил Радик и замолчал. Похоже, не был настроен на прием гостей. Для исправления ситуации потребовалось полторы минуты:

– Как сам? – голос Рада звучал не слишком дружелюбно.

– Отлично, не на что жаловаться. Я, собственно, по делу.

– Ничего себе, – оживился художник, – в последний раз по делу ко мне приходили люди года два назад... Да и то – шлюхи. Они так и говорили – по бизнесу!

Юмор не лез ни в какие ворота. Борису вовсе не хотелось продолжать в том же духе:

– Послушай, дорогой. Я просто пришел напомнить, что тебя просили показаться через три месяца. Если не трудно, завяжи себе узелок! – Борис резко встал и собрался выйти из студии.

– Постой, – задержал его Рад. – Честно говоря, я и сам собирался...

– Так не дрейфь! Осталось не так много мест, где тебе будут рады. – Боря не хотел задеть Радика. Так получилось само собой. Рад снова замкнулся и сухо парировал:

– По крайней мере, на кладбище мне рады всегда. Успехов!

Он тихо закрыл дверь и тщательно провернул ключ три раза. Головка ключа обязательно должна находиться в вертикальном положении – иначе просто нельзя. Раз, два, три – щелчок. Дальше проверка положения головки. Все нормально. Радик направился в ванную комнату. Тщательно побрился, позвонил гувернантке и, как только та появилась на пороге, направился в лабораторию НИИМ.

Изумленно взирая на кипящий в будничной суете город, разноцветную какофонию иллюминации и суетящихся не по делу людей, Радик раздумывал о том, насколько правильно его решение. Ему казалось, что узнавать о себе нечто новое совершенно ни к чему. Но почему-то, представляя задумчивого и серьезного Мефистофеля – Генриха, Рад чувствовал уверенность в принятом решении. «В конце концов, – решил он, – магнетизм волшебника здесь ни при чем. Я просто обещал... Точнее, он меня просил. В принципе я сам руковожу своими желаниями. Пускай это будет наша последняя встреча. Гребаный „очаг вины“, скорее всего, никуда не делся. И кто его знает, был ли он вообще...».

Стемнело. Улицы распрощались с пробками и душной суетой. В это время суток возникала противоположная, но не менее отвратительная проблема – достаточно ли близко ко входу ты припарковался? Вдруг есть место еще ближе...

Входя в лабораторию, Радик даже не сомневался, что застанет ученого на месте. Генрих и впрямь был там – и не один. В приемной за чашкой остывшего чая понуро сидела женщина лет тридцати. Она была чем-то очень расстроена, губы ходили ходуном и иногда крепко сжимались, глаза при этом зажмуривались изо всех сил. Вероятно, это был собственный способ борьбы либо с зевотой, либо со слезами. Мефисто, подперев ладонью подбородок, изо всех сил старался справиться с женскими слезами. Похоже, он не любил, когда женщины плачут и не совсем понимал, почему и с какой целью они это делают. Ученый невнятно мямлил:

– Не переживайте, не надо плакать. Я сделаю все, что в моих силах!

Рад подумал, что эти слова обыкновенно произносят хирурги перед операцией, да и то – в плохих дешевых слезливых мелодрамах отечественного производства. Вероятно, гений нейрофизиологии был встревожен не на шутку. Похоже, настала пора вмешаться, тем более что художник явно значился первым в очереди, так как появился в клинике несколько месяцев назад.

– Сорри, я, наверное, не вовремя? – поинтересовался вновь прибывший.

Ученый, кажется, обрадовался, когда увидел Радика, застывшего на пороге лаборатории. По крайней мере, поток несвязных звуков, вырвавшийся из гортани Мефистофеля, потерявшего уверенность, больше был похож на приветствие, чем на желание попрощаться.

– О! А! Да! Нет! Гм... – на этом речь великого мозговеда закончилась.

– Честно говоря, за всю жизнь не слышал более оригинального приветствия, – съязвил Радик. – Так чего изволите, босс? Мне уйти или остаться? А может, помочь вам утешить прекрасную принцессу в горький час?

– Нет, только не уходите. Через пять минут появится Арина и все урегулирует. Маша – моя новая пациентка...

Маша умудрилась приветливо кивнуть, одновременно сморкаясь в бумажный платок, пропитанный слезами и соплями.

– Не обращайте внимания, – прогнусавила новая пациентка сквозь слезы. – Сейчас пройдет. Я всегда плачу, когда рассказываю или даже думаю об этом...

Она вновь залилась горючими слезами.

– Вот, возьмите, – Радик протянул девушке начатую пачку бумажных салфеток. – Я тоже иногда плачу, поэтому ношу их с собой.

Это, конечно, была шутка.

– Правда? – попыталась удостовериться плакса.

– Конечно, правда! – в голосе Радика не было и тени сомнения.

– Спасибо. – Принцесса опустила глаза и смачно высморкалась в новый платок. – Не знаю, что на меня нашло. Это так редко бывает... Я ведь уже привыкла и давно не плакала... Так что, извините. Пожалуйста, извините. Я понимаю, что здесь совсем не то место, в котором можно предаваться сантиментам.

Вдруг за спиной у Рада послышался зычный окрик:

– Что здесь происходит? – голос Арины было невозможно не узнать. Вечное недовольство служило благой цели – она оберегала великого ученого от проблем повседневности. – Девушка, что вы здесь устроили болото? Дома у себя тоже так поступаете? Это вам не дешевая гостиница, а лаборатория!

Такого вступления оказалось достаточно, чтобы привести в чувство всех присутствующих. Маша как-то одернулась, собралась, скомкала использованные салфетки, зажав в кулачок, и обратила взор ярко-синих от слез очей на Арину. Очевидно, девушка поняла, кто диктует законы на этой территории.

Генрих как-то трусливо посмотрел на Рада и, пытаясь придать голосу уверенность, слишком громко сказал:

– Спасибо, что пришли! Я знаю, что для этого шага нужно набраться смелости.

– Что вы понимаете, господин ученый, в моих шагах? Вам бы с мое хлебнуть! – Радик безнадежно махнул рукой.

– Я здесь не для того, чтобы хлебать, дорогой товарищ. Я бы даже сказал – для того, чтобы расхлебывать! Пойдемте в лабораторию! – Генрих схватил пациента за запястье и яростно потянул за собой. Слезоточивая Маша испуганно затихла.

К Генриху вернулась былая уверенность, а Радик, как ни странно, не испытывал ни малейшего страха. Может, он перестал бояться смерти?..

Вердикт.

Реализующийся творец начинает определять более или менее частную или глобальную историю мира.

Н. П. Бехтерева.

Через каких-нибудь полчаса Рад вновь оказался в приемной с сопливой пациенткой.

– Он велел подождать, – оправдал художник свое присутствие.

– Да, конечно! Не обращайте на меня внимания. Я... Мне... Мне очень плохо! – Девушка упала на острое плечо Радика и выдала свежий поток жидкости.

Раду было искренне жаль ее, слезы Маши очень напоминали Анютины горестные причитания, когда та обижалась на папу, Илюшу или собаку Приму.

Радик попытался успокоить безутешно рыдающую даму, но та только усиливала звукоизвержение. Неожиданно для самого себя Радик погладил Машу по голове. Та в ответ разразилась новой порцией всхлипываний. Рад растерялся и отпрянул от девушки. Она резко прильнула и, порывисто обняв мужчину, стала неистово рыдать на его плече. Радик неуверенно похлопывал ее по спине и пытался дотянуться до салфеток. Таких самозабвенных женских слез он еще не видел. В момент душераздирающей сцены дверь кабинета резко открылась и в комнату ворвался всклокоченный Мефисто. Застав парочку за объятиями, он был явно обескуражен. Генрих как-то резко остепенился, и его взгляд напряженно скользнул по рукам Радика. Гений был откровенно раздосадован, Рад никогда бы не подумал, что такого монстра можно повергнуть в пучину переживаний.

– Простите, что помешал, – извинился Генрих, не сумев скрыть язвительные нотки. – Я только хотел сказать вам, дорогой товарищ, что вы можете спокойно продолжать свой новый роман.

– Это совсем не то, что вы подумали, – растерялся Рад. – Я просто пытался ее успокоить. Она в таком состоянии...

Радик беспомощно развел руками. Как только объятия успокаивающего разомкнулись, девушка стремглав бросилась на шею Генриху. Теперь тот попал в аналогичную с Радиком ситуацию, впрочем, похоже, ученый растерялся даже сильнее – у него опыт общения с женским полом не был столь велик. Генрих несмело попытался освободиться от прилипчивой плаксы, а Радик удивленно уставился на повелителя мозга в объятиях рыдающей девушки.

– Я бы сейчас не отказался запечатлеть этот сюжет на полотне... – язвительно заметил художник. Однако через пару мгновений сжалился и, приоткрыв дверь, попросил Арину заняться гостьей. Та явилась незамедлительно. Мгновенно оценив ситуацию, Арина буквально отодрала Машу от ученого.

– Иди, дорогая, посиди на диванчике, не мешай людям работать! – Маша покорно, будто под контролем эсэсовского офицера, двинулась к дивану. Плакать, однако, не прекратила. – Ну вот, садись, перестань рыдать, выпей водички и погрызи яблочко.

Ответная реакция была стремительной и неадекватной. Маша вскочила с дивана и клешнями вцепилась в Арину, намереваясь теперь окропить рыданиями ее плечо.

Не тут-то было. Арина четко блокировала предплечья девушки и властно приказала:

– Сядь и прекрати истерику. Ты что, не понимаешь, что мешаешь работать? Доктор только что спас человека от неминуемой гибели!!!

Тем временем Генрих взял себя в руки и жестом пригласил Радика следовать за собой. Радик не без робости уселся за компьютером рядом с исследователем.

– Смотрите внимательно, – приказал тот, ткнув пальцем в экран. – Здесь – причина ваших недомоганий.

На экране появился мерцающий красным светом почти правильный круг, который, казалось, намеренно не дорисовали циркулем в одном месте.

– Как вы понимаете, картинка сильно увеличена, на самом деле этот очаг занимает микроскопическое пространство в вашей голове. Именно так он выглядел до того, как природа решила вас пощадить – в противном случае сегодня этот малюсенький просвет был бы закрыт, а по вам уже отслужили бы похоронную мессу.

Радик возмутился:

– Да что вы себе позволяете?!

Генрих скептически усмехнулся:

– Это, дорогой мой, не я! Это вы себе позволяете! И при этом думаете, что вольны в своих поступках и помыслах. Однако нет! Пока вы искали спасения, прошло три или даже четыре месяца! Вы думаете, ко мне больше не приходили такие вот несчастные в надежде на чудо? Так вот! Приходили! Бывший прокурор, который всю жизнь занимался тем, что калечил людям судьбы за взятки; генерал ФСБ, отправивший в горячие точки тысячи молодых ребят как пушечное мясо; горе-строитель, по вине которого обрушилось несколько многоэтажек; барышня, торгующая живыми людьми; именитый хирург, посадивший на иглу не один десяток подростков-мальчиков, преподаватель истории – педофил... У всех перечисленных присутствовала картина, близкая к вашей. Троих из них уже нет в живых. Генерал стал случайной мишенью на охоте, дама неудачно пообедала в ресторане – впала в кому прямо за столом, хирурга исполосовали ножами неизвестные хулиганы... – Генрих помолчал. – Но, вы знаете, я не испытываю сочувствия к этим людям. А вот вас мне почему-то жалко. Я искренне хотел, чтобы у вас изменилась картина. Так-то, мой друг.

Радик почувствовал прилив благодушия.

– Так откуда вам стало известно, что мои дела улучшились?

– Смотрите! – Генрих вновь ткнул пальцем в картинку. – Это – ваше сегодняшнее сканирование. На первый взгляд различий нет, но тончайшие электронные измерения зафиксировали уменьшение плотности очага и увеличение разрыва крайней линии. Это говорит о том, что у вас начался процесс регенерации здоровых клеток. Я так это называю.

– А может он повернуться вспять? – тихо спросил художник.

– Не знаю. Для этого нужны не менее веские основания, как и для начала формирования «очага вины». По крайней мере, это случится не скоро.

– Ну что же, спасибо, дорогой товарищ, как вы любите говорить, – произнес Радик, поднимаясь из кресла.

– Обращайтесь, – съязвил ученый, – и не забудьте позвонить Борису!

Радик повернулся:

– Даже не сомневайтесь, я понимаю, кому и чем я обязан. ...Кстати, профессор, неужели эта молодая женщина успела так сильно провиниться перед Господом, что уже шагнула на тропу смерти?

– Не знаю, пока не знаю. Всего наилучшего.

Генрих встал, демонстрируя, что продолжать беседу не намерен. Ему и правда хотелось скорее вернуться к Маше.

Маша.

Для того чтобы найти жемчужину, нужно хотеть найти ее; но не слишком сильно хотеть – можно спугнуть удачу.

Н. П. Бехтерева.

Генрих очень надеялся, что у новой пациентки закончился слезный запас, по крайней мере, Арина должна была позаботиться об этом. Так и было: Арина и Маша пили чай и мирно болтали. Но как только девушка увидела Генриха, ее лицо моментально сморщилось в горестной гримасе.

Генрих устало вздохнул:

– Если вы все время будете рыдать, я точно не смогу вам помочь. Тем более мы еще не знаем наверняка, нужен я вам или нет.

Зря он это сказал. Он еще не закончил фразу, как Маша рухнула на колени прямо перед ним и начала причитать:

– Нужен, нужен. Конечно, нужен. Я не понимаю, как я могу умирать – я ведь такая молодая! Я жить хочу, любить хочу! Я имею право!

– Подождите, кто вам сказал, что вы умираете?

– Все! И врачи, и колдуны, и гадалки, и... я сама знаю. Помогите мне, пожалуйста, помогите! У меня рак! Вы понимаете – рак! Если мне сделают операцию, даже удачно, я никогда не смогу родить ребенка! А зачем мне жить, если я буду пустоцветом!

Маша вызывала симпатию своей порывистостью и подкупающей искренностью. Однако в ее взгляде и выражении лица иной раз сквозила какая-то прирожденная стервозность, порочность и вызов. Ей было все равно, что Арина шикала и прикладывала палец к губам в надежде заставить гостью говорить тише. Генрих между тем внимательно наблюдал за манерами и выражением странного заплаканного лица. Молодая женщина с манерами девочки-подростка произвела на ученого неизгладимое впечатление. То, чего он поклялся не делать никогда, случилось. Генрих боялся признаться себе в том, что ему нравилось наблюдать за Машей и ужасно не хотелось, чтобы она уходила.

– Вставайте, хватит слез, – Генрих протянул девушке руку. – Пойдемте в лабораторию.

Девушка послушно умолкла и подала ученому горячую мокрую ладонь. Генрих отметил про себя, что рука у Марии была гораздо большего размера, чем требовалось такому хрупкому телу.

Арина скептически поджала губы и пристально посмотрела им вслед. Девушки-лаборантки перешептывались на кухне – такой симпатичной пациентки у профессора еще не было. Арина глубоко вздохнула, словно очнувшись от раздумья, шикнула на «бездельниц», похрустела суставами пальцев и принялась за уборку. Очевидно, что-то выбило ее из колеи – Арина уже давно сама не бралась за инструментарий, только руководила процессом и проверяла результат. Сейчас ей нужно было серьезно поразмыслить.

Уборка подходила к концу, а Генрих с Машей все не появлялись. Арина заметно нервничала – современные девки способны на любую подлость. Честно говоря, больше всего блюстительница порядка опасалась за спокойствие Генриха и за сохранность оборудования. Она чутко прислушивалась к малейшему шороху из-за потайной двери, но оттуда не доносилось ни звука.

«Боже мой, как долго она его не отпускает!» – волновалась хранительница покоя. Предательские картины покушения на нравственные устои гениального ученого возникали в голове женщины постепенно: сначала появилась картинка, как Маша, под предлогом успокоения протиснувшись в объятия Генриха, насильно целует его взасос, а тот, не в силах сопротивляться, беспомощно принимает атаку насильницы. Следующая сцена по смыслу была примерно такой же, но с погружением... Когда в полной красоте проявилась та же самая сцена, но с крушением оборудования, Арина не выдержала и робко приоткрыла дверь в лабораторию.

Маша тихим спокойным голосом рассказывала, а ученый, судя по всему, внимательно слушал, лишь изредка перебивая короткими вопросами и междометиями. Арина не нашла в себе мужества удалиться по-английски, она простояла в предбаннике до конца повествования, оправдав себя пресловутым: «Предупрежден – значит, вооружен».

Маша родилась в Иванове, в очень бедной семье. Точнее, у очень бедной мамы. Папу она не видела никогда, да и не хотела бы. По отрывочным высказываниям матери Мария уяснила для себя, что папаша был не просто алкоголиком, а полным дегенератом. Впрочем, для пущего воссоздания образа неплательщика алиментов использовались и другие эпитеты. Пара папиных фотографий приводила Марию в уныние: со свойственным юности максимализмом она считала, что ее огромная нижняя челюсть и непропорционально длинное узкое туловище – наследство генов отца-алкоголика. Этих заезжих пап в Иванове сколько угодно. Однако практика показала, что Маша – не такая уж и уродина, какой себя считает.

Мама с трудом сводила концы с концами, не брезгуя никаким трудом, в том числе и древнейшим способом зарабатывания. Она часто повторяла дочери:

– Вот видишь, как мне тяжело тебя кормить?! Не будь дурой, езжай в Москву, найдешь себе богатого мужика, и матери будет помощь, и тебе хорошо.

Маша в Москву пока не собиралась – разве что на разведку. Для начала она решила осмотреться в родном Иванове. И, надо заметить, осмотрелась для своих юных лет вполне удачно. Первым объектом осмотра стал туповатый, пузатый, поросший колючей щетиной таджик с рынка стройматериалов. Опыт был не слишком приятным, но Маше было все равно, потому что она принесла маме первую зарплату аж в тысячу рублей. Мать, однако, не обрадовалась:

– Ты, дура, посмотри на себя! Такие, как ты, гребут деньги лопатой! Ищи нормального мужика, иди в модели – им хоть платят нормально, на конкурс красоты, в конце концов! Ищи, где собираются богатые старые дядьки, и рано или поздно вытянешь счастливый билет!

Мать была строга, но ее можно было понять: прожив всю жизнь в нищете, она не хотела, чтобы дочь повторила ее судьбу, женщина искренне считала, что деньги и счастье – это одно и то же.

Маша и сама больше не хотела соблазнять таджиков, даже очень богатых, хотя ее первый клиент дал понять, что с удовольствием подтянет своих собратьев, чтобы доставить удовольствие «такой симпатишный дэвущка». Она решила последовать совету матери и податься в модели. Ивановский модельный бизнес базировался на единственном в городе модельном агентстве. Требования к стандартам были невысоки, в основном ценились покладистость и вес меньше семидесяти килограммов. Машу приняли без разговоров, предупредив, что сейчас во всю ивановскую идет подготовка к конкурсу красоты, поэтому пока не до нее. Судейского кворума из именитых персон для конкурса моделей не собрали, а нормальные пацаны из ближайших регионов уже приехали, поэтому за день до проведения конкурса Маше позвонили из агентства и велели быть на месте без опозданий. Она даже не удивилась. Мать, жадно потирая ладони, неприятно гнусавила:

– Ну вот, я же говорила! Смотри, не отказывайся от своего счастья. Если мужик стоящий, соглашайся сразу.

После конкурса счастье действительно появилось. Оно было многоликим, но, без сомнения, щедрым. Дебютантка выиграла в сомнительной номинации «Приз за почин», придуманный специально для вновь прибывших моделей, потому что пацаны сразу новеньких не отличают – типа, все телки нормальные, можно «засунуть». За несколько часов от церемонии награждения и до наступления следующего утра Маша обрела трех постоянных и множество сменных поклонников. После многократного посещения гостиничных номеров, саун с обязательным караоке и просто съемных квартир Маша без колебаний откликалась на позывные «Мисс Почин» или просто «Почин». На семнадцатилетний день рождения ей подарили новый «ВМW» и поездку на Миконос. Подарки поступили от различных адресатов, но Маше было все равно. Она была уверена, что это не главный приз ее жизни. Все самое важное ждет ее впереди. И правда – то, что могла узнать девочка к своему семнадцатому дню рождения, она усвоила на твердую пятерку: секс, наркотики, рок-н-ролл давно стали девизом и средством окучивания толстых пацанских кошельков. Вместе с тем уроки матери не прошли даром: цинизм, жестокость, равнодушие и умение шагать по трупам, пожалуй, стали отличительными чертами обычной провинциальной девочки Маши, которая была чуть длиннее, чуть худее и чуть амбициознее своих одноклассниц. В глубине души ее боялись даже подруги, впрочем, в модельной среде зависть и злость – обычные явления. У Маши был секрет, о котором не знал никто, даже мать. Маша тайно посещала известного в округе черного мага по имени Еремей (в народе Ерема), который славился тем, что не брезговал никакими способами колдовства, потому что, по его словам, дружил с самим дьяволом. Еремеев дом многие обходили за версту, а Маша, напротив, с большим удовольствием и даже с внутренним вызовом раз в неделю посещала черного мага и брала у него уроки. Самым простым способом навести на человека порчу, по словам Еремы, было поставить живому свечу в церкви за упокой. Маша старалась изо всех сил, с такой же регулярностью, как и дом колдуна, посещая православный храм. Церковные бабульки набожно крестились и сочувственно вздыхали, считая Машу круглой сиротой, пережившей много горя. Однако в храме раба Божья Мария занималась вовсе не христианскими делами.

Поездка на Миконос стала для Маши знаковой. Ее подвели к пожилому, лет сорока пяти, мужику, который к тому же был очень неприятен внешне. Огромный круглый живот встречал гостей первым. Затем с большим усилием раскрывались опухшие веки, прятавшие под собой пустые, равнодушные и немного косые глаза. Подозрительно красивыми были только огромные белые зубы, выстроенные в ровную шеренгу под укрытием узкого недружелюбного рта. Тем не менее Маше мужчина импонировал, потому что до знакомства ей шепнули: «У этого бабок море, если захочешь, может сделать тебя телеведущей. Зовут Миша».

«Вот оно!» – как выстрел пронеслось в Машиной голове. Уже через месяц Мисс Почин из города невест приняла участие в московском, но не менее убогом конкурсе «Мисс Теледива», получила статус сменной телки того самого мужика с Миконоса и сняла квартиру в столице напополам с подругой, взявшей в ивановском конкурсе титул «Очарование». Вероятно, самой очаровательной девушке города ткачих вовсе не обязательно было стоять у станка – для удовлетворения амбиций было достаточно всего двух навыков: очаровательно молчать и очаровательно улыбаться. Маша понимала, что Мисс Очарование для нее – идеальная соседка, потому что той практически не существовало.

За время проживания в московской съемке побывало немало визитеров, но как-то раз явился он – тот самый дяденька с Миконоса. Первым в дверь протиснулся его необъятный живот.

– Ты одна? – с порога задал вопрос магнат телебизнеса.

– Я всегда одна. Мою подругу можно не учитывать.

Мужчина с презрительной ухмылкой оглядел небольшое помещение. На сей раз его веки не слишком сопротивлялись глазам, которым хотелось рассмотреть условия проживания ивановских моделей. А может быть, у нового знакомого выработалась персональная особенность восприятия клубной вахты!!!

– Ничего себе условия проживания для звездных девочек! – в его голосе послышалось искреннее сочувствие. – Послушай, малыш, как там тебя – Почин, что ли? У меня есть к тебе предложение. Хочешь стать обеспеченной московской телкой, сняться в кино, ходить в дорогие рестораны, ездить по всему миру?

– Допустим, – уклончиво ответила семнадцатилетняя потаскуха. – Что я должна сделать?

– Ты меня устраиваешь внешне, более того, мне нравится твой мозг, точнее, его параметры. Мне нужен ребенок.

– Я не ребенок! – попыталась возразить Мария.

– Ты точно не ребенок, – хохотнул пузатый Миша, – молчи, пока я говорю. Мне нужно, чтобы ктонибудь родил мне ребенка. Не просто ребенка – мне нужна девочка. У меня было две семьи, в каждой из них по два пацана. Если ты выполнишь функцию суррогатной матери, я обеспечу тебе соцпакет, который и не снился. Не знаю, как поступлю с ребенком, – может, ты и будешь выполнять материнскую функцию при дочке, а может, я заберу ее к себе. Но твое материальное положение от этого не зависит. Подумай! – Мужик положил на стол визитку и пачку денег, перетянутую банковской упаковкой. Затем без слов развернулся и открыл дверь. У порога он, глядя Маше в глаза, сделал еще одно заявление:

– Если хочешь, могу некоторое время за тобой типа ухаживать: можем еще пару раз съездить на Миконос, подружку твою тоже пристроим. Мой товарищ, кажется, не прочь с ней пообщаться. В карточке есть мой мобильный.

Мужик вышел вон. Мисс Почин попыталась собрать мысли воедино. Через полчаса раздумий и пятиминутного разговора с мамой решение было принято.

– Привет, малышка! – ответил Мишин голос после двух гудков. – Надумала?!

– Я согласна. Когда едем?

Дочка.

Принципиально по такому пути шло на протяжении многовековой истории большей части человечества формирование нравственности индивида. Когда в процессе воспитания и обучения основные нравственные догмы буквально вписывались постоянным повторением в мозг и охраняли очень многих людей от выхода за пределы матрицы их памяти, на которой было высечено: «Не убий», «Не укради» и т.д. и т.п.

Н. П. Бехтерева.

Маша на самом деле думала, что на нее свалился вкусный, жирный кусок счастья. Сбылась главная мечта ее жизни. Подумаешь, она потеряет несколько лет, а может, всего год-полтора. Ну пусть два месяца Миша за ней будет ухаживать, потом как-то сделает этого ребенка, который ей по большому счету не нужен – она легко расстанется с девочкой, сделанной по заказу за круглую сумму денег. Зато когда она будет богата, создаст настоящую семью, выйдет замуж, родит своих собственных детей, то и думать забудет о какой-то непонятной искусственной девочке, как будто ее никогда не было. Маше ведь всего семнадцать! Когда она разбогатеет, ей будет двадцать – вся жизнь впереди!!! Маша Почин даже не предполагала, что судьба не согласна с ее планом. Пока что она была наглой, дерзкой, жестокой и... нравилась «хлопцам». Хлопцами в модельной тусовке назывались парни любого возраста, которых можно было запросто «хлопнуть» – развести на подарки, деньги, а то и ребенка. Самым почетным считалось родить ребенка – это называлось «долгий билет». Маше было неинтересно, почему этому толстосуму так хочется иметь именно девочку, чем ему не угодили четверо детей и их мамаши, как он собирается один воспитывать ребенка, и вообще ей было наплевать на причины, следствия и последствия.

Правда, с девочкой пришлось повозиться. У осеменителя в урожайном сборе девочки почти отсутствовали, а когда их принудительно выуживали из пробирки, капризные маленькие стервы отказывались приживаться в Машиной яйцеклетке. После трех попыток на четвертую одна из малышек прижилась, и Мария оказалась беременной женщиной телемагната. Поначалу Мисс Почин удивлялась, до чего дошел прогресс, – надо же, в пробирке можно замесить ребенка, как тесто, а затем внедрить его внутрь женского организма – и тот уже сам справится с природной функцией. В правильности принятого решения Маша утвердилась после передвижений на частных самолетах, огромных комфортабельных яхтах, подарков от «Гермес» и «Шоппард» и прочих атрибутов глянцевой жизни. Миша вел себя безупречно, правда иногда пропадал надолго, но Маша не переживала – для нее это был лишь преходящий этап. Впрочем, даже если бы Михаил был инвалидом или избивал ее три раза в неделю, решение осталось бы неизменным.

Перемены начались, когда искусственно осемененная мама почувствовала, что в ней кто-то живет. Поначалу было страшно, потом интересно, а когда срок достиг семи месяцев, Маша стала как-то по-новому относиться к существу, которое росло у нее в животе, реагировало на ее настроение, колотило ногами и руками, требовало ответной реакции. Именно в один из таких моментов Мисс Почин представила на секундочку, что у нее наконец-то есть малюсенький человечек, который будет ее любить просто так, просто за то, что он из нее сделан. Она очень испугалась, потому что никогда прежде не испытывала подобных эмоций; мама с детства научила ее пользоваться тем, что плохо лежит, и перешагивать через слабаков.

– Смотри, дочка, как я корячусь за кусок хлеба с маслом, учись на моих ошибках! Самые никчемные люди на земле – это дураки и добряки. Они всегда получают по заслугам. Для того чтобы хорошо жить, нужно попасть в окружение тех, кто хорошо живет. Всех остальных посылай на хрен. Любви не существует в чистом виде. Она всегда за что-то. Если, конечно, ты живешь не в дурке.

До сих пор у Маши получалось следовать маминым урокам. Облажаться перед матерью она не имела права. Тем более интуиция подсказывала, что Миша не кинет. Если даже заберет ребенка, то оставит именно ту сумму, которую обещал. Хотя, может быть, выгоднее оставить дочку себе, так как соцпакет будет обеспечен как минимум до восемнадцати лет ребенка. Это и называлось в среде проституток «долгий билет». Маша не задумывалась о том, что сама она в восемнадцать согласилась на противоестественную сделку с устройством мироздания. О том, что будет, когда стукнет тридцать шесть, рассуждать было лень. Глубокая старость не интересовала молодую женщину. «Ладно, – успокаивала она себя, – еще рано говорить об этом. Пока буду кормить ребенка, его никто не отнимет». С этими мыслями приходило равновесие. Отдаленное принятие решения как-то расслабляло.

Рожать самостоятельно было небезопасно – монстр детопроизводства по фамилии Швахер настоял на кесареве. У Мисс Почин появился противный красный рубец на животе, который, по обещанию Швахера, через полгода станет незаметной тонкой полоской. Пока поводов любить заказанную девочку стало меньше. Тем не менее, помня о соцпакете, Маша с упорством трудоголика настояла на кормлении грудью (не будет аллергии), пожертвовав еще одной составляющей красоты. По-честному, она давно хотела сделать бюст большим и привлекательным для мужчин. Этим она займется сразу после окончания кормления. Шрам на животе зашлифует лазером, а за операцию по силиконовому наполнению Миша заплатит. Осеменитель, как ни странно, вел себя крайне положительно. Было похоже, что Маша и вправду смогла помочь пузатому дяденьке воплотить мечту. Как-то Миша обмолвился, что сломался на четвертом мальчике. «Пацаны, конечно, здорово, – сказал он, – но так хочется иметь рядом девку, которая любит тебя просто за то, что ты называешься папа». Четвертый мальчик стал поводом для раздора и – в дальнейшем – разъезда с бывшей любимой женщиной. Мишин возраст приближался к пограничной отметке – в полтинник хочется знать, что тебя кто-то искренне любит и будет рядом, если вдруг придет старость или болезни, или вообще того... Странно, почему-то все дяденьки Мишиного уровня и возраста считали, что старость и болезни приходят вдруг. Отражение в зеркале говорило об обратном, но дяденьки упорно надевали рваные джинсы и устремлялись на танцы. Продажные телки давно стали неинтересны, даже противны. Отношений не получалось, потому что девушки, взятые с кастинга невест, не могли даже назвать номер телефона для последующих ухаживаний – рот был занят работой. После «работы» созваниваться не хотелось, хотя в процессе было неплохо.

Мисс Почин стала продуктом тщательно продуманной кампании по реализации мечты. Так как она была неотъемлемым звеном цепочки, Михаил не собирался ее выбрасывать до поры до времени. Он думал: «Как пойдет...».

К несчастью, все пошло не так. Когда малышке исполнилось две недели, взмокший от пота Швахер, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, сообщил Марии:

– Маша, должен вам сказать, что отец тоже должен знать об этом...

– О чем? – Мисс Почин привыкла встречать Швахера с улыбкой. В конце концов, он – часть ее плана.

– Это невозможно предсказать ни до, ни во время, ни после беременности. Пять-шесть процентов детей попадают в эту статистику, и ничего не поделаешь! – Грустный Швахер развел руками.

– Подождите, доктор, о чем речь? Я не понимаю! – Маша была близка к точке кипения.

– От вашего понимания, боюсь, ничего не зависит. Ксения не совсем здорова...

Ксенией ребенка назвал Миша, потому что его любимую маму звали именно так.

– Не понимаю! Вы же говорили, она здорова! Более того, вы хлопали Мишу по плечу, радовались, что сбылась его мечта...

– Да, но поймите, я – врач. Я видел сотни случаев, когда у совершенно нормальных здоровых родителей вдруг появлялся на свет ребенок с заячьей губой, волчьей пастью, гемофилией и так далее... У вас не такой тяжелый случай. Вопрос ответственности. Ребенок почти наверняка будет отставать в развитии...

– Что это значит?! – Маша была вне себя. – Вы же делали мне УЗИ каждую неделю, брали анализы до, во время и после, сами принимали роды, точнее, резали мой живот?..

– Да, я понимаю вашу реакцию, – грустно и, кажется, непритворно вздохнул потный Швахер, – но жизнь такая штука, что никогда не угадаешь, как сложится. В особенности, когда дело касается генетики. Никто не может предсказать даже при идеальных анализах и великолепном здоровье обоих родителей, когда проснется рецессивный ген и что стало тому причиной...

– Заткнитесь, Швахер! Я не понимаю, о чем вы говорите! Вы клялись и божились, что нет ничего проще, чем сделать здорового искусственного ребенка любого пола!!! Я потратила на эту историю почти полтора года жизни! А сейчас вы здесь всего лишь вспотели!

– Мария, вы должны понимать, что существуют объективные причины: возраст отца, ваша неизвестная генетика... Я никогда не думал, что Михаил проявит подобную безрассудность и произведет ребенка от женщины с непроверенной наследственностью...

Швахер безрассудно намекал на то, что Маша никогда не видела своего папочку, впрочем, ее мать видела его на один раз больше...

– Знаешь что, вонючий докторишка, – Швахеру на миг показалось, что устами молодой женщины вещает сам дьявол, – если ты не скажешь Мише, что ошибся сам, я клянусь, собственноручно сделаю тебя инвалидом! Делай, что хочешь – извиняйся, говори, что ошибся, поменяй ребенка... Ты же всесильный – сам хвалился тысячу раз! Помнится, ты говорил, что можешь заделать ребенка семье педиков, если понадобится!!! Мне нужна здоровая девочка Ксюша. Я уже почти ее люблю, а Миша – тем более. Пока давай так – этого разговора между нами не было. Я просто лежу и жду, когда заживут мои дырки в животе... Приезжай потихонечку и привези мне нормальную девочку. Папа ни о чем не догадается, но если вдруг захочет сделать генетический анализ, ты знаешь, какой должен быть результат!

Маша замолчала, не отводя тяжелого взгляда от потного акушера. Швахер, паскудно улыбаясь, обещал подумать. Ему показалось, что девушка Маша с неизвестной генетикой способна на все. Было в ней что-то крайне неприятное: то ли отвисшая нижняя губа, когда она изрыгала проклятья, то ли волчьи глаза с неприятным злобным свечением, то ли в целом энергия негативного потребления...

Швахер оценивал Машу по медицинским параметрам.

Мария обладала модным на сегодня силуэтом: очень длинная тонкая талия, плоский живот, кривоватые ноги с тонкими вогнутыми икрами. Привлекали внимание Машины руки – несоразмерно большие кисти с круглыми, широкими, выпуклыми ногтями казались отдельно прилепленным элементом хрупкого туловища. Профессионал с первого взгляда видел контраст между нормального размера головой и слишком развитой нижней челюстью, но простому смертному это не бросалась в глаза, потому что в целом Маша не была уродиной. Эти мысли просвистели в голове Швахера, пока пациентка выносила вердикт:

– У тебя есть три дня на решение вопроса. Дальше решать буду я... – сказала Маша и помолчала. – И Миша... – Лицо девушки исказилось в отвратительной гримасе, предполагающей прощальную улыбку.

По большому счету Мисс Почин было наплевать на проблемы Швахера, Миши, а заодно и Ксюши.

Подмена.

В любом обществе существовали и существуют группы людей, агрессивные потенции которых превышают необходимые любому индивидууму для реализации честолюбивых замыслов, нередко полезных обществу. Их действия должно ограничивать и корригировать общество – если общество здорово само, если большая его часть прочно базируется на фундаменте нравственных норм. Если общество нестабильно, оно легко модифицируется, и не всегда – к лучшему.

Н. П. Бехтерева.

Доктор Швахер был не промах. Он отчетливо понимал, что девка способна на многое. Перед трусливым акушером встал непростой выбор: сообщить всемогущему Михаилу о проблеме или тайно подменить ребенка. Швахер мучился две ночи, даже начал курить, чем вызвал бурное недовольство жены Изольды Исааковны. Впрочем, ее гневное выражение лица пугало не так сильно, как обычно. Мишин гнев был пострашнее. Взвесив все «за» и «против», Швахер пришел к единственно верному выводу: Михаил сам виноват, что нанял в мамаши девушку с неизученной родословной. Вляпавшись в историю с подменой ребенка, Швахер поставит себя под угрозу на долгие годы, не исключено, что девушка Маша будет шантажировать его до скончания лет... Вполне возможно, что болезнь у ребенка проявится в малой степени или не проявится вовсе – здесь уж его, доктора, вины нет вовсе. Акушер придумал гениальную схему.

На третий день после неприятного ультиматума Швахер как ни в чем ни бывало зашел в палату к роженице.

– Лапочка, как себя чувствуете?

Маша была удивлена таким неделовым приветствием.

– Что ты решил?! Не мотай мне нервы, говори сразу! – Девка была и вправду чересчур наглой и бескомпромиссной.

– Не надо нервничать, дорогая, не надо. Я нашел очень симпатичную, похожую на вашу, девочку, которую тоже зовут Ксюша. Вам принесут сюрприз сразу после моего ухода.

– Тогда вали скорее.

– Краткость, говорят, сестра таланта?! Я восхищен!

Акушер удалился, пятясь толстым задом.

Через минуту дверь действительно растворилась, и в палату вошел осунувшийся Миша. Казалось, даже его необъятный живот немного сдулся и повис, как воздушный шарик на второй день после праздника.

– Слышь, Почин! Вот твоя котлета, – Миша бросил на тумбочку полиэтиленовый пакет, перетянутый резинками в трех местах. – Чтобы я больше тебя не встречал на своем жизненном пути!

Михаил собрался выйти, но вдруг остановился и достал из внутреннего кармана ручку и сложенный вчетверо листок.

– Пиши! – почти крикнул он.

Маша спросила:

– Что писать?

– Я, Мария Почин, то есть фамилия, имя, отчество... взяла в долг у меня – Михаила такого-то, один миллион. Понятно? Или еще раз продиктовать?

– Понятно, понятно, – быстро согласилась Маша, и внутри ее все потеплело. На ум пришла первая попавшаяся песня про миллион, правда, алых роз, а в душу пришло ликование: ее шрам на животе, который скоро станет невидимым, стоит миллион! У нее не будет старого жирного мужа, не будет недоразвитого ребенка! Она свободна и богата!!!

Она сосредоточенно начала писать: «Я, Мария Тимофеевна Попова, взяла в долг у Михаила Заблудного один миллион».

– Что еще писать? – робко поинтересовалась она.

– Ставь дату и подпись!

Миша практически вырвал расписку из Машиных рук и удалился.

Маша подождала несколько минут, ожидая увидеть ребенка, ставшего залогом материального благополучия, но ожидания оказались тщетными. В понимании ивановской девушки «несколько» означало не больше трех. Когда истекло ивановское «несколько», Мария лихорадочно распечатала банковскую упаковку и принялась любовно пересчитывать деньги. Раньше Маша думала, что миллион – это много. Считать – не сосчитать! Сейчас, разложив пачки по порядку, она поняла, что надо считать всего лишь до ста! Всего сто пачек! «Господи, как же это много! – благодарила она про себя. – Но почему-то это совсем немного», – сомневалась Мисс Почин, перекладывая пачки в стопки по две, четыре, пять... Особенно ей не понравился расклад по десять пачек – десять по десять, – это не может быть мечтой!

В секунду сомнения возникло жгучее желание позвонить маме. Мамаша роженицы не была допущена даже в пределы Московской области, потому пыталась загасить алчные порывы поллитровочкой в неприбранной однокомнатной квартире на задворках великого русского города ткачих.

Мама.

Некоторые зоны, называемые нами жесткими или скелетом системы, особенно важны для определенных функций, поскольку они обязательно должны включаться в нашем мозгу, чтобы осуществить какую-то функцию, например выполнить определенное действие или включить определенную эмоцию.

Н. П. Бехтерева.

– Ну что, что там у тебя творится? – У мамы немного заплетался язык, но в целом она пока была в форме.

Маша прошептала в трубку, прикрывая ее огромной ладонью:

– Мам, я не понимаю, что случилось, но, по-моему, у нас с тобой больше нет ребенка...

Мама потеряла самообладание и сразу протрезвела:

– Ты остервенела, ты гонишь, что ли, в беспамятстве?! Как это нет ребенка? Что, помер выродок?

Даже для натренированного Машиного уха эти эпитеты показались слишком жесткими.

– Мам, – чуть не плача, ответила Мисс Почин, – это была ОНА – девочка, понимаешь? Она родилась не совсем нормальной. Козел Швахер пообещал мне подменить ее на нормальную... В итоге Миша пришел, принес миллион денег и ушел, не попрощавшись.

Мать, видимо, очумела от такой новости. Она молчала почти минуту.

– А ребенок? Ты видела другого ребенка?

– Нет, мне его не принесли. Подожди, кто-то стучит! – Мария нажала отбой и быстро прикрыла деньги одеялом. Изобразив на лице умилительную мину матери, ожидающей вноса первенца, Мария уставилась на дверь.

– Входите, входите!

Когда в палату вошел Швахер, Машино лицо приобрело привычное злобное выражение:

– А, это ты, докторишко!

– Да, мамаша, это я, доктор, пришел к вам с новостью про вашу девочку.

Маша насторожилась:

– С какой еще?

– Отец пожелал самостоятельно воспитывать ребенка, потому велел любезно выпроводить вас из дорогостоящей клиники и, кажется, намекнул, чтобы я сопроводил прощание хорошим пинком под зад! – Глаза Швахера сияли огнем реализованной мести.

– Слышь, ты, паскуда безродная! Я те не девочка! Кроме Миши, нормальные пацаны еще остались. А я теперь для тебя – состоятельный клиент, которому ты, по своим червивым понятиям, должен ноги мыть! – Мисс Почин откинула одеяло.

На Швахера увиденное не произвело ожидаемого впечатления.

– Могу только посочувствовать Михаилу, который не только не догадался разобраться в вашей наследственности, но еще и оказался человеком, который соблюдает правила игры независимо от личности партнера. Кстати, Миша забрал ребенка – Ксюшу, ту самую, которую вы ему выносили. Он сказал, что ему все равно, здорова она или больна. Мы, правда, и сами еще не разобрались...

– Ты что хочешь сказать этим, акушер несчастный?! Что ты мне все наврал?

– Нет, ни в коем разе! Я предупреждал вас, что обозначенный диагноз – 50 на 50. Михаил сказал, что предпримет все усилия, чтобы болезнь не развилась. Но, должен заметить, потому что как матери вам это может быть интересно: жизнь родителей в таких случаях становится и жизнью ребенка. Только в этом залог успеха!

– Мне это вообще неинтересно, дорогой Швахер! Кстати, откуда у тебя такая противная фамилия? Мне интересно, чтобы ты держал язык за зубами и дал мне возможность спокойно свалить домой!!! Если из моих денег пропадет хоть одна бумажка, поверь, тебе будет нечем работать!

Швахер снова испугался злобного взгляда девушки, но не потерял самообладания:

– Не волнуйтесь, милая, все будет в целости и сохранности. Не потому, что я вас испугался, а потому, что очень уважаю Михаила Вениаминовича.

– А кто это? – удивленно спросила недавняя роженица.

– Это – отец ребенка. ВАШЕГО ребенка.

– Ты еще тупее, чем я думала. Это для тебя он Михаил Винаминович, а для меня просто – Миша!

– Напрасно вы так думаете, голубушка. Для вас он теперь просто никто. А может быть, и большая проблема. Расписочку на денежки получил просто Миша? – Молчание Марии красноречиво подтверждало предположение Швахера. – Так что теперь он – ваш кредитор, который в любой момент может потребовать от вас сумму, спрятанную под одеялом!

– Пошел вон, мерзкий таракан!

Таракан уже убежал сам. Маша еще раз набрала матери и, обливаясь слезами, обрисовала ситуацию.

– Деньги береги, дура! Расписку он взял на тот случай, если ты будешь ребенка требовать или еще как шантажировать его. Не волнуйся, я завтра приеду, решим, что делать.

Швахер не нарушил обещания, вызвал для Маши водителя с охранником, и ее благополучно доставили домой в просторную съемную квартиру, которую Миша арендовал специально на время процесса детовынашивания.

Ночью Маша не сомкнула глаз, она не могла отделаться от мысли, что кто-то обязательно похитит ее капиталы, нажитые непосильным трудом. Вздрагивая от каждого звука, она едва дотянула до рассвета, когда в дверь позвонили.

– Мама! Как хорошо, что ты приехала! – Маша разрыдалась.

Удивленная неожиданным настроением дочери, мамаша даже слегка прижала ее к себе и попыталась успокоить:

– Ну ничего, дочка, все позади. Не плачь. Конечно, ты перенервничала, опять же, ребенка родить – это вам не пол-литра уговорить! Не плачь, лучше покажи!

Мария повела алчную мать к тайнику. Она вспорола наволочку и, отплевываясь от перьев, принялась доставать деньги.

– Вот, смотри! – нежно глядя на зеленоватые бумажки, произнесла дочь.

Мать долго и любовно перебирала пачки, раскладывая их точно, как Мария делала в клинике.

– Мам, – вдруг жалобно протянула Маша. – Что же нам теперь делать?

Что делать?

Лучшим средством лечения мозга отдельного человека оказывается то, что нужно и всему обществу в целом, – активное объединение с другими людьми для разрешения сложной ситуации.

Н. П. Бехтерева.

– Чево? – мама с трудом отвлеклась от общения со счастьем.

– Что нам делать, мам? – жалобно протянула Маша, почувствовав себя вдруг маленькой неуверенной девочкой.

Ей внезапно захотелось, чтобы мать прижала ее к себе, погладила по голове, сказала тихим голосом, что все будет хорошо.

Вместо этого мать как-то собралась, напружинилась, ее лицо приобрело выражение атакующей сварливой торговки, а рот, скривившись в неприятной ухмылке, произнес:

– Что делать, что делать? Купить квартиру самим, раз ты, дура, не смогла его заставить; оставшиеся деньги положить в банк под проценты и искать следующего Мишу, Борю или...

– Мам, а ребенок как же? Вдруг я захочу ее увидеть?

У матери сделалось презрительно-негодующее выражение лица:

– Кого увидеть? Психическую дочку? Тебе же сказал доктор, что она – ненормальная. Забудь, как будто не было ничего. У тебя, моя родная, еще все впереди. Родишь хороших здоровых деток и не вспомнишь, что это было...

Мария не стала спорить с матерью, она слишком хорошо знала, что это бесполезно. У мамы за всю долгую сорокалетнюю жизнь так и не случилось настоящей любви. Посему мужики для нее приобрели статус объектов для получения материальных благ и, если нужно, сексуальных упражнений. По-другому мамаша просто не могла их воспринимать.

Обыкновенно Мария прислушивалась к матери и благодаря послушанию приобрела то, на что мать рассчитывала. Но почему-то вечером, лежа в кровати, Маша вдруг разразилась рыданиями и даже пошла в ванную с целью вскрыть вены или выпить смертельную дозу каких-нибудь таблеток. «Lаdу’s shiск» оказалась самым неприемлемым приспособлением для вскрытия вен. А таблеток Маша в принципе не употребляла, потому что проблем со здоровьем не испытывала. Кроме лейкопластыря и аспирина, ничего не нашлось. Постучав выдвижными шкафами и порыскав в аптечке, Мария отправилась восвояси.

Мать перехватила ее.

– Ты что, решила самоубийством покончить? – мама разозлилась не на шутку. – Не волнуйся, как только это будет нужно, я сама тебе петлю мылом намажу! Совсем одурела! Только жизнь началась, а ты помирать собралась. Слушай меня, паскуда! Я уж получше разбираюсь в ситуации. У тебя сейчас послеродовая депрессия, ты, может, слишком тепло отнеслась к этому пузатому кабану, опять же – деньги свалились негаданно... Дай срок! Просто дай нам время! Все окэ!

Мать всегда именно так произносила эти две буквы, которые означали наше длинное «все будет хорошо».

– Да, мам, я в порядке, не волнуйся. Пойду спать. Пока! Все будет «окэ»...

В эту ночь случилось первое из непрерывной серии бессонных и кратковременных погружений в дрему, когда Маше Почин снилось, что беззащитная малюсенькая девочка прижимается к ней в кровати и настырно таранит пушистой головой ее грудь, требуя молока и спокойствия.

«Где она сейчас, кого будет называть мамой?.. Певичку, студентку, бабушку Михаила, секретаршу...» – с этими мыслями пришел рассвет и неспокойный рваный сон.

– Просыпайся, моя дорогая! – зычный голос матери был неадекватен темному замороженному февральскому утру.

– Мам, успокойся, нам не нужно на ферму или на завод! Мы можем позволить себе выспаться, и делов-то у нас совсем нету. – Когда Мария не контролировала себя, у нее проскальзывал ивановскопацанский акцент, несмотря на то что с ней два месяца занимались логопед, преподаватель драмы и ораторской речи.

– Как это «нету»? – возмущенно передразнила мама. – Куча дел на сегодня: деньги спрятать нужно? Нужно! С юристом встретиться нужно? Нужно! В конце концов, ты возьмешься за ум? Где свидетельство о рождении? Его нет!! В графе «мать» у твоей дочери стоит прочерк! Понимаешь, о чем я?

– Нет, – обхватив голову руками, ответила Маша.

– Еще раз для слабоумных повторяю: у тебя нет больного ребенка. У ребенка нет матери. Вы друг для друга не существуете! Но зато тебе оплачены страдания по облизыванию пузатого извращенца и выращиванию огромного живота с разрезанием вместо родо´в, – в слове «родов» ударение было поставлено на последний слог, что сделало ситуацию еще более непривлекательной.

Маша вновь разрыдалась.

Взгляд матери вдруг стал свинцово-серым, тяжелым и безразличным.

– Значит так, – тихо сказала она, – если сейчас же ты не прекратишь истерику, я займусь всем сама, мне твой совет не нужен.

Она резко развернулась и направилась к выходу. Маша Почин осознала в одно мгновение, что не может одновременно потерять всех близких людей в своей жизни вместе с деньгами и счастьем, которое они сулили.

– Постой, мам. Я иду...

Дела.

Важно здесь то, что наш мозг обладает потенциальной гибкостью и богатством возможностей обеспечения потенциального мышления и эмоций.

Н. П. Бехтерева.

Титанические усилия алчной мамаши и подневольной дочери увенчались ожидаемым результатом: юрист, глядя с сочувствием на плачущую Машу, сообщил, что не знает прецедентов, когда в графе свидетельства о рождении «Мать» стоит прочерк. После того как Маша сообщила о финансовой состоятельности Миши, юрист спросил, «не Заблудный ли», а затем трусливо посоветовал «не влезать в это дело», потому что она ведь получила все, что хотела получить. И, конечно, завершающим аргументом был мамин злобный короткий взгляд на непокорную дочь: – Я же тебе сказала: забудь обо всем, что было. У тебя теперь новая жизнь. Вот и господин юрист того же мнения. – Господин юрист послушно закивал головой, засовывая гонорар в две тысячи рублей в кошелек. Очевидно, отвлекая внимание клиентов от невыданной квинтанции на обслуживание, юрист бормотал:

– Если вы действительно хотите начать новую жизнь, купите квартиру, а оставшиеся деньги положите в банк под проценты. Или купите две квартиры, вторую сдавайте, тоже постоянный доход... Как я понимаю, на работу вы устраиваться не собираетесь?

– Спасибо, уважаемый, – отрезала мать, – нам было важно узнать от вас о ребенке. Все остальное мы сами как-нибудь решим.

Через несколько недель Маша стала собственницей двухкомнатной квартиры на юго-западе столицы, вторая по соседству была приобретена на имя матери. После того как две ивановские женщины – мать и дочь – обрели статус московских, их пути резко разошлись. Старшая решила поселиться в своей квартире и заняться устройством личной жизни. Дочка, кажется, отработала свой долг – сделала для матери все, что могла. Какой от нее теперь толк? Пускай пробивается дальше.

Мария не обижалась на мамашу – прежняя Мисс Почин вообще сильно изменилась в связи с последними событиями. Можно сказать, той, старой, больше не существовало. Вместо нее появилась уставшая худенькая молодая женщина с какой-то невероятной печалью в глазах. Печалью, которая может быть уделом только пожилых или много испытавших людей.

Жизнь бывшей продажной девки превратилась в болото черной непроходящей депрессии. Мысль о ребенке не давала покоя. Мария пыталась устроиться на работу, но почему-то никто не рассматривал ее как добросовестного и многообещающего труженика. Да и не до работы ей было – она просто искала способ вырваться из трясины душевных переживаний. Иногда в душу приходила такая тоска, которая вонзалась как острый нож, не давая ни дышать, ни думать, ни говорить. Помогала водка. Но от нее, проклятой, только ярче становились видения и ощущения малюсеньких ручек, ножек, детского тельца, тепленького комочка, прижатого к груди. А иногда ребеночек так явственно стучал ножками внутри живота, что Маша вздрагивала и, казалось, возвращалась в то время. Проклятое время.

Маша подружилась с соседкой Милой, которая оказалась не только преданной, но и честной подругой.

– Знаешь, дорогая, хватит горе заливать, превратишься скоро в свою мамочку. Не можешь жить без своего ребенка – ищи, не верю я, что нельзя ничего сделать. Впрочем, если не делать – точно нельзя! Попробуй. По крайней мере, у тебя будут основания сказать, что ты сделала все, что могла.

Так началась новая полоса Машиных страданий. Появилась новая, другая жизнь, в течение которой бывшая Мисс Почин, казалось, искупает грехи молодости. Она пыталась найти дочь, чтобы хотя бы один разок взглянуть, какая она, что с ней стало, на кого похожа, и вообще – она ли это? Мысль о том, что Миша забрал девочку, выходил ее, и теперь она, бедняжка, не зная слова «мама», воспитывается чужими тетками или девками, была невыносима. Девочке должно быть уже три...

Все попытки Марии встретиться с дочкой оказывались тщетными, а то и опасными.

Один раз, правда, издалека, Маше удалось увидеть маленького ребенка через отверстие в заборе Мишиного особняка. Она долго наблюдала за играющей девочкой, а потом тихонько позвала:

– Эй, малышка, слышишь, иди сюда!

Вместо девочки вышел огромный охранник с прилепленными к черепу ушами и, грубо оттолкнув Машу, предупредил:

– Слышь, проститня, еще раз увижу, наваляю не по шутке. Чего людям жить мешаешь? Вызовут – приходи!

Маша неожиданно упала на колени:

– Там – дочка моя, ребенок! Хоть посмотреть, умоляю!

Охранник на секунду задумался:

– А, значит, это ты, та самая Почин, что ли? Так на тебя отдельное указание! Так что дуй скорее, пока цела. Хозяину пойду докладывать, что ты, наконец, появилась. Пошла вон отсюда, сука!

Закрывая за собой ворота, охранник добавил:

– Кстати, велено сказать, что ребенка своего ты не найдешь, – он задумался на мгновение, – и это – не она! Поняла? Это не твоя дочка!

Маша, хлюпая носом, поднялась с колен, она точно знала, что видела только что свою доченьку, свою малышку! Сердце не обманешь!

Неприкаянность.

Кстати, одно из самых субъективно тяжелых переживаний, свойственных людям с активным нравственным настроем, феномен раскаяния, глубочайшего сожаления о своих действиях, принесших вред себе или своим близким, может быть понят на основе функционирования, и в данном случае доминирования, детектора ошибок, его взаимодействия с матрицей соответствующего поведения.

Н. П. Бехтерева.

Дни потянулись бесконечной чередой бессмысленного и печального существования. Еще несколько неудачных пыток увидеть ребенка привели Машу сначала в Склиф (тот самый охранник с прилепленными ушами с удовольствием выполнил обещание и избил до полусмерти Машу Почин), потом в психоневрологический диспансер. Выйдя оттуда, Мария носилась по всему миру в поисках уже не ребенка, но хотя бы покоя. Она жила в монастырях, медитировала на Гоа и Бали, поднималась на тибетские вершины, пила антидепрессанты, курила траву, но все равно видела в каждой маленькой девочке свою – ту, единственную. Зовут ли ее попрежнему Ксюша, хорошо ли она разговаривает, называет ли кого-нибудь мамой, любит ли отца?.. В день, когда малышке должно было исполниться шесть лет, Миша еще раз передал Марии приветик в виде письма. Там четко и ясно было сказано: «Почин, выбирай: тюрьма или дурка. Везде прекрасные, специально оборудованные комнаты для тех, кто не может успокоиться». Маша знала, что это не шутка.

Маша утихомирилась внезапно, но вовсе не по совету Миши. Подруга Мила как-то заметила, что, вместо того чтобы гоняться за прошлым, надо заняться настоящим. Неплохо бы для начала посетить врачей, пройти полное медицинское обследование и понять, может ли Мария в принципе рассчитывать на то, чтобы создать в конце концов семью.

– Только это тебя сможет успокоить!!! Понимаешь? Есть еще и нормальные мужики, и семьи еще не перевелись. Сто процентов – ходит по этой земле твоя половинка, ходит где-то. Слушать тебе больше некого, мы с тобой уже столько лет знакомы, я тебе добра желаю, и возможность убедиться в этом у тебя была. Мать твоя сдулась – не прошла испытания деньгами и мужиками...

Милка была права. Мать, действительно, давно утратила человеческое обличье и даже за деньгами уже не приходила – не могла. Маша передавала ей деньги на пропитание и проживание через соседей, которые добровольно взялись контролировать наличие продуктов в холодильнике у соседки-забулдыги.

Через неделю после резкого вмешательства Милы Маша легла в диагностический центр, чтобы привести себя в порядок. Она решила начать новую жизнь.

Прошло довольно много времени, прежде чем депрессия осторожно начала отступать: Мария потихоньку стала мечтать о будущем. «У меня все еще впереди. Милка права – жизнь в тридцать лет не заканчивается. У меня наверняка будет семья, и много-много детей. Я рожу столько, сколько пошлет Бог, я буду самой лучшей матерью в мире и очень хорошей женой. Маша стала с увлечением читать кулинарные книги, пытаясь запомнить наизусть рецепты бухарского плова, борща с пампушками, пельменей с телятиной, теста для домашней лапши... Мария почти воспряла. Пребывание в клинике пошло ей на пользу. Если бы не анализ... Если бы не этот чертов анализ, который ее заставили пересдавать три раза. Когда былая прыть и напористость почти вернулись к Маше, она стала требовательной и бескомпромиссной:

– Что за черт, вы можете мне сказать, почему с первого раза нельзя сделать правильный анализ? Я что, не так лежу, или стою, или я тухлятиной питаюсь? Что не так?

– Не кричите на меня, – тихо отозвалась лаборантка. – Я не имею права говорить, что у вас так или не так – я не ваш лечащий врач. Но если вы не прекратите кричать, я скажу.

Маше почему-то стало страшно, она вмиг собралась и тихим голосом, почти шепотом, сказала:

– Я не буду, простите. Но очень прошу, скажите, почему меня не отпускают!

– У вас рак, – ровным голосом ответила лаборантка и вышла.

Маша осела на пол и потеряла сознание. Очнулась уже на кровати, вокруг нее хлопотал дежурный врач.

– Ну что, получше? – обрадовался он, увидев, как пациентка приоткрыла глаза.

Она застонала и вдруг вскрикнула, вспомнив события, предшествовавшие обмороку:

– Доктор, скажите честно, это правда, что у меня... – Она снова разразилась рыданиями.

Доктор, дежуривший уже вторые сутки, не мог понять, что случилось с пациенткой, которая раньше отличалась достаточно спокойным и выдержанным, скорее близким к депрессивному, поведением.

– У нас в принципе не принято скрывать от пациентов их диагнозы. Но только после того, как мы получаем стопроцентный результат. Понимаете? – доктор пытался отвлечь пациентку скороговоркой: – Я сейчас посмотрю, что у вас там после последнего обследования. Но не стоит так волноваться, мы же в двадцать первом веке, медицина – на грани фантастических открытий, сегодня мы действительно можем творить...

– Бросьте меня успокаивать, – перебила больная. – Я хочу знать. Мне нужно знать!

Доктор стушевался под взглядом молодой женщины. Кто-то сейчас узнал бы Мисс Почин из далекого прошлого.

– Хорошо, хорошо, не нервничайте, я сейчас все уточню.

Вернувшись в палату с историей болезни, доктор застал молодую женщину сидящей на кровати с очень прямой спиной и качающейся взад-вперед, как китайский болванчик.

– Что, нашли? – спросила она, даже не повернувшись в сторону вошедшего.

– Да, вот! Давайте вместе смотреть.

Он полистал страницы.

– Действительно, у вас неприятные подозрения на опухоль, но я уже говорил – мы в двадцать первом веке! Сейчас можно творить чудеса – медицина и творит.

– Замолчите, доктор. Скажите только одно – я смогу иметь детей?

Она по-прежему не смотрела на него.

Тот тихо выдохнул:

– Не знаю... Точнее – вряд ли. – Врач почему-то не мог соврать этой нервной особе.

– Спасибо, доктор.

На следующее утро Маша сбежала, точнее, спокойно уехала из диагностического центра. Все, что ей нужно было установить, она для себя узнала.

Начало конца.

Мозг легко берет на вооружение стереотипы, базируется на них для обеспечения следующего уровня деятельности и в то же время, пока может, пока есть богатство, борется с монотонностью.

Н. П. Бехтерева.

На этом повествование Маши прервалось. Генрих ни разу не прервал свою пациентку. Арина, подслушивая у косяка, забыла, что является нелегальным слушателем, посему откровенно сморкалась в платок и вытирала слезы. Ей было жалко девку, обреченную на смерть. Арина свято верила в теорию баланса мировой энергии, которую яростно пропагандировал Генрих. – Кто там? – раздался голос ученого, явно недовольного посторонними звуками в лаборатории. – Простите, я вам хотела предложить чая или кофе. – Арина знала, что ее ложь абсолютно прозрачна. Генрих не допускал присутствия воды или еды в рабочих помещениях. Однако ученый не обратил внимания на пояснения. – Очень хорошо, что вы здесь, Арина. Я как раз закончил беседу с пациенткой, и, боюсь, мне все ясно. Что-то мне захотелось передохнуть, закройте все пораньше. Я уйду из лаборатории через пятнадцать – двадцать минут.

Арина чуть не потеряла дар речи. Такого еще не бывало! Чтобы Генрих сам добровольно покинул лабораторию раньше времени или попросил кого-то закрыть помещение без своего присутствия!!!

Загадка разрешилась быстро – Генрих уходил с Машей. Буквально уходил вместе с Машей: подавал ей пальто, открывал дверь и вообще вел себя так, как будто они знакомы сто лет. Нет, точнее, он вел себя так, как будто наконец-то нашел свою мечту, или потерянного ребенка, или счастье.

У него давно не было таких умиротворенных и счастливых глаз. Арина поняла: произошло то, чего она боялась: глупый мальчишка Генрих решил, что влюбился. Этого не случалось со времен Эльфиры. Ну почему, почему бедного гения тянет на таких поганых, испорченных женщин? Так думала простодушная Арина, не подозревая, какие муки испытал Генрих, переживая их вместе с Машей Почин во время ее рассказа. Он буквально прожил ее жизнь, ненавидя пузатого Заблудного Мишу, выходя на захолустный подиум в поисках счастья, раздеваясь в тесных, пропахших потом закутках ночных клубов и гримерок...

После странного ухода хозяина лаборатории мозга ее обитатели неуклюже засуетились, словно предчувствуя приближение необъяснимых и страшных в своей непредсказуемости перемен. Лаборантки, то и дело натыкаясь друг на друга, пытались привести помещение в обыкновенный стерильный и причесанный вид; Максим не очень удачно притворялся, что наводит порядок в «машинном отделении»; Арина, тупо уставившись в одну точку, демонстрировала редкое безразличие к действиям подчиненных, более того, она внезапно подозрительно привычным движением запустила руку в кожаный карман кресла и, достав оттуда серебряную фляжечку, сделала большой глоток содержимого. Распивать и даже хранить в лаборатории спиртные напитки было строго запрещено, эти правила с особым рвением установила и контролировала их соблюдение сама Арина. Очевидно, дело обстояло совсем плохо... Когда главнокомандующий нарушает заведенные им самим правила, ничего хорошего это не предвещает...

Никто из сотрудников не слышал самого главного: короткий отрезок времени, который понадобился для преодоления пути от выхода до машины, был заполнен монологом ученого как ученого.

– Маша, поверьте, я не всесильный. Я могу только определить, что ваша болезнь имеет определенное начало. Как обыкновенный доктор, я никогда не практиковал и выписать рецепт счастья в виде антибиотиков, пургена, гомеопатии или мази я не могу. Да, «очаг вины» у вас есть – сформированный, почти завершенный, словом – фатальный. Но моя личная практика показала – реабилитация возможна. Вы можете завтра сделать операцию, удалить опухоль, пройти курс химиотерапии, но гарантии на выздоровление не получите все равно. Моя версия более жизнеспособна – удалить из подсознания информацию о болезни можно только одним способом: вы признаете себя виновной и компенсируете свою вину. Проблема в том, что ни я, ни вы не можем определить размер компенсации. Я продвинулся только до той стадии, что могу один-единственный раз установить, насколько и в какую сторону изменился ваш очаг вины. Поймите, совершая один поступок в жизни, вы влияете на огромное количество людей. Просто поругавшись с продавцом в магазине, вы можете стать первым звеном в цепи необратимых несчастий. Представьте, он вернется домой в плохом настроении. Выпьет рюмку водки, поднимет руку на жену, ребенок бросится ее защищать, заденет тяжелый подсвечник или вазу, которая ударит ребенка в висок... Кто виноват? – Генрих немного помолчал. – И как тут определить, кого и как наказывать?..

– Да, – словно эхо прозвучал Машин голос.

– Именно поэтому я выношу вердикт только один раз. Время определяет сам пациент. Если он сразу пошел неправильной дорогой, – все, пути назад нет. Потому что нет времени. И именно поэтому я понимаю, что каждый негативный вердикт – это однозначная смерть. Причем скорая.

Они приблизились к машине. Генрих молча открыл дверь и жестом предложил Маше занять пассажирское сиденье. Точно так же молча они доехали до ближайшего метро, где Мария, словно растворившись в воздухе, выскользнула из машины и, шепнув: «Спасибо», исчезла в переходе.

– Приходите! – крикнул Генрих в воздух.

Нечаянная радость.

Чем больше вовлекается мозг в деятельность, тем ярче человек, тем менее избиты его ассоциации. А уж талант!

Н. П. Бехтерева.

Жизнь ученого потеряла цвет – Маша не появилась в лаборатории ни на следующий день, ни через неделю. Потянулись невзрачные серые будни. Работа больше не радовала Генриха. Новые пациенты не представляли ни малейшего интереса. Депутат Государственной думы, владеющий алмазными приисками в ЮАР, требовал избавить его от «кармы», успешный продавец неисправных запчастей самолетов уверял, что не заработал на продажах ни копейки, губернатор какого-то края пристально смотрел в глаза Генриха и униженно спрашивал: «Вы же мне верите?..» Генрих верил. Точнее, ему было все равно. Мысли ученого хаотично бродили по извилинам и с завидным упорством возвращались только к одному человеку. Он хотел видеть Машу. Несколько звонков на оставленный ею номер телефона казались безответными, ожидания возле станции метрополитена тоже не принесли результата. Девушка пропала.

Мария пропала для всех. Ее не видели соседи, продавщицы из придворной палатки, подруга, мать... В раковине на кухне от постоянного подтекания крана образовалась тонкая оранжевая полоска, которая с каждым днем темнела, утолщалась и обрастала коричневатым контуром; экран телевизора поседел от пыли и сухости; на тюбике зубной пасты затвердела круглая белая шапочка; чашка с остатками кофе покрылась плесенью...

Она появилась внезапно, через два месяца, чтобы получить вердикт. Арина встретила ее дежурноприветливо, но это была защитная реакция. Нужно было обдумать тактику и стратегию, потому что ничего хорошего появление этой девки не сулило.

Пока что мудрая Арина решила просто поговорить с врагом. «Предупрежден – значит, вооружен!».

– Милая, на тебе лица нет. Где ты пропадала? Наш профессор совсем извелся!!! – так началась атака в сеансе одновременной игры.

Но Маша, похоже, не собиралась играть:

– Я ездила на войну, помогала детям, строила дома, добывала им еду...

– Понимаю, – кивнула Арина, будучи уверена, что выражение ее лица отражает сопереживание и поддержку. Если бы она посмотрела на себя со стороны, трактовка звучала бы так: «Ну, ну, малышка, загибай дальше. Нас-то на мякине не проведешь. Повидали мы таких...».

Однако «малышка» и не думала копаться в разночтениях. Она беспристрастно и как-то дежурно рассказывала, сколько горя ей довелось увидеть за это время, как приходилось добывать воду и хлеб; как спалось на соломенной подстилке в общем бараке для беженцев; как взрослые мужчины присматривались, а потом дежурно-безразлично выдергивали из толпы девочек, которым не было еще и десяти, отводили их за угол ближайшего здания, а потом также безразлично стреляли в них из автоматов... Как другие девочки, оставшись без родителей, наперебой пытались выйти замуж за любого человека в форме только потому, что страшно хотели есть... Как молодые седые старики плакали, теряя сыновей и дочерей... Как морщинистые бабушки стенали, не имея шанса пристойно похоронить детей и внуков... Как матери рвали на себе волосы, понимая, что не могут унять рыданий озверевших от голода, вшей, чесотки и бомбежек детей...

Когда ты побывал в мире, где мгновенная смерть считается лучшим подарком жизни, теряешь способность анализировать и оценивать, что такое хорошо и что такое плохо. Все отлично, если ты уберегся от пули, инфекции, обкуренного вооруженного животного в человеческом облике... Неплохо также, когда пуля прошла насквозь, или вовремя подвернулся доктор с антибиотиками, или животное просто хотело удовлетворить инстинкты, а не терзать тебя медленно, наслаждаясь стонами и потоками неверной крови...

Чаще всего развязка была не оптимистичной. Трупы истерзанных девчонок и мальчишек не успевали хоронить, поэтому по ночам родственники, рыдая, пытались отыскать своих незахороненных детей в смрадном зловонии гниющих человеческих тел...

Маша вела себя так, будто искала смерти. Она всегда оказывалась в тех местах, где шли ожесточенные перестрелки, вступала в спор с вооруженными бородатыми дядьками, отбивала малышей из рук бандитов... Всякий раз она почему-то оставалась жива и невредима.

– Я не уверена, что нуждаюсь в вердикте вашего ученого, – сообщила девушка, закончив рассказ, – мне просто интересно, насколько верна его теория.

Арина внимательно и настороженно выслушала опасную пациентку, решая по ходу, предоставить ей шанс для контакта с гением или лишить последней надежды. «Пожалуй, отправлю ее восвояси, – вынесла вердикт всесильная хозяйка хозблока. – Пускай отправляется восвояси!».

– Хорошо, милочка, подождите здесь, попейте чайку. Я сообщу доктору, что вы пришли.

На самом деле время чаепития Арина решила использовать для того, чтобы Генрих не догадался, кто ожидает его в приемной. Она тешила себя надеждой, что непрошеная гостья удалится, не дождавшись появления ученого.

Однако план не сработал. Взъерошенный Мефистофель внезапно ворвался в приемную со словами:

– Арина, я несколько раз просил вас...

Генрих увидел Машу. Его лицо внезапно обмякло, он как-то ссутулился, смутился и растерялся. В этот миг великий мозговед и нигилист осознал, что долгих два месяца, в течение которых он пытался уничтожить воспоминания о странной молодой женщине, он страстно желал только одного – увидеть ее хотя бы раз. Глядя на осунувшееся лицо пациентки, Генрих думал об одном: «Неужели прошло только два месяца? Кажется, будто в них уместилась целая жизнь». Генрих буквально впился глазами в лицо девушки, тщетно пытаясь придать своему лицу серьезное и независимое выражение. Наконец он сообразил, что надо как-то поприветствовать пациентку:

– Рад вас видеть, Мария.

Мария улыбнулась и протянула руку. Генрих изо всех сил пытался вести себя непринужденно, но в глубине души ему казалось, что он просто притворяется великим ученым, для которого явление именно этой пациентки и есть настоящее чудо. Взяв протянутую ладонь, гений слегка потянул девушку за руку:

– Пойдемте... Вам, очевидно, интересно, насколько изменились ваши шансы...

С этого дня мало кому удавалось увидеть Генриха без сопровождения Маши. Парочка имела странный вид. Отсутствующий взгляд ученого и даже какая-то отрешенность заставляли усомниться в наличии у него каких бы то ни было талантов, не говоря уже о гениальности. Впрочем, обстановка в лаборатории на первый взгляд оставалась такой же, как прежде: лаборантки ежедневно в положенное время появлялись на рабочих местах, переодевались в свои фирменные костюмчики и исправно хозяйничали в учреждении. Начищенный до матового блеска стол руководителя спокойно сиял, не сомневаясь в тленности мироздания и бесполезности суетливой людской возни. Максим обстоятельно проверял аппаратуру, которая в принципе не могла дать сбой, так как никто не прикасался к умным машинам. Арина по-прежнему выделяла сверхнасыщенный энергетический заряд, пытаясь сохранить видимость покоя и уверенность в завтрашнем дне. Однако именно она четко знала, что ее подопечный совершенно съехал с катушек, – Арина заметила, что по ночам в лаборатории кто-то бывает. Кроме Генриха, проникнуть в неурочное время в институт не мог никто. Чуть сдвинутое кресло, неплотно закрытый ящик в столе, неудачная попытка заварить чай прямо в чашке... Эти мелочи, точнее, безобразия, мог позволить себе только хозяин!!! Обстановка накалялась. Рано или поздно должен произойти взрыв.

Лучший друг Борис, заскочив как-то на чашку чая, почувствовал общую нервозность и поспешил удалиться. На вопрос: «Где хозяин?» – он так и не получил внятного ответа.

«Хозяин» вел себя загадочно-странно. Он как будто потерял голову. Между тем у Генриха зрело решение, которое могло перевернуть с ног на голову не только его судьбу, но и судьбы всех окружающих. Это решение подсказала ему пациентка из Иванова.

Пока что Генрих даже не переспал с ней, он и не собирался прикладывать к соблазнению Маши особых усилий. Ему достаточно было просто знать, что она рядом, что можно поговорить с ней в любой момент, что она нуждается в нем, впрочем, как и он – в ней. Они практически не расставались.

Как-то незаметно пролетел месяц, затем другой. Похоже, парочка была счастлива. Так проходили целые дни – Генрих работал, что-то писал, думал, обхватив голову руками. Мария покорно и спокойно ждала, когда ученый обратится к ней с вопросом. Иногда ночью Генрих куда-то пропадал. Маша не спрашивала – терпеливо ждала, когда он вернется, как ждет хозяина несчастное животное, которому внезапно выпал шанс получить еду и кров у подгулявшего любителя бездомных тварей. Как дворняга, которая знает по предыдущему опыту, что чудеса иногда случаются, но нужно всегда быть готовой вернуться на родную помойку, в свою не всегда дружелюбную стаю, где иногда поджидают не только пинки проходящих мимо людей, но и кровавые укусы своих же близких. Маша всегда радовалась, когда Генрих возвращался, и никогда не задавала вопросов.

Генриха это радовало, он терпеть не мог, когда его пытались контролировать. Самое главное, чтобы ему не мешали работать. Правда, немного начала мешать Арина. Она слишком настойчиво старалась стать Генриху родной матерью...

Арина.

Теперь мой мозг, моя память знают, что предсмертное завещание Юлиуса Фучика: «Люди, будьте бдительны!» – относится не только к фашизму.

Н. П. Бехтерева.

Бессрочный отпуск в грубой форме был получен в тот момент, когда бывшая домработница явилась в квартиру и попыталась открыть дверь своим ключом. – Арина, – заявил ученый, не впустив женщину даже на порог, – вы можете отдать мне ключ, он вам больше не понадобится. Ваше хозяйство – лаборатория. Я справлюсь со своим жилищем самостоятельно. Генрих буквально вырвал брелок из рук растерявшейся женщины и захлопнул дверь перед ее носом. Бедняжка не совладала с эмоциями и разрыдалась, присев на корточки прямо под дверью. Все вопросы, которые задают себе люди, когда думают, что их предали самые близкие, пронеслись в голове у Арины за ничтожно малое мгновение. «Один раз уже справился, когда привечал проститутку Эльфиру», – вспоминала Арина былые обиды. Прислонившись к двери, она отчетливо слышала беседу своего подопечного и его пассии. Горькие слезы сожаления не мешали натренированному уху фиксировать диалог за дверью. За последние несколько месяцев Арина так натренировалась в подслушивании, что иногда ей этот навык даже мешал. Но не сейчас!

– Зачем ты так с ней? Она тебя, по-моему, очень любит. И у нее никого нет, кроме тебя.

«Вот сучка, – подумала Арина, тихонько сморкаясь в белоснежный носовой платок, – вздумала еще меня защищать! Конечно, „любит“, – не то, что вы, продажные потаскухи!» – рассуждать было некогда, беседа Генриха и его подопечной могла стать разгадкой к странным переменам.

– Арина действительно меня любит, правда слишком деспотично. Когда я был совсем одинок, я очень нуждался в ней.

– А сейчас?

– Сейчас она может быть гораздо более полезна на своей основной работе.

– Так ты решил продолжить?..

Вопрос удивил и заставил Арину сосредоточиться. Она ни за что бы не поверила, что великий гений, открыв причину человеческих несчастий, собрался завершить то, на что потратил половину жизни, да что там половину – всю жизнь!

За дверью раздавались звуки, подтверждающие ненужность старой домохозяйки: звон посуды, треньканье ложек – очевидно, Мария накрывала стол для завтрака.

– Ты знаешь, я не могу продолжать исследования, пока не приму решения.

– Какого решения?

– Я давно собирался тебе сказать: не буду выносить вердикт, то есть я не хочу проверять, что происходит с твоим «очагом вины». Мне это не нужно!

Возникла длительная пауза, в процессе которой Арина усомнилась, что разговор будет продолжен. Но нет, через некоторое время она поняла, что во время затишья Маша боролась с подступившими эмоциями. Взволнованный голос Марии прозвучал неестественно громко:

– А... Вот оно что! Ты не будешь выносить мне вердикт?! Конечно, кому нужна какая-то там Маша, если в очереди стоят жирные петухи со своими важнейшими проблемами и толстыми кошельками! Я все поняла! – Голос становился все выше, Арине даже не нужно было напрягать слух. До нее вполне отчетливо доносились резкие, звенящие интонации ивановской девки, которая, по мнению Арины, обманом или колдовством сбила с истинного пути великого гения – властителя человеческого мозга. Шутка ли, тот забросил работу, появляясь в лаборатории в лучшем случае раз в неделю, и то по ночам.

Коварная шлюха продолжала свою обработку:

– Да кто ты, собственно, такой, чтобы взять на себя подобную миссию? Великий гений?! Непризнанный ученый?! А может, ты возомнил себя вершителем судеб?! Богом?! Конечно, я попала в точку: ты – сам Господь, спустившийся на землю, чтобы вершить справедливость и направлять заблудших на правильный путь! Не слишком ли много ты на себя взял? Ответь мне тогда на вопрос: не хватит ли мне наказания за проступки, совершенные почти в детстве? Чем я хуже тех, кто насилует, убивает или отправляет людей пачками на войну, в армию, в тюрьмы? Почему я должна умереть, когда жизнь только начинается, когда я наконец-то приняла свое прошлое и смирилась с ним? В конце концов, когда я встретила человека, с которым действительно хочу создать семью, родить детей, любить его, готовить омлеты и борщи... – Маша разразилась громкими безутешными рыданиями.

Кажется, нужно было отходить от двери. Вот-вот последует яростное бегство врага с поля боя. Арина предусмотрительно заняла удаленную позицию, чтоб не получить дверью по любопытному носу.

Обитель.

– Душа – реальность?

– Тому, что оказывается под потолком в операционной, видит слабо освещенный тоннель или летит к родному очагу, – если это действительно «что-то», я бы не хотела искать другого названия.

Н. П. Бехтерева.

– Ничего ты не поняла. Сядь и послушай меня. Генрих бережно взял Машу за руку и, поглаживая ладошку, подбирая слова, сначала сбивчиво, а затем на одном дыхании произнес речь. – С первой минуты, когда я увидел тебя и узнал твою историю, я задумался о том самом законе, в который свято верил всю жизнь и не ставил под сомнение ни при каких обстоятельствах. Как я мог тебе сказать, что по моей теории ты должна обрести равновесие только после того, как найдешь и отнимешь своего ребенка или усыновишь половину убогих детей на земле, или... не знаю... построишь онкологическую клинику за миллиарды... – Генрих даже не догадывался, насколько весомей будет расплата Марии Почин, хотя в глубине души он подозревал, что она уже наступила и выхода нет. – Понимаешь, я не хочу больше копаться в чужих страданиях. Когда я вдруг понял, что мне не хочется продолжать исследования, я действительно решил проверить, кто я и зачем появился на свет. Потомуто ночью и сбегал в лабораторию.

Маша внимательно слушала, хотя в глазах еще стояли слезы и нос противно чесался. Она очень тихо спросила:

– И что?

– У меня он есть! У меня есть «очаг вины», и по его состоянию можно сказать, что я вряд ли проживу очень долго. Я так же, как и другие, не знаю наверняка, откуда во мне взялся этот монстр.

Обстановка в комнате была напряжена настолько, что Маше показалось, что хрустальные стаканы тихонько звенят в серванте; звон этот проникал в барабанные перепонки и не давал ни малейшей возможности от него избавиться. Мария несколько раз крепко зажала уши, но звук не проходил. Она удивленно смотрела на того, кто открыл закон искупления грехов, кто спас несколько десятков людей от смерти, подарив им веру в то, что есть способ победить неотвратимое, загадочное, страшное... А теперь он сам оказался во власти костлявой бабки с косой за плечами и, кажется, не собирается ей противостоять...

Перед глазами у девушки вдруг все поплыло: тарелки плавно закружились в вальсе, чашки, грациозно припадая на искривленные дизайнером ручки, медленно приседали и поворачивались по часовой стрелке, старый сервант заходил ходуном, не имея шанса сдвинуть короткие тяжелые ноги с паркета... Маша попыталась сосредоточиться на лице Генриха, но оно тоже расплывалось и постепенно теряло очертания. Звон пропал внезапно, так же, как и появился, но вместе с ним пропал и свет, точнее, осталась одна тоненькая полоска, будто струящаяся из глубин бездонной тьмы. Маша пыталась ухватить этот лучик, чтобы вытянуть источник света из черной ямы, каждое усилие сопровождалось чьимто безысходным стоном и неясными ощущениями маеты. Внезапно луч превратился в огромный светящийся шар, заполнивший нестерпимо ярким светом все пространство; отдельные струйки достигали Машиного лица и, слегка прикасаясь к нему, жгли кожу. Глазам стало больно, Маша зажмурилась и осторожно приоткрыла веки. Над ней склонилось лицо ученого – он плакал. Его горячие слезы, падая на Машины щеки и глаза, помогли ей очнуться.

Она лежала на полу рядом с накрытым для завтрака столом. Генрих беспомощно теребил ее руки, плечи, похлопывал по щекам.

– Вставай, возвращайся ко мне, – будто в беспамятстве, бормотал он, – я не смогу без тебя жить, слышишь, проснись!

Маша снова прикрыла глаза, чтобы Генрих не замолчал. Тот легонько прикасался губами к ее лбу, щекам, подбородку и продолжал умолять все известные ему божества о спасении девушки. Маша осторожно положила руку на курчавую голову гения и, слегка ероша волосы, стала напевать, как для ребенка в колыбели:

– Ааааааааааааа... Не переживай. Все в порядке. Все будет хорошо.

Лицо ее стало очень белым, глаза ввалились и в провалах глазниц казались неестественно огромными, как у инопланетянки. Крупные руки стали похожи на два безжизненных птичьих крыла – беспомощных, переломанных или перебитых.

– Только не надо никаких «скорых», мне уже лучше, – пробормотала Маша и попыталась подняться.

Генрих вдруг понял, что надо делать. Через двадцать минут опустошенные от переживаний Генрих и притихшая Мария сидели в машине, направляясь к отцу Сергею. Оба молчали – слова были лишними. Эти двое, для которых никого более дорогого на свете не существовало, только что узнали, что такое страх потери. Молчание было обусловлено еще и тем, что иной раз слова просто становятся ненужным инструментом для общения – гораздо больше могут сказать глаза, руки, жесты...

Генрих больше не хотел повелевать судьбами, он готов был пройти свой путь, но только вместе с Машей. Великий гений про себя молился: «Господи, забери у меня все, что хочешь, отними двадцать, тридцать лет жизни, только не дай ей умереть!» Каждый день, каждую секунду Генрих хотел провести именно с ней, с этой непонятной женщиной – инопланетянкой, которая соединила в себе все самое противоречивое, что и соединиться-то не может. Ученый видел в Маше то девочку-подростка, то умудренную опытом и страданиями взрослую женщину, то безнадежно больного ребенка, то солнечную жизнерадостную девушку, готовую поделиться радостью со всем миром...

Когда они добрались до деревянной избушки отца Сергея, заметно стемнело. В вечернем полумраке приветливая и манящая атмосфера обители казалась негостеприимной и даже пугающей. Генрих, поддерживая Марию за талию, осторожно ступал по тропинке, стараясь не оступиться и не уронить свою подопечную. В лесных зарослях гулко ухала сова, добавляя в обстановку жутковатой таинственности. Генрих, как и положено нигилисту, отрицал суеверия и приметы, но даже ему стало как-то не по себе. Он старался сконцентрироваться на дороге. Полоска неяркого света из-под двери Сергея немного разрядила напряжение. Когда парочка добралась до крыльца, дверь будто сама собою отворилась и, точно как в прошлый раз, послышался красивый раскатистый баритон:

– Добро пожаловать, давно жду вас.

Генриха немного отпустило, стало даже немного смешно от того, что маститый ученый испугался какого-то филина. При виде доброжелательного и спокойного Сергея у Генриха появилась уверенность, что все будет хорошо. Марию уложили на узкую спартанскую кровать, где она мгновенно забылась глубоким сном. Генрих и сам валился с ног от усталости и огромного количества новых ощущений, которых никогда до сих пор не испытывал или не помнил.

Мужчины провели несколько минут за приветственной беседой.

– Значит, надумали меня посетить? Я, знаете, рад вас видеть. Хотя, боюсь, что вы неспроста ко мне отправились. Барышня ваша нездорова очень, ведь так? Ну ничего, утро вечера мудренее. И вы тоже ложитесь, отдыхайте. Выбирайте любое место, здесь хорошо спится.

Генриху в который раз показалось, что Сергей что-то знает, но недоговаривает.

– Отец Сергей... – начал он.

– Не надо, не говорите ничего сейчас, завтра, после заутрени побеседуем.

Сергей встал, перекрестил гостя и спокойно прошествовал к себе в крохотную комнатку, отгороженную тряпочной шторкой.

Генрих всю ночь простоял на коленях возле Машиной кровати, ловя каждый вдох, гладя руку, осторожно прикасаясь к волосам...

Только под утро он забылся неспокойным сном, скрутившись калачиком тут же на коврике перед кроватью.

Солнечный луч, протиснувшись между неплотно задернутых штор Сергеевой обители, остановил свой выбор на темной шевелюре Генриха – лучу были безразличны звания, регалии, научные степени и даже настроение жертвы. Сначала он ласково пригревал макушку спящего ученого, потом, занервничав от отсутствия реакции, стал припекать сильнее, а дальше, рассвирепев окончательно, принялся прожигать коричневые кудри насквозь, пытаясь добраться до гениального мозга. Впрочем, о гениальности он мог и не знать.

Генрих, ощутив накал головы и почувствовав неудобство занимаемой позиции, открыл глаза и поначалу не понял, где находится. Услужливый мозг быстро поставил все на свои места: «Маша!!!» – Генрих резко сел и растер ладонями щеки.

Маша спала сном младенца, хотя все еще выглядела бледной и уставшей. Выражение ее лица было счастливым и спокойным, можно даже сказать – блаженным. Решив не будить девушку, ученый тихонько поднялся на ноги, осторожно ступая по скрипучим половицам, пробрался в столовую, ополоснулся из рукомойника и, не найдя отца Сергея, отправился на его поиски. Конечно, в это время застать его можно было только в одном месте.

В храме шла служба. Народу было немного: три женщины – очень худенькие, собранные, в черных платках, двое деревенских бородатых мужиков (правда, аккуратно причесанных и чисто одетых) да мальчишка на послушании – они стояли заутреню. Сквозь небольшие зарешеченные окошки пробивался робкий утренний свет, его лучики попадали на выложенный гранитной плиткой пол и искрились в кварцевых кристаллах гранита, словно оживляя его и веселя спокойное деревенское утро.

Генриху стало как-то чудно: он не чувствовал себя неуютно – наоборот, покой и умиротворение овладели его сердцем: хотелось стоять, слушать, смотреть на этих светлых и таких уверенных в своем будущем людей... Ученый даже немного позавидовал тому, как просто, естественно и открыто прихожане крестятся и отдают поклоны – он не мог этого делать, поэтому, осторожно обозрев скромную обстановку храма, сосредоточился на иконе с изображением одного из святых. Икона была необыкновенно хороша: лицо было выписано с некоторой небрежностью, без лубочной липкости, которая зачастую присутствует в церковной живописи. Эта небрежность придавала лику абсолютный эффект присутствия. Из самой середины изображения струился мягкий, спокойный свет, придающий объем и теплоту. Казалось, человек на картине вот-вот начнет разговаривать с тобой... Манера художника показалась Генриху знакомой, кажется, в доме у Сергея стоит Божья Матерь, выполненная в похожей манере. Он подошел ближе и стал детально изучать иконописный лик. Словно загипнотизированный, Генрих очнулся от легкого прикосновения к плечу.

– На Пантелеимона смотришь? – Ученый отметил, что священник перешел на «ты». – Многие сотни людей он излечил от страданий. Даже звери по приказу императора не смогли разорвать его на куски. Сам велел палачам казнить его. Перед казнью палачи ему руки целовали. И в Христа уверовали тысячи, глядя на него. На святом Афоне его мощи хранятся. А в Никомидию каждый год в конце июля паломничество свершается – и православные, и армяне, и католики, и мусульмане приходят. В специальную книгу излеченных записывают... – Отец Сергей умолк, погруженный в свои раздумья.

– Тоже Василий Белый написал, – вдруг опомнившись, сообщил Сергей. – Помнишь, я рассказывал про него?

– Только что вспоминал, – подтвердил Генрих. – Сильная вещь! – он кивком указал на икону.

– Пойдем в дом, – предложил священник, – я знаю, что ты хочешь мне многое рассказать. Ты ведь крепко подумал, прежде чем приехать ко мне, – скорее утвердительно, чем вопросительно, заметил он. – Я рад, очень рад тебя видеть, но... – отец Сергей будто собрался с духом, чтобы закончить фразу, – ...вряд ли я отвечу на вопросы, на которые даже ты не смог.

Они медленно побрели по знакомой тропинке.

Генрих в очередной раз впал в смятение. Почему этот человек всегда разговаривает так, будто ему подвластны чужие мысли, знания, исследования...

– Я, отец Сергей, никогда не собирался сравнивать, тем более противопоставлять свои научные открытия и вашу естественным образом сформированную позицию.

– Видишь, как много можно сообщить в одном предложении. Ты сейчас рассказал мне, что знаешь всю мою прошлую жизнь. А я, не претендуя на научные звания, могу рассказать о том, что тебя ожидает в ближайшие дни, месяцы, годы...

Генриху не хотелось вступать в полемику с доктором наук, пускай и презревшим науку. Он вздохнул, как подросток, и сообщил:

– Мне даже не хочется знать, что будет в отдаленном будущем. Мне нравится сегодняшнее состояние – я полюбил! Понимаете, полюбил... Это может сравниться только с любовью к маме... Я имею в виду именно мою любовь и именно к моей маме... – Генрих немного подумал, а затем, как бы смакуя и углубляя значение сказанного, закончил фразу: – Вике – Виктории Марковне... Правда, ту любовь я потерял... – Ученый задумался.

Сергей, спокойно вышагивая по проблескам замерзшей травы, взял короткий тайм-аут. Генрих в уме насчитал тридцать шагов, прежде чем Сергей заговорил вновь:

– Знаешь, друг мой, потери – это не то, что мы думаем. Любить – значит желать любимому человеку покоя или, если хочешь, комфорта. К сожалению, не все находят гармонию в этом состоянии. Кому-то хорошо в стриптиз-клубе, а кто-то может отдыхать, только выпрыгнув с парашютом из вертолета с высоты четыре тысячи метров... И ощущение потери у всех разное: для кого-то потерять – значит проститься с жизнью, для другого – найти новую, правильную дорогу, для третьего – великодушно отпустить, иногда простить...

– Порой вы говорите загадками, отец Сергей, – прервал Генрих. Очень уж ему хотелось объяснений.

– Скоро ты сам все поймешь, пока что расскажи мне о себе.

Они неспешно прогуливались и беседовали, как старые закадычные друзья. Точнее, теперь беседовал Генрих, отец Сергей кивал и внимательно слушал. Точно так же выслушивал своих пациентов Генрих...

Ученого будто прорвало – он рассказывал Сергею всю свою жизнь: о маме и дяде Мише Есине, об Эльфире и о том, как сделал открытие всей своей жизни; о пациентах и Арине; о Маше... Они уже давно сидели в маленьком деревянном домике отца Сергея.

Он не перебил Генриха ни разу. Кода тот закончил, священник положил ладонь на руку Генриха, полностью накрыв ее. Несколько мгновений голубовато-серые глаза Сергея будто впитывали в себя взгляд Генриха. Сергей начал говорить:

– Когда ты приходил ко мне в прошлый раз, я сказал тебе про твое открытие: ты сам сделал свой выбор и должен за него отвечать. Ты очень близко подошел к осуществлению миссии искусственного контроля естественного и гармоничного процесса. Потому к тебе и пришла эта барышня. Ты не понял, не уловил – она показала тебе путь к искуплению, назови это по-другому – избавление от «очага вины», если хочешь. Совершая после определенного времени любые поступки – хорошие или плохие, – она делала их с одной целью: найти своего ребенка или умереть. Ты думаешь, она поехала на войну, чтобы вымолить прощение? Нет, она искала смерти, оттого и осталась жива. Не пора! – Сергей чуть помолчал. – И не ей решать, – как-то отстраненно сказал он. – Не пора было, – повторил священник, чуть меняя формулировку. – У Генриха почему-то засосало под ложечкой, и ладони покрылись испариной. Ему срочно захотелось увидеть Машу.

– Подожди, успеешь, – снова прочитал его мысли Сергей. – Просто хочу, чтобы ты знал – она добилась всего, о чем мечтала почти всю сознательную жизнь. Добилась всего одновременно... Ей хорошо... Намного лучше. – Он замолчал, предоставив возможность Генриху проанализировать сказанное. – Теперь иди. Не забудь, что она-то как раз полностью искупила все свои грехи и ошибки, на ней нет ни единого темного пятна. И к тебе она пришла для того, чтобы ты понял, кто все решает.

– Но как, каким образом я могу это понять?

– Иди к ней, и все поймешь.

Генрих неуверенно встал и, тревожно взглянув на часы, подумал, что сон Маши затянулся. Он проговорил с Сергеем более двух часов, следовательно, ушел около трех часов назад. Почувствовав неладное, ученый через несколько секунд преодолел расстояние между столовой и каморкой, где спала Мария.

Покой.

Итак, живет ли тело без души – ясно только в отношении так называемой биологической жизни. А вот душа без тела живет. Или живет то, что может быть соотнесено с понятием души.

Н. П. Бехтерева.

Она лежала неестественно прямо, вытянув руки по швам, – совсем не так, как застал Генрих, проснувшись утром. Лицо, все такое же бледное, даже еще бледнее, было озарено невероятно счастливой, легкой, какой-то неземной улыбкой, губы были почти белыми и, казалось, слились по цвету с лицом. Он легонько дотронулся пальцами до них. Они были холодны и безответны... Генрих в изнеможении опустился на колени и опустил голову на Машино плечо. Ему показалось, что она чуть пошевелилась, и он хотел было в порыве растрясти ее, чтобы она очнулась от этого глупого, нелепого сна, который не входил в его планы, нарушая все законы справедливости... – Не тревожь ее, попрощайся, – донесся, как в тумане, голос Сергея. Ученый не помнил, сколько времени прошло, до того как огромная и тяжелая ладонь священника (так ему показалось) легла на его плечо.

Он поднял голову и беспомощно уставился на Сергея, тот заметил, что на висках среди темных кудрей явно проявились две белоснежные пряди. Темные глаза ученого были сухими, только на щеках засохли два соленых ручейка скупых слез прощания... Или потери? Той самой, о которой говорил отец Сергей: когда надо отпустить, если хочешь, чтобы тому, кого любишь, было хорошо?.. Генрих никак не мог подумать, что отпустить можно и так... Вернее, раньше он не смог бы подумать, а сейчас внутри у него зародилось и будто росло какоето странное чувство: душа была исполнена светлой, глубокой, спокойной грусти, которая, казалось, обволакивала вселенную. В этом облаке будто можно было утонуть и раствориться, это и была та самая настоящая печаль безысходного понимания необратимости.

– Ей правда теперь лучше? – спросил он у Сергея.

– Не сомневайся, – ответил Сергей.

– Что же мне теперь делать? – неуверенно произнес гений.

– Как что? Ехать. Сам знаешь куда. Здесь ты точно больше никому не поможешь. Поезжай, я все сделаю сам. В тебе ее тело точно не нуждается. А душа... Во всяком случае, не сейчас.

Сергей перекрестил вслед уходящего Генриха. Тот шел и не верил, что с момента приезда в монастырь прошло менее суток.

Поезд.

А вера в Бога ко мне пришла после всего пережитого. Настоящая вера. 

Н. П. Бехтерева.

Поезд Москва – Ростов отправлялся с платформы Казанского. На перроне всего-то и было что пара облезлых дворняг в надежде на подачку из поездных объедков и прислонившийся к столбу бородатый побирушка с доисторическим деревянным протезом вместо одной ноги. Несмотря на потрепанный и убогий вид, бородач с большим достоинством курил красное «Мальборо», изо всех сил пытаясь привлечь внимание одинокого мужика с кучерявой темной шевелюрой, прочерченной двумя ровными седыми прядями, светящимися карими глазами в очках, уверенно сидящих на горбатой переносице. В руках у мужика была небольшая потрепанная дорожная сумка остаточного красного цвета, которую можно было смело выбрасывать на помойку. Бродяга подумал: «Надо же, прямо на черта похож. Но не таких видали, ишь, разодетый какой, а дырявую сумку взял для отвода глаз! Больно нынче все хитрые стали...» Нищий собрался было затянуть свою присказку на тему: «Подайте безродному...» Когда очкарик посмотрел на бродягу, тому вдруг стало неуютно.

Слишком грустным и пронзительным, как рентген проникающим внутрь, был взгляд этого нестарого и вроде холеного, мужика. «Ну его к черту, может, блаженный какой!» – решил про себя побирушка и, бережно припрятав окурок в пачку, поскакал, опираясь на костыли, к привокзальной площади. Собаки нехотя поплелись за ним – лохматый интеллигент в оправе их не интересовал.

Светало. Народ потихоньку прибывал с чемоданами, семьями, суетой, криком и заполнял пустые вагоны. Генрих, устроившись в задумчивом одиночестве в своем СВ, открыл сумку, которая, судя по всему, весила немало. Она, похоже, видала виды: углы были обтрепаны, краска во многих местах облезла, кожа потрескалась. Ржавый замок давно потерял гордый стальной блеск и тускло ожидал, когда попадет в переплавку металлолома, чтобы засиять, к примеру, автомобильной эмблемой в виде ягуара, на худой конец, оленя. В народе такие сумки пользуются уважением, как зачитанные книги или старые фотографии... Когда-то Генрих с этой же ношей приехал из Ростова в Москву. Правда, в тот раз он мог с закрытыми глазами перечислить содержимое: две пары носков, пижамный комплект, бритва, зубная щетка, трусы в серую полоску и книги – огромное множество книг делало сумку неподъемной. Сейчас внутри лежала загадка, тайна, запретный плод. Под замком хранились сотни нераспечатанных писем. Генрих даже не знал, что его запрет на получение и хранение корреспонденции от матери нарушался Ариной регулярно, злостно и намеренно. Она тщательно сортировала и укладывала письма, которые приходили каждую неделю, а иногда и чаще. Арина не могла взять на себя смелость и отправить конверт с материнскими слезами – а она не сомневалась, что так и есть, – в помойку.

Все конверты были одинаковы, разве что по цвету бумаги можно было догадаться, что какие-то были отправлены получателю раньше, а некоторые доставлены совсем недавно. Адрес отправителя везде был написан размашистым красивым женским почерком. Имя в нижней строке было неизменно тщательно выведено одной и той же рукой. Впрочем, это было не совсем имя – на этой строчке всегда было написано слово «мама» и затем в скобках «Виктория Марковна», как будто он мог забыть, как ее зовут!!!

Усевшись у окна и облокотившись на неудобный столик, Генрих достал первое, точнее, самое давнее письмо, написанное матерью много лет назад, и погрузился в чтение. С каждой строкой Генрих терял ощущение времени. Он смотрел на себя глазами Виктории Марковны, которая в каждую строчку, каждое слово своих писем, умудрилась вложить единственное послание. Строчки кричали и молили: я люблю тебя, сын! Прости меня, если сможешь! Между тем мать просто рассказывала о текущих событиях, общих знакомых, о погоде и переменах в жизни, никаких любовных материнских откровений в письмах не содержалось. Жизнеописание, или Дневник Виктории Марковны, – вот как можно было назвать эти произведения краткой формы. Слово за словом, строка за строкой – и пропасть между матерью и сыном становилась все меньше и меньше. В какой-то момент Генрих вновь ощутил себя студентом-мальчишкой, у которого только и есть в целом мире один родной человек, любимый им больше всех на свете. Так, раскрывая очередной конверт, Генрих проживал с мамой Викой каждый день ее жизни, в котором его, Генриха, не было рядом. Она обстоятельно и четко описывала все, что происходило вокруг, и, даже когда не происходило ничего особенного, все равно казалось, что жизнь вокруг мамы Вики кипит, как прежде. Запас корреспонденции иссякал с невиданной быстротой, Генрих буквально проглатывал старые новости от своей любимой – теперь он не сомневался в этом ни секунды – мамы Вики. Она есть у него! Она любит его! Она никогда не предаст, не забудет и не оставит своего сына! Все долгое, тягостное время, которое Генрих провел в заблуждении и отрицании, мать посвятила ему, своей любви к нему. Дядя Миша Есин исчез из жизни Виктории Марковны на третий день после отъезда Генриха в столицу и больше не появился ни разу. Впрочем, больше в ее жизни не появился ни один мужчина. Генрих не знал, да и не мог знать, что каждое утро мамы Вики много лет начиналось с разговора между ним, Генрихом, и ею. Виктория Марковна доставала из серванта старые фотографии и начинала неспешный кропотливый обзор, сопровождая его беседами и рассказами. Образ Генриха стал неотъемлемым спутником всех поступков, мыслей и действий Виктории Марковны. Единственным украшением в ее прежде изысканном и разнообразном наборе украшений осталось скромное колечко, подаренное Генрихом в тот самый злополучный день. Нет, она не перестала общаться с людьми, просто ее окружение сузилось до минимального количества самых верных и любящих друзей и подруг, а затем и среди них была произведена тщательная селекция. В итоге круг общения мамы Вики сузился до минимума, и она стала вполне комфортно чувствовать себя наедине с собой и фотографиями сына. Она ждала. Ждала возвращения сына так, как ждут мужа с фронта, выздоровления любимого ребенка, отгоняя паскудные мысли и веря только в хорошее. Иной раз Вике казалось, что вот сегодня, именно сегодня Генрих приедет домой, и она отправлялась на вокзал, чтобы встретиться с ним. Со временем посещения вокзала стали регулярным ритуалом. Ее все равно никто не ждал дома. Лишь иногда добродушная соседка проверяла, вернулась ли Марковна домой, все ли у нее в порядке, есть ли запас продовольствия и не нужно ли чего...

– Все пишете... – то ли вопросительно, то ли утвердительно произносила соседка, заставая Марковну в привычной позе. Письменный стол, за которым обыкновенно сидела Виктория Марковна, был уставлен фотографиями сына, начиная от младенческих и заканчивая студенческими. Места оставалось разве что для листа бумаги и ручки. Соседка по имени Тамара добровольно взяла на себя функции компаньонки и помощницы, потому что сама была одинока и от природы имела доброе сердце. Тамара ошибочно полагала, что Виктория Марковна такая же забытая Богом и людьми невостребованная единица, как и она сама. Глупая женщина не ведает, что Марковна никогда не бывает одна. С ней рядом всегда, в любое время дня и ночи находился сын.

Обо всем этом Генрих узнал по дороге в родной город из маминых писем. Он не заметил, как потрепанная красная сумка почти опустела. Генрих задумчиво покусывал губу и думал, что он бы согласился отдать, чтобы повернуть время вспять...

В купе, робко постучавшись, заглянула пожилая проводница:

– Молодой человек, через пятнадцать минут вам на выход. Ждут небось родные-то?

– Да, наверное... – неуверенно ответил кучерявый пассажир.

Она с усилием задвинула дверь, оставив щель, через которую проникало полуденное солнце. Лучик нашел незатертое местечко на металлической застежке сумки и расположился на нем, яростно заигрывая с очками задумчивого пассажира.

Генрих нащупал на дне сумки последнее непрочитанное послание. Конверт немного отличался от других, был как-то тяжелее, что ли, весомее и вообще неприятнее на ощупь. Послание было подписано вроде бы, как обычно, но почерк на конверте был каким-то другим, более старательным, не таким летящим. Генрих проверил дату – письмо было написано со значительным отрывом от предыдущего и очень давно, почти полгода от матери не приходило никаких писем, да и это, судя по всему, было написано из последних сил. Это не сулило ничего хорошего. А может, это вообще не мамин почерк? У Генриха все похолодело внутри. Он вспомнил, как стоял перед закрытой дверью, будучи уверенным, что с матерью произошло нечто ужасное, может быть, непоправимое... Противный металлический привкус появился во рту, Генрих вскрыл письмо. К счастью, оно было написано мамой.

«Дорогой мой сынок, больше десяти лет я пыталась вымолить у тебя прощение и надеялась, что ты поймешь меня. Первые годы я еще грезила твоим возвращением и каждый день приходила на вокзал, представляя себе, как ты выходишь из вагона и видишь меня. Как осужденный ожидает с надеждой отсрочки исполнения приговора, так и я тщетно день за днем открывала почтовый ящик, трепеща от мысли, что найду там весточку от тебя. Иногда, подходя с замиранием сердца к бездушному металлическому коробу, разговаривала с ним, как с живым человеком, и молилась изо всех сил, отрекалась от любых благ, просила наказания, болезней, смерти, только бы пришла хоть какая-то весточка, какой-то знак, что ты простил меня и все еще любишь. Понимаю, что время иссякло, что, возможно, ты даже не открывал мои послания с мольбами о прощении. Видно, я слишком усердно молилась, прося твоего прощения в обмен на мою жизнь. По крайней мере, эта мольба была удовлетворена, мне теперь кажется, что мою жизнь кто-то забирает продуманно и постепенно. Все меньше сил остается даже на то, чтобы просто заклеить и подписать конверт. А тебя все нет и нет. Знай, любимый и единственный сын мой, только материнская любовь имеет такую силу, чтобы не ослабеть во времени, а только окрепнуть с единственной целью – поддержать тебя в трудную минуту и окрылить, когда опустятся руки. Знай также, что даже тогда, когда я физически не смогу помочь тебе, я всегда буду рядом. Твоя мама Вика».

Генрих спустился из вагона на ватных ногах. Он вдруг понял, почти физически ощутил, что, скорее всего, приехал на родину напрасно. Внутри грудной клетки образовалось пустое, какое-то засасывающее пространство, стало трудно дышать и даже думать. Генрих желал только одного: он хотел исчезнуть, раствориться, как растворилась Маша, – счастливо улыбаясь, ушла в другую жизнь, ничего не сказав ему на прощание. Он медленно плелся по перрону, и уже в который раз за последние дни горячие слезы жгли щеки невозмутимого гения, ученого, профессора, который верил только в законы, выведенные научным путем. Редкие прохожие с безразличным удивлением бросали взгляды на плачущего взрослого мужика, обнимавшего обеими руками протертую до дыр бывшую красную сумку. Войдя в зал ожиданий, Генрих тяжело опустился на замусоленную деревянную скамью. Он не знал, куда идти, что делать, зачем жить.

Кроме него, в зале почти никого не было. Лишь чернявая уборщица уныло гоняла швабру с грязной тряпкой по рыжей растрескавшейся плитке, да одинокая старушка задумчиво перебирала в руках конец кружевного шарфика. Пожилая женщина была очень худенькой, лицо ее выглядело изможденным, усталым, поза покорного ожидания ссутулила и без того согбенную спину. Уборщица, скорее всего, видела старуху не в первый раз. Небрежно обходя тряпкой стоптанные замшевые туфли женщины, она как-то совсем не агрессивно, а очень привычно ворчала:

– Ну сколько можно сидеть? Что тебе, бабка, некуда податься? Чего ты все ждешь? Неужели непонятно – никто к тебе не приедет. Иди домой, помирай спокойно. Вон дружка себе прихвати, – она кивнула в сторону Генриха, – тоже, видать, не особо торопится. Вишь, как надрался – встать с места не может.

Пожилая женщина неуверенно повернула голову в сторону мужчины. Тот сидел, поставив локти на колени и вонзив пальцы в курчавую седеющую шевелюру. Взгляд его темных глаз был прикован к облезлой красной сумке, которая устало сморщилась в ногах, прямо на вокзальном полу. Пожилая женщина тоже тупо уставилась на сумку и минуты две не сводила с нее глаз. Затем женщина медленно подняла глаза на прибывшего пассажира.

Старуха вдруг как-то неуклюже попыталась подняться и тут же осела, неслышно прошептав что-то. Потом она вдруг собралась, порывисто подавшись корпусом вперед, вскочила и сделала несколько быстрых шагов к мужчине. Он, оторвав взгляд от сумки, поднял глаза на женщину.

– Сынок! – тихо произнесла она и, будто боясь, что он не услышит, почти крикнула: – Сынок!!!

Эпилог.

Тук-тук, тук-тук – пауза... Тук-тук, тук-тук – пауза... Пожалуй, впервые в жизни у Генриха в голове было так пусто, а точнее, всего одна мысль. Ему не хотелось думать больше ни о чем. Равномерно постукивали колеса поезда, плавно покачивая тяжелые вагоны на стыках рельсов. Генрих, запрокинув руки за голову, лежал на застеленной нижней полке вагона СВ. Ученый боялся пошевелиться, нарушив спокойную тишину крошечного пространства. Генрих чувствовал себя первооткрывателем, которому после безнадежных многолетних поисков, наполненных страданиями, надеждами и разочарованиями, вдруг удалось обрести предмет своих мечтаний. И сейчас эта мечта, воплотившись в конкретные очертания, стала осязаемой, близкой и принадлежала только ему. Генрих вез в Москву самое дорогое, что когда-либо было у него в жизни и что он чуть было не потерял по собственной вине. На соседней полке спала мама. Вика, Виктория, Викуля... он мог бы до бесконечности прикидывать всевозможные ласковые интерпретации ее имени. Впрочем, это было не так важно по сравнению с ощущением безмерного, всепоглощающего счастья от ее присутствия и понимания единственной на свете искренней, безоглядной, жертвенной и даже безумной любви, которую мать пронесла через долгие безответные десятилетия. Генрих знал, зачем Виктория Марковна теперь с ним, зачем он везет ее в столицу, более того, Генрих точно знал, что его ждет новая судьба, новая жизнь, совершенно другая дорога.

Он вылечит маму. Он сделает ей столько операций, сколько нужно. В конце концов, не его ли слова: если есть причина болезни, значит, есть и противоядие. Генрих с нежностью взглянул на мамино лицо. Она будто почувствовала, что он на нее смотрит, и открыла глаза:

– Что, сынок? Не беспокойся, я в порядке. Все хорошо.

Генрих пересел на край узкой полки и взял руку Виктории Марковны в свою.

– Расскажи мне дальше, сын, как сложились судьбы у твоих подопечных, – Виктория слегка поморщилась, пытаясь справиться с головной болью, – Борис, Радик... Что у них сейчас?

– Все хорошо. Борис, как обычно, занят своими проектами и беседами с отцом Сергеем. Все мечтает жениться, но девушку мечты пока не встретил. Теперь может позволить себе покапризничать, а раньше говорил, что за него не пойдет даже проводница поезда дальнего следования...

– А что с проводницами не так? – девушка с бейджиком «проводник Злата» протиснулась в купе, но, уловив последнюю фразу, застыла на месте от обиды и позабыла о деле.

Пассажир просверлил проводника Злату суровым взглядом:

– Не беспокойтесь, это я не о вас, с вами – точно все ТАК! – Он сделал ударение на «так». По поводу Златы с ним трудно было не согласиться. Девушка, видимо, знала себе цену и решила оставить последнее слово за собой:

– Знаете, дорогой мой, если вы это для красного словца, то, находясь в поезде, могли бы людей стюардессами пугать... или... официантками! Вот!

Лучше бы она этого не говорила! Волосатый монстр посмотрел на нее таким взглядом, будто проткнул насквозь, и сказал:

– Мне с мамой поговорить нужно. Вы бы могли мне в этом очень серьезно помочь.

– Как это?

– Просто оставить нас вдвоем.

Проводник Злата пулей вылетела из вагона.

Виктория Марковна легонько улыбнулась. Генрих погладил ее по руке:

– Потерпи немного, мам, осталось недолго. Я обещаю, с тобой все будет в порядке. Даже Радик оклемался, понимаешь, совсем выздоровел – кровь с молоком! Купил дом в деревне, уехал туда жить с детьми. Воспитывает деток, хозяйством занимается, картины пишет, о прошлой жизни даже вспоминать не хочет. Взял себе в помощницы крепкую красивую деревенскую девку, по-моему, она скоро родит еще одного ребенка Радику. По крайней мере, Рад мне недавно признался, что совершенно счастлив и даже не понимает, как мог жить по-другому. Перестал посещать докторов и анализировать свои несуществующие болезни. Правда, он теперь тоже постоянный клиент отца Сергея. Но, по-моему, это гораздо лучше, чем постоянный пациент различных клиник.

– А ты?

– Что я, мамуль? У меня теперь вообще все отлично. У меня есть ты, у тебя есть я. Для полного счастья не хватает только Арины. Но мы ее скоро увидим. И вообще, я начинаю новую жизнь. Новую счастливую жизнь!

– Мы начинаем, – деликатно поправила Виктория Марковна и прикрыла глаза, уже сквозь дрему прошептав: «Все будет хорошо».