Новые записки санитара морга.

Отдельно хотелось бы поблагодарить всех тех, кто зримо и незримо был со мною, поддерживая и вдохновляя меня во время работы над романом «Записки санитара морга. Назад к Стиксу». А именно:

Надежду Автамонову, Ольгу Сидорову, Ирину Горюнову, Владимира Старостина, Владимира Пташкина, Сергей Серенкова, Вадима Шлянина, Светлану Петрову, Романа Скворцова, Владимира Васильева, Владимира Андрейцева, Игоря Ружейникова, Влада Анциферова, Тамару Сигалову, Анатолия Корнеева, Людмилу Москаленко, Татьяну Калашникову, Французского бульдога Марусю, Русский водочный дом «Рюмка», что в Москве, Шарля Бодлера, Сержа Танкяна, Джона Майкла Осборна, Аида, бога мертвых.

Внимание! Все нижеследующее является художественным произведением. Все герои и события вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны. Если вы вдруг узнали себя на страницах этой книги… Уверяю, вам показалось.

Посвящается Марусе.

Пролог.

Мой верный будильник просыпается ровно в 7 утра. Каждый день. Кроме воскресенья.

Его скандальная настойчивая трель отдается разными голосами. Для меня это тяжелая рассветная пелена, сквозь которую я продираюсь к началу нового рабочего дня. Для кого-то из тех, с кем сведет меня сегодняшний день, это звуки библейских труб, знаменующих начало новой жизни. Другие слышат вой погребального горна, зовущий оплакивать потерю. Скоро наши дороги упрутся в узел, ненадолго столкнув нас лицом к лицу. В первый и последний раз.

Толкнув дверь подъезда, смотрю на часы. От крыльца дома до окончания рабочего дня лежат восемь часов, долгих и скоротечных одновременно. И если ты проведешь их со мной, я разложу перед тобой калейдоскоп моей истории. А когда вернусь домой, ты закроешь книгу. Мы расстанемся, но эти часы навсегда сблизят нас. Ведь книга мертва без читателя, без него нет книги. Она рождается не тогда, когда ее написали, а лишь тогда, когда она прочитана. Я выдохнул, ты вдохнул.

Итак, дверь подъезда захлопнулась за нами с глухим лязгом, и мы двинулись в путь. Мы с тобою поделим эту короткую девятичасовую жизнь на двоих. Вместе, шаг за шагом, сквозь людей, поступки, события, чувства и мысли, сквозь яркие сцены и еле уловимые нюансы и акценты. Туда, где из сыпучего бисера букв у каждого возникает свое полотно…

Время назад.

Оглядываясь на санитара Антонова, навсегда оставшегося в конце двадцатого века, в середине девяностых годов, я с трудом различаю его. Он стоит на другом берегу моей памяти, двадцатилетний, в хирургической пижаме цвета хаки и в старомодных кроссовках. Неужели это я?

Нет. Но я знаю этого парня. вернее, знал когда-то. Мы скорее однофамильцы, чем родственники. Вскинув руку, машу ему как старому знакомому, но он не отвечает, скованный толщей лет, полных перемен, открытий, потерь и завоеваний. Что ж, раз Антонов молчит, я расскажу вам о нем. И даже постараюсь быть объективным, несмотря на личную симпатию и давнее знакомство.

Ну что сказать… Его биография полна тех ярких моментов, которые меняют направление жизни. Иногда резким рывком, а иногда — незаметно, словно терпеливый могучий водный поток, точащий русло реки. Когда Артему Анатольевичу Антонову было всего три с небольшим года, он увидел обнаженное сердце мужчины, лежащего на операционном столе. И узнал, что есть на свете такие врачи, которые выясняют, отчего умирают люди, чтобы помочь другим докторам лечить тех, кто еще жив. С тех пор он больше не хотел быть ни летчиком, ни космонавтом. И старательно выговаривая по слогам сложное слово, заявил изумленным родителям и их друзьям, что хочет стать патологоанатомом.

Потом был переезд из провинциального волжского города в столицу большой суровой Советской страны. Вместе с мамой и папой он поселился рядом со сказочной башней. Она была такой высокой, что в дождливую пору прятала свою острую верхушку среди туч, отчего у пятилетнего Антонова сосало под ложечкой от восхищения. Держа за руки родителей, он впервые поставил ногу на ступени лестницы, спустившей его в чудное подземное царство со странным названием «метро». Детский сад, новые друзья, вертлявые девчонки. Игры в «войнушку» и в «дочки-матери», первые драки и первая детская влюбленность, застенчивая и лучезарная. Ее звали Марина. Она была тощей, рыжей, конопатой девчонкой, носила тугие короткие косички и самодельные очки из медной проволоки. С важным видом записывая что-то огрызком карандаша в маленький блокнотик, который то и дело вынимала из розовой сумочки на длинном ремешке, Маринка говорила, что она «журналистка из газеты». Антонов плел ей венки из одуванчиков, кормил конфетами и каждый день дарил букетики из подорожников и крохотных желтых цветков, растущих за детсадовской верандой. И даже украдкой плакал, когда дама сердца слегла с краснухой.

…Когда вождь приказал долго жить, ему было шесть. События тех нескольких дней посеяли в мальчишке ростки будущей взрослой жизни. Он будет часто вспоминать их, стремительно разменивая десятилетия короткого людского века.

Все началось утром, в детском саду, перед завтраком. Чернявенький армянский парнишка с модным заграничным именем Эмиль по секрету сказал ему, что Брежнев умер. Поначалу Антонов не поверил ему. Не поверил в саму такую возможность, ведь Леонид Ильич был для него чем-то вроде цикличного явления природы, что было и будет всегда. Но вскоре дородная воспитательница Любовь Алексеевна собрала группу в центре игровой комнаты, срывающимся голосом приказав собрать только что вынутые из шкафов игрушки. Вид у нее был торжественно-взволнованный, отчего малышам стало не по себе. Ведь такой они ее никогда не видели. Когда уборка была закончена, она объявила притихшим детям, что у всего советского народа случилось большое горе. Сглотнув, воспитательница произнесла не своим голосом: «Наш вождь и учитель, Генеральный секретарь Коммунистической партии Леонид Ильич Брежнев умер». Кто-то из воспитанников тихонько захныкал, а Эмиль кинул на меня торжествующий взгляд. В тот день в группе был объявлен траур. Нам запретили играть и громко разговаривать. На прогулку мы не пошли, до самого обеда слушая детские рассказы о Ленине в монотонном печальном исполнении воспитательницы. Тогда я отчетливо понял, что если товарищ Брежнев умер, значит, скоро его будут хоронить.

Ожидание этого сакрального события очень меня взволновало, заполнив собой все сознание. Приспущенные красные флаги, обвитые черными лентами, скорбно колыхались на фасадах зданий. За ними были видны смутные очертания гроба с мертвецом, будто восставшие из детских страшилок, которыми мы пугали друг друга. Образы эти пугали и влекли одновременно. Ведь настоящего покойника я никогда не видел даже на картинках. Мертвый голубь или лягушка были единственными следами смерти, известными мне. Людская смерть была недосягаемым табу, за занавес которого так сильно хотелось заглянуть. Хотя бы одном глазком… И вот пару дней спустя маленький Антонов неожиданно стал свидетелем первых похорон в его жизни.

Любовь Алексеевна сказала, что мы идем провожать в последний путь «нашего дорогого Леонида Ильича», и строем отвела нас в физкультурный зал. Обычно он служил местом праздничных утренников, но в тот день вместе со всей страной погрузился в траур. Расставив нас по росту на длинных низких скамейках, словно детский хор, воспитательница произнесла сумбурную речь, в которой мелькали фразы про «невосполнимую утрату», слетевшие, как я теперь понимаю, с первых полос газет. И глянув на часы, щелкнула выключателем телевизора, грозно сказав в нашу сторону: «И чтоб ни звука, понятно?!».

«Говорит и показывает Москва», — прозвучал голос доктора Кириллова. Вслед за ним раздались тяжелые скорбные звуки симфонического оркестра.

И перед нами стало разворачиваться запретное для детских глаз действо. Лафет, на котором был гроб, медленно полз по древней брусчатке Красной площади, которая видела столько смертей, что если бы все покойники появились на ней разом, то навряд ли поместились бы там. Заливаясь нервным алым румянцем, я жадно впитывал атмосферу происходящего на экране. В какой-то момент я вдруг с ужасом осознал, что нечто подобное когда-нибудь произойдет с каждым из тех, кто был рядом со мной в физкультурном зале. И с каждым, кто был за его стенами. И что прямо сейчас по планете маршируют тысячи и тысячи людей, провожая в последний путь мертвецов, чтобы со временем встать на их место. Все мы, и даже те, кто еще не родился на этом свете, стоим в очереди к собственной яме. Секунду спустя мои глаза наполнились слезами. И в тот же миг великая Страна Советов взвыла тысячами гудков, сливающимися в единый протяжный стон, будто оплакивая бренность человеческого бытия.

В ту ночь Тёма Антонов уснул раньше обычного, не в силах больше переживать это тяжелое открытие.

… Школьная пора его была настолько унылой, что он невзлюбил ее всей душой, а потому мы просто перелистаем страницы тех лет, чтобы не разбудить дурных воспоминаний. И как только мы захлопнем эту личную эпоху Тёмы Антонова, он тут же стремительно повзрослеет. Настолько, что станет отчетливо виден на другом берегу моей памяти, в хирургической пижаме и старомодных кроссовках.

Итак, спустя двенадцать лет после первых в своей жизни похорон 18летний Антонов, совсем взрослый для государства, но еще такой хрупкий и неоперившийся для жизни, стал частью похоронного дела. А именно — заступил на должность санитара одного из московских моргов. Почему он там оказался?

Его привели туда два пути. Ведь все люди на этом свете идут сквозь жизнь двумя путями. Очевидным, объяснимым, который легко виден и вымощен простыми бытовыми понятиями. И скрытым, сотканным из тончайших материй, о которых человек лишь может догадываться, пытаясь на ощупь разгадать их смысл.

Антонов не был исключением. Его очевидный путь был прост. Диплом медицинского училища, романтическая крутизна потустороннего, эпатажность профессии. И заработок. А скрытый смысл залегал где-то глубоко внутри его 18-летнего существования, словно угольный пласт. В нем спрессовались похороны Брежнева, вина за смерть крошечного желторотого воробья (которого они вместе с мамой нашли на асфальте, да так и не смогли выходить), страх перед скоротечностью человеческой жизни, желание заглянуть за ее невидимые границы. И подростковая вера в Бога, полная вопросов и чувства несправедливости.

Так или иначе, тогда, в середине девяностых, я занимался непростым, тяжелым и грязным мужским делом — хоронил свой великий народ. День за днем сквозь нас текла вереница тел, которых мы, санитары, отдавали в руки живым. А когда живые соприкасались с мертвыми, в стенах морга на наших глазах случалось людское горе, людское смирение, людское равнодушие… День за днем я впитывал эти вибрации, они отражались во мне многократным эхом, потихоньку мастеря того, кем стал Антонов много лет спустя. Со временем следы этих дней сливались в один глубокий отпечаток. Он рос, крепчал, меняя рисунок души, как частые ожоги меняют рисунок на кончиках пальцев…

Время моей юности бурно текло, взбивая каждодневную пену незначительных моментов, а иногда закручивая водовороты событий, меняющих существование. И один из них резко взял меня в оборот. Что же случилось тогда, в конце 90-х?

На первый взгляд — ничего особенного. Я завел собаку. Белоснежную даму, четырех с половиной лет от роду, интеллигентную, дружелюбную неженку устрашающей породы «английский бультерьер». Ее звали Марусей, и она стремительно заняла в доме пустующее место ребенка. Я безумно любил ее и безмерно баловал, благо псина была взрослой и уже воспитанной. В теплые дни, когда суровая русская земля словно извинялась за долгие зимние месяцы, мы часто гуляли в Останкинском парке. И во время одной из таких прогулок познакомились с семейной парой, большими любителями собак. Костя и Алена не так давно потеряли своего любимца, английского бульдога Гешу. С первых минут нашего случайного общения Маруся покорила их своими бульдожьими повадками. Вскоре после той первой прогулки мы снова нечаянно встретились у входа в парк. Проведя пару часов за неспешной прогулкой, разговорились уже по-настоящему, выбравшись за рамки кинологического общения и чуть лучше узнав друг друга. Холодное чешское пиво, приобретенное в палатке рядом с детскими каруселями, заметно оживляло беседу, хотя толком и не пьянило. Расставаясь, мы взяли еще по бутылочке и договорились встретиться завтра вечером. Маруся, любившая людей чуть ли не больше, чем кашу с куриными сердечками, была не против. Незаметно наши совместные прогулки стали доброй традицией, в основе которой лежали любовь к собакам и легкое, интересное общение. Тогда я представить себе не мог, как оно изменит мою жизнь.

Дело в том, что, будучи людьми близкими по духу, мы принадлежали разным сословиям. Я был похоронным санитаром и относил себя скорее к ремесленникам. Этот экстремальный род занятий чаще всего очень интересовал тех, с кем я общался. Он давал им редкую возможность заглянуть за занавес этой закрытой темы моими глазами, попытаться примерить на себя обычную рутину работника морга. Вечная тема смерти, страшная, мистическая и оттого притягательная, касалась каждого, вне зависимости от образа жизни и круга интересов. Костя и Алена не были исключением. Они много расспрашивали о моей необычной работе, и я делился с ними наиболее яркими историями, накопленными за несколько лет похоронных будней. С каждым днем они все больше проникались уважением к этому жесткому ремеслу и к людям, тянущим ритуальную лямку. Ведь их профессия разительно отличалась от моей.

Костя и Алена были штатными пиарщиками одного из московских банковских холдингов. Тогда модное понятие «связи с общественностью» было знакомо мне лишь в самых общих чертах. Офисная жизнь была чем-то очень далеким, недоступным и притягательным. Скажу честно, дресс-код чистых комфортных кабинетов, наполненных прохладой кондиционеров и деликатным гудением компьютеров, сам по себе не являлся для меня ценностью. Главное, что привлекало меня, была возможность зарабатывать хлеб насущный головой, а не руками. В то время я все чаще задавался вопросом: а смог бы я продавать сильным мира сего свой интеллект? И сколько стоят мозги Антонова в Москве, в конце двадцатого века? Мои новые приятели, которые охотно делились со мною подробностями своих трудовых будней, открывали передо мною возможность прикинуть, как бы я смотрелся на их месте. И санитар с жадностью вникал в эту другую жизнь.

Поначалу задавал много вопросов, на которые они старательно отвечали, объясняя азы информационной работы. Сжатая, изложенная простым языком теория тут же наглядно подкреплялась конкретными свежими примерами. Так, сами того не понимая, Костя с Аленой преподавали мне уникальный практический курс «паблик рилейшнс», основанный на работе настоящих живых пиарщиков в реальном времени. При этом — в приятной обстановке и совершенно бесплатно.

Уже спустя каких-то пару-тройку месяцев я очень неплохо знал предмет, легко оперируя такими понятиями как информационные поводы, пресс-пул, медиарейтинги, ключевые сообщения бренда, целевые аудитории… Пиар-программа крупной бизнес-единицы выстраивалась прямо у меня на глазах, со всеми ее тонкостями и нюансами, подчас скрытыми даже от самих работодателей. Чем дальше я вникал в эту новую увлекательную сторону жизни, внезапно открывшуюся благодаря бультерьеру Маруське, тем больше погружался в нее. И даже начал чувствовать себя этаким тайным пиарщиком, который работает санитаром в морге, но вполне может накатать годовую программу информационной поддержки. Спустя почти пять месяцев таких прогулок я уже почти на равных участвовал в обсуждении пиар-задач банковского холдинга. А иногда набирался наглости и высказывал свое мнение по тем или иным вопросам. И с гордостью понимал, что Костя и Алена прислушиваются ко мне.

Единственное, что тревожило меня, так это невозможность применить новые знания на практике. А ведь я так их ценил. Но в бесконечной череде выдач и вскрытий для них решительно не было места. Я отчетливо понимал, что без профильного образования и опыта не смогу претендовать на работу даже в самом захудалом пиар-отделе какой-нибудь маленькой конторки. И чем дольше жил с этим пониманием, тем обиднее было это осознавать.

С наступлением первых осенних холодов наши прогулки прекратились. Мы с ребятами лишь иногда перезванивались да изредка встречались в какой-нибудь кафешке за рюмкой чего-нибудь согревающего. Мое неожиданное увлечение, намекавшее на теоретические перспективы, стремительно удалялось. Помню, не желая отпускать его, даже купил учебник по связям с общественностью и иногда читал, штурмуя костноязыкие страницы плохо усвояемого текста. Но вдруг.

Вдруг моя жизнь внезапно дала крен, размашисто развернувшись на полном ходу.

Все произошло буквально в считанные минуты. Воскресным вечером в квартире санитара Антонова раздался телефонный звонок. По другую сторону проводов был Костя, которого я не слышал уже больше месяца. Скомкав дежурные вопросы про «жизнь молодую», он сразу перешел к делу. Спустя пару минут я с удивлением узнал, что приятель уволился из банка, чтобы заняться собственным пиар-проектом. И является, ни много ни мало, учредителем информационно-аналитического агентства, входящего в состав крупного пиар-холдинга. Замерев посреди комнаты с трубкой в руках и шумно сглотнув, сказал лишь: «Ну, и?..» Мысли хаотично метались под черепной коробкой, выкрикивая самые смелые догадки.

И они оказались верными. Через пару секунд после моего «ну, и?..» Костя предложил мне должность интервьюера, превратившись в Константина Александровича. Ведь в большинстве случаев работодателя принято называть по имени-отчеству.

В ту же секунду первая эйфория сменилась трудным выбором, вставшим передо мною в полный рост. В башке возникли медные антикварные весы, сродни аптечным. На одной чаше уверенно расположилась увесистая работа в морге — знакомая, привычная, с приличным доходом и родным коллективом. Но главное — стабильная! На другой порхала совсем не известная, немного призрачная должность интервьюера, с самыми обширными и вместе с тем туманными перспективами. И такая желанная! Я вдруг с удивлением обнаружил, что не готов дать ответ немедля. Костя, видимо, тоже понимал это, а потому любезно предложил пару дней на размышления. Сказав, что будет ждать звонка, он передал мне привет от Алены, и мы распрощались. Залившись нервным румянцем, санитар Антонов принялся мерить комнату торопливыми шагами, от окна к двери и обратно. Чувство переломного момента в моей жизни наваливалось сверху все сильнее и сильнее.

Два дня, выданные мне Костей для размышлений, истекли значительно раньше, чем я готов был дать ответ. В случае, если проект провалится, что случалось сплошь и рядом, вернуться обратно в морг дороги не будет. На моем месте будет работать другой, это было ясно. А если вдруг все получится? Оба моих родителя были журналистами, всю жизнь связанные со словом и интеллектуальным трудом. Их гены настойчиво толкали меня на рискованную авантюру. Им вторило самолюбие, увидевшее в Костином предложении настоящий вызов. До окончательного ответа оставалось чуть больше часа. Время шло мучительно, все сильнее терзая меня. Выйти на новую орбиту жизни или остаться при своем?

И я рискнул.

Спустя две недели соратники по ритуальному ремеслу провожали меня в новую жизнь, полную самых разнообразных вариантов. Среди них был и тот, кто занял мое место. Стоя на крыльце морга в новенькой хирургической пижаме, он надежно закрывал пути к отступлению.

Итак, вскоре я уже сидел перед компьютером в скромном офисе новорожденного информационно-аналитического агентства «Альфа Эксперт». Моим первым испытанием стало создание предложений по проведению экспертных опросов, на основании которых контора рождала аналитическую записку по теме, интересующей заказчика. Цели исследования, задачи, средства, легенда, вопросы, сроки производства. Довольно быстро сообразив, что к чему, тут же столкнулся с проблемой, которую совершенно выпустил из вида, думая о более серьезных вещах. Дело в том, что на тот момент, будучи при должности, при зарплате и в новеньком строгом костюме, я печатал одним пальцем, со скоростью умирающей черепахи. Сосредоточенно тыча в клавиатуру, то и дело замирал в поисках очередной кнопки, беззвучно матерясь одними губами, что со стороны смотрелось дико и позорно. Костя, по горло заваленный работой, не сразу заметил такую интересную особенность нового сотрудника. А когда заметил, вежливо посмеялся, сгладив ситуацию. В тот же вечер я на всю ночь засел за компьютер, беспрерывно набирая всякую ахинею, которая лезла мне в голову. Регулярно изнуряя себя такими упражнениями несколько дней кряду, стал чувствовать себя куда увереннее, перейдя с клавиатурой на «ты».

А потом был первый заказ. Мы подписали контракт с крупным западным производителем строительной техники. Заокеанские боссы хотели знать истинное положение и перспективы их марки на российском рынке. Сразу же после перечисления немалой суммы на счет «Альфа Эксперт» работа закипела. Подключив к телефону простенький диктофончик, я целыми днями обзванивал экспертов самого разного калибра, от профильных журналистов до глав компаний и чиновников. Задача была не из легких — развести незнакомых и весьма занятых людей на 10–15 минут разговора. Оплата сдельная. И весьма недурная.

Сделав интервью с респондентами попроще, я подошел к самой сложной части — к вип-персонам. До замминистра дозвониться не смог, а потому решил попытать счастья с другой важной шишкой. Помимо множества постов он также был членом-корреспондентом одной из академий.

Проговорив про себя стройную фразу, я набрал номер. Трубку поднял мелодичный женский голос, выдав дежурное «добрый день». В ответ я начал свою поставленную партию. Поздоровавшись и представившись, сказал: «В рамках нашего исследования я хотел бы переговорить с членом…» Произнести слово «корреспондентом» не успел — связь оборвалась. Растерянно взглянув на отрывисто пикающую трубку, живо представил себе реакцию моей собеседницы. И то, как она, заливаясь смехом, пересказывает эту нечаянную реплику. «Звонили из агентства, хотели с членом поговорить», — звучало у меня в ушах ее хихиканье. И это было бы еще полбеды. Беда заключалась в том, что после шедевральной фразы необходимо было перезвонить, ведь интервью с членом надо было сделать обязательно. Член являлся ключевым экспертом.

Обильно вспотев, я в сердцах треснул кулаком по столу. «Первый блин комом. Хотя нет. первый блин — членом, — думал я, обхватив голову руками. — Как же я так влип-то? Влип в вип, иначе и не скажешь». Вспомнились стены родного морга, где близился к завершению очередной рабочий день.

К вечеру я все-таки добыл столь важное интервью. Вернувшись домой непривычно поздно, выпил за ужином водки. Не ради пьянки, а из терапевтических соображений.

Впереди меня ждали три года сверхнапряженной работы, которые выкроят из меня опытного аналитика, копирайтера и пиарщика, доведут до должности генерального директора «Альфа Эксперт» и научат вести кризисные переговоры с акулами российского бизнеса. После чего я покину эту школу жизни в поисках новых горизонтов. А весьма солидное резюме придаст мне уверенности.

И оно пришло, это время, время поиска новой работы.

Итак, несколько месяцев я блестяще проходил одно собеседование за другим, но на работу так и не вышел. Перспективный пиарщик с впечатляющим опытом потихоньку одалживал у мамы, которая регулярно гладила ему парадные рубашки для новых встреч с работодателями. С каждым днем внутреннее напряжение росло, обильно удобряя семена неуверенности, которые есть в каждом. Календарные недели, испачканные пометками о предстоящих и прошедших пробах, становились месяцами. В кармане зияла финансовая дыра, грозящаяся стать больше, чем сам карман. Воспоминания о стабильных похоронных буднях все чаще раздражали меня. После очередного отказа мне вдруг показалось, что я не тот, за кого себя выдаю.

А еще через месяц безрезультатных движений, когда ситуация стала напоминать катастрофическую, я. нет, я ничего этакого не сделал. Не запаниковал. Не стал работать дворником. Все так же слал резюме, отмечая даты предстоящих собеседований. Но! Мне вдруг стало плевать. Перестал нервно бубнить «да что ж они не звонят-то, гады», шерстить объявления и бесконечно тревожно ждать. Просто искал работу, вяло, равнодушно, как будто делал одолжение незнакомому. Это состояние пришло, словно время года, без всякого моего участия. Тихая сонная осень текущего трудоустройства воцарилась в моей душе.

Именно в такой кондиции я попал на одно из собеседований в крупной алкогольной компании, что продавала населению миллионы литров легального сорокоградусного дурмана. Сидя напротив главного кадровика в рубашке, но в джинсах, при галстуке, с которого смотрели смеющиеся лондонские автобусы, безработный Антонов всем своим обликом говорил, что он нужен водочникам куда больше, чем они ему. Не спеша рассказав о себе и даже не спросив про зарплату, заметил, что кадровик смотрит на меня с едва заметным любопытством. Было ясно, что я сильно отличался от прочих претендентов на высокий пост пиар-директора крупного алкогольного бренда. В финале беседы водочник вдруг спросил меня:

— Скажите, что сейчас интересует вас большего всего?

Зная правильный ответ (что-то вроде «возможность стать максимально полезным в вашей компании»), я ответил честно:

— Хоккей.

— Какой хоккей? — недоуменно уточнил тот.

— Чемпионат мира. Финны в очень хорошей форме, у нас с ними всегда проблемы, — пояснил я. И кадровик еле заметно улыбнулся.

Уж и не знаю, следил ли мой собеседник за чемпионатом, но вечером того же дня я получил приглашение встретиться с директором по маркетингу компании, который и был моим потенциальным начальником. А это означало, что они заинтересовались.

На встрече с водочным боссом я был все в том же галстуке и джинсах. Дмитрий Сергеевич, энергичный мужчина в строгом деловом костюме, с маленькими старомодными усами под носом, отчего он смахивал на пухлого Гитлера, торопливо предложил мне кофе и присесть. Краем глаза глядя в мое резюме, поинтересовался:

— Какие шансы, как вы считаете?

— У меня?

— У наших на чемпионате. Сделают финнов?

— Сложно сказать. Тут дело в силе духа. Жажда к победе, я так считаю.

— Да, пожалуй. Думаете, у наших больше жажды этой?

— Надеюсь. Скоро увидим, — ответил я, немного удивленный поворотом разговора.

— Ау вас… как с этим дело обстоит? — неожиданно сменил курс водочник.

— Знаете, это довольно абстрактный вопрос, — уклончиво протянул я.

— Да, абстрактный, но очень важный. Знаете, самые важные вопросы в этой жизни — в основном абстрактные. Хотите, честно вам скажу? — доверительно понизил он голос, подавшись вперед. — Из всех кандидатов на место пиарщика, которых я видел, а их немного, с фактической точки зрения — вы самый слабый. Без опыта в отрасли, без громких дипломов.

— А зачем я здесь тогда?

— Из-за хоккея, — предельно серьезно сказал Дмитрий Сергеевич.

— Шутите?

— Нисколько. Продвижение алкоголя — это поле нестандартных решений, ведь куда ни плюнь — все нельзя. А кадровика нашего вы этим хоккеем зацепили. Значит, можете цеплять. Мне не нужен пиарщик, который будет бегать по избитым маршрутам, рядом с толпой таких же, как он. Кроме того, я не сомневаюсь в уровне вашего профессионализма.

— Почему?

— Видел вашу пиар-программу на сайте «Альфа Эксперт». Ну, и навел кое-какие справки. Но. я вам так скажу. Сейчас для вас стать директором по связям с общественностью третьего водочного бренда в стране — это не вопрос профессионализма. Жажда нужна, понимаете?

— Да, понимаю, — кивнул я, смакуя самое необычное собеседование в моей жизни.

— И вот я смотрю на вас и думаю. Сделаем финнов-то?

— Постараемся. — начал было я. Но он оборвал меня:

— Стараться не надо, надо сделать. И это будет тяжело.

— Значит, будет тяжело, — кивнул я.

— Берите документы и ступайте в отдел кадров, Артём. И постарайтесь там быстрее управиться с формальностями. А то ваш рабочий день начался уже три часа назад, — сказал он, вставая и протягивая мне руку.

Буквально через полчаса водочный бизнес накрыл Антонова с головой. Исконный русский напиток, традиционный антидепрессант и участник каждого праздничного стола, надолго стал для меня делом жизни. Я жадно вцепился в работу. И она была не просто добыванием зарплаты. Добиться внушительных результатов под скептические взгляды опытных водочников — это был очередной серьезный вызов, чем-то сродни дуэли.

В первые месяцы нагрузки были нешуточными. Иногда казалось, что все против меня. Громоздкий административный аппарат крупной компании, несговорчивые журналисты, бюджетные битвы в кабинетах учредителей, финансовые проволочки, бесконечные мелкие накладки. Приходя на работу раньше положенного, я с тревогой открывал ежедневник, напоминавший записки сумасшедшего, и просто не знал, за что хвататься.

Положение осложнялось тем, что громкий пост директора по связям с общественностью не подразумевал дирекции. Я был главой направления без единого подчиненного. Владелец компании, солидный степенный дядька с добрыми глазами и непростым нравом, впервые увидев меня, спросил:

— Так вы наш главный пиарщик?

— Единственный, — уточнил я.

— Единственный, а потому главный, — значительно заметил он. И это была официальная позиция.

В какой-то момент я попал в заложники собственных инициатив, утвержденных на самом верху административной лестницы. Времени на личную жизнь, не связанную с водкой, практически не было. Водка стала моей личной жизнью, словно требовательная властная жена, плотно прижавшая законного супруга каблуком. Я быстро приобрел два верных признака настоящего загруженного пиарщика. Хронический дефицит сна, заставляющий отрубаться в любой удобный момент. И однообразная одежда в виде классических костюмов, ведь другую носить было некогда. Заходя в продуктовый магазин за жратвой, первым делом шел в ликеро-водочный отдел, хоть и не собирался ничего покупать. Но посмотреть, как стоит «кормилица» и ее конкуренты, атои поговорить с продавцом под видом покупателя, был просто обязан.

Офисный цейтнот чередовался с плотным графиком командировок. Кое-как победив самые срочные дела к обеду, я уже видел на рабочем столе авиабилеты, принесенные заботливым координатором маркетингового отдела. Вскоре сотрудники аэропорта «Внуково» стали узнавать меня, участливо спрашивая, куда собрался на этот раз. Кухонный холодильник стремительно покрывался сувенирными магнитами, которые я по традиции привозил из разных точек необъятной державы.

Кроме того, эти вояжи сопровождались немалой химической нагрузкой. Если бы я продвигал детское питание, ну, или кефир — это одно. Но водочника, приехавшего говорить о делах, без продукта люди просто не воспринимали. И продукт обязательно проходил дегустацию, благо был весьма достойного качества. Употребление алкоголя, причем исключительно своего производства, было неотъемлемой и тяжелой частью моей работы. В зависимости от обстоятельств я выпивал, пил, чуть прикладывался или крепко принимал на грудь во всех часовых поясах моей Родины. Однажды, когда добирался до далекого Иркутска бизнес-классом, заботливая стюардесса спросила, не желаю ли я чего-нибудь выпить. «Ни за что на свете!» — испуганно пролепетал я, поморщившись.

Особенно горячей порой были новогодние праздники и Масленица. Обеспечивая информационное сопровождение масленичной недели в регионах, я мог бы составить блинный рейтинг основных крупных городов России.

Видел я и другую сторону употребления горячительного, ведь все крупные водочные производители по мере сил старались бороться с самопальной отравой. И мне приходилось регулярно сиживать за богатым столом конференц-зала в центре столицы, обсуждая «меры по борьбе».

Но все эти важные долгие разговоры о катастрофической ситуации и массовых отравлениях не производят должного впечатления. По-настоящему ужаснулся лишь тогда, когда один из наших сибирских дистрибьютеров отвез меня поутру в неприметный городской двор. Между пятиэтажек, чуть сбоку от детской площадки, расположился кургузый кирпичный сарайчик, покрытый облупившейся желтой краской, с узенькой дверцей и маленьким зарешеченным окошечком. Убогая вывескауверяла, что это хозяйственный магазин. Открывался он в девять часов утра. И вполне можно было подумать, что мужчины из окрестных дворов очень хозяйственные люди. Ведь без пятнадцати девять перед входом уже стояла внушительная очередь. Вполне нормально одетые, они терпеливо перетаптывались на морозе в ожидании открытия. Что же собрало их здесь в будний день? Что за хозяйственные нужды? Ответ прост. «Бодрячок». Так называется хвойный экстракт для ванн. К хвойным ванным очередь равнодушна. Не равнодушна она к этиловому спирту, который входит в состав этого копеечного косметического средства. «Хозяйственный» откроется ровно в девять. И через двадцать минут «бодрячка» в нем уже не останется. Пустые пузатые флакончики будут валяться на снегу, прямо рядом с крыльцом. И речи о пьянстве здесь неуместны. Это этиловая наркомания, возведенная в степень низким жизненным уровнем.

Шли годы работы в водочной индустрии. Сменив несколько компаний, будучи мужчиной за тридцать, я нередко вспоминал свое экстремальное ритуальное ремесло. Несмотря на покров времени, отчетливо, до самых мелких нюансов, помнил себя, стоящем по пояс в Стиксе, в хирургической пижаме и в клеенчатом переднике, у секционного стола. Та тяжелая суровая мужская работа, которую знал с ранней юности, все никак не отпускала бывшего санитара Антонова. Хотя мы с ней не были связаны каждодневными узами, она продолжала оставаться яркой частью моей жизни.

Изредка созваниваясь с бывшими коллегами, которые продолжали хоронить в одной из московских клиник, я отчего-то чувствовал себя частью команды, а ведь поводов для этого не было. Как-то раз, выкроив свободную субботу, даже наведался к ним в гости. Добравшись до морга знакомым ностальгическим маршрутом, я зашел во двор патологоанатомического отделения. Надавив на звонок служебного входа, прислушался, готовясь вновь попасть в объятия того Царства мертвых, которое оставило такой глубокий след в моей жизни. Дверь открыл Вовка. Я знал, что это будет именно так. Вовка, и никто другой. И дело не в интуиции. Это мог быть только Вовка, ведь так звали обоих дневных санитаров, работающих в отделении. Бумажкин и Старостин. В ту субботу передо мной стоял Старостин. За те несколько лет, что мы не виделись, он изрядно изменился. Молоденького парня, что старался казаться взрослым серьезным мужиком, сменил взрослый серьезный мужик, который был бы вполне не прочь сойти за парня. Обритая наголо голова, короткая рыжая борода, крепкая массивная мускулатура. И глаза взрослого человека, успевшие повидать немало поворотов своей жизни и жизни тех, кто рядом. Такая знакомая, родная хирургическая пижама была на пару-тройку размеров больше, словно выросла и возмужала вместе с ним.

— Ну, ни хрена себе, кого к нам прибило! — воскликнул он, растягиваясь в улыбке.

— Вовчик, братуха, как же я по тебе скучал, — искренне сказал я, переступая порог Царства мертвых.

Мы двинулись по коридору в глубь отделения. Казалось, оно тоже приветствовало меня, обнимая множеством неизменных деталей. Серая рябь напольной плитки, легкое жужжание люминесцентной лампы, виднеющиеся двери лифтов, неизменно сиплое дребезжание внутреннего телефона, который вдруг зазвонил, будто узнав старого знакомого по голосу.

И запах. Нет, он не противный, как можно подумать. Он странный и ни на что не похожий, смешанный из множества компонентов, словно сложный авторский коктейль. Микс из дешевых одеколонов, гаснущих ароматов дорогих духов кого-то из мертвых, ушедших недавно из дверей траурного зала, медицинских резиновые перчаток, жидкости для мытья полов, дезинфектора для рук, оттенков сигаретного дыма, лабораторных реактивов, нержавеющей стали подъемников и инструментов, старых ветхих простыней, валяющихся где-то в холодильнике… И еще из древесных ноток, доносящихся из кладовой, где стоят недавно сколоченные гробы, пустых пакетов из-под молока, выданного за вредность, чистых хирургических пижам, отдающих казенной прачечной… И аромат кофе, крепко заваренный кем-то из сотрудников. Время настаивало этот букет многие годы, сливая все его части в единое целое. Потеряв свое лицо, они превратились в уникальный запах — запах похорон. Стойкий, но не сильный, скорее деликатный, он встречает и провожает на границе отделения, с какой бы стороны вы в него ни вошли. Намеренно повторить его невозможно, ведь формула слишком сложна.

Усевшись за столом в комнате отдыха санитаров, мы всласть делились друг с другом событиями наших жизней, уже многие годы текущими вдалеке друг от друга. Вовка успел обзавестись семьей, стать многодетным отцом, объездить полмира, построить дом.

— А дерево? С деревом как? — спросил я, разглядывая фотки его детей в ноутбуке. (Когда мы в последний раз виделись, ноутбуков еще не было).

— С каким деревом? — не понял он.

— Дом, ребенок. Для программы минимум тебе нужно дерево посадить.

— Это ты поздно спохватился, — усмехнулся Старостин. — Деревья я еще в школе сажал, на субботнике.

— Ну, тогда у тебя комплект, — согласился я.

— А как большой водочный бизнес? — поинтересовался он, свернув с семейной темы.

— Бизнес у боссов, у меня наемная работа. Да вечно как на вулкане. То слияния, то сокращения, то начальство новое. Это у вас здесь стабильность.

— Да чего у нас-то? Похороны, похороны, похороны. Потом выходной, и опять похороны, похороны… А тебя там карьерный рост.

Мы могли бы говорить еще очень долго, но глухое бряцанье, доносившееся со стороны холодильника, прервало нас.

— Перевозка приехала, — сказал я, словно все эти годы не снимал санитарской пижамы.

— Помнишь еще, — чуть улыбнулся Вовка, поднимаясь. Пришло время прощаться. Выходя из комнаты отдыха, столкнулись с фельдшером и водителем бригады трупоперевозки. Они были мне незнакомы, а ведь раньше я знал в лицо каждого.

— Здорово, чего привезли? — спросил Старостин.

— Двух домашних тебе, принимай, — ответил фельдшер, хлопнув Вовку по плечу.

— Ага, сейчас провожу только…

Обнявшись на прощание, мы пообещали друг другу устроить совместное питие в самое ближайшее время. Потом дверь морга захлопнулась, отделив меня от Царства мертвых, частью которого Тема Антонов был когда-то давно.

По дороге домой, глядя в окно такси, я не видел мелькания улиц. Вместо него всплывали ностальгические картинки, яркие и объемные. Открывала галерею памяти крышка гроба, упавшая мне на голову в один из первых дней работы в клинике. «Так, Темычу крышка», — съязвил тогда Вовка Бумажкин. Потом вспомнились плакальщицы, рвущие волосы у гроба пожилого чеченца, которого я бальзамировал. Кровавая мясорубка секционных будней и врач патологоанатом, говорящий «отчего дед помер — только Бог знает, паспорт, поди, закончился». Венок из живых еловых веток, заказанный кем-то из родни в разгар жаркого лета. Как только я взял его в руки, он тут же осыпался лавиной иголок, явив родне тощие голые ветки, украшенные шелковыми лентами. А еще то утро, когда какой-то бедолага прыгнул под поезд метро, парализовав работу ветки. Застряв из-за этого в клещах транспортного коллапса, я прикидывал, что будет, если не появлюсь на работе в назначенный час. Ритуальная машина встанет, сорвав дюжину похорон. Тогда я впервые остро ощутил всю нематериальную ответственность своего ремесла. А вместе с ней — и свою собственную значимость.

«А что будет, если я не приду на работу сейчас? — спросил себя я. — Не обычный санитар, а важный директор по связям с общественностью, с кабинетом и дорогими визитками. Хватятся меня после обеда, в лучшем случае. Подумают, что на переговорах. Останется несогласованной какая-нибудь статейка о том, как водочные мастера возрождают традиции национального напитка. И не появится в газете. Перестанут покупать водку? Чушь. Мир не заметит моего отсутствия. А ведь вроде занят серьезным делом», — признался я себе, расплачиваясь с таксистом.

«У тебя там карьерный рост», — звучали в моей голове Вовкины слова. «А если смачно плюнуть на деньги, что останется от моего карьерного роста? Опыт и знания. Но. это для меня. А для других, тех, кто вокруг? Каждый день приходя на работу, для чего я это делаю? Вот Старостин хоронит, без него — никак. У него — дело. А у меня — карьерный рост. Рост есть, дела нет. Сплошное делопроизводство».

В тот день я много думал об этом, пытаясь найти хоть какие-то значимые следы бурной деятельности последних лет. Да так и не смог. Решил, что начался кризис среднего возраста, о котором так много слышал. И постарался больше об этом не думать, убеждая себя, что жизнь складывается весьма недурно. Получше, чем у многих. И тому полно подтверждений. Правда, сугубо материальных. Пройдет время, и они обратятся в прах, истлеют, будут утилизированы. А вот вопрос «что я делал все это время?» останется. Останется без ответа.

В следующие полгода я частенько возвращался к этим мыслям. Они то приглушенно ныли где-то на заднем плане, то терзали меня в полный голос, то недовольно ворчали, словно брюзжащая старуха. Кризис среднего возраста все никак не желал сдавать свои позиции. Такя думал тогда. Сейчас я понимаю, что это была первая ступень подготовки. Подготовки к переходу из одного мироощущения в другое.

И... наконец-то время пришло. Когда чувство пустоты существования в очередной раз крепко взяло меня за горло, я не на шутку разозлился. На себя, ведь все это были сугубо мои внутренние разборки. «Хватит плакаться, идиот! Что я сделал, да что останется, — выговаривал себе по дороге домой, временами переходя на еле различимый шепот. — Ты ж ни черта не делаешь, ноешь только. Ты когда рассказываешь чего-нибудь за столом, люди чего говорят, а? Надо это обязательно написать, вот чего. И ты ж вроде хотел попробовать. Напиши книгу, хватит сопли жевать! Ты ж не инвалид. Просто сядь и напиши чего-нибудь. Помнишь, задумки какие были? Ты их когда жене рассказывал, помнишь, как она отреагировала? Вот бы такой фильм снять! Так садись и пиши. Начни хотя бы, вместо того, чтоб в ящик глаза лупить и пиво жрать с друганами. Рукописи не газетенки, они ж не горят. А если книгу не тянешь, вязанием займись, придурок. Хоть свитер будет».

В тот вечер я несмело пообещал себе написать чего-нибудь коротенькое, на пробу. В ближайшее время, буквально на днях. Но дни эти все никак не начинались. Как назло, навалилась работа, да еще переезд на новую съемную квартиру.

Старт был дан внезапно, без подготовки. Как это чаще всего бывает, я опять прозевал судьбоносный момент, иначе бы сфотографировался тогда на память.

Это было поздним субботним вечером, часов около одиннадцати. Накануне перечитал любимую книгу, «Москва — Петушки» Ерофеева. И вновь меня околдовала причудливая поэтика его прозы, что сродни симфонической музыке. Усевшись за компьютер, впустую провел в Интернете около часа, словно собирался с духом. Потом несмело создал на рабочем столе вордовский файл, даже никак не назвав его. Уставившись в пустой лист, вибрировал на волнах ерофеевской прозы и. вдруг. ей-богу, не помню как, начал писать. Писать о том, что видел совсем недавно, никакой фантастики, задумок и сюжетов. «Хотя бы полстранички сделаю. Что получится — то получится».

Спустя несколько минут на мониторе увидел вот что. Ну вот! Вышел я на улицу — ина хрена??? Смотрю в мир Божий — и что вижу? Опять дядя Коля из второго подъезда валяется на весеннем газоне, пьяный до святости. в неестественной позе. Во вполне приличной, но в грязной, до потери цвета, одежде. Глазки у него светлые-светлые. Ближе к Богу стал ли он? Я верю, что стал. И потому верю, что и сам стать хочу.

Это были первые строки в моей жизни, написанные ради искусства, ради того, чтобы хотя бы попытаться создать что-то не для себя. Что-то, что останется. Еще несколько строк, потом еще, еще немного. И вот тогда.

Тогда в обычной московской квартире случилось банальное чудо, таинство и откровение. Дядя Коля ожил, а вместе с ним и его история, которая звучала у меня за спиной, вроде как и без моего вмешательства. Я принялся печатать все быстрее и быстрее, не обращая внимания на ошибки и опечатки, стараясь успеть за фантасмагорией фильма, плывшего в голове яркими сочными кадрами.

Полстранички не получилось. Закончил я ранним утром, написав семь. Перечитал, попутно выгребая мусор и редактируя. Еще через два часа моя первая вещь была готова. Жутковатая, трагичная, довольно сложно написанная. Ее не надо утверждать и согласовывать с начальством, ведь она не попадет в газету. Ей не станут вытирать задницу. Она не хочет никому ничего продавать. Задеть, растрогать, удивить хочет. Продавать — нет.

Перечитав еще раз, я выскочил на балкон, схватил сигарету и закурил. Ощущение было очень странное, ни на что не похожее, незнакомое. С точки зрения физиологии. можно сказать, что я сильно нервничал. «Так-так-так-так, — бубнил я, жадно затягиваясь. — Что-то получилось. Да быстро как, быстро. Интересно, очень интересно! Надо бы показать кому-то. Может, если со стороны глянуть — бредом окажется».

Но первое мое творение, такое вдохновенное и внезапное, немало удивило родных и близких. И удивление это было со знаком плюс. И хотя я все еще не был до конца уверен в своих силах, решил непременно продолжать писать.

Не смея замахнуться на что-то большое по объему, собрался сделать новеллу страниц на пятьдесят. Отправной точкой сюжета стало воспоминание моего друга Ромки Скворцова о том, как он, психолог по образованию, проходил практику в психиатрической клинике. И наблюдал пациента, утверждавшего, что он инопланетный принц, сбежавший на Землю в результате государственного переворота. Сумасшедший был так убедителен, что пластичная психика Скворцова в какой-то момент дрогнула. «Я тогда подумал. А вдруг он и вправду инопланетянин? Ты представляешь, Темыч, первый реальный контакт с пришельцем! И чем закончился! Мы его просто в дурдом упекли — и дело с концом. Пару месяцев меня эта мысль не отпускала», — доверительно признался мне Ромка.

Этот конфликт «псих или инопланетянин?» и лег в основу новеллы.

Закончив в пятницу водочную рабочую неделю, я сел за компьютер. Довольно долго не мог начать, словно интуитивно чувствовал, что нахожусь на пороге чего-то большого, что надолго захватит меня, потеснив офисные будни. А когда начал, писал запоем все выходные, с короткими перерывами на сон и жратву.

Спустя месяц напряженной работы вдруг снова понял, что небольшая история развивается внутри меня словно сама по себе, превращаясь в огромный, сложный полифоничный роман с множеством действующих лиц и яркими сюжетными поворотами. Герои словно жили своей жизнью, позволяя мне записывать происходящее. Забыв про прежние планы, я шел по тропе своего творчества и сам не знал, куда же она приведет.

И все! Работа в водочной компании больше не была главным делом жизни. Не была она и второстепенным, незаметно переместившись на третий план, словно вышедшая в тираж актриса, перебивающаяся эпизодическими ролями. При этом я не уставал искренне благодарить алкогольную индустрию за то, что исправно кормит начинающего писателя.

Спустя восемь с половиной месяцев я закончил свою первую книгу. Она называлась «Убить психа. Катастрофа», была написана в пять линий и уместилась в 1 680 000 печатных знаков. Или 940 книжных страниц.

Редактируя ее, временами не верил, что вся эта невероятная огромная история вышла из-под моего пера. Казалось, у меня был таинственный потусторонний соавтор. Иногда я даже живо представлял его. в виде золоченой блохи, укрывшейся за правым ухом с крошечной раритетной печатной машинкой «Ундервуд». Лишь стоило сесть за писанину, она прикуривала папиросу, вставленную в длинный мундштук, хватала машинку и принималась бойко строчить сразу всеми лапками, изредка стряхивая пепел мне на плечо.

Как всякий автор, я страстно мечтал об издании своего труда. Но несмотря на восторженные отклики узкого круга читателей (среди которых была и пара литературных критиков), прекрасно понимал, что у дебютанта нет шансов с такой огромной и довольно сложной книгой. Суровые реалии литературного рынка холодно диктовали свои условия.

И я безропотно принял их. В тот же день, когда редактура первого романа была закончена, писатель Ульянов уже начал писать следующую книгу.

Сохранить уникальный авторский язык, сделав настоящую русскую литературу в рамках динамичного сюжета и ограниченного объема, — вот что стало моей задачей на ближайшие месяцы. Очередной серьезный вызов, сродни экзамену.

Когда я писал «Убить психа.», то не был скован целью непременно выпустить книгу в свет. Это был ученический роман. Чистая, бескрайняя свобода творчества, не знающая рыночных оков. Со второй все было иначе.

Я начал работу с создания детального плана, который то и дело правил по ходу развития истории. И когда золоченая блоха вдруг ударялась в излишние импровизации, решительно осаживал ее. Вторая книга должна быть издана во что бы то ни стало!

Спустя полгода мистический роман «Ладонь для слепца» был готов. Шли недели, а я все никак не решался начать поиски издателя. Боялся стать коллекционером отказов, которые превратят меня в одного из многих авторов, существующих исключительно на просторах Сети. Наконец, собравшись с духом, набрал в поисковике словосочетание «литературный агент». И приготовился к долгим мытарствам, полным нервных надежд и разочарований.

Через месяц с небольшим мой агент Ирина Горюнова, забравшая синопсис и текст книги, позвонила мне. Взяв трубку без особой надежды (ведь издательства очень долго рассматривают рукописи новичков), я услышал нежданное «ну, поздравляю!». Да, это был контракт. Контракт с одним из крупнейших издательств страны.

Неслыханная лучезарная эйфория не отпускала меня больше часа. Двигаясь по проспекту Мира в сторону дома, я блаженно улыбался, бормоча себе под нос что-то благостное и толком не замечая прохожих. Хорошо еще, что не пускал слюни. Хотя... может и пускал, точно не знаю.

Итак, я стал профессиональным писателем. Талантливым, перспективным — с этим можно спорить. Но бесспорно было одно — я профи. Это событие возвело мою страсть к творчеству в степень, заставив писать с утроенной энергией. Помню, как чертовски жалел времени, потраченного на офисную жизнь. Да и казенные тексты пресс-релизов и статей давались труднее, чем раньше. Хотя, казалось бы, чего мне стоило, после двух-то романов.

Видимо, посмотрев на ситуацию сверху, Высшие Силы решили избавить начинающего писателя от каждодневной рутины. В один из рядовых рабочих дней я, как и многие другие сотрудники компании, получил письмо от руководства. В нем говорилось о сокращении штата. Через две недели нужно было освободить кабинет, получив три зарплаты и благодарность за хорошую работу. Наверное, я был единственным человеком в офисе, кто с радостью принял эту новость. Небольшие финансовые запасы плюс компенсация за сокращение сулили несколько месяцев напряженного творчества. И это был лакомый кусок, который вот-вот станет моим. Помню, подписывая соглашение сторон о прекращении сотрудничества, напевал что-то озорное. Директор по персоналу смотрела на меня с явным удивлением.

Строго рассчитав наличность, я принялся за новую книгу, которая жгла руки, просясь на электронные страницы. К тому же вскоре на книжных полках страны появился дебютный роман некоего Артемия Ульянова. Впервые взяв книгу в руки в огромном магазине на Новом Арбате, я ощутил себя членом элитного клуба профессиональных творцов, в который так страстно хотел попасть. Кое-какие газеты даже сделали интервью с новичком, отчего кассирши ближайшего магазина брали у меня автографы. Мое самолюбие довольно мурлыкало, что придавало целеустремленности.

Итак, начав писать третий роман, ян не подозревал, какие невероятные и отчасти мистические события последуют за ним. Тут надо вкратце объяснить.

«Живой среди мертвых» — вот как он назывался. И конечно же, рассказывал о том времени в моей жизни, когда я работал санитаром в морге. Но реальные воспоминания о тех днях были лишь частью истории, в которой отражалась другая — невероятная, фантасмагорическая и притягательная. Вкратце суть сюжета такова. Дневной санитар вынужден работать за себя и за уволившихся ночных. А значит, проведет семь суток в морге, неся тяжелую недельную вахту. И книга, соответственно, разбита на главы:

«Сутки первые. День», «Сутки первые. Ночь». И так далее, до утра понедельника.

В дневных главах — пиршество смачного реализма, полного ярких выпуклых историй и персонажей. А вот в ночных. В первую же ночь к главному герою, которого я писал с себя, является бог Аид. Самый что ни на есть настоящий бог мертвых, который решил навестить одно из отражений своего Царства, то есть городской морг. С трудом сохранив рассудок, несчастный малый в хирургической пижаме становится участником невообразимых событий, полных потрясающих открытий и опасных приключений. Они стартуют каждый вечер, лишь только он остается один в отделении. Эти семь ночей меняют его навсегда. Он больше не обычный санитар. Он Харон, накоротке знакомый с Аидом. С тем, кто открыл ему другой мир, в котором людская цивилизация — лишь одна из граней сложнейшего устройства. Все, большего не скажу, чтобы не портить впечатление. Вдруг соберетесь прочитать.

Вынырнув из очередного творческого запоя уставшим, счастливым и опустошенным, я вдруг обнаружил свой финансовый фонд крайне изношенным. Ее Величество Бытовуха грозилась скорой нуждой, а значит, беспечным писательским денькам пришел конец. Нужно было срочно искать хлеб насущный на просторах московских офисных площадей. Но возвращаться туда не то чтобы не хотелось. Одна эта мысль рождала во мне чувство, полное безнадежной тошнотворной тоски, которая пропитывала меня целиком.

Оставшаяся легковесная сумма таяла быстрее, чем я ожидал. Вопрос с деньгами нужно было срочно решать. Возможности существовать, как зажиточный бомж, не было. Повести себя так по отношению к маме и любимой жене, которые так поддерживали меня с первых строк новой писательской жизни, я не мог. Поначалу попытался найти компромисс, выбрав дауншифтинг. Но работа экспедитора была не менее трудоемкая, чем пиарщика, а платили совсем не так же. Заняв немного у друзей семьи, я судорожно пытался избежать офисного варианта еще пару-тройку недель. И лишь потом, окончательно припертый к стенке, бросился просматривать вакансии.

Выслав кое-куда резюме, стал ждать. С тяжелым сердцем сходил на собеседование, стараясь казаться энергичным оптимистом. Время шло, а я все еще оставался простым московским безработным, в 35 лет считающим каждую копейку. В то время я познакомился с самыми неприхотливыми сортами пива, которые мог позволить себе не часто. Вскоре настал момент, который можно было назвать критическим. И вот тогда. случилось это.

Мне, как и герою моего романа, явился Аид. Конечно же, в переносном смысле, но при этом не менее очевидно. Было это так.

Я гостил у матушки, что живет на другом конце улицы. Плотно отобедав, плюхнулся на диван перед телевизором, мрачно обдумывая свое невеселое положение. «Высшие Силы, ну где же вы?! — думал я, слепо листая телеканалы. — Уже давно пора вмешаться.» И тут же зазвонил телефон. Глянув на дисплей, увидел, что это Вовка Старостин. Звонил он прямо из Царства мертвых, воспетого мною в книге. То есть с работы. Мы не созванивались с ним много месяцев. «Очень интересно.» — пробубнил я, снимая трубку. В те секунды влажное дыхание Стикса коснулось меня едва различимо.

— Темыч, привет! — услышал я голос, знакомый с юности.

— Привет, дружище. Как жизнь?

— Да по-всякому бывает. Чем занят?

— Ну, если в данный момент — лежу на диване.

— А в целом? — пояснил Вовка.

— Работу ищу. В общем, на диване лежу да резюме рассылаю, — честно признался я.

— И как?

— Пока свободен как птица. — И добавил: — Как очень бедная голодная птица.

— Ну, ничего, это временно, — ободрительно сказал Вовка. — У меня к тебе вот какое дело. У тебя случайно нет на примете человека — к нам, дневным? Только надежный нужен, чтоб без сюрпризов.

Когда Старостин произнес это, Аид уже сидел на краю дивана и благосклонно взирал на меня. В тунике и сандалиях, похожий на бывалого хиппи, он будто говорил: «Читал, читал. писанину твою. Что ж, достойно. Уважил. Харон, значит? Писатель русский. И, как положено, без ломаного гроша, да в долгах. Ладно, подсоблю, мне не сложно. В качестве ответного жеста, так сказать.».

Вскочив с дивана, я выпалил в трубку:

— Да, есть такой человек. Темычем зовут. Парень надежный, с опытом, я его хорошо знаю.

В ответ Вовка заржал. Договорились, что приеду завтра, в 11 утра, когда основная выдача будет позади.

Сунул сотовый в карман, перевел дыхание.

— Ну, ни хрена себе поворотец. — протянул я. — Вот так Аид! Это же просто черт знает что за фокус! Дневным, спустя семнадцать лет! Только закончив роман. Таких случайностей не бывает, исключено. Мистика, мать ее. Прям наяву. Обидно будет, если сплю, — улыбнулся себе. Колючий груз неуверенности в завтрашнем дне свалился с плеч.

В дверь вошла мама. Увидев мое растерянное, но довольное лицо, спросила:

— Что случилось-то?

— Я, мам, работу нашел.

— Да ты что! — обрадованно воскликнула она. — И откуда звонили? Кто?

— Аид звонил. Из Царства мертвых. — серьезно ответил я.

— Кто? — недоверчиво переспросила она.

— Аид, мам, бог мертвых. Харон ему нужен. Сказал, что я подойду.

Стикс впереди.

Пасмурное мартовское утро следующего дня было по-зимнему холодным и по-весеннему промозглым одновременно. Держа в руках папку с документами для трудоустройства, гражданин Антонов шел на собеседование в клинику на Финишном проезде. Вернее, так казалось со стороны окружающим. На самом же деле я направлялся к реке, хотя гранит городской набережной был в другой стороне. Мой путь лежал к реке более древней, древнейшей из всех, что знало человечество. Говоря языком, подобающим моменту, я направил свои стопы к брегам Стикса. И если пару лет назад я был там гостем, то сейчас меня ждала хирургическая пижама, на которой скоро появятся мои инициалы. Тогда она станет туникой Харона. И Царство мертвых, укрытое покровом московского морга, примет назад своего сына, на время заплутавшего в поисках себя самого в коридорах жизни.

Встреча была теплой, к тому же Вовку Бумажкина я не видел очень давно. Всласть потрепавшись с обоими Владимирами, у которых в тот день было не так много работы, пришла пора направляться к заведующему отделением. Им уже несколько лет назад стала Светлана Юрьевна Петрова, один из врачей отделения, сменившая на посту Виктора Михалыча Ситкина, которого мы называли шефом.

— Ты работу-то помнишь? — спросил меня Старостин, уверенный в ответе.

— Как вчера было, — заверил я его. — Но скорость-то, конечно, потерял.

— Сколько лет ты карандашики-то точил?

— Пятнадцать где-то.

— Ну, ничего, втянешься.

Улыбчивая Света встретила меня очень тепло. Она вообще была теплым человеком. Правда, сперва не узнала меня, на мгновение вскинув удивленные глаза.

— Ни фига себе, мужик какой пожаловал! — сказала она, вставая навстречу мне из-за массивного начальственного стола. — А где мальчик Тема? Стройный такой, скуластый.

— Мальчик подрос немного, Светлана Юрьевна, — ответил я, хлопнув себя по пузу. — Возьмете на работу такого? Другого нету.

— Ну, раз нету. и такого возьмем, — засмеялась она.

Потом мы с полчаса говорили о прошедших годах, о творчестве и о всяком разном. Вдруг она спохватилась, вскинув руку с часами:

— Так, мне уж бежать надо. Наверх, к руководству. Иди к Елене Юрьевне, я ей позвоню, она тебя на собеседование отведет, к Елене Юрьевне.

Перехватив мой удивленный взгляд, она усмехнулась:

— Дак другой Елене Юрьевне, к главной сестре.

Интересно, что это было далеко не единственное совпадение имен в клинике. Не знаю, как в других отделениях, но в нашем с этим все было очень хорошо. Для начала — четыре Юрьевны и один Юрьевич. Но дети Юр были не самым многочисленным сословием. Лучше всего дело обстояло с Владимирами. Было такое впечатление, что это имя дает приоритет при трудоустройстве в наш морг. Из шести санитаров (двух дневных и четырех ночных) пятеро были Вовками. И лишь один ночник был Костей, наслаждаясь своим редким в коллективе именем. Кроме того, Володями звали двух врачей, один из которых был даже Владимиром Владимировичем, что в наше время значит куда больше, чем в девяностые. Еще было четыре Светы, три Наташи. Но на верху всей этой пирамиды воцарились Светланы Юрьевны Петровы, две полные тезки. Одна из них, как вы уже знаете, была заведующей патанатомией. Другая — санитаркой. Что рождало самые забавные курьезы.

Лишь только устроившись на работу, санитарка Света как-то подошла к звонившему телефону отделения.

— Будьте добры, Светлану Юрьевну Петрову, — спросил кто-то из врачей прикрепленной к моргу районной поликлиники. Он нашел телефон отделения и фамилию, имя, отчество заведующей в справочнике медучреждений.

— Да, я слушаю, — ответила санитарка Света, гадая, кто бы это мог быть. После чего ее стали расспрашивать про диагноз какого-то умершего да про справку о смерти. — Вы меня извините, но я про это ничего не знаю, — честно призналась Света.

На другом конце линии воцарилась недоуменная тишина. Потом спросили:

— То есть как это — ничего? Почему?

— Но я же не врач, — резонно заметила Петрова.

— Светлана Юрьевна, это вы? — переспросила трубка.

— Да, я, — решительно ответила Света. И была права.

— Петрова? — с сомнением уточнил голос.

— Петрова, конечно.

— И вы не врач?

— Нет, не врач. Позвоните кому-нибудь из врачей, 57 на конце. Или заведующей.

И положила трубку.

Реакцию человека из поликлиники я не знаю, но можно себе представить. Местные сотрудники, помня об этих паспортных близнецах, всегда имели это в виду. И если говорили, к примеру, «мне пораньше уйти надо, меня Светлана Юрьевна отпустила», всегда уточняли, какая именно.

Старшая сестра клиники Елена, дородная дама за пятьдесят, долго листала мою трудовую книжку. Первая запись, поставленная двадцать лет назад, гласила, что я принят на работу санитаром в патологоанатомическое отделение. После — несколько страниц карьеры. Изучив внушительный список солидных должностей, она слегка удивленно подняла глаза. Пыталась понять, зачем мне опять понадобилась запись про санитара.

— Вы уверены? — спросила она.

— Абсолютно. Самая стабильная работа — на государство. А у коммерсантов — нервы одни.

— А трупы вскрывать лучше?

— Ну, я же медик.

— Что ж, тогда с возвращением, — улыбнулась она, возвращая мне документы.

Вопрос с моим трудоустройством был решен. Аид, незримо усевшийся на край стола старшей сестры, одобрительно кивнул, послал Елене Юрьевне воздушный поцелуй, поправил тунику и исчез.

Но сперва. Сперва будет обязательное медицинское обследование. Родина должна убедиться, что у санитара Антонова достаточно здоровья для того, чтобы хоронить своих земляков. А потому мне придется сдать мочу, кровь и кал, сделать кардиограмму, флюорографию, дотронуться пальцем до носа, доказать, что не псих, продемонстрировать вены без следов инъекций, оскалиться у зубного и, наконец, стоя в одних трусах перед терапевтом клиники, сначала глубоко дышать, а затем показать ему язык. Потом он прикрепит ворох бумажек к моей внутриклинической карте, поставит печать, и Царство мертвых распахнется передо мною на следующий же день, ровно в 8.30 утра.

Увидев список врачей и анализов, выданных в отделе кадров, тяжело вздохнул, предчувствуя запах коридоров поликлиники. «На это уйдет не меньше недели, — понуро подумал я. — И так будет каждый год, ведь 17-й пункт. А это серьезно».

Что за пункт такой? Классификация вредности. Вредности в жизни бывают разными. Вредные привычки, вредные соседи, вредина сестра или вредная теща. Вредный климат. Дети бывают вредными до крайности, мотая нервы чужим и близким. Мне предстояла вредность номер 17, которая будет встречать и провожать меня в дверях патанатомии. Она, словно двухголовый сказочный змий, состоит из двух опасностей.

Первая — биологическая, которую несут в себе трупы граждан.

Порезавшись во время вскрытия, можно хватануть какую-нибудь гадость, вроде гепатита. Случается, что покойный болел открытой формой туберкулеза, но плевал на нее и к врачам не ходил. Напряженно лечился сорокоградусной, так как других лекарств не знал, да и помер. И лег на секционный стол. В этом случае, чтобы подхватить туберкулезную эстафету, даже резаться-то не нужно. Достаточно просто ослабленного иммунитета.

Вторая вредность — химическая. Формалин и прочие реагенты, которые постоянно невольно приходится вдыхать работникам морга, незаметно точат организм, проверяя его на крепость. Государство Российское заботится о своих Харонах как может. Кроме финансовой компенсации, оно выдает нам молоко, нескончаемая белая река которого должна помочь справиться со всеми этими напастями. Вместо четырех отпускных недель в году санитар наслаждается свободой все шесть. Да и виртуальное время трудового стажа идет здесь быстрее, чем в офисной жизни. Год отработал — полтора записали.

На самом же деле гидра профессиональной вредности дневного санитара — о трех головах. Наша санитарская работа несет еще и психологический вред. День за днем людское горе вторгается в твое личное пространство, давя на подсознание. Привычная похоронная обстановка противна человеческой природе, даже если кажется, что ты ее не замечаешь. Но в многострадальной Российской державе это не принято принимать во внимание, ведь измерить моральный вред невозможно — слишком уж эфемерное понятие.

Зайдя в отделение, отчитался о собеседовании Петровой. А парням, которые остались без третьего санитара, пообещал побыстрее справиться с диспансеризацией.

— Да уж, не затягивай, — кивнул мне Бумажкин. — А то вдруг большой завоз случится, а мы с Вовкой вдвоем.

Что такое большой завоз, я знал еще по прежней похоронной работе. Обычно он происходит внезапно, вроде бы без видимых причин, но чаще всего во время резкой перемены погоды. Но иногда и на ровном месте. Уходя в субботу из отделения, чтобы насладиться законным воскресным выходным, ты видишь в холодильнике на 32 места всего пять-семь трупов. А когда подходишь к нему утром в понедельник — свободных мест нет, или почти нет. Говоря что-нибудь вроде «опаньки», с головой погружаешься в похоронный цейтнот, который стремительно закручивается с каждой минутой. Работающих на выдаче санитаров беспрерывно терзают телефонные и дверные звонки. И в трубке и за дверью — родня или ритуальные агенты, хлопочущие о предстоящих похоронах. С агентами проще. Они профи и быстро, четко задают конкретные вопросы, к тому же совершенно без эмоций. А вот родственники — тут сложнее. Их сбивчивые путаные вопросы требуют большого терпения и отнимают много времени в разгар напряженной работы. А иногда диалоги на пороге служебного входа бывают совершенно абсурдными.

Кое-как справившись с выдачей, коварный понедельник кидает тебя в кровавую вереницу вскрытий, полную запахов. Человеческое мясо, дерьмо, памперсы лежачих больных, легкие отголоски формалина и сигаретного дыма. Все это сливается в отвратительный влажный пряный аромат, обволакивающий и настырный. Освобождая вновь поступивших сперва от головного мозга, а затем от органокомплекса (от кончика языка до прямой кишки), санитар, стремительно теряя килоджоули, превращается в секционную машину мощностью в одну человеческую силу. Стоя в ногах трупа перед анатомическим столиком, патологоанатом лишь только начинает свою работу, а ты уже начинаешь зашивать голову страдальца, стараясь не терять ни секунды. Ведь следующее тело должно оказаться на столе как можно быстрее. Родственники и агенты ждут справку о смерти, без которой они не смогут начать хлопотать о похоронах. Да и врачи не хотят задерживаться на работе, то и дело поторапливая санитаров. Если в отделении их всего двое, то вся секционная мясорубка достается одному из них. Его напарник не может подставить плечо, ведь он занят выдачей справок и приемом вещей. А десять вскрытий в одно лицо — это слишком тяжело. Вот почему Вовка просил появиться на работе как можно быстрее, представляя себе возможный день большого завоза.

Вернувшись домой, я первым делом позвонил жене:

— Все, собеседование прошел. Считай, кроха, что я санитар. Осталось только врачей пройти.

— Ну, умничка. Ты сам-то готов к этому? — вдруг спросила она.

— К чему, к диспансеризации? — не понял я вопроса.

— Да нет, к работе.

— Почему нет?

— Тыи вскрывать будешь?

— Конечно, а как же.

— Масик, ой как страшненько, — протянула она как бы в шутку. Но было понятно, что себя на моем месте она даже представить не может.

На самом деле почти все из тех, с кем я общаюсь, не могут представить себя в секционном зале. Тяжелая рутина моих будней кажется для них чем-то запредельным. Чем-то, что выше обычных человеческих сил. И тот, кто способен на это, видится им каким-то особенным, с железной психикой. Конечно же это не так. Санитары бывают самыми разными, как и все люди в этом мире. Черствыми и ранимыми, умными и весьма ограниченными, наглыми грубиянами или деликатными интеллигентами. Среди них встречаются парни самых разных профессий, с самым разным образованием. В клинике на Финишном проезде подобрался весьма занятный контингент дневных санитаров. Кандидат наук, бывший замминистра советской эпохи Бумажкин, инженер Старостин с двумя высшими образованиями ия — экс-пиарщик, ставший писателем.

Но все еже есть одна черта, которая объединяет почти всех обитателей Царства мертвых, будь они врачами, санитарами или лаборантами. Хорошо развитое, весьма специфическое чувство юмора. Оно играет функцию защитного механизма, уберегая сотрудников патанатомии от скрытого стресса, задрапированного ежедневной рутиной. Посмеиваясь над тем, над чем другие шутить бы не стали, они отчасти создают свою реальность, где все не так трагично. Где смерть — вроде и не смерть совсем.

Итак, больше недели я шатался по врачам, проходя поверхностный техосмотр организма бывшего и будущего санитара. Психиатр районного диспансера сделал молниеносное заключение о моем психическом здоровье, задав лишь один вопрос: «Что-нибудь беспокоит по нашей части?» Я ответил, что нет. Также ответил бы и любой псих, ведь настоящий сумасшедший никогда не считает себя больным. Нарколог прямо спросил, употребляю ли я чего-нибудь. И не дожидаясь очевидного ответа, попросил показать руки, после чего выдал необходимую справку. Собрав ворох разномастных бумажек с печатями, я был готов доказать всему миру, что совершенно здоров. Во всяком случае, с точки зрения официальной российской медицины. Сложив добытые справки и результаты анализов, холодным солнечным весенним утром отправился в клинику.

Спустя час после того, как я пересек границу Царства мертвых, в моей трудовой книжке уже стояла запись о приеме на работу. Она замыкала круг моего трудового пути, вернув меня в то же место, откуда я его начал. Если взглянуть на карьерный рост гражданина Антонова с общепринятой точки зрения — полный провал. Но я так не думал.

Это был новый виток пути. Двадцать лет назад я жадно начинал здесь неизведанную взрослую жизнь. И сейчас, когда выбрался на новую орбиту самосознания, став русским писателем, меня снова окружали стены морга. Бог мертвых Аид, сошедший со страниц моего последнего романа, казалось, внимательно вглядывался в своего Харона, с интересом наблюдая за развитием событий. Мистика? Да, мистика. Но иначе как объяснить вот какой факт.

Путь из отделения в отдел кадров лежал через коридор огромного разветвленного подвала. Чего в нем только не было! Склады, холодильники, лифты, вентиляционные установки, ТЭЦ. Была и стоянка электрокаров.

Она находилась недалеко от входа в патанатомию, метрах в сорока. В «Живом среди мертвых» есть сцена, когда главный герой чуть было не погибает в том самом подвале, который Аид каждую ночь превращал в Царство мертвых, меняя время, пространство и материю. Когда писал этот фрагмент, то живо представлял себе именно ту часть коридора, где находилась стоянка электрокаров. Лепил, можно сказать, с натуры. В день трудоустройства, проходя мимо того места с документами в руках, я вдруг споткнулся на свежевымытом полу, чудом не растянувшись во весь рост и больно ударившись коленом. Именно там, где с трудом выжил мой главный герой. Тогда я весьма четко почувствовал присутствие Аида, который явно говорил, что здесь не обошлось без его участия. Потерев ушибленную ногу, я зачем-то оглянулся, будто надеялся увидеть бога мертвых, в тунике и сандалиях.

О совпадении не могло быть и речи. Я решительно не верил, что такой очевидный знак может быть банальным стечением обстоятельств.

Возвращение Харона.

Новый виток моей жизни начался с того, что сестра-хозяйка отделения Любовь Александровна, выполняющая функцию завхоза, выдала мне хирургическую пижаму грифельного цвета. Эта казенная спецодежда могла бы рассказать немало историй, смешных и трагичных. Переодевшись, повесил цивильные шмотки в тесный металлический шкафчик в раздевалке, который стал моим личным уголком в Царстве мертвых. Зайдя в комнату отдыха санитаров, глянул в зеркало. «Словно бы и не уходил», — подумал я, силясь увидеть себя двадцатилетнего.

— Ну как, готов взяться за старое? — спросил меня Вовка Старостин, глядя в картонку, с помощью которой упаковывают мужские рубашки. На ней был список сегодняшних выдач, которые начнутся уже через десять минут.

— Готов, конечно, — кивнул я.

— Значит, так. Твоя часть работы на выдаче вот какая. Мы с Бумажкиным говорим фамилию, ты везешь из холодильника постояльца. Приехал — гроб уже стоит на подкате. Снаряжаешь его ритуальным комплектом, подушку кладешь, наволочку. в общем, помнишь, я надеюсь. Если надо — бреешь, кладешь тело в гроб. Все. Дальше мы сами, это не твоя забота. Да, вот еще что. Иногда мы сами выносим гроб из зала в катафалк, иногда родня. Так что если я кричу «вынос» — все бросаешь и бегом в зал. Опыт у тебя немалый, так что все просто, это не романы писать.

— Сколько у нас сегодня? — поинтересовался я, точь-в-точь как много лет назад, ловя привкус ностальгических воспоминаний.

— Да немного, девять всего, — ответил Вовка.

— Девять? Ничего себе «немного».

Потом я понял, что Старостин говорил так об объеме работы в любом случае, сколько бы похорон и вскрытий ни предстояло. Пять, семь, десять и даже пятнадцать — все это было «немного» в его интерпретации. После двадцати лет непрерывной дневной работы любые нагрузки стали для Вовки обычным делом. Даже и не знаю, что должно произойти, чтобы он сказал «до хрена сегодня работы».

— Да ерунда, на троих-то. Я тебя только очень прошу — никакой самодеятельности. Если что-то не понятно, не получается — сразу ко мне. Или к Вовке.

— Понял. Если какие-то вопросы — сразу к Вовкам, — пообещал я ему.

— И бери подъемник, который ближе к входу стоит, он рулится лучше, — посоветовал напарник.

Спустя пару минут отделение залил нервный булькающий звонок. Я пошел было к двери, но ее уже открывал Бумажкин. На пороге стояла семейная пара лет около пятидесяти. Женщина с заплаканными глазами и грузный мужчина, который держал ее под руку.

— Здрасьте, — произнес он, отпустив супругу и сделав шаг вперед. — Так, ребят, мы за Спиридоновым, на девять у нас назначено.

— Все родственники собрались? — спросил Вовка, скомканно поздоровавшись в ответ.

— Да нас всего-то ничего. Все здесь.

— Катафалк ваш приехал?

— Не знаю, — растерянно сказал тот, оборачиваясь на двор морга, в котором стояли сразу четыре ритуальных автобуса. — Может, какой-то из этих?

— Надо узнать, — коротко ответил Бумажкин. — А лучше скажите своему агенту, чтоб к нам подошел.

— Агент? А, да, сейчас, — полез мужчина в карман, вынимая мобильник. И принялся набирать номер.

Почти не поворачиваясь в мою сторону, Бумажкин сказал: «Вези Спиридонову».

Эти два слова, такие обыденные и невзрачные, много значили для меня.

Они прозвучали словно оглушительный залп, дав старт новой эпохи гражданина Антонова. Первый день после семнадцатилетнего перерыва был самым важным. Именно он покажет, насколько я готов стать частью ритуальной машины. А потому очень сильно не хотелось облажаться.

Мысленно сжавшись в пружинистый комок, я излишне поспешно рванул в холодильник. Пробежав глазами по фамилиям, написанным черным фломастером на пластиковых табличках дверей, быстро нашел Спиридонову. Она занимала нижнюю полку. Открыв секцию, схватил подъемник. и понял, что не знаю, как его опустить. Как поднять — понятно — нажимая на педаль гидравлического механизма. Подъемники, которые я помнил, опускались поворотом небольшого вентиля. Но этот имел другую конструкцию, и никакого вентиля на нем решительно не было.

— Вот черт! — ругнулся я, с досадой поняв, что споткнулся на первых же метрах ритуальной дистанции. На изучение устройства времени не было, ведь напряженное похоронное утро уже началось и в дверь звонила родня следующего покойника. Надо было идти к Вовкам, с такой-то ерундой.

Как только я появился перед Бумажкиным, он удивленно взглянул на меня, спросив:

— Где Спиридонова потерял?

— У меня тут маленькая заминка. Как подъемник опустить?

— А, вот оно что, — улыбнулся коллега. — Педаль до упора вверх подними.

— Понял, спасибо, — бросил я, убегая обратно. И подумал, успокаивая себя: «Ладно, ерунда это, откуда я мог знать. — А зайдя в холодильник, увидел, что не закрыл дверь секции. — А вот и вторая лажа. Слава богу, никто не видит».

Совместив полозья подъемника с нижней полкой, я выкатил железный поддон, на котором лежал труп мужчины, одетый в несвежий заношенный серый костюм. На лице у него была формалиновая маска. То есть тряпка, смоченная специальным раствором, закрытая полиэтиленовым пакетом. Эта посмертная косметическая процедура помогает лучше сохранить лицо, не дав коже высохнуть. Мысленно подгоняя себя, я покатил подъемник в зону выдач, где нас со Спиридоновым ждал Бумажкин.

— Ага, сдюжил, — по-доброму ухмыльнулся он. — А маску чего не снял?

— Маску? — переспросил я, поскорее снимая пакет с тряпкой. — Все, снял уже.

— Ее в холодильнике снимать надо, — заметил Вова.

— А какая разница? — спросил я, берясь за старомодный бритвенный станок, чтобы побрить клиента.

— Разница есть. Понимаешь, Темыч, дорогой ты мой человек. есть в нашей работе алгоритм оптимальных действий. Он отработан годами и позволяет делать все быстро и без ошибок. И работа эта теперь и твоя тоже, так ведь? А потому, чтоб все было ровно и четко, не надо пытаться въехать — зачем то, зачем это. Надо просто действовать по алгоритму. И со временем ты сам поймешь, зачем маска должна оставаться в холодильнике. Видишь, как все просто.

Кивнув в ответ, я продолжал брить плотную длинную щетину Спиридонова, стараясь делать это точно так, как много лет назад учил меня тот самый Вова Бумажкин, стоявший сейчас у гроба. Он пристально смотрел на мои действия. И через несколько секунд подошел, не удержавшись.

— Бритву ровнее веди, не отрывай ее, а то порезы останутся, — услышал я из-за спины. — Вот, правильно. А чего так медленно-то?

— Чтоб не порезать, — оправдывался я, не прекращая работу.

— Через час он нам даже без порезов не нужен, — вздохнул Вовка. — Дай-ка сюда.

Забрав у меня станок, он стал быстро заканчивать мою работу, приговаривая: «Ведь ничего сложного, да?» «Лажа номер три», — щелкнуло у меня в голове. Надежда на достойный результат первого рабочего дня рухнула, разлетевшись брызгами утренних ошибок.

— Так, давай я его в гроб положу, — с жалобной ноткой сказал я, когда Вова отложил бритву.

— Лучше следующего вези, — услышал я голос Старостина, который уже поставил на подкат второй гроб.

Выдача набирала темп, загоняя бывшего водочного пиарщика в неумолимый цейтнот. Когда брил пятого покойника, капли моего пота изредка срывались с кончика носа, падая на лицо мертвеца. Десять с лишним лет сидячей офисной работы не лучшим образом отразились на физической форме бывшего санитара. Когда выдачи подошли к концу, я уже изрядно устал. Было самое время закончить рабочий день, а ведь он даже не подобрался к зениту. Основные нагрузки были еще впереди. Дежурный врач уже несколько раз подходил к нам, чтобы поинтересоваться, когда же мы наконец начнем вскрывать. И если на выдаче я больше ассистировал ребятам, то вскрытия были моей основной задачей. На паузу надеяться не приходилось. «А все не так просто, как казалось», — признался я себе, жадно глотая сырую холодную воду из чайной кружки, изрисованной дурацкими цветочками.

— Дудин и Проклова, — сказал Старостин, подходя ко мне.

— На вскрытие? — риторически спросил я.

— Нет, на прогулку, — шутливо съязвил тот. И добавил: — Давай побыстрее, а то врачи уже напрягают. Савельев будет делать.

Снова взявшись за ручку подъемника, я повез трупы в секционный зал. Сперва двоих, ведь стола всего два. Есть, правда, еще и третий, в малой секционной. Но она предназначена для особых случаев, вроде вскрытия инфекционных больных и визитов разных комиссий. А потому про нее можно забыть. Работать со мной будет доктор Владимир Владимирович Савельев, с которым я мельком познакомился утром. Седой мужчина около шестидесяти, с удивительно атлетичной фигурой для его лет, он уже с нетерпением ждал начала секционного дня.

Расположив мертвецов на столах, я стал вынимать из белого железного шкафа врачебные инструменты, мысленно прокручивая последовательность действий, которую я хорошо помнил. Но одно дело помнить, а другое — вскрывать. Ведь я не делал этого больше пятнадцати лет.

Больше всего беспокоила первая фаза этого кровавого вонючего процесса — вскрытие черепной коробки. Немецкая циркулярная пила, специально сделанная для того, чтобы пилить людские кости, лежала на подсобном металлическом столе, обмотанная длинным черным хвостом электропровода, с кисточкой штекера на конце. Мы были лишь второпях представлены друг другу Вовкой Старостиным и толком не знакомы. Как я справлюсь с дорогущей и довольно опасной хищницей, я не знал. Но найти общий язык было необходимо. Ято и дело косился на нее, устанавливая над ногами покойников небольшие анатомические столы и раскладывая на них инструменты для доктора Савельева. Пинцеты, ножницы разного калибра, зонды и большой острый нож.

Мой набор был куда скромнее. Короткий пузатый реберный нож, маленький тонкий скальпель бритвенной остроты, нож ампутационный малый, узкий, словно стилет, и та самая пила, изрядно тревожившая меня. Взяв две пол-литровые стеклянные банки, наполнил их формалином из прозрачного зеленоватого жбана, напоминавшего супницу. Поставил на столы, чтобы врач складывал в них фрагменты органов для биопсии. Вынув из пластикового бака дряблое ветхое полотенце, разорвал его на несколько частей, обернув ими ручки своих ножей. И понял, что для проведения аутопсии по Шору все готово. Осталось понять, готов ли я. Но это станет ясно в процессе.

Взяв несколько секунд паузы, санитар Антонов собирался с духом, тщательно представляя себе предстоящую работу.

— Когда же мы уже-таки начнем? — услышал я за спиной вкрадчивый голос Владимира Владимировича, стоявшего в дверях секционной.

— Уже начали, — заверил я его. И взял в руки нож.

(Дальше следует официальное предупреждение от автора. Лицам с неустойчивой психикой, излишне впечатлительным, беременным женщинам, подросткам, если книга по какой-то случайности попала им в руки, рекомендуется пропустить следующее ниже описание вскрытия. Ровно до слов «все, я снова был в деле». Оно может вызвать у вас негативные эмоции, чего бы мне совершенно не хотелось).

Подойдя к Дудину с торца стола со скальпелем в руке, я в несколько приемов сделал длинный разрез, протянувшийся по голове от одного уха к другому. Отделив небольшой участок скальпа от черепной коробки, взял его через тряпку, чтобы не соскользнули с резиновые перчатки. И мощным плавным движением потянул вперед, к носу покойника, завернув скальп на его лицо. Передо мною был оголенный череп. Отложив скальпель, с некоторой опаской взял со стола пилу, включив ее в розетку. Пробубнив «так, аккуратненько», нажал на клавишу выключателя. Опасная машинка ожила, звонко заголосив высоким металлическим фальцетом. И я стал делать первый распил. Погрузив круглое жало циркулярки в череп Дудина, в районе виска, повел его по верхней части головы к противоположному виску, вычертив полукруглую линию. Скупые капли темной мертвой крови полились на секционный стол. Вынув пилу, повернул ее и принялся делать второй распил, который также шел от виска к виску, но в нижней части головы.

Неожиданно легко справившись с первым шагом аутопсии, я облегченно вздохнул, гордясь собой, и вернул пилу на место, выдернув из розетки. Череп распилен, пила в порядке, все мои пальцы — на месте, к тому же абсолютно целые. Это была победа. И я стал двигаться дальше. Вставив реберный нож в щель верхнего пропила, немного пошевелил его, и отпиленная часть черепа чуть отошла, явив бледно-розовый мозг. Засунув в расщелину пальцы, потянул на себя и оторвал легко поддавшуюся коробку. Передо мною был головной мозг, опутанный тонкими синими линиями вен. Следующий шаг — аккуратно целиком извлечь его. Взяв малый ампутационный нож, узкий и длинный, двумя пальцами оттянул на себя лобные доли, перерезал тонкие нитки глазных нервов. Потом, сдвинув грецкий орех мозга, отделил его нижнюю часть, перерезав пленку твердой оболочки. И запустив руку поглубже в черепную коробку, бережно изъял то, чем думал, мечтал, обижался, завидовал, жалел и злился Дудин, когда был жив. И держа его двумя руками, положил на анатомический стол. «Молодчина, Темыч, все хорошо», — похвалил я себя. Но большая часть работы была еще впереди. Вернувшись на исходную позицию, взялся одной рукой за пустую голову, снизу, ближе к шее, и с немалым усилием приподнял труп. А другой рукой запихнул подголовник ему под лопатки.

Теперь все готово для следующего этапа — изъятия органокомплекса, от языка до прямой кишки. Сперва — длинный разрез, тянущийся от горла до паха. Аккуратно рассекаем брюшину, чтобы не повредить кишечник. Затем длинными продольными движениями отделяем плоть от грудины с обеих сторон. Она отходит, словно расстегнутая рубаха. Все тем же пузатым реберным ножом прорезаю хрящ ключицы и, навалившись на нож всем своим весом, одним движением вспарываю ребра. И с другой стороны. Оттягиваю грудину, разрезая соединительную ткань, которая удерживает кость снизу, и кладу ее в изголовье стола. Таким обнаженным гражданин Дудин не был еще никогда.

Взяв окровавленной перчаткой чистое полотенце, которое скоро окажется внутри мертвеца, вытираю пот с лица, переводя дух. «Что бы сказали мои бывшие коллеги, увидев меня за работой в новой должности?» — подумал я тогда. А ведь это просто работа, вовсе не адский спектакль. Если следовать современной моде, меня вполне можно было бы назвать «менеджером секционного зала».

Бросив взгляд в проем приоткрытой двери, увидел Вовку Старостина, с любопытством смотрящего на мое первое за долгие годы вскрытие, одним махом преобразившего пиарщика в санитара.

— И как процесс? — поинтересовался он, подходя к столу и осматривая труп.

— Справляюсь вроде, — ответил я. И хотел еще что-то добавить, но к нам присоединился доктор Савельев.

— А я думал, что стол уже накрыт, — разочарованно протянул он скептически оглядывая нового санитара.

— Чуточку терпения, — улыбнулся ему Вова. — Надо бы побыстрее, — бросил он мне и вышел из зала.

Буркнув в ответ «да заканчиваю уже», продолжил, обдумывая каждое движение, ведь впереди было самое сложное — извлечь органокомплекс, не повредив его. И не повредив себя. Шаг первый — осторожно вырезать гортань, орудуя длинным тонким ножом. Как следует повозившись, я наконец-то справился с этой задачей, достав из горла Дудина кадык с бледным языком на конце. В этот момент в секционную заглянул Бумажкин, выглядевший очень встревоженным.

— Ты как, а? — спросил он, вглядываясь в меня.

— Да, а что?

— Вовка застранец, — беззлобно выругался Бумажкин. — Шутник, блин! Прибежал, говорит — «Темыч вскрыть не может, ничего у него не получается, да еще всю секцию заблевал.» И так убедительно он это выдал.

— Хорошая шутка, — без тени улыбки кивнул я.

Мне и впрямь было не до смеха. «Так, еще немного осталось», — успокаивал я себя, понимая, что вскрытие затянулось. Запустив руку в труп, я оттянул на себя нутро Дудина. Длинными сильными движениями ножа принялся резать брюшину и все то, чем его органы крепились к позвоночнику несчастного. Закончив, взялся покрепче за гортань и потянул к ногам мертвеца, вывалив его изношенное нутро. Облегченно вздохнув, перерезал кишечник, уходящий в малый таз. И крепко вцепившись во внутренности двумя руками, переложил их на анатомический столик.

Все, я снова был в деле.

И дело это было настолько сакральным, что сложно назвать это просто работой. В деревнях даже есть поверье, что тому, кто подготовил тело к похоронам, прощается сто грехов. Значит, завтра, когда мы втроем сделаем десяток выдач, нам с Вовками спишут их тысячу. А это, согласитесь, куда весомее любой финансовой компенсации, если думать о вечности, которая предстоит абсолютно всем, рано или поздно. Каждому — своя. Она уравняет богатых, бедных, счастливых и несчастных, талантливых и бездарных. Мне всего 36, няне знаю, с чем подойду к последней черте. Но точно знаю, что, оглядываясь на стремительно пролетевшую земную жизнь, увижу за плечами свои книги и. похороны. И то, и другое наполняет меня ощущением значимости дней Артема Антонова.

В тот день я сделал три вскрытия, вывалившись из секционного зала совершенно вымотанным. Тело, непривычное к физическому труду, ныло тянущей истомой. Особенно болели кисти, локти и колени, жалуясь на внезапные нагрузки. «Ничего, втянусь потихоньку, — подбадривал я себя, закатывая на место поддон с зашитым покойником. — Вот только когда? Месяц? Два?».

В кафельном зале холодильника, наполненном гулом агрегатов, меня уже ждали разномастные пакеты с вещами наших постояльцев, которые должны были покинуть отделение завтра утром. Сосчитав их взглядом, я понял, что впереди еще ох как немало работы. Одеть двенадцать трупов, среди которых есть весьма габаритные экземпляры, непростая задача для измочаленного новичка, долгие годы сидевшего перед компьютером.

Услышав громыхание поддона, доносящееся из холодильника, ко мне присоединились напарники.

— В секции все закончил? — уточнил Бумажкин.

— Да, все, — кивнул я, потирая ноющие кисти.

— Как бодрость духа? — спросил Старостин, ехидно улыбаясь.

— С духом-то все отлично. А вот организм еле на ногах стоит, — признался я, тяжело выдохнув.

— Это три вскрытия на тебя такое впечатление произвели? А ведь их надо было сделать намного быстрее. Чего ты там так долго копался? Уж думали — не дождемся тебя, — сказал Бумажкин, глядя на меня с внимательным прищуром.

— Честно сказать, не ожидал такой нагрузки.

— Да ты что, брось, это разве нагрузка? — усмехнулся Старостин. — Ничего особенного, — сказал он по своему обыкновению. — Сейчас оденем — и домой.

Тоскливо посмотрев на пакеты, постарался придать себе бодрое выражение лица. И мы начали одевать. Я хорошо помнил технологию процесса, но постоянно отставал от Бумажкина, который стал моим напарником в этом деле. Уставшие руки не слушались, и Вовка терпеливо ждал, пока я натяну чулок или застегну манжет рубашки неловкими пальцами. Работая вдвоем, мы даже немного отставали от Старостина, который одевал один. И в этом была только моя вина.

Но... финальная часть моего первого рабочего дня все же двигалась к завершению. Доставая из холодильника очередного бывшего гражданина страны, обезображенного старческими недугами и скованного смертью, мы задвигали его обратно, облагороженного костюмом, в котором он отправится в мир иной завтра утром. И хотя ничего принципиально нового в этом не было, одно ритуальное новшество удивило меня.

Одевая очередного старика, иссушенного раком, я взял в руки его брюки и пиджак. И стал недоуменно разглядывать, ведь они показались странными. Слишком тонкая, почти невесомая, одежда была совсем без подкладки. Вместо пуговиц на брюках обнаружил маленькую липучку. А в мешковатый бесформенный пиджак были небрежно вшиты поролоновые плечики. Со стороны костюм казался настоящим, но стоило присмотреться, как становилось очевидно — это фальшивка. В начале девяностых ничего подобного не было. Видя мое удивление, Бумажкин объяснил, что это ритуальный комплект одежды, созданный специально для похорон.

Стандартные размеры, одна цветовая гамма. Белая рубашка, черные носки, костюм, галстук с тонким узлом, который крепится к рубашке на резинках.

— Еще и женские есть такие. Там платье на липучках, — сказал он, когда мы натягивали на мертвеца ненастоящие брюки, оторвав его за ноги от поддона. — Очень удобно, и нам, и родне. Подкладка не мешает, никаких лишних пуговиц.

— Да, удобно, — согласился я.

А сам подумал: «А им каково?» Прожить жизнь, полную разных надежд, свершений и разочарований. Завести семью, родить детей, долгие годы заботиться о них, всецело подчиняя свою жизнь их жизням. И вот в конце этого пути лечь в гроб в штанах на липучке и в пиджаке с клоунскими плечиками и без подкладки. И не потому, что по-другому невозможно, а лишь потому, что всем вокруг так удобно. Это было похоже на трагедию, тихую, обыденную и безысходную. «Мертвым уже все равно, они далеки отсюда», — возразят мне многие. Согласен, мертвым без разницы. Страшно то, что и живым все равно. И у них есть веское оправдание этого равнодушия. Им так удобно.

Когда первый похоронный день новой жизни сжалился надо мною и подошел к концу, я рухнул на стул в «двенашке», комнате отдыха санитаров. Казалось, сил нет даже переодеться. «Как же все это будет болеть завтра, я себе не представляю», — вдруг подумалось мне. А хотелось подумать о чем-то значимом, возвышенном.

— Ну что, круто быть дневным санитаром, а? — ехидно спросил меня Бумажкин, прикуривая сигарету. — Я смотрю, тебе последний дед понравился.

— Последний? Да вскрытие как вскрытие.

— Не, просто ты так его мыл, как будто спать с ним собираешься, — коротко усмехнулся Вовка.

— Да ну вас на хрен, дядя Володя. — вяло отозвался я и, тяжело встав, поплелся в раздевалку. С трудом справившись со своим гардеробом, вернулся в «двенашку» уже одетый. Младший Вовка взялся довезти меня до метро. Мы уселись в его подержанный «Мерседес». Аид расположился на заднем сиденье, как и положено вип-персоне. Оставив позади ворота Царства мертвых и сотни полторы метров унылого больничного забора, мы выехали на блестящую под солнцем апрельскую улицу.

— Спинка-то, наверное, бо-бо? — участливо спросил Старостин.

— Ножки, главным образом. Я, кажется, кисть потянул, — ответил я, потирая болевшее запястье.

— Это офисная пыль выходит. Вредная, кстати, штука. И на потенцию плохо влияет. Слышал про синдром менеджера? А у нас все по пять раз на дню моют. Говном воняет, это да. Но пыли нет, — улыбнулся он.

— А синдром санитара какой?

— Да сущая ерунда, — отмахнулся Вовка. — Артрит, проблемы с позвоночником, с дыхательными путями, варикоз, гипермолочность.

— Гипермолочность? Интересный диагноз.

— Это когда молока халявного в организме так до хрена, что готовым творогом гадишь, — пояснил напарник.

— И всего-то?

— Ну, если не считать социальной окраски. Мы ж в этой пирамиде — ремесленники с низкой квалификацией. И с очень дурным и совершенно неправильным имиджем. Обратная сторона социалки. Да и потом. У меня в трудовой книжке одна запись, понимаешь?

— И что с того? У тебя два высших, ты полмира объездил, трое детей! К черту запись эту.

— Да я тоже так считаю. Пишешь сейчас? — резко перевел он тему.

— Писал пару дней назад. Да что-то решил небольшой отпуск взять.

— А что так? С работы уходишь рано, самое оно для творчества.

— Знаешь, Вова, я вот тут недавно стишок крохотный написал.

Мы остановились на светофоре, и я прочитал:

Книги пламенем горят особым,

Даже слышно, как кричат персонажи.

Если был бы я на то способен,

Памятник поставил бы для каждой.

Сотни книг живут в моей квартире.

Оглядев их, я себе признался:

Написав из них всего четыре,

Я уже порядком задолбался.

Коротко заржав в финале произведения, Старостин сказал:

— Так ведь это же удовольствие — в первую-то очередь.

— Ага, оно самое. Но за удовольствия надо платить, как говорят. И не врут. Платить приходится, Вова, тяжелым трудом и лишениями.

— Ну, ты, брат, загнул, про лишения.

— А как это назвать? Когда тебе в июле в субботу звонят друзья и зовут тебя с женой на шашлыки на берегу пруда. Туда отвезут, обратно привезут, мясцо-винишко, все блага жизни. Так еще в квартире при этом пекло, даже душ не помогает. И пива так хочется, будто умирающему. И вот тут. тут, Вова, надо как-то изловчиться и умудриться сказать: «Нет, парни, спасибо, я не могу, мне писать надо». И действительно пойти писать. Знаешь, с каждым разом сказать это все труднее и труднее. Лишения это называется, и никак иначе.

— Да не, я все понимаю, конечно. Но есть же в этом уникальная черта, да? Это же работа не только ради денег.

— Деньги — второй вопрос, тут ты прав, — кивнул я, соглашаясь.

— Есть возможность войти в историю, — многозначительно сказал Старостин, мягко притормозив перед светофором.

— Нет, не это даже. Когда понимаешь, что тебя читают. И ты, получается, можешь влиять на внутренний мир людей, а если читатель молод, то и на его формирование как личности. Вот тут все встает на свои места. И можно отказаться от пляжа с друзьями, хотя и трудно.

— Пиши, Темыч, пиши. — назидательно произнес Вовчик. — Купишь особняк в Майами, буду к тебе в отпуск приезжать. Есть буду и жрать исключительно за твой счет. Билеты сам куплю.

— Ну, если билеты сам купишь, тогда договорились. Буду писать, — пообещал я ему.

Забегая вперед, скажу, что в следующие пару месяцев после этого разговора я не написал ни строчки. Творчества не происходило, зато происходило много чего другого. И ты найдешь это в книге, которую держишь в руках.

Начнем с малого. Происходило метро.

На пути в царство. Метро.

Надо сказать, что последние несколько лет я работал в «шаговой доступности от дома», как любил говорить бывший мэр столицы. И пользовался метрополитеном довольно редко, для прочих поездок частенько позволяя себе такси. А потому успел отвыкнуть от московской гордости: самого быстрого, комфортного, почти безопасного. Теперь же приходилось совершать минимум две поездки в консервных банках синих вагончиков. Всего четыре станции, или пятнадцать минут. Тридцать минут в день, 26 дней в месяц, то есть 13 часов. А это больше половины суток, за которые можно добраться до Индонезии. Отныне я шесть с половиной дней в году буду жить в подземке, деля ее с толпой незнакомых людей, прошедших мимо взгляда или замеченных мною.

Вскоре после старта похоронных будней поймал себя на знакомом моменте. Замечая того или иного соседа по транспорту, я почти автоматически мысленно прикидывал вес тела, а затем и вес тела вместе с гробом, закрытом крышкой. Это началось сразу после одного случая на работе.

Очень крупная дама в тяжеленном широком гробу (такие еще называют колодами), сделанном из сырых досок, ждала, когда двое санитаров и ритуальный агент вынесут ее из траурного зала и поставят в нутро старенького автобуса. Такая ситуация называется «спортивный вынос», так как требует спортивной подготовки. Из нас троих в этом смысле я был самым слабым звеном, ведь работал совсем недавно и не успел набрать форму.

Когда скорбящие родственники расступились, мы подошли к гробу. Ручек на нем не было, что сильно усложняло задачу. Двое в голове, один в ногах. Взялись и. То, что было потом, лучше всего описать фразой «мы его поднимаем, а он не поднимается». Сначала показалось, что пытаюсь поднять автомобиль. А ведь груз надо было еще пронести несколько метров до «пазика», стоявшего перед распахнутыми дверями ритуального зала. Нас и грузную даму выручил водитель катафалка. Вчетвером мы с трудом оторвали мертвую гражданку и ее последнее жилище от подката. И под аккомпанемент надрывного пыхтения кое-как двинулись вперед. Когда гроб оказался на своем месте, я был пунцового цвета. Пошатнувшись, выдохнул «слава богу» и вернулся в отделение. «Да, чудом пронесло», — думал я, рассматривая царапины на руке, которые оставили доски гроба. Мои напарники не знали, что в какой-то момент я чуть было не уронил ношу, обрушив на нас всех крикливый шквал скандала. А все свидетели этого конфуза помнили бы это всю жизнь, их друзья и сослуживцы покойницы помнили бы тоже. Гантели теперь не просто стояли под столом, в углу комнаты отдыха, а укоризненно смотрели на меня, будто говоря: «Эх, санитар нашелся, тоже мне. с таким-то теловычитанием».

Так что теперь попутчики в вагоне как-то сами по себе делились на легких, так себе, хороший вес, слишком хороший и на «совсем нехороший вес» или «а вот тут проблемы будут». Был еще вес под грифом «свистать всех на борт», когда мы привлекали всех, кого только могли. Но такое встретишь не часто, и среди живых, и среди мертвых.

Кроме того. Катаясь на метро, стал регулярно листать одноименную бесплатную газету, которую совали мне в руку недалеко от турникета, отчего был в курсе всяких ненужных вещей и знал в лицо второсортных звезд.

Ладно я, мало того. Вова Бумажкин, который читал исключительно.

«Московский комсомолец» и возвел эту традицию в ритуал, тоже стал почитывать подземную прессу, притащенную мной на работу.

— Володь, ты что же это, изменяешь? — изумленно спросил как-то Старостин, зайдя в «двенашку».

— Во-первых, однозначно нет. А во-вторых, кому, извините за вопрос? — оторвался от метрогазеты Бумажкин.

— Комсомольцу из Москвы, как кому. Смотри, не переживет он такого удара, сделает с собой что-нибудь, — сдерживая смех, сказал Вовке тезка.

— Ага, смешно. — спокойно соглашался Бумажкин, чуть улыбался и неспешно возвращался к газете, на ощупь вытягивая сигарету из пачки.

Словно в обмен на толкотню, грохот вагонов и задержку поездов метрополитен подарил мне пару памятных случайностей. Точно знаю, что никогда не забуду то чувство, которое испытывал, когда увидел молодого паренька, сидевшего напротив с книжкой в руках.

Это была моя книга. По праву она принадлежала ему, но была моей и только моей. Он мог делать с ней все что ему вздумается. Вытираться в сортире, крутить самокрутки, подарить кому-нибудь, забыть в транспорте, выбросить или поставить на видное место. Но он не мог сделать с ней главного — написать. Это священное право всегда принадлежит автору, даже когда у него нет на книгу прав юридических. Тогда я очень остро осознал, что создал и владею чем-то нематериальным, но имеющим материальное выражение в виде крепкого увесистого томика.

Метро мне всегда больше нравилось, чем не нравилось. Видимо, отпечаток детской эйфории, случившейся со мною во время первой в жизни поездки. Тогда она стоила пятачок. И отец вручил мне его, а потом приподнял к прорези в автомате. Я бросил монету, словно в замедленной съемке, оглядывая величественный и огромный вестибюль станции «ВДНХ» и эскалатор, который был диковинным входом в сказочное пространство. Когда поезд влетел на станцию, а мы стояли не очень далеко от края, я был похож на самого храброго зрителя премьеры братьев Люмьер. Тоннели, ампирное величие сталинских станций и, конечно же, спуск и подъем на эскалаторе. От всего этого меня бросило в эндорфиновый восторг, и я словил нешуточный кайф. И вот теперь — каждый день, хоть укатайся, а кайфа нет. Хоть бы разочек еще впервые в метро проехаться.

Кстати, с метро связана и еще одна важная история моего детства, навсегда вошедшая в летопись жизни. Возможно, там есть даже отдельная глава. Как-то, когда Теме Антонову было лет пять и будущий санитар уже немало раз бывал в подземке, услышал я красивое и величественное слово «митрополит». Ничего более величественного, чем метро, я в то время своими глазами не видел, а потому понял, что митрополит — это директор метрополитена. Эта нечаянная светлая догадка сильно обрадовала меня. Ребенок упивался собственной сообразительностью. Но продолжалось это недолго. Спустя год или около того мне случилось увидеть по телевизору старый советский фильм про Ивана Грозного. И среди прочих персонажей там, к моему ужасу и стыду, был и митрополит. Тот самый директор метрополитена лично беседовал с государем за пять сотен лет до появления метро. Я был раздавлен, чего уж скрывать.

Конечно же, наши отношения с подземкой корыстны, это плохо. Но хорошо, что взаимовыгодны. Правда, есть одно но. Она нужна мне больше, чем я ей, а значит, я от нее завишу. Стоит метрополитену остановить поезд всего-то минут на двадцать — и я опоздаю на работу. А на такую работу опаздывать нельзя, тут вам не офис. Бывает, он заставляет меня немного понервничать, но, к счастью, редко. К тому же я очень уважаю его за высокий художественный уровень станций. Если взглянуть на метрополитен словно на человека, моими глазами. Он этакий франтоватый художник, раздольный хиппи средних лет, хорошо и небрежно одетый, шумный и даже гуляка, при этом не отстает от моды, мелькая мобильником и футуристическим дизайном новых станций. Ему бы очень подошла сигара, но он не курит. К группам агрессивно настроенных граждан относится плохо. Впрочем, как любой хипарь. Заботится об инвалидах, детях и беременных женщинах. Не терпит рохлей, потому просит побыстрее входить и выходить.

Еще не любит он коробейников, сильно пьяных тоже не любит, но к нищим милостив, и они этим пользуются. Не нравятся ему лица в пачкающейся одежде, но такие, по-моему, никому не нравятся.

К тому же я верю, что составы, несущие пассажиров в разные точки маршрутов, навсегда вбирают в себя потусторонний след каждого из нас. И мой отпечаток там тоже есть. ФИО, дата рождения и открытая дата смерти. Статус: пассажир. Спрут узнает меня каждый раз, когда бросаюсь в его запутанное нутро. Помнит маленьким, подростком, в разных компаниях, трезвого, пьяного, счастливого и в депрессии. Я же знаю его поверхностно. Скорее просто ориентируюсь, не больше. Но мне простительно, ведь я, как и любой другой из живущих, существо скоротечное. Он же был задолго до меня и будет долго после. У спрута время других масштабов, а потому он помнит все.

Когда метро отпускало меня, выдавив вместе с утренней хмурой толпой, я вскоре оказывался у дверей отделения клиники. А ведь четвертая клиника была режимным объектом.

Режим.

И первым, кого я видел у входа в Царство мертвых, был страж. В быту страж Царства назывался сотрудником частного охранного предприятия с гордым звучным названием «Центурион». В строгой черной форме, с рацией в руке и массивным жетоном на груди, в фуражке-шестиклинке, он был решительно не похож на римского воина, зато сильно смахивал на американского полицейского. С коротким мечом, в сандалиях и кожаных доспехах он, на мой взгляд, смотрелся бы куда уместнее. Но на столь смелый шаг отважные бойцы нашего ЧОПа были не способны.

Просто поздороваться с центурионом было недостаточно. Я должен был предъявить ему зеленую книжицу пропуска с фотографией, печатью и подписью главного врача. Ее выдали мне в отделе кадров, и с этого момента бюджет государства Российского имел права на санитара Антонова. «Еще недавно я распоряжался бюджетом, — подумал я тогда, вспоминая водочную эпоху. — А вот теперь бюджет распоряжается мной». Действительно, немалая часть моей жизни отныне принадлежала Департаменту здравоохранения города Москвы. И пропуск был тому доказательством. День за днем я открывал им, словно магическим ключом, проход в предел усопших. А вот Аид, нередко следующий за мной, входил в отделение без пропуска, на правах истинного хозяина Царства, о котором в департаменте ничего не знали.

За прошедшие годы в филиале Царства мертвых на Финишном проезде случилось немало перемен. Похоронный комбинат жил и менялся вместе с новой Россией, которая отражалась в нем, будто в тусклом старинном зеркале в массивной оправе. Но новые режимные правила были, наверное, самым парадоксальным новшеством.

В смутные девяностые клинику охраняла рота милиции, специально созданная и расквартированная на территории больницы. Крепкие милиционеры несли круглосуточную вахту, экипированные бронежилетами, касками, рациями, автоматами Калашникова и суровыми лицами. Их воинственный вид нравился мне, ведь в те неспокойные годы нам нередко случалось общаться с заказчиками похорон, имевшими при себе огнестрельное оружие. Я сразу узнавал их. Специфическая манера общения и спортивная одежда в сочетании с массивным золотом прямо говорили об их профессиональной принадлежности к цеху организованной преступности. Они вели себя как полноправные хозяева страны, которым позволили взять ее силой. «Значит, так, пацан, слушай сюда», — частенько говорила братва вместо приветствия. Они не просто оформляли заказ на ритуальные услуги, а выдвигали свои требования, демонстративно поправляя наплечную кобуру. И в такие моменты парни с автоматами, охраняющие клинику, помогали держаться увереннее. Но.

Несмотря на напряженную криминогенную обстановку девяностых, тогда никакого поста охраны в нашем патологоанатомическом отделении не было. Автоматчики были где-то там, в глубине клиники, вроде бы готовые явиться по первому зову. Мало того, ворота морга были гостеприимно распахнуты круглые сутки. А потому то и дело в нашем дворе появлялись непрошеные гости. Летними вечерами шумные компании, изрядно подгулявшие в парке напротив клиники, вольготно располагались на скамейках недалеко от дверей траурного зала, продолжая начатый банкет. Иногда нетрезвые сограждане настойчиво давили на звонок служебного входа, желая пообщаться с дежурным санитаром. Предлагали разделить с ними трапезу, а заодно провести экскурсию в холодильник, чтобы «глянуть на жмуриков». Некоторые из них были настолько настойчивыми, что приходилось звонить ментам. А когда те неспешно появлялись во дворе отделения, неудавшиеся экскурсанты еще долго препирались с представителями закона, пытаясь отстоять свое право на экзотическую пирушку у стен морга.

Заглядывали и куда более странные личности, влекомые к нашим распахнутым воротам романтическим ореолом смерти. Были среди них откровенные сумасшедшие, несущие ахинею, вроде просьбы продать голову мертвеца или налить мертвой крови в баночку из-под маринованных огурцов, предусмотрительно принесенную с собой. Но чаще встречались экзальтированные подростки, возомнившие себя сатанистами, фанаты «Каннибал корпс» и прочие малолетки, испорченные тлетворным влиянием западной контр-культуры. Так или иначе, все они хотели экстремальных зрелищ, представляя патологоанатомическое отделение этаким кровавым предбанником ада. А санитаров — зловещими мясниками. Мы слали их восвояси как могли вежливее. Но открытые ворота манили новых.

А вот сейчас все наоборот. Охрана наша безоружна. Кроме того, случается, что на дежурство в морг заступает слабый пол средних лет и в случае чего сами будут нуждаться в защите. Зато строгий пропускной режим, ворота открываются в восемь утра и закрываются в 16.00. А после шести часов еще и выключают лифты, и чтобы забрать труп из отделения, ночнику приходится звонить в диспетчерскую, просить включить. Государство в последние годы закрутило гайки. И клиника, будучи его частью, сделала то же самое. Особенно это коснулось нашего отделения, и тому был повод. Вовки рассказали мне об этом давнем происшествии, случившемся несколько лет назад.

Как-то раз городская бригада трупоперевозки привезла нам труп некоего гражданина, скончавшегося где-то в Бибиреве. И в этот самый момент ночной санитар отлучился в одно из отделений клиники за умершим, оставив пустым закрытое отделение. Парни с перевозки потрезвонили в дверь, а когда им не открыли, решили просто выгрузить пластиковый мешок с телом у крыльца служебного входа. А там санитар его обнаружит — и все обойдется. Так и сделали. Вполне возможно, все и обошлось бы, но. в эту историю вкрались непредвиденные обстоятельства. Главное — фельдшер забыл прикрепить бирку на покойного. А кроме того, больше в ту ночь перевозка в четвертую клинику не приезжала. В результате ранним утром мирно спящего ночника разбудил настойчивый дверной звонок. На пороге служебного входа стояли два охранника, нашедшие бесхозный труп во время утреннего обхода. Не обнаружив на теле бирки, все не на шутку всполошились. Неопознанный покойник лежал на территории охраняемого объекта, ситуация совершенно криминальная. Пришлось вызывать милицию, ведь признаки преступления были налицо. Лишь через несколько часов руководство клиники и прибывшие сотрудники органов разобрались, что к чему, поставив на уши Департамент здравоохранения города. Бригаду нашли, нашли и бирку. Кое-кого уволили задним числом, и настоящего скандала не случилось. Слава богу, родня покойного так и не узнала об этом происшествии. Но с тех пор бригадам трупоперевозки, чтобы выбраться за ворота больницы, нужна бумажка, подписанная санитаром, Итак, отомкнув ключом пропуска вход в Царство мертвых, я взбираюсь вверх по древу рабочего дня, оставляя позади минуту за минутой. Удачно добраться до его окончания, без ошибок и травм, — вот моя ежедневная цель. И первая моя задача — выдачи.

Выдачи.

В 8.30 утра все начинается с закипающего чайника, форменных хирургических пижам, приглушенного звука радио. «Пойду открою фирму», — говорю я, забирая ключи от зоны выдач. На них брелок в виде деревянного гроба — сувенир с ежегодной отраслевой выставки ритуальщиков. Еще одно напоминание о переменчивом времени: ведь подобных выставок раньше не было. Открываю дверь «ритуальной комнаты», бужу ее щелчком выключателя, расположение которого помню с юности. Яркий резкий свет дневных ламп — никогда его не любил. Передо мною подкат, слева у стены стол с рабочими принадлежностями и шкаф с разным подсобным добром. В нижней его части несметное количество разных одеколонов — от совковых до перестроечных. Одного «Тройного» разновидностей двадцать. Богемный «Саша», суровая забористая «Гвоздика», резкий грубоватый «Шипр», гламурная «Розовая вода». Эту коллекцию ребята собирали много лет. Верхняя часть шкафа прикрыта зеркальными дверцами. В ней, кроме перекиси, моментального клея, гвоздей, молотка, детского крема и пудры, хранилась другая коллекция. Исключительно подлинные образцы французского, итальянского, японского парфюмерного искусства. Все распечатаны, ведь ими душили мертвецов.

Я прохожу вперед, к траурному залу. Щелкая клавишами, заливаю его кремовые гранитные стены теплым желтым светом. И нередко чуть слышно говорю: «Красота!» Потому что и впрямь — красота. Жаль даже, что мертвым все равно. Но совсем скоро здесь появятся живые. И прольют слезы, и будут горевать, кто искренне, кто через силу. И равнодушные тоже будут, куда ж без них. Но пока здесь тихо. Я подхожу к большому деревянному распятию, висящему на стене позади массивного постамента. Наскоро крестясь, прислоняюсь к нему лбом и прошу у Всевышнего сделать этот день милостивым ко мне и ко всем, кто рядом. Это самый личный момент дня, его не видят ни живые, ни мертвые.

Следующие пару-тройку часов мертвецы и их родня будут окружать меня и моих напарников плотным кольцом. Это самый ответственный этап сегодняшнего труда. Количество выдач все сильно меняет. Если их пять — это одна работа. Но если их, например, восемнадцать, большая часть которых должна быть отдана родне до 10.30. тогда — совсем другая.

Все на своих местах, и часовой механизм выверенного алгоритма стартует без промедления. Он поет на разные голоса, сливаясь в нечто среднее между мелодией марша и ходом поезда. Подъемники гремят выезжающими из холодильника поддонами, заливаются дверные звонки, надрывным треньканьем хрипит старенький аппарат внутреннего номера, на который никто не обращает внимания. С глухим стуком гробы ложатся на подкаты, чтобы навсегда принять их обитателей. Мы держим недурной темп, выдавая тело в среднем каждые пятнадцать минут. Звучат новые фамилии, родня откликается разными вопросами. И мы отвечаем, работая для живых.

— Мы за Киреевым, у нас на 9.30 назначено.

— Машина ваша пришла?

— Не знаю, а какая она?

— Фургон, катафалк. Вы номер знаете?

— Нет. это дочь знает, она заказчица, но она еще не приехала.

— Тогда ждите дочь, нам заказчик нужен.

— Но ведь у нас на 9.30 похороны!

— Мы в курсе, вы это лучше заказчице скажите.

Порой бывает, что на выдаче происходит неразбериха, отчего случаются курьезы разной степени тяжести. Например такой.

Похороны гражданина Копейкина стояли в череде еще десятка таких же и не сулили ничего необычного. Копейкины оказались весьма прижимистой, простоватой публикой. Похороны отца семейства были туго втиснуты в рамки весьма скромного бюджета. Приобретя самый дешевый гроб и отказавшись от услуг морга, они даже не стали заказывать у агента автобус, сказав, что у них есть свой на примете. И он у них действительно был — обычный пассажирский «Форд», в котором было решительно некуда поставить гроб. Копейкиных это почему-то не смутило. Кроме того, водитель нанятого «Форда» и не подозревал, в каком качестве собираются использовать его машину. А как только узнал, без колебаний попрощался с Копейкиными и был таков. Но потеря транспорта не смутила семейство. Не имея катафалка, они невозмутимо забрали тело.

Оставив Копейкиных наедине с покойным, мы не видели происходящего дальше. Мы вообще были не в курсе их проблем, ведь они нам о них даже не обмолвились. А дальше было вот что. Наскоро попрощавшись с покойным, Копейкины сноровисто вынесли гроб из траурного зала и направились к одному из четырех катафалков, стоящих у крыльца зала. К тому, что был с открытыми дверями. Загрузив гроб в машину, они вдобавок схватили не ту крышку — совпадающую по цвету с гробом, но чуть короче. Уверенно объяснив водителю, что можно ехать, погрузились в ритуальный «Фольксваген» и отправились хоронить своего усопшего. В чужом автобусе, с гробом, накрытого чужой крышкой.

Вся дикость ситуации проявилась в полный рост, когда настало время следующей выдачи. Это были Сергеевы. Они остались без катафалка, присвоенного Копейкиными. И с излишне длинной крышкой. С нее-то все и началось. Сначала мы обнаружили пропажу крышки, а затем уже прояснился и автобус. Агент Леха, работающий с нами в клинике, бросился звонить агенту Сергеевых, а тот водителю, везущих Копейкиных. Раскрыв ему глаза на ситуацию, мы очень удивили его. А затем и Серегиных.

— Ну, дела! Давно такого не было, — говорил Старостин.

— А Копейкины-то каковы, а? Не растерялись, решили вопрос, — подхватил Леха.

Агенту Лехе и досталось в итоге распутывать этот похоронный ребус. И он его распутал. Машина с Копейкиными вернулась к моргу. Выгрузив гроб на скамейку рядом со служебным входом, отдав Серегиным крышку, они лепетали что-то извинительно-невразумительное. Мы заказали им катафалк. «Что-нибудь подешевле» — на другой они были не согласны. Искали и нашли подешевле. Серегины уехали обескураженные. Копейкины остались ждать автобус. К всеобщему облегчению, уехали и они. А я перелистнул еще одну запомнившуюся страницу похоронных будней.

Когда работы не так много, весь процесс течет спокойнее, тише, плавнее. В один из таких дней мы с Володей Бумажкиным (которого я частенько называл на «ты», но по имени-отчеству, Владимиром Александровичем) стали свидетелями мимолетной и незабываемой картины, которая вряд ли возможна в цейтноте семнадцати выдач. Мы перекладывали труп бабульки с подъемника в гроб. Вова держал ее за руку и за скрещенные ноги, аяза голову. Одним слитным движением мы определили тело на место, и тогда. из гроба вылетела серая невзрачная бабочка. Мотылек стал кружиться над покойницей, словно отлетающая душа. Пару раз опускался ей на грудь и взлетал снова, будто прощался с земными днями, так быстро прожитыми.

Мы молча смотрели на это мистическое зрелище, забыв о работе.

— А вот это, Владимир Александрович, то, о чем я думаю? — первым нарушил я тишину, когда мотылек потерялся из виду, шмыгнув в отделение за моей спиной.

— Это смотря о чем ты думаешь, — отозвался Бумажкин, возвращаясь к работе.

— По-моему, тут все очень красноречиво было.

— Если посмотреть строго фактически, то моль какая-то забралась в складку обивки гроба, а мы ее с тобой потревожили, только и всего. А дальше каждый для себя сам решает, это дело ведь тонкое. — произнес Вова, неспешно закрывая гражданке пинцетом глаза. — У нас тут как-то кошка, жила. Так она зимой в зал забегала, погреться. Люди заходят, а она к ним из-за постамента, ласки просить. Об ноги трется, мурлычет. Вот разговоров-то было, представляешь? И каждый на свой лад. Слава богу, потом она сгинула куда-то, а то ведь некоторые жаловались, — рассказывал он, гримируя труп.

А мне все не забывается этот эпизод с мотыльком. Чего мы не видим вокруг себя каждый день? Какие вторые смыслы ускользают от нас, прикрытые будничным здравомыслием? Что за послания проходят не замеченными, чтобы больше никогда не вернуться? Эти вопросы кружатся в голове, как кружился над трупом серый мотылек.

Когда похоронная суета не подгоняет нас, есть время быть самим собой. Как-то раз во время одевания надо было вставить зубы одному старику. Признаться честно, поначалу с установкой протезов у меня были некоторые проблемы. И вот ведь странная штука: уже и вскрытие по Шору я делал вполне на уровне, а вот вставные челюсти, прежде чем встать на место, частенько артачились в моих руках. Старший Вовка терпеливо, раз за разом, вставлял их на моих глазах, сопровождая полезными комментариями. Вот и тогда он решил повторить урок.

— Смотри, вот верхняя, здесь небо. Это, стало быть, нижняя, — говорил он, забрав у меня старые пластиковые зубы, прожевавшие за минувшие годы не одну тонну снеди.

— Ну, методом исключения, — внимательно кивал я.

— Каким, на хрен, методом? — изумленно переспросил Вовка. — Три движения, это же обезьянья работа. Сначала верхнюю, — ловко пристроил он протез в рот мертвецу. — Все, встала. Теперь челюсть чуть оттяни — и нижнюю. Все, готово! Какие методы, методист ты наш.

Вроде бы все усвоив, я начинал пыхтя копаться с зубами.

— Да что ж ты с ними все возишься, а? — недовольно поглядывал Бумажкин на мои старания. — Стоматолог в тебе погиб, не иначе. Вот где от души повозился бы. Хотя с такими талантами тебя к живым пускать нельзя. Вон с мертвыми — ито все никак. Вставил, что ли?

— Да вставил, вот.

Старший подошел и, лишь бросив беглый взгляд, сразу спросил:

— А че так криво-то?

Я неопределенно пожал плечами. И тут Вовка, видимо, решил положить конец нашим общим мытарствам.

— Так, слушай, Темыч. Сейчас все на хрен бросаем, ты берешь эти треклятые зубы и будешь ставить их, пока с закрытыми глазами не сделаешь, лады? Как автомат Калашникова, понял?

— Может, потом? — жалобно спросил я, выпотрошенный утренними выдачами и пятью вскрытиями. Да и одевать предстояло еще немало.

— Не, потом уже был, хватит. Вперед, друг мой, вперед.

Тоскливо поморщившись, я взялся за протезы. Спустя какое-то количество повторений дело пошло лучше. Вовка остановил меня, подытожив:

— Ну вот, когда у самого появятся такие же, у тебя уже будет опыт.

Я от души заржал, после пробубнив себе под нос:

— А интересно, когда?

Итак, уже 11 часов утра. Начались отпевания, прекратившие утренний цейтнот, ведь теперь интервал между похорон растянется на 30–40 минут. А мне пора оставить зону выдач, полную пряного запаха разнообразной парфюмерии. Мы обязательно еще туда вернемся. Но сейчас нас ждут другие запахи, ведь настало время секционной мясорубки. Или просто секции.

Секция.

Секционная работа — эта другая стихия, лежащая на обратной стороне рабочего дня. Нагрузка здесь значительно выше, а потому в процессе можно найти что-то общее с фитнесом. И сэкономить на спортивном зале. Мертвые тела сограждан разной комплекции эффективно заменят любые тренажеры. Кроме того, общение с родней и напарниками заменяется в секционной общением с врачами. Фамилии усопших уже определены и лежат у меня в кармане пижамы, написанные на маленьком квадратном листке. Сегодня их будет не меньше пяти, есть повод пропотеть. Я начну вскрытие с первых двух. А закончив, тут же начну быстро зашивать, чтобы освободить место для тех, кто в очереди. Да, здесь, в морге, как и в любом другом медицинском учреждении страны, очередь.

Как-то раз, глядя на внушительный список пациентов, которым уже никто не сможет помочь, я вдруг представил их говорящими. Лежа на полках холодильника, они обсуждали предстоящую процедуру.

— Извините, вы к доктору Савельеву, на вскрытие? — спрашивала сухая старушка в подгузнике у грузного бородатого мужчины. Он утвердительно кивает, вздыхая. — Такяза вами буду. Не подскажете, большая очередь?

— Четверо перед нами, — неохотно отвечал он.

— И надолго это?

— Ну, смотря сколько врачей работает, — резонно заметила ее соседка по холодильнику, рассматривая свою черную от гангрены ногу. — Я следующая пойду, — добавила она.

— Да не во врачах дело. Главное, сколько санитаров вскрывают, а он сегодня вроде один, — со знанием дела сказал мужчина.

— Значит, не скоро еще? — озабоченно уточнила гражданка в памперсе.

— Подождать придется, судя по всему, — согласился с ней бородач. — А вы что, куда-то торопитесь?

— Да нет, куда уж теперь торопиться-то, — понуро сказала она, словно вспомнив, что умерла. — Это уж я так, по привычке.

— Полжизни в очередях провели, и вот опять, — недовольно пробурчала дама с гангреной.

Все трое немного помолчали. Но вскоре разговор потек вновь.

— У меня с год назад подруга преставилась, так ее тоже вскрывали. И зачем только, в 82 года. Ума не приложу.

— Так надо же причину смерти выяснить, — снисходительно пояснил бородач.

— Чего ж тут выяснять? От старости, понятно дело, — возразила она.

— Нет такого диагноза «от старости». А справку о смерти выписать-то надо, атои похорон не будет.

— Все ради бумажки, бюрократы проклятые, — ворчливо вставила бабулька с гангреной. — Ведь все нутро достанут.

— Как достанут? — испуганно переспросила та, что в подгузнике.

— Нутро ладно, еще ведь и голову распилят, чтоб мозги добыть, — подал голос мужчина. — Когда пилу включают, даже здесь слышно.

— Да вы что? Ужас какой! Как же это я с распиленной головой-то на похоронах покажусь? — всполошилась она.

— Да так же, как все. Потом-то зашьют, — успокаивал ее сосед по холодильнику.

— А внутренности куда?

— Посмотрят да обратно засунут. А чего вы так переживаете? Зачем вам теперь они?

— Ну, не знаю. всю жизнь с ними была, они ж мне Богом дадены.

— Так Он нам душу-то для того и дал, чтоб мы о потрохах не беспокоились. Столько лет их лелеяли, хватит уже, — сказал бородач.

— С одной стороны — оно, конечно, так. — будто нехотя согласилась с ним старушка. — И все-таки — страшно как-то. голову пилить, — сложила она в жалостное выражение мертвое морщинистое лицо.

— Да уж, приятного мало, — поддержала ее дама с гангреной. И добавила с надеждой: — Может, хоть шов аккуратный сделают.

— Под платком все равно не видно будет, — заверил обеих мужчина.

— Да? Слава богу, — наскоро перекрестилась та, что в подгузнике. — Так что ж мне теперь, на том свете платок не снимать?

— Так на душе швов-то, поди, не видно, — сказала соседка, не сводя глаз со сгнившей при жизни ноги. — Меня вот с такой гангреной уж точно вскрывать незачем. А придется.

— Почему же это?

— Да в карте из поликлиники записей каких-то нет. Меня когда из дома забирали, фельдшер дочери так и сказал: «Вскрывать обязательно будут».

— А если я крови боюсь? — не унималась бабуля.

— А коли боишься, так и не смотри.

— Да, точно, не буду смотреть, не буду. Больно же не будет?

— Больно живым, а нам-то что. Мы свое уже отболели, — сказал бородатый мужчина. — Скорей бы уже, что ли. Что ж так долго-то? — недовольно пробубнил он.

— Что ж так долго-то? — беззлобно спросил патологоанатом Савельев, заглядывая в дверь секционного зала. — Не дождусь я сегодня свою Гордееву, — сокрушенно покачал он головой, листая карту из поликлиники.

— Буквально полчасика еще, доктор, — пообещал я ему, второпях зашивая очередной труп. Острое жало иглы мелькало над телом, таща за собой крепкую двойную капроновую нить. Скорость моей работы пока оставляла желать лучшего.

— Очень жду, — сказал Савельев, выходя из секционной.

Вскоре я водрузил на стол труп крепкой женщины лет шестидесяти со свалявшейся копной пергидрольных волос. Рывком поставив в ногах гражданки анатомический столик, взялся за ножи. Владимир Владимирович снова нетерпеливо появился в секционной. Вместо белого халата на нем была хирургическая пижама и плотный клеенчатый передник. Всем своим видом врач говорил, что давно готов начать. Переступив порог, он вдруг остановился, изумленно глядя на стол. И даже приоткрыл рот, картинно округлив глаза.

— Ба, Любка, ты ли это? Какая встреча!! — воскликнул он, подходя поближе.

— Какими судьбами?

— Знали покойную? — осторожно спросил я.

— Да уж, знал немного, — согласился доктор, осматривая труп. — Буквально вчера имел удовольствие пообщаться, — ехидно добавил он. По всему было видно, что соболезнования будут неуместны.

Рядом с врачом появилась Петрова с сигаретой в руках.

— Не, правда, что ли, она? — с интересом спросила у нас заведующая.

— Ну, а кто? Она, конечно! — заверил ее патанатом. — Люба, из второго подъезда.

— С ней ты вчера пособачился?

— Ну да, она все «Аксент» свой на мое место ставила. Я к ней и так и этак. Честное слово, пытался контакт найти. Парковка-то за мной закреплена. А она колымагу свою паркует, да еще и орет на меня.

— Теперь, кажется, вопрос решен, — пробубнил я, особо ни к кому не обращаясь.

— Точно! — поднял указательный палец Владимир Владимыч. — Кончина Любкина — событие, конечно, печальное, но у каждой медали две стороны.

— Тьфу ты, циники вы конченые, — укоризненно вздохнула Светлана Юрьевна, выходя из секционного зала.

— Да, бывает, — подвел я черту под этой историей. И взял в руки маленький скальпель бритвенной остроты, чтобы узнать знакомую доктора поближе.

Не успел я добраться даже до середины процесса, как услышал зычный отрывистый зов Старостина, доносящийся из коридора:

— Темыч, вынос!

Значит, отпевание закончилось и нам пора выносить гроб в катафалк. Пробубнив «вот блин, не успел немного», я рывком сорвал с рук окровавленные перчатки и побежал по коридору в зону выдачи, на ходу снимая фартук с бурыми разводами.

Зал секционный и траурный — словно разные лики Царства мертвых. Будто не похожие дети одних родителей. Имея общее похоронное происхождение, они так далеки друг от друга, словно и не знают об этом родстве. Стремительный переход из одного зала в другой каждый раз впечатляет своим контрастом. Кафельные стены и металл, залитый кровью, сменяет строгий величественный мрамор и мягкий свет. Вместо деловитых врачей, сосредоточенно терзающих органы почивших граждан, передо мною отец Сергий в светло-сером облачении, расшитом серебристой нитью. Скупые линии окровавленного хищного инструмента уступают место искусно отлитому кадилу, а упоительный запах ладана теснит секционную вонь. Высокие ноты заупокойной молитвы, что еще несколько секунд назад звучали под сводчатым потолком траурного зала, отстраняют холодные формулировки диагнозов. Покойник, которого я прекрасно помню вскрытым, с пустым каркасом ребер и скальпом на лице, предстает передо мною в благообразном спокойствии, лежа в украшенном цветами гробу. Теперь он больше не очередной безликий труп с порядковым номером из журнала регистрации вскрытий. За спинами скорбящей родни, собравшейся вокруг него, видна прошедшая жизнь, мелькающая вспышками ярких событий. В моих глазах он вдруг снова становится человеком, перестав быть рабочим материалом. И если бы я каким-то чудом мог помнить каждого мертвого, которого касались мои руки. Я бы хотел помнить их людьми.

Но мне не дано этого. Легко подхватив крышку, я поднесу ее к гробу, а Вовка возьмет ее с другой стороны, и мы бережно установим ее на место. Затем распахнем двери зала и, плавно подняв последнее пристанище уходящего человека, пронесем его до катафалка, дав старт его последнему пути.

Лишь только гроб окажется в машине, быстро двинусь назад, навстречу родне, выходящей за гробом. Большинство из них не замечают меня, поглощенные происходящим. Но есть и те немногие, не подмятые горем, украдкой кидающие на меня короткие любопытные взгляды. Их можно понять, ведь я больше не пиарщик. Я тот, с кем встретится каждый из них, рано или поздно. Я санитар морга, буднично вершащий свою загадочную, отталкивающую и притягательную, как сама смерть, работу.

Надев фартук, я вновь нырнул в секционный мирок четвертой клиники, где меня ждала знакомая доктора Савельева. Завершив ритуал аутопсии, я протяжно протрубил «Владимир Владимирович», зовя врача.

И вдруг представил, что вместо врача порог секции переступит совсем другой Владимир Владимирович, который частенько появляется у меня в квартире во время вечернего выпуска новостей. «Интересно, как бы я отреагировал на такой поворот судьбы? — думал я, вдевая нитку в иголку. — Сначала зажмурился бы, потом ущипнул бы себя посильнее за ляжку, это точно. А потом? Ну, поздоровался бы вежливо. вдруг это не галлюцинация, а самый что ни на есть царь. Чай-кофе предложить не получится — обстановка не та. И тогда он бы мне сказал: мол, давай, спрашивай, что тебя беспокоит. А то все говорят: «Встретился бы я с этим президентом — все б ему выложил». Вот ты и встретился, слушаю тебя внимательно. А я. — про что-нибудь важное спросил бы, — фантазировал я, начав штопать Любке Гордеевой голову. — Про экономику? Инфляция, инвестиции, малый бизнес. Такя жне экономист. Если он чего и ответит, ни черта не пойму. Про дороги? Я не автомобилист, тема для меня не злободневная. Может, про внешнюю политику? Там вроде и так все понятно, каждый с культурной рожей тянет одеяло на себя. Или про зарплату? Как-то мелко да и некрасиво. А чего меня на самом деле-то беспокоит? Чтоб в семье без происшествий, чтоб с родителями и женой ничего дурного не приключилось. А он тут при чем? Это в ведении Всевышнего. Про творчество? Только от меня зависит. Маруська, бульдог французский, плохо жару переносит, сердечко слабое. Так он же не ветеринар, хоть собаку и держит. Или так. как вы, Владимир Владимирович, считаете, глядя с высоты своего опыта и положения, я кто? Обычный санитар или Харон, дитя Аида? Не, не поймет, за психа примет. Получается, нам с ним и поговорить-то не о чем. Государственного мышления мне не хватает. Если только поинтересоваться: «Зачем вы здесь, господин президент?» А вдруг обидится? Тоже не вариант. Остается только пролепетать «долгие лета, государь». И дальше Гордееву зашивать, а то ведь уже час дня», — усмехнулся я, глянув на часы и стараясь быстрее работать иглой.

С тех пор каждый раз, когда я заканчиваю аутопсию для доктора Савельева, мысленно говорю себе: «Пора звать Путина». И затем в гулком кафельном секционном зале раздается:

— Владимир Владимирович!

Наконец-то наступает самый желанный момент секционного дня, когда я достаю из ведра тряпку, кутаю в нее швабру, словно в уютную шаль, и принимаюсь мыть пол. А значит, зашитые останки покоятся на своих местах в холодильнике, банки с фрагментами их болезней, утопленными в формалине, заперты в шкафчик. Столы и инструменты отмыты, и чистый пол — моя единственная задача. Когда справлюсь и с этим, получу минут двадцать заслуженного покоя в «двенашке», прихлебывая казенное государственное молоко и потягиваясь натруженным организмом.

Но пауза будет недолгой. Нам надо позаботиться о завтрашних похоронах, загодя одев постояльцев. В финале каждого дня меня и моих напарников ждет «одевалка».

Одевалка.

Одевалка — финишная прямая, которая завтра утром позволит нам взять уверенный старт. Она словно замыкает ежедневный похоронный цикл, рождая новый, еще не начавшийся.

В первые недели моей новой ритуальной эпохи одевалка давалась с большим трудом, ведь я подходил к ней совершенно обессиленным. Но неожиданно тягостная рутина обернулась фейерверком ярких картинок, столь ценных для любого творческого человека. Я не любил одевалку как санитар, но был благодарен ей как писатель. Бережно собирал трагикомические моменты, которые дарило мне Царство мертвых под гул холодильника, чтобы затем отдать их страницам книги, которую ты держишь в руках.

Итак, на часах уже почти три, и я выкроил десятиминутный перерыв, плюхнувшись в «двенашке» на стул. Залпом опустошил стакан холодного чая, который был заварен еще утром, но добрался я до него только сейчас. Разминая ноющие руки, я мечтал. И хотя мечта эта была примитивной, серой и неказистой, она с легкостью затмила все остальные, радужные и красивые, став для меня главной. Безумно хотелось вытянуться на мягком упругом теле домашнего дивана, прикрыть глаза и замереть.

Но такая пустяшная малость была совершенно не доступна. Уже через несколько минут кто-то из Вовок появится в холодильнике, держа в обеих руках гроздья полиэтиленовых пакетов, словно заботливый отец семейства, возвращающийся домой с шопинга. Бывает, что пакетов пять, иногда и пятнадцать, атои больше. Сегодня девять. В принципе, не так много. Но только не для того, кто грезит о диване, кряхтя и выгибая перетруженную спину. В пакетах — вещи мертвецов и маленькая записка, несущая необходимую информацию. ФИО, время выдачи, и всякие особые примечания, вроде «усы не брить», «крестик одеть», «постричь ногти». Поставив пакеты рядком у стены, Вовка Бумажкин говорит традиционное «поехали», отчего я вспоминаю Гагарина. И мы начинаем.

— Карпина, — называет он фамилию очередного постояльца, вынимая записку из пакета. Но вытряхнув его содержимое на приземистый широкий стол, застеленный клеенкой, добавляет: «Не, не доставай».

— Почему? — удивляюсь я.

— Да ей любящий сынок только вот это принес, — поясняет Старостин, который принимал сегодня у родни вещи. Бумажкин протягивает мне две сложенные простыни, мятые и несвежие. И простенький нательный крестик на куске упаковочного шпагата.

— На поддон положи это дело, и записку сверху. — говорит он, берясь за следующий пакет, стоящий в очереди у стены.

— А одежда?

— Не будет одежды. Одна простынка вниз, другой накроем.

— То есть. голую хоронить будем? — уточняю я, открывая дверь секции.

— Значит, голую, раз родня так решила, — кивает он.

— Я его спросил: может, найдете чего-нибудь. халат там какой-нибудь. Не, говорит, у нее в шкафу сам черт ногу сломит, давайте простынкой накроем, — сказал Вовка Старостин.

— Да, ну и дела. И это сын ее был? Как таких земля-то носит, — устало покачал я головой, представляя себе гроб с абсолютно голой старушкой, накрытой изношенной простынкой.

— Ну, это уж не наше дело. Да и кто знает, может, она нудисткой была, — серьезно заметил Бумажкин, раскладывая на столе следующий набор вещей.

— Желание родни — закон. Хорошо, хоть простыни дал. И ведь крестик принес. Верующий, наверное, — ухмыльнулся он.

— Нудисткой? Интересная версия, — пробубнил я, доставая из холодильника следующего постояльца, который покинет этот мир завтра, в 9.30 утра.

Скажу честно, тогда я сомневался, что гражданка Карпина уйдет от нас на тот свет в чем мать родила. Надеялся, что в последний момент, когда гроб уже будет стоять на подкате, кто-нибудь из родни сунет мне в руки пакет с простенькой одежкой. Отчего-то было стыдно за Карпину, за все ее семейство и даже за двадцать первый век, в котором возможны такие похороны. Но позже, когда счет одетых мною покойников пошел на сотни, понял, что надежда эта была напрасной. Нередко, вытряхивая из пакетов на подсобный стол самые неожиданные наряды, вскоре перестал удивляться. И все же иногда возвращалось то чувство стыда, что испытал я, провожая в последний путь голую Карпину.

За несколько месяцев санитар Антонов невольно собрал целую коллекцию похоронных нелепостей. Самый распространенный конфуз — отсутствие носков и обуви. Тогда благообразный старик в строгом сером костюме-тройке, в белоснежной рубашке и при галстуке представал перед вечной жизнью босым. Нередко приходилось крепить орденские планки, доставшиеся покойному кровью, страхом и болью в годы войны, на заношенный грязный спортивный костюм из девяностых, то тут то там прожженный сигаретами. К нему прилагались яркие домашние тапки с массивными пушистыми помпонами. Иногда одежда мертвеца была настолько ветхой, что расползалась по швам буквально в руках. Одеть ее на окоченевшее тело, не порвав, — дело не из легких, ведь с ней приходится обращаться очень осторожно, будто с каким-нибудь артефактом. Бывало, что в наборе из шелковой блузки, легкомысленного нижнего белья и ажурных чулок отсутствовала юбка. «Ой, а юбку мы не нашли, — говорили родственники, словно в столице не было ни одного магазина, где ее можно было бы купить. И добавляли: — Так ведь под покрывалом не видно».

И мне ничего не оставалось делать, как согласиться. Они были правы — под покрывалом не видно. Да и зачем видеть? По мне, знать, что родной человек лежит в гробу в таком виде, вполне достаточно, чтобы он снился всю оставшуюся жизнь, сжимая треклятую юбку в мертвых руках.

«Мертвым ведь уже все равно», — возразят мне некоторые. Ияне стану спорить. Мертвым — да, все равно. Но. почему все равно живым? Признаюсь честно, я много думал об этом, пытаясь найти какой-то универсальный ответ на этот вопрос. Но так и не смог. Может, оглушение горем? Бесконечные слезы, нервы, водка, успокоительные препараты. Возможно, но это редкая причина. Почти все те, кто хоронил своих близких босиком или в одном исподнем, производили впечатление адекватных, спокойных людей. Людей, которые организовали непростое похоронное действо, пусть и с помощью агента. Некоторые из них торопили нас с выдачей тела, боясь опоздать в ресторан, где должны состояться поминки. У таких все под контролем. Отсутствие носков или юбки — никак не ужасная случайность. Они знают, что их нет. Но им все равно, словно мертвым. А вдруг. они и сами уже мертвы? Да просто не замечают этого.

Когда я задвигаю поддон с последним одетым постояльцем в прохладное нутро холодильника, то хлопаю дверцей чуть сильнее обычного, словно ставя жирную точку, завершая очередной рабочий день. Их немало за спиной. И сколько еще впереди. Кстати, сколько? Я не хочу гадать. Тяжелая работа, текущая сквозь меня сотнями и тысячами похорон, будто постоянно напоминает, что в какой-то из дней случатся и мои. В дождливую осеннюю среду или жарким июльским понедельником? А может, в заснеженную студеную пятницу или в цветущую майскую субботу. Но он обязательно настанет. Когда именно — тайна, укрытая от меня и всех живущих. И очень хочется, чтобы так было и впредь. Единственное, что я точно знаю, — этого не произойдет в воскресенье. Хоронить в воскресенье не принято, а потому в моргах выходной.

Прежде чем выйти из кафельного жилища гудящего британского холодильника, я подхожу к раковине, чтобы вымыть руки, ведь одеваем мы без перчаток. Несведущего человека, это, возможно, шокирует. Но тому есть две веские причины.

Во-первых, клиенты патанатомического морга в подавляющем большинстве случаев — недавно скончавшиеся чистые старики. Никаких бомжей и неизвестных, никаких разлагающихся трупов. Большинство опасных инфекций умирают вместе с хозяином, словно преданные слуги, которых в давние времена хоронили с повелителем. С точки зрения микробиологии поверхность тела мертвеца почти не отличается от моей собственной. А в некоторых случаях, может, и чище, ведь я целый день вкалывал, то и дело охлаждаясь потом. А мертвые, как известно, не потеют.

Во-вторых, резиновая защита рук ощутимо мешает одевалке, особенно когда дело касается мелких пуговичек. Кроме того, тонкие перчатки частенько рвутся, тормозя процесс. Короче говоря, в них нет никакого смысла. Новички из ночных санитаров не понимают этого, прилежно натягивая медицинский латекс перед входом в холодильник. Опытные дневные похоронщики используют их только тогда, когда вторгаются в тело — во время вскрытий и бальзамировок. А после одевания лишь тщательно моют руки.

Тщательно, как мою их я, стоя перед белизной раковины, журчащей горячим потоком, льющимся из носатого крана. Старательно намыливаясь до локтя, не тороплюсь, хотя уже очень хочется домой. Последние несколько часов я старался действовать как можно быстрее, чтобы не подвести коллег и тех из родственников покойных, кто ожидал выдач и справок. В командной работе дневных санитаров мы все зависим друг от друга, от старта и до финиша рабочего дня. Уклад Царства мертвых жестко диктует каждое движение, подгоняя безжалостными стрелками настенных часов, которые будто приставлены следить за нами самим Аидом. Но когда наконец-то слышится финальный хлопок двери холодильника, Царство отпускает своих трудяг. И я снова всецело принадлежу себе. Сколько буду мыть руки — мое дело. Можно бы и побыстрее, но спешить нет сил. А потому я медленно растираю белесую мыльную массу, гоняя ее от локтя до кончиков пальцев и обратно. Тяжело отрывисто вздыхая, наклоняюсь к сантехнике, опуская в нее натруженные руки, ноющие суставами. Теплая вода очистительным потоком накидывается на меня, брызгая на форменную пижаму и струясь вниз, к стоку, пенящимся игристым вихрем. В нем утреннее метро, раздевалка, гробы, крышки, сочная пластиковая зелень венков, обрывки фраз на лицах санитаров и родни, мертвецы в парадном макияже и раздетые до зияющего каркаса, вонь, тряпки, нитки, залитый розовым пол, пакеты, пакеты, фамилии, снова мертвые лица. Ия, стоящий перед белизной раковины, журчащей горячим потоком, льющимся из носатого крана.

Еще, если быть оптимистом, можно разглядеть в нем грядущую дорогу домой.

Дорога домой.

Вывалившись из дверей служебного входа отделения на двор морга, еще не дойдя до ворот, я уже видел себя в объятиях дивана, в пижаме и в вечерней неге. Не знал, что по дороге домой меня подстерегает сюрприз. Он затаился в маршрутном такси, почти ежедневно везущим меня на родную Аргуновскую.

В салон вместительного микроавтобуса с немецкой фамилией я зашел последним. До «часа пик» было еще далеко, а потому и пассажиров всего трое. Я стал четвертым. Стало быть, с водителем нас было пятеро. Он, аккуратно стриженный крепкий блондин средних лет, с простоватым пролетарским лицом, очень обрадовался моему появлению. Видно было, что в это время каждый попутчик у него на счету.

— Ну, слава богу, вот и поехали! — с облегчением сказал он, заводя трудолюбивый дизелек.

— Мало народу, да? — с риторическим сочувствием спросила немолодая пассажирка, прижимающая обширную сумку к массивной груди.

— Да не, почему. — протянул шофер. И добавил: — В нормальную-то машину больше и не влезает.

Заметив эту неожиданную шутку, я чуть улыбнулся, представив нас всех в салоне представительского седана. Мы тронулись. Не прошло и минуты, как габаритный спортивный парень покинул нас, попросив притормозить у перекрестка.

— Ну вот, стало просторнее, — по-доброму ухмыльнулся таксист, обернувшись на почти пустой салон. Я хохотнул, и эта крошечная смешинка чиркнула по коробку задорной ребяческой фантазии, которая живет в каждом, с самого детства и до последнего вздоха. Когда нас осталось трое, я не удержался.

— А вот у нас и купе, — серьезно заметил я вслед вылезшей из такси тощей девчонке. Теперь уже рассмеялся водила, отрывисто и громко.

— Ага, двое впереди, один сзади, — довольно пояснил он. — Одному в купе сзади в самый раз.

— Это да, у нас же купе-то спортивное, — согласился я с ним.

— Спортивное, конечно, — с готовностью подхватил маршрутчик. — Пять литров, турбонаддув, лошадей четыреста, не меньше.

— Климат, кожа, музон, вставочки деревянные, — подпевал я ему, предчувствуя развитие событий. И не ошибся. Буквально через пару сотен метров маршрутка снова остановились, и теперь мы остались уже вдвоем.

— Не, к черту купе, — обернулся он ко мне совсем по-приятельски. И уверенно заявил сквозь смех: — Все, у нас теперь родстер.

— Да не вопрос! Красный «итальянец», салон — слоновая кость. Может, «Ламборджини»? — предположил я. От души посмеяться не удалось. Четвертый дом, упершийся в Аргуновку торцом, был уже совсем рядом. — Ладно, я тут выйду. Придется тебе одному на родстере по маршруту прохватить, — сказал я, на прощание обернувшись перед плавно отъезжающей дверью.

— Да на хрена мне теперь этот родстер! — с оптимизмом воскликнул шофер. — Все, я теперь в болиде! — гордо сказал он, провожая меня взглядом. И рванул к следующему пит-стопу.

Зайдя в квартиру, я еще улыбался. С трудом выдержав натиск собачьих приветствий, переодевшись, немного послонялся по жилищу. Хотел было упасть на вожделенный диван, но. Вирус импровизации, схваченный мною в маршрутке, уже множился в мозгу, тормоша дремлющую душу. Та вскоре проснулась, и они вместе стали упорно вытеснять меня из сладкой зоны рутинного мещанского комфорта. Легкая нота беспокойного возбуждения запела где-то глубоко во мне, чуть отдаваясь в пальцах. Сопротивляться я толком не мог да и не хотелось. Еще немножко потянул время, выкурив сигарету на балконе.

И сел писать.

И не успел опомниться, как новый день подхватил меня утренним течением. Оказавшись в стенах морга, я вдруг с огромным удивлением узнал, что за ночь холодильник пополнился всего одним трупом. Да, такое тоже иногда случается, даря законную передышку секционному санитару. Это называется «паузой». Или затишьем. Или просто «тишь».

Тишь. Секция.

Отчего она наступает, никто наверняка не знает, но каждый грешит на разное. Бумажкин склонен видеть в причинах погодные и социальные факторы. Лично мне его рассуждения кажутся совершенно реальными. К тому же на стороне опытного санитара, похоронившего на своем веку около 50 000 сограждан, стоят многолетние статистические наблюдения.

— Слышал, завтра заморозки под утро обещают, и давление вверх скакнет, аж до 752. Так что выспись сегодня как следует, — говорил Вова, закуривая сигарету, торчащую из-под усов.

Со стороны можно было бы подумать, что он беспокоится за мою метеочувствительность. Но Владимир Александрович беспокоился не за нее, а за метеочувствительность тех, кто балансирует сейчас на грани жизни и смерти на вверенной клинике территории. Он был точно уверен, что некоторые из них не вынесут капризов переменчивой природы и угодят к нам. Главный вопрос заключался в том, как много их будет. Бумажкин, будучи жизнелюбивым пессимистом, прогнозировал приличное количество. А потому мне надо было выспаться, чтобы быть готовым к вероятной неуемной мясорубке.

И если с погодными предсказаниями Бумажкин иногда промахивался, впрочем, как и сам Гидрометцентр, то с социальными всегда попадал в точку. Все мы знали эти фрагменты календаря, сулящие напряженные деньки.

Вовка Старостин хоть и допускал влияние природы на занятость санитаров, но больше верил в могущество диспетчеров службы трупоперевозки, ведь именно они направляют бригаду в тот или иной морг.

Как бы то ни было, все мы были готовы изрядно напрячься в определенные моменты года. Итак.

Окончание Великого поста, Пасха Христова. Тут все очевидно. Старики прекращают поститься, и для многих разговление становится серьезным испытанием. А для некоторых очень серьезным. Алкоголь и обильная еда — древнейшие признаки благополучия и процветания. Именно они частенько распахивают перед людьми двери на ту сторону, украшенные праздничной сервировкой хлебосольного стола. Обычно это начинается через сутки после ежегодного Воскресения Христова. Бригады трупоперевозки становятся частыми гостями, и ночники встречают утреннюю смену невыспавшимися. Изобильные пасхальные холодильники граждан до отказа наполняли холодильник морга, заставляя забыть нас о передышке.

Новый год. Ну, это вообще особый случай. Тут уж гуляют все, верующие и безбожники. Утром 31-го мы еще хороним. А потом. потом начинаем работать через день. Второго, четвертого, шестого, восьмого. В те дни, когда кое-как стараемся урвать вместе со всей страной новогоднего веселья, дежурные труповозы все едут и едут, везут и везут. И когда мы появляемся — нас ждет аврал. Например, двадцать домашних. Числа четвертого, когда на троих с утра 17 выдач, тебе светят как минимум 8—10 вскрытий, а после, финальным аккордом, — все двадцать прибывших. А послезавтра у них похороны. Но так как завтра мы не работаем, вот вам, парни, двадцать пакетов с вещами и — Бог в помощь. В такие моменты со всей ясностью понимаешь, что выбрал по-настоящему тяжелую мужскую работу.

Детишки, взрослые, пенсионеры и даже некоторые собаки — все любят Новый год. Каждый по-своему, но любят. И только Баба Яга на детском спектакле все старается помешать общей радости. То звезду с елки упрет, то гирлянду перекусит или Снегурочку похитит. Вот санитары моргов — как та Баба Яга. Новый год они ненавидят.

Больше них этот праздник ненавидят разве что санитары судебных моргов. Один из них как-то рассказал мне, как это там, у них, происходит. Все начинается в первые же часы наступившего года. Захлебнувшиеся и выпавшие из окон отмечальцы, алкогольные отравления и. отдельной строкой — аспирация пищей. Я и представить себе не мог, что это настолько массовое явление. Ребята-«судебники» даже составили рейтинг того, чем насмерть давятся россияне. На первом месте. что бы вы думали? Вареное яйцо. Я тоже был очень удивлен. Вторую позицию занимает сало, а третью — жареное мясо. И хлеб — на четвертой. Хлеб! Мне трудно представить человека, который за новогодним столом жадно впихивает в себя обычный хлеб. Получается, что и такие тоже есть.

И конечно же, славный праздник Первомай. Долгие шашлычно-дачные майские дни словно извиняются перед нами за новогодний аврал. Несмотря на то, что народ гуляет не хуже, чем в январе, делают они это преимущественно за городом. Да и стариков, летом живущих на дачах, вывозят в основном в мае. Так что в начале мая в Царстве мертвых четвертой клиники наступает относительное затишье, объявляя о начале летнего падения объема. Зато у санитаров областных моргов работы заметно прибавляется.

Все становится на круги своя с наступлением сентября. Шестерни похоронного механизма с каждой неделей набирают обороты, давя из нас капли трудового пота.

В тот день «тишь» настала без видимых причин, что тоже иногда случается, подтверждая версию Старостина о главенствующей роли диспетчеров. Отправив в последний путь семерых клиентов, мы с Вовками расположились за столом «двенашки», кто с чаем, а кто с кружкой халявного молока, доставшегося нам от государства за вредность. Непривычная тишина отделения, лишенного требовательных звонков родни, лязга подъемников и металлического визга пилы, ласкала слух, обещая беспечный рабочий день.

Одним из главных признаков затишья в отделении был присмиревший пустой секционный зал. К двенадцати часам дня на одном из столов тоскливо лежала ампутированная мужская нога, основательно исполосованная дотошным патологоанатомом. Очень хотелось обойтись без вскрытий, но гражданка с фамилией Рубинсон, поступившая к нам накануне ночью, все еще ждала своей участи. Никаких медицинских документов к ней не прилагалось, и я покорно ждал вестей от агента. Вскрывать Зою Иосифовну жуть как не хотелось. Был шанс хотя бы на день выбраться из кровавой карусели последних недель. Томление духа моего было велико. Думал даже просить содействия у Высших Сил, да постеснялся тревожить Господа своего по таким пустякам. Немного посомневавшись, в качестве компромисса решил обратиться к иудаизму, благо повод был подходящий. «Яхве, помоги мне, если это возможно. — Подумав, на всякий случай добавил: — Гражданку Рубинсон вскрывать — это же противоречит религиозным канонам, — вернулся к главному вопросу. — Ей же девяносто один год! Да кому нужно это вскрытие?! И потом, не вскрывать — это же в наших общих интересах. Уверен, все мировые конфессии меня поддержат. Рубинсон, Рубинова, Рубин-оглы — какая разница?.. Ведь девяносто один, а не девятнадцать». Спустя несколько минут после моего обращения, которое заканчивалось протяжным «ну пожалуйста», в комнате отдыха появился довольный Вовка.

— Все, Темыч, без рукоприкладства сегодня. Принесли карту на Рубинсон. Только там у нее, правда, рак прямой кишки, — сказал Старостин, вглядываясь в затертую амбулаторную карту поликлиники. — Так что ты ей памперс сними, новый надень — и всего делов.

Окрыленный долгожданной передышкой, я рванул в холодильник. Достав покойную, действительно увидел на ней памперс. Взяв новый, решительно подошел к старухе. И тут же понял, что все не так просто, как казалось на первый взгляд. Раздувшийся памперс омерзительно смердел, взывая к самым непроизвольным реакциям. И сама покойница как минимум не уступала ему. Даже не попытавшись снять подгузник, я сразу отошел от подъемника метров на пять, глубоко вдохнул и, что было сил задержав дыхание, словно Кусто перед погружением, взялся за дело. Быстро справившись с задачей, отдышался на некотором расстоянии от трупа. И снова глотнув воздуха, убрал Рубинсон в холодильник.

— Поменял памперс? — не без ехидцы спросил меня Вовка.

— Да, а что?

— Да так, ничего.

— Я все на одном дыхании провернул, — признался я, поняв, о чем он.

— Вот гаденыш, перехитрил судьбу, — улыбнулся коллега. — А я, помню, когда по первости с таким вот раком столкнулся. До вечера потом жрать не мог. Аты молодец, сразу сообразил.

— Аид бы мог мною гордиться, — довольно согласился я.

Пустой рабочий день тянулся непривычно долго, подначивая пораньше смотаться домой. Но секционный день длится до двух часов. И если нам вдруг привезут тело, из дома или из отделения клиники, мне придется встать к столу.

— Благодать-то какая, — протянул Старостин, прихлебывая государственное молоко. — Половина первого всего, а уже можно одевать. И всего-то троих.

— Не знаю, чему вы с Темычем так радуетесь, — возразил ему Бумажкин. — Объем свое возьмет. Две тысячи выдач за год, плюс-минус. Сегодня пусто, а завтра может быть очень густо. За сегодняшнюю халяву надрываться придется, — вздохнул он, доставая сигареты из кармана хирургической пижамы.

— И то верно, — кивнул Вова. — Но все равно — бла-го-дать! — по слогам отчеканил он. — Давай, Темыч, оденем, и в два можешь быть свободен.

— Очень кстати, я сегодня писать собирался, — кивнул я, поднимаясь из-за стола.

— Дайте хоть докурить-то, — укоризненно глянул на нас старший санитар.

— Кури себе вволю, мы вдвоем все сделаем, — махнул рукой младший Вовка. — Чего там одевать-то? Трое всего.

И мы двинулись к холодильнику, навстречу щадящей «одевалке».

Одевалка.

Несмотря на шуточный объем работы, будто в морге какого-нибудь райцентра, трое постояльцев отняли куда больше времени, чем ожидалось.

— Игнатова, — произнес Старостин, достав записку из второго пакета с вещами.

— Игнатова, — эхом отозвался я, толкая подъемник к нужной секции холодильника.

Не спеша вынув поддон с телом из его темной прохлады, подкатил к напарнику. Тот уже рассортировал вещи, разложенные на подсобном столе, и подошел к подъемнику, протягивая мне чулок. Надев на покойницу нижнее белье, мы принялись за основной наряд. Он лежал на рыжей клеенке стола, аккуратно свернутый, с вешалкой, торчащей крючком из горловины. Пока Вовка не взял его в руки, я был уверен, что это брючный женский костюм, с пиджаком и блузкой. Но я ошибался.

Отделив одежду от вешалки, Вовка попытался было разделить ее на брюки, пиджаки и блузон. Но безуспешно. Все три элемента являли собой единое целое. Кроме того, с костюма свисали несколько поясков с золотистыми пряжечками застежек.

— Занятная конструкция, — протянул Володя, встряхнув ее и осторожно заглянув в пройму узкой горловины.

— Да уж, прогрессивное решение. Погоди, а это что? — недоуменно спросил я, подойдя к напарнику и взяв в руки большой кусок леопардового шифона. Одним кончиком он был пришит к диковинной одежке, сзади, чуть ниже ворота, отчего свисал вдоль спины.

— Черт его знает, — пожал плечами Старостин. — Капюшон, что ли? Нет вроде.

— Может, платок? — предположил я.

— Ага, носовой притом, — хмыкнул он. — Что бы это ни было, проблема у нас другая. Я, скажу честно, что-то вход не могу найти, — признался Вова, озабоченно перебирая текстильное сооружение. — Как одевать-то будем?

— И ворот какой узкий, голова, поди, не пройдет, — добавил я. — Может, это как-то разделяется? Молнии, пуговицы. с внутренней стороны, — выдвинул я несмелую гипотезу.

— Думаешь? — с сомнением глянул на меня напарник и вывернул конструкцию наизнанку. Внимательно осмотрев ее, никаких сочленений не нашли.

— Так, становится интересно, — пробубнил он, методично ощупывая внутреннюю сторону матерчатой загадки.

— Что-то вроде комбинезона получается, да?

— Да хоть фрак из газеты! Вход-то где? Как мы вот в это, — тряхнул он костюм, — будем засовывать вот это, а? — кивнул Вова на труп Игнатовой.

— Получается. через горло. — неуверенно ответил я, словно неуч студент.

— Или через штаны, да? — хохотнул Старостин. — В том-то и дело, что не получается! Как, а?! — продолжал он крутить и ощупывать наш неожиданный ребус.

— Глянул бы я на кутюрье этого. Такое учудить! — даже немного восхищенно сказал я.

— Да, дизайнер был явно не в себе. Но! Вещь-то не новая, судя по всему.

— Значит, Игнатова ее носила, когда жива была.

— Носила, конечно! Да как же она в нее залезала-то?! — раздраженно воскликнул Вова.

— Хотя. могла и не надевать ни разу, — предположил я. — Родня подарила, она не разобралась да и закинула в шкаф.

— Не, ношеная, точно, — уверенно отбросил такой вариант мой напарник. И пощупав ткань костюма, добавил: — Стирали, и не раз. Не могла же она это дело стирать и не носить, как думаешь?

— Уж и не знаю, — бессильно пожал я плечами.

— Бред какой-то. Придется Бумажкина звать, — уныло подытожил Старостин. Признавать нашу беспомощность ему явно не хотелось.

— Думаешь, Бумажкин сдюжит?

— Ну, он большой специалист по вот таким вот хламидам. У нас-то с тобой тупик, — вздохнул Вова.

— Все, сдаемся?

— А что ты предлагаешь? В ателье если только сходить да перешить к такой-то матери!

— Или МРТ сделать. — добавил я.

Улыбнувшись такому предложению, Старостин нехотя пошел в глубь отделения. И пару минут спустя появился в холодильнике вместе со старшим Вовкой.

— Эх, работнички! — беззлобно потешался над нами Бумажкин. — Троих человек одеть не смогли. Мы сами, мы сами. Чего там одевать-то. — передразнил он Володьку. — Ну, показывайте.

— Вот, — протянул я ему одежду.

— А чего она швами наружу вывернута?

Вход искали.

— Выворачивайте обратно. Нет таких тряпок, которые наизнанку одеваются.

Я послушно вернул наряд Игнатовой в исходное состояние.

— А, турки! — словно обрадовался Бумажкин, взяв вещь в руки и прищурившись сквозь очки на маленький внутренний ярлычок. — Эти мастера известные. Такую хреноту невообразимую временами шьют — просто слов нет.

— Именно турки? А почему они? — спросил я.

— Да хрен их знает почему. Чтоб продать проще было. Вам, уважаемый, нужна пижама, галифе и фрак? Пожалуйста! Только у нас — все в одном. Весь гардероб в одном флаконе, — пояснил старший, докуривая бычок. — Ладно, втроем осилим уж как-нибудь, — заверил он нас, выдыхая дым из носа. И начал изучать причудливую тряпку.

Хоть и не сразу, но вход, который был для нас еще и выходом из непростой ситуации, Бумажкин отыскал. Под полосой вышитых кремовых розочек, тянувшейся от воротника вниз по груди, спряталась коварная тоненькая молния. Расстегнув ее, мы поняли, что засунуть Игнатову в наряд-головоломку вполне реально, хоть и не без труда.

— Яж тут щупал, — с досадой сказал Старостин. — И не нашел.

— А тут все как раз так и сделано, чтоб ты не нашел, — ухмыльнулся Бумажкин. — Турки, одним словом. Держат марку, гады.

— Это даже покруче булавок в рубашках будет, — сказал я Вовке, когда мы принялись облачать Игнатову в погребальный пиджак-блузку-брюки-накидку.

— Булавки — это тест на внимательность для санитара. Уверен, они их специально в таком количестве в рубашки суют.

Поясню. Речь шла о крошечных булавочках, с которыми сталкивался каждый, кто хоть раз распаковывал новую мужскую сорочку. Маленькие хищницы прячутся в области воротника, рукавов и манжет, крепя хитро уложенную одежу к картонке. Некоторые из них видны сразу, а потому безопасны. Но есть и такие, что прячутся в укромных сгибах ткани, словно партизаны, ждущие удобного момента для диверсии. И если вы не смогли их вовремя обнаружить, они найдутся сами, впившись в руку. Когда сорочка одна — это не так опасно. Но если ты в конвейерном темпе одеваешь 15–20 мертвецов, то и дело распечатывая коварные рубашки, шансы уколоться значительно возрастают. К тому же поиски булавок сильно тормозят рабочий процесс. Если и не уколешься, то уж точно задержишься на работе. В общем, как ни крути — ничего хорошего. Со временем упаковщицы мужских сорочек начинают восприниматься как личные враги. В шутку мы даже не исключали существования тайной организации булавочников, ведущих скрытную затяжную войну с теми, кто покупает и носит рубашки. Каждый из нас не раз попадал под прицел этой секты, становясь жертвой их мелочной агрессии.

Впрочем, по сравнению с другими рисками дневного санитара уколы эти были сущей ерундой. Ведь помимо возможности подхватить на вскрытии какую-нибудь заразу, помимо вреда самых разных химикатов моя работа подразумевает возможность получить производственные травмы.

Травмы.

— Уровень профессионализма санитара складывается из трех параметров — качество работы, ее скорость и отсутствие травматизма, — назидательно говорил мне Бумажкин еще в девяностых.

Трудно не согласиться. И еще труднее соответствовать этим требованиям.

Сперва, лишь только став частью похоронной команды, необходимо вдумчиво и без спешки овладевать ремеслом. После — увеличивать скорость, которая важна не менее, чем качество. И вот именно в этот момент санитар сталкивается с травматизмом. Между собой санитары называют это «укусами», отчего в стенах морга вполне можно услышать «эк меня бабулька-то цапнула». Стараясь быстрее совершать освоенные манипуляции, он кладет на алтарь редкой экстремальной работы руки, проколотые иглами и порезанные ножами, синяки и рассечения на ногах, полученные от ударов о подкаты и подъемники, болезненные занозы от гробов и впившиеся в плоть обивочные скобки от них же. Это самые распространенные «укусы», называемые на медицинском языке «микротравмами». Чем раньше новичок начинает набирать скорость, тем чаще будут эти жертвоприношения. С опытом их количество сильно упадет обратно пропорционально росту уровня профессионализма.

Но в рутинном цейтноте ритуального комбината можно получить и куда более ощутимые повреждения. Какие? Вот пример из личного опыта.

Как-то раз, находясь в зоне выдачи, я заметил распустившийся шнурок на своих рабочих кроссовках. Чтобы не упасть и избежать травматизма, присел на корточки прямо там, где стоял, и начал было завязывать шнурки. Рядом со мной стояла массивная крышка от гроба, прислоненная к стене, и почти вровень с проемом больших открытых дверей. Согласитесь, такая картинка не таит в себе явной угрозы.

Но вдруг один из агентов, говоривший с санитарами, по какой-то своей надобности решает выйти из отделения через проем той самой двери, у которой стоит крышка и завязывает шнурок санитар. И вновь — никакой опасности, все буднично и банально. Но потенциальный травматизм ситуации резко повышается, совершенно никем не замеченный. Шнурок уже завязан, агент проходит мимо крышки. Я еще не успел подняться, а проходящий крупный широкоплечий мужчина задевает край крышки плечом. Я начинаю приподниматься, а крышка бесшумно падает на меня. Я инстинктивно пытаюсь закрыться от столкновения рукой. В итоге получаю и по башке, и по руке. Удар такой сильный, что на глазах выступают слезы. Потом сквозь смех звучат участливые реплики коллег и извинения широкоплечего агента. Занятно, но виноват был только я, собственноручно поставивший крышку гроба в не самое удачное место. Кстати, с таким же успехом может упасть и сам ящик, который куда тяжелее крышки. А это уже серьезнее, посмеяться вряд ли получится.

Следующая зона угрозы — вынос тела из траурного зала в катафалк. Тот же гроб, но накрытый крышкой и с телом внутри. С телом, которое может весить тридцать килограммов, или сто тридцать, или около пары центнеров. Четыре человека поднимают скорбный груз — двое в изголовье и двое с другой стороны. Затем несут его несколько метров к дверям зала, выходят на крыльцо, спускаются с него по ступенькам и ставят ношу на роликовые направляющие автобуса, задвигая до конца. Со стороны все очень просто. Но те, кто в деле, прекрасно видят в этой процедуре целый букет потенциальных опасностей. Падение на ступеньках крыльца вместе с гробом — самый жесткий из них. Возможны и другие, весьма несимпатичные варианты.

Слава богу, со мной такого не случалось. Растяжение кистей и локтевых суставов, ущемление мышц спины — это было. Ссадины, синяки и занозы разных калибров — нев счет. Несущие их руки сразу выдают в человеке ремесленника, занятого физической работой.

Но все эти травмы локальны и эпизодичны. Главные проблемы поджидают санитара под покровом времени, на долгие годы затаившись в засаде. С течением лет Харона станут преследовать боли в спине и в суставах да легочные проблемы, вызванные вдыханием паров формалина. А если не повезет, еще и последствия гепатита, подхваченного на вскрытии. Но это все же редкость в патанатомических моргах. Вот в судебных — другое дело.

Такие травмы и хвори достаются физическим телам санитаров. Кто знает, какие шрамы оставляет машина похоронного комбината в их душах? Каким картинам из календарных будней не суждено стереться из памяти? У каждого они свои. Ими редко делятся, но они всегда с тобой. Где бы я ни был и чем бы ни занимался, где-то сверху и слева надо мною живет молодая мать, со звериным воем кидающаяся на гроб своего погибшего маленького сынишки — было это тогда, в девяностых. Сцена эта застыла во мне, словно живой каменный барельеф, каждую секунду кидая тень на мгновения текущей жизни. Она часть меня, мое достояние. И если бы ее не было у санитара Антонова, он был бы не тем, кто он есть. Почти таким же, очень похожим.

Но другим.

Возможно, так было бы лучше. Спокойнее и правильнее, особенно для моей мамы. Но я нужен себе таким. Таким я встречу новое весеннее утро, полное чужих слез, льющихся сквозь учетные человеко-часы нашей работы.

Работа утром.

На часах 8.15. Я, как и многие соотечественники, в пижаме. Только они еще в ночной, пьют кофе под аккомпанемент новостей. А я уже в хирургической, выданной государством. Но от кофе тоже не откажусь. Сделаю его неприлично крепким, погасив бодрящую горечь избыточным сахаром и молоком. Признаюсь честно, не гурман и в кофе ни черта не понимаю. Пользую его как легальный стимулятор, не стремясь насладиться напитком. Только эффектом.

А эффект мне в тот день был очень нужен. Засидевшись накануне допоздна за книгой, явился на работу вялым, опухшим и с явными признаками апатии в душе. Заглянув в «Журнал регистрации трупов», понял, что Царство мертвых не даст нам сегодня поблажки. Двенадцать полок холодильника, свободные еще вчера вечером, заняты теми, кто отдал душу в окрестных бетонных муравейниках за прошедшую ночь. К тому же четырнадцать выдач плотно уложены в похоронное расписание, и большая их часть должна случиться между 8.45 и 10.30 утра. Ведь агенты обещали родне, что все пройдет без задержки.

Агенты. Есть одна данность, которая объединяет их. Агенты всегда обещают, что непростая многодневная процедура похорон будет организована ими на самом высоком уровне. В пределах, оговоренных заказчиком. А вот разъединяет агентов другая черта. Одни выполняют свои обещания, другие лишь частично. В основном качество их работы зависит от опыта, связей, хватки и скорости действий.

В советские времена, не знающие рынка ритуальные агенты были элитными представителями сферы услуг. Это к ним, могущественным работникам беззаботного государственного монополизма, шли и шли люди, терпеливо ожидая очереди. Однотипные венки, единственная модель гроба, но с тремя разными вариантами обивки. Строй не любил выскочек, вот и после смерти старался соблюдать «равенство и братство». Правда, для представителей партийной верхушки делал исключение, выдавая по специальному разрешению огромные роскошные венки, обитые шелком гробы и внушительные надгробия на культовых кладбищах.

Теперь же агента кормят ноги, ведь в мире рыночной конкуренции иначе не бывает. Эти сдержанно одетые мужчины и женщины берут на себя все те заботы, что должны обрушиться на семью, когда ее навсегда покидает родной человек. Не надо хлопотать о месте на кладбище, о гробе и венках, автобусах, поминках.

С одной стороны — так и должно быть. К чему в такой момент еще какие-то хлопоты, казалось бы. Сложно не согласиться, но если присмотреться. То получается, что институт ритуальных агентов, такой нужный и важный, крадет у скорбящих древнюю, как мир, сакральную обязанность — проводить ушедшего. Похоронные хлопоты, такие очищающие и часто спасительные, теперь в руках постороннего человека, никогда не видевшего покойника живым. Для него это просто еще один заказ. Он качественно организует взаимодействие цепочки профессионалов, которые отодвинут семью от похорон, заслонив своими спинами. Обмывают и одевают санитары, гроб несут грузчики, поминальный стол часто готовят повара. Мне кажется, покойник недоуменно взирает сверху на всех этих незнакомых людей, что готовят его к последнему пути, силясь узнать в них своих детей. Детей, в которых было вложено столько сил и любви.

Но их нет рядом с ним. Они появятся в самый последний момент, буквально за пару часов до того, как комья земли забарабанят по крышке. А ведь раньше в деревнях, до того, как их подмял прогресс, близкие оставались с покойным все три дня до похорон, сменяя друг друга для чтения Писания. Сейчас достаточно лишь сделать пару звонков агенту, чтобы убедиться, что все в порядке. Что живые никуда не опоздают, не оконфузятся и четко по графику прибудут во все промежуточные пункты похоронного дня.

Поначалу, в первые дни санитарской работы, я иногда путал агента с родственником и принимался участливо задавать совсем не те вопросы. Но вскоре я стал безошибочно определять их, даже с большого расстояния, хотя на первый взгляд никаких особенных признаков, выделяющих агента, нет. Пожалуй, лишь собранные, внимательные глаза профессионала и уверенное выражение лица.

Впрочем, уверенное выражение на лицах ритуальных агентов, бывает, сменяется напряженной нервозностью. Ивто утро, в 8.25, я мог это отчетливо наблюдать на примере одного из них, Сереги. Появившись во дворе морга первым, он уже минут двадцать нетерпеливо посматривал на ворота, все чаще и громче приговаривая «да что ж за такое». Как я заметил, Сереге в последнее время не везло. Мы с ребятами прозвали его «Торопыжкиным», ведь он всегда приезжал раньше времени и терпеливо слонялся у дверей. И как назло! То катафалк попадет в пробку, то порвется в дороге обивка на гробе, то в цеху забудут положить в ящик пакет с подушкой и покрывалом. И все не по его вине, но выкручиваться перед родственниками приходилось ему, агенту.

— Что, опять автобуса нет? — спросил я его, без удовольствия прихлебывая слитком крепкий кофе.

— Да не, вон он стоит, — отмахнулся Серега. — Все в полном порядке, да вот. Только родни-то нет! А у них отпевание начинается через. — вскинул он руку с часами, — .через три минуты. И где они ходят, а?

— Они помнят про отпевание, ты уверен?

— Так сколько можно повторять-то? Звоню им — трубку не берут. Что за люди.

— В последнее время что-то частенько такое происходит. Народ на похороны опаздывает. Второй случай за неделю, — заметил я.

Дверь служебного входа приоткрылась, показав в проеме мясистую лысую голову водителя катафалка.

— Серег, ну что, где они, а? — озабоченно поинтересовался он. — Нам еще по пробкам в Николку тащиться, — вздохнул водила, когда Торопыжкин развел руками. Со стороны эти двое были похожи на самых заботливых и ответственных родственников гражданки Шарыгиной. Да и других, настоящих, в наличии не было.

Не появились они и спустя пятнадцать минут, безнадежно пропустив свое место в очереди утренних выдач. Серегино беспокойство сменилось раздражительностью, от которой было недалеко до злобы. Но он держал себя в руках, сердито бубня что-то себе под нос. Рядом с катафалком прогуливался водитель, куря и той дело поглядывая на ворота морга.

В итоге семейство Шарыгиных опоздали на похороны горячо любимой бабушки на час с лишним, доведя своего агента до белого каления. Когда Серега наконец-то увидел их, неспешно подходящих к отделению, то нашел в себе силы сдержанно поздороваться с клиентами и даже попытался изобразить какое-то подобие улыбки.

— Отпевание вы пропустили. Надо быстро забирать и скорее в крематорий,

— холодно уведомил он их.

— Да, извините, — потупились Шарыгины.

— Пробки, да? — из вежливости поинтересовался агент.

— Будильник не прозвонил, и мы проспали, — бодро отрапортовал мальчуган лет восьми, держа за руку мать, окрученную большой черной шалью.

— Проспали? — удивленно протянул Серега, глядя на парня.

— Ага, — довольно кивнул тот, важно поправляя очки.

— Понятно, — ответил агент, подмигнув ребенку.

— Мама, а когда бабушку принесут? — пытался выяснить тот, потягивая маму за рукав пальто.

— Тихо, Семен, — осадила она его и продолжила обсуждать что-то с Серегой. Ребенок обиженно отвернулся и принялся разглядывать стену, чуть шевеля губами.

«Зачем он здесь? — подумал я, на ходу взглянув на маленького очкарика. — Неужели совсем не с кем оставить?».

Впрочем, дети на территории морга появлялись регулярно, словно цветы жизни на могилах старшего поколения.

Дети у ямы.

Чаще всего они, притихшие и глазастые, держались рядом с родителями, захваченные общим подавленным состоянием, и в основном молчали. Но были среди них и такие, кто ускользал из поля зрения старших, и принимались исследовать окружающее.

Двое запомнились мне особо, и каждый по-разному.

Девочка лет пяти-шести, в ярком болоньевом комбинезоне и в кроссовках с огонечками, не на шутку напугала меня. А дело было так. Закончив одно из ранних вскрытий, я на минуту вышел из секционного зала. Собирался только дойти до зоны выдач, чтобы спросить у Бумажкина что-то по работе. А потому был в полной боевой амуниции — в бледно-рыжем переднике, залитом свежими потеками крови, и в таких же грязных перчатках.

Появившись так в коридоре, на мгновение обмер, не веря своим глазам. Прямо на меня двигалось цветастое белокурое создание ангельского вида. Шла так уверенно, будто направлялась прямиком в секционную, словно врач из клиники, пришедший на вскрытие. И улыбалась, на ходу кокетливо поглядывая на меня. Признаться, я растерялся, пытаясь сообразить, чей это ребенок. Поняв, что до открытой двери секции всего пара-тройка метров, я кинулся к ней.

— Так, кроха, ну-ка стой! — строго сказал я. И чуть было не положил на нее руку, но вовремя сообразил, что стою перед дитем в окровавленных перчатках. А если учесть передник и несколько кровяных пятен на руках, чуть ниже локтя, то получалось, что я был весь в крови. Но отступать было некуда. Ведь если она заглянет в «мясной цех» — последствия будут непредсказуемыми. Может, глянет и дальше побежит, так ничего и не поняв. А может — шок с потерей речи. Решительно преградив ей путь, я быстро сорвал перчатки, освободив относительно чистые руки, покрытые белыми разводами талька.

— Меня мама отпустила! — негодующе выпалила она, когда я повел ее прочь от зловонной кровавой комнаты.

— Правда? Это она молодец! — весело ответил я, стараясь сгладить конфликтный момент. И хотел добавить еще что-то в том же духе, но маленький свободолюбивый человек неожиданно рванулся всем телом и бросился назад по коридору, прямо к открытой секционной. Толком не успев ничего сообразить, кинулся за ней. «Не, не успею, — пронеслось у меня в голове в такт звонкому детскому топоту. Между девчонкой и проемом двери оставалось меньше метра. — Вот черт!» — мысленно проорал я, вытягивая к ней руку, но было поздно.

Поймать вольное дитя я не успел. И не известно, чем бы все это закончилось, но. Мой ангел-хранитель. или ее ангел. нет, наверное, все-таки они оба, спасли ситуацию. Такине повернув голову в сторону «мясного цеха», малышка бросилась дальше по коридору, задорно взвизгнув. А спустя пару секунд была подхвачена на руки доктором Савельевым, удачно выходящим из своего кабинета.

— Все, попалась, красавица! — протянул он баритоном, улыбаясь и косясь на меня недобрым взглядом. — Откуда у нас тут такое чудо? И как звать? — говорил он, бережно унося брыкающуюся девчонку прочь от секционной зоны. — Куда ж у нас взрослые-то смотрят?

— Я Оксанка, и мама мне — раз-ре-ши-ла! — по слогам отчеканила она, надувшись на Савельева. — Значит, мне можно бегать, как вы не понимаете?! — не унимался ребенок, требуя свободы перемещения, обещанного родительницей.

Облегченно вздохнув, я смотрел им вслед, позабыв, куда шел. «Пронесло, слава богу!» — пробубнил я, возвращаясь в грязный вонючий секционный мирок.

Окинув взглядом кафельное пространство, с ужасом представил, что замечаю ребенка только тогда, когда он уже стоит перед стальными столами. Наскоро перекрестившись, вытянул из коробки новую пару перчаток. «Оксанка хоронит кого-то из родни, вместе со своей семьей. Только они все у автобуса курят, а дите по моргу носится! А мамаша-то ведь и не узнает, поди, как это было опасно», — подумал я, снаряжая иголку тонкой прочной нитью.

Но я ошибся. После того как Владимир Владимирович сдал Оксанку на руки непутевой мамаше, словно сказочный дядя Степа, он не поленился и дословно объяснил семейству, где именно была отловлена их наследница. Мамаша испуганно схватила беглянку за руку и начала было ругать ее. Но та, свято уверенная в своей правоте, возмущенно гнула свою линию. «Ты, мамулечка, мне сама разрешила тут погулять! А теперь ругаешь? — возражала она, нажимая на каждое слово. — Нельзя детей обманывать, вот что! — обиженно закончила она, выставив взрослых главными виновниками происшествия. А те, не найдя в себе сил на бытовую педагогику и не желая вступать в полемику с Оксанкой, попросту попросили дитя помолчать.

Спустя пару недель после этого случая похоронные будни Царства мертвых свели меня с другим российским гражданином, не имеющим паспорта. Ближе к полудню в череде выдач случилась пауза, и мы с Вовкой Старостиным вышли на крыльцо служебного входа, где нас ждала заслуженная передышка.

Июньское солнце старательно грело серый монолит больничных стен, будто старалось наверстать упущенные пасмурные зимние дни. Скрытные городские птицы были с ним заодно, заполняя двор морга неуместным веселым чириканьем. Эта бесхитростная летняя благость была выше людской суеты, слепо взирая на всех нас с высоты миллионов лет. Само человечество, так гордящееся своей значимостью, было с трудом различимо в бесконечном океане времени, теряясь в пене очередной волны. Просто крошечный эпизод, затерянный в мириадах таких солнечных дней. В нем разом умещаются наши пещерные предки, тени потерянных цивилизаций, мучительное и прекрасное Средневековье, жестокость просвещенных столетий и хрупкое, мнимое благополучие космической эпохи, где стремительный прогресс соседствует с примитивным голодом. Есть там и Финишный проезд с четвертой клиникой, заставленный катафалками двор мертвецкой, крыльцо служебного входа, на котором двое — в темно-грифельных хирургических пижамах.

И Федор Алексеевич, в оранжевом комбинезоне, с копной непослушных курчавых волос и массивными очками на переносице, тоже там есть. Он стоит рядом со своим внушительным мощным грузовиком, припаркованным в углу двора. Я заметил его, когда Вовка стал обстоятельно, по всем правилам раскуривать толстую короткую сигару, будто бы сидя за благородным сукном карточного стола в уютном столичном салоне лет этак сто пятьдесят назад.

— Что это у нас грузовик во дворе делает? — серьезно спросил я у Старостина, с явным удовольствием пускающего душистые клубы дыма.

— Какой грузовик? — удивленно отозвался он, окинув взглядом территорию морга.

— Раллийный вроде. Из Парижа в Даккар на таких обычно ездят.

— А, этот, — улыбнулся напарник, увидев мальчугана с радиопультом в руках. — Пит-стоп у него, наверное.

— Не иначе, — согласился я. — У нас таких игрушек не было. Сколько водиле, как думаешь?

— Максимум пять, — со знанием дела ответил Вовка, отец троих детей. — Только он не водила. Водилы вон стоят, — кивнул он на шоферов катафалков, покуривающих за разговором у ступеней закрытого траурного зала, где шло отпевание. — Этот, судя по тачке, гонщик.

— Да, и комбез у него соответствующий. Шлема только не хватает.

— И без шлема круто. Мне б в пять лет такой грузовик да на пульте — умом бы рехнулся, ей-богу. У меня «КамАЗ» был, красный, пластмассовый, — добавил Старостин, засунув в рот сигару.

— А у меня «КрАЗ», железный. Здоровый такой, даже двери открывались, — сказал я, заглянув в детство. — Да только недолго, я его быстро уделал.

— Ругали? — коротко поинтересовался Вовка, смакуя кубинское курево.

— Не, не особо. Но сделали выводы.

— Танк, что ли, подарили?

— Почти. Бульдозер, литой, как банковский слиток. Я ему даже имя дал — Тракторишка. Такой ломать бесполезно, только если сразу потерять. И танк у меня еще до «КрАЗа» был. Но пластмассовый, на батарейках. Мы его с приятелем за пару дней приговорили.

Тем временем парнишка, важно поправив очки, взялся за пульт, оживив синюю машину. Совершенно не обращая внимания на окружающих, он двинул грузовой раллийный болид вперед, громко озвучивая рев его воображаемого двигателя. Игрушка быстро покатилась через двор прямо к служебному входу, то и дело чуть притормаживая, чтобы подождать хозяина.

— Что-то я родителей с ним не вижу, — сказал Вовка, оглядываясь по сторонам.

— Может, на отпевании? — предположил я. В ответ Старостин лишь с сомнением покачал головой.

Синий спортивный грузовик в спонсорских наклейках въехал под навес траурного зала. Лихо развернувшись рядом со стоящим там катафалком, он немного сдал назад, встав с ним вровень. Довольный проделанным маневром, мальчишка шмыгнул носом и, посмотрев на нас с Вовкой, по-мужски, конкретно сказал:

— Чур, я следущай, замазано.

— Замазано, — улыбаясь, кивнул я ему. — Не, Вов, он все-таки водила.

— Да не, он спортсмен, просто бабки нужны, — смеялся Старостин, держа сигару в руках. — Тебя как зовут, мужичок?

— Федор Алексеевич, — неожиданно ответил он. И добавил, лучисто заулыбавшись: — А брат меня зовет Федотка.

— А родители твои. папа, мама где? — спросил я, пытаясь понять, кому сдавать паренька, ведь вскоре из дверей траурного зала появится гроб с телом. И возможно даже, что гроб будет открытым, крышкой его накроют после, в автобусе. Как отреагирует ребенок? Такой ответственности опять очень сильно не хотелось, как и в недавнем случае с Оксанкой.

— Мама на работе, и папа тоже. Оба они там, — с готовностью сообщил Федор Алексеевич.

— Вов, это случайно не кого-нибудь из наших дите? — спросил я, сам толком не веря в такое предположение.

— Не, я бы знал. Значит, он здесь не с мамой. Может, с бабушкой? Федя, ты с бабушкой. или с дедушкой тут?

— Не-а, бабушка с дедушкой далеко живут.

— Ага, далеко, значит. — протянул я, подходя вплотную к парню и соображая, какая еще родня может взять с собой на похороны ребенка с грузовиком.

— Папа один раз сказал, что у черта лысого на рогах они живут, — сказал Федотка, понизив голос и глядя исподлобья хитрющими глазами.

— Да, это не близко, папа прав, — сказал я, сперва от души хохотнув. Парнишка задорно захихикал в ответ.

— Дядя, кузен, шурин, деверь, сноха — там список целый, — сказал Вовка, раскуривая сигару. — А нам уж скоро следующего идти отдавать. Федя, ты откуда сюда пришел? Давно ты здесь?

— Не, не очень. Я оттуда вот пришел, — ребенок показал рукой в сторону ворот морга, наклоняясь над машинкой.

— А из взрослых с тобой кто?

— Аня.

— А она сейчас где?

— Где сейчас — не знаю, — с честным вздохом признался Федя.

— Блин, предельно конкретный пацан, — улыбнулся Старостин, почесав башку.

— Да, Вов, логично. Откуда он может знать, где она сейчас, вдруг свалила? Федь, а ты где ее последний раз видел-то? — спросил я. И вдруг это «последний раз видел» захолодело строчками протоколов.

— Там, на площадке, еще где дерево валяется, — забавно развел руками Федор Алексеевич, явно копируя кого-то из домашних.

— Так, все ясно, Темыч, — тут же сказал Вовка. — От угла забора санатория, левее если брать, там прудик и площадка детская какая-то убогая, стихийная, так сказать. Аня — это нянечка твоя? — спросил он у мальчугана.

— Не-е-е, — излишне резво замотал он кучерявой башкой. — Няни у нас нет. Честно.

— Феденька, дорогой, хватит издеваться над дядями, — взмолился Вова. — Сестра, что ли?

— Ага, сестра, — кивнул Федотка.

— Ну, слава богу! Как же это мы, Вовчик, сестру с тобой не отгадали, а?

— Только она не моя сестра, — вдруг состроив невинную моську, произнес ребенок.

— А чья? — почти хором выдохнули мы.

— Никиткина, — снова вздохнул Федор, будто сожалея, что ему не досталось сестры.

— В общем, по фигу уже, кто там кому кто, — постановил Старостин. — Ты, Темыч, иди с Бумажкиным следующего отдавать, а я хлопца верну. Пойдем-ка, дядя Федя, мы с тобой на площадку, опознание проводить будем, — подмигнул он Федору Алексеевичу и, чуть потрепав его по волосам опытной отцовской рукой, повел парня прочь от морга, другой аккуратно держа машинку.

Задержавшись на крыльце лишние десять секунд, чтоб проводить их взглядом, сквозь них я вновь всматривался в океан времени, залитый летним солнечным светом и звучащий птичьим прибоем, в пене которого затерялось человечество, с религиями, искусствами, с международной космической станцией. и с Финишным проездом, где клиника, а при ней Царство мертвых. И Федор Алексеевич с синим грузовиком, и нерадивая Аня, проворонившая мальчугана.

И я. Я там тоже есть.

Нырнув в отделение, принялся укладывать в гроб крупную полную даму, чья выдача была следующей. Справившись с задачей, поймал себя на мысли, что дети на похоронах никак не идут у меня из головы.

«Зачем они появляются здесь? Не с кем оставить? Чушь, есть истинный смысл. Смена эстафеты? Прошлое встречается с будущим, чтобы уйти. Банально как-то. А ведь в деревнях не случайно от детей похороны никогда не прятали. Там ведь моргов-то нет, гроб с телом пару дней в доме стоит. И чаще всего детей никуда не выселяют, они живут вместе с семьей. Потому что смерть — ключевая часть жизни. Будешь бояться смерти — не заладится и с жизнью. Вот и знакомят с детства. Интуитивно скорее, по обычаю.».

Аню Вовка нашел. Ей было лет шестнадцать, и она вместе с подругой повела на прогулку сборную команду детей, своего брата и соседских. Народу было много, вот Федор Алексеевич под шумок и рванул.

Но когда Вовка вернулся, я уже был в секционном зале. В рыжем переднике и в черных резиновых калошах, что по форме смахивали на щегольские остроносые ботинки, я приветствовал запоздалое начало секционного дня. Двенадцать уже миновало, и пришла пора отдать дань «мясному цеху».

В «мясном цеху». Вскрытия.

Впрочем, заглянув в секцию, я понял, что врачебный рабочий день уже начался. Он стартовал без меня, силами Юрки Романцева, который аккуратно раскладывал инструменты рядом с ампутированной мужской ногой, лежащей на секционном столе. Ее принесли еще вчера вечером из оперблока, чтобы патологоанатомы детально изучили все ее хвори, приведшие к преждевременной кончине конечности. Судя по бирке, она еще вчера была единым целым с господином Жермякиным, и вот уже в Царстве мертвых, безжизненная и одинокая. И хотя ее бывший хозяин еще жив, получается, что он уже начал покидать этот мир, но по частям.

Зайдя в зону выдач за ветошью, я услышал курлыканье дверного звонка.

— Глянь, что там, — бросил мне Вовка, расчесывая жидкие седые волосы старика, лежащего в гробу.

За дверью стоял совсем молодой парнишка с медицинской картой в руках.

— Здорово! — улыбаясь, сказал он. Сразу стало понятно, что это агент. — Держи, на Фахитова. И заява от родни. Там у него все хорошо — полный набор болячек, — довольно пояснил он.

— Хорошо, раз так, — согласился я, закрывая дверь в отделение. Парень был прав, ведь если в карте все ясно, мы не станем вскрывать тело. А значит, агент быстро получит справку о смерти, необходимую для запуска похоронного механизма. И желание родственников избежать аутопсии будет исполнено. Для меня — одним вскрытием меньше. И все довольны. Кроме Фахитова, ведь ему теперь безразлична наша земная возня. «То, что для агента хорошо, для Фахитова смерть», — подумал я и понес карту врачам.

Возвращаясь назад по коридору, не удержался и заглянул в секционную. Врач Романцев сосредоточенно ковырялся в ноге, бурча себе что-то под нос. Он всегда разговаривал сам с собой во время вскрытия, отчего я прозвал его «доктор радио».

— Слушай, Юрка, а ты сейчас Жермякина изучаешь? — обеспокоенно спросил я.

— Да, а что? — оторвался от своего занятия Юра.

— А карта его разве на вскрытие подписана?

— Не знаю, я только выписку видел, — растерянно ответил доктор.

— А если вдруг Жермякины против и им подпишут заяву? — все так же встревоженно продолжал я.

— Против чего?

— Против вскрытия ноги!

— Да ну тебя на хрен, Темыч, — сквозь смех отмахнулся Романцев.

Немного поржав над Юрой, я покинул его. И мне вдруг подумалось.

«Если у ноги было вскрытие, она мертвая нога. Значит, у нее должны быть и похороны».

И в следующую секунду коридор заполнился картинками этого диковинного действа — похорон немаловажной части гражданина Жермякина. Его правой ноги. Вот я бережно укладываю ее в аккуратный гробик, скромно обитый гофрированным ситцем, с пухлой шелковой подушечкой. На ней строгий серый костюм, вернее, брючина от него, черный носок фабрики «Горизонт» и ношеный польский остроносый ботинок. Его нога любила больше всего. В нем она встречала юбилей Жермякина, праздновала его позднюю вторую свадьбу, стояла у крыльца роддома в ожидании первой встречи с внучкой. Вместе с ботинком она забирала с собой все эти воспоминания, навсегда расставшись с Жермякиным.

Вот гроб уже на постаменте, вокруг ноги провожающие в последний путь. Они говорят скорбные слова, горестно вздыхая и всхлипывая в платки. Вспоминают, как Жермякин делал первые шаги, как нога во всем поддерживала его. Слово берет друг Жермякина. «Это была, скажу я вам, не просто нога. Какие финты он бил ею, правой. Лучший нападающий был во всей Марьиной Роще. Это большая утрата для всех нас», — проникновенно заканчивает он. «Коля был ветеран труда, а это ведь такая нагрузка на ноги. Вот и не выдержала, умерла, бедняга», — продолжила женщина преклонных лет в ярком болоньевом пальто и в вязаном черном берете. «Видели б вы, какого он однажды хулигану во дворе пинка дал этой ногой», — тихо сказал кто-то.

Еще немного скупых слез, и пришло время цветов. Собравшиеся кладут их в гроб, и тут появляемся мы, санитары. Наш выход, пора выносить. Впрочем, меня одного вполне достаточно для этой задачи. Ведь большая часть Жермякина лежит в послеоперационной палате клиники. Я накрываю гроб с ногой крышкой, аккуратно беру его на руки и выношу из открытых дверей траурного зала в катафалк, обычный универсал, в который он свободно помещается. Следом идут скорбящие, с маленькими веночками. На них ленты и надписи золотистой каллиграфией. «От семьи Жермякиных», «от друзей», «от носочной фабрики «Горизонт», «от футбольного клуба Марьина Роща». Вскоре процессия покидает морг. Впереди кладбище, последняя горсть земли, поминки, потом еще одни.

Жермякин с нами, но его путь к могиле уже начался. У него венозный тромбоз, который прогрессирует. Именно этот диагноз отнял у полноценного мужчины ногу, одним махом превратив его в пожилого инвалида. Возможно, скоро и вторая нога Николая Ивановича окажется на столе нашего отделения. А может — и нет. Врачи могут пытаться влиять на ход событий, но исход определен свыше. И все остальное — лишь видимость.

Да, жаль, что этих похорон не будет. Когда патологоанатом Романцев закончит свою работу, я сделаю свою. Запихну исполосованную ногу Жермякина в большой белый полиэтиленовый пакет и отнесу ее в холодильник, на нижнюю полку последней секции. Она присоединится к биоотходам, которые будут потом сожраны огнем в одном из городских крематориев.

Кто знает, быть может, Жемякин почует холодную сталь тоски, когда из трубы повалит густой черный дым.

Но моим раздумьям пришел конец, когда на стальной стол передо мною легла старуха, изможденная долгими горизонтальными страданиями. Из числа лежачих больных. Как ни странно, но ее головной мозг и органокомплекс представляли интерес для государственного аппарата. А именно для Министерства здравоохранения, а если конкретнее — то для его московского Департамента, к которому относилась клиника. Интересы всех этих структур, следовательно, и государства Российского, представлял врач-патологоанатом Жарков Евгений Петрович. И очень хотел как можно быстрее заполучить части гражданки. Ничего не оставалось, как в темпе выполнить его просьбу.

Доктор Жарков возвышался над секционным столом, стоя на дощатой подставке. Вздохнув, опытный патологоанатом так искренне поморщился, будто впервые в жизни видел этакую гадость.

— Господи, погоды-то какие стоят, — пробормотал он, кинув взгляд через приоткрытое окно на госпитальный двор, залитый щедрым июньским солнцем. — А мы тут черт-те чем занимаемся. И вонища ведь какая.

— Да, — согласно кивнул я, вдевая нитку в жало чуть загнутой иглы. — Бабульке-то ведь девяносто три года стукнуло. И зачем мы в ней копаемся.

— Тут надо не причину смерти отыскать, а понять, как она вообще до таких лет дотянула, — ухмыльнулся он, полосуя печень длинным ножом.

Я принялся зашивать голову осторожными частыми стежками, пытаясь не порвать одряхлевшую кожу, прослужившую своей хозяйке без малого век.

— Кстати, — сказал доктор, скосив глаза на труп. — Мне как врачу, конечно, без разницы. Но тебе, Артемий, как санитару, скажу — гражданка-то изрядно укаканная.

— Ну, Евгений Петрович, не это в женщине главное, — снисходительно протянул я, перехватывая иглу. Жарков громко коротко хохотнул и добавил:

— Главное — понять, как она до девяноста трех лет добралась. Мне бы так.

— А я бы не стал завидовать, ей-богу. Последние десять лет ей, поди, совсем не в радость были.

— А вот тут я бы поспорил, — возразил доктор. — Если человек к смерти не готов — у него каждая секунда на вес золота. Ей всего три года назад поджелудочную удалили. Да и врач к ней из поликлиники чуть ли не каждый день ходил. Цеплялась за жизнь, стало быть.

Родня, или история о ментальностях.

Душным июльским утром, когда иллюзорная ночная свежесть стремительно отступает под могучим натиском слепящего солнца, утомленная суточным извозом бригада трупоперевозки доставила к нам тело Мусы Ибрагимовича Зайналлова. Поначалу мы с парнями не обратили никакого внимания на это заурядное рабочее событие. Не знали, что позже, с течением раскаленного дня, оно заставит нас надолго запомнить его. И даже пересказывать своим близким, любуясь гротескными поворотами непридуманного сюжета.

Итак, спустя буквально полчаса после прибытия тела в Царство мертвых четвертой клиники заведующей отделением Петровой стали поступать тревожные звонки от руководства больницы. Сначала от одного зам. главного врача, потом от другого, от дежурного терапевта и даже от самого главного. Все они так искренне беспокоились за покойного, будто он был еще жив. И в кратчайшие сроки изрядно накрутили бедную Светлану Юрьевну. А она, в лучших административных традициях, в свою очередь накрутила своих санитаров, нервно требуя самого внимательного и трепетного отношения к предстоящим похоронам Зайналлова. Кроме того, предупредила весь личный состав морга, что высокое начальство держит руку на пульсе ситуации и может в любой момент нагрянуть к нам с визитом. Мы, как могли, старались успокоить ее, заверяя, что все будет в лучшем виде. Впрочем, как и всегда. Немного спустив пары, Петрова раскрыла нам причину начальственной паники, запивая дым тонких легких сигарет крепким кофе.

Итак, Муса Ибрагимович Зайналлов был пожилым москвичом, старшим мужчиной обширного татарского семейства и ветераном войны. И не просто ветераном, а из тех, кого внимательное московское правительство незаслуженно обделило какими-то благами, положенными ему по закону. Пожаловавшись на такую несправедливость своим великовозрастным детям, старик не получил от них того внимания к своим обидам, на которое рассчитывал. Судя по всему, небедные отпрыски Мусы Ибрагимовича решили, что вполне способны самостоятельно позаботиться о нем, наплевав на подачки чиновников. Но получить заслуженные льготы было для фронтовика делом принципа. А потому, не встретив понимания родни, он сам взялся за дело. Сил для борьбы с бездушным казенным аппаратом ему явно не хватало, и Зайналлов обратился за помощью к профессионалу. А именно — к правозащитнику Ефиму Давидовичу Вейсману.

Узнав о проблемах ветерана, тот рьяно взялся за дело. Борьба за справедливость объединила правоверного мусульманина и иудея, стерев традиционное непонимание, столь свойственное многим представителям этих народов. Господин Вейсман в кратчайшие сроки развернул наступление по всем фронтам, завалив требовательными жалобами самые разные инстанции, имеющие прямое и косвенное отношение к царившей несправедливости. Спустя некоторое время Зайналлову предоставили некоторые недостающие льготы вместе с запоздалыми извинениями. Но останавливаться на этом правозащитник не собирался, твердо решив выжать из черствой кабинетной братии все, что только возможно. И вновь принялся азартно класть на богатые полированные столы требовательные бумаги, грозясь привлечь к делу Мусы Ибрагимовичу прессу.

Но неожиданно в их благородную борьбу вмешались Высшие Силы. Старик вдруг стал стремительно угасать, с каждым днем теряя здоровье и волю к жизни. Быть может, одержав с помощью Вейсмана первую победу, решил, что с него хватит. А может, просто время, отведенное фронтовику на этой земле, подходило к концу, несмотря на бурную деятельность и планы Ефима Давидовича.

Дружная татарская родня попыталась организовать деду лучших врачей, которых можно заполучить за деньги. Но Муса Ибрагимович решительно отказался от их помощи, заявив потомкам, что хочет получить заботу и медицинское обслуживание от своей Родины, за которую проливал кровь в далекие военные годы. И более того, что положено другим ветеранам, ему не надо. В этом вопросе он, конечно же, целиком полагался на своего заступника, в благородство и возможности которого он свято верил.

Всем весом навалившись на Департамент здравоохранения города Москвы, правозащитник Вейсман моментально устроил своему подопечному госпитализацию в нашу благоустроенную современную клинику, анев обычную районную больницу по месту жительства. И в этот момент история ветерана Зайналлова стала и нашей историей тоже, хоть пока и издалека.

Клиника встретила фронтовика с распростертыми объятиями. Его лечением занялся лучший геронтолог терапевтического отделения. Кроме того, Мусу Ибрагимовича определили в отдельную палату повышенной комфортности, обеспечив лучшие бытовые условия и уход, на которые было способно наше учреждение. Но несмотря на все это, Вейсман продолжал неустанную борьбу за права старика. И даже там, где для этого не было никаких оснований. Видимо, Ефим Давидович был уже не в силах остановиться, словно эшелон, идущий вперед на всех парах.

За те три недели, что Зайналлов пробыл в нашей клинике, правозащитник трижды встречался с главным врачом, требуя подробный отчет обо всех аспектах лечения. И продолжал терроризировать жалобами вышестоящие инстанции, заявляя, что не так лечат, консилиумы не внушают доверия да и больничная кормежка далека от идеальной. Действовал, так сказать, в качестве превентивной меры. А «вышестоящие инстанции», уже немало натерпевшись от Вейсмана, впустую мотали нервы главному врачу и его замам строгими резолюциями — «разобраться и принять меры». И каждый раз бедных врачей дергали наверх, требуя от них реального улучшения состояния здоровья девяностолетнего фронтовика. Одним словом, требуя чуда.

Но. Чудеса, как известно, находятся в ведении небесной канцелярии. Пожалуй, это была единственная инстанция, не подвластная натиску правозащитника Вейсмана. Там, наверное, посчитали, что спастись в мясорубке Второй мировой, да еще и дожить до девяноста лет, и так уже немалое чудо. И больше чудес в жизни Мусы Ибрагимовича не произойдет.

А потому жизнь неуклонно продолжала покидать старика, наполняя его больничные дни густыми красками заката.

— А чем он болел-то? — спросил я у Петровой, прервав ее рассказ.

— Чем? Ну, если в карту его глянуть, то получается, что всем болел. Врачи наши в нее почти весь медицинский справочник переписали. Какие ему только исследования не назначали! А реально там — старческое одряхление органов. Закончился ресурс у дедушки, вот и все. Чтоб его на ноги поставить, надо было лекарство от старости найти. Элексир вечной жизни какой-нибудь. Но городскому департаменту ведь это не объяснишь.

— И как же его домой-то выписали? — поинтересовался Старостин, разминая массивную сигару.

— Дав какой-то момент стало ему полегче. Кушать стал лучше, да и анализы тоже. Такое со стариками бывает, перед самой смертью. Вот они его и выписали. И уже дату следующей госпитализации назначили. Приехал он домой да через пару дней и помер себе тихо, во сне. Теперь вот у нас. Скоро должна родня его подъехать. Так что — ждите. Ну, аяк главному схожу. Отрапортую, что все у нас с этим Зайналловым в лучшем виде, — со вздохом туша сигарету, сказала Светлана Юрьевна.

Действительно, вскоре в отделении появились родственники Мусы Ибрагимовича. Бумажкин и наш ритуальный агент Лешка отправились к ним, чтобы принять заказ на услуги морга.

Выйдя в зал ожидания для того, чтобы уточнить у вдовы гражданина Сутягина, сбривать ему бороду или нет, Зайналловых я там не увидел. Видимо, они были в кабинете агента. Но зато сразу же обратил внимание на округлого лысеющего мужчину в очках, в мешковатом костюме и старомодных остроносых ботинках, несущих в себе дух девяностых. За скорбным выражением мясистого лица таилось плохо скрываемое беспокойство. Казалось, будто он ждал чего-то важного и ожидание это заставляло его изрядно нервничать. Украдкой вздохнув, он поправил крошечную звезду Давида, впившуюся острием значка в лацкан пиджака. «А это, наверное, тот самый Вейсман, который правозащитник», — понял я, лишь мельком глянув на мужчину. На банкетке рядом с ним сидел бывший милиционер, по воле властей неожиданно ставший полицейским, хотя по всему было видно, что он так и остался милиционером. Тогда я не придал значения этому соседству. Истинный его смысл открылся нам всем чуть позже.

Я еще толком не начал брить Сутягина, а Бумажкин уже появился в зоне выдач.

— Чего-то недолго вы общались, — заметил я, аккуратно ведя бритву по впалой щеке покойника.

— Да сын его срочно к адвокату поехал, по поводу завещания. Обещал через пару часов вернуться, — сказал Вовка. — Вполне нормальный мужик, обстоятельный такой. Сказал, что хоронить будут по высшему разряду.

— А там еще и Вейсман этот сидит, видел?

— Да что нам этот Вейсман. Он не заказчик, — буркнул Бумажкин, глядя в картонку с расписанием сегодняшних выдач. — А ты откуда знаешь, что Вейсман?

— Похож очень. И звезда Давида при нем, значок на пиджаке. Интересно, и зачем он тут?

— Да кто ж его знает, — пожал плечами Володя. — Права покойного, поди, стережет. — без тени улыбки предположил он. — Опасный тип, судя по всему. Жалобы на ровном месте пишет, — добавил Бумажкин. И видно, хотел еще что-то сказать, но дверной звонок отвлек нас, заставив переключиться на родню очередного постояльца.

Рабочий день шел своим чередом, закручиваясь трудоемким водоворотом и отодвигая историю с Зайналловым на второй план. Но спустя пару-тройку часов она снова вернулась к нам. К тому же, самым неожиданным образом.

Для нас с Вовкой Старостиным все началось с обескураженной физиономии Бумажкина, зашедшего в комнату отдыха, где мы боролись с производственной вредностью, вкушая заслуженное молоко. Подойдя к столу, он как-то загадочно улыбнулся, глянув на нас с хитрым прищуром.

— Ты Путина увидел, Вова? — с усмешкой спросил я, подливая коровий нектар в огромную кружку.

— Не, Бог миловал, — протянул он.

— С Зайналловым, поди, пообщался, — уверенно сказал Старостин.

— Ага, было дело, — кивнул Бумажкин, присаживаясь и закуривая. Повисла короткая пауза.

— И как? — не выдержал я. — Чего ты такой загадочный?

— Да не ожидал я от татарина. ей-богу, не ожидал, — произнес он, выпуская дым через ноздри.

— Что же такое могло случиться-то? — вторил мне Вовка.

— А Зайналлов-то — ох, крут мужик. — вновь улыбнулся Бумажкин, почесывая коротко обритую голову с крупными залысинами. — Крут Муса Ибрагимович!

— Муса? Может, сын его, а?

— Да нет. Именно что Муса! Сын-то его приехал, мы с Лехой думали, чтоб заказ оформить. А у него лицо каменное, серое какое-то. И очень мрачное. В общем, видно, что мужик явно не в себе. Так вот, не успел я ничего сказать, а он и спрашивает. Как мне, говорит, от похорон отказаться?

— Что?! — недоверчиво протянули мы хором.

— Государственное захоронение — вот что ветерану нашему предстоит. Представляете?!

— Это как это? Почему? — спрашивали мы, не веря своим ушам.

— Муса Ибрагимович завещание свое на этого правозащитника оформил, можете себе представить?! — выдал Бумажкин, откинувшись в кресле. — Сынок его так прямо и сказал, что квартиру, которая внукам в наследство предназначалась, этому еврею отошла.

— Да ну! — совершенно по-детски восторженно отозвался Старостин, звонко хлопнув себя по ляжке.

— Это точно? — так растерянно переспросил я, словно был внуком татарина.

— Точнее не бывает! И с ходу написал заявление на передачу тела для госзахоронения.

— Вот это номер! — снова воскликнул Старостин, хохотнув. — Ну, дает старик. Вот тебе и похороны по высшему разряду! А Вейсман-то этот каков, а? Это ведь он деда обработал, как пить дать!

— Ас другой стороны посмотреть — ведь Вейсман его поруганные права защищал, а не семейство его. Так что — все логично! Хотя и жестоко, конечно. — заметил я.

— Петрова нам ни хрена не поверит, вот увидите. Такой поворот! Я и сам обалдел, когда услышал, — признался старший санитар. — Но у меня свидетель есть — Леха. Он все слышал. Да и заявление имеется. С печатью, с подписью.

— Да, дела. Не смог Зайналлов-младший с этим смириться! Не смог, бедняга! — покачал головой Старостин.

— Вот почему мент рядом с Вейсманом сидел, — догадался я. — Правозащитник боялся, что татары его убивать начнут, вот мента и прихватил как гаранта законности.

— Да, видать, так все и было. Я вам больше скажу! Ефим Давидович-то нам уже звонил, незадолго до того, как татарин приехал. Сказал, подъедет завтра за копией свидетельства о смерти. Я еще толком не въехал, а он «до свидания» буркнул и трубку положил.

— Ясно, оно ему для наследства нужно, — сказал Вовка. — Ас ментом он, конечно, оплошал. Ему теперь взвод ОМОНа нужен. Сдается мне, татары этого так не оставят.

— Ладно, это уже не наше дело. Пойду заяву на госзахоронение Петровой отнесу. Пусть оформляет, — поднялся Бумажкин, бычкуя в пепельнице недокуренную сигарету.

Через полчаса мы втроем стояли перед гудящей махиной холодильника. Перед нами на подъемнике лежал Муса Ибрагимович Зайналлов, ветеран Второй мировой. Старческая худоба, заострившая и вытянувшая черты его тела, сделала бывшего бойца Красной Армии похожим на большое мертвое насекомое. Казалось, он скончался не от старости. Немыслимый груз разочарования в самом святом, что было в жизни деда Мусы, — в детях, придавил его насмерть, заставив сделать то, что он сделал. Жизнь, которую он так старательно строил, коварно затаилась, чтобы напоследок опрокинуть навзничь незыблемые основы его существования. Рухнув, они погребли его под собой, распластав на стальном поддоне, брошенного вместо похорон по высшему разряду на утилизацию, словно падаль.

Кто знает, быть может, он предвидел такой финал. И это страшно представить. Еще страшнее представить, что он сам хотел его.

— Ну что, парни, я вам скажу. Хоть случай и не ординарный, но вполне соответствует ментальности наших народов, — размеренно произнес Бумажкин, доставая сигареты.

— Ментальности? — эхом переспросил я.

— Это же очевидно, — пояснил Володя, щелкая зажигалкой. — Судите сами. Еврею Вейсману досталась квартира. Татарам Зайналловым — сладкая месть. А трем русским обормотам — мертвый татарин. Вот так-то. — подмигнул он нам с Вовкой.

И закатив фронтовика Зайналлова в ожидании казенных похорон в дальнюю секцию холодильника, где хранились биологические отходы, мы принялись одевать тех, с кем жизнь обошлась куда более милостиво. Завтра их ждали слезы родных, четные букеты и прощальные речи.

В плену Морфея.

Время санитара Антонова шло вперед, оставляя все дальше за спиной офисные будни. Менеджер среднего звена плавно перерождался в пролетария, бюджетника и представителя самого низшего профессионального сословия. Классический деловой костюм окончательно сгинул из поля зрения, чему я был искренне рад, ведь всегда не любил его, избегая при любой возможности. Синяки и ссадины на руках, крепкие, но нерельефные мускулы, незаметно выросшие в похоронной суете, без помощи тренера и фитнес-зала. все эти признаки представителя рабочего класса надежно въелись в меня куда быстрее, чем я ожидал.

Новый социальный статус мне искренне нравился. Стать рабочим человеком после стольких офисных лет — было сродни уникальному приключению. Что-то вроде реалити-шоу что показывают на каналах типа «Дискавери». Утром, по дороге на работу, меня окружали совсем другие люди. Те, кто начинает трудовой день в восемь. Коммерсанты так рано не встают, нежась в кроватях на пару часов подольше. Другие люди, другие лица, одежда, другие газеты в руках. «Люди перестали читать в метро деловую прессу. Где свежие «Ведомости» у соседа по вагону? — как-то раз заметил я. И тут же все понял. «Читают, как и прежде. Просто ты их не видишь, а они тебя. Нам теперь не по пути». Социальные классы, о которых так много знал бородатый Маркс, развели нас с читателями «Ведомостей» по разным тропинкам. Моя поухабистее, куда грязнее, зато широкая и прямая. У них она выглядит значительно презентабельнее, но. Узкая, скользкая, хоть и чистая, и петляет по сторонам, то и дело грозясь внезапно оборваться, уткнувшись в нежданное официальное письмо от капризного работодателя.

Вот мой наниматель такого не выкинет. Потому что он — государство.

Такая огромная и бесформенная машина, которой никак не разглядеть меня с высоты своего масштаба. Нет, оно, конечно же, знает, что я есть. Но увидеть не может, как сверхмалую частицу. Доказать существование санитара Антонова легко, но только по косвенным признакам. Зарплату получает, да и премии тоже. В отпуск ходил, за технику безопасности расписался, рабочая одежда ему причитается. Да и молоко пьет исправно — значит, есть такой. Не может же молоко само исчезать. А какой он, этот Антонов? Рыжий? Может, лысый? Тупой или остряк? Не видно. Писатель? Не, это не наш. Книжки Ульянов пишет, а у нас Антонов. Точно — не наш.

И все же офисная жизнь, многие годы шагающая в ногу с моей собственной, все еще была частью меня. Я не скучал по ней и даже особо не вспоминал. Она являлась будто призрак из прошлой жизни, не желающий оставить того, кто был с ним близок. Как? Например, во сне.

Однажды, попав в крепкие объятия Морфея, я делал обычное вскрытие по Шору. Стоя на подставке, работал, глядя на труп какого-то старика, лежащего на секционном столе. Мертвец, стол, собственные руки в перчатках, измазанных скупой безжизненной кровью, — вот и все, что я видел в том сне. При этом совершенно не понимая, что это сон. Ведь все было предельно четко, никакой сумятицы и тумана. Ну и отношение к происходящему — соответственное, рабочее, без эмоций. Не хочется налажать и хочется быстрее закончить, только и всего.

И вот тут я почуял, что что-то не так. Слишком много вокруг звуков. Какие-то неясные разговоры, полифония множества голосов, телефонные звонки, шелестящее клацанье клавиатур. И запах кофе, мягкий и глубокий. Все это никак не могло родиться в секционной, где бряцанье инструментов тонет в звуке льющейся воды. Сперва, удивленно застыв, я резко вскинул голову и. застыл снова, раздавленный увиденным.

Стальной секционный стол, с истерзанным медициной трупом, красовался ровно в центре большого офисного зала со множеством столов, отгороженных пластиковыми переборками и просто стоящими вдоль стен, с факсами, принтерами, сканерами, компьютерами, с кулером, кофейным автоматом и с огромной картой страны, утыканной красными флажками как доказательством значимости и роста. Продвинутые пользователи называют это «опэн спейс», что переводится как «открытое пространство». Спрятаться почти негде, ни зевнуть, ни пернуть — все силы работе. А уж секционный стол с мертвецом и санитаром в грязном фартуке и подавно не спрятать.

Ответственные менеджеры, погруженные в работу, не замечали меня, уткнувшись в мониторы. Но я прекрасно понимал, что стоит хоть одному из них оторваться от экрана. Представив себе это, я покрылся нервными мурашками. Визг, крики, паника, опрокинутый кофе, недоделанный отчет, выблеванный кем-то завтрак. И бегство, дружное бегство сплоченного коллектива, рванувшего вон из офиса. А если кто и останется, значит, у него либо паралич, либо он конченый отморозок. Ну, или бывший медик. Не, медик тоже побежит. Даже три медицинских образования не помогут объяснить, как фрагмент секционного зала оказался посреди офиса.

«Что делать-то?» — растерянно подумал я, дико крутя головой по сторонам. Спрашивать себя «как это возможно?» я не стал, зная, что ответа не будет. А «кто виноват?» меня не интересовало. В тот момент вопрос «что делать?» был единственным доступным мне вопросом. «Тихо уйти? Нет, привлеку внимание. Незаметно спрятаться. А куда? Опэн спейс, мать его! Может, под стол? Под родимый секционный стол. А когда все разбегутся, сделаю ноги.

Я, правда, в хирургической пижаме, но это не страшно. В таком переполохе никто на меня внимания не обратит», — лихорадочно соображал я.

Офисная идиллия могла закончиться в любую секунду, сменившись форменным кошмаром.

«Так, я смотаюсь — ас дедом что? Он же почти вскрытый! Ладно, не моя забота. Не я его сюда притащил, не я всю эту чертовщину устроил». И уже собрался лезть под стол, как и было задумано, но.

«Секундочку! Чертовщину-то не я, конечно, устроил. А деда на стол я положил. То есть он оказался здесь, в этом офисе, и при моем участии тоже. Моя ответственность, получается. Да что за дерьмо такое!» Такине успев спрятаться под столом, я уже снова задавал себе вопрос, с которого начал: «Что делать-то?».

Неизвестно, сколько бы это еще продолжалось, но истошный женский визг спас меня. «Ну вот, заметили наконец-то! Сейчас тут такое начнется!

Покруче ежегодного отчета для акционеров. Эх, надо было под стол лезть, да поздно уже, — подумал я, нервно сглотнув. — И чего дальше?! Стоять? Или побежать вместе со всеми и орать в голос, будто я тоже до хрена испугался. А смысл? Не, не побегу. Буду-ка я дальше деда вскрывать. В конце-то концов — это моя работа. Не опэн спейс, но уж какая есть. Так что — продолжим».

Гордый своим незаурядным решением и тем, что не полез под стол, как слабоумный ребенок, взял длинный нож, чтобы закончить начатое под какофонию бушующей паники.

— Как там в детстве-то учили? Все профессии нужны, все профессии важны, — пробубнил я.

И в следующее мгновение проснулся, смакуя чувство облегчения.

Родня. Похоронное веселье.

В тот день вялое рабочее утро душило меня теплой дремотой, то и дело подначивающей закрыть глаза при первой удобной возможности. Да и Вовки тоже зевали, понуро, словно из последних сил, тянули ритуальную лямку. Верный признак упавшего давления.

Шел мелкий, тихий, тоскливый дождь, затянувший город грязно-серой влажной ватой. Да и на дождь это толком похоже не было. Скорее ему бы подошел термин «осадки». Хотелось быстрее перелистать предстоящие трудовые часы; каждое действие давалось с трудом, через преодоление. Домашний диван виделся недостижимым Эльдорадо, раскинувшимся где-то за полжизни пути от тебя, а потому почти нереальным. Если присел — казалось, что встать уже не удастся, а потому старался не садиться. К тому же спасительный растворимый кофе, невыразительно пустой на вкус, который я принимал как лекарство, закончился пару дней назад. Купить его я забыл, о чем горько сожалел каждый раз, по привычке хватаясь за пустую жестяную банку.

Настроения не было. Вернее, оно было, но совсем не такое, какое необходимо с утра на работе. Той дело думалось о разном, но все больше про хворающую Марусю, которая хоть и была с виду обычным бульдогом, значила для нас с женой куда больше, выполняя функцию ребенкозаменителя в нашем бездетном союзе. Случайно родившееся слово «бульдочь» говорило само за себя.

Трудовое время нехотя тянулось, словно ленивый кисель. Казалось, даже притормозили настенные часы, натужно двигая минутную стрелку. И вдруг.

Мутную поволоку дождливого утра прорезал чей-то зычный раскатистый хохот. Его тут же подхватил смех еще нескольких голосов. Не прошло и нескольких секунд, как новый всплеск веселья донесся со двора сквозь приоткрытую дверь служебного входа. Потом опять, и снова, и еще раз.

— Все-таки какое веселое место — этот морг, — заметил Вовка Старостин, нанося густой слой тоналки на буро-синюшнее лицо массивной старухи. — А все говорят, мол, как вы там работаете.

Смех стих, будто услышав Вовкину реакцию.

— А ведь это родня чья-то, — сказал я, меняя бритвенное лезвие в старомодном пластмассовом станке, незаменимом в руках опытных посмертных цирюльников.

— Ага, а кто же. — кивнул Старостин.

И тут же мы услышали новый дружный залп хохота. Он был громче и ярче прежних. Казалось, что весельчаков прибавилось, раскрасив их жизнерадостное многоголосье густым булькающим басом и квакающим «хи-хи-хи».

— Слушай, прям интересно. что за радость у людей такая. Дай-ка гляну на них, — не удержался я. И отложив бритву, не закончив бритья, сделал несколько шагов до двери отделения. Выглянув во двор, сразу увидел их.

Они стояли плотным кружком, рядом с катафалком, недалеко от крыльца траурного зала, прячась под навес от моросящего дождя. Человек семь-восемь, средних лет, вполне обычного вида и даже с цветами в руках. В основном мужики, но была с ними и пара дам. Одна из них в черном траурном платке, который совершенно не мешал веселиться.

— Ну да, родня, конечно. Думал, может, грузчики. — сказал я, возвращаясь к дряблым щекам мертвеца, заросшего густой седой бородой.

— Грузчики, конечно, могут. На то они и грузчики. Могут, но не будут. Ржать у морга точно не будут. Можно ведь и по башке получить, а работа нужна, — ответил Старостин.

— Интересно получается. Грузчики не могут, а родня в трауре — пожалуйста, — ухмыльнулся я.

— Так они же заказчики. А заказчиков не судят. Особенно в эпоху свободного рынка. Любой каприз, так сказать, — произнес Вовка, внимательно оглядывая результат своих косметических трудов с баночкой пудры и спонжиком в руке. — Не, пудры добавим все-таки, — буркнул он себе под нос, не слишком довольный результатом.

В зоне выдач появился Бумажкин. Хотел было что-то сказать и даже уже открыл рот. Но новый взрыв безудержного смеха остановил его. На этот раз смех был куда громче и задорнее, держался дольше, медленно утихая всхлипываниями и вздохами.

— О как, — вскинул брови Бумажкин, удивленно глядя в сторону двери. — Парни, мы клоуна выдаем?

— Кстати, занятное предположение, — произнес Старостин и, закончив с синюшной гражданкой, двинул подкат с гробом в траурный зал.

— И не просто клоуна, а заслуженного артиста цирка. Они уже минут десять ржут, и все громче, — поделился я со старшим. — Впервые такое.

— По мне, так пусть лучше ржут, чем в истериках бьются, — сказал Бумажкин, копаясь в шкафу с косметикой.

— Согласен, истерики нам тут не нужны. Слушай, Вов, а может, это она и есть, а? Истерика, в смысле, — в шутку предположил я. — Вдруг это они от горя ржут?

— Или от радости, как некоторые нынешние христиане, из протестантов, — поддержал мою гипотезу Володя. — Те, когда хоронят, такой фестиваль закатывают — почище свадьбы будет. В лучший мир провожают.

— С точки зрения религии — абсолютно логично. Вот, правда, вопрос. А что делать, если совершенно очевидно, что покойному рая не видать как своих ушей? И прямая ему дорога на сковородку.

— Что делать? Да все то же — веселиться, на радостях, что от такого нехорошего брата по вере избавились.

— Интересно, неужели они и в зале тоже смеяться будут?

— Не, в зале они соберутся и будут тихо пристойно хихикать, — так серьезно ответил Вовка, будто каждую неделю сталкивался с такими родственниками. Из открытой двери доносились высокие нотки женского смеха в аранжировке густого мужского, простуженного и с хрипотцой. Живо представив себе хихикающую компанию в строгом мраморе траурного зала, я тоже хохотнул. И подумал: «Я смеюсь над тем, как Вовка смеется над тем, как смеются те, что во дворе. А ведь они тоже над кем-то смеются. Прям матрешка».

В следующий раз я увидел группу весельчаков уже у гроба в траурном зале. Лица их были сдержанно-печальны, а дама в черном платке даже пустила не по-женски скупую слезу.

На первый взгляд все выглядело пристойно и заурядно. Но напоследок занятная компания все-таки еще раз побаловала меня яркой картинкой, доступной только наблюдательному глазу. На одной из женщин была модная черная футболка с большой блестящей звездой, вышитой стразами.

И какой-то размашистой английской надписью. Приглядевшись к аляпистым буквам, я прочитал ее. В переводе на русский она гласила: «Сегодня лучший день для тебя, чтобы быть звездой». Рядом с покойником это нехитрое изречение заиграло новым смыслом.

Действительно, покойник был сегодня если и не звездой, то уж точно в центре внимания, как в день рождения или на собственной свадьбе.

Скорбные речи, катафалк, гроб, цветы, поминки, скромные труды санитаров, ритуального агента и могильщиков — все это было для него сегодня. Вполне достаточно, чтобы почувствовать себя звездой. Вот только где он сейчас?

Тот, чье отработанное людское мясо смирно лежит, втиснутое в крепкую хватку сырых досок. Уже далеко или все еще рядом? И если рядом, слышал ли он дружный смех тех, кто пришел проводить его в последний путь? А если слышал, есть ли ему до этого дело?

Вопросы риторические, особенно если тебе нет еще и сорока. В старости они обретут другое, куда более реальное очертание. И ответы на них со временем появятся у каждого из нас. Над ними можно биться всю жизнь, примеряя разные философские концепции и религиозные доктрины. А можно. просто подождать. Подождать совсем не много, ведь человеческая жизнь всегда скоротечна, сколько бы она ни длилась.

Разговоры у гроба. Акт и таинство.

— Женитьба — дело ответственное, — резонно заметил Старостин, аккуратным выверенным движением заклеивая покойнице рот. — Нельзя этого делать только потому, что уже очень сильно хочется.

— Да? А я вот по простодушию считал, что это самая главная причина. А все остальное — сопутствующие моменты, — сказал я, глядя на ловкую работу своего напарника.

— Когда самое главное — твое желание, то это форменный эгоизм, вот что. И дело даже не в материальном вопросе, я совсем не об этом говорю. Есть вещи важнее.

— Очень интересно, и какие именно?

— Дела духовные, так сказать, — важно ответил Вовчик. Такие пафосные формулировки были не в стиле Старостина. Он любил поговорить о высоких материях, но совершенно в другой манере. «Скорее всего, затеял какую-то хохму», — подумал я.

— Пережитки все это, Вова. Ипотека — вот панацея от духовности, — серьезно возразил я ему. — Двадцать пять лет вкалывать, шефу бояться лишнее слово сказать, а при слове «увольнение» плакать и молиться.

— При всех словах, на букву «у» которые начинаются, так надежнее, — вставил Старостин.

— ... и при этом почти все отдавать, считая каждую копейку. И все это время не во дворец с садами приходить, а в занюханную квартирку из блоков бетонных.

— Нот Красной площади до нее три часа на всех видах транспорта, — снова добавил Вовка.

— И через двадцать пять лет такой жизни вся эзотерика сама отвалится.

— А как же устои, традиции? А, Темыч?

— Смотря что за традиции.

— Религиозные, например. Возьмем, к примеру, венчание. Что говорит нам о нем христианская традиция, знаешь?

— Всегда вместе, даже после смерти, — ответил я, гадая, куда же в итоге выведет Вова свои высокоморальные речи.

— Это не главное, — отмахнулся он.

— Ничего себе — не главное, — протянул я.

— Главное другое. Любые. Слышишь меня, Антонов? Любые! — поднял он вверх указательный палец, особо подчеркивая это слово. — Любые отношения между полами без венчания есть прелюбодеяние! — обличительно ткнул он в меня, словно на гневной отповеди. — И не важно — были в ЗАГСе, не были, дети, не дети, пять лет вместе или тридцать пять. Прелюбодеяние — и все! Кстати, смертный грех. Знал об этом?

— Не стоит все так буквально, — начал было я.

— Речи лукавого! Это Закон Божий, а не юриспруденция. Здесь лазеек быть не может. Уж ты мне поверь, у меня юридическое образование. Столько лазеек, сколько у юристов, нигде быть не может. Прелюбодеяние, однозначно. А стало быть, любые отношения, которые подходят к близости, должны начинаться с венчания. Правильно?

— Во всяком случае — логично. Для этой системы координат, — кивнул я.

— А знаешь ли ты, друг мой. Ты ж православный? — риторически уточнил Старостин. — Как и почти все мы. Так вот, мой брат во Христе, знаешь ли ты, что таинство венчания может быть осуществлено только при наличии акта официальной регистрации брака.

— И?

— Что «и»? Получается, что сначала акт, потом таинство. А значит, даже если ты, как добрый христианин, соберешься венчаться с первой и единственной женой.

— И обязательно девственником, — дополнил я пламенную Вовкину речь.

— Обязательно! То в любом случае за пару часов до венчания придется жениться, чтоб этот самый акт регистрации получить. И брак этот будет не чем иным, как прелюбодеянием. Смертным грехом то есть.

— Без акта нет таинства, — сформулировал я готовый девиз.

— И многие с тобой согласятся. Была баба, просто баба, каких много. И вдруг — акт! И все, она теперь не просто баба, а твоя баба. А это уже какое-никакое, а таинство. Родство сердец и всякое такое. Но с позиции христианства — это же, простите, бардак. Акт, получается, важнее. Он без таинства может быть, а таинство без него — нет.

— И смертный грех — в любом случае. Правильно понимаю?

— Абсолютно. С девкой подзаборной путаться или девственником до свадьбы дожить — все одно. Пре-лю-бо-дей! Вот ты кто! Вернее, все мы. И ничего с этим не поделаешь. — так уныло вздохнул Вовка, как будто прелюбодеяние беспокоило его куда больше всех остальных насущных проблем.

— Интересно, а Господь наш, Отец Всевышний, вообще знает, что такое ЗАГС? — спросил я у него, чтобы хоть немного утешить.

— Знает, конечно. На то он и Господь, — убежденно откликнулся напарник. — Просто не понимает, на хрена он, этот ЗАГС, нужен.

— Получается, что для таинства, Вова. Если ЗАГС акт не обеспечит — таинства не будет, — предположил я.

— Смертный грех — дело серьезное. А с другой стороны. отличный повод оставаться свободным холостяком. Все равно прелюбодей, этого уже не исправить. Зато на все вопросы заинтересованных дам есть достойный ответ. Не могу, мол, дорогая, акт выше таинства признать.

— Да, неплохой вариант, — оценил я Вовкину смекалку. — Предложение ваше, девушка, бесовское, а потому мне, чистой душе, не подходит. Разрешите откланяться, атояк бабам опаздываю.

— Про баб — это лишнее. Но в целом концепция верна, — так широко улыбался прелюбодей Старостин, будто чудесным образом избежал смертного греха.

Во власти ночи.

Мой роман, тот самый «Живой среди мертвых», который писатель Ульянов вдохновенно выстрадал совсем не задолго до возвращения в Царство мертвых, словно соседствовал со мной в отделении, то и дело напоминая о себе. Я писал книгу именно с этого морга, он узнаваем глава за главой. А потому Аид, герой романа, нередко посещал меня, будто бы заходил проведать.

«Что скажешь, брат. Таков твой промысел сегодня, и воля Божия на то», — поэтически вздыхал он, заглядывая через мое плечо в журнал регистрации трупов, который обещал кучу работы. «Ужасный смрад! — вдруг восклицал он, когда я снимал с давно лежалой бабушки старый раздутый памперс. — Прошу, Харон, избавься от него скорее! Иначе мертвые восстанут!».

Бог мертвых возникал, будто тень из моего романа, что никак не может смириться с его окончанием. Книга написана и закрыта, но он не унимается, хочет жить, хочет попасть в продолжение. Я не против и не гоню его, считая Аида призраком своего разума, имеющего полное право на часть моей жизни.

И вот как-то раз в начале лета, лишь только я появился в раздевалке, он снова возник передо мной, коротко спросив: «Сюрпризы любишь?» «Смотря какие», — мысленно ответил я ему и стал надевать форму. А буквально через полчаса все и случилось.

— Мальчики, привет! — услышали мы в зоне выдач заведующую Петрову.

— Привет, Светлана Юрьевна, — вразнобой откликнулись трое санитаров.

— Сразу скажу вместо здрасьте — есть важная боевая задача! — бодро начала она, становясь у гроба, в который только что легла сухонькая старушка. — Уходит ночник, Славик наш. И некем закрывать.

— А много ли закрывать-то надо? — с опаской поинтересовался Бумажкин, поправляя очки.

— Нет, всего-то четыре дежурства, — услышал он в ответ от Петровой.

— Ого! Не, мною четыре дежурства не закрыть, я старый уже, так сильно не растягиваюсь, — тут же предупредил Бумажкин.

— Так, ну у тебя, Старостин, — понятно. Там дети малые, — понимающе сказала заведующая и перевела взгляд на меня. В нем явно виделась надежда. Да и взоры моих напарников тоже были очень выразительными.

«Ну что, Харон, ты же писал, как ты в Царстве мертвых ночуешь? Вот и вернулось», — подумал я, слыша отголосок бархатного тембра Аида.

— Получается, что мне придется, да? — спросил я, еще веря, что пронесет. Работать в день и сразу же выходить в ночь — в тот момент это было слишком для меня. И без того порядочно выматывался на работе.

— Выручай, Тема, родной коллектив! — радостно кивнула Светлана Юрьевна. — Четыре раза отработаешь, мы тебе полставки зачислим и премию за переработку.

— Ладно, а когда это все начнется-то?

— Завтра у тебя первое дежурство. И потом через каждые два дня, — сказала она.

— Да, работа меня любит, — вздохнул санитар Антонов и взялся за крышку гроба.

И почти тут же наступило завтра. И с самого утра погрузило меня в ностальгию. Она тосковала по тем далеким годам, которые легли на страницы моего романа. Казалось, что если присмотреться к сегодняшней Москве, сквозь время станут видны бабульки у метро, торгующие водкой, сигаретами и всякой снедью.

Вспомнилась одна из них, обладающая очевидным маркетинговым мышлением. Помня заповедь Кеттлера «Отличайся или умри», она не стала конкурировать с бойкими соседками, поставив себя вне конкуренции. Она стала продавать огуречный рассол. Конечно же, по утрам, когда толпы граждан тянутся на работу. И среди них ведь немало таких, которым очень надобно рассола. А некоторым он просто жизненно необходим. А потому торговля шла на «ура».

Метро снова пускает в себя за жетон, а в кармане у меня огромные деньжищи — пятьдесят тысяч рублей — это совсем немного, можно дать одной бумажкой. «Однушка» в приличном районе стоит сорок тысяч зелени, муниципальная милиция грозно топчется рядом со злачными местами, преимущественно у метро. Конкретные пацаны в спортивных костюмах, с массивными магнитолами в руках. Группки волосатых металлистов, ярко оформленные дамы с лаковыми челками и в ботфортах.

Сотовых нет. Вернее, они есть, но это штучное явление, их не видно. Вот-вот появятся пейджеры, но про плазменную панель никто не слышал. У власти Ельцин, и стихийная приватизация корежит ослабленный скелет государства. Под звуки стрельбы возникают новые хозяева жизни, жадно жрущие страну. А я.

Я еду в морг. Сегодня, как и много лет назад, у меня с собой зубная щетка и паста, газеты, жратва и шампунь. Как долго я не носил этот набор на работу! И вот опять.

Рабочий день перед ночным дежурством может быть разным. Строго в соответствии с законом подлости, который я лично считаю одним из фундаментальных законов человечества, он выдался очень напряженным. Скоростной, спортивный, ни одной свободной минуты. И когда он наконец закончился, я был порядком измотан. Разобрав диван в комнате ночного санитара, застелил постель, включил телек и грохнулся в кровать, с тихим постаныванием протягивая ноющие, уставшие ноги. Посмотрел новости, пожрал. Чуть пришел в себя, позвонил жене. Не успели толком поболтать, как из холодильника послышался далекий грохот. Приехала перевозка. Словесно расцеловав Олю, с проклятиями поднялся и, вдев босые ноги в кожаные тапки, зашаркал в сторону холодильника.

Это был Митька. Я сразу узнал его. Митин напарник, приземистый пухлый водитель, был мне не знаком. А вот его я прекрасно помнил, еще по девяностым. Высокий, крепкий, с массивным размашистым лицом и крупными руками. Улыбался он как-то по-особенному, и эта светлая улыбка запоминалась на долгие годы. Любил от души поржать, и вообще был веселым парнем.

Увидев меня, он остановился, пригляделся, состроил комичную рожу и восторженно протянул:

— Чтоб меня черти взяли! Вот это встреча! Темыч, это ты, что ли, мил человек?

— Я вроде! — радостно ответил я.

— И как ты здесь опять, а?

Мы коротко обнялись.

— Да так вот как-то. Почти двадцать лет прошло, пора вернуться.

— Ага, самое время, через двадцать лет-то, — усмехнулся Митя, и мы отправились в глубь отделения. Сразу разговорились.

— Ну, не ожидал тебя увидеть, честное слово, — все никак не унимался фельдшер. — Давно ты здесь?

— Уже два месяца. Как это мы с тобой не увиделись?

— Так як вам в клинику все больше по ночам попадаю. А ты, получается, в день работаешь?

— В день. А сегодня вот ночника заменяю.

— И днем, и ночью кот ученый, — продекламировал он.

Пока я оформлял документы, беседа наша текла вокруг прошедших лет. О том, как изменилась страна да почему пиарщики по моргам сидят.

— А я ведь тоже уходил с перевозки, — сказал Митька, выслушав историю моего возвращения. — Массажистом работал в центре в одном коммерческом. Но меня надолго не хватило. Через три года — снова в строй.

— Есть что-то особое в этой работе. — предположил я, подкалывая копию наряда.

— А то! — живо отозвался Митя. — Вот недавно история была у нас — весьма незаурядная. Забрали мы с адреса бабку, везем в морг. В кузове, кроме нее, еще двое. На светофоре остановились — то ли чудится, то ли возня какая-то в кузове. Быть, думаю, не может. Кому там возиться-то?! Водила мой, Мишка, говорит — может, кошка, какая заскочила? Не, ну бред — какая кошка?! Притормозили, прислушались — вроде все тихо. Только поехали — опять. Как будто прыгает там кто. И даже голос, что ли, послышался. Тут уж решили остановиться. Выходим, к кузову идем — апо спине мурашки, — доверительно понизил голос Митя. — Темно еще, стремно, и в башке картинки из дешевых фильмов про зомби. Таки вижу, как мертвец на меня прыгает. Когда задвижку открывал — руки не очень твердые были. А уж как открыли!

— Что? Что там? — не выдержал я его паузы.

— Бабка наша сидит и чего-то бормочет, вот чего! Мертвая которая.

— Ни хрена себе история! — присвистнул бы я, да свистеть толком не умею.

— Мы ее, видно, тряхнули, у нее движок и пошел. А до этого в глубокой коме была, получается. Ну, мы реанимацию сразу вызвали, бабку укрыли, как могли, в салон посадили. Хоть медиком себя почувствовал, человека спас. А че, скажи, нет?

— Завидую, прекрасное ощущение, наверное.

— Это да, конечно. Вот только бабулька вся обосранная была, и в кабине так воняло — хоть святых вон. Слава богу, «Скорая» быстро добралась. Мы потом долго машину проветривали, — вдруг одним махом спустил меня на землю фельдшер.

— Так, а протокол ментовский где? — спросил я, перебирая привезенные им бумажки.

— Вот он, где обычно, — развернул он страницу карты. — Потерял сноровку, братан.

— Яж первый раз за семнадцать лет на ночной смене. Да еще и днем отработал, чего ж ты с меня хочешь? — шутливо оправдывался я.

— И как впечатления?

— Ностальгия, конечно. Хотя — все не так, как было. Раньше веселее.

— Да, в девяностых-то так весело было — аж мороз по коже. Вот тогда я впервые на работе эмоций цапанул. Молодой был.

— А чего самое яркое запомнилось, кроме бабки этой? — спросил я, предчувствуя пищу для писанины.

— Самое-самое? Сразу и не скажешь точно. Мужик в аптеке, наверное. Этот точно похлеще бабки был. Наряд нам выдали, в аптеку. Обычную городскую аптеку. У них там мужичок в очередь встал да и преставился, не дойдя до кассы. Диспетчер сказал — мент уже на месте, протокол стряпает. Мы приехали — действительно, труп у кассы, лейтенант нам бумагу сует. Я тут, говорит, закончил, дальше побегу. И свалил. Продавщицы за кассой притихшие, покупателей нет. Я смотрю — мужик здоровый, а у нас корыто треснутое. Помнишь, у нас носилки такие были?

— Ага, оранжевые, — кивнул я.

— Да, веселой расцветки. Я напарнику своему, Тарасу, и говорю — пойдем-ка за другими носилками. Мы из аптеки вышли, он к машине двинул, я на крылечке покурить остался. Чего вдвоем-то пустые носилки таскать. И только я прикурил, пару тяг дернул, как из аптеки — визг страшный! Через две закрытых двери очень слышно было. Я обомлел на секунду, потом туда бросился. И что я там вижу? — интригующе спросил Митька, глядя на меня с предвкушением развязки. — Бабы белые по шкафам жмутся, орут, руками машут. А клиент наш, на которого мент протокол выписал, поднялся, стоит пошатываясь, на кассу смотрит, бабки из кармана тянет и один шажочек осторожно, второй. Представляешь, купить чего-то пытался!

— На чем закончил, с того и начал. Вполне неплохо!

— После глубокой клинической смерти — очень неплохо, я бы сказал.

— А название лекарства он не помнил часом?

— А хрен его знает, Темыч. Мы его пулей в «двадцатку» потащили. Он по дороге даже бубнил что-то.

— И сколько он мертвым был, Мить? — спросил я.

— Много об этом думал, пытался прикинуть. Тут все зависит от того, когда у него сердце встало. И вставало ли оно вообще. Есть два сценария. Мужик теряет сознание, падает, причем падает на людей в очереди, потому травмы не получает. Потом довольно долго он без сознания. Аптекарши звонят ментам и в «Скорую». Мент рядом был, быстро появился. В этот момент у страдальца нашего пульса или совсем нет, или три удара в минуту. И дыхание поверхностное. Мент посмотрел — труп. «Скорая» приехала, а там уже протокол пишется. За руку его холодную взяли, он же на полу лежит, да и при смерти. А пульса нет. Все, вызвали нас. Так что я думаю, что он и не умирал вовсе. Но пробыл на грани минут сорок-пятьдесят. И потом решил жить дальше. Вот так. Да уж, уникальная работа, конечно.

— Ваша от моей сильно отличается. У вас там ужасы, судебка. Для меня тухляк — это испытание.

— Не, тухляк уже не напрягает особо. Ртом дышишь и быстрее работаешь — вот и все. А вот дети — к этому никак не могу привыкнуть. Каждый раз наотмашь лупит — и все тут.

— Согласен, Митяй. Дети — это без комментариев. Один раз пришлось работать, черт знает когда это было. До сих пор поперек души торчит.

Поболтав еще о старых знакомых и новых временах, он засобирался и вскоре пропал за массивной стальной дверью Царства мертвых, где погостил совсем не долго. С одной стороны, так хотелось поговорить с ним еще, но с другой — упасть в кровать хотелось куда больше. Ияс радостью остался один, под пристальным наблюдением внутреннего телефона и дверного звонка. Оба в любой момент могли заставить меня вскочить на ноги и словно выжидали удобного случая.

На самом же деле они были не вправе решать. Событиями моей ночи распоряжался Аид. Точь-в-точь как распоряжался он ночами героя, живущего на страницах моего романа. Быть может, бог мертвых сжалится надо мною няне двинусь дальше комнаты до утра. Или окажусь по его милости в компании мертвецов, прибывающих в отделение, словно на званый ужин. И я, как приличный хозяин, встречу каждого заботой. Стащив вонючие тряпки, проверю бирку и, рывком передвинув застывшее тело на поддон, представлю его остальным гостям, расположив на выбранном для него месте. Холод, сталь, темнота, на лице тряпка, смоченная пахучей резкой жидкостью. Из удобств — подголовник. Гул компрессоров, звук вентиляторов, несущих струи прохладного воздуха. Страшно? Скорее уныло.

Ничего, завтра всем, кого я принял ночью, выдастся плотный денек, богатый на события. Последние два дня на людской земле. Уже не граждане, без права голоса и льгот, но все еще человеки. «Хоть он мертвец, но меж живых он обретается и просит в те дни отдать ему последние заботы», — сказал бы Аид, стоя за мной где-то слева и сзади и примеряя хирургическую пижаму.

Все начнется около девяти утра. Может, чуть раньше. Дверь холодильника откроется, загремит подъемник, и кто-то из одетых соседей, что прибыли сюда накануне, покинет стальную коробку. Потом еще один, и еще. А когда утреннее время их похорон пройдет, наступит черед вновь поступивших. Врачи уже прочитали карты и вынесли свой вердикт. Последний. За ним последует диагноз, и впредь врачи никогда не побеспокоят этого больного. Но сперва вскрытие, визг пилы, бесшумные потоки крови и шум льющейся воды, грудина, валяющаяся в ногах, и иголка с ниткой, которая запорхает над телом, когда все это наконец закончится. Вечером того же дня заботливые санитары оденут покойника, чтобы завтра он в последний раз предстал пред миром живых.

В мою первую ночь работы мне досталось немало, я так толком и не поспал. И вот уже новое ритуальное утро встречает меня хлопками дверей и голосами моих соратников. В красных глазах песок, в руке крепкий кофе, который должен помочь мне справиться, и десяток выдач. Вместе с секционной работой и финальной одевалкой они проверят меня на прочность. А ведь мне уже давно не двадцать. Тридцать шесть позади, сорок уже видно. И что-то подсказывает мне, что будет очень тяжело.

Но в конце — награда. Я пойду домой, пожру и вырублюсь. Жена, вернувшись с работы, найдет меня спящим. И Аид, сидящей в моем изголовье, покинет пустую темную квартиру с бубнящим телевизором буквально за минуту до ее прихода.

Но не успею толком очухаться от полуторасуточной вахты, как Царство мертвых снова призовет меня задержаться, не отпуская домой на ночь. Ночь эта станет второй в моей новой ритуальной жизни, разделив повинность ровно пополам. Помню, распаковывая очередной пластиковый сверток, я растворился в знакомой механической последовательности действий. И тогда разум мой освободился, подарив странную фантазию.

Представил я на мгновение, что моя похоронная ноша — самая что ни на есть обычная работа. Заурядная отрасль развитой цивилизации, каких много. И как у любого рода деятельности, есть у нее свой печатный орган. Газета «Ритуальные страницы», например. «Нет, к черту газету. Глянцевый толстый журнал. Яркий, иллюстрированный», — подумал я тогда, дав жизнь воображаемому изданию. Бывший пиарщик проснулся во мне, а многие годы работы с прессой не проходят даром.

Наскоро назначив себя главным редактором, принялся конструировать глянец, посвященный исключительно похоронке. В голове всплыл интерьер переговорной с длинным столом и плазменным экраном. По обе стороны от меня — члены редколлегии с их заготовками. На противоположной стороне стола — Аид, куда ж без него. Нам скоро сдавать пилотный номер, а у нас еще даже нет названия. «В последний путь» — избито. «Погост» — тоже не то. «Живые и мертвые» — опять где-то было. Может, «Живые для мертвых»? Как вариант. Какие еще предложения? Побившись над названием, мы с несуществующими коллегами-журналистами отбросили с десяток излишне эпатажных и просто негодных вариантов, бессильно остановившись на «Живые для мертвых». И еще внизу приписка «похоронное дело — тенденции и люди». А что внутри?

Внутри — полноценный глянец. Открывают номер новости похоронного бизнеса. Потом — новинки от поставщиков. Гробы, кресты, памятники. Рейтинг кладбищ, с комментариями директора одного из них. Персона номера — лучший ритуальный агент города Владимира. В конце года определится лучший из лучших, ион — один из претендентов.

Познавательная статья об истории бальзамирования. С иллюстрациями. Рубрика «Судебка». Материал о восстановлении внешности, про работу санитаров моргов. Примеры лучших работ, до и после. Похоронная мода — одежда для мертвых. Фасоны и модели, комментарии модельеров. Раздел «Дело техники». Небольшая статья о крематориях и технологиях кремации. Интервью с оператором печи. На развороте яркие фото ящика, объятого пламенем. В конце журнала юмор — прикольные истории из похоронной жизни. Например, такой рассказ одного из дневных санитаров.

«Работал я как-то с телом. Ничего особенного. Рядовая выдача. Деда побрил, в гроб положил, загримировал и отправил с богом. И только спустя два часа телефона хватился. А его нет, айфончика моего. Все перерыл, звонить бросился. Как мне потом агент рассказал, родня в этот момент как раз землю на крышку кидать стала. И тут — звонок. Они, когда поняли, что это из гроба, — кто во что ударился. Кто кричит «доставайте», кто — «закапывайте». В общем, достали все-таки. Крышку отодрали, агент Серега телефон и достал. И даже ответил. Очень что-то нецензурное такое.».

Ну и закрывает номер анонс следующего. Самые знаменитые похороны двадцать первого века. Вскрытие по Шору — репортаж из секционной. Рейтинг оборудования — холодильники.

Было бы очень интересно взглянуть на то, что начнется, когда такой журнальчик попадет в продажу. Пусть даже запечатанный в пластиковый пакет. Живо представляю себе лицо розовощекого здоровяка средних лет, который принялся листать такой глянец в вагоне метро, по дороге на работу. И молодую блондинку, случайно заглянувшую ему через плечо, а потому в ужасе.

Для меня же этот воображаемый журнал стал отдушиной. Той дело погружаясь в кружащуюся рутину однообразных физических действий, я раскрывал его страницы вместе с Аидом, рассматривая фотки и обсуждая статьи. Самый большой труп месяца, 210 кило. Комментарии фельдшера с перевозки — рассказ о том, как правильно носить такие веса. И вновь рубрика «Дело техники». На этот раз обзор катафалков, технические характеристики, отзывы об эксплуатации. Посмертный визаж. Какой тональный крем лучше всего в работе с мертвым лицом? Подборка косметических брендов с комментариями санитаров. А вот лучший ритуальный агент месяца — нынче из Питера. С ним интервью и пара фоток.

Аиду журнал явно нравится, да и мне тоже. Жаль, нельзя подержать в руках. Можно только мозгами пощупать.

Тележка-путешественница. Вскрытия.

В то утро я рано попал в секционную. Выдачи сбросили темп в 10.30, когда начались отпевания. И лишь только батюшка, начал молебен, я двинулся в свой кровавый вонючий секционный мирок. Там меня уже ждал «доктор радио», Юра Романцев. Увидев меня, он с ходу протянул список с тремя фамилиями. И вид при этом имел очень жалкий и помятый. Чем-то он походил на елку, приваленную снегом усилиями первого настоящего снегопада. Точно такая виднелась позади доктора, в окне, и оттого схожесть их была очевидной.

— Вот, надо вскрывать, — с трудом промямлил он и сник, тяжело вздохнув.

— Кажется мне, товарищ патологоанатом, вы вчера себя очень плохо вели. Просто безобразничали, наверное, — предположил я, вынимая из шкафа инструменты.

— Да, друзья приезжали, — как-то виновато ответил тот, снова вздохнув. — В этот раз еще обошлось вроде. Только фрамугу на кухне разбили. А вот в прошлый раз история была.

— Ну, давай сперва облегчи душу. А уж потом и резать станем. А если мне не исповедуешься — не пройдет похмелье, — пригрозил я доктору. — Как окно-то высадили?

— Да Сашка, друг мой со школы еще, с какой-то Юлей познакомился в магазине. Потом, помню, звонил ей полвечера, а после уж и она сама заявилась. Ну и в какой-то момент они на кухне уединиться решили. Минут через десять — глухой удар и звон. Я чую неладное, а заходить как-то неловко. Вдруг там у них интим. Под дверью послушал, они как-то странно так пыхтят. У меня тогда, у пьяного, такие варианты в голове нарисовались — аж жутко стало. Вдруг, думаю, он ее там стеклом режет, или душит. А может, и она его.

— И чего в итоге?

— Сашка говорит, что на подоконник ее посадил, стали они целоваться, она вроде как голову неловко откинула — ипо стеклу. А оно треснутое чуток было — вот и не выдержало страсти. Такое только он мог учудить. Вечно с Сашкой какие-нибудь приключения. Мы в прошлом году, помню, тележку из супермаркета с ним угнали. Набрали продуктов, смотрим — все тележки на стоянку волокут, к машинам. Ну и мы покатили. Машины у нас, понятное дело, никакой не было, мы же пьяные. А потому решили, что так жратву с бухлом до дома и покатим. И три квартала ее везли, хоть бы кто нам чего сказал! Домой ее затащили, провиант вынули, а выкидывать жаль. Я ее на балкон поставил, всякий хлам в нее складывал почти год.

— До сих пор у тебя, угонщик?

— Не, я ее недавно на родину отвез, в Курск.

— Как отвез? — изумился я.

— На поезде, на полку для багажа закинул, а там меня уж на тачке встречали. Сейчас на даче у родителей стоит.

— Ну, ты, доктор, и кутила. Отчаянный гусар просто! — хлопнул я его по спине. — Аспиринчику выпей, мил человек. А то сейчас работать надо.

— Пил уже, — тоскливо отозвался Юра. — Чего-то не помогает ни хрена аспирин этот.

Спустя полчаса он уже склонился над зловонным нутром дряхлой бабульки, лежащей перед ним на анатомическом столе. В секционную зашел доктор Савельев.

— Вы, парни, с этой дамой поосторожнее. Я ее карту посмотрел. У нее там последняя запись пять лет назад, на запор жалуется. И если сей недуг ее все это время мучил — может сильно плохо пахнуть, — с сочувственной улыбкой покачал он головой и был таков.

Дорога домой. Пельменная.

И снова случилась дорога домой. Те, кто не замечает ее среди значимых важностей очередного трудного дня, те многое теряют. Одни закрываются от нее детективным томиком, газетой, другие дарят это обязательное ежедневное время дремоте. Не видя дороги домой, рвут мостик между буднями, казалось бы, совсем ненужный, неприглядный. Толчея метро, заплеванные электрички, запах пота чужаков сквозь навязчивую торговлю — зачем это помнить? Может, и правильно. Но — с другой стороны. А как же пельменная?

Я увидел ее именно по дороге домой — и никак иначе. Клянусь, это могло произойти только в тот день, и никогда раньше.

Ранняя осень, но уже дождливо, сыро и пророчески холодно. Я, по-летнему неразумно и легко одетый, скукожился на цветастом креслице маршрутного такси, наслаждаясь общественным комфортом за один американский доллар, по курсу. Досуха выжитый трудоемким похоронным деньком, я упер взгляд в вибрирующее каплянистое стекло. А в нем скользил, полный холодных и ярких красок, словно слетевший с кисти смелого импрессиониста, этюд о вечно живом городе. Упрямая природа, презирающая цивилизацию, все-таки коснулась его своим увяданием, заставив деревья полыхать на все лады. Картина эта неслась вдоль моего лица куда-то назад, иногда преломляясь в стекающих по стеклу каплях, отчего некоторые фрагменты ее на мгновение вдруг гротескно выпячивались. Совершенно вымотанный, уставший до ломоты в суставах, я смотрел на это зрелище будто загипнотизированный, завороженный. И даже подумал, что если сейчас какой-нибудь пассажир протянет мне сзади монеты, попросив передать за проезд, то я попросту закрою глаза и притворюсь спящим. А сам, сквозь узкую щелочку век, продолжу скользить взглядом по летящему холсту безымянного художника.

Признаюсь, я почти стал засыпать. Но вдруг что-то беспардонно геометрическое, смачное и очерченное, кольнуло меня, резанув импрессионистское полотно пополам. Вывеска, вцепившаяся в дом на другой стороне улицы, была химически красной и несла на себе крупные сочные буквы. «Пельмень», — возникло у меня в голове слово, которое, как известно, было сначала. «Пельменная», — оформилось оно затем, разбудив во мне целый сонм самых разных флюид.

И запахи были первыми из них. Сначала тонкие, потом на тон ярче, они рисовали мне кухонное изобилие. Такое, когда, накрывая стол, в итоге приходится поискать место, куда бы поставить венец пиршества — запотевшую бутылочку чего-нибудь. Ведь размеры стола решительно не выдерживают ни желаний, ни возможностей. Но все же она, аккуратно втиснутая бочком, занимает свое место среди головокружительно пахнущей снеди, уложенной в мисочки побольше и баночки поменьше. А в центре — пузатая, важная, подбоченившаяся пухлыми ручками, супница, полная пельменей. Они, уже сваренные, еще помнят, как пару часов назад на кухне все было белым-бело от муки, по столу туда-сюда ходила работящая скалка, раскатывая тесто до почти прозрачной толщины. Старая рюмка, на ножке, с гранью, сбереженная поколениями хозяев еще с довоенных лет, вгрызается в него, потом фарш с ложечки, ловкие пальцы — и новый пельмешек встает в строй, прислонясь к своему собрату на опудренной мукою деревянной доске. Теперь они в центре внимания. Все остальное, и даже водка, которая чаще всего ценна сама по себе, сейчас немыслимы без них. Едоки собрались на пельмени, и ничто другое их не заменит.

Вывеска стремительно приближалась, а я представил, что вот так и проеду мимо, залезу в метро, поплетусь домой, и пельменная останется без меня. А я — без пельменной. И понял вдруг, что в любой другой день мы вполне сможем обойтись друг без друга. Ведь и раньше не были представлены. Но сегодня. сегодня нет. Нам суждено быть вместе, хотя бы ненадолго, словно случайным встречным попутчикам. Увидимся мы после этого снова или нет — неизвестно, но встреча будет. И вот я уже поднимаюсь с места, торопливо и излишне громко говорю водителю: «У пельменной, вот тут остановите». Он понимающе кивает, плавно притормаживая у дороги. Видно, я не первый такой.

Торопливо преодолев считанные метры до зовущего заведения, поселившегося в полуподвальном помещении старого добротного дома советской постройки, подошел к входу. Чтобы добраться до двери «Пельменной», каждый страждущий должен был сперва подняться по ступеням довольно высокого крыльца. И потянув за металлическое кольцо тяжелой железной двери, оказывался в тесном предбанничке, где его встречали еще две. Одна вела в туалет, о чем предупреждала штампованная чеканка с изображением писающего мальчика. Толкнув другую и сделав шаг, я оказался на небольшом пятачке, опоясанном перильцами еще одной лестницы. Она вела вниз, в полный ароматов зал кабачка, который лежал передо мною как на ладони.

«Сначала вверх, потом вниз. Это неспроста», — подумал я, словно Винни-Пух, собирающийся добыть мед. И действительно, было в этом подъеме и спуске что-то многозначительное. Как будто бюджетная пельменная пыталась донести до своих посетителей некое важное послание. Как будто хотела сказать этим что-то такое, о чем говорить ей совсем не по рангу.

Люди ждут подобного от храмов и пропитанных историей памятников зодчества. Там эти лестницы играют особым эзотерическим смыслом, обрастают толкованиями и спорами. Здесь же, в паре метров от доступных гастрономических соблазнов и хмельных наслаждений, люди запросто перебирают ногами ступени. Сначала вверх, потом вниз. Скрытые посылы легкомысленной дешевой закусочной не слышны для них. А если бы даже и услышали? Прислушиваться точно не стали бы. В вопросах высших материй пельменная не пользуется авторитетом.

Признаюсь, внутреннее убранство заведения удивило меня. Я готов был увидеть круглые стоячие столики формата пивной и линию самообслуживания с кассой на финише. Но зал был неожиданно большим и вместе с тем уютным. Столы разного калибра предлагали присесть и были покрыты стильными накладками из деревянной соломки, позаимствованными у японских ресторанов. Стены, оклеенные обоями мягкого пастельного тона, держали на себе постеры в рамках. С них на гостей пельменной смотрели виды Нью-Йорка, Луи Армстронг, раздувающий щеки в поцелуе с трубой, чернявая танцовщица фламенко в ярком красном платье. Видимо, декоратор видел какую-то тайную связь между этими образами и традиционным русским блюдом.

Не спеша оглядевшись, заметил внушительные колонки, висящие по углам заведения под самым потолком. Они, вместе с неподвижным дискошаром и цветными фонарями цветомузыки, смотрели на зал забегаловки с высоты своего положения.

Странно, но в заведении было тихо, а ведь я ждал орущее радио, как это чаще всего бывает в таких местах. Лишь были слышны еле различимые звуки кухни да обрывки разговора двух посетителей, устроившихся за длинным столом для больших компаний, что стоял в дальнем углу пельменной.

«Так, здесь я останусь», — решил я, направляясь к простенькой барной стойке, прижатой к стене зала. За ней виднелись квадратные ячейки стеклянных полок, на которых расположились разномастные бутылки с разнообразным горячительным. На стойке лежало меню. В одном экземпляре, но одетое в строгую черную кожаную папку, напоминавшую тужурку чекиста. За баром никого не было, лишь виднелся проем двери, ведущий на кухню и прикрытый шумной бамбуковой занавеской. Но стоило мне только дотронуться до списка угощений, как бамбук зашевелился. Из рабочего помещения вынырнула крепко сбитая, невысокая девушка. При ней был яркий размашистый макияж и старательно уложенная лаком копна химически черных волос.

Внимательно оглядев меня, словно кандидата на вакантную должность в пельменной, она пару секунд помолчала. Спохватившись, приветливо улыбнулась. Так искренне, как обычно не улыбаются в общепите.

— Добрый день, — поздоровался я, услышав в ответ ее «здрасьте». И открыл меню. — Решил вот зайти к вам. Страсть как пельменей хочется.

— Пожалуйста-пожалуйста, все свежее, вкусное, — с готовностью отозвалась она, одобрительно кивнув.

— Супчику надо бы съесть, — вслух планировал я неожиданное застолье.

— Харчо, борщ, щи, лагман, лапша куриная, лапша грибная, — скороговоркой прокомментировала она мое намерение.

— А что порекомендуете? — спросил я ее совета, листая меню с цветными фотками блюд. Цены, обозначенные в нем, сперва показались подозрительно низкими. Привыкший к жадности столичных рестораторов, почувствовал себя случайно попавшим в какой-то льготный социальный рай.

— Это дело вкуса. Я же не знаю, что вы любите, — резонно заметила она. Но решив все же не оставлять нового гостя наедине с выбором, добавила: — Борщ любите?

— Борщ? Почему бы и нет, давайте. — послушно согласился я. — И вот еще. семгу возьму слабосоленую, с лимончиком, — ткнул пальцем в ламинированную страницу, тихонько сглотнув.

— Борщ, семга, — записывала она заказ. — А пельмешки?

— А, да, конечно, пельмешки! Яжв пельменной! Порцию вот этих, по старому русскому рецепту, — процитировал я меню. — Покупные?

— Да что вы, нет! Повара у нас здесь сами делают. Только лепить закончили, — немного обиженно сказала хозяйка. И вдруг, хитро глянув, поинтересовалась: — Пить что-нибудь будете?

— Пить? — риторически переспросил я ее, вздохнув. — Пить не надо бы, конечно. Ни к чему это. Но. буду.

— Сколько? — прямо спросила она, с трудом сдержав улыбку.

— Это, девушка, один из самых трудных русских вопросов, — сказал я, блуждая взглядом по разнообразию сорокоградусного зелья, стоящего у нее за спиной. — Перцовочки, наверное. Грамм этак. сто пятьдесят.

— Ну вот, а говорите — трудный вопрос. Сто пятьдесят перцовки — и никаких трудностей, — по-доброму усмехнулась она.

— Думаете, пройдут все трудности от ста пятидесяти? — шутя уточнил я.

— У каждого по-своему, — серьезно ответила хозяйка, снимая с полки бутылку, на дне которой покоилась парочка темно-красных стручков. — Кому и бутылки мало. Вы присаживайтесь пока, — кивнула барышня на почти пустой зал.

И я направился за небольшой уютный столик у окна, который приглянулся с самого начала, когда только вошел. Впрочем, правильнее будет сказать, что столик этот был под окном, ведь дело происходило в цокольном помещении.

Подоконник находился чуть выше моей макушки. А потому, чтобы полюбоваться окрестным видом, нужно было слегка задрать голову. Тогда за стеклом виднелась пасмурная московская осенняя жизнь, но только верхняя ее часть — деревья, тяжелое хмурое небо и окна дома напротив. Никаких машин, людей, луж и грязных жухлых листьев. Окно будто звало ввысь, подальше от суетной ежедневки, туда, где небо и деревья. Там от ста пятидесяти граммов перцовки проходят трудности. А если добавить еще — то и печали тоже.

Вскоре передо мною появился стакан томатного сока, графинчик и одинокая рюмка. Всем своим видом она говорила, что пить без компании как минимум стыдно. Вот в компании — другое дело. «Компанию где ж я возьму — то сейчас?» — мысленно посетовал я.

Закуски на столе еще не было. Оторвав взгляд от задранного окна, перевел глаза на пару пожилых мужчин, что-то бурно обсуждающих за пустеющей бутылкой водки. К куцей, еле заметной закуске они почти не притрагивались. Лишь один из них зачем-то регулярно трогал еду вилкой, при этом не глядя в тарелку. «А вот и компания моя, чтоб не стыдно было», — смекнул я, посмеявшись внутри. Украдкой присмотревшись, благо была прекрасная позиция для обзора, собутыльниками я остался доволен.

Один худощав, с сильно обвислым лицом и красным болезненным румянцем. Он чем-то похож на Золотухина и чем-то — на Табакова. На нем синяя фланелевая рубашка и черные спортивные штаны с двумя белыми полосками. Точнее, они должны быть белыми, но они серые, с желтыми разводами. Обут в разбитые кроссовки. Как выяснилось позже, его звали Гена. Генин приятель выглядел куда более представительно, в чем ему помогал пиджак, одетый на водолазку, и джинсы с ботинками. При этом лицо его было совершенно не примечательным, просто не за что глазом зацепиться. Он бы пригодился в разведке. Ведь разведчик должен быть как куриное яйцо, без примет и особенностей. Он был Серегой, Серым и еще Санычем. В зависимости от тональности беседы. Надо заметить, Саныч выглядел моложе Гены. Но Гена был куда активнее.

— Серый, ну ты сам посуди своей собственной головой, я тебя прошу, — слышался отрывок их беседы, которая зазвучала громче, пропорционально выпитому. — На хрена мне эта штуковина, если я применять толком не могу. Ближе пяти метров — ияв жопе, а он пострадавший. А у меня умышленное нанесение вреда — опа, дела!! — разводил руками Гена. Серега смотрел на него немного исподлобья, облокотившись на стол. — Он в больничке поваляется, может, условно получит, а я-то сяду! Не, я в такие игры не играю! Ешьте сами с волосами! — потешно негодовал он.

— Так и чего теперь, чтоб каждая падла. — начинал было Серый, но его собеседник тут же перехватывал инициативу, поспешно подавшись вперед через стол.

— Ни хрена подобного! — восклицал Гена, потряхивая указательным пальцем перед Серегой, который послушно расстался с начатой репликой и теперь снова исподлобья взирал на друга. Иногда ему удавалось вставить «ага» или «точно». — Есть решение. Очень простое и очень хорошо работает. И все легально, без документов и комиссий. Вот ты как думаешь, что это? — вдруг спросил Гена собутыльника и замолчал, ожидая ответа. Тот от неожиданности обомлел, откинулся, зашевелил губами, думая, что же сказать, и уже стал произносить первые звуки, как вступил Геннадий:

— Вот ты думаешь про нож, Серый, да? Так если нож правильный, он же статейный. Гарда, клинок, и все такое. Это ношение холодного оружия, дружище. А фруктовый тебе на хрена? Так вот, не нож это! — торжествующе сказал он. — И не шило там никакое. Это Серега, слушай меня внимательно. Топор!

— Че? — вскинул тот насупленные брови.

— Ну, не совсем уж топор огромный. Но топорик, и весьма немаленький, вот такой примерно, — показал он руками размер оружия. — Острый, как бритва, с обратным молотком. Хочешь — руби, хочешь — бей, — красота, братан!

— А как но. — снова не успел Саныч.

— Носить? Вообще отлично, на ремне, типа кобуры. Под куртку умещается. А если жара, ну тогда в портфельчик класть. Имеешь полное право! И ведь знаешь что самое главное? — вновь спросил Гена. Серега, уже не надеясь прозвучать, лишь вопросительно повернул захмелевшую голову, словно сообразительный пес. — Самое главное — топор. Топор, Саныч, это очень страшно. Подавляет волю, клянусь. Топор народной войны! Не пушка, не сабля, не вилы. Топор! Просто достал — считай, уже полдела сделал. Не полезут, ей-богу. Представляешь, такой хренью приложить? Не, штука верная. Купил и носи себе. А если менты вдруг — в поход иду, — весело-коротко заржал он. — Давай-ка по половиночке вмажем с тобой, — брался Геннадий за бутылку, ловко разливая водку. Бутылка была уже почти пуста. — Да и какие менты, Серый?! Тебя когда менты в последний раз тормозили? В шестьдесят третьем? Ну, вот то-то. Ну, за дружбу давай, за дружбу! — поднимал он тост, молниеносно отправляя в рот порцию дурмана.

Они выпивали, и он снова продолжал говорить, обильно жестикулируя и все больше и больше наваливаясь на стол. Друг его Серега изредка произносил какой-то обрывок фразы, и Геннадию хватало его, чтобы понять, о чем тот хочет сказать, и немедля пуститься дальше, отвечая и рассуждая.

Тем временем, наблюдая за моими нечаянными собутыльниками, я тоже принялся за трапезу, как водится, начав с рюмки под холодную рыбную закуску. Потом была вторая и третья. Четвертая под суп. Я, еще недавно совершенно трезвый, смотрел на эту пару, забавляясь их беседой. Но мягкая волна опьянения накатывала откуда-то снизу, подхватывала меня, пельменную, Серегу с Геной и плавно преображала, щедро даря краски самым заурядным событиям.

Заказав еще немного перцовки, я уже видел их другими. Серега, хоть почти всегда молчал, несомненно, был солистом. Изредка начиная говорить, он словно давал новую тему разбитному уличному оркестру Гене. И тот, подхватив ее, лихо лабал на все лады. Зрелище, скажу я вам, было завораживающее. Жаль, в заведении вдруг включили музыку, какую-то иностранную попсу. Разговора я их не слышал, наблюдая за их музыкальной импровизацией. Потом ожила плазменная панель, висевшая под потолком заведения. На экране замелькало шоу ДОМ-2 — благо без звука.

Вот тогда появились новые посетители.

И это была пара. Он и она, около семидесяти. На мужа и жену не похожи, и дело даже не в кольцах. Не похожи, и все. Дама в светло-голубом плаще и сапогах, шея и плечи укутаны в элегантный платок. Он в темно-синем костюме и при галстуке, но костюм ему предательски велик. Конопатый, лысый, с зачесом соломенных волос, он носит очки с узенькими стеклами, в тонкой золотистой оправе. Она приятна лицом, с аккуратным рыжим крашеным пучком и очень сильно запудрена. Сразу видно, что сапоги служат ей уже изрядно. Он ведет ее к столу, что недалеко от моего, как-то несмело поддерживая под руку. Нет, они не супруги, это очевидно. Кавалер усаживает даму, заботливо, но неловко, тремя корявыми движениями отодвигает стул.

Сказав ей «я прям минутку», он пружинистой походкой двинулся к бару, на ходу запуская руку во внутренний карман пиджака. Видно, как он волнуется, хотя изо всех сил пытается скрывать, отчего видно еще больше. Подходит к девушке за стойкой, протягивает ей какие-то бумажки и говорит: «У нас вот, на два». Та забирает бумажки и предлагает присесть. Он идет к столику, но вдруг останавливается на полпути, хмурится и возвращается обратно. Что он сказал барменше, я не слышал. Но судя по всему — заказал водки. Потому что та стала наливать.

Все эта история с бумажками лишь на секунду становится для меня странной. Потом перед мысленным взором всплывает надпись, которую видел на табличке, что висела у двери. Она говорила, что пельменная проводит социальные обеды для пенсионеров и прочих льготников. Теперь все стало ясно. Это было свидание. Он пригласил ее на обед по талону, присовокупив к нему зелье. В графине плескалась «Столичная», и было ее на удивление немало. Парочка не производила впечатления выпивох, способных осилить солидный графинчик. Но вскоре подали государственный обед, и он наполнил рюмки.

— Томочка, я безумно рад, что мы встретились, просто безумно. Ты восхитительная, восхитительная. За тебя и только за тебя! — поднял мужчина тост. И сказал еще что-то, но музыка помешала мне понять, что именно. Выпили. Он — махом и чуть поморщился. Она только половинку, торопливо запив соком.

«Значит, она Тамара. И они давно не виделись. Старая любовь. Или все-таки жена, но бывшая? — шелестело у меня в мозгу, когда я наливал себе еще одну. — Может, не виделись лет двадцать, и вдруг. Талоны на обед, «Столичная» — и новый виток».

Попытался представить их тридцатилетними, и они на несколько мгновений ожили для меня в той молодой жизни, которую я им придумал. «Были вместе, любили друг друга на взлете жизни, потом разрыв. и снова вместе, да уже на закате», — подумал я.

И после замер. Новая волна теперь пришла откуда-то сбоку, заново перестроив пельменную, но уже на новый лад. Кто-то знакомый, но точно не я, вдруг заговорил за грудиной бархатным баритоном. Голос сильно смахивал на Эммануила Виторгана.

«Смотри, мил человек, какая картина получается, — начал он, вздохнув. — Вечером, после семи, сюда всякой алкоты понабьется. Будет музыка орать в три раза громче, накурено страшно. А потому тебя там не будет, нечего тебе там делать. Ты будешь здесь в три часа дня, в обед. Пенсионеры приходят на обеды, они же не работают. Льготники. А ты как сюда попал? Ты тоже льготник, у тебя ж сокращенный рабочий день, вот потому и попал. Может, тебе сказать — зачем?» — неожиданно спросил он.

«Да понял я все, понял», — отмахнулся я от него.

«Поделишься?» — вкрадчиво спросил Виторган и кашлянул.

«Поделиться — ладно. — согласился я. Проглотив перцовку, закусил, вытер губы салфеткой, откинулся на спинку стула и обвел взглядом зал. — Значит, так. Те, кто сюда приходит с талонами, получили их в районном муниципалитете. Получается, что все они здесь прописаны. И когда придет их время, они по-любому попадут к нам. Если уйдут ненасильственно, конечно. А пока они тут, со мной. А из маршрутки я выскочил и сюда ломанулся, потому что увидеть их живыми должен. За каждым моим трупом, за сотнями рабочих часов, стоят толпы таких, как они. И вот эта пельменная — тому живое подтверждение».

«И всего-то?! — с насмешкой изумился Виторган. — А дальше?».

«А дальше — лестница, — устало признался я, глядя на наколотый на вилку пельмень. — Сначала вверх, потом вниз. Я сейчас на той ее части, которая вверх идет. А те, кто здесь со мной, на другой. Она ведет их вниз. Теперь все».

«Нет, ошибаешься, товарищ Антонов, ошибаешься, — с чувством растягивая слова, произнес внутренний голос, так похожий на голос известного артиста.

— Совсем не все. Главное в том, что случится это с тобой быстро и неотвратимо. Буквально вот-вот твоя лестница пойдет вниз, сюда, к ним. Они — это ты. А потому смотри внимательнее. Как ты думаешь, родился уже санитар, который будет тобой заниматься? Вдруг уже, а? Времени у тебя в обрез. Даже если до ста жить будешь, все равно мало. Не успеешь оглянуться — и время тебя сожрет».

«Спасибо! Правда, очень страшно. Хотя и не новость», — огрызнулся я.

«А если не новость, тогда какой вывод? Что делать-то?».

«А что здесь сделаешь??!».

«Надо рвать пищевую цепочку! Рвать к чертям собачьим», — уверенно сообщил Виторган.

«А можно поподробнее?».

«Работать, чтобы жрать и отдыхать, и потом опять работать. Жизнь в обеспечении существования. Но если делать что-то, что не вписывается в схему, то схема ломается. Не сразу, но обязательно ломается. Цепочка рвется, и ты свободен. Нет страха смерти. В твоей жизни тогда появляется нечто, что смерти неподвластно».

«Да, есть у меня такое. Это книжки мои», — сказал я, вертя в руках пустой графинчик.

«Правильно, и надо идти дальше. Думаешь, на кой хрен сильные мира сего на благотворительность миллионы швыряют? Они рвут пищевую цепочку. И чем дольше они это делают, тем они сильнее. Так что — пиши давай больше!» Мы помолчали.

«Аид, это ты?» — вдруг спросил я, неожиданно даже для самого себя.

«Кто, я? Нет», — быстро ответил внутренний голос.

«А мне вот кажется, что ты. Так это ты меня сюда притащил, да?» — наседал я.

«На фиг надо! — возмутился тот. — Ты сам пельменей захотел».

И пропал.

Вынырнув из фантасмагории внутреннего диалога, я нашел пельменную уже более оживленной. Кавалер читал Тамаре Есенина, держа ее за руку и значительно заглядывая ей в глаза на особо трогательных местах. Сквозь музыку доносились лишь обрывки про кабак. Гена сосредоточенно ковырялся в тарелке, а Саныч заплетающимся языком громко говорил с кем-то по сотовому, наконец получив право голоса.

— Сначала вверх, потом вниз. Рвать пищевую цепочку, — пробормотал я себе под нос и попросил счет.

Выдача. Нежданная панихида, или страшные люди.

Очередное горячее рабочее утро наступило в моей жизни в пятницу, в первых числах сентября. Погода стояла еще совсем летняя, разве что светать стало ощутимо позднее. Автобусы стали съезжаться во двор морга задолго до начала рабочего дня, а потому, когда мы появились у ворот Царства мертвых, некоторые из них были припаркованы у забора, ожидая своей очереди. Между ними стояли группки родственников, которых обхаживали предупредительные агенты. Нам предстояли шестнадцать выдач, большую часть из которых надо было отправить на кладбища и крематории за первые два часа, между 8.30 и 10.30. Чтобы выдержать этот темп, каждые десять-двенадцать минут в траурном зале должен был появляться очередной гроб с телом. Работать предстояло на пределе, собранно, быстро и четко, без лишних слов и движений.

Не прошло и пары минут с того момента, как я втиснулся в серую хирургическую пижаму, а звонок служебного входа уже зашелся долгой трелью. Родственники гражданки Усаевой дали старт похоронной гонке. Каждый из нас троих крепко вцепился в свой участок работы, и мы ринулись вперед.

Вскоре рабочий темп был задран до предела. Ритуальный комбинат мощностью в три человеческие силы на всех парах несся вперед, к последнему отпеванию. Подкаты с гробами и трудолюбивые подъемники, несущие на себе железные поддоны с одетыми мертвецами, резво носились по зоне выдач, изредка с грохотом ударяясь об углы на поворотах.

Расстояние всего в несколько метров, которое в другой день я бы преодолел тремя-четырьмя спокойными шагами, приходилось пробегать, экономя каждую секунду. Капли трудового пота то и дело срывались с лица, падая в гроб, в который уже через несколько минут будут падать слезы родни. Отрывистые реплики моих напарников смешивались с приглушенными причитаниями, что доносились из-за закрытых дверей, ведущих в траурный зал. Стремительно теряя личные килоджоули, мы привычно делали общее дело, сплотившее нас в единое целое.

Странно, но мы укладывались в график, минута в минуту. Фамилии, написанные синим маркером на дверях секций холодильника, таяли одна за другой, стертые резкими торопливыми движениями. Когда семеро постояльцев были отправлены в последний путь, Старостин сверился со списком выдач, тут же назвав восьмого.

— Щербинина, Темыч, — услышал я, утерев пот с лица.

— Ага, понял, сейчас.

— Очень странная родня у этой Щербининой, — сказал Бумажкин, когда я заруливал подъемник с трупом в зону выдачи. Он познакомился с ними вчера, принимая вещи покойной. — Как бы не случилось каких сюрпризов.

— Вот сюрпризы нам сейчас совсем ни к чему, — пропыхтел Старостин, ловким движением ставя небольшой, но тяжелый сырой гроб на подкат. — Железный он, что ли.

— И что за странности? — поинтересовался я, вытряхивая в гроб содержимое пакета с ритуальными принадлежностями. «С праздником!» — было написано на пакете яркими размашистыми буквами.

— Набились ко мне в кабинет впятером, стали там вещи перебирать, суетиться. И при этом говорили с таким пафосом, с уклоном в религиозный фанатизм. Спрашиваю: «Бальзамировка требуется?» — а они мне хором: «На все воля Божья», — говорил старший санитар, поправляя в гробу то, что осталось в этом мире от гражданки Щербининой.

— Хотели, наверное, чтобы ты напрямую этим вопросом у Господа поинтересовался, — предположил я.

— Не иначе. Говорю: «У вас кремация или похороны?» И опять — «все в руках Всевышнего». Потом все-таки сознались, что похороны, на Николке.

— Да, с такими всякое бывает, — озабоченно сказал Вовка, быстро скрывая под слоем пудры бурые трупные пятна на лице грузного мужчины. — А агент их не появлялся?

— Нет у них никакого агента. Да и зачем он им, раз у Бога все под контролем. Тут агенту делать нечего.

— Ладно вам, обойдется, — оптимистично сказал я, взявшись за ручку опустевшего подъемника.

— Будем надеяться. Но. с ними, парни, ни в какие разговоры не вступать, только самый необходимый минимум. А то на проповедь нарветесь, — предупредил Бумажкин.

Вскоре мне довелось увидеть тех, кто так истово уповал на Бога.

Сперва в траурном зале, где уже стоял гроб с телом, появился заказчик с паспортом в руках, невысокий тощий пожилой мужчина с острыми птичьими чертами лица, на котором кривовато сидели сломанные массивные роговые очки с дужками, прихваченными тонкой медной проволокой. Из-за толстых стекол его глаза казались непропорционально маленькими, и оттого сходство с птицей становилось еще сильнее. На нем висел мешковатый черный костюм в серую полоску, такой мешковатый, что казалось, будто на заказчика накинули какую-то тряпку, лишь схожую с мужским костюмом. Мятая унылая рубашка с застиранным воротничком была застегнута на последнюю пуговицу, но галстука при ней не было. Его изрядно поношенные ботинки были чистыми, но всем видом своим напоминали обувь, готовую к ссылке на дачу. Похоже, сразу после покупки одежды родственник Щербининой перестал обращать на нее внимание, во всем полагаясь на Бога. Но судя по всему, Всевышнему было не до этого, а потому она осталась без присмотра.

Переступив порог зала, он степенно подошел к подкату и, склонив голову чуть вниз и сильно набок, долго смотрел на покойницу, что-то бормоча, быстро крестясь и улыбаясь. А тем временем из двери появлялись другие участники траурной процессии. Мужчины и женщины разного возраста, совсем разные, они все были неуловимо похожи, хотя это было незаметно при беглом взгляде. И только пристально понаблюдав за ними, можно было увидеть эту странную отстраненную манеру держаться, которая сквозила в их взглядах, жестах, мимике. Как будто каждый был здесь один, словно в каком-то коконе, сквозь который с трудом пробивалось все окружающее.

Они тоже крестились и шептали, медленно заполняя зал.

«Наверное, какая-то христианская секта», — решил я. Как оказалось, попал в точку.

Сделав запись в журнале регистрации трупов, Вовка закрыл дверь зала, оставив собравшихся наедине с покойницей. До первого отпевания было уже не так далеко, а нам еще предстояло выдать троих.

— Так, следующий у нас Терехин, потом Малыгин. и Валова, — бормотал Бумажкин, изучая картонку с убористым списком. — Вроде успеваем.

Спустя минут десять прощание с Щербининой все продолжалось. Продолжалось оно и через пятнадцать минут, а ведь Терехины уже нетерпеливо ждали своей очереди.

— Пора бы уже следующего отдавать, — озабоченно глянул на часы Старостин. И приоткрыв дверь зала, заглянул в него, пытаясь своим появлением вежливо поторопить сектантов. — Сдается мне, они там службу затеяли. Прав был Вовка, не обойтись нам без сюрпризов, — сказал он, вернувшись.

— Пока успеваем? — спросил я.

— Пока, — сказал Бумажкин. — Несколько минут еще есть. Потом придется их как-то аккуратно подвинуть.

— Они не говорили, сколько прощаться собираются?

— Не, ни слова. Я вчера от них самого необходимого только добился, итос трудом.

Река времени текла мимо нас, сочась теми самыми минутами, которых у нас было всего несколько.

Вскоре их совсем не осталось, и похоронный график, который выдерживался с таким трудом, стал ускользать от нас под мерное тиканье пластиковых настенных часов. Вот уже в зоне выдач появился агент Терехиных, укоризненно поглядывая на часы. Ситуация стремительно обострялась. И не по нашей вине, что было особенно обидно.

— Все, дальше никак, — твердо сказал Старостин и двинулся к траурному залу.

Торопить людей с прощанием — сложная задача. Делать этого мы не любим, и я всегда старался увильнуть в такие моменты. Но за дело взялся Вовка, и мы очень полагались на его такт и опыт. Скрывшись за дверью, он должен был появиться буквально через несколько секунд, но Старостина все не было и не было.

— Сейчас они его в свою веру обратят — и прощай, Вовка, — серьезно произнес Бумажкин, чуть улыбнувшись лишь в финале фразы. Но спустя минуту нам было уже не до шуток.

— Надо бы глянуть, что там у них происходит, — неуверенно предложил я, подходя к закрытым дверям. Прильнув к ним, услышал строгий голос моего напарника и скрипучий высокий фальцет заказчика. Они говорили хором, а значит — диалог не получился. И это было уже совсем плохо. Тяжело вздохнув, я тихонько приоткрыл дверь, бочком просочившись в зал. И вот какая картина ждала меня там.

Рядом с постаментом стоял Старостин. Перед ним полукругом выстроились провожающие, а впереди, словно предводитель, расположился тщедушный мужичок с птичьим лицом. Толпа приглушенно гудела, некоторые крестились. Заказчик стоял перед Вовкой, подавшись вперед и опираясь на трость, что продаются в аптеках. Задрав руку с согнутым крючковатым пальцем, он обличительно скрипел, грозно потрясая ею, словно дирижируя своей речью:

— Вы страшный человек, юноша! Страшный! Как смеете вы осквернять эти священные минуты?!!

— Постойте, я же вам спокойно все объяснил! У вас еще будет время проститься, на кладбище. Мы должны были тело выдать еще пять минут назад, как вы не понимаете, — почти одновременно с ним говорил Вовка, плавно переходя на повышенный тон.

— Прервать заупокойную молитву — где это видано? Страшный, бездушный человек! — тряс рукой заказчик, нажимая на каждое слово.

— Да, правда, страшный? Но не страшнее вас. Вы ведь тоже оскверняете похороны!

— Не смейте обвинять меня. — начал было предводитель сектантов. Но Вовка продолжил, не дав ему закончить:

— Именно оскверняете! Причем чужие похороны!

— Перед вами люди, скорбящие люди! — выкрикнул тот.

— Люди? Да, люди! И после вас, уважаемый, тоже люди. И они здесь не просто так, они тоже хоронят! И благодаря вам эти люди опаздывают на отпевание в церковь! Вы это понимаете?

— Как вам не стыдно, здесь же таинство молитвы!

— А у них тоже таинство! А вам, как я понимаю, глубоко плевать на них и на их горе! Плевать на ближнего своего, да?! На братьев во Христе! Это вы из Библии почерпнули?!

— Гнусная демагогия! — гневно ткнул сектант в Вовку пальцем.

— Упрямый факт, и больше ничего! Вы людям похороны срываете, еще раз повторяю! Немедленно выносите тело! — Старостин резко двинул вперед свои внушительные плечистые габариты, заставив мужчину отпрянуть.

Толпа хором охнула, возмущенно заголосив на все лады.

— Мы, молодой человек, не сойдем с этого места, пока не закончим молитву!! — проскрипел заказчик, схватив трость и оторвав ее от пола, явно угрожая Володе.

«Ого, куда дело зашло! — нервно подумал я, готовясь к самому жесткому развитию событий. — Неужели дойдет до драки? — Впрочем, в такой сценарий не верилось. Это было бы уже слишком. — Так, и что дальше? Что?» — гадал, глядя на Вовку и заказчика и пытаясь сообразить, что бы делал я, случись попасть в такой переплет.

И в следующее мгновение коллега удивил меня. Вдруг сбавив напряжение в голосе, он спокойно и даже как-то миролюбиво произнес:

— Хорошо-хорошо, никаких проблем. Мне-то, в сущности, все равно. Прощайтесь столько, сколько вам надо.

Гудящая толпа во главе с воинственным предводителем удивленно стихла, не ожидая такого поворота.

— Прощайтесь, конечно. Я только сейчас Терехиным скажу, что у них выдача переносится. Кстати, примерно на сколько? Может, они в церковь позвонят и отпевание перенесут, — сказал Вовка и направился к противоположной двери, ведущей в зал ожидания, полный крайне недовольными Терехиными.

Сектанты молча провожали его взглядом, а заказчик вдруг закашлялся.

— Терехин, заказчик, подойдите ко мне, пожалуйста, — сказал Старостин в открытую дверь, не покидая траурного зала. Из толпы родственников появился представительный мужчина средних лет, внушительных размеров, из тех, кто вовремя оставил спортивно-уголовное прошлое, обретя себя в почти законном предпринимательстве. Массивная золотая цепь с крупным распятием звякала при каждом его шаге.

— У нас на десять утра назначено, — крайне недовольно начал он.

— Я знаю, — спокойно ответил Вовка. — Но вот эти граждане зал задерживают, а с нами ничего не согласовали.

— Чего?! Какие еще граждане?! — угрожающе протянул Терехин, заводясь с полоборота.

— Вот эти, — обернулся в зал Старостин. Но сектанты уже накрыли крышкой гроб и, обступив со всех сторон, неуклюже поднимали его, чтобы отправиться в последний путь.

— Страшный, страшный человек, — несмело приговаривал их предводитель, тревожно поглядывая на санитара и Терехина.

Признаться, я так и не понял, кто в тот момент казался ему более страшным. Но, кажется, это был не Вова.

Все время, пока в траурном зале продолжался конфликт, Людмила Николаевна Щербинина смирно лежала в своем простеньком гробу из сырых досок, лишенная права голоса. Добрые христиане, так высоко ценящие свои обрядовые надобности, стояли к ней спиной, сосредоточив свое внимание на страшном бездушном человеке в хирургической пижаме. И казалось, даже были готовы кинуться врукопашную, устроив свару прямо на глазах у почившей. Интересно, если бы каким-то чудесным образом Людмила Николаевна могла бы вернуться к живым, что бы она сказала всем нам? Или просто притворилась бы мертвой, чтобы не участвовать в этом? Кто знает.

Дорога домой. Катакомбная исповедь.

Какая-то необъяснимая, беспричинная тоска настигла меня в ту субботу, с самого утра. Забравшись за позвоночник, она то затихала, то принималась ворочаться, заставляя меня вздыхать, замирая невидящим взглядом. Мы работали вдвоем с Вовкой Старостиным, а старший санитар Бумажкин наслаждался законным выходным. Мой напарник тоже был не в духе, но у него были на то причины. Его крошечная дочурка Алиса подцепила коклюш, ион той дело созванивался с женой. А вот причина моей депрессии была необъяснима. И меня это очень беспокоило.

Работы в тот день было не много, и мы закончили раньше обычного. Вовка сразу же уехал домой к семье — лечить Алису и успокаивать жену. Дождавшись ночного санитара, я вяло переоделся и тоже покинул Царство мертвых, забрав с собой тоску, от которой никак не получалось отделаться. Казалось, месячный запас тяжелых прерывистых вздохов уже израсходован.

Настырная, она крепко вцепилась меня. Я вез ее домой, надеясь, что тепло семейного уюта, которое по крупицам собирала моя заботливая жена Оля, поможет мне сбросить с плеч эту липкую заразу.

Выйдя из вагона метро, я шел по платформе в сторону эскалатора, непривычно медленно переставляя шаги. Народу было совсем не много, а потому я увидел его издалека. Высокий статный монах, в рясе и клобуке, двигался мне навстречу. В какой-то момент он остановился, видимо, дойдя до нужного вагона. А я еще сильнее замедлил ход, разглядывая священника. Сперва могло показаться, что батюшка, уже весьма немолод. И только потом я понял, что он ненамного старше меня. Длинная седая борода сильно старила монаха, пряча от беглого взгляда молодое живое лицо, простое и открытое.

Расстояние между нами стремительно сокращалось, когда я вдруг подумал, что должен остановиться. Мысли полетели стремительным сжатым потоком. «Я православный, он священник. И не просто священник, а тот, кто целиком посвятил себя вере. Я — часть его паствы. Получается, что мы нужны друг другу. С такой тоской я как христианин должен идти к Богу, в церковь. И сейчас, вот здесь, на перроне, он церковь. Самая ее соль, которая важнее намоленных икон и обрядов. Ради того, чтобы прийти мне на помощь, он отказался от стольких граней человеческой жизни. Если пройду мимо, не остановлюсь. тогда к чему все это, мое крещение и его постриг?!».

Сам до конца не веря, что сделаю это, остановился. Регулярно бывая в храме, где меня крестил монах из Оптиной пустыни, я так и не нашел своего духовника. В последний раз доверялся батюшке много лет назад, так давно, что даже и не помнил, когда именно. И теперь, все же решившись, не знал, как начать разговор.

В монахе я не сомневался. Чувствовал, что не откажет. А вот себе я как-то трусливо не доверял. Сумею ли подобрать нужные слова? Хватит ли духу на эту внезапную нечаянную исповедь, которая так нужна мне? Ответа я не знал. Просто замер в паре метров от монаха, глядя на него в упор. Тогда и он посмотрел на меня, прямо в глаза, долгим ясным взглядом. Обычно пассажиры метро, случайно столкнувшиеся в недрах подземки, не смотрят так друг на друга, лишь коротко вскидывая глаза.

Несколько секунд мы не отводили глаз. Я понял, что он сразу узнал меня, заблудшую овцу, как это принято говорить. Заблудшую в себе, растерянную, беспомощную. Но терпеливо ждал моего решения, не сводя с меня взгляда. Сердце стало стучать быстрее, лицо залил адреналиновый румянец. Считанные секунды вязко тянулись, словно стремились стать минутами, а я все никак не мог сделать тот последний шаг, отделявший санитара Антонова от монаха. Будто бы между нами пролегла какая-то невидимая преграда, разрушить которую мог только я сам.

«Шел бы ты, Тема, домой. Что за романтические выходки — в метро к священникам приставать, — прозвучало в рациональном мозгу мирянина Антонова. — Если уж так надо, то делай все по-людски. Сходи завтра в храм, помолись, исповедуйся, причастись, раз ты христианин. Ну сам подумай, что ты ему сейчас скажешь? Смешно.».

Но вдруг странная мысль родилась во мне, внезапно и вся сразу. Казалось, что она и не моя вовсе. «Ты и монах вы оба сейчас под землей. Там, где первые христиане познавали веру, рискуя жизнью. Это все остальные сейчас в метро, а мы с батюшкой в катакомбах. У истоков, где нет икон, свечей за деньги и церковного дресс-кода. Вот потому ты сейчас исповеди так хочешь, анев храме. Здесь для исповеди самое место».

Стоило мне осознать это, как я слегка покачнулся, будто сбросив с себя остатки сомнений, и широко шагнул ему навстречу. Он чуть заметно улыбнулся, почти одними глазами, как будто был рад этому шагу.

— Добрый день, батюшка, — сказал я, толком не узнав собственного голоса.

— Здравствуй. Решился? — участливо спросил он, широко улыбнувшись. Эта улыбка была очень нужна мне тогда, чтобы разогнать последние сомнения, которые еще жили внутри санитара. Сразу стало значительно легче. «Катакомбы. Только я, он и общая вера. И никакого культа», — мысленно повторил про себя.

— Да, решился. С трудом, честно скажу.

— А без труда ничего стоящего в жизни нашей земной и не происходит. Господь был труженик. С чем пришел?

— Как бы это сказать. — замялся я.

— Да как есть, так и говори. Яж не милиционер, — серьезно произнес монах.

— Конфликт у меня.

— И с кем, интересно?

— С собой, батюшка. И конфликт такой. по вашей части.

— Слушаю тебя, слушаю, — с готовностью отозвался он.

— Писатель я, вот какое дело. Издаюсь даже. И в морге санитаром вот работаю, — начал я и снова замолчал, обдумывая будущие слова.

— Отлично, что ж дурного в этом? Отчего конфликт-то твой?

— У меня в основе каждой книги — христианская идея. Получается, писательство — это мой крест. Ну, или мое предназначение, настоящее предназначение.

— Так ты счастливый человек, если это понимаешь, — с чуть заметным облегчением сказал монах. — Многие всю жизнь к такому пониманию идут, место свое ищут — и никак. Или найдут, а уже поздно, жизнь на исходе.

— Но есть тут один момент. По-хорошему, я себя посвятить этому делу должен целиком, если это Божий замысел такой. Ну, раз я христианин. Устроиться куда-нибудь сторожем, чтоб с голоду не сдохнуть, и писать. А я вкалываю изо дня в день, чтоб заработать. Ведь у меня семья. Жена, мама пенсионерка. Долг у меня перед ними. Не могу я их бросить, ведь не по-христиански. Вот такой выбор. И он для меня, батюшка, очень тяжел.

— Ясно. Я тебе скажу. как человек грешный, ведь и сам терзаюсь. Так вот, перед тобой испытание Господне. Большое, может, самое важное в твоей жизни. И остается тебе только посочувствовать да порадоваться за тебя.

Я вопросительно посмотрел на него, а он, увидев мое замешательство, продолжил:

— Сочувствовать, потому что с испытанием этим только ты один можешь справиться. И всяких помощников да советчиков, не слушая, гони от себя. Это все от Лукавого. Только сам. Ну, и радоваться за тебя тоже причина есть. Господь тебя испытывает, и, пережив это, ты вырастешь, сам над собой вырастешь, понимаешь? Станешь ближе к Богу, а такую возможность Всевышний не каждому дарит. А тебе дал, отметил. И это счастье твое.

— Тяжелое только что-то, счастье это.

— Не спорю, тяжелое. А ты как хотел? Оно тебя и возвысит, коли не отречешься от этого предназначения. Чтоб легче было, тебе молитва дана. В ней силу и утешение найдешь.

— Спасибо, батюшка. Большое спасибо! — искренне сказал я и совершенно по-мирски пожал ему руку.

— И тебе спасибо, — кивнул он, перекрестясь.

— Да мне-то за что?

— Как за что? За то, что у Бога ответы ищешь, веруешь, страдаешь, да не на пустом месте. За то, что ко мне подошел, не испугался. А я долг свой перед Всевышним исполнил. Храни тебя Господь и дом твой.

Мы расстались под грохот очередного прибывающего поезда. Я машинально, ненамеренно оглянулся, когда состав тронулся. Монах стоял у двери, глядя на меня сквозь надпись «Не прислоняться». И какая-то притягательная глубина была в этом взгляде.

Выбравшись на поверхность, на автомате двинулся к маршрутке, все думая о нашем разговоре. «Все так просто и ясно. Испытание, и потому радостное, что тяжелое, — неслышно шевелил я губами. — Так верить — это и есть чудо. Покруче воскрешения Лазаря. И это ведь опять со мною в катакомбах случилось. Второй раз уже», — признался я себе, садясь в маршрутку. А когда она тронулась, нырнул в воспоминания о том, как я впервые побывал в катакомбах.

Случилось это лет десять назад, тогда мне не было еще и тридцати. Бесцельно листая цветастую аляпистую рекламную газету, я наткнулся на целую гроздь объявлений от туристических компаний. Они манили Мальдивами, Лазурным Берегом и недорогим болгарским морем. Отдельно выделялись среди них те, кто звал предприимчивых граждан в шоп-туры в Стамбул по весьма соблазнительной цене. Кожевенные фабрики, шубы, цены от производителей, карго и все такое. «Константинополь, одна из древнейших колыбелей христианства, — иза шмотками, — покачал я головой. — Какие фабрики, когда там Софийский собор, следы первых христиан. И всего-то 300 долларов за четыре дня», — вздохнул я.

И тут же вслух сообразил:

— Постойте, а кто мне мешает отправиться туда по своим делам? Не будут же меня по фабрикам насильно возить, ей-богу! Приеду, поселюсь — и всем спасибо, дорожки врозь.

И потянулся за телефоном.

Через пару дней я был счастливым обладателем турпутевки, обещавшей мне текстильно-меховое сафари в городе трех морей. Мало того, в руках был ворох бумажек, гарантирующих скидки на добычу по всему маршруту. Я выбросил их в урну сразу же, как только покинул турагентство. Они были не нужны мне, ведь в Стамбул я не собирался. Меня ждал Константинополь и его история. Босфор, мидии с рисом на набережной, что продавались прямо в раковинах. И старые христианские церкви. Не важно, католические или православные. «Вот бы обойти всех пешком, как это делают настоящие паломники, — подумал я, разглядывая билеты. — Все в моих руках. Пешком — так пешком».

В ту минуту шоп-тур, перекроенный мною в экскурсию, переродился, став паломничеством. Порывшись в Интернете, я выписал адреса всех действующих христианских церквей Стамбула. Их оказалось не так много, всего восемь. Большая их часть находилась в центре города и лишь пара — на окраине. Купив в книжном путеводитель, отыскал их на карте, обведя ручкой. Наскоро собрав скудную сумку, я был готов к первому в жизни паломничеству. Оно манило своим необычным статусом, обещая нечто большее, чем очередная загранпоездка.

А за день до вылета меня вдруг посетила интересная идея. Сходив в храм, помолился перед поездкой и купил свечей, ровно по числу константинопольских церквей, до которых собирался дойти. «Из каждой церкви тоже возьму по свечке. А как приеду, в нашем приходе поставлю. Так будет правильно», — решил я, хотя раньше не слышал ни о чем подобном.

И вот наконец-то аэропорт и старенький «Боинг», запряженный в чартерное ярмо, полный крупных, разбитных и нетрезвых женщин. Подняв короткий матерный тост за удачный бизнес, соседки по аэроплану с удивлением обнаружили меня и тут же бесцеремонно всучили мне свое общество, радушно предлагая разнообразный алкоголь, приобретенный в «дьюти фри». Представив, какая реакция последует за отказом, я обреченно согласился на чисто символическую порцию виски. Выяснив, что к шубам, курткам и стрингам я равнодушен, они принялись наперебой задавать мне самые разные вопросы, которые не принято задавать малознакомым людям. Их интересовали: прописка, семейное положение, жилищные условия, род занятий и уровень ежемесячного дохода. Ну, и цель поездки. Про Константинополь они слышали, но где это — не знали. Проклиная беспошлинное угощение, закрепившее наше знакомство, я, как мог, старался увильнуть от допроса. И жалел, что сразу после взлета не заперся в туалете. Когда командир экипажа объявил о скорой посадке, я готов был прыгать от радости. И с ужасом думал, что через четверо суток вновь окажусь запертым с ними на девяти тысячах метров.

Признаюсь, Константинополь произвел на меня мощнейшее впечатление. Цветущий уже в середине марта, накрытый лазурью безоблачного неба, полный воздухом трех морей и птичьим гомоном, изобилующий красками, запахами, ароматами, торгующийся за каждую копейку, полный запрещенных удовольствий и сомнительных личностей, с футуристическим трамваем, скользящим вдоль древних мечетей и торговых центров, отливающих синевой остекленения. Спустя десять лет я помню его, словно вернулся вчера. Воспоминания эти куда ярче и объемнее фотоальбома, забитого снимками.

Уже под утро я бросил рюкзак и уставший организм в тесную комнатушку номера, окна которой выходили в узкий квадратный внутренний двор, полный курлыкающих голубей и похожий на заброшенную шахту. В номере я нашел телевизор, маленький холодильник, крошечный душ, что был мне в обтяжку. И даже фен, явное излишество в этой спартанской обстановке. Наскоро помывшись, завалился спать на каких-то четыре часа. А засыпая, предвкушал завтрашнее паломничество.

Я вышел в город через полчаса после рассвета, выпив очень крепкого кофе. Утренний Стамбул, стряхнувший с себя анабиоз ночных часов, стремительно просыпался, закипая красками и запахами шумного буднего дня. Пораженный городом, погрузившим меня в свою суетную пляску, русский паломник Антонов двигался в самый его центр, к католической церкви Непорочного зачатия, что стояла между минаретов недалеко от набережной Босфора. Храм красного кирпича был еще закрыт, и мне выдалось погулять в его окрестностях, изредка фотографируя самые впечатляющие виды. Через пару часов я услышал короткий призывный бой колокола, благо был совсем недалеко. Помолившись, непривычно для православного присев на скамью, я поставил свечу, привезенную с Родины. И забрал одну с собой, пожертвовав немного на храм.

Выйдя за ворота, развернул карту. Мой путь лежал в древнюю катакомбную церковь ранних христиан. «Сейчас там музейный комплекс. Надеюсь, работает.» — подумал я, вычерчивая пальцем маршрут. И двинулся вперед.

Спустя час карта упорно твердила, что я на месте. Это было в тупике узкой улицы, ползущей круто вверх. Слева кафешка и магазинчик, справа винтажный жилой дом с бельем на балконах. За тупиком виднелся невысокий холм, поросший травой. И вот наконец я заметил невзрачные маленькие воротца, выложенные камнем. На них висела табличка, утверждающая, что это и есть искомый мною музей.

И конечно же, он был закрыт! Сперва хотел было выругаться, но вовремя одернул себя. И как подобает паломнику, обратился к Богу:

— Ангел-хранитель, моли Господа обо мне! Дай мне попасть за эти ворота, Боже, — прошептал я и перекрестился.

Взявшись за кольцо, с силой постучал и прислушался. Тишина. Постучал еще раз, и еще. Безрезультатно.

— Кто-нибудь есть из персонала? — прокричал я по-английски, предварительно снова приложив тяжелое кольцо об запертую дверь. Повернувшись ухом, будто это поможет, прислушался.

— Богородица, помоги мне, — еще раз перекрестился я, малодушно теряя надежду.

Спустя минуту, пошумев в последний раз, уже собрался перенести на завтра и даже повернулся спиной к входу в музей.

И именно в этот момент услышал шаги. Бросившись к кольцу, постучал. В ответ донеслось сердитое старческое бормотание, в конце которого был короткий турецкий возглас.

Через мгновение калитка в воротах со скрипом отворилась. Передо мною стоял пузатый седой бородатый турок в вытянутых спортивных штанах, резиновых тапочках на босу ногу и с камуфляжной натовской курткой, накинутой на плечи. Он хмуро и вопросительно глянул на меня исподлобья. «Спасибо, Господи!» — мысленно выкрикнул я. И без труда выдав самую радушную улыбку, на какую был способен, заговорил с ним.

Не спеша и четко, самыми простыми словами объяснил, что я русский паломник, приехал из Москвы, долго шел, еле нашел, и что мне очень нужно попасть в катакомбы, к древним христианским алтарям. Лишь только я начал, он вытащил из кармана сигарету, прикурил и молча, с интересом, смотрел на меня, пока я не закончил. Вздохнув, так ничего мне и не сказав, он повернулся и крикнул за калитку: «Тимур!», добавив что-то на турецком. И кивком головы пригласил внутрь.

Переступив порог, я был не просто доволен. Я ликовал. Состояние это было неожиданно радостным. И вместе с ним пришло и волнение, какое бывает в предчувствии чего-то очень значительного.

Вскоре передо мною появился тот самый Тимур, которого звал турок. Щуплый, чернявый и невысокий, совсем молодой парнишка лет двадцати, с тонкими чертами лица, в спортивном костюме и в модных кроссовках.

— Привет! Русс? — протянул он мне руку.

— Привет, дружище! Да, русский. Знаешь язык? — ответил я, с трудом сдерживая счастливую улыбку, расползавшуюся на лице.

Тимур заулыбался, отрицательно покачав головой. И тут же перешел на сносный английский, начисто лишенный произношения.

— Хочешь в катакомбы? Алтарь, крест, да? — сразу перешел он к делу. — Я покажу.

— Прекрасно, пойдем.

Он приблизился ко мне и сказал:

— Надо немного денег. Аслану и на траву. Куришь траву? — подмигнул мне парнишка.

— Бывает. Но я здесь не за этим. А деньги не проблема. Баксы, окей? — произнес я, вынимая двадцатку.

Он оживленно закивал, взяв купюру. Видно, ожидал меньше. Достав старый сотовый телефон, из самых простых, позвонил куда-то, сказав пару фраз. Небрежно сунув мобильник в карман, он пояснил, что пойдем прямо сейчас.

Признаться, то, что я увидел, зайдя в ворота, немного удивило меня. Небольшой двор, поросший первой весенней травой. У забора — простенький дощатый домик с окошком кассы. Выложенная камнем дорожка, берущая начало от самой калитки, круто спускалась вниз. Она утыкалась в бетонированную площадку с такой же бетонной лестницей, уходящей вниз, в полусферу провала. Короче, вход в катакомбы выглядел совершенно утилитарно и современно и никак не вязался с убежищем древних христиан, которому почти две тысячи лет.

— Сначала опустимся вниз и будем подниматься — выше и выше. Пойдем! — важно сказал Тимур, показывая на лестницу. — Можешь делать фото и что тебе надо. Я покажу тебе алтари. Но есть главный среди них, самый большой. Там молись.

И мы двинулись по лестничным пролетам. Пройдя четвертый, мы довольно ощутимо продвинулись вперед и вниз. И оказались на нижнем ярусе. В руках у меня не было схемы и какого-либо путеводителя, ведь эта была дикая экскурсия. Да и гид мой оказался немногословен. А потому я лишь через некоторое время понял, что же представляет из себя этот христианский храм, один из первых на Земле.

Итак, он состоит из нескольких ярусов. В каждом из них пятеро длинных лучей коридоров, ведущих к круглой центральной площадке, над которой чистая голубизна весеннего константинопольского неба. Солнечный свет падает в жерло тоннеля, естественным образом освещая его, и чем дальше в катакомбы, тем его меньше. В тусклом свечении видны выдолбленные в стенах полукруглые ниши разных размеров и каменные опорные арки. Под ногами мелкий слой щебня вперемешку с землей, а иногда попадается мусор — бумажки, окурки, линялый пожелтевший обрывок газеты. И еще что-то, похожее на солому с опилками. Чем-то это немного напоминало стройплощадку. На самом нижнем ярусе, как бы в основании рукотворного сооружения, вырытого в земле гонимыми христианами, находится невысокий каменный постамент. Центральные части верхних ярусов пусты, и с этой точки строение, залитое солнцем, просматривается насквозь. Тут же укромно прячутся узкие лестницы, сложенные из разномастного камня. Они-то и связывают этажи между собой.

— Вот алтарь, таких тут много. Здесь молились Иисусу, — сказал мой проводник, показывая на выдолбленный в стене равносторонний крест, совсем не похожий на тот, что висел у меня на груди.

— Когда возникли катакомбы? — спросил я.

— Сто двадцать, после рождения Христа, — ответил он не без гордости. — Очень старый, и все, как в те времена.

— То есть всего через восемьдесят семь лет после распятия, — произнес я по-русски, остановившись, и дотронулся до креста. — А они уже знали истинного Бога.

— Пойдем к другому алтарю, главному, наверх, — махнул мне рукой Тимур, когда я наспех сделал несколько фотографий.

«Вот там-то я свечку и поставлю», — решил я. И мы стали подниматься по куцей лесенке, забравшись двумя ярусами выше, почти касаясь плечами грязных стен узкого прохода. А когда выбрались на свет. Там, на предпоследнем этаже, я и увидел его.

Алтарь представлял из себя такой же крест, как и другие, но значительно больших размеров. Он был взят в объятия аркой, над которой угадывалось схематичное изображение рыбы. Подойдя к нему, остановился. Тимур вежливо отошел, стоя поодаль. Перекрестившись, наклонился и поцеловал крест, как это делали здесь и до меня, начиная со сто двадцатого года. Тихонько молясь одними губами, я необычайно ярко представлял себе их, первых христиан, собравшихся вместе у алтаря с рукописным Евангелием в свитках. В основном это мужчины, ведь верить в Христа в то время было весьма опасно. И возможностей пострадать за веру было предостаточно. Горят лучины, вокруг креста, который прямо передо мною, стоят люди в простой тканой одежде. И отзвуки их молитв сплетаются с моим шептанием, наполняя и мою молитву.

Самое время было вспомнить о свече. Сняв рюкзак, я полез за круглой картонной тубой, в которой они хранились. И когда доставал одну из них, бросил взгляд на моего проводника. Он стоял с сигаретой во рту и с зажигалкой в руках, пытаясь прикурить, раз за разом упрямо чиркая колесиком кремня. У него ничего не выходило, несмотря на сложенные ладони, которыми он старался защитить пламя, вспыхивающее на мгновения. Тогда я вдруг заметил, что вокруг очень ветрено. Прядь волос Тимура, выбившаяся из хвоста смоляных волос, трепетала на ветру, что весело гонял травинки и обрывки бумаги у нас под ногами. «На берегу Босфора почти, — вздохнул я. — Может, все-таки удастся зажечь свечу, хотя бы на секундочку», — с надеждой вынул я зажигалку. Подойдя к алтарю, присел у креста и сгреб в кучку щебенку с землей и обрывками веток. Воткнув в нее свечу, попытался зажечь. Казалось, затея эта совершенно безнадежная. Да и парнишка все никак не мог прикурить, всего-то-навсего. Что уж тут было говорить обо мне со свечкой. Дело было ясное — ничего у меня не выйдет.

Внезапно и без предупреждения ветер разом стих, будто сжалившись надо мною и дав возможность исполнить задуманное. Склонившись над свечой из далекой церкви, что ждала моего возвращения в Москве, я ухватился за пару секунд штиля, чиркнув зажигалкой. Поднеся пламя к торчащему из воска кончику фитиля, замерев, смотрел, как он занимается маленьким несмелым огоньком. Спустя несколько секунд отнял руки, защищавшие новорожденное пламя. И тут же ветер поднялся с новой силой, словно наверстывая упущенное. «Сейчас потухнет», — мелькнуло в голове.

— Плохая погода для огня, — заметил подошедший Тимур, пыхтя сигаретой.

— Ага, — кивнул я, не сводя глаз со свечи. Пламя отчаянно трепыхалось, будто в агонии балансируя на грани гибели. Очередной сильный порыв тронул мои волосы, грозясь погасить его, но оно почему-то устояло, самым необъяснимым образом.

Мы с Тимуром недоуменно переглянулись. А когда первое удивление прошло, у древнего христианского алтаря Господь явил нам чудо. Простое, явное и несомненное чудо, незаметно подкравшись, творилось прямо у нас на глазах, вибрируя огнем свечи, которую никак не мог потушить порывистый ветер, шумно гуляющий в сплетении катакомб. Жадно уставившись на невероятное зрелище, я сбивчиво молился, а мусульманин Тимур обескураженно почесывал голову, приговаривая что-то на турецком. Время словно остановилось. А вслед за ним все окружающее стало таять, уступая место возвышенному зрелищу. Взгляд мой сузился, вмещая в себя лишь свечу и крест. «Чудо, это чудо! За что оно мне? — неслись в голове обрывки мыслей. — И как близко — рукой дотянуться можно! Неужели это со мной происходит?».

Да, это происходило со мной. Немного придя в себя, я вытащил из кармана зажигалку и постарался зажечь ее, прикрыв сгорбленной ладонью. Конечно же, безрезультатно. И только свеча из храма Тихвинской Божьей Матери, где много лет назад меня подростком крестил рыжебородый монах, минута за минутой упрямо хранила пламя.

— Итс мирикал, — произнес я осипшим от волнения голосом.

— Конечно, чудо, — согласно кивнул Тимур. — Мы в чудесном месте. Поэтому здесь происходят чудеса. Те, кто построил это, они помогают, — убежденно сказал он. И оглянулся, будто в надежде увидеть призраки первых христиан, незримо замершие возле нас.

Ничего не ответив на его слова, я просто стоял перед этим невероятным событием, впитывая каждое его мгновение. И если в первую минуту еще допускал, что свеча вот-вот потухнет, то после уже точно знал — она будет гореть так же, как в храме перед иконой. Ведь я и был в храме, всего в каких-то паре метров от алтаря. И резвый весенний стамбульский ветер ничего не мог с этим поделать.

Где-то минут пятнадцать спустя, когда свеча уже изрядно прогорела, мы поднялись на верхний ярус.

Подойдя к краю, я с замиранием смотрел сверху вниз на небольшой огонек, бьющийся у выдолбленного в стене креста. Усевшись на самый край ничем не огороженного провала, идущего вниз до первого яруса, свесил вниз ноги, не в силах оторвать глаз от моего чуда. И был настолько поглощен своими переживаниями, что думать толком не получалось. Обрывки мыслей тонули в блаженном восторге, который дарила мне свеча, горящая вопреки всем законам физики. Было такое ощущение, что Господь привел меня сюда, чтобы лично вручить от себя открытку. Ни о чем подобном я не мог даже и мечтать. И от того зрелище было вдвойне упоительным.

На память о том дне, навсегда занявшем очень особенное место в моей жизни, осталась фотка, воткнутая в альбоме на особое место. На ней древний алтарь и пламя, охраняемое Высшими Силами. На первый взгляд — обычная фотография. Но стоит мне взять ее в руки, как шум ветра тут же наполняет все вокруг, снова и снова оживляя чудо, так щедро подаренное мне Богом. И если вдруг тоскливо или горестно, то стоит лишь взглянуть на нее, и жить становится легче. Подхваченный чудесным знамением, я парю над сиюминутными бедами, глядя на них сверху вниз, как глядел я на пламя свечи, сидя на верхнем ярусе константинопольских катакомб.

Выдачи. Личное.

После некоторого затишья, накрывшего Царство мертвых в конце недели, понедельник принес нам щедрый урожай мертвецов. Возможно, виноват был скачок давления, совпавший с магнитной бурей небывалой силы, если верить регулярно привирающему прогнозу. Или просто слишком много москвичей разом подошли к своей последней черте, дружно переступив ее на пути к другой жизни. Так или иначе, но холодильник был забит до отказа, ни одного свободного места. Резервный агрегат, ютившийся в подвале, был готов к приему новых постояльцев, а мы — к тяжелому рабочему дню, не оставляющему шансов присесть даже на несколько минут.

Выдач у нас было совсем не много, буквально несколько. Начав в девять, без чего-то десять мы должны были уже закончить с «ритуальной деятельностью», поступив в полное распоряжение родной медицины. Тогда мы сменим удобные кроссовки на непромокаемые резиновые галоши, а общество заплаканных родственников и деловитых похоронных агентов — на компанию патологоанатомов, ждущих от нас органокомплексы тех усопших, к которым у государства до сих пор есть вопросы. Торжественный кремовый мрамор траурного зала и аромат всевозможной парфюмерии, смешанный со смолянистым запахом гробовых досок, уступит место лаконичному белому кафелю, стали секционных столов и совсем другим запахам, в которые лучше толком не внюхиваться. Нацепив тяжелые длинные пластиковые фартуки и сдобренные тальком резиновые перчатки, мы с Вовкой Старостиным превратимся в секционных санитаров, подсобных мясников от медицины, чья работа страшна и немыслима для подавляющего большинства людей.

Но все это будет потом, а пока мы хороним. И хотя выдач мало, опять торопимся, ведь вскрытий будет много. Хочется скорее начать, ведь родня и их доверенные агенты ждут справки о смерти как можно раньше, чтобы вовремя успеть в ЗАГС и на кладбище. Мы не должны их задерживать. У нас не химчистка, а потому любые сбои воспринимаются людьми крайне болезненно, заставляя нервничать и их, и нас.

Но родственники что-то задерживаются. Стрелка часов перемахнула девятичасовую отметку уже минут десять назад, но в отделении тихо. Дверные звонки молчат, словно затаились в ожидании рук, что начнут давить на их круглые кнопки.

Ну, вот наконец-то появился первый агент, наш старый добрый знакомый Леха Ахромов. Вернее, это Вовки знают его лет десять, а то и больше. Я же — всего несколько месяцев, с тех пор, как вернулся в строй. Ахром, как все мы его по-дружески называли, был крайне небанальным образцом агента. Если столкнешься с ним мельком, скорее всего решишь, что перед тобой человек искусства, телевизионщик или еще какой-нибудь журналист. Стильно и смело одетый, с европейской внешностью и в модных очках, он сразу располагал к себе, общаясь открыто и харизматично. Веселый, остроумный, правильно владеющий немалым словарным запасом, Ахром просто лучился уверенным оптимизмом. Как выяснилось потом, любил хороший анекдот и выпить. А выпив, с удовольствием куролесил в первых рядах на отвязных концертах Шнура, несмотря на свои сорок. И в целом был признан мною человеком многогранным и человечным, что особо ценно в циничном похоронном бизнесе.

Многогранность его мне открылась через некоторое время после нашего знакомства, когда я узнал от Вовки, что Ахром закончил Бауманку с красным дипломом, а потому с легкостью перемножал в уме длинные числа, даже будучи изрядно подшофе. Так что творческая наружность, похоронное дело и фундаментальное математическое образование гармонично существовали в Лешке Ахромове, сливаясь в единое целое, в тот день увенчанное кашне с замысловатыми узорами.

— Темыч, привет, работяга! — радушно улыбнулся он, будто мы не виделись с ним пару лет.

— Утро доброе, Леха. Что это вы, сударь, на выдачу-то опаздываете?

— Катафалк застрял, представляешь? — посетовал он. — Но все проблемы позади, у меня все в сборе. Можно отдавать. Я смотрю, мы первые успели?

— У нас всего-то четыре выдачи, три из них на девять. Так что вы первые опоздали, а не успели, — поправил я его.

— Ладно тебе, брось ворчать. Форс-мажор ведь. А Вовки где?

— Сейчас появятся. Старостин с дежурным врачом трет, ну, а Бумажкин бумажками занимается.

— Ему сам бог велел, — хохотнул Ахром.

— А как звать-то страдальца твоего? — поинтересовался я, прежде чем отправиться в холодильник.

— Ведрянка, — ответил он.

— Ведрянка? Ага, помню такую, — кивнул я.

— Занятная фамилия, такую сложно не запомнить, — сказал Леха, тщательно протирая очки салфеткой для оптики.

После этих его слов я зайду в зал холодильника, найду среди записей на дверях секций редкую фамилию и, взяв подъемник, с металлическим лязгом выкачу поддон с трупом на его рельсы. И все как обычно. Подготовка, глухой звук холодного тела, ложащегося в гроб. А пока движется процесс, мы немного отвлечемся. На что? На фамилии.

Есть мнение, что мы, похоронные санитары, совершенно не запоминаем тех мертвых, что день за днем проходят сквозь нас нескончаемым будничным потоком. Так вот, оно справедливо лишь отчасти. Конечно же, мы не помним большинство из них. Для нас очередной постоялец Царства мертвых главным образом объект труда. Одним словом, труп. И он остается трупом до тех пор, пока подкат с гробом не пересечет границу траурного зала, представ перед родственниками, коллегами и друзьями. Тогда он вновь станет чьим-то отцом, другом, фронтовым соратником, добрым соседом или сослуживцем. Но для нас, оставшихся по другую сторону ритуального зала, он так и останется трупом и вскоре растает в складках памяти. Но. бывают и исключения. Некоторые из них надолго задерживаются с тобой, а бывает, что вспоминаются даже спустя много лет. Почему?

На то есть две причины. Первая — сугубо профессиональная. Огромный вес, редкий диагноз, рекордный возраст. Как-то раз, будучи двадцатилетним мальчишкой, я бальзамировал на дому древнего высохшего дедулю, который дотянул до ста четырех лет. Сто четыре! Осторожно нагнетая в его кровяную систему раствор формалина, я вдруг понял, что когда он был толстощеким орущим младенцем, шел 1891-й год. Великую Октябрьскую революцию он встретил восемнадцатилетним юношей, то есть был всего на два года младше, чем я тогда, в 1995-м. Война застигла его пятидесятилетним мужчиной, а хрущевская «оттепель» — уже довольно пожилым человеком, готовым встретить семидесятилетие. Если исторические даты не производят на вас впечатление, тогда только представьте. Вместе с перестройкой он ясно помнил первые автомобили и аэропланы. И мог сравнить речи Горбачева с обращениями царя к народу. Помнил самодержавие, парламентскую монархию, коммунистический строй и разнузданный хищнический капитализм. Его праправнучка сказала мне, что дедуля до последнего ходил в магазин, готовил свою любимую яичницу и мог напомнить домашним, что пора бы уже платить за квартиру. А значит — помнил! Глядя в его мертвые, чуть приоткрытые глаза, прежде чем надежно закрыть их пинцетом, я пытался представить, сколько людей и событий видели они. Пытался вообразить себе эту прорву времени, прошедшую сквозь того, кто старше меня на 85 лет. А когда закончил, еще пару минут не мог отвести от него взгляда, словно от целой эпохи, застывшей на диване в тесной двушке где-то в Отрадном. Я помню его сейчас и буду помнить всю жизнь. Вот, правда, забыл фамилию.

А ведь именно фамилия и есть вторая причина. Если она редкая, странная, смешная, то все происходит с точностью до наоборот. Фамилию помнишь, а вот человека — нет. В голове остается лишь она, без остатка занимая ячейку памяти, выделенную для этого мозгом. Гражданка Ведрянка, агентом которой был Ахром, носила далеко не самую запоминающуюся. В моей коллекции хранились куда более экзотические варианты, отсеянные временем. Например, Орел-Воробкин. Очень говорящий, совершенно гоголевский вариант. Или Персейкин. Аполлонов — фамилия известная. И Персеев мог бы встать с ней в ряд, но Персейкин — совсем другое дело. Задавала, Кряжик, Миленькая. Простите, вас как зовут? «Миленькая Людмила Иванова», — отвечала она. Разве не прелесть? Да и покойный Пиглец тоже надолго останется в моей памяти, хотя я даже не помню, мужчина это или женщина. Помню, что Пиглец, и ничего больше. Коровкину тоже будет непросто забыть. Обычная фамилия, чего ее помнить, удивитесь вы. Согласен, обычная. Но только не в том случае, если Коровкину звали Матильдой Гербертовной.

Иногда стечение обстоятельств объединяет фамилии постояльцев, раскрашивая сочными картинками однообразные трудовые будни. В такие дни Вова вскрывает Вовкину, аяна соседнем столе — Артемкину. Или одна за одной идут три утренние выдачи. Царство мертвых покидают Птичкин,

Соколов и Синицына. У меня даже бывает смутное ощущение, что все это специально кем-то подстроено.

Но бывают в нашей работе фамилии, которые ставят нас в затруднительную ситуацию. В процессе выдачи наступает такой момент, когда санитар должен пригласить заказчика, назвав фамилию покойного. Если это Иванов — никаких проблем. А если Гвардзидинаишвили? Вот тогда приходится в буквальном смысле репетировать, прежде чем выйти к родне. Случается, что фамилия ставит нас в еще более непростое положение. Выдача покойника с неоднозначной фамилией Фраер — яркий тому пример. Бальзамировка, одевание, бритье и грим показались нам с Вовкой Старостиным сущим пустяком по сравнению с финальным выходом к родне.

— Чего делать-то? — озабоченно почесывал голову Володя, глядя на сопроводительную записку, лежащую на подкате рядом с гробом. — Получается вот так — Фраер, заказчик. Прям так и сказать, что ли?

— А что, есть варианты? Заказчик Фраер — это уж совсем ни в какие ворота. Может, просто сказать «следующий», а? — предложил я.

— Да там толпа народу, пять семейств. Откуда они знают, кто следующий? Не, надо фамилию назвать. И агента нет как назло. Ладно, Фраер так Фраер. Куда деваться-то? — вздохнул Старостин.

— Ничего страшного, они с этой фамилией всю жизнь живут, поколениями. Помнишь, летом мужика отдавали, его Беспредел звали. Бумажкин тогда выходил, а они где-то у машин были, за забором. Он, стоя на крыльце траурного зала, раз пять этот «беспредел» произнес. Да с каждым разом все громче и громче. Остальной народ во дворе уж не знал что и думать. И ничего.

— И то правда, и не такое бывало, — согласился Вова и отправился к заказчикам.

Действительно, несколько лет назад на Вовкином профессиональном пути оказалась, пожалуй, самая экзотическая фамилия. Тогда, появившись в зале для родственников, он пригласил для оформления документов Робинзонкрузо. Именно так, в одно слово. Если честно, я готов признать эту фамилию венцом коллекции санитаров четвертой клиники.

Итак, пока я с вами трепался, Вова закончил гримировать покойницу, и гражданка Ведрянка готова покинуть рабочую зону отделения, чтобы в последний раз встретиться со своими родными, прежде чем гроб накроет двухметровый слой сырой осенней земли. В дверях служебного входа появляется Ахром, чтобы посмотреть на тело таким, каким его увидит заказчик. Но в тот раз, только переступив порог, он сразу направился ко мне, лишь мельком взглянув в сторону гроба.

— Слушай, а ты знаешь заказчиков, что ли? — удивленно спросил он.

— Каких заказчиков?? — удивился я куда больше.

— Моих, вот этих, — кивнул он на гроб.

— Ведрянка? Нет. С чего ты взял?

— Странно. Просто она тебя, видать, знает. Спросила, работаешь ты сегодня или нет.

— Действительно, странно. Если б знал, я бы помнил, с такой-то фамилией. Может, она статью про меня в газете видела? Но там не сказано, в каком именно морге я работаю. Да и на хрена ей в день похорон сдался какой-то там начинающий писатель! — пытался понять я, рассуждая вслух.

— Нет, книжки твои тут ни при чем. Она ж не про писателя Ульянова спрашивала. Таки сказала: «А Тёма работает сегодня?» Я ответил, что не знаю, сейчас выясню. Ну, на всякий случай, мало ли чего.

— Это уже становится интересно, — протянул я, озадаченно почесав в затылке. — А зовут-то ее как?

— Анна, — ответил Ахром. И еще раз уточнил: — То есть. ты Анну Ведрянка не знаешь, правильно я тебя понял?

— Человек я, конечно, творческий, но пока вроде не спятил, как мне кажется. Анну Ведрянка я не знаю. Честно, Ахром.

— Чудеса какие-то. — развел Леха руками. — Получается, у вас с ней одностороннее знакомство. Она тебя знает, а ты ее нет.

— Да, как-то неудобно получается, — признался я. — Возможно, яееи знаю, но не знаю, что она Ведрянка. Аня, сам понимаешь, имя нередкое.

— И чего мне ей сказать-то? — решил поставить точку в этом вопросе Ахром.

— Правду, мне скрываться не от кого. Скажи, что работаю, на месте. Я к залу выйду, там с ней и увидимся.

— Заодно и познакомишься, — хохотнул Леха. И отправился к заказчикам, среди которых была знакомая незнакомка.

«Одностороннее знакомство, — звучал у меня в мозгу его голос. — Странно, у меня такое впервые», — подумал я. И вдруг понял, как же я ошибаюсь.

«Нет, Темыч, совсем не впервые. У тебя ведь тысячи таких знакомств. Ровно столько, сколько продано твоих книг. Те, кто прочитал их, купленные или скаченные на халяву в Интернете, по сути, очень неплохо тебя знают. Куда лучше, чем многие приятели, не читавшие твоей писанины».

И это крайне необычное знакомство нарушает все правила межчеловеческих отношений. Посудите сами. Во-первых, в подавляющем большинстве случаев я совсем ничего о них не знаю, полный ноль информации. Да и они, с точки зрения общепринятого представления о знакомстве, знают обо мне совсем не много. Имя, но не фамилию, ведь Ульянов — это мой псевдоним. И внешность, ведь на задней обложке есть моя фотка. Правда, мелкая, а потому при встрече они вряд ли поймут, что перед ними автор. Что еще? Возможно, самую общую информацию об Ульянове, но только как о писателе. И если особо интересовались — о моей профессии похоронного санитара, помимо писательского труда.

Но! Есть в этих странных отношениях и третий, важнейший аспект. Минуя разные поверхностные моменты, читатели знакомы с такими фундаментальными чертами моей личности, которые открываются очень близким людям. И то не сразу, а спустя годы взаимного душевного проникновения. За пухлой стопкой страниц, втиснутых в твердый переплет, перед ними возникает много такого, что относится к тонким материям души. И это неизмеримо важнее, чем бытовые пристрастия и факты биографии. Отдавая роману истинного себя, автор обнажает все то, что каждый из нас носит глубоко в душе. Все то, что делает меня таким, какой я есть на самом деле.

Не то чтобы я не понимал этого раньше. Штука, в общем-то, очевидная. Но тогда, сидя на пустом подкате в зоне выдач, вдруг как-то глубоко прочувствовал этот факт. И даже представил себе случайную встречу кого-нибудь из моих старинных останкинских дружков, пока не добравшегося до «Останкино. Зона проклятых», и незнакомого мне читателя, недавно перелистнувшего финальную страницу этого романа. Если вдруг речь случайно зайдет о книге, друг обязательно скажет что-нибудь вроде: «Да я этого Ульянова с самого детства знаю». Он, мол, живет на Аргуновке, с женой Олей, а матушка его — в двух дворах, на той же улице, бульдог у него, Маруська. И много еще чего. «И это все? — удивится читатель. — Надо же, а я вот знаю про него гораздо больше».

Через какое-то время Ахром выглянул из приоткрытой двери траурного зала, тем самым подав сигнал, что прощание закончено и нам пора выносить гроб. Выбравшись из задумчивой пелены размышлений, я гаркнул в глубину отделения: «Парни, вынос!» И направился в зал, до которого были считанные метры.

«Аня. я ее знаю, судя по всему. и она хоронит маму. Хоронит маму!!!» Эта неожиданная мысль настолько резко обожгла меня, что я невольно притормозил у самых дверей. Они отделяли меня от похорон, которые отчасти стали и моими тоже. Вдруг понял, что не готов встретиться с этой Аней у гроба матери, которую вскрывал буквально вчера. Она оплакивает ее, а я. Я держал в руках ее головной мозг, извлеченный из распиленной черепной коробки. Мне стало не по себе. Циничный профессионализм, день за днем защищавший нас от отравления чужим горем, на этот раз спасовал, оставшись где-то за спиной. «Что же я ей скажу?

Что? — колотилось мое сознание. — Может, сделать вид, что не узнал ее? Вдруг и она меня не узнает?» — малодушно подумал я. И сразу же признался себе, что не способен на такое. Торопливые шаги моих напарников по выносу Старостина и агента Лешки неотвратимо приближались. И открытая дверь траурного зала казалась мне в те долгие мучительные секунды мистическим Рубиконом, что вот-вот превратит рутинный рабочий эпизод в нежданное испытание. Глубоко вдохнув, я на мгновение закрыл глаза, выдохнул и сделал решительный шаг вперед.

Странно, но я сразу узнал Аню среди многочисленной родни, стоявшей у гроба. И большие черные очки в пол-лица, под которыми она прятала заплаканные глаза, не смогли помешать памяти. Мы познакомились очень давно, в начале девяностых, когда я только начинал свой похоронный путь в морге четвертой клиники. Она работала медсестрой в отделении реанимации и была веселой, яркой и жизнерадостной девушкой, как и многие ее коллеги. Мы общались скорее по случаю, чаще всего печальному, когда приходилось забирать тех, кого уже не могли спасти отчаянные усилия реаниматологов. А потому фамилии я ее никогда и не знал. Когда она уволилась из клиники, мы, естественно, потерялись на несколько лет, чтобы потом неожиданно встретиться на школьном дворе в Останкине, где мы с пацанами частенько попивали пиво погожими летними вечерами. И снова упустили друг друга из вида, теперь уже на долгие годы. И вот — новая встреча, спустя без малого пятнадцать лет.

Я понял, что и она узнала меня, лишь глянув на заходящих в зал санитаров. Аня двинулась мне навстречу, а я пошел к ней.

— Анечка, здравствуй, — неловко сказал я.

— Привет, Темка, привет, — ответила она слегка осипшим от нервов голосом. — Вот, мама от нас ушла, — сказала Аня. Было понятно, что она боится произнести «умерла», чтобы не расплакаться. И правильно. Ведь ушедший человек — не мертвец. Для родных он жив какой-то другой жизнью, отражаясь в опустевших днях эхом воспоминаний.

— Ты держись, Анечка, держись. Семья, друзья — все с тобой. Они тебе помогут, а ты им помогай, — искренне пытался успокоить я ее, не подбирая слов. Мы неуклюже обнялись, на секунду замерев под удивленными взглядами всех, кто был в зале. Она сдавленно прерывисто вздохнула, и я почти физически ощутил вибрации горя, от которых предательски отяжелели веки, наполняя глаза сочувственной влагой.

— Ладно, я постараюсь, — прошептала она, когда мы оторвались друг от друга. Две полновесные слезинки выскочили из-под солнцезащитных очков, резво пробежав по ее щекам и сорвавшись вниз. — Жаль, что вот так встретились.

— Будь умничкой, Аня, будь умничкой, — только и смог сказать я, сам с трудом сдерживая слезы.

— Ну, давайте выносить, — как можно тверже сказала она, стараясь взять себя в руки. — А то уже время, до кладбища далеко.

Когда я взял в руки крышку гроба, заметил, что и напарники мои тоже изменились в лице. Обычное деловито-сосредоточенное выражение уступило тихому сочувствию. Как-то особенно медленно и аккуратно закрыв гроб крышкой, мы встали по сторонам от него, подхватили на руки и двинулись к распахнутым дверям траурного зала, напротив которых ждал катафалк.

Потом я понял, что гроб был тяжелым. Но в тот момент, когда держал на руках Анину маму, совсем не почувствовал этого. Как не чувствуют вкус поминальной водки, какой бы жгучей и грубой она ни была.

Тихонько заворчав ожившим дизелем, микроавтобус тронулся и пропал за воротами, унося в последний путь Анину маму. А вместе с ней и крохотную незримую частичку меня, что я отдал ее дочери. Такая невесомая, она сольется с потоками сочувствия Аниных близких. И тогда, даст Бог, немного поможет ей. А значит, я должен был появиться именно в этот момент Аниной жизни.

Тогда я не мог знать, что эта неожиданная история станет лишь отдаленным прологом затаившегося горя, которое совсем скоро схватит меня за горло, обрушив на опытного Харона собственные похороны. Они разом превратят его в безутешного близкого, санитара, могильщика и священника, навсегда оставив в душе глубокий багряный рубец. Скоро, совсем скоро каждодневная рутина чужих смертей, такая смирная и ручная, рывком повернется к нему, хищно оскалившись невыносимой личной потерей. И будет взахлеб жрать санитара Антонова, заставляя лить слезы, не пролитые над теми, кто отправился в последний путь из его татуированных натруженных рук.

Скоро. Совсем скоро.

Вскрытия. Наука рядом.

Прикончив сладостное скоротечное воскресенье, неумолимый календарь тяжело грянул понедельником, распахнув новую рабочую неделю. Не успел я толком переодеться, сменив цивильные шмотки на свободный крой хирургической пижамы, линялой от частых стирок, как в раздевалку заглянул Вовка Старостин.

— Как выходные? — неожиданно серьезно поинтересовался напарник. По его собранному выражению лица было понятно, что это не дежурный вопрос.

— Выходной, — поправил я его. — Он у нас один. Очень понравился, только мало.

— Ну, ничего, скоро еще один будет, — хлопнул он меня по плечу. — Бухлом не баловался?

— Не, только пару пива выпил за обедом. Думал за ужином добавить, да что-то сил не хватило.

— Это хорошо, силы беречь надо. Тебе они сегодня очень пригодятся.

— Неужели завоз? — риторически спросил я. Ответ был очевиден. Осталось только узнать, насколько серьезный.

— И еще какой, Темыч, — кивнул Вовка. — Сегодня выдача — не твой вопрос. Мы с Бумажкиным сами управимся. А у тебя — большой мясной день. Дуй-ка ты сразу в секцию, вот чего.

— Большой завоз, судя по всему. Не томи, Вова. Сколько?

— Двенадцать домашних. А к ним — три наших, родных.

— Трое из клиники? — зачем-то переспросил я, хотя картина секционного дня уже отчетливо проступила, обещая ноющую спину и гудящие ноги.

— Ага, трое. И все сегодня под утро прибыли. Я ночника видел, Костю. Очень уставший был. Говорит, со всеми бригадами перевозки за сутки успел повидаться. И самое главное — у пятерых домашних никаких документов. Придется вскрывать. Так что. быть тебе сегодня безжалостным берсерком, — улыбнулся он и ободряюще хлопнул меня по плечу.

— Придется, судя по всему, — без энтузиазма согласился я. — А кто у руля? — поинтересовался я фамилией дежурного врача, когда мы выходили из раздевалки. Именно от него во многом зависел объем и темп предстоящей резни.

— Савельев. Он уже давно на месте. Записка с фамилиями в секции, на шкафчике с инструментами. Пока их пять.

— Пять? Это по-божески.

— Пока пять. С нашими — восемь, ато и больше будет. Да ты не ссы. Как отдадим — я сразу к тебе в секцию. Тогда вдвоем и навалимся.

— Ну, это меняет дело, если вдвоем, — облегченно сказал я. И хотел еще что-то добавить, но короткая вспышка дверного звонка заставила Вовку двинуться в зону выдач.

— Постарайся побыстрее там, без лишних пауз, — требовательно кинул он мне через плечо, направляясь по коридору к служебному входу.

— Надо бы у Савельева спросить про третий стол, — бубнил я себе под нос по дороге к секционной.

Небольшую тесную резервную секционную с одним столом в отделении использовали редко, а потому она была в идеальном состоянии. Ее было удобно показывать нежданным комиссиям, но в случае серьезного завала она могла быть пущена в ход по решению дежурного врача. И сейчас такое решение стало бы для меня немалым подспорьем, предоставив мне и патанатомам тот самый третий стол.

Лишь только я заглянул в список фамилий, как на пороге секции появился Владимир Владимирович. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять — с ним что-то не так. Он словно сиял изнутри, явно возбужденный каким-то радостным событием. Казалось, что даже походка его была более упругой, будто доктор внезапно помолодел, скинув добрый десяток лет. Признаться честно, таким я его еще никогда не видел. Он поздоровался со мной, широко улыбнувшись.

— Привет творческой интеллигенции!

— Утро доброе, Владимир Владимирович. Я смотрю, вы в прекрасном расположении духа.

— Нет, ошибаешься, не в прекрасном. А просто в великолепном! — воскликнул он.

— Есть повод? — поинтересовался я.

— А как же! Сашка моя золото взяла в Вильнюсе, на международной олимпиаде по физике. Представляешь, золото!

— Поздравляю, от всей души поздравляю! — искренне порадовался я, любуясь бьющей ключом отцовской гордостью. — А что за олимпиада?

— А я разве не говорил? Очень серьезное мероприятие. Самое крупное в мире. Там от нескольких десятков стран собираются ну о-о-очень лобастые юные физики, которые у себя на родине отборочные туры прошли.

— То есть все, как на спортивной олимпиаде.

— А как ты хотел, конечно! И Сашка туда поехала, от России. Я, конечно, знал, что доча крута, но когда она позвонила и про золото сказала — просто остолбенел. Там же сильнейшие физики планеты, только маленькие еще.

— Будущее мировой науки, получается.

— Вот именно. Вручили ей медаль и диплом. И знаешь, что это означает? Что она самый лучший восемнадцатилетний физик на планете Земля! О как! — задрал он вверх указательный палец.

— Потрясающее, наверное, ощущение, когда ребенок такого добился.

— А то! Еще какое потрясающее. И ведь сама, что ценно, без всяких там репетиторов! Награду ей декан физмата Массачусетского технологического университета лично вручал. У нее уже интервью для Первого канала брали, и РТР еще. В вечерних новостях сегодня будут показывать.

— У Саши большое будущее, — сказал я, захваченный восторгом ее отца.

— Да, это прорыв. Она к нему долго шла.

— Долго, это если бы она в тридцать пять такого добилась. А ей-то всего восемнадцать. Все впереди. Представляете, чем она к сорока будет заниматься?

— Ну, ей еще учиться и учиться, но старт прекрасный. Сейчас в Бауманку, на первый курс, ну а потом, — загадочно протянул он это «потом» и взял паузу, торжествующе глядя на меня.

— Что потом?

— У нас два года отучится — ив Массачусетский технологический ее зачислят, без всяких там экзаменов и платы за обучение! Да с приличной стипендией. Вот так, Артемий.

— Круто, ничего не скажешь. Как американцы собирали мозги по всему миру, так и собирают.

— И правильно делают. Они богатые, могут себе позволить, — согласился Савельев.

— Вот лет через двадцать откроет она какое-нибудь новое измерение — буду гордиться, что отца ее знал.

— Будешь, обязательно будешь. Может, через двадцать, а может, и раньше. Я ее спрашиваю, сколько будет дважды два. А она в ответ — ав какой системе?

— Все, она уже в большой науке. А там дважды два — понятие относительное.

— Да, Сашка — маленький ученый. Может, и моя в этом заслуга есть, — сказал он, шутливо приосанясь.

— Обязательно! — уверенно кивнул я. И добавил, глядя в список: — Ну, это у них там все относительно. А у нас — пять и есть пять. Нет у нас никакой такой системы, чтобы эти пять в три превратились или хотя бы в четыре, а?

— Система-то есть, да вот документов на них нет, на этих пятерых.

— Совсем никаких? — уныло вздохнул я.

— Не, какие-то наверняка есть. А вот тех, которые нам нужны, — нет, к сожалению. Так что — начинайте, господин писатель, без лишних раздумий.

— А как по поводу третьего стола? Откроем?

— Да ради бога! Можешь хоть четвертый открывать, если найдешь. Как здесь первых двух сделаешь — сразу зови и за третьего принимайся. Я у себя в кабинете буду, еще разок на церемонию вручения посмотрю, я ее с Интернета скачал. Уж больно приятственно! — улыбнулся он, подмигнул и выскочил из секционной.

«Как все близко. Мертвецкая, столы, врачи — и лучший юный физик планеты. Интересно, вернется она из Штатов, чтоб русскую науку двигать? Да не, какой там. Американцы полными идиотами будут, если выучат и оставить не смогут. Сделают ей такое предложение — не откажется, — думал я, готовя секционный зал к предстоящей мясорубке. — Да и зачем ей возвращаться? От патриотизма? Люди из большой науки космополиты, по складу мировоззрения. Они свою роль в масштабе человечества видят. Какая им разница, где новое измерение открывать — здесь или там. Никакой.».

Двадцать минут спустя все трое лежали на столах, отливающих холодным стальным блеском. В рядок, если не принимать во внимание стены, разделяющие большую и малую секции. «Справа налево или слева направо? — мысленно спросил я себя, приготовив острые, только подточенные ножи и визгливую пилу. — Какая, к черту, разница!» — сам же ответил на свой вопрос. И обернув ручку маленького скальпеля, решительно взялся за дело.

Вскоре все трое были готовы к последней встрече с доктором, которая уже никак не сможет повлиять на здоровье. Промежуточные двери коридора, в который выходили двери секционных, были плотно закрыты. А это значит, что его заполнил приторный запах почившей человечины и дерьма. И кто-то, кто закрыл их, пытался запереть этот привычный смрад, чтобы он не пополз по отделению, мешая перекусить, да и просто воняя. Я уже давно не обращаю на него внимания. Не то чтобы не чувствую, нет. Просто он не вызывает у меня никакой реакции. Ни положительной, ни отрицательной. И кроме того, знаю, что и сам когда-нибудь буду так пахнуть. Стоит ли тогда воротить нос?

Впереди было еще немало кровавой работы, которая не позволяла взять даже короткую передышку. Как только врачи встали к столам, чтобы приложить опыт и знания к пока неизученным останкам, я принялся зашивать трупы, начав с головы. Этот однообразный процесс, текущий на автоматизме, через некоторое время освобождает разум. Прокол, еще один — и затянуть нитку. Снова и снова, сознание почти не участвует в деле, контролируя его на автопилоте. А потому самое время полистать журнальчик. Правда, взять в руки я его не могу по нескольким причинам сразу.

Во-первых — руки заняты. К тому же они втиснуты в испачканный засохшей кровью латекс медицинских перчаток. Но есть и более весомая причина. В физическом виде журнала не существует. Его свежий номер, пухлый от глянцевых страниц, хранится внутри моей головы. Санитар.

Антонов является единоличным автором, издателем и читателем этого пестрого иллюстрированного чтива. Никаких экономических ограничений, рыночной стратегии и цензуры. Полная свобода прессы, мечта любого радикала.

С одной стороны, это удобно, ведь он не занимает много места и достался мне совершенно бесплатно. Правда, никто, кроме меня, не сможет полистать его. А жаль. Иногда так хочется обсудить с коллегами по работе наиболее яркие материалы.

Ну, например, вот этот, анонс которого вынесен на обложку. «О чем мечтают санитары?» — на семьдесят пятой странице. Так, посмотрим. Ага, вот он. Подборку коротких интервью, разместившихся на двух разворотах, открывает фотография крепкого парня в хирургической пижаме. Он взят фотографом в полный рост, на всю страницу, в профиль, легко и небрежно держит на весу крышку гроба, прихватив ее посередине мускулистой рукой. Под фоткой небольшое вступление, набранное крупным жирным кеглем: «На первый взгляд санитары моргов не похожи на мечтателей. Но поверьте, ничто человеческое им не чуждо. Они порой мечтают, как и все мы. Мечтают о разном, о важном и о всякой чепухе, сбыточной и несбыточной. И некоторые из них поделятся сокровенными мечтами с читателями “Живого для мертвых”. Далее по разворотам раскиданы портретные фотки моих коллег из патанатомических и судебных моргов столицы. Под ними — имя, место работы и краткие рассказы каждого из них о мечтах.

Вот этот круглолицый здоровяк, похожий на большого ребенка, прямо признается, что давно хочет гидроцикл, ведь с детства обожает водные просторы и мотоциклетный спорт. «А еще, когда много работы, мечтаю создать машинку для зашивания трупов. Мне кажется, что это вполне реально. В космос летаем, а покойников зашиваем вручную. Давно пора создать такой аппарат». Как я его понимаю, особенно сейчас, когда впереди еще добрая сотня стежков, атои больше.

Другой вторит ему, но мыслит куда более масштабно. Этот грезит полностью автоматической линией, которая тянула бы весь похоронномедицинский процесс, от старта до финиша. «Уверен, что в будущем такие линии появятся. А санитары будут только следить за их работой.

Автомобили раньше тоже собирали вручную, а теперь роботизированные линии — обычное дело», — аргументирует он. С ним трудно не согласиться. Так же трудно, как и представить себе такой морг.

Вот совсем молоденький дневной санитар, с легкой романтической улыбкой взирающий с фотографии. Мечтает, чтобы любимая девушка перестала просить его об увольнении. Видимо, подруга парнишки боится за него, ведь работа тяжела и чревата травмами. В худшем случае — просто брезгует, стесняясь сказать о роде занятий своего парня гламурным подругам.

А вот и санитар старшего поколения. Судя по фотке, ему хорошо за пятьдесят. Интересно, о чем мечтает этот? Ага, хочет найти древний клад, полный старинных монет и предметов искусства. Скажете, какая странная детская мечта для взрослого человека. Может, он кладоискатель, из тех любителей, что роются в развалинах с металлодетектором? Нет, вряд ли. Скорее, он хочет найти клад потому, что устал день за днем находить то, что ждет его на работе в судебном морге. Потому и не говорит ни слова о похоронах. Ему не нужны автоматические линии и машинки для зашивания трупов, он в них не верит. Нужен клад, полный сокровищ. И попадись они ему в руки, сразу же обменяет на главное сокровище. На возможность никогда больше не появляться в стенах морга.

Так, что у нас дальше? Ярко-красная банальная мечта о шестистах лошадях под капотом породистого итальянского суперкара. Кругосветные путешествия, собственная крокодиловая ферма. А вот это интересно. «Очень хочется когда-нибудь написать книгу о нашей непростой и нужной работе, — признается один из них. — Не ради славы и денег, а чтобы показать людям, как это все на самом деле и кто мы такие». Сразу видно, творческое зерно, зреющее в этом парне, уже толкается изнутри, пытаясь пробиться наружу. И если ему хватит сил, а санитару решимости — будет книга.

Замыкает подборку фотография брутального молодого человека лет двадцати семи, экстремального вида, с радикальным ирокезом и тоннелями в ушах. Его зовут Игорь, работает в морге одной из областных больниц. А что скажет он? А, ну конечно, так я и думал. Вместо мечты — эпатажная картинка. «О чем я мечтаю? Мечтаю вскрыть череп, снять отпиленную черепную коробку и увидеть там полотенце. Никаких мозгов, сразу полотенце, которым мы набиваем голову перед тем, как зашить. Честно!» Честно? Врет, конечно, это понятно.

Занятно представить его с золотой рыбкой в руках.

— Отпусти меня, Игорь. Я выполню твое заветное желание, — как и положено, говорит она ему человеческим голосом.

— Погоди, дай подумать, — отвечает он, судорожно тасуя в голове варианты.

— Подумать? Зачем? Все уже исполнено. Завтра придешь на работу, станешь вскрывать, а в голове, как ты и хотел, полотенце. Кстати, какое надо — вафельное или махровое?

Представляю себе, как бы он обломался.

Листая несуществующее издание, я незаметно закончил шитье. И ухмыльнулся, вспомнив, как один мой знакомый, чья жена работала в журнале «Бурда Моден», искренне решил помочь мне с продвижением дебютной книги. Она произвела на него сильное впечатление, и он позвонил мне на мобильник как раз в тот момент, когда я заканчивал очередной секционный день, стоя у стола с иголкой в руках. Сняв перчатку, взял трубку. После стандартных приветствий он сказал:

— Слушай, Темыч, а может, интервью с тобой сделаем, в «Бурда Моден», а? Как ты на это смотришь?

— Да яне против, только непонятно, с какой стороны я к ним отношусь. Журнал-то тематический.

— А я как-то об этом и не подумал, — растерянно согласился он. — Ты часом не вяжешь?

— Нет, дружище, с вязанием как-то не сложилось. Зато шью много, — вдруг сообразил я, глядя на аккуратный убористый шов, протянувшийся от паха до кадыка мертвеца.

— Что шьешь? — не понял он.

— По коже работаю, по человеческой, — серьезно пояснил я.

— Ага, представляю себе эту выкройку, — хохотнул он. И мы оставили эту затею.

В секционную зашел молодой врач Юрка, прозванный мною «доктором радио» за привычку комментировать вслух ход своей работы, не заботясь о том, слушает его кто-нибудь или нет. Он с нетерпением ждал, когда освободится стол, ведь уже была наготове фамилия следующего постояльца, которого ждала аутопсия.

— Мне Игнатенков нужен. Документов на него почти никаких нет. Только какая-то дохлая выписка из стационара, и та трехлетней давности. Так что там все непросто, я долго возиться буду, — сразу честно предупредил он.

— Будет тебе Игнатенков, — заверил я врача, легким рывком сдвигая со стола на подъемник вымытый труп. — Минут через двадцать подходи.

— Понял, через двадцать, — кивнул он и пропал в дверях секционного зала.

Но случилось так, что мы встретились у стола значительно раньше. Я сам нашел его, как только оскальпировал гражданина Игнатенкова. И на то была веская причина. Внезапная находка техногенного характера поставила меня в тупик, и я был просто обязан показать ее врачу. Ничего подобного я раньше не видел. Признаться честно, она так удивила меня, что хотелось показывать ее всем подряд. Но сначала — Юрке.

Надо сказать, что за время секционной практики мне приходилось видеть немало технических приспособлений, инсталлированных в человеческие тела. В основном это были кардиостимуляторы. Встречались металлические скобки, скрепляющие грудину, когда-то давно распиленную хирургами. Пластиковые сердечные клапаны. Обрезки подключичных катетеров, крошечные прищепки, пережимающие ослабшие кровоточащие сосуды. Но на этот раз.

Протянув тонким маленьким скальпелем разрез от уха до уха, я отделил кожу головы, завернув ее вниз, на лицо покойного. И тут же увидел небольшую прозрачную кнопку. Да-да, именно кнопку. Выпуклая, размером с подушечку большого пальца руки, она была сделана из прочного, упругого пластика бледно-розового цвета. И располагалась в паре сантиметрах за левым ухом. Аккуратно вмонтированная в кость, кнопка так и просила нажать ее. Но я не решался, изумленно оглядывая свою нежданную находку. «Киборг, ей-богу киборг, — бормотал я. — Или, может, это скафандр. И если кнопку нажать, то внутри вместо мозгов крошечный инопланетянин сидит. И шепчет слабеющим голосом про спасение галактики, — вспомнилась популярная голливудская киношка. — Ай да Игнатенков! Прав был «доктор радио». Здесь все непросто».

Наклонившись вплотную к освежеванному черепу, в упор рассмотрел кнопку. И прежде чем пойти за врачом, не устоял и легонько нажал ее, чуть утопив. Она мягко подалась, издав странный, еле слышный звук. А когда отпустил ее, вообще изменила цвет, став белесой. «Ладно, срочно врача. Человеку плохо, у него в голове кнопка», — подумал я и отправился искать Юру.

— Ты вскрыл уже так быстро? — недоверчиво спросил доктор, когда я обнаружил его с сигаретой на крыльце служебного входа.

— Слушай, там что-то просто невероятное творится.

— Что такое? — встревоженно изменился в лице врач. — Судебка?

— Да нет, не похоже, — успокоил я его, ведь передача трупа в судебный морг означала для врача кучу звонков и бумажную волокиту. — Это покруче будет.

— Покруче?! В смысле? — недоумевал Юра, бычкуя об урну недокуренную сигарету.

— В прямом смысле, в прямом. Сейчас сам все увидишь, — держал я в напряжении доктора, когда мы торопливо зашагали к секционному залу. — Очень не хочется тебе впечатление портить. Хотя, может, это только я такой впечатлительный.

— И точно не судебка? — терялся в догадках доктор.

— Не, это скорее для НАСА тема.

— Да врешь, поди, Темыч. Ты ж писатель, — отмахнулся он, при этом прибавив шаг.

Скажу честно, я, конечно же, понимал, что у этой истории с кнопкой есть сугубо медицинское объяснение. Но так хотелось, чтобы его не было. Чтобы сбежалось все отделение, и ошарашенная Петрова сперва бросилась бы звонить в полицию, но, подумав, решила, что лучше сразу в ФСБ. И чтобы в клинику примчались спецагенты и вскоре целиком накрыли здание надувным колпаком, как это бывает в фильмах про внеземные контакты. А нас всех заперли бы в карантине, заставив подписать бумагу. Эх, если бы судьба подарила мне такое приключение, я стал бы безмерно счастлив. Но надежды на такой исход было, к сожалению, мало.

Подойдя к мертвецу, Юра увидел кнопку и аж присвистнул. Сразу стало ясно, что с таким он столкнулся впервые.

— Ни хрена себе штуковина!

— Это ж кнопка, доктор.

— Похожа на кнопку, во всяком случае.

— Я ее нажимал.

— И что?

— Она пискнула тихонько и цвет изменила. Чуть розовая была, а стала вот какая.

— Не, правда, что ли? — не верил мне Юра.

— Клянусь клятвой Гиппократа, — сказал я.

— Ты ее не давал, — заметил врач.

— Тогда санитарской честью.

— Ладно, верю.

— Как ты думаешь, для чего в башке кнопка может быть? Чтоб мозги на ночь выключать?

— Или чтоб мозги массировать. Непрямой массаж мозга, — улыбнулся патанатом. — Только я про такой массаж что-то не слышал.

— Ну что, будем дальше пилить или сперва в ФСБ позвоним? — предельно серьезно спросил я его.

— Зачем в ФСБ? — повелся Юрка.

— А вдруг это инопланетянин, или киборг засланный?

— Погоди, ничего не трогай, шутник. Я сейчас Савельева притащу.

Опуская долгие хождения вокруг черепа Игнатенкова и последующее вскрытие, скажу сразу, что агенты ФСБ в тот день так и не появились в Царстве мертвых четвертой клиники. Кнопка оказалась ничем иным, как насосом. От него отходили две тоненькие нитки трубочек. Одна была короткая и вела к одному из желудочков мозга. Другая очень длинная. Прячась под кожей, она выныривала из-под челюсти и терялась под грудиной, протянувшись до брюшной полости. Когда в желудочке скапливалась жидкость, Игнатенков нажимал на насос, и он откачивал ее, выводя в живот. А там она всасывалась в кишечник, чтобы потом покинуть организм вместе с его содержимым. Простая механика, не более того. Но как эффективно.

И главное, как эффектно. Одно дело — показать девушке шрам, заработанный в юношеской драке. И совсем другое — дать нажать кнопку, вмонтированную прямо в голову.

На память о том случае в жутковатом фотоальбоме Юрия Романцева осталось немало фотографий. На одной из них мы даже запечатлены вместе, держащие на открытых ладонях диковинку, будто редкий трофей.

День похорон.

Отрывной календарь новой жизни санитара Антонова шелестел уходящим временем, роняя к его ногам листки прошедших дней. В их пестром ворохе виднелись фрагменты чужих похорон, несущие в себе горе, иногда безразличие, а иногда и кощунственное пренебрежение. Они сливались в единый поток, изредка вспыхивая яркими этюдами, самые достойные из которых ложились на электронную бумагу. Их краски будили в нем душу заставляя вглядываться в самого себя, отражающегося в похоронных буднях, словно в магическом зеркале. Тяжелая работа дневного санитара была для Антонова профессией лишь отчасти. Чем дальше он погружался в нее, тем больше понимал, зачем снова появился в Царстве мертвых спустя долгие годы. Спустившись вниз по социальной лестнице, ловя удивленные взгляды друзей и знакомых, он уверенно взбирался наверх, все глубже и глубже узнавая себя настоящего.

Это знание было соткано из мимолетных неясных ощущений и осознанных чувств, из неожиданных открытий и вдумчивых наблюдений. Оно давалось ему нелегко, приходя по крупицам. Санитар бережно собирал части сакральной картины, медленно рождающейся у него на глазах. И смутно, где-то глубоко внутри, понимал, что полотно это не может быть закончено без чего-то такого, чем он пока не обладал. Царство мертвых, вновь призвавшее своего Харона к Стиксу, прятало от него главный ингредиент своего зелья. С каждым днем все острее и острее понимая это, Антонов был готов щедро заплатить, чтобы заполучить его. И верил, что если это случится, он сможет дотянуться до нового этапа своего тайного пути. Иногда ему казалось, что этого никогда не случится. А иногда — что загадочное, ускользающее открытие явится ему скоро. Совсем скоро.

И этот день настал.

Проснувшись утром от настойчивого зова пунктуального будильника, я не ошутил его величия. Тогда в моей жизни случилась заурядная трудовая пятница. Предпоследний рывок напряженной рабочей недели, сулящий скорую воскресную передышку.

Нередко именно в пятницу открывалось второе дыхание, несмотря на накопившуюся усталость. Тяжесть плотного похоронного графика отступала, с каждой секундой приближая единственный долгожданный выходной. Редкие перекуры становились короче благодаря невесть откуда взявшимся силам. А когда ворота отделения оставались за спиной, походка была куда более легкой, чем во вторник или среду. Заметив такую пятничную особенность, я вскоре полюбил этот день недели и с нетерпением ждал его, начиная с первых рабочих минут понедельника. Дождался я его и на этот раз.

За окном был сентябрь, двадцать первое число. Осень щедро осыпала город мертвой листвой, которую холодный порывистый ветер гонял под ногами прохожих. Свинцовое дождливое небо иногда расступалось, ненадолго даря засыпающей природе и суетливым людям немного солнца.

Работы было навалом, но дело спорилось. Отчаянно хотелось поскорее выбраться из Царства мертвых, честно отдав мертвым свои старания. Настойчиво продираясь сквозь алгоритмы похоронного дня, ятои дело подгонял себя, регулярно посматривая на неторопливые настенные часы. А когда хирургическая пижама наконец заняла свое место в шкафчике раздевалки, торопливо нырнул в жерло метрополитена.

До уюта обжитой квартиры, созданного терпеливыми заботливыми Олиными руками, оставались считанные минуты. И хотя жены еще не было дома, меня всегда там ждали. Стены нашего жилища никогда не пустовали, ведь его делила с нами Маруся.

Формально она была домашним животным, сукой французского бульдога, пяти лет от роду. На самом же деле не просто полноценным членом семьи, а ее эмоциональным стержнем. Очаровательная псинка объединяла нас с Олей не меньше, чем наша любовь, потому что была ее частью. Заняв место обожаемого ребенка, она связывала нас на уровне тонких материй, которые несравнимо сильнее осознанной людской привязанности к питомцу. Я почувствовал это с тех самых первых дней, когда она появилась в нашем доме, превратив любящую пару в семью. И потому нередко называл ее «бульдочь», и слово это полностью соответствовало ее статусу. Отношениям «хозяин-животное» здесь было не место.

Конечно же, мы считали ее совершенно особенной собакой. И не только потому, что обожали ее. На то были очевидные причины, которые замечали все, кто знал Маруську. Ее плоская бульдожья мордаха с круглыми, совершенно человеческими глазами была способна на самую выразительную мимику, которая встречается разве что у приматов. Необычайно умная и ласковая, она могла подолгу смотреть с нами телевизор, что очень удивляло всех, кто видел это впервые. Во время просмотра она лишь изредка отрывалась от экрана, чтобы взглянуть в глаза человеку и отрывисто хрюкнуть, будто делясь впечатлениями от увиденного. А в новогодние ночи бульдочь всегда внимательно слушала обращение президента, то прижимая, то растопыривая уши. Жена была уверена, что недолго осталось до того момента, когда она начнет переключать каналы. И вее словах была лишь доля шутки, ведь Маруся заметно прогрессировала в интеллектуальном развитии. Она прекрасно знала все стандартные команды. Но когда ей было около двух лет, мы уже редко прибегали к ним, общаясь с собакой простыми человеческими фразами. «Сходи, глянь, что там мама наша делает», — говорил я ей. И она, согласно моргнув, спрыгивала с дивана, направляясь к Оле, на другой конец квартиры. И таких примеров было множество, что подчас шокировало тех, кто впервые наблюдал наше общение.

Признаюсь честно, я иногда читал ей что-нибудь из написанного. И тогда бульдочь, сидя напротив меня на диване, трогательно вслушивалась в мой голос, изредка наклоняя массивную круглую башку и тихонько вздыхая в некоторых местах.

Когда я возвращался домой, она не могла выразить свою любовь словами. Да и крошечный, еле заметный хвостик не сильно помогал ей в этом. А потому она виляла всем телом, словно приземистый мускулистый сгусток счастья, хрюкая, поскуливая и с трудом справляясь со шквалом эмоций. Ей-богу, если бы она могла рисовать, это точно были бы импрессионистские полотна.

В последние несколько месяцев наша с Олей любовь к собаке заострилась до предела. И тому была страшная причина, ворвавшаяся в счастливую семейную жизнь одним воскресным утром. Тогда у Маруськи впервые случился эпилептический припадок. Жуткое зрелище наотмашь ударило нас, поселив в душе настоящий родительский страх. Конечно, мы бросились к врачам. И довольно быстро нашли ветеринара, специализирующегося на патологиях мозга. Потом была энцефалограмма, немало удивившая доктора.

— Скажу вам сразу, что перед нами весьма редкий случай, — сообщила она нам, внимательно просматривая пляшущие кривые на экране компьютера. — Диагноз очевиден — это эпилепсия. Но дело даже не в ней. Тут другое важно. Мозг человека и животного на энцефалограмме выдает два типа сигналов — альфа-ритмы и бета-ритмы. У человека есть и те, и другие. Мозг животного в основном показывает высокую активность бета-ритмов. И совсем редко встречаются незначительные вкрапления альфа. Это в норме. А вот у вашей Маруси помимо бета я вижу устойчивые альфа-ритмы, причем в обоих полушариях. Это крайне редкое явление. Каждый такой случай — событие для специалистов моего профиля.

— И о чем это говорит? — встревоженно спросили мы.

— Это мутация мозга. Картина сигналов куда более близка к человеческой, чем к животной. Если бы в ее распоряжении был речевой аппарат, она бы со временем заговорила.

— Собака действительно с поразительным интеллектом, — согласился я. — Это и есть причина эпилепсии?

— Трудно сказать. И при таком редком случае тяжело прогнозировать развитие болезни. Ведь мозг у нее. как бы это сказать. не вполне собачий, что ли.

— Горе от ума, одним словом, — вздохнула Оля, гладя бульдочь по голове чуть заметно вибрирующей рукой.

— Можно и так сказать. Что ж, будем лечиться. Да, Маруська? — ободряюще улыбнулась нам ветеринар. — Главное — правильно подобрать комбинацию препаратов. И все будет нормально. Проживет столько, сколько положено породе, — попыталась успокоить нас она. И принялась рассказывать про варианты терапии, записывая названия препаратов и дозировки на бланке клиники.

В тот же день в нашем доме поселились шприцы, ампулы и пластиковые пузырьки с таблетками — вечные спутники хронических больных. Приступы стали реже и в какой-то момент прекратились вовсе. Но спустя пару месяцев страшные судороги повторились, заставив нас увеличить дозировку по совету врача. И снова наступило затишье, о котором так молились. Оно подарило надежду на то, что мы победим болезнь нашей человекообразной любимицы. Представить себе другой исход событий было выше наших сил. Хотя жестокий холодный голос разума упрямо твердил мне, что эпилепсия прогрессирует, несмотря на интенсивный химический прессинг.

В ту пятницу, подходя к подъезду останкинской девятиэтажки, я с нетерпением ждал встречи со своей бульдочью. Эти мгновения, полные восторга и чистой любви, в которой по определению не могло быть фальши и расчета, были нужны мне не меньше, чем ей.

Выйдя из лифта, вынул ключи из кармана куртки и воткнул их в прорезь замочной скважины. Не услышав радостного хрипловатого тявканья, подумал: «Оля уже вернулась домой и повела Маруську гулять». И открыл дверь.

В следующую секунду то, что прятало от меня Царство мертвых, разом обрушилось на меня могучей лавиной. И это было горе. Горе потери близкого, любимого существа, которое я день за днем наблюдал со стороны в стенах четвертой клиники. Пронизывающее до костей, рвущее каждую клетку. Огромное, оно застилало собою всю мою жизнь, бывшую и будущую. Я словно стремительно опустел, заполненный им до отказа. Казалось, время, отпущенное мне Богом, остановилось, потеряв всякий смысл. Я сам был горем, мгновенно утратив в себе сына, мужа, писателя и Харона.

Передо мною лежала моя Маруся, такая застывшая, какой я ее никогда не видел. Бессильно рухнув рядом с ней на пол, я истошно протяжно взвыл. Боль, беспомощность и страх обильно шли горлом, заливая все мое существование. И никто в целом мире не мог помочь мне. Я остался один на один с этой смертью. Горе, прятавшееся от меня за тысячами чужих похорон, скопилось в тесном коридоре стандартной квартиры, властно подмяв под себя Харона, с которым теперь было на «ты».

Потом были похороны. Доверить их другим я не смог, хотя в многомиллионном городе существовали сотни профессионалов, которые охотно избавили бы меня от тех страшных часов. И я знал это. Знал — ине смог. До боли сцепив скрипящие зубы, толком не помня себя, рыл могилу среди деревьев, соболезнующих мне облетающей листвой. Рыл на том самом месте, где встретились с потусторонними силами герои моего романа. Выдыхая с глухим стоном, втыкал лопату в податливую сырую землю. Могильный холм неуклонно рос рядом с огромным вековым дубом, который станет живым надгробием. Яма была уже готова, а я все никак не мог остановиться, срывая кожу с ладоней черенком лопаты. Так живые роют собственные могилы, взятые под прицел безжалостных палачей.

И вот тогда те бесчисленные похороны, оставшиеся за спиной санитара Антонова, вдруг ожили во мне. Не видя забытые лица мертвецов, чувствовал каждого из них, держащего в руках горе и отчаяние близких. Они протягивали его мне, будто стараясь отдать часть невыносимой ноши. Будто помнили меня среди тех, кто был рядом с ними в их последнее земное утро.

Эпилог.

Дорога наверх, которую я так хотел, ждала меня. Страшная цена уплачена, а значит — путей к отступлению нет.

На следующий день я начну это восхождение, открыв двери траурного зала Царства мертвых и назвав фамилию покойного. И в тех, кто подойдет ко мне, увижу себя, воющего над едва заметным холмиком. И так — день за днем. Кроме воскресенья.