Мало ли что говорят.

Эта книга была написана десять лет назад. С тех пор многое изменилось и в США и в России. И не только. И рукопись стала казаться мне неактуальной. Но муж, издатель и литературный редактор проявили не характерную для них сплочённость и убедили меня в необходимости опубликовать мою первую, на самом-то деле, «крупную форму». Наверняка я ещё сто раз об этом пожалею. Но они все – и муж, и издатель, и литературный редактор – так дружно кричали на меня, топали ногами и говорили, что есть вечные ценности вроде здравия и болезни, любви и смерти, а конкретно издатель напирал на слово «Америка» и словосочетание «новейшая история», что я сильно удивлялась. Потому что сама считаю, что написала книгу о блондинках и лишнем весе, о собаках, грибах и пыльных ботинках… И ещё о том, как неуютно курить за океаном в гостиницах и, тем более, на службе. Как плоха истерия или, там, политика. В общем, эдакое «About life, Universum and anything!» ©. Да-да, о вселенной тоже написала. И за два года официального меня признания издателями и читателями я уже узнала, чем это чревато – писать о вселенной или, например, о геях. Чем это в принципе чревато – писать, издаваться и вообще.

– Будут говорить… – начала было бубнить я, ещё не представляя себе, что скажу о том, что будут говорить по поводу конкретно этой книги.

– Мало ли что говорят! – перебили меня хором.

И я решила: «Действительно!..».

Пролог.

Соня полюбила приходить сюда по выходным и долго бродить среди многолюдной толпы. Нигде человек не чувствует себя так одиноко, как среди людей. Её одиночество здесь становилось доброжелательным, наблюдательным, забавным и печальным одновременно.

И Джош любил приходить сюда, чтобы побыть одному.

Соня присела на край пустой скамейки – на удивление. Обычно тут толпился народ. Но сегодня дул холодный ветер.

Кто-то присел на другой край. Закинул руки за голову и с явным удовольствием привычно вытянул длинные ноги.

Они посмотрели друг на друга, расхохотались и сели рядом.

Он обнял её за плечи.

Возможно, со стороны они и были похожи на влюблённую парочку. Или на брата с сестрой. Но дул холодный ветер, а они – просто были вместе. И порознь. Это был тот редкий момент вселенского единения и вселенского же одиночества. Бесконечного блаженства и вечного непокоя. Божественного откровения и дьявольского искушения. В этом было всё. И не было ничего. Они просто сидели на скамейке и смотрели на тёмную воду залива, случайно встретившись на пирсе позади Бостонского аквариума…

Глава первая. Анкета.

Тьфу на вас ещё раз!

Реплика Из Культового Фильма Хх Столетия «Иван Васильевич Меняет Профессию». Хроники Xxi Века.

Началась эта история в один из далеко не прекрасных дней.

Придя на нелюбимую работу как обычно много раньше, нежели того требовало КРУ[1] от ассистентов кафедры акушерства и гинекологии, Соня первым делом ткнула кнопку электрического чайника. И переоделась в своём крохотном кабинетике. За наличие оного, к слову, она была от всей души ненавидима коллегами «по рангу» и многочисленными «вышестоящими» в кафедральной иерархии доцентами. Эту сомнительную привилегию Соня заработала написанием трёх книг, где её не упомянули даже в качестве «пятого в кепке в третьем ряду» соавтора. Не говоря уже о докторской диссертации для начмеда и кандидатских для пары-тройки «мажоров». За них с ней не то что забыли «рассчитаться», но даже и не собирались.

Налив кипятка в чашку с «кофейным порошком», Соня закурила, несмотря на то что на территории родильного дома это было категорически запрещено. Дымок успокоил и укрепил намерение высказать, наконец, вздорным кафедралам всё, что она о них думает.

Было ещё два часа до пересменки и три – до появления пунктуальной до чёртиков кафедральной лаборантки.

Открыв настежь окно, чтобы уничтожить следы сакрального ритуала, Соня заперла кабинет и спустилась в отделение.

Двух пациенток лихорадило, у третьей были проблемы с выпиской ребёнка, ещё двое в послеродовой палате ныли: «Домой!» – а одна беременная желала «срочно родить».

Потратив два часа на рутину – выяснение причин температуры, скандал с доктором из детского отделения, лекции для «колхозников»: «Нельзя домой на вторые сутки после разрыва промежности третьей степени, а вам ещё рано рожать, несмотря на день рождения свекрови!» – а также писанину, писанину и ещё раз писанину, Соня поднялась в своё «гнездо». И печально глянув на часы, поняла, что покурить с комфортом уже не успеет. Приготовила две чашки кофе и спустилась в подвал к Кузьмичу.

Кузьмич был личностью удивительной и многогранной. Мастер на все руки, способный починить абсолютно всё – от дверного замка до аппарата искусственной вентиляции лёгких. Безгранично образован и начитан. Кажется, только одна Соня из всего роддома знала, что этот совершенно неприметный внешне человек в своё время окончил сверхсекретный советский вуз, знал пару-тройку арабских диалектов, не говоря уже о потешной группе романо-германских языков, и был полковником в отставке какого-то жуткого ведомства. А ещё он непревзойдённо владел психоанализом. Из него вышел бы отличный священник или гарпунёр на китобойном судне, однако… Он выбрал работу завхоза. И справлялся с ней выше всяких похвал. Его каморка топорщилась ящиками и чемоданами с инструментом, по стенам была развешана символика времён «единого и могучего Советского Союза», снабжённая подписями всяких VIP-Рыл того времени, с ироничными дописками самого Кузьмича.

Старик любил поменторствовать. То ли он питал к Соне тёплые отеческие чувства, то ли ему просто не с кем было поговорить – неизвестно. Он называл её «деточка» и всё время поучал. Она не возражала. С маниакальным упорством он повторял ей одну и ту же сентенцию: «Всегда говори правду. Не хами. Не лебези. Будь честна. Поверь старому лгуну – рано или поздно достанет. Лучше рано, когда ещё можно изменить жизнь. Хотя это никогда не поздно. Даже за миг до смерти». Честно говоря, Соня слушала его вполуха. Со всем пылом молодого высокомерия полагая, что старый завхоз-чекист вряд ли научит её хоть чему-нибудь дельному. И вообще, у неё куча животрепещущих текущих проблем, а он тут вещает прописные истины загадочным тоном!

Кузьмич налил Соне сто граммов коньяка, снабдил инструкциями, «как и что сказать профессорше», и она поднялась наверх, полная решимости расставить все точки над «ё» и прочими буквами алфавита – красиво, лаконично, без лишних эмоций, аргументированно и т. д.

У себя в кабинете, открыв файлы с фотографиями, сделанными вчера в родзале, Соня поняла, что ни в какой атлас их не вставить, уж тем более «за авторством» члена-корреспондента и «под редакцией» академика. Быстро пролистав все скопившиеся у неё за три месяца изображения и заметки к ним, она решила сегодня разобраться заодно и с членом-корреспондентом, и, может быть, даже с академиком, если они, конечно, не в заграничных командировках. Члену-корреспонденту надо сказать: «Александр Георгиевич, я уважаю вас за энергию и решительность, а также за то, что вы членом проложили себе путь, всю комсомольскую юность трахая министерских функционерш. Я уважаю вас за то, что обе диссертации вам написали именно женщины. Одну – выжатую вами досуха и брошенную – помнится, даже лечили в психушке. Я в восторге от ваших организаторских способностей. Но хочу, со всей присущей мне ответственностью, заявить, что учёный вы никакой и имя вам в науке «nihil»[2]. И вы просто болван, если полагаете, что я напишу для вас за три месяца учебный атлас по акушерству и гинекологии! Материалы для подобного рода изданий собирают десятилетиями собственной практики! Мне плевать на ваши «глубокомысленные» сентенции типа: «Тебя никто не знает, а меня знают все. Опозоришься – опозоришь не себя, а меня!» – потому что я позорю себя только тем, что работаю на возглавляемой вами кафедре! Ниже падать некуда! Ах да… Как педагог вы полное ничтожество! Всё, на что вы способны, – это иметь сующихся под вас студенток, интернов и аспиранток. И я ещё не забыла ту научную конференцию, где избежала подобной участи только потому, что меня «возжелал» академик, а вы любезно уступили «шубу с барского плеча»!».

Так. С членом от респондентов было покончено.

Теперь – с академиком:

«Михаил Борисович, вы, конечно, не такой мудак, как Александр Георгиевич, но тоже жалкая и ничтожная личность, куда хуже Паниковского, тот был всего лишь траченный временем и обстоятельствами мелкий аферист, не говоря уже о том, что просто-напросто персонаж, выдуманный Ильфом и Петровым! Учёным вы, дорогой академик, были неплохим, но к настоящему времени зажрались и пропили все свои таланты. Неужели вы и вправду хотите так опозориться, поставив своё имя в графе «под редакцией» в атлас, написанный неопытной пигалицей за три месяца? Да вас же весь медицинский мир на смех поднимет. Ах да… Спасибо за то, что вы, принявши до состояния «ню» на банкете в честь той самой научной конференции, только и успели, что «страстно возжелать», падая замертво в коридоре гостиницы. Ох, как же я горевала всю ночь, тоскуя по старчески-похотливым телодвижениям! «Тьфу на вас ещё раз!».

«Разобравшись» с членом-корреспондентом и академиком, Соня пришла в прекрасное расположение духа и отправилась на утреннюю врачебную конференцию.

Там её долго, нудно и публично позорила начмед, распалившись не на шутку. Она вопила о несоответствии занимаемой должности и о том, что Соня несёт личную ответственность за санитарно-эпидемиологическое состояние всего роддома. Что не умеет не то что оперировать, но даже ассистировать. Что её пациентки температурят, хамят детским врачам и персоналу, занимая при этом ценные койко-места в блатных палатах. И что если она не прекратит курить в кабинете (настучали, суки!), её сначала расстреляют, а потом привяжут к машинам «Скорой помощи» и четвертуют, чтобы другим неповадно было. И если она хочет жить, то должна: «Молчать и слушать! Молчать и слушать!! Молчать и слушать!!!». «Другие» сидели, потупив глаза в истории родов и болезней.

Плетясь с пятиминутки как оплёванная, мысленно прокручивая гневную отповедь заместителю главного врача по акушерству и гинекологии, Соня услышала за спиной пять минут назад ещё злобно-истеричный, а сейчас приторно-слащавый голос: «Сонечка, где моя статья для «Российского вестника акушерства и гинекологии»? Там последний срок уже вчера был. Ты, пожалуйста, отложи все дела, допиши и пошли интерна в редакцию. Они по электронке не принимают. И на дискету не забудь скинуть. Предварительно позвони и узнай, в каком формате. А через час я жду тебя в операционной. Сложный случай – проассистируешь. И возьми кого-нибудь толкового третьим. Я после основного этапа размоюсь и уйду – закончишь. Мне новую мебель должны привезти. И не забудь, пожалуйста, записать всё в историю родов и в журнал операционных протоколов. И завтра я лекцию на факультете повышения квалификации читаю – текст мне в кабинет принеси сейчас и слайды по порядку разложи. Мне некогда!» – «Ну, конечно, конечно. Только в туалет забегу – и всё сделаю».

Соня поднялась к себе, приготовила ещё одну чашку кофе и закурила… Благодать.

«Мать-мать-мать!..» – с ехидцей ответило эхо.

Весь день прошёл в безумной круговерти между компьютером, кафедрой, отделением, родзалом и операционным блоком. Профессорша всё ещё не появлялась. Лаборантке было дано указание немедленно оповестить о появлении Натальи Борисовны на кафедре. Но Наталья Борисовна позвонила и велела передать, что в 16.00 Соня читает лекцию интернам в помещении Центра здоровья семьи (на другом конце города), потому что она не сможет быть лично – у неё интервью с «глянцевым» журналом, и где, чёрт возьми, те вопросы и ответы, которые должны были быть написаны? С желанием немедленно убить ни в чём не повинную лаборантку Соня сунула ей в руки текст. Уже трижды до того переданный профессорше! Та постоянно теряла бумаги.

Соня написала статью.

Сходила в операционную.

Записала, что нужно, во все необходимые кондуиты.

Съездила – прочитала лекцию.

Когда она вернулась в роддом, чтобы приступить, наконец, непосредственно к врачебным обязанностям и написанию текста атласа, за окном каморки было уже темно. На кафедре почему-то горел свет, но Соня подумала, что уборщица забыла выключить.

Наконец-то – тишина и никого. Массивная бронированная дверь профессорского кабинета не подавала признаков жизни. Член-корреспондент не изволил принять сегодня, передав через лаборантку, что видеть Соню он хочет только с написанным атласом. Ну что ж, у него есть шансы не увидеть её никогда. Заявление об увольнении по собственному желанию можно сдать непосредственно в отдел кадров. А завизировать у проректора по науке. Руки тряслись от злости, усталости и напряжения. За руль сегодня уже не садиться, так что можно щедро хлебнуть жидкости для «гидроусилителя» мозга и закончить сегодняшние дела. Потерпеть осталось – всего-ничего. А самое лучшее, что может произойти с женщиной в этом мире, с Соней уже случилось. Так что…

* * *

Чур меня!

Расхожее Словосочетание, Призванное Отогнать «Нечистую Силу». Фольклор. Хроники Xxi Века.

Не так давно Соня решила возжелать гармонии и света. Не то чтобы в последнее время ей было особенно темно… Не темнее, чем обычно. Однако «пацан решил, пацан – сделал».

Чувство гармонии, как известно, чувство лёгкое. А посему для начала необходимо было сбросить балласт.

Первой в списке значилась мама. Дело не в том, была она плохой или хорошей. Балласт – это просто лишний вес. Мама была тяжёлой. В пересчёте по плотности вещества её можно было приравнять к белому карлику. По шкале барометра фатализма Соня столько ей задолжала, что как раз впору было объявлять о банкротстве.

Сбившись при пересчёте процентов с процентов, «таможня» приклеила Соне на чемодан бирку «неблагодарная сволочь», и на этой жизнерадостной ноте она перешла границу. Махнув заодно ручкой через плечо и папе, поскольку «бойся равнодушных» и малахольных, «ибо с их молчаливого согласия…»[3], и так далее.

Далее по списку шли «родственники», «подруги», «знакомые» и просто случайно-навязчивые люди. Весь табор и прежде считал Сонечку невыносимой зазнайкой и снобкой, не брезгуя при этом бесплатно пользовать её как специалиста, подолгу жить на её территории, поедая заработанное ею, пользоваться гардеробом, туалетными принадлежностями, книгами и прочими «снобскими» благами.

С этими было проще простого – определив группу обследования, Соня занялась психо-телефонным тестированием. Для начала так:

«Я разбила машину, помоги!».

Обратно пропорционально степени ответного вранья прогрессировало и её «несчастье»:

«Я разбила машину, меня выгнали с работы, помоги!».

Под конец, перепутав уже смех и слёзы, она монотонно бубнила в трубку очередному «другу»:

«Я разбила машину, меня выгнали с работы, мне нечего есть, шубы и золото я заложила в ломбард. Жить негде, и единственное, о чём я тебя сейчас прошу, будь любезна (любезен), привези мне сейчас на вокзал, в зал ожидания, пачку сигарет и бутылку водки».

Эффект не замедлил сказаться – за неделю мир погрузился в тишину.

Из многочисленного «круга доверия» откликнулась только одна дама, никогда в особо близких подругах не числившаяся. Стоит заметить, что с нею у Сони по сей день неплохие отношения.

Последние в списке, но далеко не последние по значимости – мужчины. Этих в Сониной жизни всегда было как грязи. Грязь, конечно, бывает лечебной, косметической и обыкновенной, но… конец один – смыл и забыл.

К моменту провозглашения декларации независимости: «Все вон!» – и эпизоду «тестирования» Соня даже жила с одним показушником, находящимся под железобетонной плитой… (пардон) железной пятой своей мамочки, но корчившим из себя «крутого мачо». Сонечка и ему написала диссертацию, благо специальности были смежные, пока он валялся на диване, заламывая ручки, и вопил: «Какой идиотизм! Как мне это надоело! Кому это всё надо?!» Однако когда к ним приходили «друзья» (см. предыдущие пункты списка), он бодренько вскакивал, выпивал принесённую друзьями водку и орал на Соню: «Почему у нас нечего жрать?!» – и тащил всех в ночной клуб на дискотеку. На Сонины аргументы типа: «Тебе же завтра третью главу руководителю показывать!» – он, мило улыбаясь, абсолютно справедливо отвечал: «Ну, сколько мы там потанцуем! Часа в два вернёмся, и до утра допишешь». Вот что Соня до сих пор не могла понять – шла ведь. И… дописывала. Странно, почему она не додумалась ещё пирожки к завтраку печь?

Помимо оного периодически или, вернее сказать, регулярно случались разного рода интрижки и «крупные» любовные романы. «Маменькин сынок», зная почти обо всех, практически не реагировал. Достаточно было сказать, что «меня срочно вызывают в роддом», после внеурочного телефонного звонка, и его уже ничего не волновало. Соня его понимала – спутница жизни – эдакая красавица из VIP-сопровождения, «делает карьеру», иногда «зарабатывает деньги» и сама же затаривает холодильник (дура!). При этом он особой щедростью не отличался: каждый скромнее некуда подарок – всегда и только «по поводу» – преподносился им Соне с пугающей помпезностью. Курить при его мамочке было нельзя, а в гости к ней ходить полагалось регулярно. В общем, в один прекрасный день Соня сказала: «Я от тебя ухожу!» – и немедленно покинула помещение, не дав ему опомниться, с одинокой сумочкой через плечо. Придя в сознание, он слез с дивана и начал донимать её телефонными звонками с мольбами и угрозами. И, действительно, за короткий срок успел наделать немало мелких и крупных пакостей. Генетика!

Квартира, где они проживали, принадлежала ему. И в порыве злобы он даже не отдал Сонечке её компьютер и вещи. «Ну и хрен с ними! Куплю. Или закаляться начну, а писать – карандашом на бумаге». Единственной по-настоящему актуальной проблемой был стол, на который можно положить лист бумаги, в той самой кухне той самой квартиры. Её-то у Сони как раз и не было. Мама была вычеркнута первой, поэтому, несмотря на то, что прописана Соня была под «крышей дома своего», путь туда был заказан. И хотя гордость – не порок, а лишь небольшой насморк, она бы всё равно туда не пошла.

Всех ухажёров и эрзац-заменителей разного рода она тоже разогнала.

Позвонила брату в надежде найти пристанище в одном из многочисленных объектов недвижимости, скупленных им по всему городу ещё в начале «развала-передела», – отказал. Они с мамой – «диагносты-клиницисты» с дипломами мехмата университета и факультета «автомобили и автомобильное хозяйство» политеха – поставили Соне «диагноз»: шизофрения. Сказали, что если она разрушает свою жизнь – это её личное дело, и она может отправляться к своим многочисленным «ёбарям», «на помойку» и ко всем чертям, раз уж «хамит» маме и бросила такого «замечательного парня» (к слову сказать, прежде они его терпеть не могли), и вообще – сама дура!

Пришлось приписать в конце списка пункт специально для брата, что первоначально не входило в Сонины планы.

Прокантовавшись недельку в роддоме (в разных отделениях, чтобы не вызывать подозрений), потом пару ночей у той самой подруги, доставившей пачку сигарет и бутылку водки на гипотетический вокзал, она ощутила угрозу вокзала реального. Однако нашлась мизерная, но вполне приемлемая по цене-качеству квартирка в глухомани, где никакие мамочки и их сынки не смогли бы её найти. Там и зажила. Работа, как и прежде, «работалась» без особого воодушевления, но добросовестно, а так называемая «наука» катилась уже по накатанной.

Денег, надо сказать, у Сонечки сразу стало значительно больше. Выяснилось, что непокупка еды – один из самых больших источников материального дохода.

Она работала, много ходила пешком и регулярно выпивала сама с собой на дивиденды с некупленной еды, предаваясь детским мечтам об «иррационально-безупречном мужчине». Но – безо всяких конкретных целей и задач. Коллеги, прознав о холостом статусе, бросились «устраивать» Сонечкину жизнь. И пару раз она даже попадала на свидания. Вернее – на ужины. Кавалеры были галантны, и рестораны выбирались по её вкусу. И не то чтобы мужчины были нехороши. Может, и хороши. Кто их разберёт? Просто хотелось чего-то такого, что представлялось в детстве, летом на Волге, в бабушкином заброшенном саду…

Да-да, не смейтесь! Соне – кандидату медицинских наук, прожжённому цинику и «пожирательнице» мужских сердец – хотелось чего-то, напоминающего запах плова, вкус холодной стали и цвет морской воды на глубине семи метров в конце мая.

Кого-то…

И, можете не верить, но, как только она разогнала всех, кто ей не соответствовал, как только разрушила те самые набившие оскомину и мозоли рамки, с ней случилось самое лучшее, что может произойти с женщиной в этой и во всех последующих жизнях, – Тот Самый Мужчина. Он пришёл, и… – она осталась. Где всегда и была – в старом заброшенном бабушкином саду.

Вас не слишком шокирует тот факт, что они сразу поженились?

* * *

На часах 22.00. Характерный топот. Профессорша появилась на кафедре.

Наталья Борисовна относилась к тем женщинам, которые яростно «делают карьеру». «Феминисткой обыкновенной» назвать её было нельзя, ибо это семя произрастает, как правило, на полях муниципальной номенклатуры. Первую дочь она родила сразу после института. Младенец немедля был отправлен «на деревню дедушке», в смысле – к бабушке в родное село, потому что Александр Георгиевич оставил Наташу при кафедре акушерства и гинекологии и при себе. Вместе с мужем. Таково было её условие.

Муж не особо вникал в дела Наташи и шефа, но и полным идиотом не был, так что кое о чём догадывался. И его это вполне устраивало – пока любимая жена разъезжала с заведующим кафедрой по конференциям и съездам, Вова отрывался по полной программе. Вся разница между мужчинами данной категории, живущими по принципу «удобно-неудобно», состоит в том, что приобретается первым – жена или автомобиль. В зависимости от этого они попадают в разряд пассивных или активных «пользователей» соответственно. В данном случае жена была «приобретена» первой. Не то чтобы красивая, но фигуристая и, главное, донельзя сообразительная – параллельно написала кандидатские себе и супругу.

Наталья Борисовна, будучи дамой отнюдь не глупой, понимала, что рано или поздно шефу надоест, и изо всех сил трудилась на полях науки, не забывая об оврагах администрирования. Она хотела стать незаменимой. Не столько в койке, сколько на кафедре. Немедля вслед за кандидатской была написана докторская. За сверхстремительное, минимально разрешённое ВАКом[4] время она получила звания и должности доцента, а затем и профессора. И сейчас фактически исполняла обязанности заведующего кафедрой, ибо Александр Георгиевич, кроме всего прочего, был ректором этого медицинского вуза.

Вова, между тем, ушёл с кафедры и подался в бизнес. Пару раз поставил на «красное» и выиграл. Но после того «чёрное» выпало двенадцать раз кряду. Со всеми вытекающими.

Как-то он было даже решился уйти от Наташи, но в тот момент супругам «вдруг» выделили трёхкомнатную квартиру в новостройке, служебную машину для Натальи Борисовны, и… Вова остался. Наташа решила закрепить полученный эффект – и родила ещё одну дочку. Которая была отправлена вслед за первой.

Дальше всё шло по привычке – у супругов были свои орбиты, которые пересекались лишь в кухне, где, изредка вместе выпивая кофе, они обсуждали «животрепещущие» вопросы: «Почему старшая дочь ведёт себя как проститутка и об этом знает весь город? Отчего младшая называет папу козлом?» – и – «Наташа, ты заплатила за телефон?».

Ни для кого не было секретом, что профессорша довольно часто ночует у себя в кабинете, мотивируя это неотложностью дел. Но… Санитарки и секретари знают всё. «Работа такая!» Наташа от души напивалась в одиночестве за бронированной дверью своей обители, по утрам хмуро глядела на мир и вопила на утренней врачебной конференции: «От кого так несёт?!» – бросая гневные взгляды в сторону анестезиологов, заведомо зная, что не ошибётся. Правда, бывало, какой-нибудь из этих самых «похмельных» анестезиологов подключал Наталье Борисовне систему с глюкозой, фуросемидом и прочими составляющими «мёртвой воды». После чего профессор, обильно окропив себя «живой» под душем Шарко в отделении физиотерапии, была готова к новым подвигам.

«Кто сам без греха…», как говорится, а Соня не любила кидаться камнями. Ни прицельно, ни в «благородном порыве». Это, говоря по правде, сизифов труд. Но её решимость сегодня достигла точки невозврата. Подойдя к массивной двери, она постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

В жизни «железных леди» периодически наступает день, когда из глаз текут самые обычные слёзы. Кто же знал, что сегодня именно тот случай.

– Привет! – чуть ли не впервые за достаточно долгое время их непосредственного общения Наталья Борисовна заговорила «человеческим», а не «профессорским» голосом. Правда, уже несколько хмельным. – Я знала, что ты на кафедре. Видела свет в окне. Проходи.

– Добрый вечер, Наталья Борисовна. Я хотела с вами поговорить. У вас есть минут пятнадцать для меня?

– У меня есть для тебя пятнадцать минут, если ты… составишь мне компанию, – изрекла профессорша и достала из шкафа две рюмки, непочатую бутылку дорогущего коньяка и блюдце с подсохшим нарезанным лимоном. Потом подошла к холодильнику, открыла и долго всматривалась в его недра в поисках смысла бытия. По крайней мере, выражение лица у неё было именно такое. Глубоко вздохнув, она извлекла засохший кусок сыра, пучок петрушки, пакет лимонного сока и коробку шоколадных конфет. Водрузив всё на стол, она пробормотала себе под нос что-то весьма нецензурное и налила рюмки до краёв. Сказать, что Соня была несколько удивлена, – не сказать ничего.

– Давай, Сонь, выпьем за банальное бабское счастье. В мире нет ничего важнее этого! – Они опрокинули рюмки. Молча и стоя.

«Как на поминках», – мелькнуло у девушки.

– Садись, – профессорша села, и Соня последовала её примеру. – Между первой и второй перерывчик небольшой, – по-девчачьи взвизгнула Наталья Борисовна и снова налила. И снова – по полной. – Я хочу сказать тебе очень важную вещь! – продолжила она внезапно менторским тоном, держа рюмку за «талию». – В жизни есть два пути – полная херня и столбовая дорога. И лишь сам человек в ответе за то, что выбрал. Обвинять в этом кого бы то или что бы то ни было – всё равно что крыть матом перекрёсток, на котором ты свернул не туда. Так выпьем же за светофоры и хорошее зрение!

От второй рюмки Наталья Борисовна даже не поморщилась, меланхолично пережёвывая лимонную дольку вместе с кожурой. Соня поняла, что надо брать быка за рога, ибо с такими темпами есть риск не только не расставить все точки над «ё», но даже и букву саму запамятовать.

– Наталья Борисовна, я хочу вам сказать…

– Можно подумать, я не знаю, что ты хочешь мне сказать! Тоже мне, бином Ньютона! – бесцеремонно перебила профессорша и принялась жевать петрушку. – Кстати, если хочешь – кури. Пепельница на журнальном столике.

Решив ничему не удивляться, Соня взяла пепельницу, достала пачку сигарет из кармана халата и ещё раз вопросительно посмотрела на собутыльницу. Та утвердительно кивнула в ответ. Сигарета иногда помогает преодолеть неловкую паузу. Сонечка затянулась, а Наталья Борисовна продолжила:

– Ты мне хочешь сказать, что тебя всё достало, что всё происходящее несправедливо и нахер тебе не нужно.

– Да, – ответила Соня, выпуская дым в потолок. День был не из лёгких. Еды за весь день во рту побывало с гулькин хрен – кофе да сигареты. В такой ситуации две полные рюмки коньяка делают человека значительно раскованнее.

– И ещё ты хочешь сказать, что шеф – полное говно, академики – мудаки, а я – истеричка в стадии предклимактерия.

– Ага! – ответила Сонечка, прислушиваясь к шуму собственного тока крови в височных долях.

– Ну, тогда – за тех, кто в танке!

Опрокинулась третья.

Воспользовавшись тем, что доктор наук вгрызлась в подсохший кусочек сыра, Соня перехватила инициативу:

– Я, Наталья Борисовна, ещё вот что хочу сказать. Аллах с ними, шефами и академиками, как их там… Вы тоже внесли свою лепту в моё задво́рничество, простите за неологизм. Именно вы не включали меня в соавторы методических рекомендаций, написанных мною, – чёрт уж с ними, с книгами. Именно вы всеми силами затирали мои успехи и заслуги. Впрочем… как вы совершенно справедливо заметили – нельзя обвинять перекрёсток. Да я и не так далеко отъехала от светофора. И на зрение пока не жалуюсь. А посему – вернусь я, пожалуй, на исходную и выберу столбовую дорогу.

Профессорша тем временем «сыр во рту держала», пристально глядя Соне в глаза.

– Тем паче, я думаю, вы уже в курсе этого – есть некоторые изменения в моей личной жизни?!

– В курсе, в курсе, – слегка бубня, подтвердила Наталья Борисовна. – Одобряю, – договорила она не столь невнятно, сколь неискренне.

– Спасибо, – автоматически среагировала вежливость, что не помешало хмельной язвительности продолжить, несмотря на заветы Кузьмича, в довольно ехидном ключе: – Поскольку я, в отличие от вас, на должность «владычицы морской» не претендую, то вполне удовлетворюсь «столбовой дворянкой». Кроме того, глубокоуважаемая Наталья Борисовна, не так чтобы сей факт меня особо беспокоил, но, коль пошла такая пьянка и другого шанса у меня, видимо, уже не будет, я вам выскажу вот что… О девичьем… – Соню от всей души распирал благоприобретённый сарказм, хоть она и понимала, что разговор не будет забыт, под каким бы сорокаградусным соусом ни пребывала сейчас её непосредственная начальница. – В «поганые» Соединённые Штаты Америки на нашей кафедре и в нашем роддоме не ездили только завхоз, санитарка пищеблока и… ваша покорная слуга. Завхоз – потому что провёл в качестве резидента с десяток лет в «оплоте демократии» и виза ему туда на веки вечные invalid! Санитарка пищеблока – потому как умственно неполноценная… Хотя нет! Умственно неполноценная, видимо, всё же ваша покорная слуга! И, что особенно умиляет, летают туда-сюда именно по тематике моей диссертационной работы даже те, кто не имеет к ней не то чтобы опосредованного отношения, а и близко не стояли. Вы же с уважаемой Надеждой Петровной, нашим драгоценным начмедом, уже паспорта сменили раз по пять за неимением места для визовых штампов. И не говорите, что кто-нибудь, кроме вас, имеет к этому отношение!

В этот раз Соня налила себе сама. И после секундной паузы – Наталье Борисовне. Та молча продолжала смотреть, даже перестав пережёвывать окаменевшую кисломолочную корочку.

– За справедливость! – торжественно изрекла Соня, поднимая свою рюмку. Они выпили.

– Да! – сказала её визави. – Ну что ж – откровенность за откровенность. За что, говоришь, я тебя так? Озвучиваю по пунктам. За то, что у тебя походя получается то, что давалось мне слишком большой кровью! За то, что ты ни во что не ставишь то, ради чего я пожертвовала своим семейным и личным счастьем. За то, что ты мало чего боишься, и за то, что у тебя ещё есть шанс, профуканный мною, – смотри выше. Это одна сторона медали. Другая – я понимаю, что без тебя мне не обойтись, особенно теперь, когда клинику и кафедру заполнили толпы «мажоров», уверенных в том, что им всё должно падать прямо в рот разжёванным по первому родительскому звонку, поэтому я тебя ненавижу и терплю, и…

– Поэтому, Наталья Борисовна, я увольняюсь! – на полуслове оборвала её Соня. – Немедленно. Не дописав атласа для шефа и не доделав ещё горы кафедральных дел. Мне жаль тратить свою жизнь на компенсацию вашей ненависти и прочие комплексы неполноценности околонаучных мудаков и их детей. Она – моя жизнь – у меня, любимой, одна. И мне уже немножечко стыдно за некоторое количество бесцельно прожитых лет. Так что спасибо вам за всё, как говорится. За науку и добрые слова, за мягкую постель разума и жёсткий сон сердца. Рождённые мною чудовища ещё не всесильны. Я пока способна победить их.

– Выпьем? – неожиданно спросила профессорша.

– Да, легко!

– А теперь, моя дорогая, я тебя разочарую. Все твои великолепные метафоры канут всуе. Во-первых, я не завизирую твоё заявление по собственному желанию, и тебе придётся идти к проректору по науке, которого ещё ровно месяц не будет в городе, а исполняющий обязанности не возьмёт на себя – уж я постараюсь. Во-вторых, даже после подписания согласно трудовому законодательству ты должна будешь отработать ещё две недели. А если начнёшь наглым образом саботировать работу, то будешь уволена из-за несоответствия занимаемой должности и тебя не примет никакая мало-мальски уважающая себя кафедра или клиника!

– Ха-ха-ха, как страшно! – съехидничала Соня, и они вполне миролюбиво чокнулись. – Да я лучше полы буду мыть в общественном сортире, чем ещё хоть когда-нибудь работать среди таких замечательных людей!

– Это ты сейчас такая смелая, пока…

Соня подозревала, какой сентенцией профессорша собиралась её поразить, и, видимо, выражение лица у девушки стало такое, что Наталья Борисовна решила не уточнять. «…и опыт – сын ошибок трудных…».

– Кстати, сейчас я дам тебе кое-что, – сказала профессорша.

Наталья Борисовна встала и, слегка пошатываясь, подошла к пухлому портфелю, который всегда таскала за собой. Порывшись, она извлекла кипу бумаг и протянула их Соне.

– Это анкета. Какие-то гранты ООН – я не вникала. Вероятность – ноль целых шиш десятых. Поскольку из всей клиники может участвовать лишь один человек, мы с Надеждой Петровной и Александром Георгиевичем решили, что это будешь ты! – и она так мило улыбнулась, что у Сони по спине мурашки побежали от такого иезуитства.

Девушка со скрипом раздавила в пепельнице бычок. Демонстративно налила себе ещё рюмку, встала и, обращаясь к профессорше, произнесла тост:

– За банальное бабское счастье! – выпила стоя и, прихватив у той из рук анкету, собралась было покинуть помещение.

– Стой! – окликнула профессорша. – Ты знаешь, как страшно пить одной?

– Знаю, – без доли сарказма или кокетства ответила Соня.

– Пить только для того, чтобы забыться и уснуть?

– Да.

– Ты знаешь, как страшно оказаться в полном одиночестве?

– Да. Но на перекрёсток иначе не вернуться.

Наталья Борисовна как будто не слышала.

– Ты знаешь, что моей старшей дочери сделали сегодня аборт под большим секретом Полишинеля, который скоро разнесётся по всему городу? К тому же у неё обнаружили гонорею. Хроническую.

– Бог подаст! – сквозь зубы процедила Соня и толкнула дверь.

«За индульгенциями – это не ко мне, – думала она, шагая по пустынному коридору. – Я, блин, всё ещё врач хирургической специальности!».

P.S.

«Время и случай ничего не могут сделать для тех, кто ничего не делает для себя самого».

Джордж Каннинг, Некий Древний Английский Политик. Хроники Xxi Века.

Глава вторая. Правда о правде и ничего, кроме правды.

Мои шутки заключаются в том, что я говорю людям правду. Это самая смешная шутка на свете.

Джордж Бернард Шоу, Драматург – То Есть Автор Сценариев Для Костюмированных Шоу, В Древности Именовавшихся Пьесами И Предназначавшихся Для Постановки На Сценах Театров. Хроники Xxi Века.

Мировой опыт борьбы с несправедливостью гласит следующее: «Если ты уже принял решение послать всех к чертям собачьим – будь готов отправиться туда сам».

Сонин личный опыт с учётом уже принятых решений подсказывал, что идти в столь неопределённом направлении через Америку куда интереснее, нежели известной всем непутёвостью.

Посему неделю спустя она извлекла анкету на свет божий и положила перед собой на стол. Срок отправки истекал через два дня. Для начала Соню объял панический ужас перед бюрократией в письменной форме. Но, пролистав анкету под сигарету и чашку кофе, она всё-таки решилась. Побудительным мотивом явился спасительный фатализм: правду и ничего, кроме правды, – пан или пропал. Стажировка такого уровня – лотерея. Выигрышные билеты наверняка даже не поступали в свободную продажу, так что мешает развлечься?!

Вопросы анкеты производили странное впечатление. Представлялось, что их выдумывали где-то на границе часовых поясов и системных восприятий за игрой в домино под ящик пива парочка жизнерадостных образцово-показательных американских адвокатов и несколько прожжённых чекистов с весьма своеобразным чувством юмора.

Посреди двадцатичетырёхстраничного массива, включающего «не был», «не участвовал», «не состоял» – таких же привычных нам, как ФИО и чуть менее привычный вопрос о девичьей фамилии матери, встречались такие перлы: «Какое время года вы предпочитаете?», «Как вы относитесь к творчеству авангардистов?» и «Любимый фасон вашей юбки/брюк». Ну, если с фасонами юбок Соня ещё более-менее была знакома – донельзя напрягши умственную деятельность, припомнила «солнце-клёш», «татьянку» и «мини», – то брюки повергли её в пятиминутный ступор. Решив, что это гендерное, она двинулась дальше, оставив составителей в неведении о своих предпочтениях в плане штанов.

В ответ составители, ни разу не покраснев, спросили о сексуальной ориентации и нравится ли ей запах мужского/женского тела. И что прикажете отвечать? С ориентацией более-менее ясно – Соня вписала слово «гетеросексуал», за которое её покойная бабушка Полина Фроловна Полякова наверняка бы высекла. Мысленно принеся ей свои извинения, Соня дописала: «-ка» – и сосредоточилась на запахах. Ей нравился запах лишь одного мужчины на этой планете, но, согласитесь, невероятно глупо писать в казённой графе: «Предпочитаю запах Иванова Ивана Ивановича», – или что-то в этом роде. Тем не менее она так и написала.

Затем, вы можете, конечно, не поверить, составители поинтересовались девичьими фамилиями бабушек. Если с Полиной у Сони не было никаких проблем, то с матерью отца вышла неувязочка. Минут десять напряжённо повспоминав, она, через «не хочу», набрала номер родительской квартиры. Первый раз трубку бросили. Но «если я чего решил, то выпью обязательно!» После десяти гудков повторного дозвона к телефону подошёл отец.

– Папа, привет! Как девичья фамилия твоей матери?

– Привет!!! – заорала ей в ухо телефонная трубка, как белый медведь в жару. – У тебя всё в порядке?

«Надо же!».

– В полном, – ответила Соня. – Для абсолютной гармонии «инь-ян» мне не хватает сущей хрени – девичьей фамилии моей бабки по отцу.

– Я не знаю.

– Не знаешь или не помнишь? Пожалуйста, напрягись. Это важно. Представь – если ты сейчас не скажешь фамилию своей матери, я не полечу в космос. Потому что я и так уже «Фома без креста и квартиры», а буду ещё и «не помнящей родства». И тогда меня расстреляют.

Сонин отец, последние лет пятнадцать не злоупотреблявший чувством юмора, обиделся и изрёк:

– Ты позвонила, чтобы поиздеваться?

– Нет, папа, – ответила Соня и, сказав «пока!», положила трубку. Потому что именно в этот момент она сама вспомнила, что фамилия родной сестры бабушки – тётки её отца, которая ни разу в жизни не была в зарегистрированном браке, – Семёнова. И тут же вписала её круглыми буквами в кондуит, боясь запамятовать.

Продравшись за каких-то два часа сквозь адреса и места работы близких и не очень родственников, сквозь названия кладбищ и номера могил пращуров, стандартные «участвовали ли вы в боевых действиях» и «есть ли у вас родственники за границей», Соня опять наткнулась на явно американский сектор анкеты: «Ваши жизненные цели и установки?». «Жить», – старательно вывела она. А что прикажете ответить? «Как вы позиционируете свою поездку в Америку? Она нужна вам для карьерного роста? Расширения кругозора?» и т. д. и т. п. И тут, особенно в свете того, что, простите за каламбур, Соне ничего не светило, она ответила честно, что хочет увидеть «бабу с факелом», убедиться в том, что нью-йоркская подземка действительно страшная и грязная, побывать на Бродвее и в Метрополитен-опера и, вообще, хочет, чтобы её нога постояла на континенте по другую сторону океана. Где никогда не бывали её родители, почти все родители родителей, а только прадедушка, расстрелянный в 1917 году. Ну и бабушка, но она мало что помнила, потому что в момент посещения Америки была слишком мала. В 1915 году Сонина бабушка была далеко не бабушкой, а совсем девочкой и было ей всего пять лет. И ещё Соня призналась анкете, что очень хочется хотя бы на пять минут войти под своды Гарвардского университета, потому что он в зубах уже навяз своей легендарностью, известной ей лишь из кино и книжек чуть не с самого раннего детства… Длинная графа получилась.

На вопрос «Курите ли вы?» с массой примечаний о том, что это никоим образом не отразится на решении (на воре шапка горит!), Соня, ни секунды не раздумывая, ответила: «Курю». И, ещё немного подумав, дописала: «Одну пачку в день… Минимум. Всякое ведь в жизни случается».

Ещё у неё поинтересовались, как она относится к гомосексуалистам, попросив уточнить отдельными пунктами лесбиянок, геев и бисексуалов. Не забыли уточнить «гражданскую позицию» по вопросу трансгендеров. Ниже следовал вопрос о мнении по поводу ВИЧ-инфицированных и заключённых… Перечитав пару раз, Соня аккуратненько вывела: «Мне всё равно, в какой цвет человек красит стены собственного дома, потому что я люблю Маркеса за «Сто лет одиночества». Для меня не имеет значения сексуальная ориентация и вероисповедание. А «вор должен сидеть в тюрьме!», но сострадание в пределах разумного никто не отменял. На всё остальное – воля Божья».

Из анкеты (как вовремя!) осторожно поинтересовались на предмет Сониного психического здоровья. Она честно призналась, что в четырнадцать лет было подозрение на эпилепсию и даже шизофрению. Но год спустя диагноз сняли. Просто темпы роста неординарного головного мозга опережали темпы роста обычной черепной коробки.

Составителей это не успокоило, и они поинтересовались, не было ли у Сониных близких родственников психических заболеваний. И, хотя «близкими родственниками» в подобного рода документах считаются родители, братья-сёстры и дети, Соня всегда считала родного дядю очень близким родственником – и честно призналась в наличии шизофреника в семейном анамнезе. В настоящий момент покойного. Подумала и добавила, что математик Нэш хоть и не состоял с ней в кровном родстве, но страдал параноидальной шизофренией, что не помешало ему стать нобелевским лауреатом. И про Эрнеста Хемингуэя, страдавшего маниакально-депрессивным психозом и получившего ту же премию, на всякий случай напомнила чрезмерно любопытной анкете.

Осчастливив «мировую закулису» списком своих научных статей и патентов, она уже свесила язык набок от перенапряжения. А к анкете ещё полагалось приложить ксерокопии! Соня уже немного жалела о том, что взялась за столь непосильный труд, но решила довести начатое до конца с маниакальным упорством, несмотря на очевидную полную бесперспективность.

На вопрос «К чему вы относитесь нетерпимо?» ответила: «К насилию. В любом виде. И к политической пропаганде. Любых партий. Потому что это самый низкий и самый массовый вид насилия». Поэтому интересующимся: «В какой партии состоите?» – без лукавства и лицемерия сказала: «Ни в какой и не уговаривайте!».

Далее, признавшись, что в её жизни были постыдные эпизоды употребления лёгких наркотиков, Соня честно ответила, что не помнит число половых партнёров. Не потому, что их было так много, а потому, что ничего запоминающегося, кроме (см. пункт о смене фамилии), не было. Как на духу призналась, что она – агностик. И чуть-чуть деист. В общем, космополит. То есть вероисповедания не имеет, но в Бога верит и ей плевать на то, какой он национальности и гражданства. Помещения для молитв ей, Соне, не требуется. В качестве духовника сойдёт и любой прохожий, если что. Или просто воздух сотрясти, покаявшись публично. Если будет публика. Или про себя. Если публика предпочтёт более талантливое и кассовое представление, чем Сонина смерть. Белая представительница европеоидной расы. Зубы целые. Все тридцать два. Размер ноги – тридцать седьмой. 89/65/89. С ч/ю. В качестве обряда погребения предпочитает кремацию. Играет на рояле. Не Рахманинов, но с листа читает неплохо. Среднегодовая температура тела – 36,6 °С. Давление 120/80 мм рт. ст. Английский знает неплохо – т. е. всегда сможет ткнуть пальцем в нужный предмет, а также представиться, сообщив всем, что very glad. Отличит представителя пола male от пола female, если увидит его… гормональный профиль. Крайне отрицательно относится к феминизму. Неполиткорректна. Знает значение слов «минет» и «педераст», а также идиомы, обозначающие женские и мужские половые органы.

На вопрос об особенностях характера последовал ответ: «Конфликтный». О взаимоотношениях в коллективе высказалась следующим образом: «В команде работать не умею, потому что обладаю слишком яркой индивидуальностью. Предпочитаю выполнить работу за всех. Причем – за те же деньги».

В графе «Дополнительно о себе» недвусмысленно написала: «Я».

Внимательно перечитала анкету и кое-где расставила скромные немногочисленные смайлики. Впрочем, и без них текст выглядел достаточно идиотическим. Приложила фотографии требуемого размера. Что удивительно – анкета желала фото только в фас. Учитывая вопросов разнообразие и громадьё, Соня и требованию изображения профиля не удивилась бы. Или, там, замеров по Бертильону. Затем девушка отксерила все положенные документы. Ещё полдня потратила, нотариально всё заверяя. И, чувствуя себя полной дурой, отнесла увесистый пакет по указанному адресу.

Соню встретила милая девочка, явно американского происхождения, неплохо говорящая по-русски. Провела в одно из офисных помещений и предложила кофе. Задала пару ничего не значащих вопросов из серии «Что вы считаете делом всей своей жизни? К чему стремитесь?» – и тому подобную чепуху. Сонечка выдавала в ответ какие-то нелепицы. Та продолжала улыбаться и одобрительно трусить головой. Минут через пятнадцать они сказали друг другу «до свидания!» – и девочка заверила, что Соне обязательно перезвонят или известят о результатах письмом. «В любом случае».

На прощание милая улыбчивая девочка спросила, насколько серьёзно Соня относится к участию в данном конкурсе. Та со всей возможной серьёзностью ответила, что относится крайне несерьёзно, потому что ей никогда не везло в лотерее. И в то, что повезёт на этот раз, она верит примерно так же, как в Деда Мороза или Санта-Клауса. То есть верит, только когда точно знает, кто на раздаче подарков и есть ли её имя в списке одариваемых. Девочка всё так же жизнерадостно улыбнулась в ответ и голосом робота-автоответчика МТС сообщила, что отбор осуществляется объективно, по определённым критериям, на основании рассмотрения целого ряда параметров. «Ну, – сказала Соня, – тогда мне точно не видать Америки, как своей бабушки на том самом пароходе, что без малого сто лет назад шёл через океан!» Офисная дева снова заученно улыбнулась. А Соне стало интересно, какова будет мимическая реакция, если спеть ей матерные частушки. Невероятным усилием воли она удержала себя от подобного экзерсиса. «Абонент выключен или находится вне зоны действия сети… Абонент выключен или находится вне зоны действия сети…» Девушке явно забыли наапгрейдить опцию «разнообразные эмоции». Либо напротив – усовершенствовали модель путём вживления в мозг чипа «настоящий индеец».

Вечером Соне позвонил тот самый – Любимый и Единственный. Позвонил из другого города другой страны. Сонечка рассказала ему об авантюре с анкетой и передала краткое содержание своих ответов. Он посмеялся и одобрил, заверив, что «правда – это единственно верный способ жить». Почему-то ему она поверила больше, чем полковнику КГБ Кузьмичу. Хотя слова они говорили одни и те же. Наверное, потому, что, в отличие от завхоза-чекиста в отставке, её избранник не врал. Правда, он ещё добавил, что она «балбеска»! Но ей почему-то совсем не было обидно.

* * *

Через два дня раздался звонок, и Соню пригласили на собеседование.

«Шустро у них там!».

На следующий день уже знакомая ей девушка – Энн – поила растворимым кофе не только её, а ещё человек двадцать, собравшихся в переговорной офиса распорядителей грантов.

Дамы были одеты претенциозно и обильно покрыты боевой раскраской. Мужчины – в строгих деловых костюмах. Все были в меру чопорны и прикрывали видимостью собственного превосходства невидимую, но осязаемую, как лёгкий туман, неуверенность в себе. Соня была спокойна, как бронепоезд на запасных путях, ибо знала, что обречена на провал – статист первого акта пьесы после коронного «кушать подано» спокойно отправится по своим делам. И ещё она была, пожалуй, самой молодой на первый взгляд. Может, потому, что была в джинсах, водолазке и кроссовках?

«Ненавижу дресс-код!».

Энн сообщила, что на собеседование будут вызывать по одному. А все пока могут поближе познакомиться друг с другом. Первым приглашался доброволец. Никто не вызвался. Сонечка оглядела недружелюбные физиономии коллег по участию в конкурсе и решительно вызвалась первой.

«Присяжных заседателей» было человек десять. Ей предложили присесть на стул в центре комнаты. Визуальный ряд происходящего вызвал аллюзии с «Основным инстинктом». «Эх, чёрт побери! Какая досада, что я в джинсах!» – подумалось Сонечке мимолётно. Она присела, закинув ногу на ногу.

В течение минут пятнадцати ей задавали вопросы, мало чем отличавшиеся от анкетных. Слава богу, хоть номера дипломов и паспорта по новой не заставили искать-вспоминать.

Особенно долго Соню пытал один любознательный дяденька. Через переводчика он настойчиво интересовался, знает ли она историю Америки. И ей удалось поразить его в самое сердце стандартными познаниями на уровне средней школы (нашей, разумеется!). Строгая тётенька в очках и мятой блузке железным голосом спросила, как «СонЬя» относится к эзотерическим практикам. Еле сдерживая хохот, девушка не менее серьёзно ответила, что человек, работающий в родильно-операционном блоке, начинает верить даже в ритуалы вуду. В общем и целом, они несли друг другу чушь, и лишь один молодой человек, рассматривая Сонины патенты на изобретения, спросил:

– Что, и правда помогает?

– Да, – ответила она. – Как ни удивительно.

– А главное, дёшево! – восхитился он.

– Всё гениальное – просто, – не удержалась Сонечка от банальности и состроила парню рожицу.

Несколько раз спросили про курение. То ли они были глухие, то ли оперативная память ни к чёрту. Особенно этим фактом интересовался «патентованный» молодой человек.

Засим «слушание дела» было закрыто. Соня пыталась возмутиться – мол, а где же вопросы, касающиеся непосредственно профессиональной деятельности? Но они все так мило и радостно мотали головами и размахивали руками в ответ на реплику: «А ещё я умею зашивать джинсы по Донати»[5], что грех обижаться.

Энн проводила и ещё раз заверила, что они обязательно перезвонят или известят о результатах письмом. «В любом случае». Соня уже всерьёз начала побаиваться, что из-за этой Энн у неё начнётся дежавю.

Через два дня ей действительно перезвонили. Потом перезвонили ещё. И ещё. Круг «подозрительных лиц» сужался. Процедура была всё та же – вопросы той или иной степени неясности с целью выяснения «психологического портрета» или же?.. Кто поймёт эти загадочные души сотрудников международных организаций? В «финал» вышли четверо – Соня, ещё одна дама и пара мужчин. Равная гендерная пропорция. Политкорректность. А как же! Мало ли… Обвинят в дискриминации по половому принципу. Только при чём здесь, простите, интеллект, психотип и прочие критерии гипотетического «достойнейшего»?

Энн проводила и ещё раз заверила, что они обязательно перезвонят или известят о результатах письмом. В любом случае…

Ну вот, дежавю!

* * *

Ещё через неделю Соне позвонил отец и сказал, что на её имя два дня назад пришло большое и толстое письмо, всё обклеенное иностранными марками и подписанное непонятными буковками. Ну да, конечно. Адрес-то был указан из паспорта – по месту прописки. Поблагодарив его за невероятную своевременность, она назначила ему встречу на нейтральной территории и попросила доставить конверт в целости и сохранности. На что он горделиво заявил, что грудью защитил личную корреспонденцию от маминых посягательств на вскрытие. Глухо прорычав сквозь зубы: «Через полчаса!» – Соня немедленно выдвинулась.

В официальной эпистоле сообщалось, что Соня получила грант ООН на стажировку в Соединённых Штатах Америки, в связи с чем её просят перезвонить или связаться по факсу/электронной почте не позже… Блин!!! Не позже сегодняшнего числа и подтвердить своё согласие. В том случае, если фонд не будет извещён о согласии, кандидатура будет снята в соответствии с пунктом: «форс-мажорные обстоятельства». Вы представляете, каких волевых усилий стоило Соне сохранить христианское человеколюбие? Даже не попрощавшись с отцом, она рванула в ближайший сквер и набрала телефонный номер, указанный в письме.

Отзвонившись, она присела на скамейку и закурила. Ей отчего-то стало грустно. Совсем не хотелось уезжать от того, кто был ей дороже жизни, не говоря уже о каких-то заграничных стажировках. Ну чего она не видала в той Америке? Гамбургеров и неправильного пива? Зачем ей медицинская стажировка, если собралась увольняться? Подавив желание немедленно набрать его номер, Соня принялась за изучение официальных бланков, в большом количестве имевшихся в конверте.

Единственное, что она уяснила на фоне мысленного и душевного сумбура: участников программы собирают на трёхдневный семинар-тренинг с оплаченным проживанием и питанием в не самой плохой гостинице города, где инструкторы и тренеры («О Господи! Спортивные сборы какие-то!») будут рассказывать, как переходить улицу в Соединённых Штатах Америки, как пользоваться ножом и вилкой в Соединённых Штатах Америки, как пережить культурный шок от Соединённых Штатов Америки и как правильно называть сильно смуглых людей, очень толстых тёток, дядек и моральных уродов в стране «больших возможностей». И первые сборы – уже завтра. То есть именно тогда, когда Сонино присутствие столь необходимо на кафедре, в клинике и профессорше лично. К слову, она после совместного alcohol-party стала ядовитее обычного. Впрочем…

«Мелочь, но приятно!» – хихикнула про себя Сонечка и набрала кафедральный телефон.

Трубку, как всегда, взяла лаборантка. Соня сообщила, что на кафедру сегодня уже не вернётся – потому как возникли непредвиденные обстоятельства, попросила сообщить Наталье Борисовне, что её, Сони, не будет ближайшие три дня. Ибо она, Соня, отбывает на программу подготовки к космическому полёту в Соединённые Штаты Америки. Со сдержанным благородством ответила лаборантке «спасибо» на полуофициальные возгласы радости-зависти, нажала отбой и… отключила телефон.

Следующими по плану значились спасительные: бутылка водки и электронная почта. Потому что если разговаривать с мужем по телефону столько, сколько хочется, – жить будет не на что. И негде.

Бог иногда любит пошутить. Сообщи родители вовремя о письме, Соня, скорее всего, отказалась бы. А так – времени «на подумать» не нашлось. А верные решения эта девушка принимала лишь при условии выключенной ментальной функции. Хотя сама Соня так не думала. Так думал тот – Самый Замечательный Парень, – переписка с которым не раз спасительно срабатывала получше всяких успокоительных вкупе со снотворным. Так что…

Они пили водку в on-line режиме, болтали и… И не скажу вам, чем ещё занимались.

Конечно, хорошее дело «паучьей сетью» не назовут. Так ведь и люди – не мухи! К тому же, не будь Интернета, благословил бы Соню её единственный на заокеанскую авантюру? Кто знает. На риторические вопросы ответы не требуются. Для тех, кто понимает, естественно.

* * *

В конференц-зале гостиницы собралась разношёрстная компания. Человек пятнадцать из разных городов нашей мама-не-горюй Родины и человек десять представителей фонда – американцев и не очень.

Всё утро «десятка» с той стороны баррикад несла тексты на манер:

– Хэллоу! Май нэйм из Кэт!

Далее следовала должность (как правило, очень длинная и не совсем понятная), ведомство, которое эта самая «Кэт» представляет (ещё длиннее и непонятнее), забавные подробности из жизни «Кэт» (а-ля «Когда мне было три года, родители уронили меня с лестницы. Ха-ха-ха!»). После чего очередная «Кэт» или очередной «Джон» делали серьёзное лицо и рассказывали о целях и задачах как Организации Объединённых Наций в целом, так и отдельных её подразделений, а также о глобальной роли каждого винтика «Джон» и каждой гаечки «Кэт» в улучшении жития-бытия во вселенной. Что-то типа: «Я, Кэт (или Джон), работая представителем представительства в представительстве представительства, представляю интересы интересов всех интересующихся интересами представительства. Тем самым способствую процветанию процветания и борьбе с борьбой за мир во всём мире!».

Соне очень хотелось поднять руку и спросить, что же на самом деле делает та самая Кэт или тот самый Джон. Ну, там, клизмы ставит в хосписе или раздаёт бесплатные шприцы наркоманам? Или же сидит в офисе и занимается составлением отчётов о том, как всё распрекрасно в субсахариальной Африке? Потому что если бы все деньги, потраченные за годы существования ООН на благоустройство субсахариальной Африки, были бы потрачены именно на это самое благоустройство, то у каждого тамошнего субсахариального жителя должен уже быть не вспухший от голода живот, туберкулёз и прочая нищета и оппортунистические инфекции, а личный особняк со штатом прислуги. Но Соня ничего такого не спрашивала. Во-первых, из приличия. Во-вторых, потому что боролась со сном. Это очень сложно – не уснуть под речи о международной обстановке и роли Кэт (или Джона) в оной.

Сонины коллеги тщательно записывали всё в заранее выданные блокнотики, не забыв нацепить на себя розданные при регистрации бейджики с именами. У Сонечки тоже был опознавательный номер. Но чёрт возьми! Она была в водолазке. «Василии» и «Елены», как приличные, закусили «крокодильчики» на лацканах пиджаков и отворотах блузок. Соня же, как собака в дог-отеле, сидела со своим именем на шее. Причём и тут её прописали не как всех приличных людей. Не Софьей. А именно Соней.

Спустя три кофе-брейка она очумела. И, судя по взмыленным физиономиям «товарищей по несчастью», они тоже были явно не в себе. Потому что ни к чему так напрягаться. Соня, к примеру, давно перестала слушать о роли белого человека с деньгами в той самой всё так же нищей субсахариальной Африке, Индии, Восточной Европе и прочих коллекторах зла, голода и болезней. Она, Соня, и так за мир во всём мире безо всяких денег. И, честно говоря, жрать хочется… Простите, есть. Но очень сильно!

После довольно неплохого обеда (увы, без капли спиртного), остатками от которого можно было бы накормить немало действительно голодающих, игрища продолжились. Только теперь представлялись «наши».

Отечественные «Василии» и «Елены» были куда как утомительнее американцев. Это постараться надо было! Во-первых, наши жутко смущались, краснели и начинали потеть. Во-вторых, они не утомляли никого «забавными» подробностями из личной жизни, а нудно бубнили об «этапах боевого пути», зачастую скатываясь, как герои Ильфа и Петрова, в описание пресловутой «международной обстановки», которой уже сами себе и всем американцы успели поднадоесть. Только наши делали это картонно, без страсти, в отличие от заокеанских братьев и сестёр. Вот так вот. И наши говорили об этой самой обстановке и о роли их лечебного учреждения в таковой. Неизвестно, что страшнее. Из негласного регламента они выбивались по полной, но добродушные американцы никого не перебивали, радостно труся головами даже в ответ на дебильные тексты, напоминавшие доклад в минсоцздраве.

Когда очередь дошла до Сонечки, она назвалась «СонЬей», всё равно уж… И честно сказала, что в Америку хочет, но без фанатизма. Потому что рано или поздно всё равно в ней окажется. И, желательно, морским путём. Но она не против посетить оазис демократии за казённый счёт. Здравоохранение её, откровенно говоря, интересует примерно так же, как международная и межгалактическая обстановка. А больше интересуют люди. Отдельные люди, а не нации, народы и всеобщее процветание. Потому что всеобщее процветание – дружное, но, увы, недолгое – она встречала только у тюльпанов на клумбе. Всё остальное уважаемым дамам и господам наверняка известно из анкеты, включая такие интимнейшие подробности, как девичья фамилия бабушки и отчество самца с предпочтительным запахом. Соотечественники смотрели на Соню… Помните, как косились соискатели «чёрного похоронного костюма» на быстроногого ушастого афроамериканца в фильме «MIB»[6], после того как он пристрелил муляж шестилетней девочки с учебником ядерной физики под мышкой?.. Вот-вот. Укоризненно.

Американцы заученно-радостно заулыбались и объявили очередной кофе-брейк.

Сограждане и так не торопились знакомиться с Соней, а после своей короткой речи девушка и вовсе оказалась в вакууме, что, правда, её ничуть не расстроило. Ей вполне хватало собственного общества. Но каково же было её удивление, когда к ней подошёл молодой человек, интересовавшийся патентами, и пригласил… на совместный перекур в холл гостиницы. Соня горделиво проследовала мимо открывших рот соратников, еле сдержав желание показать им язык. Всё-таки мальчишества ей было не занимать. Поэтому, нагло взяв под руку американца, она обернулась и… всё-таки показала им язык. А что такого? Эйнштейна она любила с детства.

Последующие два дня вся группа играла в игры и предавалась всяческим маразмам. Водили хороводы. Объяснялись и задавали вопросы с помощью жестов. И так далее, и тому подобное в том же духе. Косность Сониных соотечественников была просто гениальна. В комнате, полной флип-чартов и фломастеров, они упорно продолжали строить друг другу «коз», мужественно выполняя задание инструктора: «Без слов объясните полицейскому, что вы заблудились». «Без слов», но не без рисунков же! Когда подошла Сонина очередь, она просто нарисовала компас и рядом знак вопроса, человечка – и ткнула в себя пальцем. Американцы восторгались, как дети. Наши – дулись, как детсадовцы.

Было окучено громадьё каких-то смешных тестов, в том числе на IQ. Несмотря на очевидный идиотизм – на взгляд сотоварищи – иных ответов, коэффициент интеллекта у Сонечки вышел просто сногсшибательный. Что-то там больше 130. Хотя совершенно непонятно, за что. Да и вообще, есть ли у интеллекта коэффициент? Ага. А у козы – барабан. Вопросы тестов были, скорее, на сообразительность. Сообразительность – она у любого толкового крестьянина есть. Или логика. При чём здесь интеллект? Соня очень этим тестам удивлялась. Например, вопрос: «Зачеркните лишнее слово в ряду: 1. коза; 2. кофе; 3. корова; 4. лошадь». Все коллеги, заглядывая друг другу в листочки и советуясь, как двоечники, которым разрешили списывать, безжалостно удалили «кофе». Потому как он, видите ли, напиток, а не животное. Соня же удалила «лошадь», и все презрительно похихикали в её сторону. А между тем яснее ясного, что как раз «лошадь» там не к месту, потому как все слова в ряду начинались на букву «к». Ну и… молока к кофе от неё не дождёшься!

Одно из заданий называлось «Сто фактов о себе». Было заявлено, что это что-то вроде конкурса и победитель будет «королём/королевой» сегодняшнего заключительного банкета, закрывающего семинар-подготовку. На выполнение давалось два часа. Соня была свободна уже минут через пятнадцать. И, пока коллеги пыхтели и сопели, отправилась в бар гостиницы испить, наконец, нормальный кофе, потому что кофейный порошок с кофейных же семинарских перерывов уже вызывал желудочные спазмы.

«Ещё гастрита не хватало!».

После обеда было запланировано объявление победителя шутливой биографии-резюме. Пошушукавшись, американцы делегировали зачитывать победившие «Сто фактов» «патентованно-курящего» молодого человека. Он, радостно улыбаясь, похвалил всех от щедрот душевных так, что Соня чуть не захлебнулась в изливающемся из него сиропе. Зачитал особо понравившиеся из пары-тройки листочков пункты фасона: «Я за борьбу за мир во всем мире с помощью миротворческих формирований», «Я против расовой дискриминации, а также лиц кавказской национальности» и «В 1989 году я защитил кандидатскую диссертацию на тему: «Зависимость частоты половых актов жителей Москвы от урожая пшеницы в Краснодарском крае». И приступил к прочтению «королевских», по мнению американской стороны, «Ста фактов».

Заученная уже было до автоматизма улыбка сползла с Сониного вытянувшегося лица, когда она услышала до крайней забавности искажённый американским акцентом следующий русскоязычный текст:

1. Меня родили.

2. Теперь живу.

3. Правда, нравилось.

4. И теперь тоже.

5. Но сначала больше – читать.

6. Но много.

7. Как-то укакалась в яслях.

8. Пришлось написать об этом.

9. Ненавидела маму и публичный позор.

10. У меня очень хорошая память.

11. Теперь пишу больше и меньше ненавижу.

12. Но сначала пошла в школу.

13. И в музыкальную.

14. И на плавание.

15. «Титаник» на айсберг – детский сад.

16. Мама хотела «голубую ленту», а я выплывала во льдах.

17. В девятом классе вдруг оказалась очень красивая.

18. Первыми это заметили мальчики.

19. Потом заметили мужчины.

20. Потом я.

21. Но была слишком занята – я получала золотую медаль.

22. Но журналисты не приняли меня в alma mater.

23. А до лечебного факультета мединститута было ближе.

24. Нарушение презумпции невиновности повлекло за собой курение.

25. И много прочего.

26. Среди приятного.

27. И не очень.

28. Как-то стала мисс круиз.

29. Странно – мама говорила, что я чудовище.

30. Мне подарили дорогие жемчужные серьги.

31. Чудовищная справедливость.

32. У меня был хороший друг.

33. Но мама говорила, что я чудовище.

34. Теперь его совсем нет.

35. Но есть врачи, которые не знают патогенез действия вводимых растворов.

36. О табу на «священных коров» я вспоминала, когда уже доедала.

37. Но за своим столом.

38. Об этом стоило писать.

39. Сначала – на полях.

40. Потом – сценарии команде КВН своего вуза.

41. Училась отлично.

42. Диплом – «выход в красное».

43. Хорошая память – верное средство от нерешительности.

44. Удостоверение врача акушера-гинеколога высшей квалификационной категории.

45. Кандидатская диссертация.

46. Зачем?

47. Действительно было интересно.

48. И столько людей!

49. Но скверный характер.

50. «Ах, как вы нетерпимы к людям!».

51. Но легко с ними схожусь.

52. Марихуана.

53. Водка.

54. Виски.

55. Абсент.

56…

57. Философский факультет университета.

58. Шутка?

59…

60. Кесарево сечение.

61. Реанимация.

62. Первый рассвет.

63…

64. Вскрытие плодных пузырей – на рассвете.

65. Ушивание промежностей – на закате.

66. Чужая боль.

67. Не нравится.

68. Не хочу быть врачом.

69. И не буду.

70. Море.

71. Ночью.

72. Гладкие камни под ладонями ног.

73…

74. Лес.

75. Грибы.

76. Особенно молодые лисички.

77…

78. Много читать.

79. Особенно писать.

80. И столько людей!

81. Если все, кроме одного, умрут – ничего не изменится.

82. Если и Он – не останется никого.

83…

84. Хочу увидеть Ниагарский водопад.

85. Снега Килиманджаро.

86. Люблю молодую телятину.

87. И судака под чесночным соусом.

88. Поэзия – это…

89. Не могу сказать.

90…

91. Всё равно, что обо мне думают люди.

92. Разве есть ещё кто-то, кроме Него и меня?

93…

94. Поэзия.

95. Я даже готова отказаться от молодой телятины.

96. И моря.

97. И леса.

98. Потому что люблю.

99. Всё «…» – Сумасшествие и Любовь.

100. Больше мне нечего сказать.

К концу прочтения в зале стояла гробовая тишина. Тётенька, прежде задававшая Соне «эзотерические вопросы», утирала слезу. Американцы вообще очень сентиментальны. Наши же пытались делать «соответствующие моменту» выражения лиц. Не надо было быть Станиславским, чтобы крикнуть «не верю!». Их мимическая мускулатура складывалась в композицию: «Что за хрень?!» А что же думала Соня?

«Если ты что-нибудь пишешь, будь готов к тому, что это кто-нибудь прочитает. Я наверняка выживу на любом «Титанике». Не извольте беспокоиться!».

Вот, приблизительно так думала.

Впрочем, все эти три дня она пережила лишь потому, что в гостинице был бар, а в номере – заначенная бутылка коньяка.

Вечеринка прошла «в тёплой и дружественной» под несколько удивлённые взгляды американцев в сторону наших дам, обвешанных золотыми украшениями, как собаки медалями на выставке. Соня же, сменив водолазку на… водолазку чёрную, чувствовала себя замечательно. Просьбами никто не донимал, к колену никто не прикладывался. Да и ей самой ничего не требовалось. Её Мастер, слава богу, избавил Соню от необходимости что-то решать за него.

Под лёгкую закуску и ещё менее обременительные напитки всем сообщили, что через месяц их соберут в последний раз, чтобы окончательно проинструктировать, выдать билеты и визы и сообщить, кто в какой город и по какой программе отправится.

Характерно, что этот немаловажный вопрос до сих пор ни разу ни у кого не возник. Америка для большинства соотечественников всё ещё оставалась просто Америкой – большим радужным мыльным пузырём, а не страной с отдельными штатами, городами и просто людьми с их, ни много ни мало, просто жизнью.

Всё такая же примерно любезная Энн собрала заграничные паспорта, и обстановка окончательно перестала быть официальной.

Тут, кстати, и выяснилось, что большинство соотечественников курит. Как же они терпели целых три дня?

– Люди готовы врать и лицемерить, лишь бы получить то, что кажется им желанным. Даже в мелочах. И это особенно неприятно.

Сонечка стояла в сторонке с тем самым единственным курящим молодым американцем.

– Почему? Ведь это всего лишь курение.

– Не знаю. Всего лишь курение. Всего лишь враньё. Всего лишь… жизнь.

Он молчал, придав лицу глубокомысленное выражение.

– Можно задать вам не совсем корректный вопрос?

– Да, конечно.

– Каким образом я вообще оказалась в финалистах?

– На основании изучения данных анкеты и вас лично, – собеседник улыбнулся.

– Вы читали мою анкету?

– Да.

– Нет, вы лично читали мою анкету?

– Я читал абсолютно все анкеты.

– И вам ничего не показалось странным?

– Отнюдь нет, – всё так же серьёзно ответил он, но во взгляде проскочила смешинка.

– Даже тот факт, что я не собираюсь связывать своё будущее с медициной?

– Напротив.

– Что значит «напротив»? – удивилась Соня.

– Это значит, что нам нужен человек, который может работать в Организации Объединённых Наций. Или в представительстве Американского Альянса Здравоохранения. Или в подобной организации. Человек умный. Образованный. Контактный. В меру честолюбивый, но с внутренней планкой. Способный к самостоятельным решениям. Учитывающий мнение толпы, но не идущий на поводу и не подстраивающийся под неё. Честный, но умеющий манипулировать аудиторией. Молодой, красивый, хороший и… счастливый. Поверьте, последнее – немаловажное обстоятельство. Вы идеально соответствуете.

– Соответствую чему?

– Той миссии, которую выполняет Организация Объединённых Наций и её всевозможные подразделения и прочие «под эгидой», – Сонин собеседник прищурился и несколько шутовски махнул рукой.

– Ну, знаете! Меня – на роль луча света в тёмном царстве?! – она рассмеялась. – А если не захочу?

– Это ваше право, – визави мягко улыбнулся. – Все прочие написали, что не видят себя вне клинической медицины.

– И тоже врали. Как минимум двое из присутствующих спят и видят ухватить от жизни кусочек пожирнее и совсем не прочь сменить ради этого специальность.

– Это их право. Но вы-то знаете, что Главный Бухгалтер, – при этих словах он возвёл глаза вверх, – способен отличить поддельные купюры от настоящих.

– Но я же курю! – ничуть не смутившись таким его странным поведением, настаивала Соня.

– И что с того? Я тоже…

* * *

Подошёл стюард с влажной салфеткой и сухим полотенцем. Дышала Сонечка, как астматик во время приступа, пот катился градом, а цвет лица был самый что ни на есть апоплексический. Она швырнула ручную кладь прямо в проход и тяжело шлёпнулась в кресло. Очередной тест на выживание и сообразительность? Кажется, из-за неё задержали рейс. Ненадолго, конечно, но всё равно неудобно. Стюард авиакомпании «Люфтганза» был само совершенство. Наверняка такими были дворецкие у самых древнейших дворянских родов. Он изысканно-сдержанно, без тени даже невербального упрёка подал Соне необходимое для приведения себя в порядок, поместил её сумку в гнездо и спросил, не нужно ли чего-нибудь. Принёс бутылку минеральной воды и стакан апельсинового сока и лишь после этого попросил пристегнуть ремень.

Аэробус, следующий по маршруту Франкфурт – Бостон, выруливал на взлётную полосу…

Соня не особо переживала по поводу лечебных и кафедральных обязанностей. А лучший в мире мужчина сумел успокоить на предмет их временного расставания: «Ты – в Америку стажироваться. Я – в Европу работать. Земной шар так мал, деточка». Они закатили грандиозную субботне-воскресную пьянку на двоих. Пили виски. И он учил её целоваться. Они смотрели дурацкие комедии и фильмы со Шварценеггером. А ещё какой-то псевдоисторический фильм с Мэлом Гибсоном в главной роли о войне за независимость США. Ведь Соня летела не куда-нибудь, а в Бостон. Одна-единственная из всех она летела в столицу штата Массачусетс, столицу культуры и медицины. Город студентов, врачей, учителей и моряков. Город, с которого начались Соединённые Штаты Америки. Не обошлось, видать, без её маниакального желания поваляться на газонах Гарвардского университета. Ох, не обошлось.

Он проводил её.

Целуя его, она старалась не думать о том, что некоторое время не сможет вдохнуть его такой родной запах, не почувствует… Впрочем…

«Что за чушь?! Я всегда могу закрыть глаза и прикоснуться к тебе. Нагваль-то открыт круглосуточно!».

Из родных пенатов до Франкфурта перелёт был недолгим, и никаких неожиданностей не произошло. Уже оказавшись в здании аэропорта, размером со средний губернский город, Соня, заглянув в билет, с ужасом осознала, что на всё про всё, включая поиски терминала ЁКЛМ-надцать, перерегистрацию багажа, прохождение двух таможен и закупку спиртного в duty free, у неё… сорок пять минут. Но «Титаник»-то утонул быстрее! Или нет?

Немецкие таможенники – стройные и в тёмных рубашках, вежливо-прохладные – досмотрели даже каблуки сапог, которые, на счастье, не были набиты ни секретными микроплёнками, ни героином. (Американцы же позже – полные и в белом – оказались куда как безалабернее: они вальяжно желали всем проходящим «Welcome!», категорически отказываясь досматривать багаж.).

Над «Титаником» уже смыкались воды, когда Соня стремительно покрывала последние метры «рукава», соединяющего неподвижный аэропорт с подрагивающим от нетерпения летательным аппаратом.

Через положенное количество часов, совершенно обалдев от апельсинового сока и спиртного – ими девушка обильно запивала каждое сообщение пилота о высоте и забортной температуре, – Соня сквозь чрезмерно благодушную американскую таможню вывалилась к транспортёру багажной ленты аэропорта Логан и, выудив свой чемоданчик, покатилась неведомо куда, с мутной, но конкретной целью – курить! Чуть не сбив с ног высокого молодого человека в боксёрке, державшего табличку с её именем.

– Джош, – сказал он, косясь на пачку сигарет у Сони в руке.

– Соня. И… если я не покурю в течение ближайшей четверти часа, образ моей жизни станет сильно нездоров! И ещё! Я люблю выпить, и мне срочно нужен телефон, Интернет, телеграф и мосты!

Выслушав сию тираду, молодой американский красавец спокойно взял из рук русской девушки её чемодан и предложил следовать за ним, сопроводив в качестве резюме фразой: «Курить можно в машине».

Блаженно затянувшись, Соня вспомнила, что на очередном инструктаже им говорили, что курить в машине – чуть ли не федеральное преступление.

– Я курю, – сказал Джош и улыбнулся.

«Он что, читает мысли?» – мелькнуло у Сони в голове.

– Нет. Просто было очевидно, что именно вас удивит.

«Всё, конечная остановка. Приехали! Стоп! Но я же думаю на родном языке!».

– Есть некоторые сферы бытия, которые языкознание не в состоянии даже описать, не то что понять. Вавилонская башня – замок на песке! – отрывисто, но внятно сказал Джош, выруливая со стоянки.

«Genesis[7]. Он сказал «genesis»! Так, какие там варианты перевода у этого слова? Лучше я ещё просто бездумно покурю».

Он снова улыбнулся.

Джош привёз Соню в гостиницу, помог с оформлением, собственноручно отнёс в номер багаж и, показав пальцем на прикроватную тумбочку, сказал: «Телефон». И, не задавая глупых вопросов «не хотите ли отдохнуть?» и не объясняя, «как пройти», просто отвёл Соню в интернет-кафе, пожелав приятного отдыха и сказав, что заедет за ней завтра утром ровно в восемь a.m.

Соню с первого же момента заинтересовал этот высокий брюнет. Позже выяснится, что больничная пижама будет идти ему ничуть не меньше боксёрки, что он всегда говорит правду, правду и ничего, кроме правды. Что образом мысли, состоянием души и тела, особенностями реакций, способностями и непроницаемой тончайшей иронией напоминает ей самого главного человека её жизни, если бы не одно «но». Впрочем, может, оно и к лучшему?..

Но всё это будет завтра. А сейчас Соня сидит, уткнувшись в монитор, смеясь и плача одновременно.

«Привет, Маленькая моя Ненаглядина.

Проводил тебя. Вернулся домой. И… Далее процесс в режиме on-line выглядел приблизительно так:

Часть первая. Разгон.

Первую рюмку водки я выпил с горя, оттого что не успел купить тебе минералки, как обещал… расстроиться не успел, потому как сразу нОлил ещё и…

Вторую выпил за то, что, говорят, любимые от этого не умирают… (целую…).

Третью – разглядывая твою моську в фотоаппарате… (целую опять…).

Четвёртую – в ужасе от того, что не могу толком склеить и двух слов… (какие, в задницу, стихи – вся поэзия улетела на самолёте вместе с лёгким помешательством и нежным трепетом отчаяния на твоём лице…).

Пятую – вновь радуясь и надеясь на то, что ты хорошая девочка, умница и не будешь забивать свою головку параноидальными сомнениями по поводу происходящего… (крепко прижимаю тебя к себе, где ты и останешься до скончания времён…).

Шестую – ПРОСТО ЛЮБЯ ТЕБЯ…

Седьмую – размышляя над интерьером нашей спальни…

Водка кончилась…

Часть вторая. Откат.

Минус первая рюмка – прикидываю твоё постполётное состояние и тихо начинаю беситься…

Минус вторая – глядя в окно и вынюхивая тебя из пальцев рук…

Минус третья – твоё мокрое лицо в душе… полуприкрытые веки…

Минус четвёртая – какие-то люди сейчас смотрят на тебя и разговаривают с тобой, а я разговариваю с фотографией… где справедливость?!

Минус пятая – НИКОГДА и НИЧЕГО БОЛЬШЕ НЕ БОЙСЯ, пока ты со мной! (Запятую и слово «пока» замени на тире. Описка, блин…).

Минус шестая – представляю, сколько тебе придётся отложить, чтобы прочитать это… (хмурюсь, но не злюсь…).

Минус последняя – посадив тебя на самолёт – ощущение, что отправил малое дитя с командой зэков на лесоповал…

Похмелье кончилось…

Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ.

P.S. В командировке веди себя прилично, работу работай справно, свободное время используй только на сон, приём пищи и… ну и, там… писай регулярно и не забывай закрывать входную дверь.

Целую».

– Вам плохо? – спросил Соню благообразный пожилой человек на улице, куда она вышла покурить.

– Нет. Мне хорошо. Мне очень хорошо.

– Почему тогда вы плачете?

– Потому что я сходила вовремя пописать и у меня культурный шок после посещения местного рест-рума.

– Ахха, – он издал какой-то горловой звук с непроницаемым выражением лица. Возможно, списал ответ девушки на плохое знание английского. – Откуда вы? У вас знакомый акцент, – решил уточнить он.

– Из России.

– Понятно. У меня прабабушка из России. Так что я тоже могу считаться русским, – продолжил словоохотливый старикан, – и она, моя прабабушка, тоже курила. Она говорила, что и принцесса Романова курила.

– Какая?

– Что «какая»?

– Какая принцесса? У Николая Романова было четыре дочери.

– Русские женщины – самые загадочные, – изрёк чистенький глянцевый дедуган, рассмеявшись, и ретировался, пожелав Соне приятного пребывания в Штатах. Можно предположить, что у него тоже случился культурный шок.

«Могу считаться ру-усским…».

Считаться и быть – что кривляться и плыть.

P.S.

«В некоторых словарях недостаёт честного слова».

Станислав Ежи Лец, Некто, Слывший Не То Сатириком, Не То Юмористом, Не То Циником, Не То Философом. Хроники Xxi Века.

P.P.S.

«Кто долго думает, не всегда находит лучшее решение».

Иоганн Вольфганг Гёте, Предположительно – Великий Немецкий Писатель, Поэт И Драматург. Некоторые Древние Источники Указывают На То, Что Он Был Юристом. Хроники Xxi Века.

Глава третья. Политкорректно-человекообразное.

– Как вы относитесь к гомосексуалистам?

– Я к ним не отношусь.

Из Интервью С Мэром Третьего Рима, Вошедшим В Историю Под Прозвищем Кепка. Хроники Xxi Века.

Да, я не политкорректен и отрицательно отношусь к педерастам!

Прыщавый Юноша, Имени Которого Никто Уже Не Помнит, Не Сдавший Во Время Летней Сессии Математику И Философию, Потому Как Вместо Того, Чтобы Готовиться К Экзаменам, Участвовал В Демонстрации Протеста Против «Гомосеков». Хроники Xxi Века.

Чем больше узнаю гетеросексуалов, тем больше нравятся гомосексуалисты.

Одна Никому Не Известная Эгоистичная Бездельница. Хроники Xxi Века.

Он был невероятно хорош собой. Фантастически красив.

Можете представить воплощённую девичью грёзу? Это была она. Вези его в Голливуд, снимай как есть – и показывай.

Двухметрового роста. Фигура – насколько вообще может быть идеален мужской фенотип. Ни грамма жира. Безупречные мышцы. Лицо – аристократическое, с лёгкой паутинкой этноса в чертах. Опуская «розовые слюни», можно сказать: «Всё в нём было совершенно». Форма головы. Волосы цвета воронова крыла (без метафор). Густые, блестящие и невероятно прямые, зачёсанные назад, аккурат до седьмого шейного позвонка. И добавьте к этому миндалевидные, слегка раскосые глаза цвета ультрамарин и ироничный взгляд. Совершенный Самец.

Природа расщедрилась не на шутку: он к тому же был умён, образован, начитан, пластичен и непереносимо обаятелен. В нужные моменты подвижен, а когда требовала ситуация – мог замереть статуей. Абсолютно окаменеть. В этом безукоризненном владении телом было что-то демоническое. Видимо, тело было благодарно ему за то, что он не употреблял перманентный фаст-фуд и кофе «Данкин-Донатс», «Старбакс» и тому подобное на каждой конференции или клиническом разборе – то есть минимум пять-шесть подходов в течение дня. Ибо для среднего американца поллитровая чашка кофе вкупе с каким-нибудь ароматизированным пластификатором – всё равно что для нас перекур.

Но, слава богу, Голливуд и глянцевые журналы до него не добрались. Он был медбратом MGH-госпиталя (по-нашему – главной больницы штата Массачусетс). Это было настоящее чудо. И это чудо звали Джош.

Соня была стажёркой, он – её «поводырём».

Медбрат с дипломом (есть такая у них градация «с дипломом»/«без диплома») исполняет, по сути, врачебные обязанности: обход, назначения и проч. Джош был прекрасным медбратом. Обязанности выполнял быстро, квалифицированно и легко. Пациентки влюблялись с первого его полувзгляда в их… медицинскую страховку.

«Ну, чему меня, прости господи, могут научить американские эскулапы? Да я «кесарёво сечение», не будучи таким уж крутым специалистом, не делаю по два с половиной часа, если, конечно, осложнений нет. А эпизиотомии и прочие мелочи вообще с закрытыми глазами в хмельном виде на автомате исполню (спасибо одной опытнейшей акушерке в моём персональном анамнезе). И, вообще, я в Бостон приехала учиться бороться со СПИДом, спасибо дорогому правительству США, а также одной Организации, призванной объединять нации. Особо учиться нечему, разве что на тутошние диагностическую аппаратуру, операционное оборудование и медикаментозные возможности рот на ширину плеч не раскрывать с утра до ночи. Госпиталю я тоже тут не сильно чтобы нужна. Вот и «повесило» меня руководство клиники на бедного Джоша, чтобы он меня развлекал».

На Сонино кокетство великолепный медбрат отвечал взаимностью, без малейшего высокомерия исправлял отвратительное произношение и даже позволил ей потрогать его чудесные волосы (за чем не последовало статьи за сексизм, расизм, нарушение privacy и заигрывание на рабочем месте). Был изысканно терпелив, отвечая на её, порой нелепые, вопросы и поправляя откровенно смешные ляпсусы (Соня, к примеру, всё время пыталась ломиться в двери лаборатории, забывая о кусочке «пропускного» пластика в кармане халата). В лабораторию они ходили особенно часто. Не за тем, что можно было бы предположить. Они ходили курить.

Джош принадлежал к Тайной Лиге Курильщиков, к коей отрицательно относились в MGH. Он и познакомил Соню с Джимом. Тот – начальник лаборатории госпиталя – клал на всех «с прибором», ибо курил прочно, а на своей должности сидел крепко, ещё с давно прошедшей вьетнамской войны дружа с одним из нынешних сенаторов от штата Массачусетс. И они – Джош, Джим и Соня – стали курить «на троих».

Джош много рассказывал Соне о Джиме. Про то, как тот – полуирландец-полуполяк по национальному происхождению, но совершеннейший американец по духу и гражданству – во Вьетнаме командовал взводом химразведки. Про сенатора, с которым он подружился на веки вечные. И про то, как Джиму одиноко. Об Америке много рассказывал в общем. И про борьбу со СПИДом в частности. Соня по мере сил не отставала. И в рекордно короткие сроки у них сложились великолепные отношения. Родилось большое и чистое чувство. И это чувство было… дружбой.

В процессе выяснилось, откуда у Джоша та самая очаровательная этническая паутинка в чертах – где-то на тринадцать двадцать пятых он был индейцем. Причём индейцем довольно богатым. Да чего уж там! До чертей собачьих не бедным! Прапрадедушка Джоша миллион лет назад не продал бледнолицым братьям участок земли в Техасе (или Аризоне, или Небраске), не забыв перекопать его вдоль и поперёк палкой-копалкой, и неприлично разбогател ещё в раннем докембрии, поставив именной вентиль на нефтяной фонтан. И дети у него вышли отличные – вентиль содержали в порядке со всеми вытекающими для их детей и детей их детей последствиями. Так что Джошу оставалось-то – вентиль караулить да жить-поживать и наследство проживать. А это было нелегко, ибо он не кутил, работал и… В общем, как нормальный мужчина был самодостаточен.

Приближался конец первой бездельной рабочей недели.

Соня уже мысленно мерила шагами набережную реки Чарльз, показывала фиги акулам в аквариуме и слушала Бостонский симфонический оркестр. Инструкторы программы подготовки сумели настроить её на то, что пресловутой нашей «кухонной» ментальности в Соединённых Штатах Америки не жди – дружба дружбой, а пирожки врозь! Каково же было её удивление, когда Джош запросто за перекуром сообщил (не спросил, заметьте, а констатировал), что завтра в 9.00 a.m. заедет за ней, поинтересовался, какой цвет СонЬя вообще предпочитает и что – обычно – выпивает. Поперхнувшись дымом от неожиданности, Соня ответила что-то вроде: «Небесный. Водку-текилу-виски-абсент-коньяк» – и спросила: «А, собственно, зачем?» Но тут вклинился надувшийся Джим, сообщив, что хотел пригласить СонЬю в Салем, потому как давно не посещал свой «садово-огородный» участок «с сарайчиком», и, собственно, собрался мыть сегодня своего пса с парой литров шампуня для особо вонючих собак, дабы от него не несло в машине всю дорогу. Джош объяснил, что хочет познакомить Соню со своим другом Майклом, а Джиму сказал что-то вроде: давно ты у нас в гостях не был, старый хрен! Это переходит уже все границы! В Салем мы поедем все вместе на следующий уикенд и в четыре лопаты вскопаем твои «шесть соток» и «картошкой засадим»…

Уснула Соня без лишних мечтаний, ибо была очень утомлена впечатлениями истекшей недели – особенно вынужденным «сухим законом» и тем, что покурить перед сном можно было только спустившись в подземный гараж гостиницы. А это уже, согласитесь, не тот кайф. Но всё же. Потому во время суетливых затяжек в подвально-пижамной атмосфере она даже допустила несколько нескромных мыслишек о мужчинах, и мужчинах-индейцах в частности – куда ж без этого. Но под презрительными взглядами попутчиков в лифте по дороге обратно в номер, под их нарочито-задерживаемое дыхание вся эта альковная мишура растаяла без следа…

Джош был пунктуален. Посадил Соню в машину, и они поехали прочь из гостиницы.

Минут через сорок машина остановилась у скромного двухэтажного особнячка, окружённого небольшим чистеньким ухоженным участком. Всё было такое игрушечно-кукольно-пластиковое – хорошо знакомое по «родным» американским фильмам.

Джош представил своего друга Майкла. Тот был не менее красив. Но его красота была более привычной, что ли, европейской. Или скорее русской (для тех, кто помнит фильмы Александра Роу, – он был похож на актёра, который всегда играл главного героя – богатыря ли, Иванушку ли, царевича ли, – но всегда героя). Правда, он слегка «испортил» впечатление, открыв рот и весьма бегло заговорив на русском языке. Да с таким ужасающим акцентом, что, видимо, на секунду у Сони перекосило лицо, и… все расхохотались. Соня извинилась и на своём очень медленном английском сказала Майклу, что восхищена и на самом деле мечтает хоть когда-нибудь говорить на его родном языке так же шустро, как он балаболит на её родной речи.

Подъехал Джим. Из машины выскочил огромный, явно вымытый шампунем пёс и на всех парах понёсся к дому. Сначала он прыгнул на Джоша, облобызав в лицо, уши и даже слегка укусив за нос. Потом настиг Майкла, пытавшегося скрыться за кустом, и повторил всю процедуру. А затем с доброжелательным достоинством подошёл к Соне. Ей-богу, если бы собаки говорили, можно было бы услышать что-то вроде: «Здравствуйте! Как я рад вас видеть! How d’you do! Ах, простите, я не совсем вежлив. Я не представился! Меня зовут…» Но тут Джим окликнул его. Пёс сделал вид, что вынужден отчалить в направлении хозяина, потом вдруг резко изменил курс, подпрыгнул, молниеносно осуществил комплексное лобзание Сониного лица и побежал к Джиму под общий хохот.

Уикенд удался.

После лёгкого завтрака в садике на заднем дворе Сонечке устроили автомобильную экскурсию по городу и окрестностям. Сводили в музей не то изящных, не то изобразительных искусств, предварительно накормив в приличном ресторане. Потом все вместе вернулись домой к Джошу и Майклу. Майкл, давно и прочно захвативший Соню в личное пользование и мучивший русскими деепричастными оборотами, типа «спя», «едя» и им подобными, оказался профессором-славистом, преподававшим в BU[8], и просто отличным парнем. Вначале он ещё как-то переводил для Джоша и Джима смысл их с Соней диалогов, но потом и вовсе перестал. Возникла совершенно невероятная дружелюбно-смешливая атмосфера, не нуждающаяся в переводе. Кто подобное испытывал – поймёт. А иным и объяснять нет смысла.

Ах да!

Майкл и Джош жили вместе не потому, что снимать дом с руммейтом дешевле. Тем более что этот дом – собственность Джоша. Они жили вместе, потому что они – семья.

Надо отдать должное замыленным реакциям стажёрки ранне-постсовкового периода, выросшей на строго гетеросексуальных традициях, – ей и в голову поначалу не приходило что-то подобное.

Однако когда пришло со всей очевидностью, то не только язык не поворачивался назвать их «педерастами», но и всякого, у кого повернулся бы, – Соня могла зашибить ненароком острым словцом или чем потяжелее.

Догонять-то она начала, пока ещё была трезвая. Показывая дом, Майкл и Джош говорили: «наш тренажёрный зал», «наша кухня», «наша гостиная»… Наше то, наше сё – домишко-то, надо отметить, был далеко не бедняцкой хибарой. Но поскольку её больше интересовало собственно «и то и сё», а не чьё оно, слово «наше» проходило фоном, навевая что угодно, кроме подозрений. Но когда дело дошло до: «Это наша спальня…».

Честное слово, Соня не испытала ни малейшей неловкости.

В этих людях не было ни капли манерности. Ни элементарной частицы грязи. Ни кванта натянутости. Ни йоты так свойственного трусливой неестественности эпатажа, которая заставляет многих прочих тискать друг друга за бёдра и лобызаться на глазах у изумлённой публики, размазывая соответствующий мейк-ап по рюшечкам, манжетикам и всему, что «полагается», ежели уж ты решил, что ЭТО с тобой случилось. Пара джинсов, пара футболок – для непосвящённого они выглядели как старые добрые друзья.

Фотографии по стенам всего дома – обычные мужские, крепкие фотографии – рыбалка, охота, пьянки, поездки. В строгих рамках или совсем без них. Ни одной «гей-эротики», ни одного «цветочка в зубах» или ещё чего. Даже у Сони в доме, тоже сплошь завешанном картинками из их с мужем жизни, частенько попадаются такие, которые в случае прихода в дом совсем уж посторонних людей вызывают вскинутые на лоб брови, паче чаяния хозяева припрятать забыли.

Во время Сониного визита звонил отец Майкла. Джош разговаривал с ним как сын. Как ещё один сын.

Поначалу Соня, конечно, чувствовала себя немного не в своей тарелке. Пока не пошли ужинать. Вы можете не верить, но на столе, накрытом небесно-голубой скатертью, стояли: водка, текила, виски, абсент («Где он его, всё ещё запрещённый в Америке, взял?!») и коньяк. И, конечно, много еды. Нормальной еды.

Все хором напились «в дым и в дрова». Всех не по-детски пробило на «хи-хи». И двадцатисемилетнего Джоша, Сониного ровесника, и тридцатипятилетнего Майкла и Джима шестидесяти с гаком (к слову заметить – гетеросексуала), неуклюже распевающего польскую народную песню и перемежающего своё выступление возгласами: «Пустите меня на кухню! Я хочу жарить картошку «по-славянски»!» И только любимый пёс Джима не хихикал. В его взгляде читалось ласково-снисходительное: «Не пора ли тебе освежиться, Хозяин?».

Любая нормальная семья хочет ребёнка.

Майкл и Джош тоже хотят ребёнка. Чек – суррогатная мать – и все дела. И пусть идут к чёрту те, кто захочет порассуждать о «естественном – неестественном», «правильном» и «неправильном» развитии психики. Маленький человечек, который вырастет в семье Майкла и Джоша, будет счастлив – Соня точно знала это. Видела. И, уж точно, более счастлив, чем многие и многие, выросшие посреди недолюбленных психопаток в виде разведённых мам и стареньких, озлобленных на весь свет бабушек. Нормальная психика? Если ты растёшь с двумя крепкими, красивыми, умными, состоятельными и состоявшимися спокойными мужиками, какая у тебя будет психика, будь она неладна? Соня, например, за всю свою много-мало жизнь не встречала лично ни одного счастливого психоаналитика. Интересно, почему? Не бояться жить и не бояться любить – это одно и то же.

Закон штата Массачусетс разрешает Майклу и Джошу быть отцами.

Вам неприятны гомосексуалисты? Потому что вам неприятен «сам процесс»? Ну, тогда вы просто извращенец, любящий подглядывать в замочную скважину чужой спальни, ещё и возмущаясь при этом: «Фи, какая гадость!» Соня вот в чужую спальню не ходит. А в своей, сказать по секрету, вытворяет что хочет, чего и всем искренне желает. Такое вытворяет, что и не снилось воинствующим юнцам и сублимирующим дамам усреднённого предклимактерия.

В Салем «копать картошку» на следующие выходные не поехали. Туда поехали чуть позже и покутили «мама не горюй!». А ещё чуть позже Джим устроил всем экскурсию в Стэйт-Хаус штата Массачусетс, где Соня толкнула речь и даже ругнулась с трибуны Кеннеди. О-о! Это было такое удовольствие – вы бы её видели в тот момент!

Ещё ходили в аквариум. Тоже все вместе.

А вот на следующий уикенд – ездили в Нью-Йорк. А потом…

Впрочем, это всё совсем другие истории.

И единственное, за что Соня после с содроганием вспоминала Майкла, – это его русский язык. А Джош… Ну, вы помните – это было настоящее чудо!

P.S.

«Количество ВИЧ-позитивных среди лиц гетеросексуальной ориентации к началу XXI века значительно превысило количество ВИЧ-позитивных среди гомосексуалистов».

Хроники Xxi Века.

P.P.S.

«Я отношусь к гомосексуалистам нормально. Мне всё равно, кто кого и куда… любит. Если он любит. Во всяком случае, в это время он не ходит на демонстрации и не швыряет грязные валенки на «пульт Эйнштейна». Так мне подсказывает моя мужская ментальность и мальчишеский характер. Когда я была юной, то никак не относилась к «педерастам» – некогда было. Я учила философию.

А вот мэры Третьего Рима, в большинстве своём, конечно, не будучи гомосексуалистами, были самыми обычными и Жест Миа, героини Умы Турман, обращённый к Винсенту Веге (Джон Траволта[9])».

Одна Никому Не Известная Эгоистичная Бездельница. Хроники Xxi Века.

Глава четвёртая. Нью-Йорк. Наташа.

– Откуда вы?

– Из Москвы-ы.

– Охуительно!

Русский Фильм «Дикари» Начала Xxi Века, Сохранившийся В Файловых Библиотеках. Хроники Xxi Века.

Цинизм – единственное оружие беззащитных.

Некто Сергей Довлатов, Родившийся В Эвакуации, Умерший В Эмиграции Ещё В Xx Веке. Хроники Xxi Века.

«Охуительно», «опиздохуительно» и «невъебенно» были главными эпитетами, отражавшими превосходные формы в лексиконе одного доктора исторических наук – ярого борца за понимание между народами.

Наташа утверждала, что прораб Вавилонской башни точно знал, почему «охуительно» – это хорошо, а «хуёво» – это плохо. И пыталась во всю меру своих, отнюдь не слабых, сил донести это знание до американцев, изучающих русский язык. Её издевательские поучения не имели границ. Впрочем, обо всём по порядку.

В следующие выходные «копать картошку» в Салем никто не поехал, несмотря на завывания Джима, мол, «яхта совсем заржавеет». Джошу по делам «нефтяного вентиля» надо было в Нью-Йорк – то ли управляющий обманул компанию центов на двадцать, что требовало личного присутствия председателя совета акционеров, то ли индекс Доу – Джонса упал до небес или возвысился до преисподней – доподлинно неизвестно. Известно, что под это дело Джош выбил Сонечке чек в банке по программе «Community Connections» с целью посещения какого-то Нью-Йоркского госпиталя для эмигрантов. Джош был как всегда заботлив. Всё-таки он был Сониным «поводырём», и возникшая между ними дружба лишь ещё сильнее окрепла за истекшую неделю. Забегая вперёд, можно сказать, что до сего нью-йоркского «оазиса» оказания медицинской помощи в основном бывшим соотечественникам Соня так и не добралась. Хотя чек обналичить, разумеется, не забыла. Так что, став богаче на тысчонку полновесных портретов Вашингтона, она была довольна, и ей было абсолютно всё равно, где и как провести выходные, а уж в Нью-Йорке – так вообще! Быть в Америке и не побывать в Большом Яблоке – это нонсенс! Джим, отныв положенное, сказал, что давно не поливал цветы в своей нью-йоркской тубедрум-«хрущобе», то бишь упал на хвост. Естественно, Майкл тоже поехал. Итак, пятничным вечером договорились, что утром они всей честной компанией заезжают за Соней. Но не на любимом BMW всех индейцев, а на огромном «колхозном» джипе Джима, из расчёта на одно «койко-место» больше. Расчёт состоял в том, что Джош хотел Соню ещё кое с кем познакомить.

За пятнадцать минут до времени «Ч» Соня уже курила под дверьми гостиницы, предварительно хлебнув в баре сто граммов текилы (бармен-мексиканец, познакомившись с ней, отчаянно нарушал правило «не наливать с раннего утра постояльцам», ибо Соне легко удалось снять напряжение с его ущемлённой жилки эмигранта второго поколения – лишь заявив ему, что испанский язык – лучший в мире, все бостонцы – ужасные снобы, а белые люди вообще – мерзкие нацисты).

Увидев огромную алую «Тойоту» Джима, Соня приветливо помахала рукой и побежала навстречу. Любой наш соотечественник не стал бы напрягаться с парковкой, останавливаясь на одну-две минуты. В данном же случае Сонины легкоатлетические упражнения были лишними – Джим запарковался как положено. Штат Массачусетс победил прабабушку из-под Гданьска. Первым из машины выпрыгнул Джош и со всей своей великолепной любезностью открыл заднюю дверцу монструозной японской каравеллы. Царственно опершись на его смуглую ладонь, из недр джипа вышла… выплыла… явилась… «Ея Императорское Величество»… НАТАША.

В ней было всё: пятьдесят с лишним прожитых лет, сто неразменных килограммов, элегантность возраста «кашемира и шёлка», искромётный блеск бесшабашной московской юности, принципиальное неприятие жизни «в рамках» и, как следствие – полное отсутствие всех видов американской медицинской страховки. «Пугают меня диабетической комой! Хуй им в рыло, пидоры ёбаные!.. Прости, Джош…» – смачный поцелуй в смуглую щёку. Увернуться от её объятий было невозможно. И – не хотелось. Она обнималась и целовалась каждый раз искренне, как в первый или последний.

Майкл и Джош, по-видимому давно привыкшие к этой несколько тавтологичной идиоме, тихо сползали вниз к огромным колёсам сурового внедорожника. «СонЬя, это Наташа. Наташа, это СонЬя», – Джим попытался соблюсти процедуру официального этикета. Именно «СонЬя», семинарский бейджик как напророчил. Классический вариант Сониного имени с трудом давался носителям английского языка, а как-то по-другому они отказывались её именовать. Стандартное при таких раскладах прозвище – «Sol», предложенное Соней изначально в качестве альтернативы, – было дружно с презрением отвергнуто. А Майкл вообще частенько поначалу именовал СонЬю ТанЬей. Оказывается, это у него был текущий «больной вопрос». Не само имя, разумеется. А персонаж «Евгения Онегина». Славист – это диагноз.

Татьяна, по мнению Майкла, была слишком забита довлеющими в обществе традициями и, кроме того, ходила в «малиновом берете». Это безвкусица! Все Сонины попытки объяснить ему, что Татьяна плевать хотела на традиции, а Евгения послала куда подальше, потому как он пи…, то есть – козёл, а не потому, что он послал её ранее, были обречены. Ей так и не удалось объяснить Майклу, что значило для этой барышни написать, учитывая традиции того века и обычаи касты аристократов, пресловутое письмо. И что причины её последующего отказа были отнюдь не «местью гордой», а как раз наоборот. Скучающему от всего вольному барину Евгению вожделеть барыню, чей муж «в сраженьях изувечен», ту, что «ласкает двор», было приятнее, чем безвестную девочку. Потому как её, Татьянин, «…позор теперь бы всеми был замечен». В общем, Сонины трактовки бессмертного романа разошлись с мнением профессора-слависта по принципиальным позициям. Майкл жаждал навесить на загадочную русскую душу ярлык: «Разгадано! Око за око!» Ну не объяснять же ему, что про равноценный обмен глазными яблоками – это не русское, а библейское. То есть – еврейское. Себе дороже, потому что Майкл в курсе прописных истин и, к тому же, тут же пустится в распил генеалогического древа тех русских дворян, среди которых были выкресты. А евреи – они всегда евреи. Вот и он сам… Просто евреи всегда ассимилируются с тем народом, среди которого проживают. Он сам, Майкл, к примеру, внешне похож на англосакса, а вовсе не на классического иудея, хотя… Про фильмы Роу с их главным героем Соня тем более молчала. С Майклом так постоянно: ты ему слово, он тебе – лекцию. Даже если понятия не имеет, что на того самого главного героя с его нарочито русско-былинной внешностью как раз похож, как две капли колодезной воды. Таки да. Джош, глядя на измученную по русскому, еврейскому, литературному и прочим извечным культурным вопросам Соню, лишь международно крутил пальцем у виска, кивая на друга, и, белозубо хохоча, объявлял, что Майкл – не еврей, а болтун. И нечего примазываться к сонму представителей интеллектуальнейшей из наций, ассимилянт недорезанный. То есть – необрезанный.

– СонЬя, это Наташа! Наташа, это СонЬя! – чопорно представил Джим дам друг другу.

Лучезарно улыбаясь во всю пасть потрясающих неестественно-ослепительных зубов, Наташа обратилась к Джиму на русском языке, глядя на Соню с искренней любовью:

– И где ты, старый мудозвон, находишь этих малолетних поблядушек со славянскими именами? Опять в Калифорнии? Хотя эта, судя по куртейке, откуда-то из Европы. Неужели полька? Что, сбылась мечта старого идиота?

Такая у Наташи была манера. В Америке дружелюбие, плещущееся во взгляде, – одна из главнейших внешних, «выносных», опций. Не раз из-за этой своей поведенческой особенности – улыбаясь, говорить что ни попадя на родном языке, она вляпывалась по самое «не могу».

Соня поняла, что ребята приготовили им обеим сюрприз.

Старина Джим в ответ на Наташину тираду приветливо улыбнулся. Майкл, зайдясь в истерике, припал губами к ниппелю, делая вид, что надувает бескамерное колесо, не в силах вымолвить ни слова. А в Джоше, верном выдержке предков, лишь лёгкие искорки в глазах подсказывали, что, видимо, он был заранее подготовлен к развитию интриги.

По сценарию должен был последовать Сонин выход.

Еле сдерживая хохот, она ответила Наташе, что «старый мудозвон» тут ни при чём, Соней её пожелал наименовать старший брат – в Кунцево в год 1971-й от рождества Христова, так что это она просто хорошо сохранилась. А «куртейку» приобрела в Германии. И вообще:

– Рада с вами познакомиться!

Эхо от вопля «охуительно!!!», который трижды исторгла не менее обрадованная Наташа, долго ещё разносился над Бруклайном. Находящиеся в радиусе ста метров испытали лёгкую контузию. Она радостно заключила Соню в могучие объятия и трижды облобызала со словами: «Здравствуй, деточка!» После чего отвесила неслабые подзатыльники попытавшимся было ретироваться Майклу и Джошу, ласково по-матерински назвав их «разъебаями». Потом все, наконец, уселись в машину и покинули паркинг гостиницы. Видимо, очень вовремя, потому что вокруг уже начинала увеличиваться плотность охранников на квадратный метр, что-то бормотавших в свои «уоки-токи».

Наташа приехала в звёздно-полосатый рай пятнадцать лет назад.

«Второй Москвы я не вынесу!» – сказала она себе, пожив некоторое время в Нью-Йорке, и переехала в Вашингтон…

«Терпеть не могу деревенщины!» – резюмировала она полгода спустя и перебралась в Лос-Анджелес…

«Страна силиконовых гомункулюсов и диких цветовых сочетаний!» – огласила Наташа приговор и оказалась в Бостоне, где и поселилась окончательно – Бикон-Хилл напоминал ей улочки казанского детства, прошедшего недалеко от той самой пекарни, где задолго до Наташиного появления на свет юные Шаляпин с Пешковым на пару постигали азы трудовой жизни.

Два велферных года она провела в «Beauty and the Beast»[10], и как результат – мозоль на заднице и книга об истории Бостона, первоначальным тиражом в пять тысяч экземпляров, представляющая собой капустный кочан блестящих и остроумных эссе, написанная в строгом соответствии с исторически достоверными фактами. Да и читается легко.

Историки не могли придраться к изложенному, а средний бостонец, содрогающийся при одном упоминании об учебнике истории, Наташины байки глотал как увлекательную беллетристику. За саму рукопись она получила какой-то совсем уж смешной гонорар и небольшой процент с первого, моментально разошедшегося тиража. Вышел дополнительный тираж. Наташин гонорар стал значительно зеленее. Тамошние издатели, в отличие от наших, авторов любят и законодательство уважают, поэтому что такое «левые» допечатки – не понимают. А если и понимают – то боятся. Это по-русски, кириллицей: «Закон что дышло, как повернёшь – так и вышло». Латиницей же: «Dura lex sed lex». Посему – в последующие два года суммарный объём оплаченных автору по растущей вместе с популярностью ставке тиражей перевалил за полмиллиона экземпляров – исправленных, отредактированных и дополненных иллюстрациями. У Наташи начали появляться деньги. После выхода книги, «переведённой» на английский и ирландский в Англии и Ирландии – соответственно, деньги закрепили свои позиции в Наташиной жизни. Так что появление на свет туристического агентства «Америка для американцев» следовало в аккурат логике «продолжения банкета», подкреплённой неплохими чаевыми.

Тут необходимо чувствовать градус иронии Наташиной личности (кстати, как и у Сони, измеряющийся от 40° и выше). «Америка для американцев» – «коренные» потомки закоренелых авантюристов в подавляющей массе своей совершенно не знают историю отчизны. Не верите? Посмотрите «Форрест Гамп». И вообще, они считают, если ты родился в Нью-Джерси, то ни к чему тебе история штата Алабама или Массачусетс. У американцев же не было в детстве игры «Пятьдесят штатов – пятьдесят братьев»! А Наташа же, отыграв в положенное время в «Пятнадцать республик – пятнадцать сестёр», стала доктором исторических наук и профессорствовала в МГУ на кафедре не то очень научного коммунизма, не то соответствующей политэкономии. Но, поскольку степень она получила в достаточно молодом возрасте, у неё случилось «головокружение от успехов» и она написала труд: «Письма Володи Ульянова к Инессе Арманд как предпосылка эротизации высшей партийной школы». Ну, или что-то в этом роде. Естественно, она тут же была ознакомлена с бессмертной гениальной сентенцией «незаменимых у нас нет», немедленно этнически соотнесена с кланом воинствующих земледельцев «жидо-масаев» и выкинута вон из вуза под дружные вопли представителей всех остальных народностей, населявших храм науки: «Жиды, гэть до израильской хаты!» А между тем в её «серпастом-молоткастом» в соответствующей графе было написано: «русская».

На земле обетованной Наташа задержалась недолго. Ровно на срок оформления американской визы. После получения оной, галопом проследовав по Европе с малолетней дочерью под мышкой, она оказалась в стране «больших возможностей».

В общем, нынче Наташина американская книга неприлично размножалась. Соответственно, «неприлично» разбогатев, особенно от продаж в Ирландии (тут надо понимать историю штата Массачусетс), она отказалась от заманчивого предложения преподавать в Бостонском университете. А в Гарвард её не звали. По той же причине, по которой, увы и ах, самый главный «Терминатор» штата Калифорния никогда не станет президентом Соединённых Штатов Америки. У них (опять же в отличие…) не принято переписывать основной закон. Во всяком случае, не слишком часто. Ну, скажем – не под каждого президента.

Итак, туристическое агентство заработало. Была написала ещё одна книга, на сей раз – об истории Америки. Книга, расхватываемая американскими домохозяйками почище нашей метрочитабельной детективщины.

Стоит снять шляпу перед Наташей. Впихнуть в американцев их же собственную историю в виде иронических эссе и при этом не сходить целый год с верхних строчек рейтингов продаж бестселлеров – это круто. И ещё раз снимите перед ней шляпу – написав две книги, она не превратила это в бизнес и со словами… (нет, пожалуй, это будет слишком) покинула своего издателя, который уже подсчитывал свою будущую прибыль после запуска «в серию». Ну, она сказала что-то типа: «Я продукт тонкой ручной работы, а не выпердыш китайского конвейера». Приблизительно. О-о-очень приблизительно.

Наташин бизнес процветал, она катала «этих американских гондонов» вдоль и поперёк «самой великой демократии».

Экскурсии для русских обычно не проводила, каждый случай рассматривая индивидуально, и, как правило, бывшим соотечественникам вламывались такие цены, что… «Халявщики ёбаные! Для них Америка – санаторий или бездонный пенсионный фонд!» В общем, Соня оказалась чуть ли не первой и единственной, наделённой персональным временем и сведениями бесплатно и с удовольствием (родственники не в счёт). Спасибо Джошу.

Ибо, во-первых, Наташа Джоша обожала. Прижимая к себе его великолепную голову, она по-аринорадионовски шептала что-то на манер: «Было б Натке лет пятнадцать, не был Джошка пидораской!» Хорошо, что он ни слова не понимал.

А во-вторых, он не преминул сообщить ей заранее, что СонЬя однозначно не «жид пархатый» и не собирается проституировать, кровососать и всяко прочее бездельничать на просторах прерий в ожидании грин-кард.

Наташина дочь уже давно получила справку о том, что прослушала курс социологии Гарвардского университета, а также пару-тройку действующих дипломов Boston University. Побывала в Москве у отца, которого сама Наташа иначе как «сперматозоидом» не называла. И стала наведываться в дорогую столицу исторической родины регулярно. Каждый раз с исторической родины дочка привозила маме зятя – и немедленно разводилась, пополняя оплот демократии очередным бездельником. Правда, в этом случае бездельники сразу после развода с дочерью попадали под шёлково-кашемировое крыло её матери и жили себе не тужили, добра наживали, да и получали, в конце концов, американское гражданство. Вот и поди разбери, что у нас, у русских, в башке творится.

Тем временем истерика Майкла с Джошем была купирована. И вся компания выдвинулась из славного города Бостона, штат Массачусетс, в не менее славный город Нью-Йорк, штат Нью-Йорк… и немножко Нью-Джерси. Джим рулил. Ехали, минуя бесконечные бостонские биг-дигги. Ехали – кто по делам, кто от нечего делать, кто – цветы полить и просто развеяться. А Соня – так просто в первый раз! И главное – была Наташа – настоящий кладезь знаний об Америке. У неё, заметить мимоходом, была в Нью-Йорке маленькая квартирка на пересечении какой-то Авеню с какой-то Стрит.

Ехали по замечательному «прорезиненному» асфальту трассы Interstate-95 – Бостон – Нью-Йорк мимо подмоско… извините, подбостонского леса, полного белых грибов. Позже Соня собирала их с Наташей и Джимом. Последний, правда, долго упирался. Уговорить мужчину шестидесяти с гаком лет, который всю жизнь искренне полагал, что грибы произрастают в супермаркетах прямо внутри вакуумных упаковок, – это было нечто. (И вообще, этот эпизод, включая непосредственно сбор представителей данного класса пищевой цепочки, заслуживает отдельного описания. И, видимо, даже придётся прибегнуть к жанру драматургии – оно того заслуживает.).

Ехали мимо Йельского университета, в библиотеке которого будущий президент страны Билл Клинтон был сражён наповал небритыми щиколотками, выглядывающими из-под давно не стиранных джинсов будущей первой леди. Наташа обрушила на Соню такое количество имён, связанных с Йелем, что у той слегка закружилась голова.

Ехали мимо гаража, в котором Игорь Сикорский запирал своих безнадёжных акционеров. А деньги в конечном итоге получил от «простого клавишника» Серёги Рахманинова. Тот и не мог тогда подозревать, что молодые забавы друга обеспечат ему безбедную старость у любимого рояля.

Ехали-ехали, пока вся компания не созрела для обочины. Надо сказать, что наших «родных» обочин на той прекрасной дороге почти нет. Есть «карманы» в непрерывных шумо-пыле-защитных ограждениях трассы приблизительно через каждые тридцать миль. Заезжаешь в такой «карман» и получаешь соответствующий развитой стране сервис, включая «обочину».

По «закону бутерброда» всем приспичило до ветру и «обочины», когда до ближайшего съезда оставалось всего ничего – только-только миновали предыдущий. Как водится. Миль через пятнадцать Наташа уже орала такое, что и не выговорить. Да ещё временами и на английском. Оставалось только возрадоваться, что родной язык Джима, чьё ухо было к ней ближе всего, значительно ограничен для употребления наших столь сочных идиом, а английской бранной речью он и сам неплохо владел, тут уж она его ничем эдаким поразить не могла. Наконец, критическое расстояние было преодолено – заправились, оправились и отправились дальше, прикупив разнообразной «макдосятины». Все отведали понемногу. Кроме Джоша – он такое не ел. А Наташа съела такое количество «резиновых» бутербродов, что качество её здоровья вызывало зависть и восхищение. Кстати, поглощение съестного ни в коей мере не мешало Наташе продолжать повествование.

К четырём пополудни в Соню влилось безумное количество информации о Бостоне, Нью-Йорке и Америке вообще. Впору было завыть, если бы… рассказчиком была не Наташа. Она была гениальным словоплётом, не лишённым к тому же таланта драматической актрисы. Её жестикуляция была изящна и всегда к месту. Её интонации завораживали. Обширность её знаний давала ей право не замолкать ни на минуту в течение нескольких часов. А Соня, пожалуй, впервые за всю свою собственную болтливую жизнь слушала, а не ждала своей очереди заговорить.

Джим был законопослушным водителем. Он на генетическом уровне не воспринимал никаких аргументов в пользу увеличения скорости движения. Наташа периодически с разной степенью интенсивности вероломно пыталась заставить его изменить правилам, ибо по её родному – русскому «биологическому» времени – они должны были добраться до Нью-Йорка ещё пару часов назад. Но всё было тщетно. Что же касается самой Наташи – ей уже давно отказали в услугах все страховые компании за «вождение повышенного риска».

Однако доехали.

Въезд в город «бабы с факелом» напомнил Соне попытку прорваться с Минского шоссе на МКАД в девять утра понедельника. Окраины города не поражали воображение архитектурными решениями, мало чем отличаясь от своих собратьев-мегаполисов по всему миру. «Созидалище»-то везде одно и то же – белое, чёрное, жёлтое – не суть важно.

До Манхэттена добрались без особых проблем – суббота. Джош и Майкл вышли в районе Верхнего Ист-Сайда. Джош отправился по делам, а Майкл потопал в «яппи-лэнд» навестить приятеля. Договорились созвониться ближе к вечеру.

Джим остался с дамами. В качестве водителя. И начались хаотичные метания «на троих» по чудесному острову Манхэттен и прочим районам Нью-Йорка. Ибо в дежурной фляжке у разновозрастных девушек Сони и Наташи «с собой было». А иными пристрастиями, как-то чуть было не помешавшими Джону Леннону поселиться в городе Большого Яблока, никто не страдал.

Не верьте студентам-двоечникам и журналистам-желторотикам, которые пишут в своих блогах и очерках, что остров Манхэттен был куплен за бутылку виски! Будущий «центр управления полётами» мировой экономики был продан отнюдь не дёшево. По тем временам, конечно. Остаётся только сожалеть об уровне инфляции – нынче ружья и тёплые одеяла исключены из списка твёрдых валют. На них теперь не то что остров – шесть соток в садовом товариществе очень дальнего Подмосковья не приобретёшь. Хотя в глубинах бескрайней Родины, думается, – всё ещё возможно.

Конечно, они подъехали к «быку с яйцами», где в Сонечкину голову было привнесено столько сведений об индейцах, бизонах и белых переселенцах, что потребовалось перекурить.

Убийство индейцев было запрещено законом. А вот уничтожать бизонов никто не запрещал. Индейцы ели бизонов, одевались в бизонов, делали из них мебель и всякие прочие предметы домашнего обихода. Нет бизонов – нет индейцев. Так и косили «белые братья» великолепных животных, пока практически всё поголовье не уничтожили – со всеми вытекающими для коренного населения последствиями. А это постараться надо было. В общем, когда опомнились – включили убийство бизона в список уголовно наказуемых деяний. Несколько запоздало. А индейцы-то глупые, перед тем как убить одного-единственного бизона всем племенем, в ноги своим богам бухались и разрешения просили. А они-то, боги, ещё и не всегда эту лицензию выдавали. Бизона, при наличии лишь лассо и лошади, не так легко убить – резвый очень и сильный. Так что тарелки, ложки и сёдла прежние владельцы этих земель делали из далеко не элитарных особей. То есть естественный отбор производился естественным же для него образом. Но пришли «старшие братья по разуму» с огнестрельным оружием. И воплотили в жизнь «божественную» теорию сотворения мира, одобренную отечественной современной политизированной поповской верхушкой, напрочь потопив ветхий «Бигль» старины Дарвина. Бог – крепкий мужик. Поит Дарвина валерьянкой, присовокупляя Соломонову тезу: «И это пройдёт».

Затем компания посетила зелёный памятник старику Сентенцию-Кибуцию aka Конфуций, где Соне сообщили всю историю китайской Америки. Наташа мимоходом отметила, что нью-йоркский Конфуций – эстетически самый Конфуций всея Соединённо-Штатных чайна-таунов. Прочие же изваятельные подобия (где уж какие есть) похожи на подмосковных пенсионеров-огородников времён «великой советской шестисоточной культурной революции».

Друзей мотало по городу от одной достопримечательности к другой, и Соню уже начинало слегка подташнивать. От загазованности Нью-Йорка, информационного шока и регулярного курения на пустой желудок.

Перекусить приземлились в кафе Трамп-Тауэра (бедная кредитка Джима!). Наташа, как обычно, умудрялась жевать и говорить одновременно. А Джим – может, у него кружилась голова от обилия незнакомой речи? Или, в силу возраста и поглощённого количества кофе, струящийся по стенам «цитадели Трампа» водопад провоцировал чисто физиологические реакции его организма? Только он несколько раз, с извинениями, отходил. Наташа, лучезарно улыбаясь, каждый раз комментировала вслух: «Старый ссыкун». Смеяться у Сони уже не было сил, а осаживать Наташу – не имело смысла. У девушки в ушах шумело, перед глазами стояла пелена.

Соня сказала, что ни Линкольн-центр, ни Метрополитен-опера, ни Центральный парк, не говоря уже о Бэттери-Парк и статуе Свободы, ей сегодня не сдюжить. Но Наташа не сдалась без боя и всё-таки потащила всех ещё в Эмпайр-Стейт-Билдинг и к небоскрёбу «Утюг», рассказывая по дороге о застройке Нью-Йорка. Среди прочих перлов была так хорошо знакомая любому соотечественнику – очевидцу периода «великого строительного бума» история о появлении безобразных наружных металлических пожарных лестниц, очень способствующих квартирным кражам. Кто-то там из местных воротил владел сталепрокатным производством. И владел весьма успешно. Ибо к определённому моменту накатал такое немыслимое количество этого самого проката, что вопрос сбыта затмил собой все производственные проблемы, вместе взятые. Тогда-то и был откушен такой лакомый кусочек, как «святая святых» маркетинговых операций по всему миру – «госзаказ». За нечеловеческий откат тогдашний мэр Нью-Йорка вдруг резко окрылился идеей «борьбы с огнём», обязав всех застройщиков и домовладельцев обзавестись уродующими строения аксессуарами. Откат есть откат. Уплочено? Извольте! Только этой трагедии уже больше ста лет. Это в России подобное развернулось нынче во всей своей красе.

Всем известной рассказкой про мост, где «слонов водили», конечно, никого не удивишь. Однако вот он – мелькает перед Сониными глазами за стеклом машины. Коротко: один кореш – циркач – спасал другого кореша – инженера. Того угораздило построить первый безопорный мост. Мост был замечательный, но PR-кампания вовсе отсутствовала. А посему неуговорённый пипл «это кушать не хотел». То есть – по мосту ходить попросту отказывался, мотивируя своё неандертальское поведение немотивированными опасениями жуткой форс-мажорной смерти под обломками отсутствующих опор.

Циркач отправил своих бесстрашных слонов танцевать лезгинку посреди моста. Вот это пипл любит! BTL-акция удалась на славу. Соответственно, ни циркач, ни инженер внакладе не остались.

Следующим по маршруту был Южный порт. Но после Сониных воплей: «Хватит!!!» – Наташа согласилась закончить на сегодня, ограничив свою кипучую деятельность неожиданно сентиментальным комментарием: «Южной улицы порт – шумный Нижний Манхэттен… Вот, забрёл невзначай в свой денёк выходной. И стою у причала с бумажным пакетом – Никому здесь не нужный, чужой, неродной…»[11].

– Чьё это? – спросила Соня.

– А хуй его знает. Мне нравится… – тихо и грустно ответила Наталья.

И, тем не менее, – Южный морской порт. А после него ещё – поднажав на Сонин кондовый патриотизм – крошечный миниатюрный музейчик, в котором количество яиц Фаберже, пепельниц, мундштуков и уникальных фотоальбомов, принадлежавшее последней семье Романовых, зашкаливало за все разумные пределы законов организации пространства в столь малом помещении. Нынешняя экспозиция в крымском имении императорской семьи, больше известном Сониным ровесникам как место сходки Сталина, Черчилля и Рузвельта, отдыхает. А отдыхает она, потому как всё богатство миниатюрного музея в Нью-Йорке, напоминающего лавку старьёвщика, личный друг дедушки Ленина товарищ Хаммер, торговавший с молодой советской властью вроде как одними карандашами и перьями, аккуратно переместил из страны «юных откатов» в более надёжное – с его точки зрения – место.

От праведной ярости Соня даже слегка взбодрилась. Наташа успокоила её, сообщив, что ещё большее количество подобных вещиц разбросано по миру в частных коллекциях, где их холят и лелеют. И что не стоит переживать по поводу «круговорота дерьма в природе», потому что там, где мы все в итоге пребудем, не будет «ни роз, ни пепельниц, ни книг». После чего всё-таки затащила всех в Центральный парк «покататься на лошадке».

Джим уже еле переставлял ноги. На его лице отражалась вся скорбь ирландских и польских предков, возмущённых хаотичным метанием без всякой видимой системы в немыслимых пробках.

В завершение дня они ещё посетили The September 11th Fund – огромную дыру-котлован имени взрыва Twins’ов, где Джим вполне искренне, как показалось Соне, промокнул глаза, а Наташа разразилась гневной тирадой, причём не в адрес террористов.

Когда случилась трагедия в Нью-Йорке, она возила группу своих нынешних сограждан на Большой каньон. Ей позвонил один из бывших зятьков, проживающий в нью-йоркской квартире, и, сообщив о случившемся, сказал, что не может дозвониться Лене (так зовут Наташину дочь), которая на момент взрыва находилась неподалёку от Торгового центра. Наташа, естественно, бросив осматривающих красоты туристов, принялась дозваниваться дочери, чем вызвала возмущение заплативших за экскурсию американцев. Она не обращала на них внимания, пока не выяснилось, что с Леной всё в порядке. Зато потом сразу – без перехода – Наташа обрушила на «группу товарищей» гневную речь – обличающую, конечно, терроризм в целом, но и не менее потрепавшую самих туристов, для сердец которых «сраные доллары» ближе человеческой трагедии. В ответ сограждане потребовали продолжения прерванной экскурсии, посоветовали политику оставить политикам и отправились «нюхать цветочки». Никого из группы в тот момент Нью-Йорк особо не волновал.

– Может, оно и правильно? – печально резюмировала Наташа, обматерив на чём свет стоит ни в чём не повинную огромную яму и полисмена в пыльных ботинках.

Едва удерживая руль, полуживой Джим довёз всех до своей квартирки на Гринвич-Вилледж. Созвонились с Джошем и Майклом. Те пообещали вскоре подтянуться. Наташа сказала, что, отужинав, отбудет проведать очередного бывшего зятя. Соня сходила в душ. Джим заказал ужин в китайском ресторане и, хочется надеяться, всё-таки полил цветы.

Ужин Соня обильно сдобрила спиртным. На неё начали наваливаться невероятная усталость и тоска. Даже присутствие Джоша не радовало. Огромный город давил на живое воображение. Подумать только – за окнами этой уютной гостиной – население плотностью более восьми тысяч человек на квадратный километр. Соня начала испытывать душевную клаустрофобию. Захотелось родного, спокойного, бескрайне-деревенского. После очередного стакана нахлынули сантименты и безумная любовь, благодарность, нежность и… жалость к Наташе.

Соня взгромоздилась с ногами на диван и, по-детски кривляясь, но от всей души, продекламировала ей стишок, невесть откуда всплывший в её хмельной памяти. После чего рухнула «где стояла», и последний всплеск нетрезвого сознания зафиксировал озвученную картинку – рыдающая Наташа укрывает её пледом и нежно шепчет: «Охуительно… охуительно…».

Спала Соня беспокойно.

Ей снились бизоны, расписывающие Линкольн-центр в манере соцреализма. Конфуций, сигающий с крыши Эмпайр-Стейт-Билдинг, потому что его «за графу не пустили пятую» преподавать философию в Гарвардском университете. Москва, стоящая на Гудзоне. Бородинская битва на Аппалачском плато. И один высокий, красивый татаро-монгольский индеец с бирюзовыми глазами и великолепной фигурой, в джинсах и гусарском ментике. Он отечески-заботливо качал головой и выговаривал: «Когда же ты научишься пить по-человечески?!».

P.S.

Соня была очень удивлена на следующий день, узрев внутреннее оформление Линкольн-центра, похожее на клуб колхоза-миллионера времён «расцвета застоя».

P.P.S.

Скоро, скоро холод зимний Рощу, поле посетит; Огонёк в лачужке дымной Скоро ярко заблестит; Не увижу я прелестной И, как чижик в клетке тесной, Дома буду горевать И Наташу вспоминать.
Отрывок Стихотворения Некоего А. Пушкина, Сохранившийся В Файловых Библиотеках. Хроники Xxi Века.

Глава пятая. Байкал, расизм и Брюс Уиллис.

Лучшее, что есть в этом человеке, – это его собака. Если бы только люди могли любить, Как собаки, мир стал бы раем.
Фольклор. Хроники Xxi Века.

«Боже, какой позор!» – думала Соня, сдавая бейджик визитёра на проходной Бостонской телестудии улыбчивому охраннику. Уши её горели, щёки пылали. «Не быть тебе телезвездой! Не парить в верхних строках рейтингов!» – ехидничал внутренний голос. Такого фиаско она не терпела уже очень давно. Последний раз – в ясельной группе детского сада. Гордость не позволила поставить в известность воспитательницу о том, что Соня навалила в штаны. И маленькая Сонечка молилась, молилась… уже не помня кому… наверное, дедушке Ленину, чтобы за ней пришёл папа или старший брат! Но её молитвы не были услышаны – пришла мама. И, разумеется, устроила громогласный скандал из-за «горошины под матрасом». Принцесса была опозорена. Публично.

Однако…

«Срочно купить литровую бутылку водки. Выпить её залпом. Убить Марка. Убивать изощрённо – он должен мучиться. Утопиться в океане… Предварительно сделав харакири «розочкой».

Вероятно, Соня обладала ярко выраженными способностями к передаче мыслей – потому что ни на секунду не затыкавшийся последнюю четверть часа Марк вдруг снова впал в молчание. Правда, не в каталептическое, как в студии. Сейчас, видимо, он почувствовал, что «…его будут бить. И может быть, даже ногами»[12]. Поэтому онемел. На целую минуту. Соне она показалась вечностью. Но хрупкое равновесие всё же было нарушено – до слуха донеслось его жалобное: «It’s mean…» – и она с воплями: «А-а-а-а-а-а!!!» и чего-то ещё нечленораздельно-оскорбительного в адрес его матери, которая Сонечку ещё вчера достала, начала сумкой колотить «ицмина» по его «майнду».

Пущей дикарской радости добавляли металлические бляхи, которыми была увешана Сонина торба в стиле «милитари».

Хорошо, что Марк удержался на ногах. Если бы он упал, Соня добила бы его отнюдь не декоративными солдатскими ботинками на грубой подошве. И потом за долгие безмятежные тюремные вечера изучила бы, наконец, английский язык в должном объёме. Возможно, даже переплюнула бы Шекспира по многообразию лексики. Тюрьмы в Штатах оборудованы спортзалами. Рацион питания правильный. Похудела бы и подкачалась. За убийство срок, надо полагать, немалый.

А всё так славно начиналось…

* * *

Накануне Джош сообщил Соне, что сегодня в полдень она должна стоять у входа в Бостонский телецентр, потому что участвует в передаче «штатного» телевидения (что-то на манер «республиканского»).

Ах, этот неподражаемый великолепный Джош! Если он говорит вам, что делать, вы готовы немедленно туда идти. Как будто это – именно то, единственное, зачем вы родились на свет. Соня лично имела честь быть знакома ещё только с одним подобным представителем рода человеческого. Она с таким экземпляром жила. И если он говорил: «Завари мне, пожалуйста, чаю», – Соня понимала, что именно в этом её – реинкарнированного существа – предназначение.

Передача выходила в эфирное время «домохозяек» и по формату напоминала «интервью с интересными людьми».

«Это что же – я завтра с бухты-барахты должна на целых полчаса прямого эфира с перерывом на рекламу стать «интересным человеком» для тех жителей штата Массачусетс, которым в это время дня больше нечего делать, кроме как смотреть телевизор?!».

В Сонином организме началась вегетативная буря, именуемая в простонародье «медвежьей болезнью».

Не дав времени до конца осмыслить, чего конкретно Соне следует опасаться, Джош, как ни в чём не бывало, сообщил, что ещё будут задавать вопросы. И не заранее подготовленные редакторами с Сониными, ими же исправленными, ответами. А по телефону! В прямом эфире!!!

Единственное, о чём Соня в тот момент мечтала, – нуль-транспортироваться в Антарктиду к добродушным пингвинам, не владеющим никакими языками. Но, не имея для этого достаточно сил, её дух транспортировал слегка обмякшее тело в «два нуля».

Умывшись и отдышавшись, она вышла с намерением сказать Джошу твёрдое «нет!». Но, увидев этого «настоящего индейца», поняла, что не может сартикулировать созвучное на всех языках короткое отрицание.

Джош продолжил информировать: передача будет посвящена вопросам инфекций, передаваемых половым путём и через кровь; звонить будут в основном гомосексуалисты обоих полов, беременные, пенсионеры и прочая доброжелательная публика. Звонки отслеживаются операторами и предварительно корректируются редакторами, хотя Соня, конечно, должна быть готова к некоторому количеству каверзных вопросов о «стране белых медведей», гомофобии, пенсионеромании и беременнофилии. Тут же заверил, что атмосфера в студии царит самая радушная, что ведущий передачи – его друг (интересно, хоть кто-то в этом городе не был другом Джоша?) и что он сам не раз принимал участие в этом милом дневном эфире и всегда всё было просто великолепно. И почти уже успокоив, в конце заявил, что сам прийти не сможет…

«Опаньки! А как же?.. Да я же!.. Но ведь…» – кричало из глубины Сониного сознания. Вслух она ничего не могла произнести. Ноги неуверенно дрожали.

Немного остыв, она поняла, что страх и паника связаны отнюдь не с отсутствием Джоша, не с боязнью софитов, камеры и прямого эфира как такового – пару раз на родине ей приходилось принимать участие в подобных телепередачах. Так те хоть шли в записи! Но вот что тревожило её более всего – так это то, что она не владела английским в должном для прямого эфира объёме! По крайней мере – она так считала. Одно дело – доброжелательные прохожие или продавцы. Милый персонал MGH и до осадка приторные в своей доброжелательности сотрудники Brigham&Women Hospital и Harvard Medical School, не говоря уже о поголовно русифицированном люде Sant Elizabeth госпиталя. Эти были готовы слушать любые «твоя-моя-не понимай» и бесконечные «рипит плиз слоули». Но тут-то совсем другое дело – прямой эфир!!!

«М-да… Так какого хрена я тогда по поводу отсутствия Джоша распереживалась? Чем он-то мне может помочь – не у него же английский второй язык! Да и русский – не первый!».

Кстати, ещё ни разу не упоминалось, что Соня страдала ярко выраженным топографическим идиотизмом.

Однажды она заплутала, пытаясь дойти пешком от MGH до Бруклайна. Напрямую там – рукой подать – кварталов десять-двенадцать, а на метро – вокруг почти всего города. Джош ей даже карту нарисовал, но она её (естественно!) к концу рабочего дня потеряла.

Вечерок был тих и свеж. И понадеявшись хотя бы на воспоминания о топографии, Соня всё-таки отправилась пешком. И буквально через пару кварталов потерялась. Где-то в магазинчик заглянула, где – пейзажем полюбовалась, где просто – на другую сторону улицы перешла, на скамейке посидела – и всё. Этого оказалось достаточно. Повернула обратно к госпиталю – не тут-то было – заблудилась окончательно. На её вопли, обращённые к прохожим: «How do I get to…» – откликнулось немало добрых самаритян. Они все Соню внимательно слушали, доброжелательно размахивали руками в разных направлениях и даже рисовали всякие схемы с использованием подручных материалов. Вслушиваясь и вглядываясь в бесконечные GPS-версии, Соня бубнила только одно – чтобы они говорили ме-едленнее и «по-о-че-ре-ди!!!». В итоге всё закончилось, конечно, хорошо – смешливая рыжая толстушка подвезла её туда, куда надо, хотя самой ей и было совсем в другую сторону.

Оказывается, пока страхи путались с воспоминаниями в Сониной голове, она успела выключиться на несколько секунд из окружающей действительности в виде Джоша. Тот, заметив это, уже щёлкал пальцами у неё перед носом. Соня вернулась, но, видимо, забыла переключить регистр Ctrl-Shift’ом. Можно представить её удивление, когда она вдруг, включившись, обнаружила перед собой Джоша, говорящего на каком-то совершенно незнакомом языке. Так певуче! «Са-а-ам-си-и-инг-э-э-элсссс» – насвистывал соловьём – только на замедленной прокрутке записи – Сонин красивый друг. Так ей, по крайней мере, показалось. Подумалось: «Может, это индейский диалект, трепетно хранимый в семье со времён прапрадедушки?» Но Джош пощёлкал пальцами ещё раз, прикоснулся ладонью к Сониному лбу и указал на мембрану фонендоскопа – приём, к которому обычно прибегают педиатры, чтобы привлечь внимание несмышлёных карапузов. Регистр, наконец, переключился. «Вот ужас-то! Совершенно забываю английский, когда нервничаю», – сообразила Соня и тут же сообщила об этом своём открытии Джошу. Разумеется, на понятном ему языке, полминуты назад казавшемся ей наречием майя.

Обидно. Ведь к третьей неделе стажировки у Сони уже проскакивали мысли и сны на языке этой прекрасной, в общем-то, страны. Но стоило понервничать – заблудиться, там, или угроза прямого эфира, – как эта простая и доступная речь превращалась в бессмысленную абракадабру. К слову сказать, в индивидуально организованной тишине Соня с удовольствием читала Марка Твена, О. Генри и Джека Лондона в оригинале, и это не вызывало у неё ни малейшего дискомфорта. Даже напротив.

Джош, мгновенно оценив ситуацию после Сониной реплики, сделал губами эдакое «пфу-у!», что, вероятно, означало: «Как ты можешь так плохо обо мне думать?!» – вручил визитку некоего Марка и со словами «тебе положен переводчик» ретировался, оставив Соню наедине с мыслями о собственном ничтожестве.

Перекур в обществе англоговорящего Джима отчасти вернул ей веру в себя, и она, ничтоже сумняшеся, решила брать быка за рога и сразу отправилась звонить этому самому Марку-переводчику, стараясь не думать о его до боли «родной» на слух фамилии, оканчивающейся, разумеется, не на «-ов» и не на «-ин», а очень даже на «-ский».

Времени оставалось всего ничего – сегодняшний вечер и завтрашнее утро.

– Аллё! Хто там уже?! Гаварите! – ударила Соне в ухо телефонная трубка фрикативным одесско-привозным «гэ». Языковые регистры переключились, но с заметным опозданием.

– Hello! May I…

– ШО?!

– Извините. Это я себе… Здравствуйте, могу я поговорить с Марком?

В недрах трубки раздался типичный громогласный вопль одесских двориков:

– Марик! Тебя какая-то жэнщына до телефона! Гаварит по-русски. Хто это?!

– Да не знаю я, ма, не ори!.. Ye-еs? – «Марик» добрался «до телефона» и включил всю отмеренную ему Создателем вежливость.

– Здравствуйте! Меня зовут Соня. Мне дали ваш номер и должны были предупредить о звонке. Я по поводу завтрашней телепередачи.

– Да-да, конечно! – радостно возопил «Марик».

– Я хотела бы встретиться с вами сегодня, познакомиться, обсудить возможные нюансы тематики. Где и когда вам удобно? – Если честно, то Соня типично по-женски надеялась, что в ответ её спросят, где и когда именно ей удобно, и уже прикинула в уме ресторанчик буквально напротив госпиталя, где тепло, светло и цены не кусают – последний оплот Тайной Лиги Курильщиков в районе.

– Вы знаете, приезжайте ко мне. В домашней обстановке оно всегда уютнее, тем более с бывшей соотечественницей… – вкрадчиво разрушила Сонины планы телефонная трубка и назвала адрес какого-то совершенно зачуханного пригорода, который Соня и понятия не имела, где находится. Но «назвался груздём» – соответственно, полезай в такси, растрачивай деньги, отложенные на ресторацию, и будь готов!

Внутренний голос ехидненько обозвал Соню идиоткой, а здравый смысл – будь он неладен – отправил ловить такси.

Представьте, что вы – в баре на Таганке пьёте текилу, а вас на пару слов приглашают в Одинцово. Или вы стоите напротив уютного кафе на Дерибасовской, а вас приторно заманивают в город-порт Южный на часок.

Таксист был очарователен. Вернее – очаровательна. Чёрная женщина лет сорока, может, тридцати. Сложно определить, поскольку плоти в ней было килограммов сто двадцать. Не меньше. Она была необычайно вертлява, абсолютно не знала Бостон, не говоря уже о предместьях, и ещё… она говорила исключительно на испанском, из всего многообразия лексики которого Соне было известно только слово «corazon»[13]

Похоже, день окончательно не заладился.

Кое-как объясняясь на языке жестов и останавливаясь чуть ли не у каждого прохожего, они, наконец, добрались по указанному адресу. Сумма вышла круглее, чем Соня собиралась «прокутить» в ресторане. Что-то невнятно-казённое скребло по этому поводу в душе…

Люди, будьте бдительны – всегда верьте своей интуиции!

У слегка обшарпанного, но вполне приличного домика стояла madame, подобную которой Соня видела последний раз во дворе дома на проспекте Мира, угол Чкалова, лет семнадцать назад в Одессе. У неё был типичный подозрительно-прищуренный взгляд и щёгольские кадетские усики. «Мама, жарьте рыбу!» – «Так ведь нет…» – «Мама, жарьте! Рыба будет!».

Испаноговорящая афроамериканка, получив причитающееся плюс чаевые, выскочила из машины и игриво продефилировала к Сониной дверце, намереваясь галантно её открыть. (Видимо, в ответ на Сонины мучения по дороге сюда.) Зрелище было достойно кисти Рубенса, если учесть, что на таксистке был короткий топик и джинсы-стрейч. Но не успела она обогнуть машину, как вдруг из палисадника раздался истошный вой, вызвавший у Сони аллюзии с Шерлоком Холмсом, и оттуда вылетела великолепная немецкая овчарка. Сто двадцать килограммов оказались неплохо натренированы – надо отдать должное быстроте реакции – водитель молнией влетела в заднюю дверь. Пёс уже заходился хрипом, мечась под окнами такси, когда наконец из дома выкатился невысокий, плотный, запыхавшийся человечек, орущий: «Байкал! Байкал! Ко мне!» Усики у него были минимум капитанские, но, очевидно, фамильные. А не проронившая за всё это время ни звука madame в возрасте – явно была его мамой.

Русские вопли смешались с испанскими. Собака была утихомирена. Шофериня, выйдя из машины, демонстративно записала название улицы и номер дома, при этом шумно и весело ругаясь. Марк (это был именно он), брызгая слюной, огрызался в ответ. Соня, выйдя из машины, тихонько закурила в сторонке в ожидании окончания концерта. Но тут ожили кадетские усики. Они задрожали, разъехались, и из-под них завизжало:

– Курить в радиусе пятидесяти метров от нашего дома запрещено! Мы подадим на вас в суд!

– Мама, это ко мне по делу, – неожиданно спокойно сказал «Марик».

– Здравствуйте, я – Соня, – мексиканская королевишна, отъезжая, нешуточно газанула, и Сонины слова потонули в облаке дыма.

– Марк, – наконец представился колобок, протянув руку.

– Соня, – в который раз произнесла Соня своё имя, пожав его потную ладонь.

– Нет, вы представляете?! Понаехали тут, латиносы вонючие! Надеюсь, она не подаст на меня в суд из-за собаки! Впрочем, я вчиню ей ответный иск! И владельцу таксопарка заодно.

– Простите, Марк, но мне кажется, именно ваш пёс бросился на ни в чём не повинную девушку, или я ошибаюсь?

– Ха! – победоносно хмыкнул собеседник. – Лично я видел, что она проникла на мою частную территорию. Да, ма? А вы будете свидетельствовать.

– Простите, вынуждена вас предупредить, что с детства приучена говорить только правду и ничего, кроме правды. За редким исключением. Но сей инцидент – не тот случай.

«Господи Иисусе, кого мне подсунул Джош?! Хорошее начало хорошего знакомства, ничего не скажешь…».

– Кроме того, ваша собака могла кинуться и на меня, окажись я на улице первой. Потом, я всё ещё курю неподалёку от эпицентра ваших частных владений и, честно говоря, понятия не имею, куда деть окурок. А ваша, по всей вероятности, мама, – кивнула Соня на изваяние у дорожки, – уже тоже готова подать на меня в суд, – девушка пыталась сохранить любезность и не повышать градус иронии до сарказма.

– Мама шутит! – расплылся в слащавости Марк и крикнул в сторону старушки: – Правда, ма? – Затем снова обратился к Соне: – На вас Байкал никогда бы не бросился. Он, в сущности, милейшее беззлобное существо. Он и эту бочку сала кусать бы не стал, хотя стоило бы! – Тут Марк, отнюдь не поражавший изяществом форм, доверительно понизил голос: – Он её просто испугался. Чёрных ненавидит. Это очень интересная история. Пройдёмте в дом, я вам расскажу.

– Бычок! – напомнила Соня, всё ещё держа в руках подотлевший фильтр от сигареты.

– А, ерунда! Давайте сюда, – радетель за закон и порядок выхватил окурок у неё из пальцев и швырнул на мостовую.

Они зашли в дом, отнюдь не нищая обстановка которого определялась ёмким словом «халоймис».

– Ма, сделай нам чай! – крикнул Марк и, не дав Соне рта раскрыть, обрушился словесным водопадом.

Сразу стало понятно, что в ближайшие полтора-два часа по делу поговорить не удастся. Да что там дело. Сонечке даже не удалось заикнуться о том, что она предпочла бы чаю кофе. Могли бы и поинтересоваться… Но у Марка были совсем другие планы – он решил немедленно рассказать всю историю своей жизни.

Родился, учился в Одессе… Тут Соня, по наивности, допустила фатальную ошибку, успев ляпнуть, что некоторую часть своей жизни провела в этом замечательном городе. Наказание за оплошность последовало немедленно – Марк тут же выложил всё, что знал о Южной Пальмире. Знал он, слава богу, немного. Зато недостаток сведений обильно восполнялся охами-ахами с пусканием «розовых слюней», псевдо-nostalgia и вдрызг исковерканными цитатами из одесской главы «Евгения Онегина». Измотав Соню «на флангах», Марк вернулся к основной «баталии», продолжив автобиографию. Родившись и научившись, он завёл сезонно-курортный роман с юной ленинградкой, посетившей как-то летом пляжи Одессы с целью загореть и покупаться в море. Быстренько на ней женился и переехал (с мамой, разумеется) в Пальмиру Северную. Где некоторое время жил и трудился стоматологом в заштатной районной поликлинике. Затем унёсся в Израиль, по, сами понимаете, идейным соображениям. Потому как где-то в глубине глубин своей души всегда был диссидентом и противником кровавого коммунистического режима. И сторонником социальных благ благословенных капстран в виде огромного количества сортов колбасы и отсутствия очередей за апельсинами. В Израиль покатился, снова не забыв прихватить одесскую мамочку. И уже потом, «естественно! а как же!» – перебрался (с мамой, с мамой!) в самую обетованную из всех земель, открытую специально для того, чтобы евреям всех стран было где объединяться… Хорошо, что наконец «ма» скрипучим голосом позвала пить чай, за которым она, судя по времени приготовления, ходила в Индию пешком!

Но и здесь Соня обманулась – Маркова «ма» ходила за чаем не в Индию, а на окраины Варшавы, где веником подмела полы транзитного склада контрабандистов. Ибо в типично по-одесски немытой, с коричневыми наслоениями по внутреннему радиусу чашке болтался пакетик «чайной пыли». И судя по цвету напитка – используемый далеко не первый раз. Видимо, одесско-питерско-израильско-американская «ма» отлично усвоила основной тезис брежневской эпохи: «Экономика должна быть экономной!» К чаю, кроме прилипшего ко дну чашки блюдца, ничего не предлагалось. Каким сладостным и вожделенным в Сониных воспоминаниях представлялся в тот момент чудесный бутерброд из спрессованной ваты с розовым мокрым кусочком плоти синтетической коровы и листом салата из цветной бумаги для детского творчества, не съеденный из-за её гнусного кулинарного снобизма на утренней врачебной конференции! Мощный селевый поток желудочного сока окатил Сонин пищеварительный тракт в ответ на плотоядно окрашенное воспоминание. Однако гулкие раскаты урчащего эха в недрах её организма растворились в очередном словесном гейзере Марка.

Он уже шестой год безуспешно сдавал экзамены «на дантиста». Жена трудилась бебиситтером, сын учился в школе, Марк «сидел на велфере», перехватывая случайными заработками. У них ещё была бабушкина пенсия, которую налогоплательщики США щедро платили женщине, всю жизнь протрудившейся там, где с помощью советов кухарок управляли государством, – в Америке уважают старость. И ещё – Марк отчаянно судился с кем только можно, а также небезуспешно лоховал страховые компании. В общем, он относился к той категории бывших соотечественников и человеческих типажей вообще, которую Соня, как и все порядочные люди, не особо жаловала. Тем не менее она уже пожала его потную ладонь, сидит на давно не мытой кухне, пьёт спитой чай из грязной кружки и слушает всякую фигню о полукриминальных мелкомошеннических похождениях Марка, вместо того чтобы говорить о деле… Месть Джошу будет страшна!

«Я разрисую его календарь с изображениями суровых альпинистов-велосипедистов розовыми бантиками и алыми сердечками. Я заставлю его сожрать огромный синтетический бутерброд (ни слова о еде!) и выпить литр страшного кофе «Данкин-Донатс» (ни слова о кофе!), а вместо «Хэллоу, гайз!» я буду говорить «Хэллоу, гейз!» Его драгоценного Майкла буду называть Мойшей, а его – Джо… Джо… Джойшей! Ну, или что-нибудь не менее страшное в этом роде!».

Единственное, что согревало ей душу, был действительно донельзя дружелюбный Байкал. Он забежал на кухню, положил голову Соне на колени и, виляя хвостом, периодически повизгивал: «Извините! Мне так неловко за первоначальные обстоятельства нашего знакомства. Позвольте мне исправить первое впечатление. Я и сам не знаю, что на меня нашло». А Марк поведал обещанную леденящую душу историю о том, как милая беззлобная овчарка стала воинствующим расистом. Байкал лежал у ног, влюблённо поглядывая на Соню и, разумеется, понимая, что речь идёт именно о нём.

Пёс с самого раннего щенячьего детства был до невозможности добрым. Его тискали все дети во дворе питерской новостройки на Гражданском проспекте. Дрессура, имеющая целью сделать Байкала правильной служебной собакой, привела лишь к тому, что простейшая команда «Голос!» вызывала у него непроизвольное мочеиспускание. Возможно, в своей собачьей душе Байкал был поэтом или философом – он мог подолгу сидеть на балконе, разглядывая закаты и рассветы, романтически повизгивая себе под нос. Любил смотреть передачу «Спокойной ночи, малыши!» и слушать ранних Битлов, нюхать ромашки и ландыши, даже пресловутой «ма» постоянно улыбаясь во всю пасть. Он начинал скулить и плакать, если на него повышали голос, и спал на коврике в обнимку с плюшевым медведем. Он любил и был любим, не расставаясь со своими людьми ни на минуту. Пока… Нет, сперва его любимые хозяева просто исчезли. И он не видел их почти год. Он жил у других людей, которые тоже его любили. Но это были не его люди. Это были друзья его людей. А его люди просто исчезли! Байкал впал в депрессию. Хотя те прекрасные люди, у которых он жил, иногда звали его к телефону и зачем-то давали команду «Голос!», поднося к его пасти телефонную трубку. Но Байкал не бодро лаял, как лает любая порядочная собака в ответ на подобную команду, а лишь обессиленно, обречённо скулил. В ответ из телефонной трубки доносились звуки, отдалённо похожие на звуки голоса его хозяина. Но это были звуки человеческого плача, а Байкал не помнил, чтобы его хозяин хоть когда-нибудь плакал по-человечески. Потому Байкал уходил на свой коврик плакать по-собачьи. Он отощал, свалялся, и жизнь ему стала не мила. Это очень беспокоило друзей его людей и телефонную трубку. Но всё-таки вокруг постоянно были люди. Белые люди… Пока однажды Байкала не посадили в специальную клетку и не погрузили в багажный отсек самолёта в аэропорту Санкт-Петербурга. Минуя все ужасы этапных пересадок вдали от своей семьи и от друзей своей семьи, в следующий раз он увидел так любимый им солнечный свет в аэропорту Логан города Бостона через двое суток. Одному богу известно, чего натерпелся бедный пёс, ведь у животных совсем иное, нечеловеческое восприятие. Для них текущий миг – это всё мироздание, весь аспект существования. Невозможно передать то, что ощущал тогда Байкал, но, гладя его сейчас, Соня могла это почувствовать.

И надо же было такому случиться, что изнемогающее от первобытного ужаса животное извлекли на свет божий грузчики-афроамериканцы. Почему-то именно в них для несчастной псины сосредоточилось всё вселенское зло. Возможно, он был слегка пессимистичен. Что не удивительно на фоне предыдущей депрессии. Будь на его месте кто другой да при других, не отягчающих, обстоятельствах, наверняка воспринял бы этих, пусть странного цвета и необычного запаха, созданий как ангелов-освободителей. Но что случилось – то случилось. В его голове замкнуло какой-то нейронный контакт, и Байкал в первый раз возненавидел. Возненавидел криптогенно, яростно и навсегда всех людей, чья кожа темнее кофе с молоком.

Закончив рассказ, Марк замолчал, и на секунду в нём мелькнуло что-то человеческое. Что-то не из области денег, страховок, велфера и прочего. Гнусно воспользовавшись паузой, Соня взяла инициативу в свои руки и вернулась к непосредственной цели своего визита.

На все её вопросы, знакома ли ему специальная лексика, известна ли ситуация с ВИЧ/СПИДом в Бостоне, штате Массачусетс, вообще в стране, и прочие Марк обиженно вопил: «Я таки всё же доктор!» Параллельно в Сониной памяти крутилось изречение, глубоко выцарапанное на парте первой аудитории одного из медицинских институтов и прочитанное ею там году эдак в 1986-м: «Курица – не птица, стоматолог – не врач!» Все попытки выяснить уровень знаний Марка в инфектологии, связанные с необходимостью коррекции поведения и правильного перевода, сводились к нулю. Он обидчиво отвечал, что на всех этих «вайромегалоцитрусах» и «гомококках» собаку съел. Принимает роды на дому каждый день у самых обеспеченных бостончанок, которые, видите ли, отказываются рожать в Бригем энд Вимен госпитале из-за полнейшей антисанитарии и некомпетентности акушеров данного родовспомогательного учреждения. Лично обучал делать спинномозговую анестезию нынешнего министра здравоохранения США. Оказывал медицинскую помощь узникам Дахау, тайно проникнув в лагерь. Прямо в лицо высказал Йозефу Менгеле на его родном языке всё, что о нём думает. После чего собственноручно крестил польского младенца, ставшего впоследствии Папой. А также редактировал клятву Гиппократа. Причём по просьбе автора.

Соня очень устала.

За окном кухни было уже темно. Все попытки девушки перейти на язык амэрикан-лэнд терпели фиаско. Во-первых, угрюмая «ма», всю «деловую» встречу непонятно зачем просидевшая за столом, начинала возмущаться, что она, дескать, не понимает, о чём идёт речь. Во-вторых, сам завтрашний «переводчик» через пару слов соскакивал на смесь русского и одесско-винницко-бердичевского. Единственное, что он повторял к месту и не к месту с первого момента встречи, был оборот «It’s mean…».

«Ицмин… ицмин… ицмин…» – гулко стучало у Сони в ушах спустя ещё час. Мысленно плюнув, она, как любой порядочный русский дурак, подумала, что гори оно всё огнём – утро вечера, как известно, мудренее. И сказала Марку, что ей пора. Он был очень любезен. Проводил до калитки, ткнул пухлой ручонкой в тёмное пространство, указывая, куда Соня должна идти, чтобы добраться до электрички – какие-то смешные пару тысяч метров, – и даже сообщил, что последний поезд до Бостона уходит буквально через пятнадцать минут, что, оказывается, невероятно удобно для неё, ибо через какой-то совсем уж смешной час она будет прямо на Бостонском вокзале, а там на метро рукой подать до Бруклайна. В крайнем случае – такси. А здесь с ними проблема. Никто сюда не едет…

И Соня пошла.

Метров через триста пейзаж стал совсем зловещим. Темно, дорога грязная. Она с ужасом поняла, что не знает, куда идти. Приблизившись к группе товарищей, выделяющихся из темноты только зубами и белками глаз, белая девушка Соня даже гипотетически ничего дурного не предполагала. Ибо за предыдущие недели пребывания в Америке сталкивалась только с дружелюбием, дружелюбием и ещё раз дружелюбием! Каково же было её удивление, когда эти… э-э-э… Ну, вы поняли! Эти, политкорректно выражаясь, малопривлекательные и дурно пахнущие афроамериканцы разразились зловещим хохотом и начали демонстрировать ей знание языка непристойных жестов. Агрессия нарастала лавинообразно…

«Беги, Лола, беги!»[14].

И Соня понеслась неведомо куда, не задумываясь о направлении. Психические реакции слились с моторными. Она была Байкалом в багажном отделении боинга, во мраке одиночества и неизвестности, двигаясь и оставаясь на месте одновременно…

– Are you O.K., Mam?!

Соня не возненавидела людей, обнаружив, что сидит в вагоне движущегося электропоезда. Человек – сильнее животного. Она заверила интересующегося добропорядочного американского гражданина, что конкретно сейчас, в пространстве-времени этого пригородного электропоезда, у мэм Соньи всё не просто О.К., а просто-таки all right, fine, excellent, чёрт возьми, вот вам крест! И даже хотела этого гражданина обнять и поцеловать, но сдержалась.

Пользуясь случаем, хочется принести за Соню извинения муниципалитету города Бостон – она не оплатила тогда проезд. Она вообще не помнила, как попала в этот поезд!

Еле переставляя ноги, Соня вошла в холл гостиницы, помахала ручкой ночному портье, посмотревшему на неё с удивлением. Поднявшись в номер, первым делом достала из глубин чемодана бутылку Jägermeister’а, купленную ещё во франкфуртском duty free, щедро отхлебнула и вместе с ней пошла в ванную. Странно, что портье не вызвал полицию или «Скорую помощь»…

«Эх, а у меня была такая хорошая репутация в этой гостинице!».

Из зеркала на Сонечку смотрела всклокоченная рожа с лихорадочно блестящими «накокаиненными» глазами и размазанными по лицу грязными полосами. Хорошо, что в бостонском трамвае-метро всем абсолютно по фигу, как кто выглядит. И не такое видали в условиях свободы самовыражения. Хотя после второго глотка Соне показалось, что выглядит она вполне готичненько!

Девушка приняла ванну и стала обдумывать план мести Джошу. От звонка ему посреди ночи удерживал лишь тот факт, что из Сони опять напрочь вышибло английскую речь.

«Марк – это мрак! Что же могло заставить Джоша подсунуть мне подобный экземпляр в городе, где так много профессиональных переводчиков? Мне, стажирующейся в США под эгидой организации, аббревиатуру которой лишний раз «всуе» поминать не рекомендуется! Впрочем, надеюсь, что у него будет какое-нибудь более-менее разумное объяснение. Не верится, что умница Джош руководствовался меркантильными соображениями – типа «денег поменьше заплатить»… Фу! Эту заразу подозрительности я, видимо, подхватила в доме «ма». И вообще, если знаешь человека, то доверять ему надо всегда, а не в исключительных случаях!».

Однако высокоградусная настойка «горных стрелков-егерей» сделала своё дело – Соня расслабилась. Но не успокоилась. Завтрашний день неясно, но ощутимо терзал нервную систему, и она решила допить бутылку тирольской жидкости до дна.

Чем больше Соня пила – тем спокойнее и увереннее становилась. Опустошив половину тёмно-зелёной фляги, она уже заткнула за пояс всех ведущих американских ток-шоу, задавая себе вопросы, сама же на них отвечая и выкрикивая ремарки из зала.

«Ага! Так вот в чём моё персональное know-how – когда я нервничаю, забываю язык Вильяма нашего Шекспира и Дэвида Джерома их Сэлинджера, а когда слегка выпью – просто непревзойдённый синхронист!».

Когда бутылка была пуста на две трети – она уже декламировала отражению в зеркале стихотворение Роберта Фроста «The Demiurge’s laugh»[15], заговорщически подмигивая ему на словах «And well I Knew what the Demon meant»[16]. «Минт… мин… ицмин…» – ухало вслед эхо, почему-то с марковским тембром. Срочно допив остатки, Соня спела песню зверюге с рогами на этикетке: «Неси меня, олень, в свою страну оленью…» Разумеется, на английском. Затем, включив всю воду, присела на пол около унитаза и, категорически-запрещённо закурив, хорошо поставленным голосом прочитала ему лекцию по вопросам инфектологии в акушерстве и гинекологии. На… Ну, вы поняли. На английском.

Спала Соня безмятежным сном юного наследника престола Великобритании.

* * *

На следующий день, ровно в 10.00 a.m. Соня стояла у центрального подъезда Бостонской телестудии – Марк опаздывал.

«Кто бы уже сомневался!».

Зато, подъехав на пятнадцать минут позже положенного, он запарковал машину под знаком «No parking». Охранник, попытавшийся объяснить Марку, что, мол, только для служебного пользования, был вынужден ещё пять минут выслушивать гневную речь, наверняка обещавшую судебное разбирательство самому охраннику, Бостонскому телецентру, штату Массачусетс и Создателю за дискриминацию старых «Фольксвагенов».

Соня не слушала. Приветствуя Байкала, сидящего в машине, она дала себе слово быть отрешённой, как монах, и спокойной, как плита на могиле того же монаха после его смерти. Что бы ни происходило!!!

Родриго – друг Джоша – был сама вежливость и предупредительность, несмотря на опоздание гостей эфира. Он лично встретил их на ресепшене, что облегчило процедуру прохождения турникета, абсолютно идентичную останкинской. Хотя нет. К останкинскому турникету вышел бы старший помощник младшего ассистента, а не сам ведущий.

Так что охранник на турникете был спасён. А то вдруг бы он не сразу понял, к кому пришли эти люди, выписав себе тем самым повестку в суд за дискриминацию эмигрантов из России, стажёров-иностранцев и разжигание межнациональных козней.

Соня и Родриго пожали друг другу руки, сопроводив это двусторонними положенными любезностями… простите, трёхсторонними – как можно было забыть об этом «каждой жопы попечителе»!

Честно говоря, Соня уже и сама искренне начинала полагать, что диссертацию, касающуюся вопросов ВИЧ в акушерстве, написал Марк. Марк же занимался вопросами диагностики и лечения инфекционной патологии у беременных. И он же прошёл десяток тренингов в паре стран. Единственное, что её удивляло: «А что здесь делаю я – дантист-велферщик» – и «Зачем Володька сбрил усы»[17]?

Родриго, ладный, молодой, невысокий мужчина, чем-то напоминавший Брюса Уиллиса, провёл их телецентровскими лабиринтами в искомую студию. Познакомил с оператором, режиссёром и всей командой, после чего отдал в руки гримёра.

Девочка, размером с крупную кошку, одобрительно осмотрев Сонины чёрные джинсы, заправленные в «военные» ботинки, разнесла в пух и прах её «счастливый» белый свитер-талисман. Видимо, он был слишком белым! Соня ни с кем не спорила и ничему не сопротивлялась, легко сменив свитер на «казённую» чёрную блузку в жутких лилиях. Чуть позже их с напудренным Марком провели к месту съёмки «казни» и усадили на высокие шаткие табуреты к столу, больше похожему на барную стойку. «Не задавшийся» ещё вчера день явно имел продолжение. А посему «мебеля» просто обязаны были быть из категории «терпеть не могу!».

Никакой нормальный человек не стал бы «пить эту чашу» до конца, только поговорив с Марком полминуты по телефону. Но, ах, Соня была так непредсказуема и подвержена эйфории! Догадываетесь, как это назвать одним словом?.. Вот именно – глупость!

«Переводчик» не затыкался и здесь. Он говорил, говорил, говорил. Обращаясь к Соне на родном языке, ко всем прочим – in English, тем самым не давая ей ни малейшего шанса «включиться»:

– Какие неудобные табуреты. – «Ах, а я не догадалась!».

– It’s mean… – «Ну так, ёпть!».

Марк раздражал всю группу. Он громогласно раздавал советы со своего куриного насеста и зачем-то рассказал всем, что сейчас судится с кабельной телевизионной компанией. Соня с трудом вычленяла из пространства английскую не-марковскую речь, дабы хоть немного настроиться. Справедливости ради нужно сказать, что он достаточно бойко переходил с одного языка на другой, хотя изъяснялся не очень грамотно. Соню радовало только то, что ему было гораздо неудобнее, чем ей, – его мощная филейная часть щедро свешивалась по обе стороны табурета.

Родриго сказал, что необходимо потренироваться.

Оператор включил камеру, и на установленном метрах в десяти телеэкране Соня увидела… буфетчицу артиллерийского училища в возрасте позднего постклимактерия, с красной мордой и жалкими всклокоченными волосиками; потную свинью с усиками, постоянно шевелящую рылом; а между ними – гламурно-глянцевого «Брюса Уиллиса».

«М-да…».

Ни фото-, ни телегеничностью Соня никогда не отличалась – это не новость. Но сейчас эффект усугублялся ногами: Родриго сидел, аккуратненько закинув ножку на ножку; «усатая свинья» удерживала своё тело от падения, воткнув копыта между нижними перекладинами табурета («Чтоб ты сейчас шлёпнулся!»); а «буфетчица», которая явно была замужем за прапором, сидела, раздвинув ноги в коленях не меньше чем на метр.

«Если Джош и принимал участие в этой передаче, то, видимо, стоя. Я тут просто не помещаюсь!» – подумала Соня и собрала всю волю в кулак. Спасаться бегством было поздно.

Ассистенты изображали вопросы. Соня пока ещё понимала, но отвечала на родном языке. Марк переводил с жуткой отсебятиной. Соня попросила его не «испражняться мыслию под древом», присовокупив к просьбе ёмкий русский эвфемизм. Помогло – Марк стал переводить более-менее прилично. Тренировка прошла вполне гладко.

Соня мысленно вообразила вид на бескрайний океан с палубы огромного лайнера, и ей стало абсолютно всё равно, как она выглядит, кто это усатое говорящее непарнокопытное и почему Брюс Уиллис не в синяках и ссадинах. Все даже успели выпить кофе. Да-да, как обычно… «Данкин-Донатс».

Ассистент запустил обратный отсчёт. «Парам-парам-парам» – проиграла заставка, и на мониторе появились всё те же: «буфетчица» с невероятно дебильным выражением лица, но с уже сомкнутыми ногами; «Брюс Уиллис», ставший ещё великолепнее, и «усатая свинья», по которой градом катился пот.

Дальнейшее напоминало театр абсурда…

Интермедия.

Брюс (радостно улыбаясь в камеру): Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла! (Поворачивается к буфетчице.).

Буфетчица: Ы-ы-ы-ы-ы. (Нечленораздельно мычит, с улыбкой дебила глядя на Брюса и судорожно кивая головой в камеру. Мычание отдалённо напоминает английские словосочетания, изучаемые в младшей группе детского сада: «My name is… I’m from…» и тому подобные.).

Брюс (радостно, с оттенком лёгкой тревоги в голосе): Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла! (Поворачивается к Усатой свинье.).

Усатая свинья: (Не мычит, не улыбается, не шевелит рылом, не дышит, глаза стеклянные – она впала в каталепсию – полностью обездвижена. Единственный признак жизни – по свинье в режиме «по усам текло» щедро льёт пот.).

Брюс (радостно-эйфорично, как в преддверии наступающего совместного оргазма с единственной оставшейся в живых после ядерного взрыва прекрасной женщиной): Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла!!!!! Бла-бла-бла! (Даёт спецназовскую отмашку кому-то невидимому – по телемониторам начинают бегать жевательные резинки и летать прокладки).

Занавес.

Родриго срочно дал отмашку на запуск рекламного блока. Не успел никто рта открыть, как Соня заорала на родном языке: «Мне срочно надо выпить!» Что характерно, все это поняли без перевода – секунд через десять милая девушка принесла ей стограммовую рюмку, наполненную прозрачной, знакомо пахнущей жидкостью. Сонечка вылила содержимое в себя и… чёрт! – «Я отлично знаю английский!».

На изложение Родриго плана действий ушло ещё секунд десять-двадцать, и полминуты – на эвакуацию Марка с помощью двух крепких и небрезгливых ассистентов. Уложились в трёхминутный рекламный блок.

Время – категория относительная. Эйнштейн был прав. Никогда в Сониной жизни не было такого длинного получаса, воспоминания о котором очень коротки. Она с честью – как настоящий воин, как Паганини с одной струной, как Маресьев без ног – продралась сквозь простые и не очень, обычные и специальные, умные и тупейшие вопросы. Она даже, в отличие от Марка, смогла правильно произнести «cytomegalovirus» и много-много других сложных слов и словосочетаний. И она ни разу не произнесла: «It’s mean…».

С Родриго они расставались, как брат и сестра. Двоюродные. Он сказал, что рад знакомству («Естественно!»), передал привет Джошу («А как же!»), сказал, что передаст Соне через него кассету («Видимо, чтобы больше никогда меня не видеть!») – и что всё было не просто excellent, а прям-таки заебись! Прихватив с двух сторон под ручки ожившего и уже разговорившегося Марка, Соня с Брюсом Великолепным спустились в холл, где и попрощались.

* * *

Знаете, почему Соня не убила Марка? Неужели на самом деле полагаете, что ей не хватило бы сил завалить этого мокрого, как полевая мышь после грозы, толстячка своей могучей «милитари»-торбой?

Старенький «Фольксваген» Марка был запаркован в непосредственной близости от места избиения. В машине сидел Байкал. В разгар «битвы» Сонин взгляд упал на пса. Вы никогда не избивали отца на глазах у беспомощного запертого ребёнка?

Пока человека любит хоть одно живое существо – он достоин жизни. Особенно если это существо – Байкал. И даже если этот человек – беспринципный, бесчестный, жалкий и лицемерный Марк.

Что касается Джоша – всё объяснилось донельзя просто. Знакомые знакомых сказали ему, что есть человек, которому очень плохо, – он и вся его семья голодают, «не говоря уже о дворецком, конюхе, служанке» и, разумеется, собаке. «Индейца» подвела та же черта характера, а вернее сказать – архетип души, в силу которой один дорогой Соне славянин, находящийся на другом континенте, периодически попадает в аналогичные ситуации. У этих мужчин есть правило – если из мира поступает сигнал о помощи, они не делают вид, что не слышат его. Они просто действуют. Не их вина, что эти сигналы иногда оказываются банальной радиопомехой. Ведь они оба, «несмотря ни на что, продолжают верить, что в людях есть что-то хорошее!»[18].

Но, Слава Мужскому Началу, на одни и те же грабли эти парни дважды не наступают.

Говорили, что на Марка подал в суд мексиканец-гомосексуалист, к которому горе-«переводчик» нечаянно прикоснулся, и вроде бы даже выиграл. «Мелочь, но приятно», – паскудно шепнула Соне евре… простите, одесская часть её внутреннего голоса.

Надеюсь, никто не обвинит её за это в антисемитизме. Тем более что у одного Сониного близкого родственника, голубоглазого кудрявого блондина с широкими татарскими скулами, фамилия заканчивается не на «-ов» и не на «-ин», а очень даже на «-ман».

Кассету Родриго передал.

После скованно-беглого просмотра выяснилось, что изъяснялась Соня вполне пристойно, даже шутила к месту. Но она всё равно её уничтожила – слишком болезненные воспоминания.

«А эта кофточка в ужасных лилиях!!!».

P.S.

Англо-собачий разговорник.

Мало ли что говорят

Глава шестая. Кошерное.

Бруклайн (Brookline), предместье Бостона в сев. – амер. штате Массачусетс, 20 тыс. жителей.

Малый Энциклопедический Словарь Брокгауза И Ефрона (1890–1907 Годы Издания), Обнаруженный Археологами-Любителями При Раскопках Третьего Рима. Хроники Xxi Века.

Соня сидела в холле гостиницы с упакованным чемоданом, ожидая Аллу. Глаз у неё на бывших соотечественников был уже намётан. Но всё равно было интересно – получится вычислить по внешнему виду или нет?

В Бостоне одна из самых больших русскоговорящих общин в Америке. Мальчики-девочки, бабушки-дедушки – не в счёт. Дети мимикрируют моментально, старики – не меняются. Да и возраст того, кого ожидала Соня, был вовсе не подростковый и не синильный. Отпадают также: нестираные джинсы, рваные кеды и стиль «белый или синий воротничок». Бостонский типаж русских эмигрантов, как правило, кардинально отличается от нью-йоркского. Почти во всём, кроме одного: и в Бостоне и в Нью-Йорке бывшие русские чаще всего евреи. Но в любом случае шансы ошибиться в угадывании конкретно сейчас минимальны. Скорее всего, должно было прийти что-то такое… московско-интеллигентное. Это же Бостон!

Вопрос: «Как можно выглядеть в сорок пять, последние десять живя в Бостоне?».

Ответ: «В сорок пять можно выглядеть как угодно, где бы ты ни жил».

Всё зависит от индивидуальной степени свободы и самодисциплины. Наши дамы тут обычно первоначально пухнут на гамбургерах, как на дрожжах. Соня-то уж точно («пять килограммов за месяц набрала!»). Явно в пищу какой-то синтетический «ожирин» добавляют. Славно, что в Америке тряпьё дешевле семечек.

Зато девушку всегда очень умиляла процедура вялого пятнадцатиминутного покручивания педалей велотренажёров в спортзале MGH милыми коллегами – сразу после поглощения лошадиной дозы обеденного комбикорма. Хотя и на это немногие отваживаются. По её мнению, только у Джоша хватало силы воли ежедневно терзать себя немыслимыми жимами стоя-сидя-лёжа…

Кто-то потрогал Соню за плечо.

«Ах да! Алла!» – мгновенно пронеслось в голове.

С ней всегда так – задумается на секундочку, а потом выясняется, что на самом деле вот уже минут десять сидит, уставившись остекленевшим взглядом на этажерку с рекламными буклетами, совершенно не обращая внимания на людей.

«Вот, блин! Прозевала всё-таки!».

– Вы Соня? – почти равнодушно (точно выверенная исконно американская доза иллюзии доброжелательности не в счёт) спросил её «Карлсон» в джинсовом комбинезоне, мятой полосатой рубашке и рваных кедах, вполне аккуратно при этом выглядящий. Сразу посетило откровение: «Алла – мой полный внешний и поведенческий антипод! Как у людей получается быть такими естественными и при этом абсолютно непробиваемыми? Будь на мне неглаженая рубашка, мне бы уже казалось, что все тычут пальцем в мою сторону и думать им больше не о чем, как только о моей внешности…».

– Да! – подскочила Сонечка, конечно же споткнувшись о стоящий рядом чемодан.

– Я Алла, – сказал «Карлсон», – пошли. – И… пошёл, не дожидаясь ответных реплик, расшаркиваний и всяких там: «Как дела?» – «Прекрасно! А у вас?» – «А у нас в квартире газ. А у вас?» – «А у нас нет утюга. Вот»…

Схватив чемодан, Соня потрусила за невысокой, плотной, но не толстой, коротко стриженной и невероятно спокойной женщиной.

Она уложила Сонину поклажу в багажник новёхонькой «Мазды», села за руль, абсолютно ровным голосом сказала: «Пристегнитесь» – и… начала движение. Иначе не скажешь. Как начала, так и продолжила. Два квартала прямо, один – наверх, ещё один – направо. Ни слова, ни полслова. Она просто ОСУЩЕСТВЛЯЛА ДВИЖЕНИЕ.

Наконец добрались до места. И в полнейшей тишине проследовали из гаража в дом.

К ним навстречу вышел высокий, некрасивый, но чем-то сразу располагающий к себе мужчина. «Соня. Валера», – констатировала Алла. Ни кивка головы, ни привычных жестов рук. Сказала два слова в пространство. «Соня» и «Валера». И ушла. Просто молча поднялась по лестнице и скрылась из вида, оставив едва друг другу представленных незнакомцев наедине.

* * *

Как-то на утренней врачебной конференции Соня шепнула Джошу, что ей надоело стирать колготки в раковине, покупать новые вещи взамен испачкавшихся и чувствовать себя идиоткой, сидя в «общепароходской» прачечной за углом, ожидая, когда «заглохнет дизель на нижней палубе». Он не понял, что такое «стирать колготки в раковине» и «общепароходская». Но Соня объяснила, что это примерно то же самое, что ему стирать носки в тазике на ступенях перед State House’ом. Это был тот редкий случай, когда Джош буквально заржал, как мустанг. А почти успокоившись, спросил: «В знак протеста, что ли?» Пришла Сонечкина очередь быть мустангом. Но дотянуть удалось только до козы с «нечеловеческим голосом». «Нет, блин! Чтобы чистые были!» – смогла она выдавить в конце очередного приступа блеяния.

Если бы дело происходило в Москве – их выгнали бы нахрен из конференц-зала!

Потом, уже на перекуре, Сонина душа продолжила плакаться в пижаму Джоша о том, как ей надоело жить в гостинице. Если у вас в пользовании никогда не было красивого мужского тела с чистой большой душой, вы не поймёте, как это прекрасно – плакаться в пижаму. В рабочую ли, в домашнюю ли – не суть важно. Ключевая сентенция: «плакаться в мужскую пижаму».

«Но… Стоп! Моя душа сейчас далеко. Делает в Копенгагене татуировку на своём теле. Получается, что плачусь я как бы не совсем Джошу…».

От этой мысли Соне стало значительно легче.

На самом деле тот, кто подолгу живал в гостиницах, поймёт Сонины «рыдания и метания».

Какие бы ни случились апартаменты, не в пример общаге, вы никогда не назовёте их домом. Даже и в мыслях у вас не возникнет, что они хоть сколько-нибудь похожи на дом.

Соня устала.

От поездок в лифте с почти ежедневно обновляющимися попутчиками.

От невозможности покурить в постели и ванной.

От толстой горничной, вламывающейся с телегой швабр и моющих средств каждый день ровно в 7.30, мать его, a.m.! Несмотря на зелёный картонный ярлык «Not disturb!».

От залихватского панибратства официанта-мексиканца на «раздаче» по утрам и постоянной взвинченности его соотечественника за стойкой бара – по вечерам.

От необходимости периодически заполнять какие-то формы. И от постоянно слегка вокзальной атмосферы, имеющей место в любой гостинице. Тем более это и был пусть вполне себе приличный, но всё-таки обыденный доступный «Holiday Inn», которых полным-полно по всей Америке и чуть в худшей модификации – по всему миру.

Надо знать Джоша – Соня-то, излив «плач сердца» на его форменную пижаму, о давешнем разговоре, естественно, забыла. А вот он…

Вечером очередной пятницы во время финального перекура он сообщил Соне, что она переезжает. Утром за ней заедет некая Алла.

Попытка обрушиться лавиной встречных вопросов была остановлена неподражаемым:

– Завтра узнаешь. Это всё, что тебе нужно: время, место, имя… Have a nice weekend…

«Интересно, я когда-нибудь привыкну к его манере поведения?».

– You too…

Однако Соня осталась в том же Бруклайне. Но – в тихом, уютном и по-домашнему камерном. Такое иногда случается – бродишь в центре по оживлённому московскому бульвару и, внезапно свернув, оказываешься в тихом проулке, где лишь шум, доносящийся непонятно откуда, напоминает тебе, что за углом XXI век.

* * *

Валера, дождавшись, пока Алла скроется наверху, заговорил. На отличном русском языке. Правильном, вполне литературном и безо всяких там изысков а-ля XIX век. Скорее на языке времён «физиков-лириков».

«Эх, не выучить мне английский в Штатах», – с грустью подумала Соня, тем не менее обрадовавшись, что не вся семья глухонемая.

Они приехали в Бостон почти двадцать лет назад.

Алла в «прошлой жизни» занималась чем-то страшным и непонятным для Сони – ЭВМ. Электронно-вычислительными машинами, если кто забыл, что предшествовало компьютерам. С Валерой всё было ближе – он в «совке» трудился психиатром в старой доброй «Кащенко», совмещая лечебную деятельность с преподавательской – доцентствовал по совместительству. Он, в общем-то, не слишком стремился куда-то уезжать… Но, встретив Аллу, развёлся с женой, срочно сделал хмурой эвээмщице предложение руки и сердца и был готов идти за ней на край света, пешком и в рубище. Алла отказала. Она в тот период пребывала не в лучшем состоянии духа. Во-первых, ей уже в который раз не дали разрешения на выезд. Во-вторых, были проблемы на работе. В-третьих, взрослая дочь от первого брака. В-четвёртых, она была беременна. В-пятых – не от Валеры.

Они и познакомились-то по сугубо медицинскому поводу – знакомые порекомендовали хорошего психиатра, способного выписать такие седативные средства, на которые в обычной поликлинике не подпишутся под страхом смертной казни и комиссии из КРУ.

Но… Смелость города берёт, а страсть – добирает всё остальное. Валера Аллу получил.

Валере разрешение на выезд было выдано быстрее. Родившийся «в процессе» Давид – будущий Дэвид – получил Валерину фамилию и любовь такой силы, которой не всегда удостаиваются даже кровные дети (справедливости ради надо сказать, что дочь Валеры от первого брака тоже уже живёт в Америке, Дэвида любит как родного брата, и всякие надуманные проблемы, связанные с «дифференцированным отцовством», у них отсутствуют).

Разумеется, Алла вышла за него замуж ещё в Москве. То ли выписанные Валерой психотропные средства подействовали, то ли её прагматизм взял верх – трудно судить. С Валериной же стороны всё было проще. Это была на самом деле не просто страсть. Её Величество Любовь. В чистом виде.

Пока есть такие мужчины, у этой Планеты есть шанс.

И всё же тяжело удержаться от возможности посплетничать.

Валерина дочь от первого брака – яркая ослепительная красавица – точная копия её матери… Ну и кто поймёт этих мужиков?!

Алла, покидая советскую отчизну, приобретала. Валера – терял. И терял немало.

Алла ещё на нелюбезной родине знала, что в Израиле не задержится, а в США будет работать в компании «Polaroid». И она знала язык.

Валера же, с единственным школьным «My name is…» в багаже, должен был начинать всё сначала. Человек, уже разославший автореферат докторской диссертации, стал… санитаром в Сант-Элизабет-госпитале, проявив, на объективный взгляд, нечеловеческое упорство. Что тут скажешь:

Наш ум и задница – товарищи, Но их союз – несимметричен. Талант нуждается в седалище, А жопе разум – безразличен[19].

Валера не лоховал страховые компании, не сидел – по мере возможности – на шее у государства и жены… Он в рекордно короткие для немолодого уже человека сроки – за год – сдал все экзамены: язык и требуемые предметы по программе обучения в медицинском вузе США (наши врачебные дипломы в Штатах не котируются, в отличие от технических. Вероятно, что технические тоже не котируются. Уже).

Чуть позже – ознакомившись с фактами биографии – Соня восхищалась этим человеком! Если бы ей вдруг пришлось сдавать абсолютно всю программу медицинского института на английском языке, начиная с нормальной и топографической анатомии, – она бы предпочла… получить новую профессию!

А Валера подносил и уносил утки, мыл полы и драил реструмы, попутно грызя гранит медицинской науки на совершенно не знакомом ему дотоле языке. Он менял «Дэвику» памперсы, пока его супруга зарабатывала деньги, – и никогда не позволял себе никаких истероидных самцовых ремарок на сей предмет. И ещё он завёл правило – говорить в доме только на русском, чтобы Дэвид знал этот язык и они сами не забывали.

В отличие от большинства соотечественников, встреченных Соней до сих пор на просторах «обетованной», Валера и Алла говорили на родном языке без малейшего «американского» акцента. За исключением Дэвида, разумеется. Тут отец, очевидно, перегнул палку, заставляя мальчишку читать Солженицына «в подлиннике» и пересказывать прочитанное на языке исторической родины. Это ж чистой воды садизм! Зато Дэвид оказался ребёнком сообразительным, и Валера, в один прекрасный день обнаружив у сына под кроватью сокращённый вариант «Ракового корпуса» на английском, драконовые меры отменил. «Синопсис» же объёмного произведения «бородатого старца» лично у Сони вызвал приступ хохота. Представьте себе на секундочку такое, например, краткое изложение романа «Анна Каренина»: «Эта книга повествует о женщине, запутавшейся в мужчинах. Она ищет убежища в сладостном мире наркотических грёз. Последствия употребления психотропных веществ не замедлят сказаться – она закончит свою жизнь под колёсами локомотива». That’s all. В результате имеем книгу о девочке-мажоре. Чистый pop-art!

В санитарах Валера задержался ненадолго. После успешной сдачи всех экзаменов он поступил в резидентуру (что-то на манер нашей интернатуры/субординатуры) и, отучившись в ней положенные три года, – стал психиатром с полноценным американским дипломом. Как вы понимаете, он и ранее был полноценным психиатром, чьими квалифицированными советами, невзирая на статус всего лишь санитара, медицинский персонал госпиталя не брезговал с самого начала. Так что, само собой разумеется, после получения официального лицензированного врачебного статуса – они никуда не отпустили свежеиспечённого американского доктора.

Валера и Алла взяли кредит на дом, машину и всё, что положено при «коммунизме».

Отдали маленького Дэвида в муниципальную школу. Но, ужаснувшись уровню образования, спустя год перевели в частную еврейскую, где, по крайней мере, математику преподавали на должном уровне. Так что в BU тот поступил без проблем.

К настоящему времени кредиты были выплачены. В семье было две очень приличных машины. Людьми они были мобильными. Запросто могли субботним утром сесть и поехать в Канаду только и исключительно затем, чтобы купить правильную посуду для приготовления правильного французского супа. Слетать во Францию или в Израиль. Единственное, что омрачало нынешнее их существование, – банкротство компании «Polaroid». Алла пополнила ряды «несчастных американских безработных», о которых так много и славно врала когда-то советская пресса. Помните анекдот времён застоя? «Американские безработные недоедают!» – «Да? Так мы приедем, доедим!» Валеру вынужденное безделье жены абсолютно не тревожило, в отличие от неё самой. И беспокоили Аллу не столько деньги, сколько служба как таковая. Она была настоящим трудоголиком, абсолютно неприспособленным в быту, и страстно искала новую работу. Но не абы какую, а с уровнем годового дохода не ниже… Потому что – и всё-таки деньги! Одно другому не мешает, а наоборот. Тем более что Алла была очень хорошим программистом. Лично для Сони «женщина-программист» – это круче, чем женщина-космонавт. Полёт в космос девушке примерить на себя было проще простого, а вот технологии по упорядочению двоичного кода вселенной… В общем, Алла была для Сони диковинкой. Загадкой. Молчаливая женщина, отнюдь не модельной внешности. И всё же было в ней что-то такое…

На интуитивном уровне Соня понимала, почему Валера ушёл от прежней красавицы-жены. Почему готовит, стирает, убирает и лично занимается воспитанием «корпоративных» детей. Всё-таки Соня была женщиной. А женщины подобное чуют лучше собак.

Так они и жили – не тужили, во взаимном согласии, под крылом неутихающей Валериной любви.

Дом был уютный. Стандартный двухэтажный, с гаражом, подвалом и всем что надо. И ещё (Джош fo-rever!) – Алла курила!!! У них в доме было специально оборудованное место для курения с чашкой кофе – стоило лишь выйти из кухни через заднюю дверь в уютный палисадничек. Уютное кресло. На столике всегда – чистая пепельница и действующая зажигалка. Вы даже не можете себе представить, какое это счастье – выйти утром в пижаме, с чашкой горячего кофе на заднее крыльцо, любуясь рассветом – ме-е-едленно, блаже-е-е-енно затянуться и спокойно, слушая, как щебечут пташки, выкурить сигарету (лучше – две)! А не сползать на лифте в гараж, чтобы воровато затянуться разок-другой. Да ещё и прыгая, как мартовский заяц, с места на место, дабы не доставлять неудовольствия некурящим гражданам, без конца дефилирующим вокруг тебя туда-сюда с таким видом, будто ты – накрывшийся медным тазом ядерный реактор и они, пройдя невдалеке от тебя, умрут в течение максимум получаса. Причём не только от лучевой болезни, но ещё и от чумы, сибирской язвы и, разумеется, молниеносного рака лёгких. Или – куда лучше пускать дым в рассветное утро над частным владением, чем, например, курить в санузле гостиничного номера, выдыхая дым прямо в унитаз, с ужасом ожидая, что сработает противодымная, противопожарная или какая другая противочеловеческая сигнализация и обслуга выведет тебя за ухо из номера и сдаст в «милицию» за «хулиганство».

Соне у Валеры с Аллой сразу глянулось. Это были очень тактичные и по-настоящему интеллигентные люди. Дэвид в настоящее время жил в Ирландии по программе обмена студентами, и хозяева поселили гостью в его комнату. Сказали, чтобы запросто и в любое время делала, что ей нужно, и не стеснялась. И Соне, несмотря на то что она была человеком, не очень-то любящим жить под одной крышей с кем бы то ни было, кроме пьянствующего ныне в Копенгагене мужчины, с первого же мгновения стало в этом американском доме спокойно и комфортно.

Любимым местом совместного времяпрепровождения, включая также многочисленных уикендовских друзей их семьи, – стала гостиная и кухня. Алла, что правда, на публике появлялась редко. Валера, придя с работы, приготовив и сервировав стол (со свечами-салфетками-цветочками, но всегда изысканно), пинками извлекал жену из Интернета и усаживал со всеми.

Алла в такие моменты слегка напоминала чумную сомнамбулу. Она механически поедала всё вкусное и здоровое питательное эстетическое великолепие. Хотя могла внезапно встать на полуложке и переместиться к ближайшему компьютеру в гостиной. Компьютеры, к слову, стояли везде. Пять или шесть. Валера еле-еле отбился от установки ещё одного на кухне. А Соне было очень интересно, нет ли «умной печатной машинки» в ванной комнате супружеской спальни. Честное слово, ей очень хотелось заглянуть! Но…

А ещё все Аллины PC-шки были объединены в локальную сеть. У Валеры кабинета не было, и компьютером он практически не пользовался, разве что изредка переписывался по электронной почте с Дэвидом и дочерьми, терпеливо настукивая текст двумя пальцами. В текстовом редакторе. Отправляла письма Алла. Он не умел. И, что странно, не хотел учиться. А ведь это значительно проще, чем сдать экзамены на врачебный диплом в Америке за год!

Кстати, о дочерях.

Дочь Аллы от первого брака жила в Израиле и была замужем за «правоверным» хасидом. Валера здорово беспокоился за неё из-за постоянных военных конфликтов и звал их в Штаты. В отличие от него, кровная мама никогда ничего подобного не демонстрировала. Соня впервые в жизни встретила абсолютного клинического интроверта. Диагноз поставил ей сам Валера, так что Соня со своими собственными выводами – вне подозрений.

Девушка прожила у этих гостеприимных людей достаточно долго. У Валеры с Аллой даже была какая-то пустяшная налоговая льгота, связанная с её размещением в их доме. «Выбил» её для них – вы, конечно, догадались – именно Джош. Хотя Соня, признаться, «объела» и «обпила» их на гораздо большую сумму. Но, как ни странно, ей было приятно осознавать, что есть люди с фамилиями, заканчивающимися на «-ович», для которых подобные вещи далеко вторичны.

Соня – полурусская-полумордвинка – была, что называется, «званым гостем» в этом доме. А посему с огромным удовольствием приняла участие в праздновании Пурима. Это было что-то!

В гости тогда пришёл некий Макс (к слову сказать – бывший москвич, даже как-то раз постоявший в смокинге в качестве номинанта на церемонии вручения Нобелевки за какие-то достижения в области выращивания не то синтетических овощей, не то фруктов немыслимым методом космической гидропоники или ещё чего-то в этом роде). Валера читал Тору на русском, периодически путая лево и право. Макс каждое предложение сопровождал глубокомысленным ехидным резюме по поводу «древних» арабо-израильских отношений, сохраняя при этом чрезвычайно серьёзный вид. Кипу он залихватски сдвинул на затылок, и не хватало только ромашки за ухом и баяна, чтобы он выглядел хулиганом из рязанской деревеньки. Все крутили «трещотки» и громко чего-то там кричали. И ели всё только очень правильное…

Сонин Пурим в Бруклайне – отдельная песня. Единственное, о чём имеет смысл упомянуть, – закончилось всё глубоко за полночь, и все празднующие уснули прямо на ковре огромной гостиной посреди пустых бутылок из-под коньяка. А проснулась Соня в объятиях ужасного, косорылого, с огромными верхними передними зубами, до отвращения розового… плюшевого зайца! И ещё у неё болели косые мышцы брюшного пресса. От хохота.

В общем, жизнь заналадилась: стирала Соня в подвале дома Валеры и Аллы, не тратясь более слишком часто на новые вещи; курила с комфортом (и удовольствием); и вскоре с ней уже здоровались как со старой знакомой во всех окрестных магазинчиках и книжных лавках. А ещё по вечерам – они слушали скрипичные концерты. В Валериной коллекции их было немыслимое количество. Соня вместе с Валерой иногда ходили в музеи, театры и рестораны. И Соня много гуляла пешком по тихому уютному району Бостона в одиночестве.

Тогда, посмотрев едва вышедший на экраны «Дневник Бриджет Джонс», Соня ощутила себя персонажем анекдота, которому советовали смеяться после слова «лопата». Впрочем, она не преминула в ответ поиздеваться над Валерой, когда он пытался объясниться по телефону с ирландским руммейтом Дэвида.

А уж после того, как Валера заметил, что Алла всё чаще и чаще якобы невзначай оказывается на кухне именно тогда, когда гостья собирается покурить, и перебрасывается с девушкой парой-тройкой односложных фраз на совместной smoke-party, – он был готов Соню удочерить.

Вы знаете, как определить, любит мужчина женщину или нет? Стоит просто подглядеть, как он смотрит на неё, пока она не видит.

Валера смотрел на Аллу как надо.

Было только одно «но», нешуточно осложнявшее поначалу Сонин нехитрый быт. Бывший московский мальчик Валера и бывшая московская девочка Алла, отнюдь не придерживающиеся в повседневной жизни жёстких религиозных правил, скорее напротив, будучи ироничными современными образованными демократичными гражданами США и агностиками по натуре, – строго придерживались кошерной кухни.

Валера долго объяснял Соне, из какой посуды что есть и почему, а также как это всё правильно мыть. У них было две посудомоечные машины! Тарелки-чашки, вилки-ложки были рассредоточены группами по разным ящичкам, полочкам и шкафчикам. Все попытки систематизировать и уложить в голове алгоритм ПРАВИЛЬНОГО использования так хорошо знакомых столовых приборов не приводили к желаемому результату. Соня даже попыталась записывать – из чего пить молоко, а из чего и чем есть мясо (а также все прочие продукты и их комбинации) и в какой последовательности – ни фига! Там была, видимо, ещё последовательность последовательностей. На это Сони уже не хватало!

Но даже не будучи программистом, всегда можно найти способ обойти систему – Соня прикупила наборы одноразовой посуды.

Каждое утро, вставая в несусветную рань, она мышью прокрадывалась на кухню, стараясь не хрустеть аксессуарами, припрятанными в кармане халата. Открывала огромный холодильник и наваливала себе из разных кастрюлек и пластиковых коробочек всяческой еды. Заваривала растворимый кофе, аккуратно насыпая его и сахар разными – на всякий случай – ложечками. Поев, она складывала «орудия преступления» в пакет, который выбрасывала в уличный контейнер по дороге на работу. Нельзя расстраивать хозяев своей тупостью, паче чаяния они обнаружат следы её мытарств в мусорном ведре. Кроме того, они искренне бы огорчились доставленной гостье морокой.

Много позже, среди шумной компании в одном из московских кабаков, Соня рассказала эту историю. Кто-то из приятелей спросил её, что мешало, раз уж она вставала раньше всех, спокойно поесть из нормальной посуды, вымыть её и, вытерев насухо, расставить по местам. За Соню ответил её спутник. Тот самый – протатуированный в Копенгагене. «Не ищите в себе правильный ответ на этот вопрос. Вы его не найдёте. Моя жена – психически больной человек. И заболевание её неизлечимо. В международной классификации болезней десятого пересмотра оно именуется «Порядочность».

Хорошо, что все были достаточно пьяны и не нашли на что обидеться.

Подумаешь, завтраки – мелочь какая! Зато ужины… В этой семье они были великолепны и бесподобны! Валера сам накрывал на стол, и предложенную пищу можно было смело поглощать им же ПРАВИЛЬНО приготовленными приборами. А этот французский суп в правильных же, привезённых из Канады, мисочках с ручками…

Такого супа Соня не ела больше нигде и никогда!

P.S.

А вот утюга в доме Валеры и Аллы не было ни одного.

По приезде домой Соня срочно выкинула утюг.

Да, в человеке всё должно быть прекрасно. Но начинать надо с главного – остальное приложится.

P.P.S.

«У любой политической системы руки коротки – сунуть нос в каждую частную жизнь. Поэтому даже в таких «тоталитарных» странах, как США и Россия, правительство понятия не имеет, что творится в каждой лавочке, в каждой фабричке, в каждом филиале компании, а уж тем более – в каждой семье. И, приехав в эту страну и пройдясь по улицам, и даже сделав какой-то бизнес, совершенно невозможно определить, какая политическая система на дворе. Московская улица мало чем отличается от русской улицы Бруклайна в Бостоне. Люди… Всегда и везде – просто люди…».

Выдержка Из Русскоязычного Бостонского Форума. Хроники Xxi Века.

Глава седьмая. Колыбель для белок.

Она была глупа, и я глупец, и всякий, кто думает, что ему понятны дела рук Господних, тоже глуп.

Цитата Из Автобиографии Боконона, Записанная Неким Куртом Воннегутом В Книгу «Колыбель Для Кошки». Хроники Xxi Века.
…Вот так будем жить да жить И переживём спроста Тысячу мод, дюжину войн И президентов полста[20].
Поэтические Записки Некоего Роберта Фроста. Хроники Xxi Века.

Соня сидит одна около фонтана, на широкой парковой скамейке с видом на сияющий золотой купол, освещённый встающим солнцем. На плитах ещё не валяется ни одного окурка, мусорный бак девственно пуст. Ей легко и свободно дышится. Шумят деревья. Доносится звон башенных часов. Ни одного человека. Блаженство. Утро. Суббота.

«Что я здесь делаю в такую несусветную рань?».

У неё в руках пончик и пластиковая «непроливайка» с кофе. Тихо. Она на секунду закрывает глаза…

Пейзаж меняется. На солнце набегают тучи. Поднимается сильный ветер. И вдруг мгновение назад прозрачный утренний воздух сворачивается в торнадо, поднимающий невероятное количество невесть откуда взявшихся останков сигарет. Зловещая безлюдная пустота начинает мощно вибрировать. Из неё, разрывая омерзительными лапами-крючьями пространство, изрыгаются куцые грязно-рыжие твари. Они плотоядно смотрят на Сонин пончик. Они приближаются. Они запускают свои лапы Соне в волосы. Дотрагиваются до неё своими лохматыми пальчиками с острыми коготками-сабельками. Их всё больше. Они заполнили всю Park-Street. Их уже мириады. Шевельни Соня хоть веком – они накинутся на неё и разорвут. Она остаётся неподвижной. Одно из зловещих созданий щекочет ей нос. Сейчас она чихнёт – и Харону нечего будет перевозить. Сейчас… Сейчас… Ей надо проснуться. Надо чихнуть – и это разбудит её. Главное – успеть вернуться в реальность в ту самую миллионную долю мига между чихом и атакой рыжих исчадий…

– Будь здорова!

– Спасибо!

– Никогда ещё не встречала человека, настолько проваливающегося в себя. Кстати, пока ты тут летаешь по вселенной своей черепной коробки, белки сожрали твой пончик. Они здесь наглее крыс!

– Ната-аша…

«Господи, спасена!».

Над Park-Street было ясное небо, солнечный свет играл с листьями в блики, дул едва-едва заметный ровный нежный ветерок.

– Привет! Просто задремала… – Соня быстро приходила в себя. – Целый час тут торчу. Около меня уже свидания назначают. Как я рада тебя снова видеть!!!

– Что Наташа?! Три рубля и – ваша! Вы, гады, хотели без меня в State-House рвануть?! – Как же рада была Соня вновь слышать эти её вопли. – Могу я, наконец, увидеть эти «внутренности», не подлежащие осмотру?! Вот не позвони я вчера Майклу – так бы и проебала опять возможность, – и дородная красавица щедро одарила градом ласковых идиом стоящих рядом Джоша, Майкла и, разумеется, Джима.

* * *

Джим пригласил Сонечку в субботу посетить State House штата Массачусетс, да не с обычной экскурсией, а, так сказать, – по индивидуальному плану. Ибо в Бостон как раз приехал тот самый сенатор от «европейского» штата Америки, с которым он дружил с Вьетнамской войны. Соня намекнула, что, мол, неплохо бы и Джоша пригласить. Джош, разумеется, сказал, что придёт с Майклом, а последнему – вовремя позвонила Наташа. Так что вся честная компания оказалась в сборе. Джим был не очень-то доволен – видимо, старость – не радость. Но на его недовольство, кто по-русски, кто по-американски, как-то не обращали внимания. Соня, конечно, отчасти понимала свою нетактичность – ведь пригласили только её, а заявилась с компанией.

«Ну, дык, мы, «рашн-пейзане», протоколу не сильно обучены, и вообще, места много не займём, пить будем на свои, «не извольте беспокоиться, барин!»… Короче, «дайте закурить, а то так выпить хочется, что переночевать негде».

Впрочем, если отбросить вечное Сонино ёрничанье, она в последнее время как-то неловко ощущала себя наедине с Джимом. Ну да ладно…

В общем, с Джошем договорились, что Соня берёт тазик, а он, соответственно, носки и в 11.00 a.m. они встречаются неподалёку от здания, где на благо сограждан усиленно трудится правительство штата Массачусетс.

Глядя на их идиотское пятничное веселье в его лаборатории, Джим как-то досадливо крякнул и даже не предложил Соне за ней заехать. Да она бы, честно говоря, и отказалась. Тем более что уже полюбила бруклайновский трамвай-метро, как родной. Он был очень похож на одесский. Или – московский. Только зелёного цвета. Удивительное средство передвижения. Над землёй – вполне себе трамвай – тихонько едет, на остановках водитель ждёт, пока все пассажиры войдут. Заходишь, кидаешь в прорезь доллар – и едешь себе. Если под землю попал – всё как положено – турникет, карточки на разное количество поездок или на определённый срок. Всё как у нас.

Хотя Соня метрополитен имени дедушки Ленина любила, но… Не камерное оно, наше метро. Пугающее. Над землёй движение продолжается с «подземной» скоростью. У водителя… пардон, машиниста… не справишься, на какой остановке выходить. И вагонов в отечественных составах куда больше, чем в бостонских трамвайчиках. Помноголюднее будет и под землю упрятана глубже, чем старейшая в Америке линия – в 1897 году пустили – задолго до нашей первой отечественной ветки «От Сокольников до Парка».

Говорят, подорожала поездка в бостонском метро до двух долларов. А может, уже и больше?.. Эх, суета сует. И это пройдёт.

На первом месте у Сонечки маячило жуткое любопытство, подогретое Валериным комментарием по поводу предстоящей экскурсии: «Я в Бостоне уже сколько лет, а внутри State House ещё ни разу не был». Соня и его пригласила. Но он отказался, сославшись на неотложные субботние дела. «М-да… Мне есть чему у него поучиться», – слукавила Соня про себя, припомнив кислую физиономию Джима.

Проснулась Сонечка затемно. С детства страдая болезненной пунктуальностью, она раньше всех приходила в школу, на тренировки, а в последующем – в институт и на работу. С возрастом боязнь опоздать приобрела извращённые формы. Соня всегда давала солидный временной допуск на проблемы с транспортом, снегопады, обледенения, цунами и апокалипсис. Даже на свидания являлась минут за пятнадцать до назначенного времени с жутким ощущением того, что безнадёжно не успела. Ей казались дикостью рассказки о том, что женщина просто обязана опаздывать на подобного рода мероприятия. А уж собиралась она всегда со скоростью реактивного самолёта. Не важно, на другой ли континент, в город, в театр или в круглосуточный супермаркет в четыре часа утра за бутылкой. Соня и до сих пор не понимала – что там так долго можно красить?! Если несущая конструкция до такой степени неудачна – никакие фасадные работы не спасут.

Снимать квартиры, к примеру, ей нравилось абсолютно без мебели и жутких синтетических ковриков, чтобы видеть все огрехи и в случае отсутствия таковых – уже устраиваться по своему вкусу. Зачем же женщины тратят столько времени и сил на абсолютно бессмысленное действие? Единственное, что Соня могла делать долго, – это стоять под душем или лежать в ванне. До замужества она вставала не позже шести утра, чтобы не спеша принять душ, медленно и с удовольствием выпить кофе с парой-тройкой сигарет, созерцая «мировую скорбь» за окном, почитать книгу или просто предаться разным мыслям. Мужу, к слову сказать, пришлось бороться с её привычкой – по звонку будильника вскакивать и бесцельно метаться секунд тридцать, сшибая мебель и ударяясь о стены и косяки. Соне всегда хватало ровно пяти минут, чтобы одеться, расчесаться и вынестись из дому. При этом довольно неплохо выглядя, если не сказать – отлично. Любимый макияж – это хронический недосып. Он добавляет блеска глазам. И – спасибо Америке – там не нашлось востребованной необходимости «краситься» и обвешивать себя «златом-се́ребром». Как говаривала Наташа: «Если днём в метро увидишь даму в шубе, бриллиантах и при макияже – русская! Или проститутка, у которой деньги спиздили!» Действительно, пару раз Соня видела вышеописанные типажи. Кого именно из приведённой Наташей классификации, не решилась уточнять.

Кстати, знаете, почему Соня недавно решила жить в деревне, а не в мегаполисе? Ей стало жаль проводить и без того короткую жизнь в салоне автомобиля, слушая бесконечный «коротковолновый» бред. А уж после того, как она чуть не получила разрыв мочевого пузыря в насмерть стоящей пробке на девятиполосном проспекте… Это, разумеется, были не основные причины, зато – прекрасные поводы для принятия верного решения.

Итак, проснувшись в субботу в несусветную рань, Соня обстоятельно приняла душ. Неторопливо оделась. Ещё более неторопливо выпила кофе. Дважды. И в режиме замедленной съёмки покурила. Трижды. И… у неё оставалась ещё масса времени. Когда она была полностью готова, на часах было только восемь. Что было делать? Соня подумала, что степенно пройдёт три квартала по улице к трамвайчику. Ведь если проявить усердие в неторопливости – уйдёт не меньше часа. Это в будний день она проносится за три минуты. А сейчас она будет величественно шествовать, разглядывая каждую трещинку на дороге. Затем на трамвайной остановке она степенно сгрузит всю скопившуюся за неделю мелочь в прорези автоматов по продаже газет и, присев на скамейку, внимательно изучит заголовки каждого выплюнутого железным баком экземпляра – от федерально-муниципальных изданий до откровенной желтухи. Потом пройдёт пешком ещё пару остановок до последней наземной и тогда лишь сядет в вагон трамвая-метро. На это уйдёт ещё не меньше часа. Выйдет из метро-трамвая на станцию раньше положенной и прогуляется по утреннему Бостону («Не заблудиться бы, тьфу-тьфу-тьфу!») – это ещё час. Всё лучше, чем метаться среди четырёх стен комнаты Дэвида в мучительном ожидании. И с пользой для здоровья. Образ жизни у неё сейчас, надо заметить, был весьма и весьма гиподинамичный.

Увы, как обычно, Соня дала себе слишком большие временные люфты, поэтому, исполнив всё задуманное, оказалась на финише ровно в половине десятого. На сей раз не заблудившись. Походив минут пятнадцать около памятника «дяде, тёте и мальчику» в том месте Бостона, которое очень походит на центр Львова или Кракова, если не задирать голову вверх, она высмотрела кафе на другой стороне улицы. Но по субботам оно открывалось в десять. Так что Соня отправилась к большому книжному магазину кварталом выше, но… он открывался в одиннадцать. Посчитав количество красной тротуарной плитки, ушедшей на мощение внешнего радиуса аллейки вокруг памятника эмигрантам-переселенцам, и выучив на память режим работы заведения «Cambridge Eye Doctors», она купила в открывшейся наконец «кулинарии» целый пакет пончиков, четырёхсотграммовую «непроливайку» кофе и присела на скамейку с целью всё это проглотить. Двухчасовая прогулка сделала своё дело – аппетит у девушки разыгрался нешуточный. Соня вынула пончик и закрыла глаза…

А теперь решите элементарную задачку на сообразительность.

Условие: прилично одетая гражданка двадцати семи лет уснула на скамейке в районе Арбата в десять утра в субботу.

Вопрос: что с ней могло произойти, если она проспала крепким богатырским сном почти час?

А. Её разбудили тычком милицейской дубинки в бок.

Б. Её разбудили местные бомжи или те же менты, стырив предварительно кошелёк и документы.

В. Местные бомжи или те же менты, стырив предварительно кошелёк, документы и сумочку, разбудили её, чтобы ещё и поиздеваться.

Зачеркнуть то, что с вами ещё никогда не случалось. Зачеркнули? Ну тогда просто ждите – скоро оно обязательно случится.

Тот же вопрос, но с условием парковой скамейки в центре Бостона.

Единственное, что у стырили у Сони, – бумажный пакет с пончиками. Правда, это были не полицейские, не бомжи и не местные «пионеры». Это были… белки!

Бесчисленные, воинственно настроенные, они выхватили последний поджаренный кусочек теста прямо у неё из рук. Возможно, они принялись бы и за саму Соню, но вовремя случилась Наташа.

«Кстати, белки случайно не плотоядные?.. Ох, лучше этого не знать…».

Когда вся дружная компания была в сборе – они перешли дорогу и поднялись по небольшой каменной лестнице к двухэтажному зданию с мансардой, которое венчал один златоглавый купол. Наташа тут же сообщила, что впервые публично Декларация независимости США читалась именно в State House штата Массачусетс. Но не в этом здании за изящной чугунной оградой, а в прежнем – скромном трёхэтажном кирпичном особнячке с ратушеобразной башенкой и часами, – зажатом ныне частоколом небоскрёбов. Соня не раз проходила мимо этого архитектурного ансамбля, удивляясь непохожести Бостона на Нью-Йорк. В последнем – «частокол» монолитен и незыблем, как американский флаг.

Нынешний State House начал функционировать в 1798 году. Он имел вполне европейский вид и больше напоминал особнячок внезапно разбогатевшего поволжского дворянчика. Если бы не купол, государственное знамя Соединённых Штатов Америки на флагштоке, красный кирпич и небоскрёбы в некотором отдалении. В Бостоне очень много этого пресловутого красного кирпича. Например, корпуса Гарварда напоминают здание Можайской общеобразовательной школы № 1. Особенно после того как в последней сменили ветхие окна на приличные стеклопакеты. (Памятник архитектуры, между прочим! Как у нас в Российской Федерации и положено памятникам архитектуры – в запущенном состоянии.).

И всё же главное административное здание штата Массачусетс вполне допускает непредвзятую возможность постирать на его ступенях грязные носки в тазике, ежели уж очень приспичит. Для сравнения: здание Музея изобразительных искусств имени Пушкина в Москве значительно помпезнее, не говоря уже о комплексе за стеной «из того же материала»[21] неподалёку. Какой там постирать. Там без тазика и с носками, где им положено быть, безо всяких усилий представишь себя несчастной белой мышью-сиротой.

Все прошли стандартную процедуру – рамка, турникет и, напоследок, толстый дядюшка-полисмен «околдовал» каждого «волшебной палкой-искалкой». Правда, документов у них при этом почему-то не спросили. Видимо, всё было заранее организовано.

К слову сказать, identity[22] у Сони в Штатах с маниакальным упорством требовали только при покупке сигарет и спиртного. А она при этом тешила своё самолюбие тем, что выглядит моложе двадцати одного года. Хотя всё дело было, конечно, в законопослушности американцев. Дома Соня часто наблюдала картину – пацанята десяти-двенадцати лет спокойно покупают сигареты, пиво или что покрепче в ларьках и даже супермаркетах. Зато кругом развешаны билборды социальной рекламы в духе: «Я не продаю спиртное несовершеннолетним». Глядя на них, в памяти почему-то навязчиво всплывал плакат периода post-«триумфального шествия советской власти», где – некая бородатая детина с окровавленной рукой и подпись: «Не режь молодняк!» Они там о другом, конечно, рисовали, но, согласитесь, было бы логичнее, чтобы наш отечественный «сенат», использовав все свои многочисленные «органы», озаботился бы этим бедствием, а не страстным органолептическим восприятием проблем чужих задниц, переименованием чего-то во что-либо ещё и прочими подобными «насущнейшими» проблемами.

Джим позвонил по местному телефону в холле – и спустя буквально пару минут вышел сенатор Джей (политкорректный проигрыш вместо полного имени).

Обычных американцев учат улыбаться по специальной методике на дому. А подготовкой сенаторов, по всей видимости, занимаются в Спецулыб Школах. У Джея было дружелюбное лицо с улыбкой до… таких больших и плотных образований, приделанных к голове. Знаете, бывают такие противные, мягкие, поросшие мехом, лаптеообразные уши – не то что потрогать, взгляд-то бросить неприятно. А у сенатора всё было с точностью наоборот – две мраморные античные скульптурки, за которые аккуратно были заправлены тёмные вьющиеся волосы. Соня еле сдержалась, чтоб не потрогать. Ещё у него был очень высокий лоб. А посреди лица, с чрезмерно широкими скулами, воткнут маленький, неожиданно красивый и изящный женский носик.

Сенатор был совершенно – законченно – некрасив и настолько же привлекателен и ухожен. Если бы Соню попросили определить его национальную принадлежность – она бы билась над решением этой проблемы до конца дней.

– Ты как думаешь? – шепнула она Наташе.

– Хэ зэ! – поняв, откомментировала та. И продолжила уже достаточно громко: – Сама думаю… Тут среди белого населения: пятая часть – айришпоиды. Англо-итальянопитеков и франконеандертальцев примерно поровну… Португальцев и поляков процентов пять, евреев и русских – столько же, чёрных, жёлтых и прочих – процента четыре. Ну, и «несчастных» коренных индейцев – около двух… Однако слишком темноволос и смугл для ирландца, слишком уж огромные уши даже для француза, и нос у него, прямо скажем, не еврейский. А на индейца он похож, как ты на черепаху Тортиллу. Этот тип идентификации не поддаётся – у меня национальный тупик! – последнее она уже почти выкрикнула.

– Да тихо ты! – зашипела Соня на подругу.

Правда, надо отдать должное – этнический состав населения штата Наташа изложила чётко.

Джим представил всех своему другу. «Все» засияли в ответных улыбках, выученных на троечку: «Nice to meet you… Glad to see you…» И вдруг:

– Невъебенно счастливы!

Соня незаметно пнула хулиганку Наташу в бок. Забавно, но в общем потоке «пользовательской» национальной эйфории стандартных приветствий – проскочило! Даже всегда внимательный и отчасти владеющий русской идиоматикой Майкл не среагировал. До чего же доводят порой людей годы стандартизированно-моторных «медитаций». А сенатор! Это надо было видеть! В ответ на Наташино восклицание он оскалился в такой улыбке, что Соня как врач интуитивно приготовилась вправлять ему вывихнутую челюсть!

– Трансплантаты, – шепнула Наташа, намекая на establish сенаторовых зубов. – У меня у самой в пасти целый BMW! А они ещё и не всегда приживаются. Но бабки каждый раз берут!

Видимо, Наташин взгляд тоже оказался прикован к несоразмерно разъятому зеву сенатора Джея, откуда исходило сияние, как из дипломата, открытого Траволтой в одной из сцен тарантиновского «Pulp Fiction». Только, в отличие от Сони, она успевала всё это комментировать. Вслух, не снимая с лица маски соответствия. Будь Соня менее натренирована – уже давно корчилась бы от смеха на полу.

Не каждый день вот так запросто жмёшь руку сенаторам. Соня даже отечественного – как их там? – депутата в глаза ни разу. Не говоря уже о том, чтобы «иметь честь» и так далее. Даже в «инкубаторах», где они размножаются простым делением, никогда не бывала.

«Может – почкованием?.. Да ну их, в общем!».

А как сенатор был одет! На нём был тёмно-синий костюм, тютелька в тютельку под цвет интерьера залов заседаний (как позже выяснилось). Голубая рубашка в тон и умереннопёстрый галстук из коллекции «не придерёшься». Туфли – не просто элегантно дорогие и стилистически выдержанные, а прямо хоть сейчас на сцену Большого. Часы, очки – всё на месте, как влитое.

Видимо, только в телецентрах и в госучреждениях водятся такие гламурно-глянцевые типы, как Родриго или Джей. По-разному, конечно. Джей – более откровенно лощёный. Эдакое холёное воплощение государственной символики. И вьетнамского ветеранства в нём сейчас было столько же, сколько – в Соне от Штирлица. Время – оно и не такое лечит. А порой и вовсе стирает с наших лиц.

С Джимом они не только пожали друг другу руки, но и обнялись-поцеловались. Примерно так, как нынче принято показывать в дурацких российских фильмах про спецназ. Только менее демонстративно. Вероятно, суровые и трогательные мужские объятия – единственное, что списано сценаристами и режиссёрами фильмов подобной тематики «с натуры», в отличие от всего остального.

Далее вся джинсовая компания отправилась за Джеем, пригласившим «follow me». Правда-правда, все были одеты, как средний американец в свой обычный выходной. Никаких «даун-таунских» костюмов и платьев «леди ин ред». Но самое поразительное, что, абсолютно не сговариваясь, из всего многообразия «джинсового арсенала» все выбрали парусиновые штаны оттенка бархатного занавеса над мемориальной трибуной Кеннеди. Хотя, например, Соня обычно предпочитала синим джинсам – голубые. Вот такая вот колористическая мистика.

В Америке есть вещи абсолютно любых размеров. И не в специальных магазинах типа «Богатырь», «Три толстяка» или «Всё для крупных дам», а в обычных универмагах. Топик до пупа 50-го, джинсы на бёдрах – 60-го и т. д. Так что у них, в отличие от нас, нет «ущемления прав толстяков в районе бутиков». У них, скорее, джинсы стройной девушке европейского сорок второго – сорок четвёртого размера сложно купить. Разве что в магазинах и отделах детской одежды. Да только «мотня» и длина штанин будут коротковаты. Будешь смотреться эдаким Томом Сойером переростком. А так-то – страна самого наплевательского отношения к тому, «что люди скажут» о внешнем виде. Может, потому и не выглядят глупо, что не слишком часто на тех самых людей оглядываются, а больше к себе, любимым, прислушиваются-присматриваются?

Американская манера одеваться с самого начала пришлась Соне по душе. Какая-нибудь «наша тётя», собираясь на экскурсию в подобное учреждение, наверняка бы надела что-нибудь идиотское – платьице с рюшами или «зловещий», деловой, по её мнению, костюм. И, конечно, обувку – какая понеудобнее. А спутник, при наличии такового, непременно будет наряжен в «пинжак с кармана́ми» «не по погоде». Когда Соня замечала подобные экземпляры, никогда не знала – хохотать или рыдать. Впрочем, в этом направлении наметилась тенденция к лучшему – даже «самые отсталые слои населения» нарядились в кроссовки, мокасины, джинсы и прочую, специально разработанную добрыми людьми человеколюбивую одежду. Правда, подавляющее большинство пейзан всё ещё продолжает носить лаковые туфли в паре со спортивными брюками, но это уже проблема общего отсутствия культуры. У нас пока не понимают разницы между безвкусицей и удобством.

Нынче из всех присутствующих только Джея «обязывало положение» к соответствующему look. Смущало его это или нет, но он ни капли не обратил внимания на внешний вид своих гостей.

Который день Соня завидовала бостонским студентам, таким же многочисленным, как и местные белки. Из разных штатов и стран, они бродили с причёсками немыслимых цветов, одетые в «амуницию» всевозможных фасонов и валялись на газонах. В Отечестве, если помните, ранее было нельзя на газонах не то что валяться, но даже ходить по ним строго возбранялось.

Вспоминая, как на первом курсе её выгнала с пары нормальной физиологии старая дева Эмма Вячеславовна из-за парочки серебряных колец и накрашенных губ, Соня завистливо вздохнула. До наших (в общей массе, разумеется) всегда доходит с опозданием на пару десятков лет. Да и на газонах уже можно валяться. Документальное фотографическое подтверждение у Сони было как раз с собой: фотография – она, собственной персоной, в Александровском саду ест мороженое, валяясь на траве рядом с мужем. Демократическое достижение!

В одном ухе у Сони журчал первый официальный государственный язык Соединённых Штатов Америки в исполнении сенатора штата Массачусетс. В другом – пульсировала сочно-русскоговорящая Наташа. Первое время она ещё пыталась улавливать из эфира и переводить «help yourself» трогательные сведения о химической, резиновой, полиграфической и пищевой промышленности штата. О судостроении и авиадвигателях, а также о приборостроении и радиоэлектронике. Видимо, пользуясь случаем, Джей репетировал доклад для… «Сената… или Конгресса?.. Где там они договариваются о том, сколько будет стоить в официальных сметах сидушка для унитаза, чтобы хватило денег на секретные проекты?..»[23] На этой мимолётной аллюзии Сонин аналоговый аппарат «завис», и, как следствие, она полностью переключилась на родную речь. Тем более что в Наташином изложении история и современность штата Массачусетс выглядели гораздо более живыми, нежели в беглой англоязычной номенклатуре. Для сохранения марки достаточно было не забывать периодически заглядывать сенатору в глаза, заинтересованно-одобрительно трясти головой и лучезарно улыбаться.

Массачусетс, надо признать, – штатик-миниатюра. Неумолимые факты – ничего личного. По площади – в тридцать два раза меньше Техаса. Тем не менее, как у любого «маломерки», ярко выражен и отлично реализован «комплекс Наполеона». Слово «первый» и «впервые» можно услышать, какой бы темы вы ни коснулись.

Когда-то у Сони был однокурсник по кличке Примус. Внешне – ничем не примечательный коротышка – ленинский стипендиат – обаятельнейшая личность – выдающийся пьяница – гениальный диагност. Он всегда говорил: «Примус – не потому, что движок в жопе, а потому, что «Первый»[24]. Хотя, по глубокому Сонечкиному убеждению, без неугасающего огня в душе и без соответствующего «движка в жопе» – первым не стать.

Так вот, в этом штате-Примусе впервые в Америке открылась бесплатная школа, появился первый в стране университет, конечно же Гарвардский. Заработал первый в стране печатный станок и впервые стала выходить регулярная газета «Boston News Letter». На территории этого штата установили первый в Америке маяк и «сдали в эксплуатацию» первую североамериканскую железную дорогу и «подземный трамвай». Здесь гордятся даже тем, что напечатали первую в Штатах рождественскую открытку. Впрочем, возможно, они перегнули палку допустимого хвастовства, и так ясно – у них же был первый печатный станок! Хотя, помнится, ещё старина Вольтер говорил: «Скромность – первый путь к безвестию».

Наконец, именно здесь впервые в мире зазвонил телефон… «Кто говорит?..» – «Слон!» То есть Александр Белл, конечно же. И сказал он своему помощнику следующее: «Watson, I need you». Что конкретно имелось в виду, история умалчивает, но именно такими были первые слова, открывшие эру заочных коммуникаций.

«Спроста ли? Наверняка и звонить-то нужно только тогда, когда можешь кому-нибудь сказать: «I need you», – мелькнуло у Сони в голове в канве Наташиного рассказа.

Тем временем Джей провёл всех в поражающий помпезностью зал. Тёмно-синие стены (в цвет его костюма и джинсов гостей-экскурсантов), колонны, бюсты отцов-основателей в нишах, стол «короля Артура» и огромное количество белых кожаных кресел.

– Чтобы здесь быть услышанным визави, надо усиленно напрягать голосовые связки, – шепнула Соня Наташе.

Та не замедлила проверить теорию на практике, зычно рявкнув. Все испуганно оглянулись. Но Наташа лишь вальяжно махнула ручкой – мол, в горле запершило.

– А акустика-то – не хуже, чем в Одесском оперном! – констатировала восхищённая Сонечка. И почему-то очень загордилась Стейт-Хаусом штата Массачусетс.

Так и продолжалось ещё некоторое время: пока из сенатора нескончаемым потоком извергался список достижений массачусетской экономики и мероприятий по окончательной демократизации населения, Наташа впихивала в Соню историю североамериканских штатов и конкретно города Бостона, одного из старейших в США, основанного в 1630 году. И так впала в азарт, что напоминала студента-первокурсника на первой сессии. Сразу становилось понятно – отчего экскурсии в её исполнении пользуются огромной популярностью. Что у американцев, что у наших.

Итак. Тема «билета»: «Бостон – колыбель американской революции».

Первая мысль: «Ну, прямо Петроград, блин!».

Ответ по теме:

«Бостон – город на северо-восточном побережье Атлантического океана. В 60 – 70-е годы XVIII века выступал в авангарде борьбы против английского господства. В 1765 году бостонцы восстали против гербового сбора. А к 70-му созрели для того, чтобы оказать вооружённое сопротивление регулярным английским войскам. А в 1773 году состоялось всемирно известное «Бостонское чаепитие», явившееся прологом войны за независимость Северной Америки. Пятьдесят отважных бостонцев, переодевшись индейцами, пробрались на корабли Ост-Индской компании и выбросили в океан сотни ящиков дорогостоящего чая в знак протеста против невыгодной для колоний налоговой политики и ограничений на торговлю с другими странами. Акт вопиющего неповиновения и послужил поводом для начала войны, которая длилась с 1775 по 1783 год и закончилась окончательной и бесповоротной независимостью».

От себя лично хотелось бы добавить, что фактическим поводом и причиной любой войны, а особенно войны за независимость, являлось и является пресловутое «бабло», которое никак не победит зло. Ибо так называемые «борцы» уничтожают всегда и только конкурентов, а отнюдь не компаньонов, приносящих корпоративную прибыль.

В связи с чем от лица миролюбивых североамериканских индейцев, которые в течение всей истории были крайними по определению, хочется просто извиниться:

«Простите нас за то, что на нашей земле вам пришлось сражаться за свою финансовую независимость. Простите, что наивно полагали быть добрыми соседями. Племя «Большой горы»[25] и племя прибывших сюда из Англии, Ирландии и ещё бог знает из каких далёких и не поддающихся воображению мест. Простите нас за то, что вас это не очень устраивало. И за то, что мы отстаивали свою историю и жизнь, не приняв в расчёт геополитические процессы. Наше уничтожение было предопределено. Но мы не подумали об этом. Мы виноваты. Из-за своей наивности, миролюбивости, доверчивости и ещё многих качеств, трактуемых современной цивилизацией как глупость. Простите, нас больше не будет. Нас уже почти нет».

Девиз штата Массачусетс «С мечом в руках мы жаждем мира, но только мира под сенью свободы» очень напоминает сентенцию Бисмарка «Хочешь мира – готовься к войне!» – и пованивает сероводородом скрытой агрессии.

Оценка: Обострение хронического «диссидентства» и слабое понимание вопросов «исторической правды».

Резюме: Несмотря на знание исторических фактов, экзамен не сдан.

По соображениям сохранности лжи под маской государственной политики – аттестат не выдан.

Помнится, по окончании восьмого класса Соне выписали такую характеристику, что ни одно советское учебное заведение, несмотря на стройные ряды отличных оценок, не захотело бы иметь с ней дело! Особенного внимания заслуживал перл, написанный классной руководительницей: «Настораживает тяга к лидерству». Вот оно! Цепной пёс системы настороже. Вечно их настораживает то, что не такое же, как они. Ага, индейцы, видимо, тоже настораживали своих бледнолицых «братьев». Бедные настораживали богатых. И наоборот. Одним словом – круговорот. Круговорот настороженных людей в мире. У правды много лиц. Но сама она – одна. Мы не можем ничего не делать. Весь вопрос – КАК мы делаем то, что делаем.

Мама с папой долго уговаривали Соню вести себя «потише», и она, конечно, заткнулась. Тогда заткнулась. Но много лет спустя, слушая Наташины речи об истории Америки, она подумала: «Очень хочется, чтобы вообще никого никогда ничего не настораживало и человек не убивал себе подобных. Не существовало бы бесконечных политических, а по сути – экономических, разборок. Я ненавижу «революции», которые научили нас «верить в несправедливость добра»[26], и я жажду, раскрыв руки, в которых нет ни капли настороженности, чтобы любое существо с колыбели было по-настоящему свободно. Не под сенью чего бы то ни было. А просто – СВОБОДНО».

Пришла Наташина очередь пнуть Соню, поскольку та «выпала из трансляции», погрузившись в свои мысли.

– Да чего ты?! Нормальная страна. Не самая говённая. Ну, а история и политика – известные проститутки. Не кипятись, – старшая подруга пожала плечами.

Действительно. Не так уж всё и плохо, в конце концов. К примеру, именно в Бостоне возникло первое в Америке организованное «Общество против рабства», которое переправляло беглых рабов в Канаду. Хотя лично Соня была очень даже не против цивилизованного крепостного права. Живя в деревне и глядя на «родимых пейзан», она иногда отчётливо понимала, что «барин им не повредит». Потому как сами они жить не умеют. Но живут. Пьют, лоботрясничают и воруют. А в единовременном сочетании ещё и что похуже…

В общем, этот чудесный живописный город ни в чём не виноват. Даже в том, что является исторической гаванью Америки.

Пока Соня предавалась околовсяческим размышлизмам о «судьбах родины» всея Штатов Америки, Джей привёл своих гостей в зал заседаний, куда вход обычно запрещён всем, кроме сотрудников State House. И патетически ткнул холёной ручкой в мемориальную трибуну под занавесом из синего бархата. Сама трибуна была, как говорится, «тёмного дерева», а по фасаду на синем фоне золотом вытеснена Декларация независимости.

Наташу снова понесло. Ещё бы, в Массачусетсе родился второй президент США – Джон Адамс. Но она была влюблена в «светлый образ» тридцать пятого – Джона Кеннеди.

Соня, по старой семейной традиции, «светлые образы» политиков пускала в свою жизнь лишь в качестве художественно-исторических персонажей. И чтоб не позже времён правления Ивана Калиты или Гуго Капета. Однако рассказывала Наташа увлекательно, сразу заинтересовав девушку тем, что, во-первых, Джон Кеннеди родился в самом русскоговорящем ныне районе Бостона – Бруклайне, где Соня и проживала в настоящее время. А во-вторых – в год, когда за океаном революционно настроенный поволжский дворянчик Ульянов, «с мечом в руках борясь за свободу», отдавал приказ о поголовном – от мала до велика – расстреле неких Романовых.

Итак, родившись 29 мая 1917 года, Джон Фицджеральд Кеннеди подрос и отучился в школе. Затем, ясное дело, окончил Гарвардский университет. Во время Второй мировой покомандовал патрульным торпедным катером. Был дважды тяжело ранен и дважды же награждён за отвагу. Немного запачкал себя журналистикой. А в 1947 году в возрасте всего двадцати девяти лет обошёл соперника-республиканца с пятикратным преимуществом и занял свою нишу в палате представителей. И попёр дальше в политику со всей носорожьей мощью потомственного ирландца-аристократа, отягощённого PR-анамнезом[27].

Наташа вовлекла в разговор Джея, который было уселся с Джимом на лавочке, похожей на скамью в студенческой аудитории.

Уж если она кем восхищалась – все должны были немедленно присоединиться, или… Но Джей заверил всю честную компанию, что Кеннеди действительно был одним из самых порядочных управленцев – он регулировал цены на жильё, не позволял превышать верхнюю планку квартплаты и выступал за развитие государственного жилищного строительства в противовес лоббистам, действовавшим в интересах владельцев строительных компаний.

Политик Кеннеди был неоднозначный. «Разозлив» Кубу в 61-м, он же успешно «разрулил» Карибский кризис в 62-м. Нам – обычным гражданам разных стран и континентов, – конечно, не дано «высшее» знание последовательностей последовательности «высших эшелонов», так что – без комментариев. Зато именно во время его президентства Великобритания, СССР и США договорились, наконец, о частичном прекращении испытаний ядерного оружия, что неплохо характеризует намерения Кеннеди в режиме «общечеловеческих ценностей».

С женщинами у Джона Кеннеди, говорят, не всё было гладко. Женился на брюнетке – такой же аристократке по рождению и коллеге по перу. Правда, как и все джентльмены, предпочитал блондинок.

В итоге его смертельно ранили накануне предстоящих выборов. Комиссия Верховного суда США пришла к выводу, что задержанный бывший морской пехотинец Освальд действительно виновен. Тёмная история. Блондинка тоже закончила плохо, и у вдовы-брюнетки дальнейшая жизнь с супер-пупер греком-миллиардером не заладилась. Складывается впечатление, что все они были не очень-то счастливы.

Может, правы Наташа и Джей? И Кеннеди был хорошим парнем и неплохим политиком. У нас ведь стреляют по всему миру либо только в очень плохих, либо в очень хороших. Ну и, разумеется, частенько попадают в дураков, что мельтешат между. Элементарный здравый смысл подсказывает, что ни плохим, ни случайно пробегавшим мимо Кеннеди не был.

«Всё равно! Всё равно! Всё равно!

Любить надо «светлые образы» живых людей, которые строят вольеры своим собакам, сажают деревья, пьют текилу, любят и любимы! А не тех – с кем нас рядом не было. Как можно искренне любить или ненавидеть тех и то, с кем и где нас не было?!».

Ни Джею, ни Наташе Соня, конечно, своих соображений не выдала. Нравится людям Кеннеди – отлично! Он и вправду вполне симпатичный парень, этот Джон Фицджеральд!

«Вот бы влезть сейчас на его трибуну и сказать этим пятерым что-нибудь весомое. Такое, чтобы сохранилось на жёстком диске. Что проникнет в душу! «…Лишь образ в сердце / Без названий, мгла / Пусть оживает в нужные мгновенья, / Как вновь рождается Луна / На небе наших откровений…»[28].

И Сонечка поднялась.

Поднялась по ступенькам на кафедру «тёмного дерева», откашлялась, постучала ручкой. И под шутливую реплику Майкла «регламент!» произнесла:

– «…Берёт Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: всё это дам Тебе, если падши поклонишься мне. Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана; ибо написано: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи». Тогда оставляет Его диавол, – и се, Ангелы приступили и служили Ему»[29].

Майкл негромко переводил Джошу в режиме «подстрочника». Не то не настолько знал русский, не то не ожидал от Сони подобных цитат. Потому как создавалось впечатление, что он переводил, пытаясь понять: «Что она несёт?» Джей и Джим лучезарно улыбались и кивали, представляя себе, что должны слышать нечто вроде: «Спасибо пятому-десятому за то за сё, а также за предоставленную возможность, и далее, и в таком же роде».

И только Наташа была в своем репертуаре – на секунду посерьёзнев, она громко откомментировала: «А ведь правда! Эпическая сила! Спасибо, что напомнила». И добавила, обращаясь к Майклу: «Переводчик хуев!» После чего кратко изложила публике цитируемый Соней евангельский текст следующим образом: «Она сказала, что не любит политиков, даже если они идут к власти, руководствуясь самыми чистыми мотивами. Что не встречала ещё человека, которого нельзя не искусить. Особенно в пустыне человеческих душ. Иерархия искушения ведь известна – деньги, слава, власть. Кому по силам? Может, ну её, эту пустыню? Не ходи туда, если ты не Иисус. Вот что сказала эта девочка, у которой белки утром спиздили все пончики. Бог не Тимошка – раздраконит немножко, а дальше уж как-нибудь сами. Кто как может».

Всё-таки Наташа была не просто умной, но и чувствующей. Она точно знала, что имел в виду «Прораб», и что это – не совсем то, что большинство привыкло полагать на сей счёт. Просто, как и все мы, регулярно об этом не помнила.

Вы никогда не произносили библейские тексты вслух?.. Это выматывает.

Что Ветхий Завет, что Новый – это инструкция для пылесоса под названием «человек», выстроенная по всем правилам нейролингвистического кодирования. Если у вас нет должного терпения и силы духа, Библия для вас что для трёхлетнего карапуза manual по ремонту плазменного телевизора. А если вы грамотный «телемастер» – вам и карты небесных сфер в руки.

Соня почувствовала себя где-то между. Эдаким студентом-второкурсником.

«Вот блядь!» – негромко сказала она, прежде чем покинуть «форпост традиций». Затем спустилась и присела рядом с Джимом на лавку.

Вы никогда не читали библейские тексты вслух гражданам США с трибуны Джона Кеннеди?.. Вот и Соня не читала. Не просто читала. Она впервые пропустила этот текст через себя. В буквальном смысле. Как ток. Это, возможно, познавательно. Но не очень приятно. Кто бы ожидал, что подобного рода пусть не откровение, но всё-таки понимание и приятие того, что прежде было пусть библейским, но всего лишь текстом, случится в таком неожиданном месте.

Все некоторое время просто молчали.

Поверхности деревянных столов-парт, установленных перед лавками, были разделены на ячейки. Это был до сих пор ещё действующий зал заседаний – со всякими кнопочками для голосований и гнёздами для подключения наушников.

Соня машинально открыла ящичек «парты», за которой сидела, и, запустив руку, извлекла оттуда… фантик от конфеты и тетрадный листок с рожицей, обрисованной психоделическим орнаментом. На душе почему-то стало легко и хорошо. Видимо, тот депутат (сенатор, конгрессмен или как их там) – нормальный человек. Если посреди невменяемой казуистики заседания нашёл время и желание съесть конфетку и нарисовать рожицу. И ещё он, наверное, думал, как в выходные будет строить новый вольер собаке, сажать дерево, пить текилу с любимыми и любящими людьми. Во всяком случае, в это время он точно не думал о войне. Пусть даже за независимость.

Бог – остроумный старикан – его шутки всегда к месту. Соня показала Джиму и Джею рожицу. Сенатор шутливо-укоризненно покачал головой. Джим улыбнулся, а Майкл с Джошем громко загоготали. Последний даже поинтересовался у Джея, можно ли во время заседаний стирать носки в тазике. Джей не понял, о чём тот, но натренированно улыбнулся на всякий случай.

– Народ штата Массачусетс может спать спокойно. Мы в надёжных руках. Я тоже люблю сладкое… – резюмировала Наташа.

Через минуту мемориальный зал Кеннеди опустел.

И пусть земля Джону Фицджеральду будет пухом. В любом случае.

Джей провёл своих гостей в очередное «музейное» помещение с круглым столом. Стол был не такой большой, как в зале заседаний, а пол был выложен разноцветной плиткой.

«Ага! Так вот откуда рисунок на галстуке Джея!».

В светлом, из-за большого количества высоких окон, помещении – всё вместе смотрелось неплохо. Ниши с бюстами отцов-основателей отсутствовали.

Принесли чай, кофе, бутерброды и даже конфеты. Состоялось персональное бостонское чаепитие.

Все они – Джей, Джим, Майкл и Джош и, разумеется, Наташа – очень любили свой город. И этим нельзя было не проникнуться. Дружелюбные люди. Много прекрасных парков, несколько музеев, что называется, международного значения – Музей изящных искусств, Музей науки, Музей Изабеллы Стюарт Гарднер. Его жители предприимчивы – пока Нью-Йорк боролся за звание центра коммерческой деятельности, Бостон спокойно занял место культурного центра. Гарвард – один из лучших университетов мира. Есть ещё Бостонский университет, Тафтс и Массачусетский технологический университет. Здесь около семидесяти колледжей – самое большое количество учебных заведений в США. А о бостонской медицине ходят легенды. С этим городом связаны имена Эдгара По, Уинслоу Хомера, Самуэля Морзе, Генри Лонгфелло, Курта Воннегута и многих-многих других. Да, его основные достопримечательности связаны с войной, но назовите хоть один более-менее значительный город, чья история не была с ней связана.

Соне нравились здешние люди, не чуждые самоиронии. Например, вывеской одной из кофеен в самом центре города служит позолоченный чайник ёмкостью около девятисот литров. И здесь никогда не услышишь: «Понаехали тут!».

«Этот город – член моего карасса. А значит, и его люди – тоже. И даже его «плотоядные» белки-ворюги!

Кстати, неплохая мысль – пойду сейчас покормлю их пончиками. А с остальным пусть разбирается местная санэпидемслужба. Каждый делает то, что должен. Джей сенаторствует. Валера лечит. Алла программирует. Наташа изучает и популяризирует историю. Майкл обучает студентов BU славянским языкам. Джош… Он везде и всегда на своём месте. Ну а мне сейчас положено покормить белок пончиками и отправиться домой…».

* * *

Попрощавшись с любезным сенатором, вся компания вывалилась на улицу, делясь новыми впечатлениями и перебивая друг друга.

Соня сказала своим друзьям, что уже не в силах сегодня более культурно развлекаться, отказалась от любезных предложений подвезти и, пожелав им приятного воскресенья, отправилась в «утреннее» кафе за пончиками.

Белки трапезничали очень аккуратно и совсем не были похожи на тех зловещих рыжих тварей из Сониного сна, увиденного на парковой скамейке. Милые грызуны, несчастные уже только тем, что вместо леса вынуждены ютиться в парках «колыбели американской революции».

От Park-Street до Бруклайна она дошла пешком. Это, примерно, как от здания ТАСС до Бородинской панорамы. Вечером Соня была дома.

Дома…

Единственное, чего ей хотелось всеми силами души, – это оказаться в том вневременье и внепространстве, где один ясноглазый прораб, который, как и Джош, всегда на своём месте, вновь и вновь, успокаивая её и растирая синяки, полученные от стен и косяков, укладывает её в постель, приговаривая: «Малыш! Тебе больше некуда спешить – ты дома». Дома… Соня хотела к нему. «Он» и «Дом» – это даже не синонимы. Это – тождество. Для тех, кто понимает, что «Он» и «Дом» – это не совсем то, что мы привыкли полагать на сей счёт. Поэтому…

«Какой чёрт мне тут поёт в уши!».

P.S.

«Мы, боконисты, веруем в то, что человечество разбито на группы, которые выполняют волю Божью, не ведая, что творят. Боконон называет такую группу карасс».

Записано Для Нас Неким Куртом Воннегутом В Книге «Колыбель Для Кошки». Хроники Xxi Века.

P.P.S.

И пьянчужки в парке, Лорды и кухарки, Джефферсо́новский шофёр, И китайский зубодёр, Дети, женщины, мужчины — Винтики одной машины. Все живём мы на Земле, Варимся в одном котле. Хорошо, хорошо, Это очень хорошо.
Пятьдесят Третье Калипсо Боконона, Записанное Для Нас Неким Куртом Воннегутом В Книге «Колыбель Для Кошки». Хроники Xxi Века.

Глава восьмая. Преимущества цивилизованной работы (ПЦР).

…ПЦР (полимеразная цепная реакция) – метод диагностики различных инфекционных заболеваний. ПЦР позволяет выявлять этиологию инфекции, даже если в пробе, взятой на анализ, содержится всего несколько молекул ДНК[30] возбудителя.

ПЦР широко используется для ранней диагностики ВИЧ[31] – инфекции, вирусных гепатитов, клещевого энцефалита, туберкулёза, заболеваний, передающихся половым путём. На сегодняшний день практически нет инфекционного агента, которого нельзя было бы выявить с помощью ПЦР.

Фрагмент Статьи, Обнаруженный На Клочке Страницы Какого-То Научно-Популярного Журнала Археологами-Любителями При Раскопках Третьего Рима. Хроники Xxi Века.

Ab Scriptum: Для порядка подведём некий персональный Сонин внутренний счёт и посмотрим, что получится в итоге.

Сразу оговоримся – Соня считала себя не бог весть каким специалистом в методах лабораторной диагностики. (-1.) Клиницистом, если верить коллегам или, скорее, пациенткам, она была неплохим. (+2, без ложной скромности.) И, как любой практикующий врач, знала, что, для чего и, разумеется, «почём».

Во времена описываемых событий «золотые стандарты» лабораторной диагностики были в большинстве случаев не по карману простым Сониным согражданам. Да и сами отечественные эскулапы демонстрировали порой просто таёжную дремучесть и «индейское» недоверие к вновь открывающимся горизонтам способов постановки точных диагнозов. Нет-нет, кто же спорит, ничего плохого в том, чтобы пробовать мочу на вкус с целью определения «сахаристости» и даты «розлива», может быть, и нет – доктор не должен быть брезглив. Однако, памятуя старый анекдот, – ещё одним необходимым качеством настоящего врача является пристальное внимание. В том числе к достижениям современной науки. И как «необходимое и достаточное» условие – умение мыслить вообще и комплексно в частности. Если есть способы спасти человеку жизнь, обойдясь без массированного вливания чужой кровушки, надо хотя бы попытаться это сделать. А не вопить к месту и не к месту: «Да мы во Вторую мировую кровь без тестирования внутриартериально переливали!» Можете не верить – но это реплика одной бабули пенсионного возраста, всё ещё «повышающей квалификацию» на кафедре, где Соня числилась ассистентом. Сонина персона очень раздражала этих многочисленных косных существ, разучившихся читать и думать и работающих по алгоритму: «Деточка, выпей таблеточку». Во-первых, потому что «выскочка». Во-вторых, потому что «не иначе чья-то любовница». Мы тут, мол, время теряем, которое, как известно – деньги, «повышая» эту самую квалификацию, будь она неладна! (Читай: «категорию подтверждаем», что зачастую – чисто номинальная процедура.) А эта «пигалица» – уже кандидат медицинских наук и имеет высшую врачебную квалификацию. «Ох, не иначе, как это самое – того ентова… Ох, не иначе…».

Слава богам, борьба «бабла с несправедливостью» – это было не по Сониной части. Так что она этих сколопендр не разочаровывала – против дискриминации по половому и возрастному признакам не выступала. Агрессивный плебс не переубедить. А вот лишить одну такую «гиппократшу» права врачебной деятельности ей однажды удалось. (+1.) Увы, на летальной врачебной комиссии. (И сразу -2.) Докторша, заламывая пальцы-сосиски со впившимися в них золото-бриллиантовыми изделиями на полкило – мода такая была у акушеров-гинекологов, вышедших из совка, – блеяла какую-то несуразицу на предмет предполагаемых причин смерти юной девчушки, умершей от кровотечения лишь потому, что этот «золотообогатительный комбинат» перепутал последовательность введения растворов. А разницу действия коллоидов и кристаллоидов, а также методику правильного их введения в случае шокового состояния должен знать любой студент второго курса медицинского института, сдавший пропедевтику хотя бы на «удовлетворительно». Так что о каких «золотых стандартах» могла идти речь, кроме как на пальцах и шеях? Им бы колёса научиться менять, прежде чем в двигателе Land Rover’а ковыряться! (-1 за несдержанность.).

Тёткам же на их злобные выпады и многочисленные сплетни Соня всегда отвечала со спокойствием сфинкса, что «трахаться» – это основное дело её жизни. А в свободное от «Камасутры» время она не вылезает из родильного зала, успевает два раза в день в операционной отстоять, а под утро читает специальную литературу на двух языках, в количествах, которое они в макулатуру сдавали на очередной томик Фейхтвангера в своё время. Так что, может, им оторвать свои жирные задницы от диванов и, вместо того чтобы пациенток на бабки разводить, задуматься о действительно профессиональном росте! (-1 персонально от Сфинкса, за ту же несдержанность.).

Тётки брызгали слюной, писали жалобы в деканат – безрезультатно. В то время Соня была пока единственной активно «трахающейся» с этой тематикой в их клинике… или в городе… или в области… или даже… Смутные, в общем, были времена.

На широкие славянские просторы нагрянул вирус иммунодефицита человека, и не замечать этого уже не представлялось никакой возможности. «Спущенной» темой заниматься не хотели. Кто боялся, кто думал: «бесперспективняк» – клинические исследования затянутся на долгие годы, то есть ни денег, ни карьеры и так далее. Профессорским и министерским деткам «спускали» незамысловатые «быстрые диссеры», темы которых мажоры узнавали за полчаса до предварительно купленной защиты. Сонечка же взялась за работу со всем пылом «крестьянской дочери», страдающей «синдромом Ломоносова». Фиксируя все подробности течения единичных случаев беременности на фоне ВИЧ-инфекции. А потом количество ВИЧ-позитивных среди беременных стало расти в арифметической прогрессии, и Соня, к искреннему своему сожалению (+1), очень быстро дописала и защитила диссертацию.

Пока омерзительные кликуши в женских консультациях клеили «чёрные метки» на каждую несчастную беременную с положительным анализом «на СПИД», как они выражались, Соня успела смотаться в сопредельные европейские страны на пару-тройку тренингов и теперь, по мере сил и возможностей, читала лекции на факультете усовершенствования врачей по темам: «Лабораторная диагностика ВИЧ-инфекции», «Ведение беременности, родов и послеродового периода у ВИЧ-позитивных женщин» и так далее и тому подобное. Выматывало это изрядно. Плюс фоном накручиваемая на уровне государственной политики ненависть к «проституткам, наркоманам и пидорасам», тупое неприятие всего нового и элементарное нежелание будущих специалистов учиться. Ещё при царе Горохе «прекрасно обходились», авось и дальше обойдёмся. Ох, сколько раз уж аукалось нам это «авось»!

* * *

Сонечка с Валерой подъезжали к Harvard Medical School.

Вчера за обильным ужином (-1 за обжорство) гостеприимный хозяин дома поинтересовался, не хотела бы Соня познакомиться с его другом – это может оказаться любопытно. Во-первых, сам товарищ – из Одессы («Ну наконец-то не из Москвы!»). Во-вторых, занимается тем, что наверняка вызовет её живейший профессиональный интерес. И удобно ли Соне будет «сорваться» в будний день из MGH, потому что рационально не просто познакомиться с этим человеком, но и посетить заведение, в котором тот имеет честь работать.

Из госпиталя Соню отпустили быстро, радостно заверив, что она может в любое время спокойно отлучаться куда и насколько ей угодно, никого не предупреждая.

Их можно было понять – рутинная работа – обход, расписанный операционный день, ургентные ситуации – всё как всегда в любой клинике. Плюс – бесконечные разборки со страховыми компаниями, и как следствие – присутствия на судебных разбирательствах (к слову, в Штатах ты и врачом-то хорошим считаться не будешь, если на тебе как минимум процессов пятнадцать не «висит»). «Сор из избы», который у нас не принято выносить даже за пределы пресловутых «пятиминуток», длящихся порой по паре часов, в MGH выметали без лишних рефлексий. Американский вариант «За державу обидно!» – больше похож на сеанс психоанализа, отягощённый «любовью к Родине», и никак не сравним с нашим патриотически-хмельным рёвом «на всю губернию».

Соня была для них артефактом. Не надоедливым, но всё же за рамками алгоритма.

У Джоша рабочий день расписан по минутам. Однако он любезно таскал Соню за собой, даже прекрасно понимая, что обычные процедуры, хоть и в его исполнении, не вызовут ни малейшего интереса с её стороны. Тут он, кстати, ошибался – Соне, например, очень нравилось рисовать температурные графики на прикроватных планшетах, хулигански дописывая на них in Russian – «Общее состояние удовлетворительное. Физиологические отправления в норме. Жалоб на неуверенность в завтрашнем дне не предъявляет!» (-1 за ехидство. Наташин пример оказался заразительным.).

Кстати, фразеологические обороты типа: «Общее состояние удовлетворительное. Физиологические отправления в норме» – это устойчивая медицинская лексика родных лечебно-профилактических учреждений. Помнится, в бытность интерном Соня записала в дневнике истории болезни: «Общее состояние хорошее», за что была осмеяна начмедом, возненавидевшей её с первого взгляда. «В медицине нет ХОРОШЕГО состояния! – орала начмед на интерна. – Или – удовлетворительное, или – неудовлетворительное!» Месть была страшна – Соня давно и прочно писала сценарии команде вузовского КВН, разок дорвавшейся до финала. Не победили, но по «быдлоящику» на всю страну засветились. Результат – колобок пискля-доцент в кургузых юбочных костюмах стал СЛИШКОМ узнаваем. И толстая косноязычная коротышка Надежда Петровна возненавидела Соню до конца дней. Хирургом, надо признать, начмед была отменным и, в общем-то, многому Соню научила. Но и Соня в долгу не осталась – написала ей докторскую диссертацию, так что в общем и среднем они были квиты. Вот такой вот достаточно распространённый, не слишком причудливый взаимовыгодный симбиоз, если выражаться языком естественных наук.

Джош периодически «сватал» Соню на ассистирование в операционную, где первые пару раз она от души понервничала, чуть не вырывая скальпель из рук хирурга. Затем расслабилась. С великодушием «спецназовца», для которого обычное дело – степлером пришпилить к черепу оторванное ухо, она смотрела, как тща-а-ательно и методи-и-и-ично (и, следовательно, – до-о-олго) заокеанские коллеги производили кесарево сечение (-1 за отечественно-залихватский снобизм). Конечно! У них же никто не считает льющиеся в вену антибиотики, анестетики и прочие дорогостоящие чудеса современной «Феи-Фармацеи». У нас анестезиолог может запросто сказать хирургу во время операции: «Сонька, поторопись! Что ты там шьёшь? Брюшину? Перевожу на самостоятельное дыхание. Лимит казённых миорелаксантов исчерпан, а о моих личных запасах разговора не было!» И женщина, бедняга, после этого «встаёт дыбом» на операционном столе – мышцы напрягаются, и дальнейшее спокойное послойное ушивание раны становится практически невозможным.

По юности Соня совершала ошибки – торопилась ушивать, давала собственные деньги анестезиологам… Но позже более порядочные представители этой действительно героической профессии научили её. Объяснили: женщину живой и невредимой со стола должен «снять» именно врач-анестезиолог. В институте этому не учат. Так что в последующие годы Сониной практики если и попадался не совсем порядочный «наркотизатор» – после его «заездов не по теме» она делала вид, что отходит от «первой зоны стерильности» операционного стола со словами: «ОК, Серёга (Шура, Лёнчик). Переводи! Ща я размоюсь, выйду на крылечко покурю, потом снова помоюсь, вернусь и дооперирую. А ты тут пока, будь добр, разберись с материально-техническим обеспечением своей части работы. Ах да! Забыла сказать. Пациентка бесплатная». После чего у Серёги (Шурика, Лёнчика) или даже Владимира Николаевича, ввиду нехватки хватки «принять на себя», всегда находились в ургентном чемодане и запас наркотиков, и обезболивающие, и миорелаксанты (+1 за уместное, необходимое и достаточное манипулирование). Ужасно? Увы, это правда. Ужасно и таковое поведение хирургов и анестезиологов. Ужасно и то, что в том самом чемодане у тех самых ужасных анестезиологов действительно частенько шаром покати или последнее – на самый крайний случай. А работа такая, что каждый случай вполне может оказаться тем самым. Крайним.

Так что поначалу Соню просто бесила американская размеренность и неторопливость «в условиях стерильной операционной» – ещё один устойчивый отечественно-медицинский перл. А какая ещё может быть операционная? Чай, не во времена севастопольской войны имени Николая Ивановича Пирогова живём. И «антонов огонь»[32] отпылал вроде?..

У американцев скальпели были острые, сколько хочешь кетгута и прочих, более современных шовных материалов, а проблем с бельём для накрытия операционного стола – не было. Не слыша привычных воплей: «Маня, мать твою перемать так-растак, гони в ЦСО[33]! Кровотечение привезли, а нам обложиться нечем! И, вашу маму, биксы с инструментами не успели туда оттарабанить? Отлично! Срочно – помыть и в сухожаровый шкаф! Накрываемся через пятнадцать минут!» – Соня даже ностальгировать начала. Ей стало не хватать той безумной нервозности и истерического «отката», который возникает в слаженной операционной бригаде после тяжёлого дежурства. Где все едины – хирург, ассистент и операционная сестра, анестезиолог и анестезистка. Акушерки и санитарки. Понимают друг друга без слов и действуют без промедлений. Где междометия «бля» и «ёб твою мать» иногда помогают больше, нежели полугодовой курс лекций по программе: «Управление людьми в экстремальных ситуациях». И вот, когда справились, долетели «на одном крыле», сдали литр крови за смену, потому что на «долбаной» станции переливания крови четвёртой резус-отрицательной с войны не было, а тут она – пожалуйста, прямо в вашем персональном кровеносном русле, – вот тогда и наступает этот пресловутый «отходняк» победителей. «Смогли! Справились! Стахановцы-спецназовцы!» – хохот, рюмка, сигарета – и писание до утра историй родов, операционных протоколов, списания наркотических анальгетиков и прочей безумно выматывающей рутины. Которой в американской клинике занимается, большей частью, как раз средний медицинский персонал, а врачи – лишь в редких, заслуживающих особого внимания случаях. Да и тогда не от руки «от сих до сих» до туннельного синдрома пишут, а заполняют бланки-шаблоны.

(Кстати, +1 за донорство. И, пожалуй, ещё +1 – немало Сонечка её сдала.).

«Да! Работать надо так, как они. Никто и не спорит. Я хочу работать так, как они – цивилизованно, не торопясь и не опаздывая. «Двигаться, уметь просто двигаться, не останавливаясь, важнее, чем спешить». Откуда это? Кажется, Роберт Желязны. Да! В Отечестве «не спешить» – тоже фантастика. И даже фэнтези… Я нахрен уволюсь окончательно и бесповоротно по приезде домой, потому что надоело! Надоело ходить по краю, спасая чью-то жизнь, рискуя своим здоровьем, делая внутреннее обследование полости матки ВИЧ-позитивной пациентки в ненадлежащих перчатках. Надоело оперировать тупыми скальпелями во влажных – только что из ЦСО – халатах. Надоело не высыпаться и вскакивать ночью от звонка телефона, как от звука ангелов господних, трубящих к апокалипсису. Надоело слышать в три часа ночи: «Софья Николаевна, у вас нет плазмы третьей группы?!» А как же! Конечно! В холодильнике примостилась между засохшим салатом и пустой бутылкой водки (кстати, зачем она там стоит?)!!!».

(-1 За патетику на грани истерики.).

И всё же – чего-то Соне не хватало в Америке…

А никто и не говорил, что русская не будет противоречить сама себе. Это у них там «надрыв» – патология. А для наших – это норма, засевшая где-то на генном уровне.

Иногда становилось просто смешно оттого, до чего же всё-таки американцы любят распускать сентиментальные нюни.

Стояла как-то Соня за спиной у заокеанских коллег – наблюдала. Только прибыла в госпиталь – естественно, не доверяют. Ей же – так божья благодать. Даже моложе себя почувствовала, воспоминания нахлынули – первый год интернатуры, надежды на великое хирургическое будущее, «жажда крови» (в хорошем, конечно, смысле). «Иван Иваныч, возьмите третьим ассистентом, дайте хоть крючок Фарабефа подержать!» – и всё такое…

Куда ушло? Как и не было никогда. А ведь правда – не было. Если вспомнить, Соня всегда думала: «Медицина – не моё». Это мамочка её четыре раза в медицинский институт поступала – «не шмогла». А Соня на журфак с первой попытки пролетела – и бах! – уже в аудитории медина сидит в белом халате и в идиотском накрахмаленном колпаке. Вот такие «пироговские» пироги. Или семечки?.. За малодушие надо платить. И сполна. «Знал бы прикуп – жил бы в Сочи»…

(+1 За отданные вовремя долги.).

Стоит, значит, Соня в «условиях стерильной операционной» главного госпиталя штата Массачусетс и балдеет. В смысле – лицезреет действо. Пациентка под спинномозговой анестезией (сильно увлекались американские лекари в то время спинномозговой и эпидуральной – тогдашний министр здравоохранения США по специальности анестезиологом был). В подобного рода обезболивающей методе ничего плохого нет – при кесаревом сечении. А вот при родах per vias naturalis[34] – есть. И даже очень – женщина потуги родовые должна контролировать, а «укол в позвоночник» (на самом деле в спинномозговой канал или около – в зависимости от способа) напрочь лишает роженицу такой возможности. Схватка – она что? Схватка – это непроизвольное сокращение гладкой мускулатуры матки. То есть, милые женщины, когда вас тошнит, мутит и у вас невыносимо «хватает» живот – это она, схватка. И тут уж ничего не поделаешь. Кто меряет галопом помещение родильного блока, как скаковая лошадь, кто – в кроватке мается. А потуга – это непроизвольное сокращение матки, которое вы можете и просто обязаны, во имя рождаемого вами ребёнка, контролировать с помощью произвольных сокращений мышц брюшного пресса (да, девочки, пресс – он не только для красоты и чтобы топики носить, демонстрируя миру подтянутый живот. Брюшной пресс – это ещё и очень нужный вам в родах инструмент). Спрашиваете, как отличить одно (схватку) от другого (потуги)?.. Если и то и другое – непроизвольные сокращения матки. Вот как прихватит желание отправиться в туалет по «большой нужде» – схватки закончились, начались потуги. Ваше дело – непременно известить об этом акушерку или врача и минут на сорок – сорок пять (у кого и меньше получаса) сосредоточиться (под руководством медицинского персонала) и не думать о том, что вам, любимой, плохо и больно и что – фи, какой позор обделаться при этом красивом, с небесно-голубыми глазами, парне в форменной салатовой пижаме, и прочий бред. Ваше дело – слушать и выполнять.

Так вот, эпидуральная анестезия лишает женщину возможности полноценно управлять мышцами брюшного пресса, что не так уж и прекрасно для головки рождающегося ребёнка. Она может испытать затруднения при рождении, и тому «красивому парню в салатовой пижаме» придётся, подпрыгивая, давить вам на живот, как будто вы – пакетик майонеза, завалявшийся в холодильнике, и кушать больше нечего, а хочется. Это не очень хорошо ни для вас, ни для «Платона» или «быстрого разумом Невтона», которого сейчас «российская земля» через вас рождает[35].

Вернёмся всё-таки в американский оперблок, где Соня никак не может сосредоточиться из-за одолевающих её воспоминаний и аллюзий.

Итак. Американские операторы медленно, «по линеечке», выполнили поперечный разрез по Пфаненштилю – в том самом месте, где живот переходит в лобок, – и медленно послойно проникли в брюшную полость. Проблема медикаментозной депрессии их не волнует – ещё один плюс «укола в позвоночник» при C-section[36]. В отличие от комбинированного эндотрахеального наркоза, в просторечии именуемого «общим», к ребёнку не поступает слишком много наркотических веществ. Женщина, кстати, при подобного рода обезболивании находится в сознании. Вы можете рассказывать ей анекдоты и всячески веселить. Правда, от шуток на медицинскую тематику и воплей: «Никто не видел, куда упала моя контактная линза?» или «Уже ушились? А где ещё один зажим?!» – лучше воздержаться.

В отечественной акушерской школе «медикаментозная депрессия», то есть некоторая заторможенность сродни «обкуренности» – просто не успевает наступить – наркоз на первоначальных этапах – мягкий, щадящий, а ребёнка мы «дома» извлекаем на пятой, максимум – на седьмой минуте. Ну, в форс-мажорных ситуациях – на десятой. Американцы же до извлечения тащились с четверть часа, не меньше! «За всю Америку», конечно, сказать трудно. Может, именно Соне в одном из центров мировой медицинской культуры попались, как на грех, такие черепахи.

Кесарево сечение выполняли женщине с недоношенной беременностью сроком в тридцать две недели. Показания со стороны плода: кардиотокограмма выявила признаки острой внутриутробной гипоксии. Если перевести с медицинского на людской – на седьмом месяце ребёнку «в животе» стало очень плохо, что и зафиксировал такой гулко стучащий самописец, выдавая частые каляки-маляки, похожие на кардиограмму мыши.

На время извлечения плода из матки женщине, даже в Штатах, обычно вводят внутривенно какой-нибудь седирующий препарат кратковременного действия, чтобы на пару минут «вырубить» её из «прямого эфира». Потому что оценивать ваше остроумие она в этот момент не «настроена», а непременно хочет «посмотреть на ребёночка». Но «ребёночки»-то разные бывают. Особенно недоношенные. И, кроме шуток, этап достаточно сложный. Конечно, «зона» работы анестезиолога отделена от «зоны» работы хирургов небольшой ширмой на планке, но… Именно на этапе «рождения» плода возможны различные форс-мажоры, которые не предназначены для «открытого просмотра» даже самыми мужественными матерями.

Тут уместно сделать лирическое отступление для тех, кто собрался рожать непременно путём кесарева сечения, – не обольщайте себя околовсяческими сведениями о том, что нож и наркоз – избавление от мучений вас лично и меньший риск внутриродовых травм для ребёнка. Если вам поведала это соседка, подружка или ещё кто – бросьте ей на прощанье: «Дура!» Если же подобную чушь вам поведал доктор в женской консультации – немедленно поменяйте наблюдающего врача (не забыв ославить на всю округу такого «доброго советчика»). Да – это «не наш метод», но другого пути нет. Популярно и в доступной форме: разрез на матке скальпелем делается двухсантиметровый и разводится пальцами хирурга до двенадцати сантиметров, и оттуда – из оперативным путём созданного отверстия – «рождается», как положено писать в операционных протоколах, а на самом деле – извлекается, ещё и не всегда легко, ваш долгожданный карапуз. Иногда всё тот же голубоглазый «Иван Иванович» в пижаме делает жим, лёжа на вашем животе. Поверьте, то место, откуда обычно рожают женщины, гораздо более эластично, растяжимо и более подходит для подобного рода экзерсисов, нежели мускулатура матки (которая, случается, рвётся в процессе «рождения», что приводит к обильным кровотечениям), и уж тем более – чем кожа передней брюшной стенки, о которой вы так заботились всю беременность и буквально накануне упрашивали «Иван Иваныча» сделать вам, «чтоб было красиво», «косметику» и кто о чём наслышан. «Иван Ивановичу» или «Марии Ивановне» иногда бывает очень сложно выполнить ваши пожелания. Акушерский родильно-операционный блок – не клиника пластической хирургии. В общем, все, кто настроен на кесарево, – марш-марш смотреть старый добрый американский фильм восьмидесятых годов – «Чужой». Есть только один критерий для выполнения кесарева сечения: «Строгие медицинские показания». Доверьтесь профессионалам.

(+1 Соне за многолетний труд на ниве популяризации узкоспециальных вопросов.).

Итак, момент извлечения нового, полноценного, хоть и слегка недоношенного гражданина Соединённых Штатов близился. Анестезиолог шепнул хирургу на ухо что-то вроде, мол: ну что, вырубаем? И тут американский эскулап то ли пыль в глаза иноземной стажёрке решил пустить, то ли просто недооценил ситуацию, но он ответил «наркотизатору» что-то вроде: «Да хай так будэ!» – и «родил» из операционной раны глубоко недоношенного младенца. Он был очень маленький – «Где-то 1700 граммов», – привычно прикинул Сонин натренированный «на глаз» мозг. Весь покрыт смазкой и ещё «не свалявшимся» волосяным покровом – во время внутриутробной жизни мы все в ускоренном режиме проходим «эволюцию» – в человеке есть всё. И «морские гады», и «синие киты», и обезьяна, догадавшаяся палкой сбить банан. На пупса с открытки он был похож в тот момент, как Соня – на мамонтёнка. Младенец безжизненно повис на руке акушера и не издавал ни единого звука. Наши бравые неонатологи[37] в таких случаях немедленно приступают к реанимационным мероприятиям. А отечественные гиппократы пишут после в операционных протоколах: «Произведена эвакуация слизи из дыхательных путей, отделён от матери – передан неонатологу».

Но, видимо, всё же американский хирург «решил поразить Лизу широтой размаха»[38]. То есть – Соню. Наложив зажим на пуповину, он приподнял это слегка с виду зловещее для непривычного зрителя создание, привычным жестом – за его правую ножку (лично Соне эта процедура всегда слегка напоминала демонстрацию молочного поросёнка покупателям на рынке), и радостным голосом воскликнул: «Мои поздравления, мэм! У вас мальчик!» После чего «мэм»… потеряла сознание. Естественно, она не упала – поскольку уже лежала. Но «потеря сознания» на операционном столе – это резкое падение артериального давления, приводящее, естественно, к обильному гипотоническому кровотечению. Анестезиолог, немедленно опомнившись, сделал все необходимые инъекции в «жилу» капельницы и немного обматерил хирурга, сказав что-то на манер: «Чтоб я ещё раз тебя, мудака, послушал!» – чем очень напомнил Соне «родимый аквариум».

Не волнуйтесь, с детёнышем всё было ОК. Его «раздышали», он порозовел. Запоздало, но очень громко заорал, наверняка что-то возмущённо-скандалёзное. В общем, новый гражданин США появился на свет в городе Бостоне, в замечательной клинике, где любят и ценят жизнь.

Операция была завершена успешно. И не «ме-е-едленно», а – методично и спокойно. Эти замечательные врачи никуда не спешили. Просто двигались, не останавливаясь. И они точно знали, возникни неотложная ситуация – у них будет свободная операционная, инструменты, операционное бельё и медикаменты. А не только «авось» и «такая-то мать!». Так что – честь и хвала им. И государству, сумевшему создать такие условия.

К слову, Соня имела возможность оценить не только условия стационаров, поликлиник и прочих лечебно-профилактических заведений «там» и «тут». Как-то чуть позже Джим разок взял её с собой в американскую административно-бюрократическую структуру на манер нашего облздрава. Так вот, мебель в кабинете американского чиновника была куда скромнее мебели в кабинетах аналогичных чиновников отечественных. Во всяком случае, столичных. Ну так Бостон тоже не провинция. Зато что касается оснащения собственно «их» и «наших» больниц, то… То нельзя сравнивать Лувр и коровник, BMW и тачку с навозом, современную цивилизацию и палеолит. Даже комментировать нечего – можно только шапку оземь, руками развести, почесать в затылке и вопросить риторически: «Как оно так у нас получается?» И немного перефразировав… заключить: «Каждый народ имеет такое медицинское обслуживание, которого заслуживает».

* * *

Валера припарковался, и они с Соней прошли к зданию Harvard University School Of Public Health.

Поднимаясь по лестнице, у подножия которой стояли спиралеобразные ухоженные растения в симпатичных горшках, Соня отметила, что ни одного окурка, ни одной бумажки – никакого мусора не было на светлой тротуарной плитке, и растения были целы и невредимы. Видимо, бостонские студенты и аспиранты элементарно воспитанны, в отличие от наших. Или же ген вандализма уже модифицирован учёными Гарварда. Неизвестно.

На ресепшене их встретил очередной дружелюбный охранник. Здесь не встретишь «бабу Маню» из приёмного покоя, и она не вытреплет вам все нервы, пока вы, в конце концов, не сунете ей пятьдесят рэ, дабы она снабдила вас информацией, которую обязана предоставлять «по долгу службы». Все учреждения, которые Соня посещала в Штатах, были «снабжены» добродушными интеллигентными охранниками, не имевшими, не в пример нашим, на лицах пренебрежительного взгляда и не «демонстрировавшими» власть какими другими доступными способами вроде: «не замечать», «не пущать» или просто хамить. Наши-то при малейшем поводе или вовсе без оного готовы потребовать у вас паспорт и «задержать» вас до «выяснения обстоятельств». «Пальчики откатать» на всякий случай. И ладно бы – для пользы дела. Так нет – исключительно с целью продемонстрировать вам, что вы «говно», а он – вчерашний сельский двоечник – «олицетворение».

Валера с Соней прошли в холл, и буквально через две минуты навстречу вышел малорослый худенький мальчуган, при ближайшем рассмотрении оказавшийся мужчиной в возрасте около сорока.

Валера представил их друг другу. Володя – бывший соотечественник, в настоящее время возглавляющий группу гарвардских учёных, занимающихся генетическими исследованиями взаимодействия иммунной системы с вирусом иммунодефицита человека.

* * *

Всю свою предыдущую жизнь Володя провёл в Одессе, никуда дальше Привоза не выезжая. Мальчуганом он был тихим и незаметным. Незаметно окончил школу с золотой медалью. Незаметно поступил в медицинский институт, откуда спустя шесть лет тихо вышел с красным дипломом. И так же незаметно остался на кафедре микробиологии и вирусологии. Ещё незаметнее зачем-то заочно окончил биофак. Сам не заметил, как выучил английский язык, исключительно для того, чтобы иметь возможность читать научные журналы. Тихо защитил кандидатскую диссертацию – и ушёл с кафедры при медицинском вузе в научно-исследовательский институт вирусологии на Пересыпи. Там было спокойнее, не было студентов, отвлекающих от любимых бактерий, вирусов и грибов, но имелось больше возможностей для занятий «чистой наукой». Как-то совсем уж незаметно для «широкой медицинской общественности» любимой Родины прошёл ряд Володиных статей с целой кипой революционных наблюдений в чём-то очень микробиологическом. И как-то одним неприметным осенним вечером Володю пригласили… на партийное собрание с повесткой дня: «Как это мы не заметили, как незаметный Вова Родину незаметно продал?!».

А дело было вот в чём. В институт вирусологии пришло письмо прямо из Гарвардского университета, где в очень вежливой форме заокеанские коллеги выражали своё восхищение всему коллективу вообще и конкретно Володе и приглашали этого конкретного Володю немедленно приехать, чтобы поделиться, слиться в совместном сотрудничестве на благо всего мира и т. д. и т. п. Странно, что письмо вообще дошло. Впрочем, времена были тёплые – горбачёвские. Американская девочка Саманта побывала в «Артеке», а соотечественники боролись с алкоголизмом, посему, поглощённые мыслями о том, где бы заблаговременно и в больших количествах затариться, письмишко-то «империалистическое» и проморгали. Времена-то теплели, но у «руля» одесского института вирусологии стояли люди, помнящие не только «бровастого» старца с артикуляционными проблемами, не только потешного крестьянина-карапуза, размахивавшего обувкой, но и кого покруче. Поэтому, на всякий случай, испугались – и Володю из института «попросили», чтобы «чего не вышло». И Вова ушёл так же незаметно, как и пришёл.

Но Володя в своё время не забыл тихонько, без кукол и ленточек на капоте «Победы», жениться на очень громкой и деятельной высокой девочке – самой красивой на курсе. Володина очень заметная жена, узнав о письме с приглашением, развернула такую заметную для ОВИРов и международной научной общественности эпистолярную деятельность, что спустя полгода вместе с мужем оказалась в городе Бостоне, штат Массачусетс, США. Где Володя незаметно приступил к работе в лаборатории Медицинской школы Гарварда. А ещё через год даже не заметил, как эту самую лабораторию возглавил.

В настоящее время тематикой работы Володиной команды была, если не вдаваться в подробности, полимеразная цепная реакция. Все аспекты ПЦР в деле «борьбы со СПИДом», включая общую диагностику, выяснение видов и типов вируса, критерии эффективности лечения и прочие, не поддающиеся осмыслению даже подготовленным человеком узкоспециальные вопросы.

С Валерой они познакомились давно на каком-то сборище русскоговорящей общины Бостона и подружились семьями. Сферы их профессиональных интересов не пересекались вовсе, но они нашли общий язык. Впрочем, Валеру в первую очередь радовало то, что Алла спускается вниз, если Володя в гостях. Вирусолог был таким же клиническим интровертом, как и она, но с более «рабочей» вербальной функцией.

Говорил он действительно достаточно. Монотонно и тихо, но внятно и ясно. К тому же – интересно. Соня немало слушала лекций о методе ПЦР и до этой встречи, но никогда «курс» не был изложен так доходчиво и остроумно.

Полимеразная цепная реакция была открыта не так давно. Открыл её некий Кэрри Мюллис в 1983 году. Сам Мюллис написал, что озарило его как раз в тот момент, когда он размеренно рулил ночью по пустынному шоссе. С подружкой. Где-то там они остановились – чем они занимались, Кэрри не уточняет, но догадаться, пожалуй, нетрудно. Подружка попалась требовательная. Простые парни в такие моменты думают о сталеварах или ещё о чём – трудном и неприятном – о работе, к примеру. Вот Мюллис и подумал о работе! А его тут – ба-бах! – как чемоданом по голове – ПЦР! Так что времена озарений во сне прошли. И чемоданы клеить не надо[39]. А что уж делали Уотсон с Криком в своей лаборатории, когда ДНК[40] открыли, – и подумать страшно! Теперь всё проще – сел ночью с подружкой в автомобиль, вырулил на шоссе попустыннее – и Нобелевская премия в кармане!

Итак, полимеразная цепная реакция – это такая сложная реакция, приводящая к экспоненциальному увеличению числа клонируемых участков молекулы ДНК. Нифига не ясно? Ну, ладно. Попробуем проще. «Пятый элемент» все смотрели? Из куска перчатки – точнее, оставшегося в перчатке фрагмента биологической ткани – быстро-быстро «делают» Милу Йовович. Это – ПЦР. А ещё именно с помощью этой реакции можно определить – от вас ли ребёнок, о котором радостно заявила пять минут назад текущая дама сердца, если вы, конечно, полный жлоб, интересующийся подобной несусветной ерундой.

Но в нашей истории главное применение ПЦР сводилось к её использованию в области диагностики инфекционных заболеваний. Хотя и в области наследственных болезней полимеразная цепная открывает воистину фантастические возможности.

Володино сердце было отдано вирусологии, а в настоящее время его интересовал исключительно и только вирус иммунодефицита человека.

Сам вирус был лабораторно зафиксирован примерно тогда же, когда был придуман метод ПЦР. Володя, как и Соня, не любил и не употреблял слово «открыт», поскольку всё, что мы «открываем», существовало и до наших знаний об этом. Мы можем лишь обнаружить, приклеить ярлык с названием и, поставив на полку, занести в реестр. В начале восьмидесятых годов прошлого столетия, примерно в одно и то же время, французы в институте Луи Пастера и американцы в CDC-Центре выделили наконец возбудитель странного заболевания, поражавшего молодых людей прежде исконно старческой саркомой Капоши[41]. Им оказался вирус, содержащий в своей структуре РНК[42]. Попадая в человеческий организм, он при помощи специального фермента – обратной транскриптазы – «раскручивает» спираль ДНК в клетке и из образовавшихся «прядей» синтезирует новую спираль на матрице предыдущей. Если совсем уж упрощённо – это как заплести одну косу на двоих девочек. Или взяться за руки, сплетя пальцы.

Своё «триумфальное шествие» вирус начал как раз на американском континенте – в среде гомосексуалистов Сан-Франциско, в середине восьмидесятых годов прошлого столетия. В великой демократии без перегибов тоже не обошлось. Вначале мужчин нетрадиционной сексуальной ориентации объявили изгоями, затем сделали чуть ли не национальными героями. Истиной, естественно, не пахло в обоих случаях. ВИЧ достаточно быстро проник в гетеросексуальную среду. Вначале к так называемым «маргиналам», а затем – и в социально адаптированные слои населения.

В Восточной Европе – в том числе в России и на обширных постсоветских пространствах – изначально превалировали внутривенный и гетеросексуальный пути передачи вируса иммунодефицита. Но в наших странах, в отличие от Штатов, цивилизованные современные методы диагностики не были широко распространены – реакция ПЦР не применялась, а наличие инфекции выяснялось по обнаружению антител в крови, которые появляются, в лучшем случае, – спустя месяца три. В худшем – спустя годы. Потому вирусу было легко и привольно на просторах стран СНГ, и он достаточно быстро, увы, распространился в популяцию. Соня даже порой грустно шутила с коллегами – узким кругом людей, предполагающих масштабы проблемы, что, мол, «от сумы, тюрьмы и ВИЧ-инфекции» никто не застрахован.

В субсахариальной Африке, явившейся в своё время «первоисточником» вируса, к концу ХХ столетия трагедия ВИЧ/СПИДа стала национальной, и Соединённые Штаты, глубоко вздохнув, начали ей помогать. И деньгами, и медикаментами. И не только Африке, но и странам Восточной Европы, в том числе – России и Украине.

«Чёрный континент» стал полигоном научных исследований «чумы ХХ века». И денег, надо признать, международные фонды вложили туда немало. Может, где кому по дороге к рукам и прилипло, однако не столько, сколько «засалилось» на пальцах чиновников у нас. Но работа пошла. Пандемия ВИЧ существует, и на это не стоит закрывать глаза. Но и впадать в панику не следует. «Мы не ищем виновных – мы решаем проблему!» – можно было смело вешать в лаборатории Harvard Medical School, где трудился Сонин новый знакомый, тихий незаметный одессит, гражданин США, житель города Бостона, штат Массачусетс, – Володя.

Раз в полгода он на два-три месяца выезжал «в поля» для забора материала. По возвращении он неделями мог не выходить из лаборатории, обнаруживая всё новые и новые подвиды и подтипы вируса ВИЧ. Ведь вирус иммунодефицита человека, увы, в один миллион раз изменчивее вируса гриппа. Именно с этим связаны проблемы разработки вакцин. Кроме всем известных ВИЧ-1 и ВИЧ-2 существует ещё масса мутировавших подвидов, на наименование коих истрачен уже весь латинский алфавит и цифр без числа.

По возращении из Африки Володя погружался в работу. Это был настоящий лабораторный отшельник, которому абсолютно всё равно, что происходит во внешних мирах. Он коллекционировал вирусы, а также изыскивал способы и средства борьбы с ними.

Он провёл Соню с Валерой в совершенно немыслимый высокотехнологичный бункер, где всех обследовали гораздо серьёзнее, чем при входе в State House штата Массачусетс. Хорошо, хоть ректальную температуру не измерили. Оказывается, проба для реакции готовится самым тщательным образом, и малейшие контаминации, т. е. огрехи – световые ли, температурные и прочие, включающие чуть ли не настроение сотрудников лаборатории, – могут повлиять на её ход. А вот более знакомая картинка: санитарки родного российского лечебного учреждения несут деревянные ящики с баночками и пробирками по улице зимой и летом, и в дождь и в снег – на один манер. Кстати, если на основании исследования мочи вдруг ставят диагноз – мочекаменная болезнь, стоит поинтересоваться, не стояла ли баночка на солнечном окне лаборатории некоторое время. Может статься, что на самом деле почки здоровые, как у Геракла.

Соню подвели к «святая святых» – «пульту управления» лабораторией. В подземном «бункере» – лаборатория находилась в цокольном этаже здания – мрачно не было. Горели лампы дневного света. Везде стояли ухоженные растения. В холле был теннисный стол, удобные кресла и диван.

«Пульт управления» был полностью компьютеризирован. После загрузки образцов зал закрывался, а запись параметров, наблюдение и управление осуществлялось компьютерами. В сам зал с оборудованием мог заходить только специальный персонал, наряженный в костюмы на манер ОЗК[43].

Затем специально для гостьи Володя прочитал практически полуторачасовую лекцию, демонстрируя слайды презентации. Соня, как любой порядочный студент ли, вольный ли слушатель, не способна удерживать концентрированное внимание более пятнадцати минут. Но она прочно усвоила основной тезис лекции: цивилизованные условия работы имеют огромное значение.

Потом пили чай, и Володя пригласил Соню отужинать на следующей неделе у них в доме, уверив в том, что они с его супругой найдут общий язык. И ещё – увидев Сонин жадный взгляд, брошенный на огромное количество новеньких пробирок-эппендорфов в пластиковых упаковках, подарил их ей. В своё время Соня добывала эти пробирки, нужные для собственных диссертационных исследований, невероятными путями. И хотя теперь они ей были не нужны – видимо, сработал давний поисковый стереотип, – она взяла.

«Ну и что! Подарю нашим лаборантам, перед тем как уволиться! А уволюсь я обязательно!

И надеюсь, наступит и в нашей стране эра цивилизованной работы. Особенно в таком интеллектуально ёмком деле, как медицинские исследования. А для того, чтобы реализовать дарованный мне талант, достаточно карандаша и бумаги. Ну, или компьютера. Я же, в принципе, цивилизованный человек…».

Кстати, Сонин персональный счёт, похоже, вышел в ноль. А это значит что? Это – всё и ничего, и одновременно способ обращения одного в другое. Новый виток персональной спирали.

P.S.

«Всё, что подарила цивилизация писакам, – это подсчёт количества знаков в рукописи автоматизированным способом. Во времена декана Джонатана Свифта и галантерейщика Даниеля Дефо редакторы подсчитывали слова «вручную». В остальном же нам, как и прежде, нужны рассветы, закаты, бумага и карандаш».

Из Форумного Трёпа Литераторов. Хроники Xxi Века.

P.P.S.

«Между вирусом ВИЧ и человеческим организмом существует своеобразная «гонка вооружений» – за счёт изменчивости вирус приспосабливается к защитным силам организма, но в ответ происходят изменения клеток иммунной системы человеческого организма. Обычно такое взаимное приспособление длится тысячелетия, но в случае вируса ВИЧ это происходит ускоренными темпами. Ну что ж, вирусы не чужды НТП. Как и мы. Но я уверен, наша раса цивилизованнее расы вирусов. Рано или поздно будет найден способ мирного сосуществования».

Отрывок Разговора, Произошедшего В Гарвардской Лаборатории, Записанный В Дневник Некоей Эгоистичной Бездельницы. Состоит Из 71 Слова, 447 Знаков Без Пробелов И 523 Знаков С Пробелами. Хроники Xxi Века.

Глава девятая. Прикладная магия, или «Ирландцы предпочитают блондинок».

Сцена первая:

Умер Папа Римский. Требует у святого Петра рассмотрения своего дела вне очереди.

Святой Пётр: Ты кто?

Папа Римский (возмущённо): Да вы что?! Я – понтифик, глава Католической церкви, наместник Бога на земле!

Святой Пётр (крайне удивлённо): У Бога есть наместник на земле? А ну подожди, пойду справлюсь. (Уходит.).

Сцена вторая:

Святой Пётр: Босс, там какой-то психопат заявляет, что он твой наместник на земле. Ты в курсе?

Бог (недоумённо): Не знаю. Только давай не будем пороть горячку. Надо Иисуса спросить – он там тридцать три года стажировался, лучше разбирается в нюансах.

Сцена третья:

Бог: Сынок, ты не знаешь, у меня на земле есть наместник или что-то в этом роде?

Иисус: Понятия не имею.

Святой Пётр: А может…

Бог: Не надо!

Святой Пётр: А если…

Бог: Не стоит.

Иисус (миролюбиво): Пойду сам поговорю.

Бог (менторским тоном): А вот это попробуйте.

Сцена четвёртая:

Иисус (возвращается, согнувшись в три погибели от хохота): Папа, ты не поверишь! Я когда там был, рыболовный кружок организовал… Он до сих пор существует!

Самая Востребованная В «Театре Абсурда». Интермедия. Хроники Xxi Века.

Соня стала избегать лабораторных перекуров в обществе Джима.

Безусловно, он был интеллигентен, умён, любезен, остроумен, обаятелен и красив. Той спокойной красотой, проявляющейся в шестидесятилетнем мужчине, чрезмерно ярком в молодости. Той красотой, которую дилетанты частенько путают с породой. Любое вино рано или поздно превратится в уксус. Однако у хорошего – есть достаточно времени, чтобы напоминать о себе растущими ценами на соответствующей странице ресторанной карты. Выдержка на таких мужчин влияет правильно, превращая циника-плейбоя в благообразного пожилого человека. От прежнего ловеласа остаётся подтянутая фигура, ухоженный внешний вид и умение вежливо обращаться с дамами любого рода и племени.

Джим был достаточно, даже по американским меркам, состоятелен.

Прямо скажем, немаленькая заработная плата начальника лаборатории MGH-госпиталя, да и «ветеранских» на «сберкнижку», наверное, набегало. Трёхэтажный дом не в самом плохом районе Бостона, квартирка в Нью-Йорке и ещё один «объект недвижимости» в Салеме. Две машины, яхта, велосипед, ролики и набор кремов для обуви. Короче, в спецификацию «оборудования» под маркой «Джим» входило всё, чего так жаждут русские барышни, стремясь выйти замуж за иностранца.

Тревога за «что день грядущий нам готовит» его не посещала – Джим размеренно получал удовольствие от жизни. Что называется – «настоящий земной парень», в лучшем смысле этого словосочетания.

В нём не было, в отличие от Сониного мужа или Джоша, той пугающей реликтовой мудрости, замешенной ещё в те времена, когда лишь дух носился над водой. Когда газ наивности и ранимости детства диффундировал в первые порывы решительности и мужественности. Когда невероятная практичность Создателя ещё не была отделима от весёлого разгильдяйства Его же первичного намерения. И теперь они, как создания других галактик, добродушно посмеиваются над нами, землянами, прикидываясь подобными, чтобы нас не душила жаба собственного несовершенства…

Джим был последователен.

Как может быть последователен человек, уже проживший бо́льшую часть жизни и осознавший, что хорошего и плохого примерно поровну. Мудрость его была обыденно-житейской. За хорошее – не требовал похвалы. За плохое – не разбивал лоб в фанатично-покаянных представлениях и не покупал индульгенций.

Он уже мог позволить себе никуда не торопиться, поэтому – никуда и не опаздывал.

Ещё он был упрям. В меру. Без ирландского фанатизма и того, что поляки называют ёмким словом «клятый». Но если Джим стоял на своём – его было не сдвинуть. При этом надо отдать должное – аргументированное убеждение являлось поводом к пересмотру мнения, что он делал с удовольствием.

Биохимик, специализирующийся на лабораторной диагностике, Джим на самом деле был универсалом, каких нынче уже не встретишь, – так сузились профессиональные рамки. Стены его кабинета пестрели дипломами и сертификатами различных «громких» учебных заведений, американских и международных научных центров, свидетельствующими о том, что он разбирается в любой субстанции человеческого организма на микро– и макроуровне не хуже, чем Папа Римский в религиозных догматах.

Настоящий профессионал – если результат исследования казался ему спорным или сомнительным, он не жалел ни времени, ни материально-технической базы лаборатории. Если местных ресурсов недоставало, связывался с другими учреждениями, начиная от CDC-Центра[44] в Атланте, заканчивая лабораторией НАСА, не опасаясь подмочить собственную репутацию. Если бы Джим мог сказать Господу по телефону: «I need You, God!» – он бы и это сделал. Ответь ему Господь: «Джим, ты не прав!» – не спорил бы. Но поскольку такой возможности пока не представлялось, старина Джим надеялся, но и сам, как говорится, не плошал. Он мог собрать самые авторитетные мнения, но окончательное решение – подчас диаметрально противоположное – принять на основании фантастически «нелепой» реплики молодого лаборанта. Никогда не забывая отметить, что без его участия не справился бы. Джим не был чужд тщеславия, но в отличие от многочисленной профессуры «отечественного производства», так хорошо Сонечке знакомой, никогда не выдавал плоды труда подчинённых за свои. В общем, «и ни церковь, и ни кабак…» – только Её Величество Истина. Согласитесь – это достойно высокого звания лекаря человеческих тел, несмотря на то что с теми самыми человеческими телами Джим очень редко вступал в непосредственный контакт. Он имел дело с мочой, кровью, ликвором, слюной, биоптатами органов и тому подобным.

Дружелюбие в отношениях с коллегами и подчинёнными, способность удивительно споро и бесконфликтно управлять лабораторией – все уже и так знали, что он в своём роде (и деле) Эйнштейн, так что ему не надо было доказывать это покупкой нового пальто[45].

Джим, в отличие от Сони, фанатично любил свою профессию. В детстве, когда все хотят стать кинозвёздами, художниками, писателями или космонавтами, ему, видимо, снились фенольные кольца в качестве украшений на рождественской ёлке. Возможно, в его подсознании был незавершённый гештальт – предположим, радиосериал, где главными действующими персонажами были «Пробирка», «Колба», «Реактив» и «Микроскоп». А может быть, лабораторными диагностами рождаются, как рождаются художниками, писателями, плотниками или бездарями?

«Рабочее место» Джима вызывало искреннюю зависть. Сонино, к примеру, являлось его полной противоположностью – больше напоминало столик в бистро, куда поставили компьютер и свалили бухгалтерскую отчётность за пять истекших лет: чашки, пепельницы, груды разнообразной печатной продукции, истории болезней, протоколы исследований, фотографии…

У Джима же бумаги, как на плацу перед генеральской проверкой, «построились» в файловых папках, а монитор не походил на афишную тумбу, разноцветием стикеров напоминающую обо всём неотложном и необходимом – от «Сходи в туалет!» до «Позвони любимой жене!». Интерфейс между телом и мозгом – коммуникационный идиотизм! Чтоб он уже был здоров!

Однако…

Несмотря на замечательную память и способность к организованному упорядоченному труду, Джим как-то подзабыл жениться. Единственным спутником жизни на текущий момент являлся потешный бобтейл с кличкой, больше похожей на фамилию. Прозвать массачусетского пса Бьорк – примерно то же, что бобика из Тверской губернии наименовать Петров или Сидоров.

Правда, «забывал» Джим жениться вполне сознательно – женщин в его жизни было немалое количество. Их всегда в достатке у красивых и успешных. У сильной половины человечества с неолита существует высеченная из цельной гранитной скалы идеологическая платформа по этому поводу. Даже сенатор Джей полушутливо обмолвился на сей предмет, одобряюще поглядывая на Сонину скромную персону и игриво похлопывая «старину Джима» по плечу.

Женщины были… и были… и были ещё… Джим всё откладывал на потом… откладывал… и ещё откладывал. К тому, «чтобы всё как у людей», Джим не стремился. Ему вполне было достаточно «как у него». И вот внезапно оказалось, что уже полновесно-обеспеченных шестьдесят. И Бьорк, конечно, замечательный товарищ, но… Не хватает. Чего-то не хватает. Ну, не хватает!

Не супа и не вовремя поданного (не поданного) стакана воды.

Не «сокамерника».

Не TV-диванного компаньона.

Не подружки-старушки для прогулок в парке.

Не «космических страстей» и не инстинкта воспроизведения себе подобных…

Может, конечно, и от этого всего понемногу. Но не хватает главного – столь же прекрасной, сколь и раритетной субстанции, которая не растёт на средах в чашках Петри, не синтезируется на матрице РНК и не делима на фракции методом электрофореза.

Не хватало Любви.

Джим бы и позвонил Создателю с целью выяснить – как же, наконец, идентифицировать эту капризную бациллу, но увы – Бог не любит заочников.

Размениваясь на «обыкновенное», списывая незавершённость мотивов на так называемый «поиск», мы обыкновенно проходим мимо обыкновенного Чуда. И в реалиях так бывает гораздо чаще, чем об этом нам сообщают собственные фантазии. Люди – кургузые твари. Любая собака из Задрипащенска в сотни раз счастливее homo sapiens’а.

Майкл уже успел насплетничать – изучение славянских языков не проходит даром даже для «правоверных» американцев – не утихшее с годами плейбойское нутро Джима по привычке тяготело к высоким стройным молодым блондинкам. Но в последнее время попадались, как на грех, барышни сильно феминистской ориентации. Их образ жизни и карьера ограничивали отношения контурами матраса. Даже перебравшись (как правило, ненадолго) в дом Джима, они с порога предъявляли «The List Of The Rules»[46]. А те из них, в отношениях с коими он продвигался чуть дальше спальни, готовили трёхтомные брачные контракты, что противоречило самому понятию «любовь» в его представлении, вот такой он был неправильный. Нет-нет, Джим был стопроцентным американцем, поэтому дам-«контрактников» понимал. Но не принимал. Джиму не нужен был брак – договор о сотрудничестве, где заранее оговорён раздел «фамильного серебра» на случай «если». На «если» уже не было ни времени, ни желания. Джим жаждал брака по любви, сам не понимая, что это должно означать. То ли польско-ирландская кровь сказывалась, то ли возраст, но в мечтах любимая и единственная спутница жизни должна была сидеть дома, расчёсывать Бьорка и выращивать клюкву, фасоль и кабачки на «приусадебном участке». Варить варенье из крыжовника и, может быть, даже готовить кукурузные лепёшки на открытом огне. Ждать любимого мужа с работы в гостиной, где уже сервирован стол не разогретыми на скорую руку в микроволновке полуфабрикатами со вкусом пенопласта, а только и только hand made-снедью. А долгими отпускными вечерами сидеть с ним, обнявшись, в пегих дюнах, любуясь сивым океаническим прибоем. И ещё, она обязательно должна была собственноручно красить перила лестницы дома в Салеме – такой у него был пунктик. В общем, экземпляра, созданного воспалённым воображением пожилого уже Джима, не существовало в американской природе. Кроме того, он совершал типичную для всех учёных ошибку – прогнозировать последствия, не имея чести быть знакомым с первопричиной…

Может, Любовь как-то помахала Джиму ручкой из машины, цвет которой ему не понравился. Или Мистическая Субстанция справляла малую нужду, присев на корточки за автобусной остановкой, а он отвернулся… Кабы знать, на ЧТО мы выдаём шаблонные реакции. Говорят – «привычка – вторая натура». Хорошо тем, кто уже не слышит жалоб первой.

Маленький тест: что бы предпочли вы – 1) глубокую перманентную тоску или 2) резь в животе раз от раза?

Если первое, то «вторая натура» победила.

Если второе – у вас ещё есть шанс. Старайтесь просто оставаться в живых подольше.

Был ли у Джима шанс или нет – Соне было неведомо. Но, что важнее, – он в него верил. И всё ещё отчётливо слышал зов.

Эх, поздно Майкл проболтался.

Зато теперь сразу стало понятно, почему Сонин скромный фенотип привлёк пристальное внимание ветерана всевозможных фронтов. Достаточно высока, всё ещё стройна (а уж для Америки – так и вовсе тоща!), несмотря на фаст-фудную прибавку в весе, и цвет волос, что называется, пшеничный… А она ещё, балбеска, невольно подогрела косвенный интерес, заунывно жалуясь Джошу и Джиму на перекурах, как надоело работать вообще и в медицине – в частности. Потому как последнюю, по большому счёту, не любит, несмотря на все достижения и вполне приемлемую динамику «роста». И по возвращении на родину немедленно уволится отовсюду и понятия не имеет, чем займётся! Наверное, станет писателем. Хотя по издательствам бродить с рукописями в протянутой руке тоже противно. Эх, родина, родина…

Да и повод хороший – Соня после этой стажировки предположительно просто не в силах будет подойти к родному обшарпанному родильному дому и поливать слезами материально-техническую базу клиники и нищету кафедры. Она наконец сможет, запершись в доме обетованном, жарить блины и графоманствовать с утра до вечера. И всем мытарствам придёт «Absolute Peas Debts»[47], хотя никакого смысла в этом выражении нет, дорогие американские мужчины. Даже не ищите. Ни смысла, ни грамматической верности. И к чёрту дешёвый патриотизм в виде размышлений о судьбах родины. И нытьё о жажде видеть себя в переплёте или хотя бы обложке! В конце концов, писатель тот, кто не может не писать, – сказано давно и не нами.

Всё равно Джим и Джош Соню не понимали, интересуясь больше таинственной «совершенной задолженностью бобовой культуры»[48]. Но, видимо, Джиму и без слов на понятном ему языке было ясно, что она – та самая желанная домашняя сука. Причём породистая – до́лжного роста в холке и правильного окраса. Дрессированная и с медалями. Это всё «сучий фимиам», как говаривала Сонина прабабка, – вечно бежит впереди паровоза, надевая на всех встречных-поперечных мужиков розовые очки!

Как-то во время перекура Джим, обращаясь к Соне, мимоходом обронил обыденно-американское «honey». Джош попытался было превратить всё в шутку, театрально кривляясь и целуя Соню в щёчку. Ах, милый Джош! Но упёртых на хромой козе не объедешь. Соня не сделала вид, что проехали, и тут же сообщила, что предпочитает другие прозвища. К примеру, ЛЮБИМЫЙ зовёт её… И ещё раз акцентировала – не «boyfriend» и не «husband», а именно – «Beloved»[49].

– Beloved зовёт меня «маленькая ненаглядина»!» – в духе шекспировских трагедий возопила она, воздев ручонки к небесам.

Как перевести это интимное словосочетание в условиях заокеанской лаборатории? Ненаглядная гадина… ненасытная самка… любимая блядь?.. Бросив затянувшиеся переводческие потуги, Соня круто заявила, что на будущее имени достаточно.

Кстати, накануне она рассказывала полную трагизма историю о том, как в детском саду хотела на утреннике быть Снегурочкой, а получила роль всего лишь снежинки, долго и нудно пытаясь растолковать собеседникам, «в чём прикол». «Это girl-friend вашего Санта-Клауса?» – «Это – Snow Maiden[50]. Она – внучка. А «утренняя» снежинка – это толстая девочка в идиотской балетной пачке, обмотанная «дождиком», с корявым кокошником на голове, изображающим кристаллическую решётку».

Джиму «snowflake» показалось более благозвучным, чем «Снегурочка» или «Ненаглядина», и Соня стала «снежинкой». В очередной раз! Ужас да и только – к ней насмерть прилипло новое прозвище, что выглядело особенно нелепо в силу некоторых произошедших с ней позднее метаморфоз.

– Так афроамериканцы называют белых, да? – ворчала Соня. – Снежок?!

Всё равно они её не понимали.

Джим произносил кличку сакрально. Джош, индейская морда, немало забавляясь, выкрикивал его в отделении и даже операционном блоке, изображая попутно «танец снежинки», в его интерпретации более походящий на брачные конвульсии варана.

«Идиот! Lizard!»[51].

Ящерица и снежинка.

Индеец и Снежок.

И старина Джим, не понимающий, почему названия кристалла льда и земноводного могут быть ласковыми прозвищами. С чувством юмора у него, увы, было не очень. Никто не совершенен…

Забавное трио.

«Где ты, Beloved?!».

Мелкие презенты – блок «Мальборо», затейливую канцелярскую принадлежность, музыкальный диск или тому подобное – Джим преподносил умело – как бы невзначай. А Соня, без зазрений совести, как бы ненароком принимала – чай, не бриллианты. Да и отказать значило – обидеть. Она так думала. Наверное…

Но когда очередной «невзначай» нарисовался бутылкой дорогого вина вкупе с предложением совместного распития в «домашней атмосфере» вечером, формального этикета уже не хватило – Сонечка пришла в лёгкое замешательство. И, видимо, справилась с ним недостаточно быстро, так как следом тут же прозвучало: «Может быть, тогда СонЬя окажет мне честь съездить на выходные в Салем и посетить последнее прибежище старого холостяка? Да-да, разумеется (с ударением), Джоша и Майкла я уже пригласил… Сам». («Ага, с сарказмом, в отличие от юмора, всё ОК!») Мол, после работы заедем в Бруклайн, а «СонЬе» требуется всего лишь взять всё необходимое, чтобы «спокойно» (с ударением) переночевать у Джима в любой комнате на выбор, поскольку от него элементарно будет удобнее выезжать на следующий день.

В Салем ей, конечно, хотелось…

Она заверила Джима, что нет никакой необходимости заезжать за ней утром, – мол, девочка взрослая, прибуду, куда скажут. Поблагодарила за оба приглашения. Отказалась от первого. И не дав ему опомниться, ретировалась… Прихватив бутылку вина.

«А не́чего!».

Стоит сказать – Соня не испытывала ни малейшего опасения, что Джим, в духе пошлых бульварных клише, «накинется на неё» и «сорвав одежды, овладеет». Женщина, при условии, что она не считает любого представителя пола male тупым членоголовым животным, точно чувствует, что он к ней испытывает. А чувствующая и способная к анализу женщина в состоянии оценить перспективу. С вероятностью девять из десяти такая женщина точно знает, что и когда ей предложат – руку или койку.

Руку, отягощённую койкой, или койку, отягощённую сердцем.

Или… руку и сердце с приложениями, но без отягощений.

Соня всегда была в состоянии уже в первые две минуты общения определить соответствующую типажу полоску спектра – от полярного равнодушия до тропических страстей, через все нюансы умеренно-континентального интереса. При этом по возможности оттягивая неизбежный момент соответствующего ответного «признания». И всегда завидовала девушкам, с ходу могущим отрезать: «Вы похожи на однопроцентый кефир, а я предпочитаю шотландское виски двенадцатилетней выдержки. И вообще, вы – мерзкое ластоногое, а я люблю владимирских тяжеловозов. Вы – тупица, у вас воняет изо рта и перхоть сыплется в карманы вашего нелепого пиджака… Ах, вы ещё и хам?! Подите прочь! Вы мне неинтересны!» Эх, скольким Соня произносила подобные тирады мысленно, не желая публично унижать даже самого распоследнего мудака. Предпочтение обычно отдавалось плану «Б» – срочные дела, ошибка на одну цифру в телефонном номере и тому подобное.

Джим точно не был мудаком. Поэтому сакраментальное: «Давай будем друзьями!» – Сонечка смогла бы выдать только в случае крайней необходимости. Да – это малодушие. Так она не претендовала на медаль «За отвагу», заслуженную на любовных фронтах.

«Может, как-то обойдётся одновременно и без объяснений и без обид?» – подумала Соня и отправилась в уютную маленькую парикмахерскую недалеко от дома.

* * *

Утром, ровно в назначенное время, она постучала в двери аккуратного особнячка. Сразу после того, как её, ничуть не смутившись, уже облобызал приветливый Бьорк. В отличие от его хозяина. Тот, открыв дверь, остолбенел. «Вражеская пуля оборвала пламенную речь комиссара на полуслове!» – этого Соня и добивалась вчера в парикмахерской и не только там. Поздоровавшись, она сняла куртку, отодвинула с прохода мумию Джима и прошла на кухню, откуда уже доносились жизнерадостные голоса Джоша и Майкла.

Взглянув на них мельком и посоветовав закрыть мгновенно онемевшие рты, Соня принялась варить кофе. Мумия Джима ожила и появилась в дверном проёме. Немая сцена – картина Ильи Репина «Не ждали». Сейчас должно прозвучать: «Кто-нибудь знает эту девушку? Почему она распоряжается на моей кухне? Позвоните 911!».

Сцену прервал Джош, прокрякав что-то банальное о Сонином потрясающем виде. А то она не знала! Вид-то действительно представлял собой нечто однокоренное с русским существительным «трясучка». Ультракороткая стрижка, самый чёрный оттенок волос, найденный в арсенале салона, ярко-алые губы, развратный прозрачный гольф, короткая белая юбка с разрезом и чёрные замшевые сапоги-чулки. Им, привыкшим созерцать её милой уютной барышней в бежево-голубых тонах, было нелегко. Мужчина в замешательстве – жалкое, но порой весьма занятное зрелище.

Следующим разразился Майкл: «О да! Музей ведьм! Ценю твой тонкий юмор и отдаю должное бесподобному карнавалу!» («Упс! Тут где-то музей ведьм есть? Ну-ну… Пальцем в небо!») Джош, вернув свою выдержку, с непроницаемым ехидством поинтересовался, где продаются такие парички. Соня позволила ему потрогать себя за волосы, заверив со всей возможной «серьёзностью», что это не будет расценено как сексуальное домогательство. Майкл спросил, нельзя ли ему измерить длину юбки для Гиннесса…

В общем, все развеселились, кроме бедняги Джима. На него было действительно жалко смотреть. Он с трудом смог выдавить из себя: «Поехали».

Джош и Майкл уселись в свою машину. Бьорк изящно запрыгнул в «Тойоту», загруженную всяким скарбом, и привычно устроился на заднем диванчике. Соня же, кряхтя, вскарабкалась на переднее сиденье – каблуки и узкая юбка – неважная амуниция при попытке восхождения на подножку джипа.

Мумия Джима наблюдала это не приносящее эстетического наслаждения зрелище. Или наоборот?.. В любом случае, помочь не пыталась. Вся галантность куда-то испарилась, не выдержав амплитуды Сониного преображения. «Одной проблемой меньше», – подумала она, наконец усевшись.

Об одном только жалела – шуба одиноко болталась на вешалке где-то в далёком отечестве. «Магический» ритуал не был завершён. Что же это за «отворотное зелье» без «высушенного сердца ящерицы»?! Ну и ладно! Можно надеяться, что эффект всё-таки окажется долгосрочным.

Поездка была недолгой – там ехать-то всего ничего. Как из Москвы в Балашиху. Или из Одессы – в Ильичёвск. Под грустный джаз Глена Миллера Бьорк периодически устраивал пляски «Как-я-люблю-тебя-погладь-меня!» и нежно лизал Сонину руку. Мумия сосредоточенно гнала машину Джима в Салем и хранила воистину саркофагово молчание.

* * *

Салем – игрушечный городок, производящий всякое благовпечатление. Благообразное-благопристойное-благоприятное и, разумеется, благоустроенное. Ухоженные аккуратные домики всевозможных расцветок – от зловеще-фиолетовых до барбиански-розовых и от цыплячьих до изумрудных.

Этот город старше «колыбели американской революции» – первыми поселенцами на территории современного Бостона были колонисты именно из Салема. В 1629 году они обосновались на мысе Чарльтон.

И тем не менее в этом уютном провинциальном городе – очень отдалённо напоминающем поволжский Мышкин (с разницей «в океан», разумеется) – развернулась когда-то одна из самых нелепых, бессмысленных и жестоких трагедий в истории Америки.

Просьба к отечественному читателю. Впитывая все эти, так хорошо знакомые по собственной истории эпитеты, не примеряйте на себя и соседа по планете разные масштабы. Америка большая, а это – одна ма-аленькая история. Но зато злая-презлая. Уж кому, как не нам, понять.

Итак…

Жил да был некий пастор – Сэмюэль Пэррис. Выращивал себе на приусадебном участке в ближнем подсалемье фасоль да кабачки. И, по ходу дела, проповеди читал прихожанам, которые переехали в Америку, чтобы спокойно богу молиться не по-англикански. Англиканская церковь их преследовала, а они, соответственно, не поддавались, предпочитая бросать насиженные места, и двигали на свободный континент – религиозные и прочие дела вершить исключительно на свой – пуританский манер. Естественно, и те и другие действовали «от имени и по поручению» самого Господа Бога.

Жил себе пастор, не тужил, да добра особо не нажил. А тут дочурки подросли. Бетти было девять, а её сестре Абигейл – двенадцать, когда они, ни с того ни с сего, вдруг начали подолгу биться в судорогах и выкрикивать всякие пакости, то плача, то хохоча. Весьма вероятно, что у них была обычная подростковая истерия – менархе[52] вот-вот должно было наступить, или же спорыньёй отравились – теперь уже не узнает никто. В общем, взять бы пастору ремень да надавать дочуркам по мягкому месту, ан нет… У того в голове «родилась мням-мням мысль». Видимо, Богом зароненная, как же ещё? И поднялся он на гору Си… пардон, Салемскую и возопил на манер бабки из Винницкой области: «Поробылы!» И объявил причиной внезапной хвори малолетних паршивок колдовство. «Колдовство и точка! К гадалке не ходи!» – во всеуслышание объявил пастор. Однако «за базар» ответ держать надо. А кто его будет держать? Вопрос с виду непростой. Но эта история – не детектив. Скорее «деревенские разборки» в духе Золя. Так что девочки-истерички кроме всякой пошлятины начали вдруг, ни с того ни с сего, выкрикивать ещё и имена горожан. Скорее всего тех, что имели неосторожность сделать им ранее пару замечаний – просили в скатерть не сморкаться, конфету зажилили или ещё чего в таком же духе.

Стали поначалу «рядить», да недолго. «Судить» – оно завсегда сподручней. А уж от имени Бога, да с нотариально заверенной «генералкой» – свидетелей полные залы набивались. Основным критерием достоверности свидетельских показаний малолетних пасторских дочек являлось наличие конвульсий. Возникают судороги у отроковиц во время дачи этих самых показаний? Значит, нечистая сила говорить мешает. Следовательно, обвиняемый виновен! Железная логика.

Очень скоро «процесс» принял лавинообразный характер. Девчушек стали возить по окрестным городкам и весям для выявления «ведьм» и «ведьмаков». Над всеми жителями округи нависла угроза обвинения в колдовстве со стороны недоброжелателей. Девочкам уже и конфеты носили, и обещали фамильные скатерти в качестве носовых платков – никакие посулы не помогали. Они вошли во вкус. Единственным способом избежать обвинения и казни – было присоединиться к толпе обвинителей и палачей. Смелых и порядочных во все времена было мало – своя рубашка ближе к телу.

За время салемской истерии погибло двадцать четыре человека – это, конечно, пыль по сравнению со средневековыми европейскими «охотами на ведьм». Ну так и век на дворе стоял почти восемнадцатый, и страна была – Америка. Методы дознания применялись патентованные, «цивилизацией» ничуть не переформированные, – фермер Джайлс Кори, например, отказавшийся отвечать на вопросы суда ввиду их явного идиотизма, скончался от разрыва внутренних органов – груз продавил ему грудную клетку. Естественно, пытали с именем Господа на «правоверных» устах.

Но внимательному читателю исторических документов кое-что может подсказать следующий факт – судили-то в основном не бедных жителей. Например, обеспеченного офицера в отставке Джона Олдена, которому на старости лет от нечего делать приспичило поколдовать. Или того же Филиппа Инглиша – владельца морской пристани, флота из двадцати кораблей и четырнадцати домов. Этому так точно некуда время было девать, кроме как на «скорпионов насушить»…

Куда же ошельмованных и убиенных граждан добро девалось-то?.. Вот именно. Пуританской церкви. Тому же пастору&company.

Главный лозунг агрессивного быдла всех времён и народов – «отнять и поделить».

Тут к месту вспомнить небольшой эпизодик из отечественной истории.

На третьем съезде Советов в 1918 году донской казак, прежде православной веры, ныне яростно кладущий поклоны товарищу Ульянову, выкрикнул бойкий социальный слоган: «Грабь награбленное!» Дедушке Ленину так понравился креатив, что, радостно смеясь, он хлопал себя по ляжкам, называл казака «гением» и восклицал: «Как же далеки мы от народа – далече декабристов и смотавшегося в Лондон Герцена! Умствуем тут, интеллигенция гнилая, – «экспроприация экспроприаторов», а простой донской мужик обходится простым, доходчивым русским словом!» В общем, грабилось Шамову легко и весело – под его началом было сорок шесть казачьих банд. Пардон – полков. Правда, недолго. Казачество столько награбило, что ГПУ опомнилось – и всех казаков под одну гребёнку уничтожили как класс. «Отграбили награбленное». Круговорот грабежа в природе. Обязательно чьим-то именем. Или под знаменем. И непременно – во главе с «пастором». Который если скомандует «Ату их!» – то чтобы все как один. А несогласных – под пресс!

Соня так и не узнала, как закончил жизнь Сэмюэль Пэррис и его дочери, хотя в Peabody Essex Museum по сей день хранятся пятьсот пятьдесят два документа, относящиеся к описанным судебным процессам. Да ей и узнавать было неохота, если честно. Её всегда больше интересовали живые люди, которые не творят зло чьим бы то ни было именем и во имя каких бы то ни было идей.

Проехавшись по Салему, что заняло совсем немного времени, они остановились только раз, чтобы прочитать мемориальную доску на месте здания суда. Издали посмотрели на «ведьмин дом» и отправились в пиццерию – все проголодались. На фоне трёпа о событиях ужасных и нелепых даже Джош захотел съесть что-нибудь отвратительно неполезное. Видимо, в ознаменование.

Мужчины уже пообвыклись с Сониным неадекватным образом – Джош и Майкл вовсю хохотали, давая ей всё новые и новые советы по дальнейшему продвижению «имиджа». И даже бедняга Джим, освободившись, наконец, от «проклятия мумии», спросил, что подвигло СонЬю на такой безумный поступок? На его бесконечные «Why?» ей так и хотелось залепить «Because!» Но, как девушка воспитанная, она сказала только, что, не получив обещанного посольскими инструкторами «culture shоск», решила реабилитироваться самостоятельно. В ответ он поинтересовался, как быстро растут волосы? Пришлось сказать правду – в среднем сантиметр в месяц. А потом всю «правду». Типа, она всерьёз подумывает обриться наголо, вставить кольцо в нос, растолстеть и, возможно, даже стать ниже ростом. Потому что Соединённые Штаты – замечательная страна, и тут всем абсолютно плевать, как ты выглядишь. И что блины она уже печь не хочет, поскольку нахрен надо? Купил по дороге с работы пластиковую упаковку салата и съел её в прихожей, не снимая сапог. Да Америка – просто рай! К концу тирады Джош с Майклом валялись под столом. Джим чувствовал себя идиотом – что и требовалось доказать. Необходимое и достаточное условие было выполнено, как Соне казалось.

Перекусив, они отправились в Музей Ведьм – Salem Witch Museum. Очень симпатичное заведение со скульптурой перед входом – зелёная тётка в классическом по теме колпаке, стоящая на типично «карельском» булыжнике.

Соня не любила «наушные гиды» – посмотрите налево, посмотрите направо, оглянитесь, изогнитесь, а теперь – побежали в зал номер три тысячи сто восемьдесят два. Однако её спутники нацепили электронных поводырей и ей не забыли вручить. Если бы Бьорка не оставили в машине – наверняка и на него натянули бы.

Минут десять девушка стойко выполняла команды назойливого аудирования, но потом, устав, выключила плеер и пошла медленнее, не снимая наушников, чтобы не выделяться. Задерживаясь, насколько хотелось, около интересных экспонатов.

Ох уж эти американцы, с рождения жертвы алгоритмов, – друзья даже не заметили, что она отстала. Хорошо, что музей был маленький и все дороги вели в панорамный зал, где финалом экскурсии давалось некое подобие кукольного представления. Высоко в нишах – декорированные мизансцены с восковыми фигурами в натуральную величину – пастор, его дочери, судьи, ответчики и даже бедняга, раздавленный прессом.

С начала представления луч света перебегает с одной ниши на другую. Сюжеты монотонно комментирует невидимый голос через скрытые динамики. Потихоньку голос распаляется, кликушествует, а под конец практически впадает в экстаз. Экзальтированная патетика льётся в уши, как патока. Эх, «розовые слюни» – универсальный способ привести «овец» в состояние блаженного восприятия действительности.

После душещипательного транса все ещё раз пробежались по музейчику уже без «Наума» в ушах. Мужчины особенно интересовались орудиями пыток, требуя от Сони немедленного удивления и восхищения. «Королева в восхищении!» Эх, не были её спутники в Одессе, где в тихом переулке между судмедэкспертизой и городским моргом есть небольшой музей судебной медицины. После него трудно удивить чем бы то ни было человека даже со средненьким воображением…

Все вышли на свет божий.

Сфотографировавшись под вывеской и рядом с зелёной тёткой в колпаке, отправились в уютную лавку «колдовских» принадлежностей – через дорогу от музея. Напоминающую магазинчик «Путь к себе» в Москве в начале Ленинградского проспекта – после моста направо и в арку.

«Налетай, не скупись – закупай оккультизЬм!».

Пахло приятно. Впрочем, как и в любом аналогичном заведении. Может, кому и не нравится запах большого количества «палочек-вонялочек», а Соня любит.

Колоритная продавщица за прилавком с чрезвычайно загадочным видом курила кальян. Она Сонечке даже погадала… Ну, там, дальняя дорога, валет в казённом доме и всё такое прочее, на манер «жили они долго и счастливо и умерли в один день».

«О Боже! Единственный и неповторимый пошёл в копенгагенский бордель!» – промелькнуло у неё на «валета в казённом доме»…

Джош с Майклом от гадательной процедуры отказались, зато Джима долго уговаривать не пришлось. Тётя наверняка изучала психологию в Гарвардском университете, поскольку, нимало не скупясь, наобещала ему целый ушат всяческих домашних блондинок.

Придя к гадалке и услышав плохой прогноз, мы быстро забываем его, потому что шли не за этим. Впрочем, мы так же быстро забываем и хороший, ведь мы получили то, зачем пришли, – надежду.

С покупкой сувениров Соня немного оконфузилась.

Она приглядела три толстые свечи, увешанные бляхами, немного похожими на Звезду Давида. На этикетках было что-то написано, но она ориентировалась в основном по цвету и запаху, на её взгляд, наиболее подходящим её спутникам. Получилось: Джошу – свечу «Зелёный чай», Майклу – «Сандаловое дерево», а Джиму – перевести не смогла, но благородно-сиреневого цвета, с сильным пряным запахом. Они благодарно закивали головами и принялись читать этикетки…

Люди, внимательно читайте этикетки, покупая подарки! И если не можете перевести с иноземного на родной – воздержитесь!

На свече, подаренной Джиму, оказалось написано следующее: «Данный аромат способствует значительному повышению потенции»!

«О да!».

Общий гогот на фоне натянуто улыбающегося Джима.

Опростоволосилась Сонечка. Её Ангел Хранитель вообще любитель повеселиться.

Дом у Джима казался небольшим, в сравнении с рублёвско-архангельской «церетелиевщиной». Однако при полном отсутствии гигантомании цены на землю и недвижимость в Салеме были выше непостроенного «New Колосса Родосского».

Уютное двухэтажное строение, в окружении запущенного лесного сада или садового леса, напомнило Соне бабушкин дом в уездном Волжске, куда её отправляли каждое лето с первого по десятый класс. Впрочем, было очевидно, что «дикость» усадьбы Джима хорошо продумана и выполнена умелым ландшафтным дизайнером.

Майкл с Джошем после ужина, пожелав приятного времяпрепровождения, уехали в Провинстаун[53], негодяи. Соня с Джимом остались одни. То есть вдвоем.

Переодевшись в джинсы, свитер и мокасины, Сонечка вызвала заметное потепление со стороны хозяина дома. Вместе со льдами оттаяла и местная фауна:

– А не зажечь ли нам ту самую свечу?

– О-хо-хо… А-ха-ха… У-ху-ху… Нет, ну что ты! Прости, что так лажанулась… вовсе ничего не имела в виду!

– Что такое «лажанулась»? – уточнил Джим.

Соня опять частично перешла на родной язык.

«Ну вот, ты снова нервничаешь, идиотка, и у тебя начинаются языковые выпадения. Возьми себя в руки!» – сурово сказал внутренний голос. Надо было срочно выплывать из воронки неловкого положения, пока гостеприимный хозяин не затянул старую мужскую «песню о главном». «Думай!.. Думай!.. Придумала. Джим непревзойдённо варит кофе. Кофе! Это минут двадцать разговоров на отвлечённую тему! Вперёд!».

За распитием действительно замечательного кофе Соня, как бы невзначай, поинтересовалась у Джима историей ирландской диаспоры Бостона. «Выстрел» оказался удачным – рассказов хватило не только на кофе, но и на заказанную на дом пиццу. Причём Соня большую часть времени молчала и жевала.

«Точно, я превращусь в Америке в свинью, и тот замечательный парень, который, скотина, наверняка сейчас бродит по копенгагенским борделям, разлюбит меня к чертям собачьим!» – думала она, бодро разделываясь с третьим за день «блином».

Между тем и к месту говоря, ирландцы появились на благословенном континенте именно благодаря диете. Правда, вынужденной.

Полтора столетия назад в Ирландии случился «великий голод». И не в «знак протеста против существующего режима», а в связи с тотальным длительным неурожаем. Бедствие уполовинило население страны. Около миллиона её граждан умерли от недоедания и болезней, ибо давно известно: чтобы не болеть, надо хорошо «кушать».

За пять лет «великого голода» – с 1845 по 1850 год – в бостонском порту высадилось более сорока тысяч ирландских беженцев. Общее же количество ирландцев, покинувших за эти годы родину, составило около двух миллионов.

У Сонечки пицца чуть в горле не застряла под такие рассказки. Вроде как – ешь хот-дог где-нибудь в субсахариальной Африке на глазах у опухших от голода африканских детей. А тут ещё гипотетические волнения по поводу копенгагенских борделей!..

«Надо что-то с воображением делать. Слишком тяжёлый был день, и… он ещё не закончился!».

Сам Джим был не такой «древний» американский ирландец. Его семья прибыла в Бостон в начале ХХ века. Последний же пик ирландской эмиграции на благословенный континент пришёлся на 1947 год, когда в Бостон прибыли ещё около сорока тысяч выходцев из Ирландии.

Кофе выпился, и пицца съелась…

«Погорячилась», – подумала Соня, убирая со стола под умильные взгляды Джима. Но было поздно – он подошёл к шкафчику, достал бутылку виски, бокалы и предложил «follow me» в гостиную для совместного просмотра «киношедевра», который, с его слов, специально куплен, дабы окончательно сформировать у Сонечки образ Салема как «города ведьм». Та, мягко говоря, была не очень настроена выпивать в атмосфере, всё более походившей на интимную. А уж после прочтения аннотации к шедевру под названием «Salems Ghost»[54]!.. Чудесное описание, нечего сказать!

Колония Салем, 1692 год. Какого-то там колдуна сжигают на костре. Он взывает к Сатане, чтобы тот принял его. Типа – крыша над головой, питание и всякий отвязный беспредел. Ну, ладно, допустим… Обугленный труп («Чего так некачественно жгли – вокруг сосен корабельных на целый флот хватит!») помещается в особое помещение и запечатывается крестом – монахи боятся, что дух сатаниста может поглумиться над их душами. Оказывается, дух можно «запечатать». Вона как! К тому же при чём тут «обугленное тело», если он – дух? Что ли Сатана не принял? Проходит триста лет, и в дом с «особым помещением», где хранится этот недожаренный дух, переезжает семья преподавателя Салемского колледжа, страдающего клаустрофобией. Сосед-сантехник вскрывает запечатанную комнату. («При чём здесь клаустрофобия преподавателя? За триста лет клаустрофобия должна была развиться у трупа!») По всему дому раздаются «пуки, стуки и прочие звуки». Слуга дьявола, так сказать, «восстаёт из пепла», то есть из угольков собственного тела, и таки глумится, причём над всем, что под руку подворачивается. Конец стандартный: «наши» вроде как победили, но зло forever! «Синопсис» сопровождался ремарочкой: «Обилие откровенных сексуальных сцен не позволяет смотреть фильм лицам младше какого-то там положенного количества лет»…

«Ну уж нет, «обильно» смотреть сексуальные сцены в компании напивающегося Джима – увольте!».

Что оставалось делать Соне? Сказать Джиму: «Не смотрите на ночь американское кино»? Так ведь другого нет… Вот она и решила, в соответствии с профессором Преображенским, никакого и не смотреть!

А взамен предложила Джиму… покрасить перила лестницы. Он неожиданно быстро согласился, несмотря на очевидный идиотизм этого мероприятия. Видимо, воронка неловкого положения беспокоила (слава богу) не только Соню.

Красить перила под вспышки сенсорных фонарей, с балластом виски в желудке и с его же парами в уставшем мозгу… Очень живенько получается!

Остатки виски допивались уже под монотонное издевательство Тома над Джерри и наоборот. Было тупо, весело и спокойно – Соня с Бьорком тусовались на полу, а Джим развалился на диване, изредка поглядывая в их сторону туманящимся отеческим взором, смутно что-то вспоминая. Раз, правда, протянул было руку – погладить Соню по голове, но в последний миг отдёрнул. Бьорк с удивлением посмотрел на хозяина, мол, чё стремаешься-то?! (Пёс с самого начала одобрял Сонину кандидатуру.) Но Джим уже был на грани восприятия. Не то что собачьи мысли, простые человеческие – и те давались с трудом. Но он всё же собрал остатки навискаренного сознания в кулак и спросил:

– Можно всё вернуть как было? – и, не дождавшись ответа, уснул.

– Можно, – сказала Соня, укрывая его одеялом.

Потом поднялась на второй этаж, не касаясь перил. Нашла любезно предоставленную ей комнату и отключилась без волнений, мыслей и снов.

P.S.

Следствие выяснило, что замечательный парень действительно бродил по копенгагенским борделям! Он уверял присяжных, что делал это исключительно «из чистого любопытства», BTL-образцами не пользовался, был вменяем, хоть и не совсем трезв. То есть не пользы для, а потехи ради.

Поскольку наш суд – самый справедливый суд в мире и свято чтит презумпцию невиновности, он был оправдан и освобождён из-под стражи прямо в зале суда. Однако, наглец, выдвинул встречные обвинения. Столь же нелепые и абсурдные, сколь и недоказуемые. Повторное расследование по данному делу показало, что:

1. Ему было абсолютно всё равно, что на Соне надето, сколько она весит и какого цвета у неё волосы.

2. Любовь – это не вопрос веры или доверия, но лишь наличия оной.

3. Каждая последующая система включает в себя предыдущую.

Дело закрыто…

В смысле открыто…

Ну, вы поняли.

P.P.S.

«С религией получается то же, что и с азартной игрой: начавши дураком, кончишь плутом».

Невесть Откуда Дошедшие До Нас Обрывки Текстов Некоего Вольтера – Писателя И Философа. Хроники Xxi Века.

Глава десятая. Пляж.

«Павлики-равлики», «орлы», «орлята», «лисички», рыба-игла в трёхлитровом бутыле, морские коньки, салатово-изумрудные водоросли, песчаные замки. Радость прибоя, опасность скользкого пирса, коварство поросшего мидиями волнореза. Порезанные ступни. Варёные яйца, бутерброд с «биточками» из тюльки. Огурцы, помидоры, сливы и персики, щедро сдобренные мелким песочком. Вечно раздражённая безмерно обожаемая мамочка. Внезапный ливень. Масляные мазки, хаотично наложенные мощными струями воды на песчаный холст пляжа…

Лишь поднявшись на холм, застываешь, очарованный гармонией живописи.

Пляж моего раннего детства.

Песчаные плёсы. Сосны. Земляника. Широкая жёлтая река. Свияжск. Монастырь. Ужас на дне моторки. Ледяные брызги, заставляющие тело жить. Речной шторм, не терпящий пренебрежительных «морских» предсказаний. Нежная мелкая рябь солнечным утром. Вечерние комары размером с колибри. Огромный осёдланный дог. Наездница в смешных белых трусах, буквально вчера познакомившаяся с запахом смерти и понимающая теперь, что каждый рассвет может оказаться последним. Один рассвет. И один закат. Сегодня. Когда Волга улыбается…

Какой учитель не любит талантливых учеников? Не делись своими открытиями со взрослыми – это может напугать их. Лишь единицы знают, что значит быть ребёнком. Вот он – хозяин твоего «рысака» – знает. Но у него нет детей. Ты жалеешь его, и вы идёте по берегу втроём – ты, он и собака – прочь от других взрослых. Они смешные – пьют и, перебивая друг друга, взахлёб рассказывают о вчерашнем приключении, хвастаясь, хохоча, ещё и ещё раз пугаясь задним числом. «А ведь мы же могли… О Господи! Да если бы не…» Они даже не понимают, что иногда нужно молча поблагодарить. Бога? Они давно не задумываются, произнося «Господи». Жизнь? Да. И Смерть, которая тоже – Жизнь. И ты так отчётливо это поняла вчера. А этот взрослый над тобой не смеётся – он внимательно слушает тебя. Как его звали? Кажется, он был председателем горисполкома Зеленодольска. Мелкопоместная партийная «элита». Это мне уже потом рассказали «физики-лирики», поедающие шашлык у костра. Рассказали с лёгким презрением. А мне до сих пор кажется – он один понимал, что я хотела сказать, произнося «Бог». Мой собственный Экзюпери. Я не помню его имени. Мне всё равно, что о нём говорили мама и папа. Управление самолётом или собственный кабинет, какая разница, если ты понимаешь, что цветок может заговорить с тобой первым. Рассказывали, что он рано умер. Пёс пережил его на пару часов…

Ещё один пляж моего детства.

Велосипед. Блаженное одиночество. Шесть утра. Бидон с морской водой для всё ещё раздражённой, но уже не так обожаемой мамочки. Девственная свежесть рассветного моря. Мелкие волны набегают выводком котят-подростков. Играть-играть. Куриный бог. Кулёк мидий для плова. Пальцы испещрены ниточками свежих порезов… Соль. Шелковица. Ожог от щупалец корнерота. Песок. Обжигает после полуторачасового ныряния! Потом согревает… Шум в ушах. Радостная усталость мышц. Пористая вершина ракушняка-гиганта. Он дышит где-то там – в глубине песка…

Пляж моего раннего отрочества.

Шумная компания. Мяч, карты, пиво, водка. Долгие заплывы не утомляют. Потрясающий бронзовый загар. «Сними лифчик! У тебя обалденная грудь!». «Надень лифчик! На тебя же все мужики пялятся!». Неужели я встречаюсь с ними обоими? Людской гомон… Жаркое марево… Несвежий бульон полуденного моря в разгар сезона.

Осеннее утро. Бутылка водки. Заплыв километра на три. Пачка сигарет. Пустая пачка сигарет. Пустая бутылка водки. Слёзы. Хохот…

Первая несчастная влюблённость.

Ночь. Жаркие объятия в холодной воде. Шампанское. Смех. Мидии, жаренные на ржавой жестянке. Моя очередная влюблённость. Спина в песке…

Пляжи моего студенчества.

Галька, прижавшаяся округлыми боками. Раннее весеннее утро. Прохлада. Бирюзовое море. Он фотографирует меня. Он учит меня целоваться. Да-да, учит. Медленно, неторопливо, мягко, но настойчиво и упорно научает меня любви. Той любви, которая вне телодвижений вокруг обнажённой груди. Той любви, которая вне времени и вне пространства. Той любви, которая и есть время большой плотности, способной изогнуть пространство. Любви, невесомой, как поцелуй Бога. Вас никогда не целовал Бог?.. Ялта. Мой поворот в Жизнь на перекрёстке…

Апрель моей молодости.

Грубый песок, южная ночь, огромные чайки, шелуха от свежего миндаля. Мы потные и пыльные, но у нас мы и бутылка «Бехеровки». Я учусь любви. Той любви, которая… У меня красивая грудь, и шаль хороша на моей великолепной фигуре. Каждая последующая система включает предыдущую. Я цитирую Шекспира. С ним спокойно на множество километров и веков. Парсеков и гиперпространств. Предместья Севастополя…

Пляж моего счастья.

Монастырские плиты. «Баллантайнз». Закат. Пеликаны. Говорят, их много в Затоке. Фейерверк. Мидии, но мне уже не больно. Одесса.

Пляж моего покоя.

Зимнее море. Чайки на заснеженном берегу. Пирс в причудливых сталактитах. Я сижу на широком подоконнике, смотрю в окно и пью принесённый им кофе.

У моря.

Можно в любую погоду.

Сидеть.

И бесконечно слушать.

Волны прибоя.

Особенно ночью.

Когда не воочию.

Звук заполняет собою.

Все действующие восприятия.

И объятия моря.

Уводят звучащей волною.

К себе.

За собою.

В холодное таинство бездны.

Близкое к смерти.

Но так бесконечно живое…[55].

Пляж моего света…».

Уцелевшие Страницы Из Дневника Некоей Софьи Николаевны, Что Был Сожжён В Костре Вместе С Двумя Ящиками Книг На Опушке Леса Тремя Подростками – Чтобы Согреться. Хроники Xxi Века.

Берег океана.

Соня с Джимом сидят в рыжих дюнах. Широкая линия прибоя. Огромные волны. Величественные. Красивые. Холодные…

Джим говорит, говорит, говорит, говорит…

Соня перестаёт воспринимать язык. Просто слушает прибой. Они сидят в отдалении. Здесь – только гул. Ближе – грохот. Гул впитывает в себя голос Джима. Только всплесками мелькают интонации. Соня перестаёт понимать речь, но она знает, о чём он говорит. Он говорит о своих пляжах…

Ей нравится Джим. И нравятся американцы. Они любят своё прошлое, но живут именно сейчас. Иногда слишком буквально. Забывая о вечности. Может, молодая славянка приехала в Америку только затем, чтобы напомнить пожилому ирландцу о Вечности? Во всяком случае, именно о ней он сейчас и говорит. Джим говорит, говорит, говорит…

А Соня думает о своих пляжах. О Вечности. Прибой становится ритмичным, как поэзия. Поэт творит ритм вселенной, а не слова на бумаге. Поэт останется в Вечности, как останется в Вечности шум океанского прибоя, даже когда сам океан высохнет. Как останутся закодированными в Вечности контуры её пляжей и голос этого благообразного пожилого ирландца, когда сама память о нашем призрачном «способе существования белковых тел» выветрится навсегда с этой Планеты.

To Time it never seems that he is brave To set himself against the peaks of snow To lay them level with the running wave, Nor is he overjoyed when they lie low, But only grave, contemplative and grave[56].

Джим декламирует. Волны увековечивают ритм слов. Джим смеётся. Говорит, что никогда никому не читал стихи вслух. Ну, разве что в школе, но это не в счёт. Соня улыбается в ответ.

И этот пляж она запомнит навсегда.

Поэты на самом деле творят волны прибоя. Поэты творят ритм. Поэты творят…

Мы все – поэты.

P.S.

«Тёплой южной ночью мы идём босиком по пахнущим детством камням, каждое прикосновение к которым передаёт через ступни миллион ощущений. Чтобы выделить и описать каждое, понадобятся, наверное, тысячи слов – тома бессмысленных диссертаций. План. Цели. Задачи. Обзор литературы. Данные собственных исследований. Группы обследования. Группы сравнения. Статистическая обработка. Выводы. Практические рекомендации…

«Методика получения правильных ощущений при хождении босиком по гальке средней фракции в ночное время». Шифр специальности – «Чтоб знали»…

Какие цели можно преследовать, анализируя прикосновения камней? Как, а главное, зачем нужно дифференцировать чувство единого? Единого целого с… С камнями, с бездонной стихией, в которой мы ориентируемся по шуму набегающих волн и редким, подсвеченным портовыми огнями пробегом одинокого облака.

Нежное и в то же время жёсткое прикосновение округлых и не очень граней оставляет быстро проходящие вмятинки на подошвах ступней или даже небольшие царапины, которые ещё некоторое время, заживая, будут напоминать о ночи близкого знакомства. Камни знакомились с нами, а мы здоровались с ними. Мы говорили что-то друг другу, пользуясь посредничеством набегающей из мрака на берег стихии.

Где-то мягко, даже жалобно, где-то властно, с нотками отеческих поучений шла эта странная беседа. Ни один человек, даже в совершенстве владеющий своим голосом, не создаст такого многообразия модуляций, тембров и оттенков речи в одиночку…

Спустились немного ближе к кромке прибоя в полной темноте.

В прикосновения камней вкрадывается шершавый песок. Он тоже хочет говорить с нами. Камни, песок, море – фуга, инвенция, которую не способен записать ни один музыкант, как бы гениален он ни был. Реальность так же похожа на всё это, как рисунок трёхлетнего малыша «точка-точка, запятая…» похож на человека.

Ещё ближе к прибою. Лёгкий тёплый ветерок, похожий на топлёное молоко. Осколки ракушек… Пена, пузырьками ласкающая ноги. Обволакивают, увлекают, шепчут… «Подними голову…» Бездна. В ней сияют звёзды. Бесконечно близкие… Если выбрать одну и долго смотреть на неё, увидишь, что звезда улыбается тебе…

Если смотреть на камень тысячу лет, то увидишь, что и он улыбается тебе…

Как ты улыбаешься падающему листу. Или радуешься попавшим на лицо брызгам прибоя. И тут же забываешь о них… запомнив навсегда…

Камни считают, что это их Планета. Если вдуматься, так оно и есть. Скорее всего – именно так. В любом случае, это планета неорганики. Органическая форма жизни погибает при минимальном, по меркам космоса, изменении параметров среды. А камни?.. Камни – совершенно другое дело. Иная эволюция. Форма вечной жизни. Неорганика. Люди превращаются в неорганику, эволюционируют, снова превращаются… В камни? Не знаю… «Из праха в прах. Из глины в глину». Так, кажется? За точность цитаты не ручаюсь. Но мне кажется, что этот маленький камешек, шаловливо оцарапавший мне ногу, был весёлым щенком. Или есть. Весёлый каменный щенок…

Вечности нет. Вечность – иллюзия. Хотя для кого-то она – мгновение. Мгновение вечности. К григорианскому календарю это точно не имеет никакого отношения. Как и к любому другому исчислению времени, выдуманному органическими формами жизни. На интервалы делит жизнь сам человек… Интересно, у камней есть календарь? Школы? Любовь? Обоняние? Осязание?.. Последнее точно есть – они касаются меня, и я это чувствую. Я касаюсь их – они тоже это чувствуют. Анатомия камней. Геология бессильна. Почему я не могу стать камнем? На некоторое время… Бред.

Впрочем, это не ново. Старо как мир. Как мир камней? Любую мыслящую органическую форму жизни всегда интересовали эти вопросы в той или иной степени. А неорганическую? Мыслящую?.. Мысли – это тоже интересно. Обидно, что я ничего не знаю. Впрочем, эта сентенция тоже стара как мир…

Камни смотрят на нас, идущих ночью по пустынному пляжу, и предвосхищают след нашей тени в нитевидной ауре собственных мыслей. Дежавю – ритм их жизни, не совпадающий с нашим. Они не вспомнят о нас, пока о нас не забудет солнце, не забудет вода и не забудет ветер. И снова не забудут три тысячи раз. Вот тогда – о нас вспомнят камни. Может, в этом и есть тайна – мы совпадём ритмами, встречаясь уже в их мире. А сейчас они просто предвидят, и в этом заключается их восприятие нас сейчас. Предвидение как способ восприятия мира – вот что нас объединяет.

Мы предвидим полёт чайки и круги на воде. Мы предвидим их в прошлом, они – нас в своём, уже свершившемся будущем…

Мы улыбаемся, ощущая, как камни, теснее прижавшись гладкими боками друг к другу, пытаются обогнать собственное предвидение нас. Но мы для них лишь след неуловимой Х-частицы в ускорителе. Они узнают о нас лишь когда-то по следам энергии нашего движения. Мы для них миф.

Единорог и Леопард».

Уцелевшие Страницы Из Дневника Некоей Софьи Николаевны, Что Был Сожжён В Костре Вместе С Двумя Ящиками Книг На Опушке Леса Тремя Подростками – Чтобы Согреться. Хроники Xxi Века.

P.P.S.

Нет, Время это подвигом не мнит — Разрушить горный пик до основанья, В песок прибрежный превратить гранит; Без огорченья и без ликованья На дело рук своих оно глядит. И вот – на месте вздыбленного кряжа Мелькнёт насмешливым изгибом рта Зализанный волнами контур пляжа… Да, сдержанность – понятная черта Пред этой вечной сменою пейзажа. Пусть время всё возьмёт! Мой скарб земной — Да будет он изъят и уничтожен. Зато я сберегу любой ценой То, что провёз я мимо всех таможен: Оно – моё, оно всегда со мной.
Поэтические Записки Некоего Роберта Фроста. Хроники Xxi Века.

Глава одиннадцатая. Грибные места, или «Микология Трескового мыса».

От великих вещей остаются слова языка, свобода В очертаньях деревьев, цепкие цифры года; Также – тело в виду океана в бумажной шляпе. Как хорошее зеркало, тело стоит во тьме: На его лице, у него в уме Ничего, кроме ряби. Состоя из любви, грязных снов, страха смерти, праха, Осязая хрупкость кости, уязвимость паха, Тело служит в виду океана цедящей семя Крайней плотью пространства: слезой скулу серебря, Человек есть конец самого себя И вдаётся во Время[57].
Иосиф Бродский, Эмигрировавший В Сша, Написавший Письмо «Дорогому Леониду Ильичу», Получивший Нобелевскую Премию По Литературе, Не Бросивший Курить После Операции На Сердце, Умерший Ещё В Двадцатом Столетии. Хроники Xxi Века.
Чу! Как ветром промчало по крыше, И пригнулись деревья к земле, То в леса Подбостонщины вышли Офицеры, чуть навеселе.
Некто О’Далевский, Чьи Записи Сохранились В Мировом Виртуальном Эфире. Хроники Xxi Века.

ИНТЕРМЕДИЯ В ТРЁХ ДЕЙСТВИЯХ.

Действующие лица:

Джимамериканский гражданин бостонского разлива. Ему нравится быть «старым солдатом» в прошлом, ныне – учёным-биохимиком. Любит блондинок и свою собаку. Он явно не в своей тарелке и очень устал. Всё-таки шестьдесят.

Наташа – американская гражданка русского происхождения. В далёком прошлом – доктор исторических наук, что подтверждено дипломом ВАК СССР. Знает о Соединённых Штатах Америки гораздо больше среднестатистического коренного американца. Великолепно владеет английским языком со всеми возможными стилистическими и идиоматическими нюансами. Любит поэзию Иосифа Бродского, спиртное в любых количествах и ругаться матом. Ей это к лицу. В свои пятьдесят с копейками мудра, как Моисей, но нестабильна, как подросток.

Бьорк – староанглийская овчарка (бобтейл). Любит всё человечество, но особенно – Джима, Наташу и блондинок. Походкой напоминает медведя. Добр, психически уравновешен. Для своих трёх лет достаточно тонок и воспитан.

СонЬя – барышня из РФ. Ей нравится средняя полоса России, Карелия, собаки, собирать грибы, спиртное в любых количествах, «Колыбельная Трескового Мыса» и «Часть речи» Иосифа Бродского. Любит только собственного мужа и его поэзию. С виду уравновешенна. Двадцать семь лет.

Все, кроме Бьорка, немного пьяны. Наташа и СонЬя периодически прикладываются к флягам, предлагая их по очереди Джиму и Бьорку. Последний – отказывается, тряся головой и чихая. Первый – тряся головой и улыбаясь. Наташа и СонЬя одеты в стиле «подмосковные пейзане» – спортивные штаны, поношенные матерчатые куртки, резиновые сапоги. Единственное отличие – головные платки повязаны в виде бандан. Джим одет как типичный американец на воскресной прогулке – джинсы, кроссовки, куртка. Смешно машет руками, отгоняя комаров. У Наташи и СонЬи – в руках плетёные корзины, у Джима – пластиковое ведро явно из-под стирального порошка. Все четверо идут по широкой просеке. Наташа ведёт их в «грибное место».

Место и время действия: первый год XXI века. Осень. Где-то в смешанном лиственно-хвойном лесу под Бостоном.

Действие первое.

Некоторое время Наташа и СонЬя, ужасно фальшивя, распевают песню «А в Подмосковье водятся грибы…».

Наташа: Как мне было херово первое время в Америке, ты себе даже представить не можешь! Дело вот в чём… Каждое лето и осень в Москве по выходным я садилась на электричку вместе с подругой. Или очередным мужиком. И мы ехали собирать грибы! Я же настоящий грибной маньяк. Грибн – ИК! Блин! (Наташа громко икает, после чего прикладывается к фляге.) Я в Бостоне осталась не только потому, что Бикон-Хилл на старую Казань похож… О-о-о!!! Эти волжские леса… ИК! (Снова икает.).

СонЬя: Да-да! Йа-йа, натюрлих – штангенциркуль! Под Зеленодольском… О-о-о… Весна – сморчки-строчки! Лето – сыроежки, лисички, белые, волнушки… Осень – опята-опята-опята… Подосиновики, подберёзовики, гриб-зонтик…

Наташа: Волнушки-засерушки! Да помолчи ты! Джим! Нажми на газ! (Обращаясь к вечно отстающему Джиму, Наташа продолжает говорить на русском. Тот, естественно, ничего не понимает, но утвердительно машет головой.) Эй, Джимми-Джимми, ача-ача, а ты в курсе, почему белый гриб – белый?! Нихера ты не в курсе! Ты, кроме шампиньона, в глаза гриба не видел. А шампиньон – это не гриб! Шампиньон – это безалкогольное пиво и резиновая женщина! Понял, старый мудак?! Дай поцелую! (Останавливается, притягивает бедолагу Джима к себе и крепко чмокает в щёку. Бьорк радостно прыгает вокруг.).

Наташа приваливается к дереву, жестом приглашает СонЬю и Джима последовать примеру. СонЬя с Наташей чокаются фляжками, выпивают и по очереди «занюхивают» гривой Бьорка. Наталья явно намерена прочитать лекцию по поводу белых грибов старине Джиму. Делает она это почему-то, несмотря на отличное знание английского языка, на русском, периодически встряхивая Джима за ворот куртки, привлекая внимание уставшего ветерана, и практически орёт, сопровождая крики возгласами: «Ферштейн?!» СонЬя, которая не успевает вставить и полслова, во время лекции ещё пару раз прикладывается к фляге, а на возгласы подруги отвечает: «Йа-йа! Фольксваген!».

Наташа: Вот с чем у тебя, Джимуша, ассоциируется белый гриб?! С картинкой в букваре? С осенним лесом? Нихуя ни с чем он у тебя не ассоциируется! Ферштейн? А у меня ассоциируется. С подмосковным лесом! С подмосковным, блядь, лесом! Именно с таким, как сейчас и здесь, в сентябре-октябре. Удивительная схожесть осени… (Последнюю фразу Наталья произносит нежно и романтично.).

СонЬя (пользуясь паузой, почти скороговоркой): Краски немного другие, мне кажется.

Наташа: Краски ей кажутся! А ты не части! (Чокаются, выпивают.) Ты, мать, не смотри, что цвета другие – Болдинская осень! Поняла?! Джим, ферштейн?! Только на другой стороне океана! Оба поняли?! Бьорк, ферштейн?! (Наташа, глядя на пса, вдруг начинает хохотать.).

СонЬя (закуривает): Ты чего? (Джим и Бьорк смотрят на Наташу, недоумевая.).

Наташа: Медведь! Белый! (Минуты две хохочет… наконец, внезапно успокаивается и продолжает «лекцию».) Белый гриб, Джим, – это царь осеннего леса. Король-лев! The circule of life! Ферштейн?! Встречается белый гриб с июня по октябрь по всей России в… Да везде, блин, он встречается! В березняках, ельниках, в сосновых борах, дубравах, в липовых рощах, в грабовом и буковом лесах. (Следует пантомима в Наташином исполнении, до́лжная изображать деревья – берёзу, ель, сосну и т. д., при этом ей самой очень весело и она непрерывно хохочет…) Он такой вот… Вот, а ну-ка, Джим, покажи-ка!.. Хотя нет! Не надо! Нам это зрелище не доставит удовольствия, правда, СонЬя?! (Снова приступ хохота. Отдышавшись под гробовое молчание и тревожные взгляды, продолжает.) У него мясистая и выпуклая шляпка может быть различного цвета в зависимости от места, где он вырос. Ферштейн? Вырос у негра – чёрный! Вырос у поляка – польский! У ирландца – террористически-неразборчивый, с перманентной тягой к рыжеватым блондинкам! Эй (обращается к СонЬе), ты – гриб-лисичка! Ферштейн?!

СонЬя, понимая, что Наташу надо «сбить с темы», предлагает выпить. Наташа пытается напоить Бьорка. СонЬя спасает собаку под благодарные взгляды Джима. Они встают и идут дальше по просеке. Наташа продолжает более спокойным тоном, вновь распаляясь по ходу повествования.

Наташа: Вот зашёл, скажем, ты, Джим, в сосновый лес и увидел шляпку такую тёмно-бурую с оливковым оттенком – хватай. Белый! Или в ельник забрёл, старый хрыч, надел очки – глядь, красновато-бурая шляпа – белый. В березняк тебя занесло – там модники охристо-жёлтые. Ну а уж в дубовом лесу – элегантная классика – шляпа буроватая с серым оттенком. Только на ножку не забудь глянуть. У белых она толстая, крепкая, хотя может быть короткая и длинная. Ну, как…

СонЬя (Наташе): Не начинай!

Наташа: Офицеры! Молчать! М-да… (Прикладывается к фляге. Джим выглядит испуганно.) Так вот… Разновидностей белого гриба более двух десятков, и дружит он с пятьюдесятью породами деревьев. Вот как он, по-вашему, по-птичьему, называется? (Обращается к Джиму.) Молчишь, ирландская шкура? Что, хочешь сказать «White mиshгооm»? (Джим в ответ улыбается и кивает головой. Следующая реплика Наташи адресована Бьорку.) Ишь, закивал. А чего закивал, чего пасть ощерил? Нет чтоб сказать на чистом русском языке: «Не еби мне мозги, старая дура!» – а он улыбается (Бьорк подбегает к ней и радостно лижет руку.) Ладно-ладно… Я тебя тоже люблю. Ты всё понимаешь. Так вот, слушай, собачатина! А у нас он и боровик, и жатник, и коровяк, и медвежатник. Понял?! И сейчас мы будем его искать! Он часто растёт группами. И если нам повезёт, то мы найдём community из нескольких… Из тридцати. Нет! Из сорока грибов!

Некоторое время они идут молча. Бьорк периодически смешно «нападает» на сосновые шишки и грызёт их со всей искренней страстью счастливой играющейся собаки. Метров через пятьсот Джим жестами требует привала. Они проходят ещё метров сто в поисках удобной «стоянки». Джим присаживается на одиноко торчащий пенёк. Наташа и СонЬя усаживаются на поваленную «сухарину». Бьорк ложится у СонЬиных ног.

Наташа: М-да… Слабоват-с! (Обращается к Джиму, громко орёт, естественно, in Russian.) Как же ты там, Форрест Гамп хренов, марши топал?! Офицеры! Привал!!!! Стареть нельзя, старик! Ферштейн?

СонЬя: Вынуждена тебе напомнить, что Джим не знает московского сленга шестидесятых годов прошлого века, посему твоё остроумие ему не по зубам.

Наташа: Да он же ни черта не понимает! Дай сигарету!

СонЬя: По-моему, он «русский бы выучил только за то…»[58], что мы орём – в основном ты – благим матом на всю эту сосновую подбостонщину, как белый медведь в жару.

Наташа (тыча пальцем в Бьорка): Вот, блядь, белый медведь!!!! (СонЬя и Наташа сгибаются пополам в приступе хохота.).

СонЬя (успокаиваясь и протягивая пачку сигарет Наташе): Ты же бросила пять лет назад?

Наташа: Да хрен с ним! Я так редко расслабляюсь. С дочкой по грибы не сходишь. Она же – коренная американка, ёпть! С бывшими зятьками ещё иногда выбираюсь на «тихую охоту»… Да и не от курева люди дохнут! Вот Бродский операцию на сердце перенёс, а курить не бросил. Ты что, думаешь, у него от никотина клапаны разорвало? Ага… Как же!

Наташа закуривает, блаженно затягивается пару раз, прикладывается к фляжке и подходит к Джиму. Щёлкает пальцами у него перед носом, привлекая внимание, берёт бедолагу за ворот одной рукой и говорит, как и прежде громко и чётко выговаривая слова, как школьникам на диктанте. Джим не понимает, но всё ещё улыбается и согласно трясёт головой. По мере продолжения действа его лицо приобретает несколько синюшный оттенок, он всячески подаёт СонЬе сигналы SOS.

Наташа (Держа Джима за воротник): Ты должен понять – «Ходить по грибы» – это медитация! Ферштейн? Мы с СонЬей – посвящённые. Мы с детства осваивали эту технику, как шао-линьские монахи. (Обращается к СонЬе.) Скажи?!

СонЬя: Угу (ковыряет сучком под ближайшим деревом). Ната, пошли уже в грибное место. Он же ничего не понимает. Перейди уже, бога ради, in English.

Далее, обращаясь на английском к Джиму, СонЬя объясняет, что они ищут грибное место. Джим в ответ обречённо кивает, повторяя односложно: «Yes, yes».

Наташа (СонЬе, не выпуская ворот Джима из «захвата»): Софа, что ты ему толкуешь! Тут нехер понимать! Это – мантра. Церковная латынь плебсу недоступна! Старина Джим ещё только старший служка младшего послушника! (Снова обращается к Джиму.) Пойми ты, чушка американская, в этом, незамысловатом на первый взгляд, действе есть магия и волшебство. Но вначале надо освоить ритуал. Ферштейн? Мы с Софочкой будем, как старые опытные гейши-гетеры, учить тебя, дурака, уму-разуму. Как их искать, как к ним подходить, как срывать и как в корзину укладывать… Никакого насилия, никакого механистического секса. Оттенок каждого прикосновения, изыск каждого движения, букет каждого поцелуя…

СонЬя (Прерывает Наташу, которая так крепко схватила Джима, что Бьорк начал нервно поскуливать): Наташа!!! (Та выпускает посиневшего Джима. Последний, глубоко вздохнув, нервно потирает шею и благодарно смотрит на СонЬю.) Наташа, ты так и не договорила, почему именно Бостон, почему именно Массачусетс?

Наташа: Дай ещё сигарету… Ага! Почему Массачусетс… Жила я тогда в Элэй[59], никого не трогала. А в Бостон старая московская приятельница приПээМЖилась. Ну и пригласила меня на пару деньков погостить. И поехали мы с ней на Тресковый Мыс… (Наташа делает мхатовскую паузу, взор её затуманивается на пару секунд, и она начинает патетически декламировать, обращаясь почему-то к Бьорку. Пёс, надо отдать ему должное, внимательно слушает.).

Странно думать, что выжил, но это случилось. Пыль Покрывает квадратные вещи. Проезжающий автомобиль Продлевает пространство за угол, мстя Эвклиду. Темнота извиняет отсутствие лиц, голосов и проч., Превращая их не столько в бежавших прочь, Как в пропавших из виду.

Закончив декламировать, Наташа всхлипывает и с яростью поворачивается к Джиму.

Наташа: Понимаешь, старый ты… солдат! «Этот шаг продиктован был тем, что несло горелым»! Думаешь, он хотел уезжать? Или я? Фиг! Просто… (неожиданно спокойно) «…хоть живот крести…» (Обращается к СонЬе.) Вот… И поехали мы с подругой на Тресковый Мыс. Она меня не предупредила. Серпрайз, так сказать. (Отдышавшийся Джим, заслышав знакомое слово, вновь оживлённо кивает головой. Наташа тут же реагирует.) Чего ты киваешь? Чего ты киваешь?!! Она мне сказала – Тресковый Мыс, и я уже чуть от счастья не скончалась! Это же Бродский! Ферштейн? Великий русский поэт, жид-недоучка, лауреат Нобелевской премии в области литературы Иосиф – но не Виссарионович! – Бродский! Это же он воспел вашу землю. «Колыбельная Трескового Мыса»! Йа-йа?! (Джим, ощущая градус эмоций, нутром чует, что надо покивать в знак согласия с чем бы то ни было.) То-то. Ладно. Иди сюда, поцелую. (Притягивает к себе вновь всполошившегося Джима. Смачно целует. Обращается к СонЬе.) Ну, давай ещё по глоточку и по сигаретке…

СонЬя (протягивает пачку с зажигалкой. Они чокаются фляжками): Так ты из-за «Колыбельной Трескового Мыса» осталась?

Наташа: Вот не можешь дослушать, да?

СонЬя: А ты сосредоточься на чём-нибудь одном! Бродский так Бродский. Грибы – так грибы! (Они закуривают. Джим удивлённо смотрит на СонЬю, которая впервые за весь пеший ход заговорила громко и резко.).

Наташа (неожиданно спокойно): Ладно. Ну, слушай. Приехали мы на Тресковый Мыс, пошли на пляж, и тут… Ты представляешь? Мы идём по колено в песке, а в лишайниках торчат на ветру грибы. Как невероятные декорации к сказочному спектаклю, лениво раскинувшиеся вдоль бесконечного пляжа… Бесчисленное количество. Они напоминали нудистов, на которых никто уже не обращает внимания. К ним никто не цеплялся. Кроме меня и подруги. Грибы были чем-то похожи на наши подосиновики. Я, очумев от жадности, кинулась на добычу… Короче, нам пришлось сваливать «улов» в багажник. Благо у неё там всегда чисто и ничего лишнего, в отличие от моего… На пляж, глядя на моё экстатическое священнодействие, стал стекаться народ. Американцы крайне любопытны, но обычно свято блюдут privacy. Но, по всей вероятности, они решили, что я не в себе, и самые смелые начали так приветливо, неумело скрывая ужас, спрашивать меня, что я собираюсь делать с этими причудливыми растениями. Икебану, что ли?

СонЬя: А ты?

Наташа: Какую икебану, говорю, вашу папу и вашу маму! Я эти «растения» буду есть! Дальше было такое, что я со смеху чуть не скончалась на месте! (Она заходится в очередном приступе заливистого хохота. Все молча пережидают – СонЬя курит, Джим хранит отрешённо-философическое выражение лица, Бьорк вяло помахивает хвостом.).

СонЬя (дождавшись окончания приступа): Ну? И чего дальше-то было?

Наташа: «Вам нечего есть, бедняжка?» – участливо спрашивают меня америкосы! При моих-то ста почти двадцати килограммах, которые очень трудно не заметить! «Разве вы не знаете, что грибы ядовиты?» – говорят они мне тоном ласковых родителей, на собственном примере показывающих ребёнку-дауну, почему нельзя есть стекло. «Ну, не все грибы ядовитые», – выкручиваюсь я. Знаешь, они проявили столько искренней наивности, что даже не хотелось посылать их на три буквы… «Как же не все, – продолжают терпеливо настаивать они, – когда у всех у них только ножки да шляпы! Как же вы, голодающая русская женщина, отличаете агнцев от, так сказать, козлищ?!» (Наташа вновь хохочет, жутко довольная своим остроумием.).

СонЬя (подойдя к Наташе, чокается с её фляжкой, дабы привлечь внимание): Ну, а ты что?

Наташа: Я была честна! И, не желая уносить тайну «тихой охоты» с собой в могилу, отвечала им как на духу: «Как всегда отличают – душой и опытом». В общем, забив багажник под завязку, мы быстренько смотались, чтобы америкосы не вызвали местную психиатрическую неотложку. Вот. Эти грибы добили меня окончательно, и перебралась я из Лос-Ангельска в Бостон. (Внезапно она грустнеет и начинает декламировать. К концу – глаза у неё уже на мокром месте.).

В городках Новой Англии, точно вышедших из прибоя, Вдоль всего побережья, поблёскивая рябою Чешуёй черепицы и дранки, уснувшими косяками Стоят в темноте дома, угодивши в сеть Континента, который открыли сельдь И треска. Ни треска, ни Сельдь, однако же, тут не сподобились гордых статуй, Несмотря на то, что было бы проще с датой. Что касается местного флага, то он украшен Тоже не ими и в темноте похож, Как сказал бы Салливен, на чертёж В тучи задранных башен.

СонЬя (успокаивающим тоном): Да ладно тебе. Чего ты разнюнилась? Пошли уже дальше. Заодно о грибах ещё расскажешь. Джиму. Хе-хе…

Наташа: М-да! Бродский был, безусловно, гений. Но чего-то он не догонял. Кажется мне порой, вот-вот пойму – чего именно, а оно уходит, вильнув кончиком хвоста, как сельдь… (Орёт, обращаясь к Джиму, – тот вздрагивает, Бьорк вскакивает, СонЬя с перепугу чуть не роняет фляжку, к которой приложилась было.) Рота, подъём!!!!

Вся группа углубляется дальше в лес по просеке. Наташа продолжает разговаривать, обращаясь попеременно то к Джиму, то к СонЬе. Как и прежде, обращаясь к англоговорящему участнику грибного похода, она говорит очень громко и отчётливо.

Наташа: Так вот, возвращаясь к белым грибам. Первый свой американский белый я нашла в Провинстауне, куда отправилась с Майклом и Джошем и практически принудила их пойти со мной «по грибы». Эти придурки так и не поняли кайфа!

СонЬя: Ну, ты и перескакиваешь! Как ты в Провинстаун-то попала и как тебе наших брезгливых эстетов-«белоручек» удалось заставить на грибы смотреть, не то что уж собирать. Для Джоша гриб существует один – Candida Albicans[60]. Тоже, кстати, «белый»…

Наташа: Тьфу на тебя с твоими медицинскими аллюзиями! Хотя Джоша, в прямом смысле слова, вырвало, и он напрочь теперь отказывается есть лисички, которые раньше покупал в деликатесных магазинах по бешеным ценам. Представляешь? Лисички!!! Которые мы вёдрами… В деликатесных шопах, шоб их!

СонЬя: Наташа – Наташа! Тихо, ша! Последовательнее. Итак, наш общий друг Джош жил не тужил и любил лисички, покупая их в специализированных магазинах на манер виски-бутиков. Я правильно поняла?

Наташа: Йа-йа! (Выпивает из фляжки.).

СонЬя (пользуясь тем, что у подруги на две секунды – вынужденная пауза): Но он же знал, что они – грибы и как-то там растут?!

Наташа: Он думал, что они растут прямо в этих самых грибных бутиках, прямо в вакуумной упаковке! Идиотизм! Я его спросила: «А какие ты ещё грибы знаешь-покупаешь?» А он мне, важно так: «Портабелло, шампиньоны…» А ты знаешь, говорю ему, что эти твои заебелло и люмпеньоны растут на самом что ни на есть чистейшем дерьмище в синтетических условиях?! Уж лучше – здоровенькие – из лесу, которые на естественном перегное поднялись! Он пофуфукал-пофификал. Не поверил, короче. Я говорю: «Мажем?!» И вот, когда мы поехали в Провинстаун, он впервые за двадцать семь лет своей жизни увидел своими глазами, после того как я его носом ткнула, как растут лисички! А ведь в том лесу не один десяток километров трусцой пробежал. Да он чуть в обморок не упал и под деревце прямо там сблеванул… на могилку… около которой целый полк лисичек стоял. Там на опушке леса – миленькое такое игрушечное кладбище. А потом вечером второй раз его стошнило, когда он увидал, как я эти лисички, жаренные, ем. Целую сковороду сама умяла. А они с Майклом сидели бело-синие. Так что теперь они даже вот это вот… забыла какое «-ебелло» не едят.

Тут Джим неосмотрительно напоминает о себе приступом удушливого кашля – это с ним изредка случается со времён той самой вьетнамской войны. Наташа отвлекается от темы лисичек и, хватая Джима под руку, бьёт по спине. Тому от этой «неотложной» помощи явно хуже, поскольку кашель вызван не тем, что он поперхнулся, а застарелым хроническим «химическим» плевритом. Джим машет руками, подавая СонЬе знаки. Последняя с трудом оттаскивает Наташу от ветерана. После купирования приступа они продолжают путь. Наташа заботливо берёт Джима под ручку. Он, понимая, что этих «галер» не избежать, подчиняется и шествует с покорным коровьим выражением лица, выслушивая поток изливающейся на него незнакомой речи.

Наташа: Так вот! Белый! И всё-таки – белый!.. Любой белый гриб не похож на другой, каждый из них очень красив – настоящее произведение искусства. Какой бы белый ты ни нашёл, всегда узнаешь его по несомненно «царственной осанке». Всем своим гордым видом, крепкой устойчивой ножкой он ясно показывает, кто здесь хозяин. Он один из лучших деликатесных грибов. «Белый» – потому, что имеет белую мякоть, которая не теряет цвета даже после сушки. Он пригоден для тушения, жарения, супов, начинок и даже в сыром виде. Бьорк (пёс, услыхав свою кличку, начинает усиленно мести хвостом), тебя обязательно угостим! (Далее Джиму.) Все блюда, приготовленные из белых, невероятно вкусны и ароматны. Аромат грибов после сушки только усиливается. Блюда из белых вкусны и питательны. Последнее – безусловный минус, для меня по крайней мере. М-да… Доказано, что в них есть вещества противоопухолевые и улучшающие сердечную деятельность. Так что если курить, но жрать много белых грибов… Или вообще – курить белые грибы («лектора» вновь настигает приступ хохота), то приход будет лучше, чем от карельских мухоморов, и никакого вреда, кроме пользы. Все формы белого гриба относятся к первой категории, что означает что?! А то, что при употреблении в пищу белые не требуют предварительной обработки.

СонЬя: Ната, ты кому это всё рассказываешь? Я тебе больше скажу, чтобы ты мне уже мозги не морочила. Боровик – Boletus edlus[61] – крупный съедобный шляпочный гриб семейства болетусовых класса базидиальных грибов. И хотя все грибы обычно сапротрофы[62], иногда могут становиться настоящими хищниками и начать уничтожать живые растения. Так что Джоша не зря вырвало – грибы питаются мертвечинкой, а то и живой плотью не брезгуют. Хе-хе… У меня и память и знания – на «отлично». А Джим ничего не понимает. Он плетётся за нами, как побитая собака.

Наташа: М-да… Не видать ему случки с образованной выносливой сучкой!

СонЬя (наигранно-умоляюще, подавляя смех): Наташа, прекрати!

Наташа: Ладно… (Оборачивается к отставшему Джиму и орёт на весь лес.) Учи, мужик, русский! Пригодится!!!

СонЬя, Наташа и Бьорк дожидаются Джима. Дамы успевают глотнуть из фляжек и закурить. Подошедшего «старого солдата» Наташа снова берёт за воротник и орёт ему в лицо, периодически затягиваясь и выдыхая дым на только что отошедшего от приступа удушья беднягу.

Наташа: Я тебе вот что скажу! Если ты не хочешь и дальше кашлять, как старый поперхнувшийся пёс, – ходи по грибы! Сам!!! Выбери время и обязательно поброди по осеннему лесу! Посмотри на жёлтые пряди в ветках берёз, на разбросанные россыпи желудей, вдохни запах увядающих листьев, осенней свежести!!! Будь уже трижды здоров, не слушай свой джаз и рок, а послушай шелест и шорох – эту охуительную музыку осеннего леса! Прочувствуй, как любовную прелюдию, размеренную, тихую и насыщенную лесную жизнь. Попробуй слиться с ней, как в оргазме с женщиной, и лес обязательно очистит твои сердце и душу, и твои сраные лёгкие, изуродованные напалмом и всякой дрянью! И если ты будешь достаточно нежен после оргазма, а не потянешься за сигаретой и не захрапишь через три секунды, как последняя бесчувственная тварь, то лес в благодарность подарит тебе замечательный белый гриб, который ты найдёшь в самом неожиданном месте. (Тут, внезапно, Наташа умолкает и, прищурившись, вглядывается куда-то. В следующий миг она с могучим рёвом, отшвырнув ветерана в сторону, кидается в глубь леса.).

Вся компания отправляется за ней.

Некоторое время слышны короткие русские междометия.

Действие второе.

Друзья вновь выбираются на просеку. Наташа и Сонья перекладывают грибы из своих корзин в пластиковое ведро Джима – оно доверху наполняется отборными белыми грибами.

Наташа (экстатически декламирует):

Я заснул. Когда я открыл глаза, Север был там, где у пчёлки жало. Я увидел новые небеса И такую же землю. Она лежала, Как это делает отродясь Плоская вещь: пылясь.

СонЬя: Ну что – неплох уловчик!

Наташа: Да и Джимуша молодцом держится. Кроссовочки вот только малость поиздержались, а так – ничего. В общем, можно жить в Америке. Грибы, небо и пыль – такие же…

СонЬя (перебивая): Ну, наконец-то! А то я уж грешным делом подумала, что ты в ностальгию вляпалась! (Они выпивают, чокнувшись, из фляжек. Закуривают.) Ната, что будем с ними делать? Суп варить или поджарим с луком и сметаной? Хотя… Это же белые. Может, насушим впрок?

Наташа: Ага… И ты их с собой повезёшь… Через три таможни… В Россию… (грустно смеётся) «…и солнце не согреет впрок».

СонЬя: Опять! Ну всё, блин! Теперь я цитировать буду.

Распластываясь Слякотью на ступенях Пространство Исподволь Закрадывается в сердце Подталкивая к ежедневному пьянству И неумеренной Сублимации Что иной раз Обходится без последствий А иногда Заканчивается прострацией Из которой Сообразно механизму похмелья Можно выходить быстро Но лучше медленно Чтобы не испугаться Дремучего вида времени Что на тех же ступенях Располагается Что и пространство…[63]

Наташа (некоторое время помолчав): Мудро. Прямо-таки сельдь с треской за хвост почти пойманы. Хм… «Не испугаться дремучего вида времени»… (Внезапно вскакивает и кричит.) Я поняла!!!!!

Джим и Бьорк вскакивают на ноги.

СонЬя (испуганно): Господи, свят-свят-свят! Что ты поняла?

Наташа (обращаясь к Джиму и Бьорку): Я поняла, почему ей (указывает на СонЬю) не нужно туда вот… куда… «Дальше некуда, дальше ряд звёзд… И они горят…» Потому что у неё всё это уже есть!!! (Внезапно печально.) А у меня – только грибы. И неумеренная сублимация. Как у Бродского.

СонЬя: Так, дорогая моя! Хорош психопатничать. Давай-давай! Ты же помнишь:

Только затканный сплошь паутиной угол имеет право Именоваться прямым. Только услышав «браво», С полу встаёт актёр. Только найдя опору, Тело способно поднять вселенную на рога. Только то тело движется, чья нога Перпендикулярна полу.

Так что давай, ставь ногу перпендикулярно полу – и марш-марш по грибы!

Наташа с СонЬей под руку вновь углубляются в чащу. За ними бодро трусит Бьорк. Джим машет им вслед рукой – мол, подожду здесь.

Но на него никто не обращает внимания.

Действие третье.

Гостиная загородного дома. Джим спит на диванчике. Бьорк лежит на полу. Перед камином разложено множество белых грибов «для просушки». Наташа с СонЬей сидят на ковре. Между ними – сковорода жареной картошки с грибами, литровая бутылка «Абсолюта» и пепельница, полная окурков. У каждой в руках – по полному бокалу. Они хохочут. Внезапно Наташей вновь овладевает приступ печали.

Наташа: Уже осень.

СонЬя: Ещё осень.

Наташа: Ты не поняла. Осень – уже. Она не за окном. Она – в моей жизни. Пришла – а я к этому оказалась не готова. Вроде и событий было – другой за пять жизней и половины не наскребёт. И живу как хочу. И… Но… Жизнь похожа на миф. Мифология… Осень… Осень… Я предпочла бы родиться листом. Я бы падала на землю, укрывала грибницу. Потом сама становилась грибницей. Микология – более прикладная наука. А за моей осенью? Зима… И ничего… Так что давай, подруга, за умирание! За то, чего ты ещё не понимаешь! Давай, пока у меня на дворе ещё осень…

СонЬя (вначале собираясь что-то резко сказать, но потом просто спокойно декламирует):

По невидным Ступеням Галсирует лист Наделённый Последним Вниманием К себе и земле И осенним Мерцанием Теней В post-полуденном солнце В глубине мироздания Хороня беспокойство Возродиться спешит В умирании…[64]

Занавес.

Глава двенадцатая. Физика вселенной. Гарвардское.

Пуританин – это человек, который ненавидит травлю медведей не потому, что медведю больно, а потому, что публике весело.

Некто Томас Маколей. Островитянин. Хроники Xxi Века.

Если вам кажется, что догма рулит вами, – вы лирик. Если вам кажется, что вы рулите догмой, – вы физик. Если вы думаете, что всё это происходит на самом деле, – вы фанатик.

Одна Никому Не Известная Эгоистичная Бездельница. Хроники Xxi Века.

Честное слово, Соня не помнила, откуда у неё в голове взялся этот таинственный «Гарвард». Когда она впервые стала дифференцировать себя в пространстве и времени – он там уже был. А ещё там было страшное. Вот такое:. Или такое: «…очень близка к шару с радиусом 1737 км, что равно 0,2724 экваториального радиуса Земли. Площадь поверхности Луны составляет 3,8×107 кв. км (то есть 0,0743 «3/40 земной), а объём 2,2×1025 куб. см (то есть 0,0203 «1/49 объёма Земли)». И она ни черта не понимала, что это значило. Не понимала, но за каким-то лешим уже осознавала. И запоминала. И не требовала объяснений – Вселенная воспринималась прямо, глазами, шерстью и чутким носом щенка.

«Гарвард» был невероятно вкусным, как ленинградский пломбир. Блестящим и радостным, как ёлочная игрушка. Благоухающим, как пирог с мясом и грибами, который готовила её бабушка по субботам. Изысканным, как косички из теста поверх этого кулинарного великолепия. Соня кусала мир, смотрела в него, обоняла и наслаждалась. Но у неё уже проявилась эта генетическая патология всего человечества – самосознание.

Года в два с половиной ей подарили пластмассового зелёного крокодила в красном кафтане.

– Крокодил Гена! – сказал Эдик – двадцать пятый муж подруги Сониной бабки.

– Не-а… Йезейфойд! – веско ответила Сонечка.

– Едем в порт?! Да, мы обязательно пойдём в порт! Смотри! Уж год прошёл, а она помнит! – радостно завопил Сеня, колыша необъятным животом и одновременно делая «козу» под гнусавый аккомпанемент «у-тю-тю».

– Йезейфойд! – потрясая чудищем в шляпе, продолжала Соня гневно настаивать. – Кйокодий – Йезейфойд! Кембй-Й-йж! – злилась она на свой неповоротливый язык.

– Нет. Он не рыжий. Этот цвет – красный! А этот – зелёный! – продолжал упиваться собой дядя Эдик.

Злобно заехав ему по пузу творением массового воспалённого сознания советских алкогольно-коматозных художников, Соня известила присутствующих о своём намерении смыться немедленно одним-единственным словом, которое давалось ей без труда:

– Будка! – сказала она и, прихватив «Резерфорда», ретировалась на своих толстых коротких ножках.

Будкой назывался маленький летний домик, стоявший чуть поодаль от grand-строения, представлявшего из себя караван-сарай для друзей, многочисленных родственников, их друзей, их родственников – людей, в общем.

Дед, где бы он ни жил, обязательно строил Будку. Соня тогда думала – ради сопровождавших его при переездах с места на место загадочных сущностей. Из которых огромный сине-зелёно-жёлто-коричневый пыльный глобус был на первом месте. Правда, Сонечка больше любила другой – поменьше. Палево-пегий, рельефный, с таинственными надписями. По нему было приятно водить ладошками и обниматься с ним. И ещё он раскалывался пополам. А внутри всегда обнаруживались стаканы и бутылка.

Три огромные картины, казалось, сливались со стенами потрескавшимися горными хребтами и холщовыми потёртостями морей. Карты. Тогда Соня считала их картинами.

Одна была вся сплошь покрыта разной величины фигурами, подписанными для памяти. ЕВРАЗИЯ – очень длинно и толсто. АФРИКА – вся жёлтая. И белая, как мел, АНТАРКТИДА.

Вторая – таращилась «стрекозиными» очками и очень напоминала расколотый пегий глобус, только без фокуса со стаканами.

Третья – пестрела примитивизмом красок и вся, как муравьями, была усыпана «СССР»-ами, «ЧССР»-ами, «ПНР»-ами, «ГДР»-ами и прочими «ФРГ». На ней исконно жёлтая Африка походила на счастливый сон кубиста. Сушёные муравьишки букв хоть и не кусались, но и не смотрелись. Никакого наслаждения не приносили. Не в пример вкусному «ГАРВАРДУ», прекрасному безо всяких картинок, самоценному слову!

Ещё в Будке было очень много книг и странный аппарат, по поводу которого бабушка частенько говорила деду:

– Андрей, выбросил бы ты это… Посадят. Да и стыдно!

– Не стыдно. И не посадят. Я с участковым пью…

Бабка с дедом были «вещами в себе» и друг в друге. Мало кого замечая из своих четверых детей. Что уж говорить о целом сообществе производных – от мала до велика, – к которым относилась и Соня.

Дед был фактурным мужчиной. Видимо, с той поры Сонечка так тяготела к красивым мужским телам. Ему было семьдесят, когда он всё ещё мог стоять на голове без помощи рук. (Кажется, у йогов это как-то называется.) Поднимал тяжеленную гирю, обливался ледяной водой, брился наголо, несмотря на отличные волосы, и был суров до невозможности. В принципе ни с кем, кроме бабки, он не контактировал. Они никогда не называли друг друга «мать», «отец», «бабка», «дед». Только «Полина» и «Андрей». До самой смерти. Вначале его. И ровно через год – день в день – её.

Дед был невероятно гневлив – в разгар вечерних посиделок мог запросто швырнуть тяжёлый стол куда-нибудь в дальний угол вместе со стоящей на нём снедью только потому, что кто-то его, хозяина, перебил. Зато, приняв рюмку-другую, любил поразмышлять вслух. И делал это невероятно красиво. И Соня незаметно откусывала, подсматривала и вдыхала аромат, безотчётно наслаждаясь мгновениями близкой ей по духу жизни.

Деда боялись все.

Кроме Полины и Сонечки.

Что чувствовала бабушка – Соне было не суждено понять ни тогда, ни ещё в течение пары десятков лет после. И только сейчас она, пожалуй, решилась бы поговорить об этом. Но тогда было обидно, что её не замечают. Соня попыток не оставляла – подбираясь к деду поближе, она заглядывала ему в глаза оленячьим взором – о, этому она научилась, видимо, раньше, чем осознала себя! – и пыталась к нему прикоснуться. Он же отдёргивал руку, как будто кто-то незнакомый в толпе фамильярно хлопал его по плечу.

И вот однажды, когда в кухне дома ужинали очередные гости, Андрей вошёл и увидел на столе хлеб. Круглый такой, за двадцать восемь копеек. Кто-то положил его на стол, а Полина не успела заметить, ЧТО было НЕ ТАК! От него оторвали (а не отрезали!) горбушку. Выгляди он просто как перевёрнутая черепаха, без подостланного свежего полотенца, обошлось бы лёгким скандалом. Но в данном случае степень пренебрежения была чрезмерной. Беспомощный, изувеченный хлеб ВАЛЯЛСЯ на столе немым свидетелем плебейства. Дед побледнел и, неожиданно развернувшись, резким ударом кулака выбил в двери стекло витража. Все, кто был поблизости, застыли. «Кто?!» – прохрипел Андрей, не поднимая глаз…

Полина молчала. Она не произнесла спасительного для всех «Андрюша…» и дальше какую-нибудь кокетливую ерунду…

Да-да, не удивляйтесь. Полина заигрывала с дедом. И Сонечка была от этого в полном восхищении. Но что-то тогда в бабушке отключилось. Может, кому-нибудь было нужно, чтобы у Сони в голове поселился «Гарвард», бесконечная преждевременная любовь к мужчинам в формате Вин Дизеля, странная картинка и желание любыми способами добиваться своего, – неизвестно. Известно лишь, что Соня проковыляла через всю кухню, несмотря на полные ужаса глаза её матери, и сказала Андрею:

– Дедушка, идём.

И они пошли. В Будку. Там дед первым делом открыл пегий глобус и налил полный стакан. Выпил залпом и сказал: «Полина…» – и сунул Сонечке какую-то странную штуку. Штука была железная и крутилась. Позже она узнала, что это называется «микрометр».

Таких штук у деда было много. Они назывались странно. «Штангенциркуль». «Логарифмическая линейка». «Барометр». «Рейсфедер». Последним, кстати, было очень удобно «углублять» реку Лену на карте.

Сонечка не стала настаивать на том, что она – Соня, молча приземлилась прямо на пол рядом с диванчиком и принялась раскручивать микрометр, исподтишка оглядывая таинственную Будку, куда вход всем, кроме Полины, был строго-настрого запрещён.

Андрей пил стакан за стаканом и что-то рассказывал, обращаясь преимущественно к пространству за окном или к потолку. Соня-Полина не понимала, но было красиво и здорово. Позже он уснул, а ей ничего не оставалось, как тихо выскользнуть наружу, прихватив с собой железную штуковину.

На тропинке ждала мать. Как часовой, все два часа, что Сонечки не было, она мерила периметр, заглядывая в окна и прислушиваясь. Тут же вырвав у неё из рук микрометр, который та молча тянула к себе, она прокралась на цыпочках к Будке и положила его на ступеньки. Затем без единого звука, как партизан, ретировалась в дом, не забыв зацепить и дочь по дороге. Дома Соня сразу оказалась в кровати.

Уже засыпая, она слышала, как мать на кухне жаловалась Полине.

С тех пор у них с Андреем, у внучки и деда, завязался непубличный «роман». Они, как и прежде, не замечали друг друга на людях, но стоило ему уединиться в Будке, как Соня-Полина мухой закатывалась следом. Садилась на пол и делала вид, что играет, пока дед что-то писал в толстых тетрадях. Иногда он читал. Но чаще – говорил. Сонечка уже тогда понимала, что, с одной стороны, говорил он не с ней. С другой – какая-то тайная необходимость в её присутствии всё же была.

Совершенно невозможно было понять, что восемнадцать миллиардов лет назад произошёл Большой Взрыв. И Соня не понимала. Но дед говорил так, что, даже не понимая, она верила – это касается всех! А «горизонт событий»? Как такое осмыслить?! Нет. Здесь даже вера уже не спасает. Но Андрей делал так, что Соня могла это потрогать. Осязать прекрасное. И творить, не нуждаясь в осмыслении. Дед развил в ней совершенно божественную веру в математику, физику и запредельные возможности человеческой психики, если её носитель, разумеется, сумеет обойти алгоритмы встроенного бортового компьютера. «Мозг – это ЭВМ. Тупая машина для подсчёта сдачи. Возможности же человека безграничны. Но через внешнюю притягательность логических систем бессмертная душа разменивается на пятаки для автомата с газировкой. Которую и пьют-то не от жажды – а по вековой привычке».

– Кто такие алголитмы?

– Алгор-ритмы? Последовательность… Нет. Не так. Что ты сейчас должна делать?

– Есть кашу и спать.

– А ты что делаешь?

– Сижу на твоей телитолии.

– Вот! Есть кашу и спать – это алгоритм. Сидеть на моей тер-р-ритор-р-рии, – рычал Андрей, – это не р-р-размениваться на пятаки! Моя тер-р-ритор-р-рия – моя вселенная. Нарушая алгор-р-ритм, ты оказываешься в др-р-ругой вселенной.

– Кто такая вселенная?

– Вселенная – это ты.

Бывший математик. Или физик?.. Кто они после физмата? А потом после предприятий ВПК?

Преподающий в техникуме пенсионер. Упорно именуя внучку Полиной, рассказывал ей о подобии микро– и макрокосма.

Что важнее – кармические правила или обычные человеческие сантименты?

– Ты можешь! Я же видел, как они молчали!!! Ты-то не считаешь меня старым шизофреником? А, ладно. Сделай оленьи глаза. – Соня делала деду умильную рожицу, и он смеялся, а однажды даже заплакал. – Я же говорил – «Полина»!

Но гораздо чаще он рассказывал ей о Ньютоне, Фарадее и Максвелле. О белых карликах и чёрных дырах. О калибровочной теории и скрытой массе. О Резерфорде, Кембридже и Гарварде. Сонечка полюбила математику и физику с такой непосредственностью и силой, на которую способна лишь бездомная собака, внезапно обретшая Свою Будку.

Но она повзрослела. А школьные предметы так же отличались от метаморфоз, творящихся в её вселенной, как пьянчужка с Курского вокзала от Шарон Стоун. Она не могла это учить. Брезговала. Чёрная пасть несправедливости в первый раз больно цапнула Сонину душу. Она заказывала миры, а ей подавали дохлых червяков. Разумеется, Соня исправно получала свои пятёрки – но чисто механически. Если уж вынужден глотать гельминтов в плену Северного Вьетнама – делай это быстро и не запоминай надолго.

Н2О – она везде Н2О. И в грязной луже, и в горном альпийском источнике, и даже обращённая волной в недрах далёкой звезды. Но одни и те же молекулы в разных вселенных различны.

Они с дедом дружили с её двух до семи.

Андрею не сиделось на месте, и вся орда дружно переезжала за ним. Он их пугал, и он их притягивал. Он был тем самым сверхплотным веществом, по мере приближения к которому пространство изгибается и становится похожим на воронку. Им было страшно, но они не могли иначе. Соне было страшно вместе со всеми, но она всегда хотела заглянуть в «бутылочное горлышко».

Дед лишь однажды оказал Сонечке публичное внимание. Помнится, ей было лет пять или шесть. И у неё было повышенное внутричерепное давление. Оно случалось несколько раз в Сониной жизни и позже, но тогда был первый эпизод.

Сильно повышенное черепное давление – это когда голову сверлят изнутри.

Мать, отец, бабка и медсестра гонялись за Соней по всему дому, пытаясь сделать укол. Она уходила от них, выкидывая фортели, покруче, чем реактивные истребители на авиапараде, и с таким же рёвом. Пару раз её ловили, но упускали. Уколоть кого-то, кто бьётся головой об стену – и это не метафора, – колотит ногами во что попало и орёт «ненавижу, чтоб вы сдохли!» – это та ещё задача. И тут в дом зашёл Андрей. Все онемели, кроме медсестры, которая не была в курсе семейных хитросплетений. Дед рявкнул медицинскому работнику: «Заткнись!» – и вытащил из-за спины пластмассового крокодила:

– Резерфорд. Он нашёлся. Ты оставила его у меня в Будке. Пойдём ко мне.

И они пошли.

И Андрей сделал Сонечке укол. И она уснула у него на диване. Он укрыл. И, как всегда, долго рассказывал что-то. Про математика Нэша, теорию игр и про Гарвард.

* * *

«Дед умер. Бабка умерла. Я выросла».

Это вешки.

Между ними были шаги, шорохи, повизгивание Сониных вселенных и жёлтая муть времени.

Поволжье.

Москва – в оттенках крутых волжских берегов.

Одесса, плывущая по фарватеру Кутузовского проспекта.

Поволжье с запахом моря… Бесконечная вереница детства. Вкусные мечты. Соня никому ничего не говорила и не объясняла. Лишь однажды, сделав исключение, поведала кому-то, что до сих пор, если закроет глаза, то как будто кусает что-то резиновое, видит огни порта внизу и чихает от пыли и акаций… Человек насторожился. И Соня перестала рассказывать навсегда.

«Я совсем не выросла».

Пока не появился один сумасшедший в формате Вин Дизеля. Он легко мог швырнуть дубовый комод через всю комнату. Рассказывал ей о Вселенной так, будто её и создали вчера и только для того, чтобы он смог ей об этом рассказать. Вся родня – вне зависимости от пола и возраста – вела себя с ним, как дети своих детей. И он презирал любые напитки крепостью менее сорока градусов, за исключением родниковой воды и зелёного чая.

Начало их жизни было коротким, как штрих карандаша неродившегося художника, – он сказал:

– Пойдём ко мне.

Но она была уже достаточно взросла и набита разменянными пятаками. Поэтому спросила:

– Куда?

Он ответил совершенно серьёзно:

– Домой.

Соня очень любит рассказывать ему про свои вселенные.

«Теперь я никогда не вырасту».

А он отвечает, что это уже – высший пилотаж!

* * *

А Гарвард?..

А что – Гарвард?

Континент такой есть прямо на глобусе. То есть – на земном шаре. На континенте написано: Северная Америка. В Северной Америке есть Соединённые Штаты. А в Соединённых Штатах – штат Массачусетс. В Массачусетсе – столица. Город Бостон. А в городе Бостоне – река Чарльз. Та, где Сонечку Джош с Майклом катали вдоль и поперёк. Вдоль – потому что вечером очень красиво. А поперёк – потому что мосты. А за рекою Чарльз есть городок Кембридж. Он как бы тоже Бостон, но не совсем. Как Бирюлёво, например, или Мытищи. Только в Бирюлёво в основном спят, а в Кембридже – живут, потому что там и работают. В Массачусетском технологическом, из которого Воннегут. И – внимание! – Гарвардский университет. Собственной, овеянной романтическим флёром из дедовой Будки, персоной.

Пачка «Мальборо» в Кембридже стоит почти на два доллара дешевле, чем, к примеру, в Бруклайне. Учёные много курят – «дымок добавляет скорости», ха-ха.

А ещё в Гарварде есть шикарный, потрясающий Book Store, в котором можно долго и тупо бродить, пить кофе и вообще. Курить, что правда, можно только на улице. Поэтому все мостовые Кембриджа к вечеру усеяны бычками. Которые к утру чудесным образом исчезают.

В Кембридже есть публичные библиотеки. Газета «Кембридж-Кроникл». Школы, Торговая Палата. Есть даже общественное телевидение.

Началось всё это в 1630 году, когда семь сотен пуритан с гиканьем попрыгали с высокого борта парохода. Растянули шатры, сварили кофе на костре и завалились спать на тюках. Получилась Massachusetts Bay Colony.

Немногим позже – в 1637-м, – когда первые колонисты наконец разобрали последние тюки, прибыл некто Джон Гарвард. Мотивация – как водится. Отец скончался от чумы. Англиканская церковь прохода не даёт. То есть классика жанра: «Я не знаю, о чём вы говорите, но ехать надо!» Домишко в Лондоне продал. Книг на двести фунтов (немалое состояние по тем временам), чтобы все сразу поняли, какой он умный, накупил – и на пароход. Пока книги грузил – вспомнил про жену. Вернулся – забрал – погрузил туда же – и поплыли. Плыли так, чтоб все книги успеть прочитать, – четыре месяца. Поэтому приняты были тепло, и Джона сразу в школьные учителя записали. Так как у первых колонистов за семь лет как раз подросло то, что успели заделать на тюках по приезде в 1630-м, и теперь эту поросль надо было учить уму-разуму, чтобы в сорняки не превратились.

Они тут землю копали и детей делали по-пуритански, а он – книги четыре месяца читал. Поэтому он на них произвёл неизгладимое впечатление. Как консервная банка на вождя африканского племени тасили. И как-то апрельским днём, а может, и вечером 1638 года коммуна назначила его «кем-то таким, который будет рассматривать всё, относящееся к сфере закона». Джон Гарвард навалившегося груза ответственности не выдержал и взял да и помер 14 сентября 1638 года. Дядька он был суровый, поэтому денег жене оставил только половину. Та половина – которая его жена, может, и гневалась, хотя – вряд ли, потому что пастор. Идеальный пастор пуританский – он не только учит библейским заповедям, а ещё и контролирует исполнение. Хоть бы и с того света. Энн Гарвард хоть и боялась, но подумала головой да спустя чуть больше года снова выскочила замуж. Опять за школьного учителя, и снова – пастора. Вот так ей не везло. А на половину, не доставшуюся «половине», – основали университет в Ньюпорте. То есть – в Кембридже. Путаница у них там, как и у нас, – то Набережные Челны, то Брежнев, а то снова – Петербург и Нижний Новгород. Строили тогда быстро – не то что сейчас, и уже в 1639 году построили. Имя присвоили наследственное – Harvard. Потому что кто университет платит – тот его и танцует вот уже триста шестьдесят шесть лет. Что характерно, строительство контролировал новый супруг Энн Гарвард – Томас Эллен. А поскольку пастора все пуритане боялись до дрожи в библейских местах, то деньги никто контролировать не мог. Напротив – соседи радостно собрали ещё четыреста фунтов и отдали их на строительство, чтобы пастор-учитель не так жестоко проповедовал.

С тех пор так и живёт этот университет. Частный. Входит в «Лигу Плюща». Факультетов много. Студентов порядка шести-семи тысяч. Кампус сто пятьдесят четыре гектара занимает.

Прекрасная медицинская школа. Лаборатории – с ума сойти какие! В одной из них Соня виски пила с бывшим одесситом и говорила о ПЦР. Убедилась, что её, как и прежде, ни в чём не убеждают аббревиатуры, а лишь физика процесса. Вселенская физика тех, кто любит своё дело. Свою магию. Умеет пользоваться мозгом. И способен отключать его во имя Озарения.

Поэтому и помнит она только о своей физике. О том, что была там, куда её бабушка Полина, будучи совсем ещё маленькой девочкой, шла на пароходе. О том, где никогда не был её ныне покойный дед Андрей. О бесчисленных белках. Об эстетике красного кирпича. О легендарности этого места. О пачке «Мальборо» за четыре пятьдесят, «identity please!». О том неуловимом, что было у неё в голове – уже не вспомнить откуда. О том, что кампус, насквозь пропитавшийся запахом китайской пищи и ватных гамбургеров, для неё, Сони, пах пирогом с мясом и грибами, а витые косы плюща на красном кирпиче были верхом изысканности. О том, что нет Америки и России, Соединённых Штатов и Российской Федерации, а лишь потрескавшаяся холщовая карта. Над потрескавшейся холщовой картой сияет пегий пыльный глобус. Внутри пегого пыльного глобуса… Кто его знает… Может быть, и сейчас притаилась бутылка первача. Кто в это верит?

Соня – верит.

P.S.

«Я всё ещё кусаю мир, смотрю в мир, нюхаю его и наслаждаюсь им. Если мне удаётся отключить тупую машину для добывания пятаков. И вот тогда Мир одаривает меня неограниченным кредитом. Не верите в Бога? Не верите в Любовь? Ну, поверьте хотя бы в Гарвард. И он с вами обязательно приключится. Я, например, знаю, что дед знает. Знает, что я была в Гарварде. Знает, что я люблю гармонию букв больше, чем гармонию цифр. И это совершенно не важно. Потому что ключевое слово – гармония. А она – не в буквах и не в цифрах. Не в Америке и не в России. Она – в Мире. В Мире, воспринимаемом мною прямо».

Уцелевшие Страницы Из Дневника Некоей Софьи Николаевны, Что Был Сожжён В Костре Вместе С Двумя Ящиками Книг На Опушке Леса Тремя Подростками – Чтобы Согреться. Хроники Xxi Века.

P.P.S.

«Если бы моему деду надо было убить медведя – он бы его убил. Он не делал бы ему больно. И публика его совершенно не интересовала. Ну, разве что только одна маленькая бестолковая девочка с хорошей памятью. Не знаю, хотел ли он, чтобы ей было весело или грустно, но он точно не был пуританином. И он научил её выговаривать букву «р». Повторяйте: «Р-р-р-р-резерфор-р-р-рд!», «Гарр-р-р-р-вар-р-р-рд!», «Моя тер-р-р-ритор-р-р-рия – твоя тер-р-р-ритор-р-рия!».

Если вы, конечно, в состоянии нарушать алгоритмы».

Уцелевшие Страницы Из Дневника Некоей Софьи Николаевны, Что Был Сожжён В Костре Вместе С Двумя Ящиками Книг На Опушке Леса Тремя Подростками – Чтобы Согреться. Хроники Xxi Века.

Эпилог.

К New England Aquarium, Boston, по выходным всегда струится длинная очередь. Она движется быстро и дружелюбно. Дети – бегающие, прыгающие, ползающие, сидячие и даже висячие на мамах и папах – почему-то не капризничают вовсе. Никого не смущают чужие отпрыски, сидящие на асфальте, и подросшие карапузы лет пяти, пьющие из большой пластиковой кружки с соской. Тут нет сердобольных бабулек-пугал, заявляющих малышу: «Ай-яй-яй! Сейчас я тебя заберу!» – и приторно вопрошающих: «Ты кого больше любишь – маму или папу, дедушку или собачку, президента или мороженое?». «Бабульки» и «дедульки» – энергичны и жизнерадостны. Не молодящиеся, а молодые, несмотря на морщины. Не фальшиво искренние, но честно вежливые. Сонины же ровесники возрастной категории «взрослые» увлечены друг другом, картами-схемами, но никак не бурчанием: «Лучше бы я дома телевизор смотрел!».

Получив билеты у проворливого кассира, все так же бесконфликтно перетекают внутрь. Никто никого не толкает. Все мирно и мерно поднимаются по дороге-спирали, опоясывающей огромный стеклянный цилиндр, наполненный водой. В воде – тысячи рыб. Иногда мимо проплывает по своим служебным обязанностям аквалангист, что немедленно привлекает внимание детей. Их пропускают поближе безо всякой толкотни. А на маленьких детей приплывают поглазеть маленькие рыбки. И большие рыбы так же спокойно пропускают их поближе.

Частенько попадаются посетители в инвалидных колясках. Никто не смотрит на них сочувствующим взором и не глазеет, как на диковинных животных. Никто не выделяет из толпы. Но чудесным и незаметным образом им достаются лучшие места для обзора, и в самом многолюдном заторе образовывается коридор для проезда.

Кто-то заходит в залы, к прочим экспонатам. Кто-то идёт в кинозал или сувенирную лавку. Кто-то выходит на «задний двор» – у пирсов. Но основной людской поток сосредоточен именно здесь – у огромного цилиндра со многими тысячами тонн воды. И сами люди кажутся не кем иным, как обитателями огромного Аквариума. Со своими днями и ночами. Свадьбами и разводами. Статуей Свободы и собором Василия Блаженного. Полицейскими и милиционерами. Брюнетами и блондинками. Работой и отдыхом. Иммиграцией и эмиграцией. Детством и старостью. Рождением и смертью…

И даже – индейцем и славянкой.

Соня полюбила приходить сюда по выходным и долго бродить среди многолюдной толпы. Нигде человек не чувствует себя так одиноко, как среди людей. Её одиночество здесь становилось доброжелательным, наблюдательным, забавным и печальным одновременно.

И Джош любил приходить сюда, чтобы побыть одному.

Соня присела на край пустой скамейки – на удивление. Обычно тут толпился народ. Но сегодня дул холодный ветер.

Кто-то присел на другой край. Закинул руки за голову и с явным удовольствием привычно вытянул длинные ноги.

Они посмотрели друг на друга, расхохотались и сели рядом.

Он обнял её за плечи.

Возможно, со стороны они и были похожи на влюблённую парочку. Или на брата с сестрой. Но дул холодный ветер, а они – просто были вместе. И порознь. Это был тот редкий момент вселенского единения и вселенского же одиночества. Бесконечного блаженства и вечного непокоя. Божественного откровения и дьявольского искушения. В этом было всё. И не было ничего. Они просто сидели на скамейке и смотрели на тёмную воду залива, случайно встретившись на пирсе позади Бостонского аквариума…

P.S.

Ты не в обиде, что я сходила в New England Aquarium, Boston?

Нет, конечно…

И встретилась там с мужчиной…

Дрянь какая!

Он был хорош собой!

Настоящий индеец?

Как ты узнал?!

Ты – моя жена!

Он действительно – настоящий индеец!

А я тогда кто?

Я тебя люблю…

:-)…

Мне здесь неуютно… У меня нет ощущения места… А статуя Свободы совсем не такая большая…

Не такая большая, как что?..

Как наша любовь…

Наша любовь – самая выдающаяся достопримечательность…

На все времена?..

Вне времён и мест…

Я хочу домой.

Хочешь, я прилечу?

Нет. В смысле, хочу. Но я хочу ДОМОЙ, как тогда, помнишь?

Увольняйся отовсюду!

Правда?

Вне сомнений!

И что я буду делать?

Где?

В этой вселенной…

Что захочешь – то и будешь. Ты – и есть вселенная!

Случайный Диалог, Подсмотренный В Сети Грустным Одиноким Хакером Под Пиво С Орешками.

Примечания.

1.

Контрольно-ревизионное управление.

2.

Nihil – ничто (лат.).

3.

Из эпиграфа к «Заговору равнодушных» Бруно Ясенского. Автор – Роберт Эберхардт.

4.

Высшая аттестационная комиссия.

5.

Разновидность авторской методики ушивания раны.

6.

MIB – Men In Black, «Люди в чёрном», кинофильм, 1997 г., США.

7.

Бытие (англ.).

8.

BU – Boston University, Бостонский университет.

9.

Фильм Квентина Тарантино «Pulp Fishion», глава «Винсент Вега и жена Марселасса Уоллеса», 33-я минута.

10.

Комплекс зданий Бостонской публичной библиотеки.

11.

Семён Венцимеров.

12.

Ильф и Петров, «Двенадцать стульев».

13.

Сердце (исп.).

14.

«Беги, Лола, беги!» Режиссер Том Тиквер, 1998.

15.

«Смех Демиурга».

16.

«И я понял, что демон имеет в виду» (перевод Р. Дубровкина).

17.

«Бриллиантовая рука», режиссёр Леонид Гайдай, 1968.

18.

Курт Воннегут, «Галапагосы».

19.

Игорь Губерман.

20.

«Серьезный шаг, предпринятый шутя» (A Serious Step Lightly Taken) стихотворение Роберта Фроста.

21.

Устойчивое словосочетание времён существования Советской Армии.

22.

Удостоверение личности.

23.

К/ф «День Независимости».

24.

Primus (лат.) – первый.

25.

Происхождение названия штата Массачусетс – «massa» – большой, «wachusett» – гора.

26.

Юрий Шевчук, «Революция», ДДТ, 1988, альбом: «Я получил эту роль».

27.

Дед Кеннеди по материнской линии был мэром Бостона.

28.

Из стихотворения Ильи Соломатина «Рекомендованное».

29.

Евангелие от Матфея (4:1-11).

30.

ДНК – дезоксирибонуклеиновая кислота.

31.

ВИЧ – вирус иммунодефицита человека.

32.

Гангрена.

33.

Центральное стерилизационное отделение.

34.

Через естественные родовые пути (лат.).

35.

«…Может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рождать». М. В. Ломоносов, ода «На день восшествия на престол императрицы Елизаветы».

36.

Американский вариант написания «кесарево сечение». В классическом английском – ceaserian section.

37.

Врач-педиатр, лечащий новорожденных младенцев.

38.

Ильф и Петров, «Двенадцать стульев».

39.

Именно этим занимался Менделеев в свободное от химии время.

40.

Дезоксирибонуклеиновая кислота.

41.

Злокачественное заболевание костно-соединительной ткани, появляющееся, как правило, в возрасте шестидесяти и старше лет.

42.

Рибонуклеиновая кислота.

43.

Общевойсковой защитный костюм.

44.

Центр по контролю и борьбе с заболеваниями – Center for Disease Control.

45.

Довольно известный анекдот: Эйнштейна спросили: «Почему вы не купите себе новое пальто?» – «Так никто же не знает, что я Эйнштейн». Такой же вопрос ему задали после получения им Нобелевской премии. Он ответил: «Зачем мне новое пальто? Все уже и так знают, что я – Эйнштейн».

46.

Список правил.

47.

Peas Debts – обыгрывается английское произношение, звучащее как русская идиома.

48.

Буквальный перевод выражения «Absolute Peas Debts» (см. выше).

49.

Возлюбленный.

50.

Снегурочка.

51.

Ящерица.

52.

Первая менструация.

53.

Провинстаун – курортное местечко, расположенное недалеко от Бостона, один из центров американской гей-культуры.

54.

«Салемское привидение».

55.

Стихотворение Ильи Соломатина.

56.

I Could Give All To Time, Robert Frost («Пусть время всё возьмёт», Роберт Фрост).

57.

Здесь и далее автор использует цитаты из «Колыбельной Трескового Мыса» Иосифа Бродского.

58.

В. Маяковский, «Нашему юношеству».

59.

LA – Лос-Анджелес.

60.

Возбудитель кандидоза – «молочницы».

61.

Название белого гриба по-латыни.

62.

То есть питается мёртвой древесиной.

63.

Стихотворение Ильи Соломатина.

64.

Стихотворение Ильи Соломатина.

Оглавление.

Мало ли что говорят. Пролог. . Глава первая. Анкета. . * * * (11). . * * * (16). . Глава вторая. Правда о правде и ничего, кроме правды. . * * * (24). . * * * (25). . * * * (26). . * * * (27). . Часть первая. Разгон. . Часть вторая. Откат. Глава третья. Политкорректно-человекообразное. . Глава четвёртая. Нью-Йорк. Наташа. . Глава пятая. Байкал, расизм и Брюс Уиллис. . * * * (71). . * * * (72). . Интермедия. . Занавес. . * * * (75). . Глава шестая. Кошерное. . * * * (81). . * * * (82). . Глава седьмая. Колыбель для белок. . * * * (100). . * * * (101). . Глава восьмая. Преимущества цивилизованной работы (ПЦР). . * * * (115). . * * * (116). . * * * (117). . Глава девятая. Прикладная магия, или «Ирландцы предпочитают блондинок». . * * * (127). . * * * (128). . Глава десятая. Пляж. . Глава одиннадцатая. Грибные места, или «Микология Трескового мыса». . ИНТЕРМЕДИЯ В ТРЁХ ДЕЙСТВИЯХ. . Действие первое. . Действие второе. . Действие третье. . Глава двенадцатая. Физика вселенной. Гарвардское. . * * * (198). . * * * (199). . Эпилог. . Примечания. . 1. . 2. . 3. . 4. . 5. . 6. . 7. . 8. . 9. . 10. . 11. . 12. . 13. . 14. . 15. . 16. . 17. . 18. . 19. . 20. . 21. . 22. . 23. . 24. . 25. . 26. . 27. . 28. . 29. . 30. . 31. . 32. . 33. . 34. . 35. . 36. . 37. . 38. . 39. . 40. . 41. . 42. . 43. . 44. . 45. . 46. . 47. . 48. . 49. . 50. . 51. . 52. . 53. . 54. . 55. . 56. . 57. . 58. . 59. . 60. . 61. . 62. . 63. . 64. .