Хирург возвращается.

Глава 1.

Мое последнее перед отпуском дежурство входит в завершающую фазу. У меня в запасе почти три часа. Когда маленькая часовая стрелка на циферблате упрется в цифру 9, де-юре наступит конец смены, а дальше — все как обычно, по плану будничного дня: хирургическая конференция, доклады, обсуждение поступивших больных и выполненных операций. Затем обход в реанимации с участием корифеев и обсуждение тяжелых больных нашего отделения, которых я, как ответственный хирург, наблюдал в вечернее и ночное время.

Стрелка часов тем временем может добежать и до 10, и до 11… но что делать? Хирург обязан прийти на работу вовремя, а уйти — как получится. А старший хирург бригады, с его-то многочисленными докладами и обходами, даже если нет затянувшейся операции, всегда задерживается на час, а то и больше.

Иду по пустынному коридору приемного покоя, гулко меряя шагами пространство первого этажа — никого нет. А ведь каких-то пару часов назад здесь бурлила жизнь: десятки страждущих вместе с сопровождающими томились в коридоре в надежде на медицинскую помощь. При этом добрая половина из них была в алкогольном и наркотическом опьянении разной степени, которое сопровождалось немотивированной агрессией по отношению к замордованному медперсоналу: «Мы уже тут пять минут сидим, а земля вокруг нас до сих пор отчего-то не вращается!».

Треть посетителей, если им верить, невыносимо тяжело болела уже недели, месяцы, годы… но именно сегодня в полночь им стало значительно хуже, и они вызвали «скорую помощь» — нисколько не задумываясь, что для таких, как они, существуют поликлиники. «А вы знаете, как тяжело попасть на амбулаторный прием?» — негодуют эти пациенты, когда пытаешься выяснить, что помешало им обратиться в районную поликлинику днем. Зачем утруждать-то себя? Набрал «03», и дело с концом! А уж если позвонить в полночь, да нагнать ужасов по телефону, то отвезут в больницу как миленькие! Врачи «скорой помощи» настолько запуганы разными жалобами, что везут всех подряд. А если все же не повезли, есть платная «неотложка», эти отвезут при любом раскладе.

Далеко ходить не нужно. Не далее как на позапрошлом дежурстве привезли одинокую склочную женщину, страдающую затяжными запорами. Она прошла все основные государственные медучреждения Питера. И здесь ее обследовали с ног до головы и ничего криминального не нашли. Ей бы сходить в поликлинику, записаться на прием к грамотному гастроэнтерологу, подобрать качественное слабительное, пить его да радоваться восходу солнца. Но нет, она повадилась вызывать «скорую», причем в пять утра, и, потрясая своими многочисленными выписками (где, кстати, ничего слишком тревожного не записано), требовала отвезти ее в больницу. Те, естественно, ни в какую: пейте, тетя, гуталакс и не майтесь дурью. Тетя решила добиться своего не мытьем так катаньем: заказала себе платную «неотложку», а у них, между прочим, вызов денег стоит, и немалых. Удовольствие прокатиться от своего дома до нашего приемного покоя ей обошлось в шесть тысяч целковых, а ехать пришлось — аж полтора километра. Как и ожидалось, ничего эдакого мы у нее не нашли. Сделали клизму, и кишечник с благодарностью откликнулся, чего не скажешь о его хозяйке: та подняла хай и потребовала немедленной госпитализации, причем в лучшую палату.

— Запор ликвидирован? — как можно любезней, для семи-то утра, справляюсь я у скандалистки.

— Да, но меня надо лечить! Я требую немедленной госпитализации! — рычит дама.

— Вы не нуждаетесь в хирургическом лечении. Обратитесь в поликлинику, и пусть вам районный гастроэнтеролог подберет эффективное слабительное. Нахождение в экстренном хирургическом стационаре вам не показано, — фальшиво улыбаюсь я, чувствуя, что моему терпению скоро наступит конец.

— Много вы понимаете! Где у вас старший хирург?

— Я и есть старший хирург, не надо так кричать! Вождь китайского народа товарищ Мао Цзэдун, как известно, тоже страдал запорами, однако это не помешало ему стать лидером с мировым именем.

— Это вы на что намекаете? — тетя даже перестала орать.

— А к тому, что если б он зациклился на своем запоре, то вряд ли бы стал тем, кем стал. И дожил, между прочим, до глубокой старости.

Как ни странно, этот исторический пример возымел свое действие, она успокоилась. Посидела минут пять на стуле, а после попросила отвезти ее домой. Отвечаю:

— Я бы с удовольствием, но пока смену не сдам, не могу. Если уйду сейчас с работы — меня ругать станут.

— Да я и не предлагаю вам на своей машине везти, вызовите служебную.

— Ну, до служебной я еще не дорос.

— Что вы ерничаете? Есть же у вас «скорая»?

— Нет, — начинаю понемногу выходить из себя. — Вызывайте такси!

Дальнейший разговор становится пустым, я отдаю ей в руки справку и, не прощаясь, иду по своим хирургическим делам. Вслед мне несется злобное шипение и омерзительные проклятия. Вот и съездила: за шесть тысяч клизму поставить.

Действительно больных людей, нуждающихся в неотложной помощи, как ни странно, меньшинство, а тех, которым нужен хирург, — и того меньше. И так каждую ночь, и каждый день, круглый год, без выходных и праздников.

Сегодня публика, похоже, уже угомонилась и теперь накапливает силы, чтобы с утра снова «доставать» врачей.

Удивляюсь обилию мусора на полу: фантики от дорогих конфет, окурки, грязные обрывки кровавых бинтов, засохшие крупные капли крови, следы рвоты, три женских заколки, причем все с приличными пучками волос, две гипсовые лонгеты, шелуха от семечек и… Фу! Мой взгляд уперся в кучу человеческого кала прямо напротив лифта. Какая мерзость! Туалет же вот он, рядом! Скорее всего, автор этой «мины» — пьяный или обдолбанный ублюдок. Взял и подгадил нам в прямом смысле слова.

В тысячекоечной больнице, оказывающей экстренную помощь второму по численности населения мегаполису страны, — огромные проблемы с младшим медицинским персоналом. Никто не хочет идти драить по ночам полы за сущие копейки. Весь мусор будет ждать понедельника. Разве что кто-нибудь из особо сердобольных медсестер не выдержит и задвинет ногой в дальний угол, чтоб глаза не мозолил.

Мои размышления на злободневную тему прерывает грохочущая по пустынному коридору обшарпанная каталка. На ней матерящимся пригорком возвышается окровавленный человек. Рядом быстро шагает наш молодой хирург Альберт Тонин, с боков семенят два «скорика» в одинаковых синих комбинезонах и пара полицейских сержантов с укороченными «калашами» на плечах, пытаются держаться рядом, стараясь не выпускать из вида ругающего кого-то там раненого.

— Дмитрий Андреевич, — уже издалека кричит Альберт, — ножевое в живот! Разрешите мне им заняться?

— Валяй! — даю добро после беглого осмотра пациента, тут же, в коридоре.

Мужчине немного за сорок, он изнурен нарзаном и неволей, но еще довольно крепок. Сломанные ушные раковины подсказывают мне, что их владелец — бывший борец. Изо рта — сшибающий с ног запах алкоголя. Пропитанная кровью футболка плохо прикрывает зияющую рану в левом подреберье. Раненый стонет, отдергивает мою руку при пальпации, его живот напряжен. Без сомнения, проникающее колото-резаное ранение брюшной полости с внутренним кровотечением. Надо срочно оперировать.

— Возьми в помощь наших интернов Игоря и Гришу! — бросаю Альберту.

Он хоть и молодой доктор, но уже кандидат наук и хочет стать маститым хирургом. Не стану ему препятствовать. Случай не сложный, пусть оперирует. А мне еще предстоит осмотреть всех поступивших и прооперированных за суточное дежурство пациентов и сделать записи в историях болезней. Успеть бы до конца смены!

— Нож длинный был? — интересуюсь напоследок у борца.

— Вот такой длины, док! — раненый разводит в разные стороны кисти рук, скованные наручниками, и демонстрирует в улыбке рандолевые зубы с въевшейся от чифиря чернотой.

— Да, только три месяца как с зоны откинулся! — комментирует один из автоматчиков, перехватив мой взгляд, задержавшийся на изготовленных лагерными умельцами зубах. — Восемнадцать лет отсидел за рэкет — еще в лихие девяностые посадили, только освободился, и опять за свое. Бухает с тех пор, как вышел из заключения. Пытался «наехать» на каких-то кавказцев, торгующих на рынке, да не на тех, похоже, нарвался. Они его же ножом его и пырнули, нас вызвали и заяву накатали.

— Все путем, командир! — не снимая с лица улыбку, стонет несостоявшийся рэкетир и проезжает мимо меня в операционную.

— Опять посадят? — интересуюсь напоследок у полицейских.

— Скорее всего, да! — кивает разговорчивый сержант и, поправив сползающий с плеча автомат, ускоряет шаг.

— Нда-а, дела! — говорю сам себе. — Не смог перестроиться мужик, так и остался там, в девяностых.

Это уже не первый случай. К нам не часто, но доставляют представителей «братвы» прошлых лет. «Отмотав» приличный срок, они опять сбиваются в стаи, пытаясь отвоевать свое место под солнцем. Но правила игры давно изменились. Нынче предприниматели стали другими. И везут бедолаг то с огнестрельными, то с ножевыми ранениями, полученными в попытках наверстать упущенные годы…

Этот борец, судя по сопроводительному талону «скорой помощи», мой ровесник. Мы с ним в одно и то же время ходили в советский садик, учились в советской школе, служили в советской армии. Грянула перестройка, и наши пути разошлись.

— Хирурга! Срочно! — кто-то истошно орет из хирургической смотровой. Голос возвращает меня в реальность: сейчас начало седьмого утра, а в нашей смотровой нет ни одного дежурного врача. Я сам же послал сидевшего там с интернами Альберта в операционную. Чертыхаюсь про себя, но бегу на голос — больше никого из наших поблизости нет.

— Дмитрий Андреевич, — говорит заспанный медбрат Федя, — «скорики» привезли девушку пьяненькую, сбросили на нашу каталку и тут же испарились. Держите «сопроводок», — он протягивает мне серый бумажный прямоугольник документа, где скачущими крупными буквами выведен диагноз направившего учреждения: «Острый хирургический живот».

— Что с вами произошло? — стараясь говорить мягко, обращаюсь к пациентке лет двадцати пяти с приятным лицом.

— Ж-ж-живот болит, — с трудом ворочая языком, выговаривает дама. От нее за версту несет свежевыпитым дешевым алкоголем.

— А зачем пила в таком случае?

— Так болит же ж-ж-живот? — удивляется больная, пытаясь сфокусировать на мне взгляд изрядно осоловевших глаз. — Хряпнула портвешка, ч-ч-ч-тоб не так ныло.

— Чудненько, — не торопясь, стягиваю с нее теплое домашнее одеяло.

— А сколько времени уже болит? — Получить ответ я не успеваю, потому что с каталки на пол разливается мутная жидкость.

— От же зараза! — причитает сзади меня Федор. — Обмочилась! Ты что, сказать не могла, что в туалет хочешь? Кто теперь убирать твою мочу станет? Я?

— Федя, это, кажется, не моча! — Я сдергиваю с пьяницы одеяло.

— А что? — живо интересуется медбрат, уставившись на ее промежность.

Мы несколько секунд недоуменно смотрим на женские гениталии под задравшейся ночной рубашкой. Я первым прихожу в себя:

— Федя, давай мухой ее к гинекологам! Деваха-то рожает! — Благо, гинекологическая смотровая рядом и врач-гинеколог на месте.

Роды проходят так стремительно, что новорожденная девочка появляется на свет прямо на каталке. Роженицу даже не успевают переложить на специальное кресло. К счастью, ребенок не пострадал. Не знаю, что стало дальше с беспутной мамашкой: возникли какие-то проблемы с отхождением последа, и ее в экстренном порядке повезли в гинекологическое отделение. Ребеночка завернули в пеленку и отнесли в реанимацию.

Через десять минут только липкая лужа крови на полу гинекологической смотровой напоминает о том, что тут сейчас зародилась новая жизнь. Потом рассказывали, что девица отказалась от ребенка, и его передали в Дом малютки. Может, и к лучшему — эта бестолковая до самого отхождения вод не знала, что беременна. По крайней мере, так она заявила гинекологам.

Спешно покидаю приемник и отправляюсь в реанимацию, осмотреть наших больных. Время уже поджимает, а еще нужно заглянуть в операционную, узнать, как обстоят дела у Альберта.

— Как обстановка? — интересуюсь с порога в операционной, раздвинув замерших у входа автоматчиков, которые с интересом наблюдают за происходящим внутри. — Альберт, в чем заминка? Я думал, вы уже кожу зашиваете!

— Только начали, Дмитрий Андреевич! — безрадостно докладывает оператор.

— Почти час прошел, как вы пострадавшего сюда завезли. Что делали все это время? — я начинаю понемногу сердиться.

— Так мы только что закончили делать лапароскопию, — оправдывается молодой доктор.

— Альберт, скажи, пожалуйста, за каким чертом ты ее выполнял?

— Дмитрий Андреевич, не ругайтесь, но по статистике четверть всех лапаротомий по поводу проникающих ранений живота выполняются напрасно. Вы же знаете, бывает, что дырка в животе есть, а внутренние органы не повреждены. Получается, зря разрезали человека. Вот я и решил убедиться, что затеваем операцию не напрасно.

— Убедился?

— Да, там кровь в животе! Много, поэтому делаем открытую операцию.

— Молодец!

Стискиваю зубы и кое-как беру себя в руки. Орать при всех на подчиненного по меньшей мере неэтично, а на оперирующего хирурга — преступно. Выскажешь ему все, что думаешь по этому поводу, а у него, не дай бог, руки затрясутся, и пойдет операция сикось-накось, а пострадает ни в чем не повинный пациент.

А сказать есть что: наличие крови в животе было очевидно еще в приемном покое. Напряженный живот — визитная карточка катастрофы в брюшной полости. При продолжающемся кровотечении цель операции — в его остановке. А Альберт потратил время на бессмысленную в данной ситуации лапароскопию. Пока собирали аппаратуру, пока вызывали лапароскопистов, у раненого почти вся кровь в живот излилась. Хорошо, что живой остался.

Не бывает напрасных операций. Я придерживаюсь принципа: «лучше рубец на пузе, чем крест на могиле»! При осмотре живота через специальную трубку, подключенную к телевизору — лапароскопу, удается осмотреть в лучшем случае 60–70 процентов органов, и то только тех, что на поверхности. А те, что расположены в глубине живота, могут и не проявить себя в первые часы после травмы. Да, если обнаружена кровь и содержимое кишечника, то ранение считается бесспорным. Но встречаются и такие травмы, что даже на открытой операции не сразу распознаешь, что задето. Поэтому лучше смотреть руками, чем глазом.

Все это я высказал потускневшему Альберту после, наедине, когда и сам успокоился. Все мы ошибаемся, и нужно корректно об этом разговаривать. Я тоже не без греха.

На часах почти восемь, а мне еще надо успеть заскочить в соседний корпус: в лор-отделение, куда ночью госпитализировали нашего больного с острым панкреатитом. Сколько уже работаю, а так и не привык к этой дурацкой системе: класть больного туда, где есть свободные места. Нет коек в хирургии — больной пойдет в другое отделение, пока не освободится профильная койка. А вот хирург к нему не набегается, в лучшем случае раз в день посмотрит, в силу чрезвычайной занятости.

В нашей больнице принимают всех, даже если нет свободных мест: кладут пациентов на приставные топчаны, кушетки, иногда прямо на пол, подстелив матрас без простыни.

Однажды зимой, когда был нескончаемый наплыв разного рода больных, прооперировали мы под утро одного зачуханного бомжика с ранением печени. Он тихо-мирно спал, свернувшись калачиком, возле батареи в чужой парадной, а его кто-то саданул чем-то острым в правый бок. Жизнь мы ему спасли: человек не собака, имеет право на квалифицированную медицинскую помощь, даже если не имеет собственного дома. Но вот незадача: в больнице не осталось ни одного места. Совсем не осталось, хоть ты тресни! На 1200 коек уже госпитализировали почти 1400 пациентов, заняв все топчаны и кушетки. Не оставлять же бедолагу на операционном столе? Мы нашли в подсобке ветхий, полуистлевший матрас, кинули на пол в коридоре возле батареи, а сверху бережно уложили страдальца, прикрыв старым, протертым до дыр халатом.

— Это что такое? — На утреннем обходе наш куратор, известный на всю страну профессор хирургии, грозно свел кустистые брови и сверкнул из-под толстых очков недовольным взглядом. — Почему у вас прооперированный человек лежит на голом матрасе, да еще и на холодном полу?

— А куда его прикажете девать? — отвечаем. — Нет ни свободных кроватей, ни топчанов, ни кушеток. Последний диванчик вынесли из ординаторской в пять утра и уклали на него даму с желчной коликой. Сейчас кого-нибудь выпишем домой и переведем прооперированного на койку, а пока пускай отдыхает. Рядом теплая батарея, не должен замерзнуть.

— Ай-яй-яй! — качает головой знаменитость. — Двадцать первый век на дворе, а у нас люди в Петербурге после операции на матрасе лежат!

Ясное дело, нехорошо это, больше сказать — отвратительно! А куда нам деваться? Другие больницы, если места закончились, больше ни одного пациента не возьмут, хоть нож из груди торчать будет! Нет мест, и баста! Везите куда хотите! А у нас больница резиновая. Только вы не подумайте, что так каждый день происходит. При мне всего один раз было! Пока что…

Наконец все госпитализированные больные осмотрены, утренние дневники написаны, остается полчаса. По опыту знаю, что расслабляться рано, и точно: подвозят двух больных с тяжелым шоком — автодорожная травма. Беру двух хирургов из нашей бригады и иду смотреть пострадавших. Самому заниматься ими уже некогда, но я должен быть в курсе, что произошло и что с ними здесь сделают.

Стрелка часов показывает без четверти девять — пора на отчет к главному врачу. В конференц-зале остальные уже на своих местах, я влетаю последним. Главный врач не ругается, понимает, что не специально опоздал, что-то важное задержало. Шеф сам из хирургов, поэтому внимательно слушает, задает вопросы, причем по существу.

Все! Отчитались, нас отпускают, особых замечаний нет. Остается пережить хирургическую конференцию, которая состоится здесь же, через пятнадцать минут.

Тут мне опять повезло, если так можно выразиться. Через пять минут от начала моего доклада ведущего хирурга клинки (любителя задавать каверзные вопросы) неожиданно пригласили в операционную, к одному из наших пострадавших в автодорожке. В общем, отчет мой проходит как по-накатанному, поскольку большинству из присутствующих тоже не терпится побыстрее попасть в операционную и глянуть одним глазком на интересный случай. К десяти часам утра я полностью свободен. Дежурство сдано!

— Ну, что, отпускник, к морю едешь? — одаривает меня завистливым взглядом приятель Дима Синицын, дневной ординатор отделения. — Теплое море, пальмы, белый песок… романтика!

— Это точно, — зеваю я и принимаюсь переодеваться в «гражданку».

— Куда, если не секрет? В Египет? В Турцию? Или накопил денег на Мальдивы? — выпытывает Дима.

— К морю, — бросаю я, качаясь от усталости.

— К какому морю? — не унимается приятель. — К Красному, Желтому, Черному?

— К Белому!

— Ценю твой юмор, старик! Понимаю, не хочешь заранее говорить, чтоб не сглазить?

— Типа того!

— И это правильно. — Дима делает серьезное лицо. — Я тоже верю в приметы! Никогда не надо говорить, куда отправляешься отдыхать: обязательно что-то пойдет не так. Я вот в прошлом году с Маринкой собрался в Египет, ты же помнишь?

— Угу! — киваю я, прикидывая, не забыл ли чего. Ключи от дома в кармане, кошелек в сумке, зонтик в руках. Сегодня последний день июля, но за окном облачно и моросит мелкий дождь.

— Так вот, — продолжает приятель, — Маринка разболтала всем своим подругам и знакомым, что мы отправляемся в Египет. Представляешь?

— Суть-то в чем? — Я чувствую, что если сейчас не начну движение, то просто усну. Стоя.

— В том, что в Египте началась буза! И нам пришлось отказаться от путевок. Поехали на Азовское море. А ведь целый год мечтали о Египте, хотели пирамиды посмотреть…

— То есть ты считаешь, что если б Маринка не разболтала, то там бы не началась революция? — уже не скрывая навалившуюся зевоту, спрашиваю я.

— Не знаю, — мнется Дима, — но вот когда в позапрошлом году мы собирались в Турцию, Маринка…

— Прости, Дима, давай в другой раз доскажешь. Я просто валюсь с ног. А у меня через три часа поезд отправляется. Билет на руках, но надо еще до дома добраться, собрать вещи… Извини! Когда приеду — непременно дослушаю твой интересный рассказ.

— Ладно, я не в обиде! Понимаю, у вас сегодня непростое дежурство было! Давай, удачи! — Дима протянул мне руку. — Но по секрету, скажи, в какую степь-то едешь?

— К Белому морю! — отвечаю я другу крепким рукопожатием и спешу к выходу.

Глава 2.

Я не врал Димке. Я на самом деле ехал к Белому морю, но отнюдь не отдыхать. За годы, проведенные в хирургическом стационаре крупной многопрофильной больницы, я, как ни странно, заскучал по периферии. В свое время я проработал в районной больнице больше десяти лет и, даже сменив сельскую местность на городскую, в душе остался тем же юным авантюристом, на свой страх и риск рванувшим когда-то в глухую дальневосточную ЦРБ.

Наши учителя говорили: «смелость не должна превышать умелость». Это правильно, и в первую очередь это относится к районным врачам. Хирургия в районной больнице сопряжена с большим риском, так как приходится работать практически по всем хирургическим и смежным специальностям. Мало хорошо разбираться в хирургических дисциплинах, нужно решиться эти знания применить на практике. Уехать к черту на кулички — уже авантюра, а расширять на этих куличиках спектр хирургической помощи, не имея за спиной опытных старших товарищей, рассчитывая только на свои собственные силы — авантюра вдвойне. Но, как говорится, победителей не судят.

Работа в большом городе, в огромной клинической больнице весьма интересна и разнообразна, но… Есть все же несколько «но»! Во-первых, категорически запрещено заниматься другими разделами хирургии. Сломан палец — зови травматолога, перебит нос — покажи лор-врачу и так далее.

— Кто вам позволил самому зашить разорванное ухо? — грозно вопрошает профессор, заведующий лор-отделением.

— Так тут же ничего сложного, — я пытаюсь невинной улыбкой сгладить назревающий скандал. — Рядовой случай, в районе сколько раз это делал и нареканий не имел.

— Здесь вам не ЦРБ! — багровеет профессор. — При наличии круглосуточного дежурного стационара вы обязаны пригласить дежурного лор-врача, а не заниматься самодеятельностью! А вдруг у пострадавшего после ваших манипуляций возникнет осложнение в виде воспаления хряща?

— Не должно, — пожимаю плечами, — я же все правильно сделал.

— У вас есть сертификат по оказанию экстренной лор-патологии? Нет? Тогда и не суйтесь не в свою область!

— Простите, профессор, но дежурный лор-врач был занят в тот момент на своей операции, а больной истекал кровью, — делаю последнюю попытку оправдаться.

— Не говорите глупостей, коллега, — слегка сбавляет тон мой оппонент. — Наложили бы давящую повязку и передали нам. Вы у нас новенький, поэтому на первый раз простим, но учтите на будущее, — назидательно произносит профессор и многозначительно поднимает палец, — каждый должен заниматься своим делом!

Сколько раз я слышал эти слова. Но не прошло и трех дней, как мне приходится оперировать раненного в живот. Помимо ранения печени оказалась повреждена и правая почка. По привычке я зашиваю и ее.

— Вы чего творите, коллега? — раздается тревожный голос за спиной.

— Почку вот зашил, — спокойно так отвечаю незнакомцу.

— Вы что? У нас так не принято! Я дежурный уролог! Нужно было меня пригласить!

— Простите, вас звали, но вы долго шли!

— Надо было подождать! — настаивает на своем уролог. — Вы понимаете, что у нас это не приветствуется?

— Понимаю! Прикажете мне стоять и зажимать пальцем дырку в почке? Или все-таки попытаться ушить самому?

— Хорошо, хорошо! — примирительно говорит уролог. — Покажите хотя бы, как вы это сделали?

— Смотрите! — отодвигаю специальным крючком внутренние органы и обнажаю ушитую почку. — Нравится?

— Неплохо, неплохо! Тут вы справились, но на будущее: всегда, если что, зовите нас. Вам повезло, что сегодня я дежурю, а если б сам заведующий, то не избежать вам скандала.

— Так что я не так сделал? Все же хорошо? К чему скандал?

— Не пригласили уролога! А вдруг у больного начнутся осложнения именно со стороны почки? И он подаст на больницу в суд, а там выяснится, что почку ушивал хирург, не имеющий сертификата уролога? Как вам такой вариант? Здесь вам не ЦРБ!

— Да не должен бы он в суд подать… Отчего такой пессимизм? Мы же ему жизнь спасли, с чего он на нас бочку покатит-то?

— Чужая душа — потемки! — изрекает уролог. — Поэтому, чтобы не было проблем, внесите мою фамилию в протокол операции. Я вижу, что орган ушит правильно и пойду вам навстречу. Но учтите: не все урологи такие добрые.

Но это не все. Во-вторых, тебя самым бесцеремонным образом могут отодвинуть от затеянной тобой же операции. Летчик поддерживает мастерство, летая, а хирург — оперируя. Помимо тебя в отделении есть и те, кто сами больных не ведут, а мастерство поддерживать желают, и они делают это за счет твоих пациентов.

К примеру, ты неделю готовил к операции пациента с язвенной болезнью. Договаривался с обследованием, заказал кровь — вдруг пригодится? Исписал кучу бумаг, пока оформил документацию. Выслушал нарекания анестезиологов и исправил их, сделал еще раз ЭКГ, пригласил кардиолога, пульмонолога и еще черт знает кого, лишь бы не «зарубили» операцию. И вот наступает назначенный тобой день. Ты летишь в предвкушении предстоящей операции, еще бы, столько шел к ней… а тебя неожиданно приземляют:

— Доцент Петров хочет прооперировать вашего пациента с язвой!

— Как Петров? А я?

— А вы крючки подержите!

И как ты себя чувствуешь, знает только тот, кто сам прошел через это.

Возможно, этот самый Петров и неплохой хирург, и человек замечательный, но больного-то все же готовил к операции я. И я же буду вести его после операции. Не дай бог, какое осложнение приключится — я буду его исправлять. У нас так заведено, и тут ничего не попишешь. Сам доцент больного готовить не станет, для этого есть лечащий врач. В многопрофильной больнице одни оперируют, а другие — лечат.

— Не нравится? Идите в другое место работать, — любит повторять наш заведующий. — На ваше место очередь, как в Мавзолей!

Он прав, в Питере устроиться в хирургический стационар почти нереально. Человек с улицы просто так в него не попадет — обязательно кто-то должен составить протекцию.

У нас в отделении есть так называемые «волонтеры». Это молодые, способные доктора, из числа тех, кто уже прошел ординатуру, аспирантуру; есть среди них и кандидаты наук. Всех их объединяет одно: страстное желание трудиться в хирургическом стационаре. Но вот досада, их не берут — все ставки заняты, причем треть ставок закреплена за доцентами и консультантами. Они не дежурят по ночам, а в выходные и праздничные дни в больницу и носа не кажут, хотя каждый из них оставил нам номер мобильного для экстренной связи. Мы пару раз пытались дозвониться до них в ночь с субботы на воскресенье. Гиблое дело — звонок проходит, а трубку никто не берет.

Волонтеры ведут в поликлинике амбулаторный прием, а после основной работы приходят на хирургическое отделение, чтобы подежурить по вечерам и в выходные дни, причем абсолютно бесплатно. Цель одна — чтоб их заметили и взяли на освободившееся место, если уйдет кто-то из штатных хирургов. Иногда срабатывает.

На бедных волонтеров сгружают всю черную работу и писанину: они и за санитаров, и за медсестер, иногда как врачи ассистируют на операциях… но ничего сложного им не доверят. Многие через полгода не выдерживают и, плюнув на все, уходят в другое место — вдруг там удача улыбнется?

Судьба к большинству из них несправедлива: парни пашут как проклятые на добровольных началах, а в штат их так и не зачисляют. Проработал такой волонтер год-полтора, и вдруг появляется вакансия — думаете, сразу зачислят волонтера? У нашего начальства много всяких друзей, а у друзей есть дети, тоже прошедшие ординатуру-аспирантуру… дальше можно не продолжать. Волонтер, стиснув зубы, продолжает трудиться за штатом, рядом с новым членом команды.

Такое сомнительное трудоустройство идет во вред всем, и в первую очередь больным. Миф, что в Питере можно устроиться в хирургический стационар исключительно из-за своих феноменальных способностей — не более чем миф.

В-третьих, меня, как истинного авантюриста, всегда влекли неведомые дали. Мне хотя бы раз в два-три года обязательно необходимо куда-то выбраться. Бесцельно валяться на горячем песке возле теплого синего моря — не для меня. Я из той породы людей, которым «хлеба не надо — работу давай». И это не пафос, а стиль жизни! А тут больше пяти лет из Питера никуда не выезжал. Заржавел. Одним словом, срочно требовалось сменить обстановку.

В Питере не дают большие отпуска: всего 36 календарных дней в год, причем делят отпуск на две части: 28 дней и 14. Можно наоборот, но не все сразу. Есть испытанный, правда не мной, вариант, как удлинить отпуск: взять больничный лист, «закосить». Но я никогда подобными вещами не занимался и впредь не собираюсь.

Итак, надо найти такую больницу, где бы срочно требовался хирург, но только на 28 дней и в экзотическом месте, чтоб надолго ублажить мое эго. Я залез в Интернет и принялся искать подходящий вариант.

Международный Красный крест и «Врачи без границ» требовали хирургов с хорошим английским и заключали контракт минимум на год. Ни то, ни другое меня не устраивало. Начать с того, что с английским у меня все скверно…

Попалась на глаза вакансия врача-хирурга на архипелаге Шпицберген, юридически относящемся к Дании. Язык не требовался, так как там вела добычу российская компания «Артикуголь», и вся документация велась на русском. Но контракт заключался как минимум на полгода.

Подходящих мне приглашений за границу больше не нашлось, и я переключился на Россию. «Страна большая, — думал я, — наверняка что-нибудь да отыщется». Я подписался на специальный сайт, и мне каждый день стали приходить десятки приглашений.

Их обилие вначале удивляло, а затем заставило призадуматься. Скольких же хирургов не хватает во всей стране? От Калининграда и до Чукотки, от Норильска до прикаспийских степей… И не только хирургов: требовались врачи всех специальностей. Не было такого региона, куда не приглашали бы разного рода специалистов от медицины.

Разброс зарплат — от смехотворных в 5–6 тысяч на юге (Краснодарский край, Ставрополье, Нечерноземье) до впечатляющих на Крайнем Севере. Где-то даже предлагали миллион и автомобиль, правда, с оговоркой, чтоб кандидат в миллионеры был не старше 35 лет. Интересно, почему? Почти везде обещали жилье либо деньги на его съем. Эх, почему таких щедрот не было на заре моей хирургической юности? В одну из ЦРБ Вологодской области приглашали на работу хирурга — и деньги сулили, и квартиру, а особенно запомнилось пожелание местного главного врача к предполагаемому кандидату: «Вредные привычки в меру»! Не шучу, сам, своими глазами, читал!

От обилия предложений уже рябило в глазах, но я никак не мог сделать выбор, а время поджимало — до отпуска было рукой подать. Работать за пять тысяч рублей в месяц желания как-то не возникло, хоть я и фанат хирургии, но и фанату иногда хочется кушать.

Чукотка и Сахалин сразу отпали: там можно надолго застрять из-за погоды и опоздать на работу. А у нас церемониться не станут — моментально уволят за прогулы, тем более что волонтеры только этого и ждут.

Разного рода предложения подработать в частных фирмах я тоже отмел: нет экзотики. Думал, думал и решился. На Черном море я был, и не раз, на Желтом и Красном тоже, а вот Белого моря никогда еще не видел…

Существовала и четвертая причина, не менее важная, чем предыдущие три, — мне нужны были новые впечатления. Возможно, если бы я был фантастом, то сочинял бы, не выходя из дома, но реализм требует другого подхода к делу. Необходимо личное присутствие, а еще лучше — личное участие в описываемых событиях. В общем, мне нужны были свежие идеи и острые ощущения.

Итак, я принялся искать подходящий вариант. В круг моих интересов попадали три региона, в которых ощущалась нехватка в хирургах: республика Карелия, Архангельская и Мурманская области.

Расположенные недалеко от беломорского побережья архангельские больницы, увы, зарплатой совсем не порадовали: в лучшем случае предлагали 10–12 тысяч рублей — да у меня столько денег на дорогу уйдет. Интересно, кого они собираются прельстить такими гонорарами?

В Мурманской области требовались детский хирург и хирург в поликлинику. С детьми я когда-то работал, но прошло много времени, а вспоминать заново всю детскую хирургию — как-то чересчур для неполного месяца работы. Поликлинику же я невзлюбил с самого начала своей трудовой деятельности. Для меня это неинтересно, да и неактуально. Возможно, ближе к пенсии, когда здоровье уже не позволит трудиться в бешеном ритме по ночам, я и подумаю о поликлинике — а пока воздержусь.

А вот в районных больницах Карелии, судя по объявлениям, почти нет хирургов. Что за напасть? В Петрозаводске есть великолепный университет, он готовит прекрасные кадры. Куда же они пропадают после выпуска? Знаю нескольких докторов, что осели у нас в Питере, но остальные-то где? Ладно, на месте разберемся. Лишь бы взяли.

Я разослал по электронной почте свои подробные резюме сразу в пять ЦРБ — где-нибудь да сработает. Пришлось пойти на маленькую хитрость и указать, что желаю, мол, работать на постоянной основе. Вряд ли какой главный врач соблазнится временным хирургом, да еще всего на месяц. Единственный способ поработать месяц — подменить местного хирурга на время отпуска, но надо знать, кого конкретно замещать и где. Таких знакомых на периферии Северо-Западного региона у меня пока нет.

Уже через неделю пришли приглашения, причем от всех пяти главных врачей. Видимо, действительно плохо обстоит дело в этих ЦРБ, если берут человека только по его резюме. Бумага-то все стерпит.

Я позвонил по первому же номеру телефона, указанному в ответе.

— Добрый день. Это я вам резюме прислал насчет работы хирургом.

— Да, да! Спасибо, что вы нам позвонили! — горячо поблагодарили меня на том конце провода. — Отличные хирурги нам очень нужны, а ваше резюме меня впечатлило! Ждем! Когда сможете приехать?

— Вы главный врач? — поинтересовался я у трубки. — Как вас звать?

— Михаил Михайлович. — Голос приятный, на хама и держиморду не тянет.

— Михал Михалыч, я готов выехать в ближайшее время, но для начала обозначьте свои предложения.

— Разумеется! Мы вам предоставляем хорошую квартиру, достойную зарплату и, возможно, в перспективе стать заведующим отделением.

— Прямо с ходу заведующим?

— Да! А почему бы и нет?

— А ваш где? Уволился?

— Нет, — возникла незначительная пауза. — Как бы это помягче сказать?..

— Ясно! Не телефонный разговор? — пришел я на помощь главному врачу.

— Вот-вот, — облегченно вздохнул Михал Михалыч. — Не телефонный разговор. При личном знакомстве я вам объясню обстановку.

— Обстановка-то у вас в коллективе — не напряженная?

— Что вы, — засмеялся. — Атмосфера у нас в больнице благожелательная, особенно для новых специалистов. Кроме того, если вы рыбак и охотник, то у нас с этим все на мази. Прямо раздолье!

— Рыбалка и тем более охота меня не интересуют! Зачем зря убивать зверушек? Пускай себе живут на здоровье.

— Да? — на том конце провода явно расстроились. — А еще у нас много грибов и ягод…

— Михал Михалыч, и этим я не увлекаюсь.

— Вы же писали, что длительное время работали на Дальнем Востоке? — не сдавался главный врач.

— Работал. Только я людей спасал в больнице, а не по грибы-ягоды бегал или несчастных животных расстреливал из ружья.

— Ну, одно другому не мешает… — озадачился Михаил Михайлович.

— Я же к вам не на отдых собираюсь, а на работу устраиваюсь. Причем у меня в планах серьезно заняться хирургией.

— То есть все же собираетесь к нам? — голос приобрел мажорный лад.

— Да! Как у вас с жильем?

— Жилье будет!

— Благоустроенное? А то меня уборная на улице и колонка во дворе не радуют.

— Что вы, о чем разговор! Только благоустроенная! Квартира хорошая, если не понравится — имеются еще варианты…

— А зарплата?

— Не обижу. И есть возможность подежурить.

— А миллион дадите? — запустил я пробный шар.

— Миллион? — Главврач замялся. — Вряд ли… А без миллиона не поедете? Я создам вам все условия, еще от местной администрации кое-какие подъемные деньги положены…

— Михаил Михайлович, давайте так условимся: сейчас я у себя в больнице увольняться не стану, это всегда успеется, а возьму, скажем, отпуск на четыре недели и приеду к вам поработать. Как вам такой вариант? Вы проверите меня, так сказать, в деле, посмотрите на меня, а я на вас. А в конце моего пребывания расставим все точки над «i», хорошо?

— Что ж, толково! — оживился голос. — Я согласен. Возьму вас на свободную ставку, и берите дежурства по стационару, сколько хотите. Дорогу туда и обратно я вам компенсирую, только предоставьте билеты. Сообщите заранее, когда приедете — мы вас встретим.

Надо ли говорить, что в остальные больницы я звонить не стал? Как порядочный человек, с глубочайшими извинениями послал в остальные ЦРБ свои отказы.

На следующий день я съездил на железнодорожный вокзал и приобрел билеты в купе до Карельска и обратно — именно в этот город мне предстояло выехать первого августа.

В студенческие годы я страшно любил поезда, причем ездил исключительно в общих вагонах. Нет, не из экономии, а из-за какой-то железнодорожной романтики. Теперь сам себе удивляюсь, но нравилось мне это в юности.

От областного центра, где я учился, до поселка, где жили мои родители, расстояние около 650 километров — это почти 12 часов езды в переполненном битком поезде. Поезд прибывал на мою станцию почти в пять утра. Мой любимый общий вагон заполнялся под завязку такими же, как я, студентами, уезжавшими на выходные домой к родителям, — слегка подвыпившими, хорохорившимися друг перед другом парнями, веселыми задорными девушками. Большинство жило неподалеку: всего в часе-трех езды.

В вагоне яблоку негде было упасть от забравшейся в него молодежи. Общий вагон не имеет мест, сколько человек влезет, столько и поедет. Допускалась и езда стоя. Особым шиком считалось ехать зайцем — не имея проездного билета. При приближении контролеров такие ловчилы либо пробовали укрыться в туалете, либо отсиживались в тамбуре, либо переходили в соседние вагоны — в общем, кто на что горазд. Шум, гам, песни под гитару, легкий флирт, дешевый портвейн для куража — и все без особых эксцессов. Веселье переливается через край, всем хорошо, а впереди у нас целая жизнь.

Постепенно вагон пустел, и к полуночи оставались лишь те, кому, вроде меня, дальше всех ехать. Презрев приличия, мы отправлялись спать на третью полку, куда обычно добропорядочные пассажиры ставят громоздкий багаж. Вы не представляете, как мне нравилось там спать. Глядишь с интересом вниз, как остальной народ конфликтует из-за лишних сантиметров жизненного пространства. А ты лежишь себе преспокойно, вытянув ноги, и тебя это не касается. Главное — не забыть протереть эту полку от многослойной пыли, а то можно так изваляться, что после и мама родная не узнает.

Со временем мои вкусы изменились, я перестал ездить в общих вагонах, а после и вовсе забросил этот вид транспорта. Стоя возле железнодорожной кассы, я с удивлением осознал, что теперь ни за какие коврижки не поехал бы в общем вагоне, не говоря уж о любимой некогда третьей полке. Я даже на купе-то с трудом уговорил себя, поскольку, кроме поезда, удобного транспорта в те края нет.

Глава 3.

Я с горем пополам доплелся, в конце концов, с последнего своего дежурства домой. Еще раз проверил собранную громоздкую сумку и, не раздеваясь, завалился спать. Поставил будильник на запланированное время и, едва коснувшись головой подушки, провалился в сон.

И снится мне, что лежу я на пропахшей въевшимся потом и дешевым одеколоном третьей полке общего вагона, над самым лицом навис исцарапанный нецензурными словами потолок, а внизу плотными рядами сидят беззаботные студенты, смеются и общаются между собой. Поезд, слегка покачиваясь, уносит нас куда-то в безоблачную даль. За окнами в грязных разводах открывается распрекрасный вид, озаренный лучами яркого света… Но просыпаться-то надо: будильник давно уже надорвался, до отправления поезда осталось меньше часа!

Кубарем скатываюсь с лестницы, едва не сбив по пути соседку. На ходу извиняюсь и сломя голову бегу к метрополитену. Неплохое начало для тщательно спланированного путешествия!

А вот и метро. Как всегда в таких случаях, жетон застревает в турникете, и за мной собирается недовольная толпа, прежде чем я протискиваюсь-таки в сторону эскалатора. В давке я теряю накладной карман. К счастью, там нет ничего, кроме блокнота и дешевой ручки…

— Может, ну ее к чертям собачьим, эту поездку? Может, судьба специально знаки подает, чтоб не ехал? Нет! — решительно отвергаю я эти мысли. — Слово же дал, что приеду! Спать меньше надо!

Ровно за две минуты до отправления, с красной рожей и взъерошенными мокрыми волосами, потеряв в давке боковой карман, таща за собой изрядно помятую сумку, вваливаюсь в вагон.

— Алё, Михал Михалыч! — кричу я в трубку мобильного телефона. — Вас Дмитрий Андреевич Правдин беспокоит! Уже еду, встречайте! Вагон? Вагон 17. Почему так дышу? Торопился шибко, боялся опоздать. До встречи!

Закончив разговор, поднимаю глаза и оглядываюсь. Оказывается, я попал в попутчики к разномастной туристской братии, едущей на Валаам и на Кольский полуостров за экстримом. Большинство едет с детьми и собаками, а в багаже угадываются разобранные горные велосипеды и составные части от байдарок. Ну хоть туристы, а алкаши какие, нагруженные спиртным!

Последний день июля дает о себе знать послеполуденной жарой. От нее изнывают и люди, и животные. Хуже всего дело обстоит с детишками: их около дюжины, все, как на подбор, от двух до трех лет, и чрезвычайно голосистые. Через десять минут вагон напоминает филиал чистилища, где помимо адской жары стоит адский шум: крик плачущих детишек, скулеж обалдевших в замкнутом пространстве собак и перебранки случайных попутчиков. Не удалось и мне избежать такой перебранки: протискиваясь в свое купе, я наступил на то ли хвост, то ли лапу выбежавшей в проход таксе, а ее хозяйка меня натурально облаяла.

Но вот я наконец добираюсь до своего купе. Мои соседи — пожилая пара спортивного вида: стройная женщина за семьдесят (язык не поворачивается назвать ее «бабушкой», лишь заплетенные в косу седые волосы и лучики морщин вокруг глаз выдают ее истинный возраст) и поджарый мужчина ей под стать. Наш четвертый попутчик где-то у друзей в соседнем вагоне и придет только к ночи.

Тамара Ивановна и Борис Михайлович, мои новые знакомые, — коренные москвичи. Они поженились еще студентами, долго работали в каком-то закрытом НИИ инженерами, а выйдя на пенсию, увлеклись путешествиями по России.

— Вы представляете, Дмитрий, мы с Борисом всю жизнь дальше МКАД почти не выезжали, разве что в служебные командировки, да пару раз за границей побывали, — прихлебывая чай, рассказывает Тамара Ивановна. — У нас и вся родня в Москве. Так и прожили до пенсии в столице.

— Только когда перекрасились в пенсионеры, решили исправить ошибку! — улыбаясь, поддерживает супругу мой попутчик. — Изучаем нашу необъятную страну, так сказать, вживую. Где мы только за эти годы не побывали… Дальний Восток, о! Вы там бывали когда-нибудь?

— Я там вырос и долгое время работал, — по-простецки говорю я, уплетая слойку с маком. — Я в Питере не так давно обретаюсь, но путешествовать люблю и не дожидаюсь прихода пенсии. А вы сейчас куда путь держите?

— На Соловки, — отвечает Тамара Ивановна, — слыхали, поди?

— Кто ж не слышал? Дикарями или иным способом?

— По Интернету выбрали фирму, что подешевле, естественно — мы как-никак пенсионеры, — и махнули!

— Да, с остановкой у вас в Питере! Два дня любовались Северной Пальмирой, а теперь на Соловки!..

— А где вам выходить?

— Кемь. Это уже в Карелии. Там нас встретят, и дальше на теплоходе уже поплывем по Белому морю на Соловецкие острова. А в прошлом году ездили на Валаам. Вы не бывали?

— К сожалению, пока не довелось, — грустно отвечаю я.

— Ну, какие ваши годы! — подбадривает Борис Михайлович.

— Еще наверстаете! — подхватывает Тамара Ивановна, убирая со стола.

— И действительно, отчего такая идея не приходила мне раньше в голову? — думаю я, отправляясь после ужина на боковую на своей верхней полке…

Глава 4.

Я просыпаюсь, когда за запотевшим окном едва брезжит дневной свет. Мои попутчики готовятся покидать вагон и достают свой багаж.

— Кемь? — вполголоса интересуюсь я у пенсионеров.

— Да, подъезжаем.

— Как Кемь?! — подскакивает молодой взъерошенный субъект на верхней полке по соседству. Когда он там успел появиться, я, честно сказать, и не приметил. — Да что же это такое? Отчего меня никто не будит? Мне тоже в Кемь надо! Безобразие!

— Да вы успокойтесь, молодой человек! — ласково обращается к нему Тамара Ивановна. — Проводник вас уже три раза будил, только вы все не просыпаетесь!

«Пить меньше надо!» — думаю я, когда субъект, слезая с полки вниз, обдает меня алкогольным амбре.

— Эй, парень! Сдавай белье! — звучит раздраженный голос проводника. — Имей совесть! Четвертый раз к тебе подхожу!

— Да? — искренне удивляется парень. — Эх, видимо, вчера мы малость перебрали!

Я помогаю пенсионерам-туристам вынести на перрон их объемистый багаж.

— А что там у вас? — указываю на поклажу. — Целый дом с собой тащите?

— Вы почти угадали: там у нас и палатка и спальные мешки. Все с собой носим, и не надо ни на какие гостиницы тратиться.

Молодцы, что скажешь? Людям далеко за семьдесят, а они с палаткой, с рюкзаками вышагивают по стране, пытаясь наверстать упущенное в молодости.

Следом вываливается и взъерошенный сосед, принимавший вчера на грудь. Оказывается, здесь выходит чуть ли не весь вагон: и те, которые с детишками, и те, которые с собаками и байдарками-велосипедами, и склочная тетка со своей таксой… Я возвращаюсь в купе и занимаю свое прежнее место на верхней полке. В опустевшем вагоне стоит непривычная тишина, слышно только какие-то крики на перроне и шум отъезжающих от станции автомобилей.

Время стоянки заканчивается, и в купе вваливаются двое новых пассажиров. Один — лет сорока, рябой, с залысинами на шишковатом черепе, в давно не стиранных джинсах и форменной железнодорожной рубахе с грязным воротником. Второй — лет на пятнадцать моложе, рыжий, вихрастый, в сильно жеванной белой футболке с капюшоном, красных кедах и джинсах, немножко чище, чем у первого.

— И чё теперь делать? — второй достает из сумки пиво «Охота Крепкое».

— Надо подумать, — первый, оглядев купе, кивает мне, здороваясь.

— А чё тут думать? — закипает рыжий, мелкими торопливыми глотками прихлебывая из жестянки вонючее пиво и обтирая вылезшую из прорези пену белоснежным рукавом. — Надо больничный брать!

— Как ты его возьмешь? — морщится старший. — Кто тебе его так запросто выдаст?

— Ха! Будь спок! Не впервой! Сейчас все организуем, — молодой отставляет в сторону опустевшую банку и, выудив из кармана телефон с сенсорным экраном, принимается кому-то названивать. — Алё, Вадим? Привет, это Вовка Измайлов! Узнал? Долго жить буду? Это хорошо! Слушай, помоги нам с больничными. Да, мне и Степанычу. В общем, нас от поездки отстранили и теперь мы пассажирами едем. Да! Вляпались! — Вовка искоса смотрит в мою сторону. — Подробности при встрече! Ну, у тебя же знакомая медсестра в поликлинике, пускай и нас выручит. Мы со Степанычем в долгу не останемся. Ага, давай!

— Ну, что? — вытягивает шею тот, кого назвали Степанычем. — Поможет?

— А то? — развязно откидывается назад Вовка и принимается за вторую банку «Охоты». — Не ссы, Степаныч, у меня там все схвачено!

— Ты бы это, — старший показывает глазами на пиво, — не бухал бы сейчас.

— Да чё будет-то? — отмахивается враз охмелевший Вовка.

— А как ты на прием к доктору-то пьяный сунешься? Хрен больняк-то выдаст! Еще и алкогольное опьянение напишут. Тогда совсем труба!

— Кому, мне? Да они у меня вот все где! — Он сжимает костлявые пальцы в хлипкий кулак и гордо выгибает впалую грудь. — Пускай только попробуют! Я с их главврачом в одном доме живу! Только скажу ему одно слово — всех уволит! Ик! Ик!

— Так что ты какому-то там Вадиму звонишь? Давай напрямую главврачу! — недоверчиво предлагает Степаныч.

— Ном-м-мера его н-н-не знаю! — еле ворочая языком, объясняет рыжий и лезет за третьей банкой.

Напарник морщится, видя, как неисправимый Вовка, обливаясь ядовитой пенящейся жидкостью, крупными глотками переливает в себя содержимое пивной банки.

— Н-но н-надо будет — узн-н-наем! — мычит молодой железнодорожник и встает из-за стола.

— Ты куда? — всполошился старший.

— Пойду от-т-толью. Ик! Ик!

Поезд неожиданно останавливается, и парень, не устояв на ногах, падает срубленным деревом в объятия трезвого напарника, зацепив заодно и меня. Степаныч укладывает его на свободную нижнюю полку. Вовка тут же отрубается и лежит, пуская на себя слюну чуток желтого цвета.

— Земеля, ты его извини!

— Ты б его сводил в гальюн! — советую я, когда поезд трогается с места. — А то в штаны наделает.

— Да и пусть! — Степаныч не отрывает взгляд от окна. — Я ему не нянька!

— Нянька — не нянька, а полтора литра пива твой дружок выдул. Если почки работают нормально, то самое время диурез справить!

— Чего справить?

— Диурез! В туалет веди дружбана своего, пока не поздно!

— Не друг он мне. Сопляк! — презрительно цедит сквозь зубы железнодорожник, продолжая пялиться в окно.

— Ну, как знаешь, — кривлюсь я и на всякий случай переставляю свою дорожную сумку и туфли наверх, в специальную нишу.

Примерно через час после нашего диалога со Степанычем внизу раздается истошный вопль проводника:

— Что ж ты, пакость такая, вытворяешь? А?!

Гляжу вниз. Степаныча в купе не наблюдается, а Вовка полностью оправдывает мои опасения: на пол льется уже целый водопад.

— Вот же свин! — рычит проводник, правой ногой отодвигая половик. — Гражданин, он с вами?

— Боже упаси! Я что, похож на человека, у которого такой спутник?

— Егорыч, что за проблема? — второй проводник подходит к нашему купе. — Ох, мать! От, козел!

— Ну и чего, Николаич, делать будем? Этот ссыкун в Карельске сходит. А второй, должно быть, уже слинял.

Проводники ушли и вернулись, ведя следом младшего лейтенанта полиции, низкорослого белобрысого паренька с оттопыренными ушами, причем левое ухо изогнулось куда сильнее правого.

— Вот, Сережа, это тот самый гад! Обоссал все купе и еще, кажись, обосрался! — четко, по-военному докладывает представителю власти Егорыч.

— Насчет последнего сомневаюсь, и это я вам как профессионал говорю! — оправдываю я злодея. Не люблю, знаете, когда на людей напраслину возводят, даже если это такой вот Вовка.

— Разберемся! — Представитель власти старается снизить свой писклявый голос как минимум на октаву и строго смотрит на меня снизу вверх. — А вы кто такой, гражданин? Что за профессионал? Ваши документы?

— Я врач, хирург, еду в командировку в Карельск, — подаю младшему лейтенанту паспорт. — И как врач заявляю, что нижележащий субъект пребывает в состоянии тяжелого алкогольного опьянения, отчего у него не выдержали детрузоры и он, прошу прощения, обмочился. А вот того, что товарищ проводник говорил, пока не было, но если не принять экстренных мер, то может и произойти.

— Что произойти? — младший лейтенант возвращает мой документ, стараясь при этом не наступить в лужу.

— Доктор говорит, что этот козел может еще и обосраться, — переводит Егорыч мою мысль на доступный язык.

— И что нам делать, доктор? — и все трое смотрят на меня.

— Нужно высадить его с поезда и сдать в вытрезвитель! — брякаю я первое, что пришло в голову.

— Вытрезвители уже сто лет как позакрывали, а тут их и отродясь не водилось.

— Тогда сдайте его в милицию. Или как вы в таких случаях поступаете?

— Так как же мы его сдадим, если вы говорите, что у него эти… де… де? — морщит лоб младший лейтенант.

— Детрузоры не держат?

— Во, во — детрузоры! А, что, если он из-за этих детрузоров дуба врежет? Кто станет отвечать? Полиция опять крайняя?

— Да при чем тут детрузоры? Детрузоры — это такие специальные мышечные образования в организме у человека. Когда мочевой пузырь переполнен, они открываются, и моча вытекает наружу. В норме, как правило, человек может управлять этим процессом. А пьяный теряет самоконтроль, и моча отходит помимо его воли. Протрезвеет — и все восстановится. Для чего его в больницу везти?

— Опять потекло! Ах, ты, мать твою за ногу! — бранится Николаич. — Серега, ну чего ты стоишь, слушаешь какого-то пассажира? Давай, делай что-то! Ты же власть!

— Не какого-то, а врача! — вяло огрызается младший лейтенант Серега, напялив сразу на оба уха фуражку. — Раз в больницу не обязательно, высадим из поезда. Сейчас, — он смотрит на часы, — через пятнадцать минут прибудем в Карельск. Там стоянка большая, оформим в обезьянник.

— А с этим-то как быть? — Егорыч тычет носком сверкающего франтоватого ботинка в лужу на полу.

— А с этим сами разбирайтесь! На то вы и проводники, чтоб за порядком в вагоне следить!

— Это что же получатся, — надувается Егорыч, — всякая шваль будет ссать прямо в купе, а ему ничего за это не будет?

— Штраф выпишем, привлечем к административке, на работу сообщим! — заученно перечисляет полицейский.

— И это все? А убирать кто станет?

— А вот ты и станешь! — неожиданно для всех повышает голос младший лейтенант. — Ты куда смотрел, когда он пиво это хлестал без разбора?

— Так пиво разрешено. Его вот даже из вагон-ресторана по вагонам развозят.

— Ну, вот им и скажи, хе-хе, — ухмыляется офицер полиции, — чтоб пришли и убрали, раз продают!

— «Охоту» в вагоне-ресторане не продают. Эта тварь его с собой принесла.

— Тем более нужно смотреть, кого в вагон пускаете! Что он у вас с бухлом-то лезет?

— Так он сам железнодорожник, помощник машиниста. Ему в сумку заглядывать? На каком основании?

— Егорыч, Николаич, вы меня до греха не доводите! Я при исполнении! — вдруг заводится Сережа. — А то еще и рапорт подам на вас!

— Какой-такой рапорт?

— Обыкновенный! Напишу, что это вы продали из-под полы этому обоссанцу спиртное с целью незаконного обогащения.

— Мы?

— Вы! Знаю я вас, проводников, любите втридорога перепродавать.

— Как тебе не стыдно, Сережа, — принимается стыдить его Егорыч. — Мы же уже два года знакомы, и хоть раз ты о нас что-то дрянное слышал?

— Два года не слышал, а вот теперь увидал!

— Что увидал-то? Это мы ему разве пиво продавали?

— Эй, граждане! Товарищи! Господа! — подаю я голос с верхней полки.

— Что вам, товарищ? — смотрит в мою сторону полицейский. — Чего вы кричите, чего мешаете следственным действиям?

— Хочу выйти из купе. Скоро моя станция.

— Так и идите себе на здоровье. Вас никто не задерживает… пока! Но, возможно понадобитесь как свидетель…

— Как я пойду, если внизу, простите, лужа? Вы уже полчаса ссоритесь, а она нисколько не уменьшилась за это время. Как мне пройти в коридор?

— Егорыч, а пассажир прав, — тоскливо отзывается Николаич. — Как он по луже пойдет?

— Во-во, летать не умею. Так что с полом?

— А что ты на меня так уставился, Егорыч? Кажись, твоя смена — тебе и флаг в руки, вернее, тряпку!

Через десять минут я осторожно спускаюсь на свежевымытый пол, обуваюсь и, подхватив багаж, иду к выходу. Дежурившая у купе троица как-то недобро смотрит мне вслед.

Я разглядываю через наполовину распахнутое окно приближающийся населенный пункт. Вот вдоль рассыпавшегося на множество запасных путей железнодорожного полотна мелькнули грязно-желтые ветхие хрущевки. Вот показались чахлые привокзальные деревца и когда-то считавшийся белым станционный забор. Проезжающие мимо автомобили носят на номерных знаках цифру «10», обозначающую карельский регион. Тут поезд замедляет ход, и через положенное время мы останавливаемся.

— Карельск! Стоянка пятнадцать минут! Не забывайте свои вещи в вагоне! — зычно кричит проводник дежурную фразу и сторонится, пропуская меня вперед.

— Дмитрий Андреевич Правдин, хирург, тут едет? — сухонький старичок лет так под семьдесят, прищурившись, всматривается внутрь вагона, причем мимо меня.

— Тута! — вместо меня сообщает Егорыч. — Вон они, слазят! Иди встречай!

Весело поздоровавшись со встречающей стороной, я отклоняю предложение тащить мой сумарь. Еще не хватало дедку надрывать пуп моим багажом.

— Доктор, идемте, там у меня машина стоит. Главный врач велел вас лично встретить.

— Весьма польщен! Идемте! — киваю я и, пропуская водителя вперед, следую за ним, стараясь не запнуться о рельсы.

Надпись «Беломорск» на здании вокзала продублирована чуть ниже на карельском языке. Ну, вот, сдается мне, я добрался-таки до конечной!

Глава 5.

— А что, отец, невесты у вас в городе есть? — Я подмигнул водителю, усаживаясь рядом с ним в кабину белого, густо покрытого серой пылью УАЗика. То ли он не расслышал, то ли не читал классиков и ничего не знал про Остапа Ибрагимовича, только не стал отвечать с улыбкой: «Кому и кобыла невеста!» В общем, пробный шар прошел мимо. — Далеко ехать, говорю? — что есть мочи гаркаю ему в правое ухо.

— Не орите так! Я не глухой. Ехать не так далеко. Вон ресторан «Беломорье», — водитель тормозит машину возле типичного питейного заведения середины 90-х годов: двухэтажный прямоугольник из лиственичного бруса, с огромными цветными витражами вместо окон и неоновой рекламой над входом. — Там и невесты имеются, и выпить-закусить можно, причем не так дорого. А там за углом сауна, туда с невестами пускают. Подъехать?

«Да, не глухой, но с юмором у него явно туговато», — думаю я, а вслух важно говорю:

— Я к вам не по этой части приехал!

— Так сами же про невест спрашивали. Вот, показываю, где они водятся, — удивляется старик.

— Уважаемый, едем дальше! — прошу я, понимая, что дальнейший разговор в таком духе заведет в тупик. С врагами Ильфа и Петрова лучше не подтрунивать.

— Вот тут у нас взрослая поликлиника, — первым нарушает тягостное молчание мой собеседник: похоже, он решил, что сморозил что-то не то, и решил загладить свою вину, — а сейчас покажу детскую поликлинику.

— Вас как величать? — я пропускаю мимо ушей его комментарии.

— Все Петровичем кличут!

— Петрович, все это крайне интересно, но покажите лучше, где у вас можно приобрести сим-карту.

— Чего приобрести? — округляет глаза пенсионер.

— Ну, где ближайший салон сотовой связи?

— А-а-а, салон связи! Так тут недалеко…

Мой гид остается в машине читать мятую газету, а я поднимаюсь по железной лестнице в нужное заведение.

Салон оказался обычной двухкомнатной квартирой, превращенной в торговую точку. Лестницу приделали уже позже, прорубив в стене дверь и приварив к ней стальные рельсы с широкими рифлеными металлическими ступеньками и ажурными поручнями.

В густо освещенной дневным и электрическим светом комнате, уставленной образцами гаджетов, за высоким прилавком скучают две особы. Одна — пергидролевая колоритная блондинка, вторая — брюнетка, тоже весьма насыщенной окраски. На этом их различие и заканчивается. Сближает же их весьма яркий макияж и бросающаяся в глаза избыточная полнота. Обе сосредоточенно хрустят попкорном из высокого блестящего пакета и пялятся в портативный телевизор, повернутый к покупателям пластиковым черным задом. Видимо, что-то очень интересное, раз обе дамы даже не ведут бровью при моем появлении.

— Девушки, добрый день, можно у вас симку приобрести?

— Паспорт есть? — не отрываясь от экрана, вяло интересуется блондинка.

— А как же!

— Ты глянь, Гала, что это дура вытворяет! — злобно тычет блондинка в экран телевизора моим паспортом.

— Да все они там дуры! Че, только узнала?

— Девушка, — любезным тоном напоминаю я о себе, — как насчет сим-карты МТС?

— Паспорт! — равнодушно отвечает блондинка.

— Второго у меня нет, — подчеркнуто вежливо сообщаю я.

— А, точно! — Гала протягивает мне пачку красных пластиковых карточек. — Можете выбрать себе номер, какой пожелаете.

— А в чем изюминка?

— Да ни в чем, берите любой.

Чтобы не мешать заполнению документов, отхожу в сторону и принимаюсь рассматривать выставленные в витринах сотовые телефоны.

— Ленка, — громко шепчет брюнетка. — Ты глянь на прописку, мужик-то с Питера!

— Да ты че? И точно!

— А он и сам вроде ничего, — тихо шепчет на ухо подруге Гала. С акустикой в салоне на пять баллов. — Давай, действуй! А то так и просидишь всю жизнь в этой дыре. Че, каждый день, что ли, с Питера мужики заходят? Раз симку покупает, значит, пробудет какое-то время. Ну?

«Ух ты! — меня аж в жар бросает. — Неужто эти приветливые пожирательницы жареных злаков устроили тут охотничью засаду? Занятно!».

— Мужчина, мужчина, — елейным голосом обращается ко мне Ленка, поправив сбившуюся на бок прическу и сверкнув золоченым пирсингом в пупке. — Скажите, а вы в Петербурге проживаете?

— Да, в Санкт-Петербурге. А вы там бывали? — мило улыбаюсь я.

— Разумеется, — девушка еще милее улыбается в ответ, обнажив довольно сносные, но уже тронутые никотином зубы. — Каждый культурный человек обязан хоть раз побывать в культурной столице нашей страны. Хи-хи-хи.

— Хи-хи, — поддерживаю я. — То есть, вам доводилось посещать Северную Пальмиру? Как истинно культурной девушке?

— Чего, простите, посещать? Какую такую Пальмиру?

— Северную! Так еще иногда образно Петербург называют.

— А-а, образно! Да, конечно! И не раз! Очень красивый город, мне он так нравится! А вы к нам надолго? А вам наш город понравился?

— Пока на месяц. А там как бог даст. А сейчас посоветуйте мне тариф…

— Слышь ты, отойдем-ка! — опять шипит на ухо товарке Гала. А мне твердым голосом объясняет: — Извините, мужчина, нам нужно с девушкой пообщаться наедине.

— Да, да, разумеется!

— Че такое? — донесся до моего чуткого уха тихий голос моей собеседницы.

— Ниче! Хватит комедию ломать! Он, оказывается, женат, я в паспорте посмотрела!

«Любопытно, а как она сейчас себя поведет?» — потребовала продолжения диалога моя писательская любознательность.

— Все в порядке? — улыбнулся я девушкам, протягивая деньги.

— А вам-то какое дело? — надулась Ленка.

— Так вы меня спрашивали насчет вашего города, — сознательно не обращаю я внимания на перемену настроения у толстушки. — Что из достопримечательностей вы бы посоветовали посмотреть?

— Мужчина, я вам что, справочное бюро?

— Но позвольте? — изображаю я крайнюю степень удивления. — Вы же сами навязали мне этот разговор…

— Ничего я вам не навязывала! — красотка задирает крашеные брови. — Что вы тут себе возомнили?

В этот момент в салон с шумом вваливается толпа подростков:

— Нам деньги на телефон нужно положить!

— Мужчина, вот ваша сим-карта и паспорт! — сурово изрекает Гала, подавая мне ожидаемое. — Забирайте и оставьте девушку в покое, у нее, между прочим, жених имеется!

— А я, по-вашему, метил на место жениха столь грациозной дамы?

— Не знаю, куда вы там метили, только мы с женатыми мужчинами не общаемся! — гордо заявляет Ленкина подружка и демонстративно отворачивается.

— А с чего вы вообще решили, что я с вами что-то затеваю? У вас, дамы, на редкость богатое воображение! И как вы правильно заметили, у меня жена дома имеется! — с этими словами я решительно отправляюсь на улицу.

Петрович сидит в той самой позе, в какой я его и оставил двадцать минут назад: скрючился на водительском месте и сквозь толстые стекла очков изучает передовицу «Карельского вестника». Причем, кажется, все одну и ту же страницу.

— Ну, что, Петрович, рванули дальше! — беззаботно говорю я, захлопывая за собой дверцу.

— Куда прикажете? В больницу?

— Если есть время, то давайте заедем на пляж, охота море вблизи посмотреть.

— А вы что, моря никогда не видели? — Петрович складывает газету в бардачок.

— Белого — не видел.

— А, что Белое, что Серое, все одно — вода, да притом соленая.

— Да, Петрович, вы не романтик!

— Я практичный человек. Везде в морях вода — почти одинаковая. Я на флоте пять лет оттрубил в свое время и со всей прямотой могу заявить, что везде она соленая. На Балтике, конечно, не такая соленая, как, скажем, в Индийском океане. Но от этого суть не меняется!

— А вы и в Индийском океане бывали?

— Доводилось, — важно кивает Петрович и трогается с места.

Мы проезжаем городскую застройку и, выбивая старыми колесами клубы серой пыли, мчимся под уклон по горному серпантину разбитой дороги, ведущей к самому Белому морю, к городскому пляжу. Зрелище, надо отдать должное, завораживающее.

Сам город Карельск построен на полукилометровой возвышенности, в одной из небольших беломорских бухт, и располагается в несколько ярусов по отлогим склонам сопок, что окаймляют все побережье. Городские кварталы чередуются с угрюмым лиственно-хвойным лесом, который в разных местах вклинивается в городскую черту на неодинаковую глубину. Вокруг города стоит малахитовая стена безбрежной тайги. Она продолжается до самого горизонта и обрывается лишь у серебристой каймы морского берега.

Местный пляж усеян гладкими валунами и крупной галькой, отшлифованной морскими приливами. Песка нет совсем — только проплешины болотно-зеленой травы. Зато от водной глади, усеянной множеством мелких островков, поросших корабельными соснами, невозможно отвести глаз. Снуют яркие яхты и катера, возле берега мелькают и модные нынче доски с парусом, с отважными наездниками в теплых гидрокостюмах. Вот кто-то не совладал со стихией и звонко плюхнулся в воду. Теперь, громко фыркая и матерясь на всю карельскую бухту, пытается повторить попытку.

Несмотря на жару, душной подушкой накрывшую весь город, энтузиазма среди купальщиков я не увидел. Так, пара-тройка джентльменов в подпитии пытается изобразить из себя хватких пловцов, рассекая прибрежные воды. Но в основном местное население лезть в воду не торопится, предпочитая водным процедурам солнечные ванны на берегу.

— Петрович, — радостно кричу я провожатому, зачерпнув горсть хрустально чистой воды и лизнув ее языком, — соленая! Ей-богу, соленая!

— Знамо дело, — хмуро отвечает старик, расстегивая верхнюю пуговицу на застиранной байковой рубахе. — Какой же ей еще быть? В море-то?

— Петрович, давай я искупнусь, а? Вода — как парное молоко! Подождете?

— Ну, купайтесь! Чего уж там, подожду. Михал Михалыч сказали показать вам тут все, — бубнит Петрович, — уделить время. Только, доктор, вода чуток подальше от берега будет холодной. Осторожней, чтоб ноги судорогой не свело.

Я захожу по пояс в относительно теплую, светлую воду, а затем быстро ныряю.

— Ах! Ух! — выныриваю на поверхность. — Здорово! Сбылась мечта идиота: окунулся в Белое море!

Раззадорив сам себя, я быстро отдаляюсь от берега и через пять минут наш автомобиль «скорой помощи» выглядит спичечным коробком, а тела загорающих людей — едва различимыми пятнами.

Вопреки предсказаниям Петровича, вода остается на удивление теплой, а самое главное — прозрачной. Сквозь беломорскую толщу различается неровное морское дно с громадными валунами и желтоватыми водорослями. Я ныряю, пытаясь подцепить что-нибудь со дна, и через минуту выскакиваю на поверхность как ужаленный: на глубине вода резко делается ледяной, так что со мной чуть не приключилась рефлекторная остановка сердца. Устрашившись, что ноги сведет судорогой, как стращал Петрович, я тотчас поворачиваю к берегу и плыву, без остановок загребая морскую зыбь до тех пор, пока не различаю лица загорающих на пляже тетенек.

Перевернувшись на спину, я отдыхаю, восстанавливая силы. Мерно покачиваясь на прогретой ласковым солнцем волне, вижу высоко-высоко в лазурном небе едва приметные дымчатые облака, лениво плывущие надо мной. Крикливые чайки, размахивая белыми крыльями, спорят неподалеку. Тут я первый раз замечаю настоящего альбатроса. Массивная белая птица с хищно загнутым на конце клювом и широкими сильными крыльями не спеша пролетает в метрах десяти от меня. Не обращая на меня никакого внимания, альбатрос пикирует и, едва коснувшись грудью воды всего в паре метров от меня, вновь плавно уходит ввысь. Чайки при этом тут же перестают браниться и от греха убираются восвояси, а большая птица делает новый заход.

Я выхожу на берег и, дрожа от холода, карабкаюсь вверх по насыпи в сторону больничной машины.

— Ну что, Петрович, заждались?

— А, доктор? Вы уже искупались? — отрывается водитель от газеты. — Едем?

— Ну, Петрович, надо же хоть обсохнуть. Не могу же я в мокром виде заявиться к вашему главному врачу. Вы по-прежнему никуда не торопитесь?

— Да, да, непременно нужно высохнуть! Эх, полотенца у меня нет. А насчет времени не переживайте — Михал Михайлович уже отзвонились, я им сказал, что вы купаетесь.

— И что главный врач? — интересуюсь я, вынимая из сумки домашнее полотенце.

— Пускай, говорит, купается себе на здоровье. Когда еще доведется искупаться?

— Вот как? У вас в больнице напряженная обстановка?

— В смысле?

— У хирургов много работы?

— Про работу хирургов ничего не знаю, я же простой водитель.

— А почему вы тогда сказали «когда еще доведется искупаться»? Я решил, что у вас хирурги безвылазно сидят в больнице, продохнуть некогда, не то что на море выбраться.

— А? Нет! Я сказал, что погода нас совсем не балует. В этом году третий день только солнечный. А в прошлом годе и вовсе солнца не видели.

— Получается, Петрович, я вам привез замечательную погоду?

— Выходит, что так, — слегка улыбается сухими губами старик.

Переодевшись во все сухое, я пересаживаюсь на пассажирское место. В окно видно, что народу на пляже заметно прибавилось.

— Ну, что, Петрович, заводи свою шарманку!

— Все? Готовы? — без всяких эмоций спрашивает водитель и, сложив газету, убирает ее в бардачок. Краем глаза я вижу, что страница осталась все той же. Что он с ней делал эти полчаса? Не знаю. Но у меня такое впечатление, что если б я утонул, то Петрович бы и ухом не повел, сидел бы себе дальше и разглядывал бы свою газету. Странный тип.

Мы въезжаем в город и выруливаем на главную улицу.

— Петрович, а музей у вас в Карельске имеется?

— А как же! — оживляется водитель. — Хотите взглянуть?

— Не сейчас, и так задержались. Вдруг какой сложный случай — а я по музеям разгуливаю?

— Какой случай? — не понял Петрович.

— Привезут экстренного больного, к примеру, истекающего кровью, а мы с вами по музеям ходим, а он в луже крови погибнет.

— Да ну, кто там кого привезет? Я уж и не припомню, когда к нам такого истекающего кровью-то и привозили, чтоб сломя голову нестись в больницу.

Я молча с удивлением гляжу на Петровича.

— А чего вы так на меня смотрите? Я вам правду говорю: тихо у нас. Ну, бывает, что по пьянке подерутся и ножичком друг друга порежут, но чтоб вот так, кровью истекать, да у всех на виду — редко. Позвонят, если чего! — Старик вытаскивает из кармана сотовый телефон, продолжая одной рукой вертеть баранку. — Да и свои хирурги у нас неплохие, в случае чего — сами справятся.

— Все равно, поехали прямо в больницу! Покажите, где музей, я в него свободное время схожу — если оно, конечно, будет.

— Кто будет? — Петрович довольно натурально улыбается. — Время? У вас свободного времени, доктор, вагон будет. В три часа в больнице уже никого не найдешь! А музей мы уже проехали. Развернуть?

— Зачем же? В выходной день съезжу. Какой туда автобус ходит?

— Не знаю, я же все время на колесах. Да и плохо у нас с автобусами. Люди или на своих машинах добираются, или на такси.

— На такси? Ни разу в жизни еще не ездил в провинциальном городе на такси.

— Так недорого совсем. От больницы до музея рублей пятьдесят станет, не дороже, чем у вас в Питере на метро прокатиться. Телефонами вон все стены обклеены: конкуренция! — Тут Петрович тормозит возле высотного здания. — Все, приехали!

Глава 6.

Больница почти полностью совпала со своим изображением, подсмотренным мною в Интернете. Стандартное блочное шестиэтажное здание советской постройки, выкрашенное в непривлекательный пепельный цвет, с огромными сверкающими на северном солнце окнами и относительно просторным застекленным холлом. Слева обозначен коротким козырьком и потускневшей синей надписью отдельный подъезд для приемного покоя.

К моему немалому удивлению, возле сердца больницы — приемника не видно ни одной «скорой», да и вообще ни одной машины. Желающих получить медицинскую помощь я тоже не вижу. Кругом тишь, благодать и ни одной живой души.

— Петрович, а приемный покой в больнице закрыт? — соскочило у меня с языка, когда мы вылезли из пропыленной машины.

— Почему закрыт? — удивляется водитель, недоуменно посмотрев в сторону подъезда. — Открыт. Он же в круглосуточном режиме работает.

— Странно, а где тогда весь народ? Где больные? — чешу я в затылке.

В нашей питерской больнице возле приемного покоя неизменно собираются разноцветные машины «скорой», лимонные и белые с красным крестом, создавая легкий затор. Одни отбывают, другие приезжают, и этому не бывает конца. После этого видеть абсолютно пустой и мирный приемный покой даже как-то дико.

— Так у нас так завсегда! — не понимает Петрович.

— Всегда тихо?

— Да, а что?

Я не отвечаю, а, вытащив из салона дорожную сумку, иду вслед за приободрившимся Петровичем к центральному входу. Бросаются в глаза чистота и порядок, царящие на больничной территории. Ни мятой бумажки, ни обслюнявленного окурка, ни конфетной обертки — все выметено, вылизано и убрано, самый пытливый взгляд не найдет изъяна. Проходя возле объемной урны около самого входа, я вижу, что она абсолютно пуста и выкрашена в бодрый серебряный колер. Повсюду чувствуется рука хозяина.

В просторном вестибюле царит спокойный полумрак и все тот же бетонный порядок. Полы тщательно вымыты, пыль везде протерта, ничего нигде не валяется и не топорщится. Вдоль стен на стульях сидят несколько улыбающихся посетителей, а рядом больные в проштампованных пижамах. Тут же газетный киоск и маленький буфет, торгующий разной вкусной мелочью.

— «Комсомолка» есть? — спрашиваю у киоскерши, приятной женщины пенсионного возраста.

— Вам сегодняшнюю?

— А есть?

— Конечно, мы всю самую свежую прессу день в день получаем, — немного обижается дама.

— Давайте сегодняшнюю.

— Двенадцать рублей, пожалуйста.

Я протягиваю ей деньги, отметив про себя, что цены здесь точно такие же, как в Питере, и не кусаются. С некоторой опаской пройдя мимо до чрезвычайности суровой охранницы, дородной тетеньки, облаченной в черную форму с накладными погончиками, я оказываюсь в широком, чистом, хорошо освещенном коридоре.

— Нам сюда! — Петрович указывает на толстую стеклянную дверь с надписью «Главный врач» на красной блестящей табличке.

Пройдя мимо строгой бесцветной секретарши, одарившей нас взглядом-рентгеном, мы попадаем в кабинет средних размеров, украшенный почетными грамотами и дипломами ярких расцветок. Похоже, хозяин кабинета весьма гордится достижениями своей больницы, раз почти все стены завесил их картонными подтверждениями. Лишь над его рабочим местом висят портреты президента Путина без галстука и почему-то С.П. Боткина в старинном пиджаке, с раритетным галстуком на шее.

— О-о! Дмитрий Андреевич! Заждались вас! — встречает меня, поднимаясь с высокого кожаного кресла, плотный гладко выбритый человек с шикарной черной шевелюрой, слегка тронутой сединой. — Рад! Очень рад вас видеть! — Он пожимает мне руку. — Я — Михал Михалыч! Как добрались? Чай? Кофе? Может, чего покрепче с дороги?

— От чая с дороги не откажусь, а вот «покрепче» не стоит.

— Да, да, да! — широко улыбается главврач, — помню, вы в своем резюме указали, что вредных привычек не имеете.

— Точно! Не курю, не пью и не смотрю футбол-хоккей! — цитирую часть своего резюме. При этом стоящий у дверей Петрович почему-то морщится и смотрит на портрет врача С.П. Боткина. — Документы мои сейчас станете смотреть или после? — Я тянусь к дорожной сумке, чтоб извлечь диплом, сертификат и прочее.

— Дмитрий Андреевич, я вам верю! Покажете документы потом, в отделе кадров, Но может, с хоккеем-футболом перебор? — Михал Михайлович изучающе смотрит мне в глаза.

— Ну, у меня другие интересы, — я продолжаю улыбаться. — Каждый волен сам распоряжаться своим досугом. Лишь бы не в ущерб работе и общему делу. У меня такая вот точка зрения.

— В целом я вас поддерживаю. Но про спорт забывать не стоит.

— Михал Михайлович, большинство фанатов футбола и хоккея сидят у телевизоров с пивом, а то и с чем покрепче, и таким образом «болеют» за любимую команду. А еще хуже, когда такие, с позволения сказать, «спортсмены» устраивают дебоши на стадионах и в публичных местах. Что же тут спортивного?

— Это эмоции! — Но тут он замечает понурого Петровича, переминающегося с ноги на ногу возле входной двери. — Петрович, а ты чего, примерз?

— Так это… не нужен больше, Михал Михалыч?

— Нет, спасибо! Ступай домой, спасибо за службу! Машину можешь взять, но чтоб утром как штык был на работе, — добавляет главврач.

— Бу сделано! — радуется водитель и, не прощаясь, выбегает из кабинета.

— Ему надо было какие-то вещи перевезти. Вот, разрешил воспользоваться служебной машиной. А то получается, что сапожник без сапог, — комментирует Михал Михалыч.

— Святое дело.

Я только радуюсь, что извечный мужской разговор о спорте завял в зародыше.

Честно признаться, не понимаю я тех, кто в восторге от того, как 22 дурака гоняют один мячик на потеху миллионов. Ну, забил ты гол, другой, третий, десятый. И что с того? Через пару лет люди с трудом вспомнят о сем подвиге, а через десять и вовсе забудут. Мне этот массовый психоз никогда не был по душе.

Главный врач приглашает меня сеть в глубокое кожаное кресло рядом со столом, а сам жмет красную кнопку и просит невидимую секретаршу незамедлительно пригласить к нему в кабинет начмеда Гусева.

— Как вам у нас? Или еще не поняли? Кузьмич докладывал, что вы и искупаться в море успели. Не замерзли?

— Спасибо, водичка была что надо! Сбылась мечта идиота: искупаться во всех цветных морях. В Черном плавал, в Красном нырял, в Желтом тоже, а сегодня взял последний рубеж в виде вашего Белого моря. Больше, кажется, у нас на планете морей с цветным названием нет?

— Кажется, нет, — соглашается главврач. — На самом деле у нас очень редко купаются. Холодно. Я здесь второй год, но купаться в местном море пока не доводилось — погода не баловала.

— Получается, я вам с собой привез хорошую погоду.

— Получается, что так! — расцветает в новой шикарной улыбке Михал Михалыч.

— Вообще-то мне у вас нравится! Честно сказать, приятно удивлен, что везде такой идеальный порядок. Люди приветливые, — вспоминаю я охранницу на входе, — и весьма доброжелательные! — представляю перед собой суровую секретаршу.

— Вызывали? — в дверь заглядывает крупный седой мужчина, в белоснежном халате, с дежурной улыбкой на бритом лице.

— А-а, Егор Кузьмич, проходи! Знакомься! Это тот самый хирург из Петербурга, про которого я тебе вчера рассказывал. Вот уже прибыл к нам… — Михал Михалыч чуть мнется, подбирая нужную фразу, — в командировку! Рекомендую: Дмитрий Андреевич Правдин, месяц у нас поработает, присмотрится, а если понравится, переберется к нам насовсем.

— Вы и вправду к нам на постоянку? — не переставая улыбаться, спрашивает начмед сразу после традиционного рукопожатия.

— Я ничего пока не решил, — еще шире начмеда улыбаюсь я. — Позвольте хотя бы осмотреться, понять, чем вы тут дышите, какие у вас условия работы… и все такое. Сориентируюсь на месте, а дальше видно станет.

— Да, Кузьмич, что-то ты больно расторопен. Дай хоть человеку оглядеться! — поддерживает меня главврач.

— А чего тут думать?

— Вы считаете, я к вам из Питера не от хорошей жизни приехал? — Егор Кузьмич тем временем промокает лоб свежим, в крупную красную клетку носовым платком. — Обычно все врачи из периферии в центр стремятся попасть, а я наоборот. Настораживает, не правда ли?

— Да… — Заместитель осекается, увидев, как главный врач смотрит в его сторону. — Ничего не думаю! Так просто спросил!

— Так я вам сразу все объясню, чтоб не было потом никаких разногласий. Меня привели к вам обычные меркантильные интересы. Я — купец! У меня есть товар: мой опыт и мастерство хирурга, которое я готов продать подороже. В Питере зарплаты у врачей не ахти какие, а у вас, говорят, посолидней. Михал Михалыч готов купить мой товар, так как у вас с хорошими хирургами напряженка. Я прав?

Телефон прерывает неловкую паузу, и Михал Михалыч берет трубку:

— Да, слушаю! — После чего принимается многозначительно кивать и ритмично постукивать сильными пальцами по полированной крышке стола. — Хорошо, через десять минут буду у вас.

Главврач бережно вешает трубку и весело смотрит на нас:

— Вот, братцы, срочно вызывают к главе администрации. Давайте продолжим этот разговор завтра? Кстати, у мэра станут решать вопрос о привлечении в ЦРБ специалистов. Мэрия выделяет из своих фондов три квартиры — и для хирурга тоже, Дмитрий Андреевич! Если есть желание, то на днях можно съездить и бросить взгляд!

— Отчего ж не съездить, — я выражаю крайнюю заинтересованность. — Только сегодня-то где меня разместите?

— Все для вас уже приготовлено, коллега! — Егор Кузьмич гостеприимно разводит в стороны вспотевшие руки, как бы демонстрируя размеры моих будущих апартаментов. — Пока поживете в палате-люкс в кардиологическом отделении. Там и просторно, и светло, и вид на море и лес.

— Что значит «пока»? С этого места подробнее, пожалуйста!

— Я не так выразился! — опять запинается начмед.

— Он имел в виду, что пока вы в командировке, можете жить в палате-люкс, а если пожелаете переехать к нам для постоянной работы, то сразу переберетесь в благоустроенную квартиру, — выручает главный врач заместителя.

— Хорошо, Михал Михалыч, мне это подходит. Человек я неприхотливый и ко всякого рода лишениям готов.

— Помилуй бог! — всплескивает руками Егор Кузьмич. — Какие лишения? Там и холодильник имеется, и горячая вода проведена.

— Я не об этом. Я про тяготы и невзгоды трудовых буден врача-хирурга. Между прочим, готов приступить к своим прямым обязанностям хоть сейчас.

— Ну, вот и славно! — поднимается из-за стола Михал Михалыч. — Вы пока идите с Егором Кузьмичом, познакомьтесь с заведующей хирургическим отделением, а то меня уже мэр заждался. А завтра, если что, готов обсудить возникшие вопросы.

— Спасибо!

Я первым выхожу из кабинета, дожидаюсь идущего следом Егора Кузьмича и осторожно спрашиваю:

— А что означают слова Михал Михалыча по поводу заведующей?

— А то и значит, — супится Кузьмич, — что самая настоящая заведующая! У нас хирургическим отделением руководит женщина.

— Да? А что же вы мне сразу не сказали?

— Я думал, вы в курсе! А это на что-то влияет? Вам не по нраву женщины-хирурги? — прищурившись, интересуется начмед.

— Нет, я бы выразился по-другому. Отношусь к ним с крайней настороженностью.

— Что вы этим хотите сказать?

— Как бы это поделикатней выразиться?

— Валяйте как есть, тут все свои.

— Профессия хирурга — это не просто ремесло. Это образ всей его врачебной жизни. Для того чтоб стать хорошим специалистом — нужно жить в отделении. Да, именно жить, не побоюсь этого слова. Все личные интересы надо отложить в сторону, а еще лучше — забыть их, хотя бы на время, и заниматься только одной хирургией. Я, к примеру, лет пять точно, а то и больше, прожил, в буквальном смысле, в отделении. Если ты не готов на такие жертвы, то не стоит и помышлять об этом. А женщина — прежде всего мать, и ей приходится выбирать между семьей и хирургией. Дети часто болеют, требуют к себе особенного внимания и прочее.

— То есть вы считаете, что женщина-хирург не способна стать матерью? — Егор Кузьмич с интересом смотрит на меня и вежливо пропускает в кабину лифта.

— Я этого не говорил! Любая женщина теоретически может стать матерью. Но не всякая женщина станет хорошим хирургом, если она к тому же возжелает стать хорошей матерью. По крайней мере, в экстренной хирургии, когда основной поток больных приходится на ночное и празднично-выходное время. Ты или мать, или хирург, нельзя разорваться! Выбирая долю плохой матери, хороший хирург-женщина с годами черствеет, и это может сказаться на дальнейшей работе. Так зачем идти непременно в хирургию? Есть масса других врачебных специальностей, где женщина будет себя чувствовать очень даже комфортно.

— Есть же много женщин-хирургов! — с вызовом посмотрел на меня начмед, когда мы начали движение в лифте.

— Как правило, если они классные специалисты, то несчастны в личной жизни. А если счастливы в браке, то посредственны в работе. Большинство из них — матери-одиночки. Какому мужику, простите, понравится, что его супруги постоянно нет дома? А каково детям, которые маму чаще на фотографии видят, чем вживую?

— О, батенька, да вы философ! — шутливо грозит мне пальцем Егор Кузьмич. — Осторожней с этим при Зинаиде Карповне, нашей заведующей, а то до чего-нибудь договоритесь. Она мать-одиночка!

— Я только между нами — тут же, надо полагать, все свои?

— Разумеется, я не побегу докладывать Зинаиде о ваших мыслях, — грустно говорит начмед, — но, доложу вам, вы во многом правы. Если не во всем…

Лифт останавливается на отметке «хирурги», металлическая дверь широко и приветливо отворяется. Начмед пропускает меня вперед.

— Дмитрий Андреевич, вы, серьезно, к нам прибыли из меркантильных побуждений? Или так, пошутили?

— Егор Кузьмич, разве такими вещами шутят? Я перед вами кривляться не стану: денежный вопрос в моем приезде — один из основных. Не только же из любви к искусству я к вам прибыл, хотя и это тоже присутствует.

— Да-да-да, понимаю! — кивает Егор Кузьмич, выходя следом за мной. — Только вы… как бы это помягче сформулировать?.. Попрошу вас при Зинаиде Карповне про денежную сторону своего приезда к нам не распространяться, — начмед натянуто улыбается.

— А какое ей, собственно говоря, дело до моих финансовых вопросов?

— Понимаете, — Егор Кузьмич мнется, — Зинаида Карповна женщина несколько импульсивная, взрывная. И, боюсь, вам не совсем понравится ее реакция…

— Егор Кузьмич, что за бред? Я, по-вашему, приехал отбирать у нее заработок?

— Представьте себе, да — вернее сказать, она так считает.

— Ничего себе! — ахаю я. — Что за глупости? Кажется, у вас со ставками проблем нет, есть проблемы с их заполнением. Я правильно понимаю?

— Абсолютно! На сегодняшний день у нас свободны восемь ставок. Но лучше в первый же день с денежных отношений не начинать.

— Егор Кузьмич, а не кажется ли вам, что вы перегибаете палку? Для таких вопросов существует главный врач и, смею напомнить, бухгалтерия. А ваша Зинаида Карповна — просто заведующая отделением, где мне предстоит работать.

— Я вас предупредил, — бесцветно отвечает начмед и останавливается у двери с надписью «заведующий хирургическим отделением», исполненной потускневшими золотыми буквами на аспидно-черном прямоугольнике.

— К вам можно? — постучавшись, он толкает дверь.

Через мгновенье мы попадает в небольшой пустой кабинет, в котором господствует натуральный бардак. Возле единственного давно не мытого окна прогибается под тяжестью нагроможденных сверху папок колченогий, облупленный письменный стол. На давно некрашенном узком подоконнике покоятся те же истории болезней, закрывая половину засиженного мухами окна. Вдоль правой стены — рассохшийся дерматиновый диван с ржавыми ножками, покрытый теми же историями болезней. Возле него стоит маленький журнальный столик, уставленный всевозможными сладостями: тут тебе и вазочка с дорогими разносортными конфетами и шоколадками, и какой-то полузасохший ягодный пирог, и надрезанный торт в форме сердечка, и надкусанный ломтик хлеба, и миниатюрная тарелочка с нарезанной абы как колбасой… Кроме съедобных предметов, на столике как-то помещаются электрический чайник на полтора литра и штук пять немытых чашек с блюдцами. Помимо всего прочего хозяйка кабинета умудрилась втиснуть между ними банку растворимого кофе и начатую пачку чая «Липтон» в пакетиках.

По левую сторону двери стоят два продавленных кресла, обитых выцветшей материей, и один новый металлический стул без покрытия. На стене — простая проволочная полочка, под завязку набитая медицинскими книгами, в том числе и довольно редкими. А правее полочки, ближе к письменному столу, в голубой пластмассовой рамке размещалось лаконичное, но емкое изречение: «Кто со мной не согласен — тот дурак», старательно выведенное красной тушью на ватмане.

Обстановку завершают советских времен платяной шкаф «под красное дерево» и стандартная фаянсовая раковина. Микроскопический кусочек розового мыла и жеваное полотенце в разводах свидетельствуют, что здесь иногда моют руки.

— Да уж! — только и смог я сказать, перешагнув порог кабинета. Похоже, предположение, что Зинаида Карповна — та еще штучка, подтверждается. Творческий беспорядок и убогая обстановка… дама давно махнула на себя рукой.

— Да вы не стесняйтесь! — легонько подталкивает меня в спину Егор Кузьмич. — У нее всегда так. Берется сразу за сто дел…

— И ни одного до конца не доводит, — продолжаю я его мысль.

— Ну, отчего же, — улыбается начмед, — насчет больных и операций она огонь-баба!

— Я вижу, — показываю в сторону кипы историй болезней, — вон читается слово «май». А на дворе уже август месяц. Как же вам страховые компании перечисляют деньги на зарплату, если истории до сих пор не сданы?

— Что есть, то есть! — кисло соглашается Кузьмич и выглядывает в коридор. — Куда-то она запропастилась? Вы присаживайтесь куда-нибудь, а я пойду, поищу.

— А Зинаида Карповна вообще в курсе, что я приеду?

— А как же? Еще вчера знала. Возможно, она на операции, сейчас все узнаю!

Глава 7.

Зинаида Карповна Васильева, заведующая хирургическим отделением Карельской ЦРБ, — невысокая, но крепко сбитая женщина лет шестидесяти, с жидкими, окрашенными в светло-фиолетовый цвет короткими волосами и крупными, можно сказать, мужскими, руками с аккуратно подстриженными ногтями на толстых пальцах. Одевается она в несвежий белый халат, утыканный шариковыми ручками в нагрудных карманах, на манер горских газырей.

Когда я увидел ее в сопровождении вернувшегося начмеда, то едва не выронил из рук старинную, пахнущую плесенью «Хирургию» за 1924 год под редакцией профессора Боголюбова (взял полистать с проволочной полки). Очень уж неожиданный вид оказался у женщины.

— Что вас заставило прибиться к нашей тихой гавани? — интересуется она после официального представления. Голос у заведующей оказывается мягким и невысоким по тону.

— Вы сами ответили на свой вопрос: тишина и спокойствие.

— Ну, насчет спокойствия и тишины вопрос спорный. А пока, сделайте милость, расскажите о себе, — негромко просит Васильева, тяжело опускаясь напротив меня на скрипнувший диван. Начмед садится рядом со мной в соседнее свободное кресло и тут же принимается ерзать задом, протирая обшивку.

Докладываю о себе заученными со времени составления резюме фразами, не забывая при этом по-дружески улыбаться и смотреть в глаза собеседнице. Это занимает не больше пяти минут. Пока я говорю, Зинаида Карповна внимательнейшим образом меня слушает, стараясь ничего не упустить.

— Дмитрий Андреевич, не знаю, что вы там себе возомнили, но только знайте: своего кресла я вам никоим образом не уступлю! — неожиданно для всех произносит заведующая после моего доклада и грозно вперяется в меня свинцовым немигающим взглядом.

Мы с начмедом от неожиданности молча переглядываемся между собой, стараясь понять такую резкую перемену в ее настроении.

— Да! Не уступлю! И можете не переглядываться тут с товарищем Гусевым. Не поможет! — заведующая решительно шлепает себя по колену тяжелой ладонью.

— А при чем тут ваше кресло, уважаемая Зинаида Карповна, — я первым нарушаю молчание. — Я что, сказал, что претендую на место заведующего?

— Да, Зина, ты чего это на незнакомого человека сразу так набросилась? Лучше бы чаю предложила!

— А он что, сюда чаи приехал гонять? — справляется обо мне в третьем лице заведующая. — Или прибыл под меня копать?

— Зина, угомонись! Неприлично даже! — пытается урезонить агрессивно настроенную женщину Гусев. — Человек к нам издалека прибыл, из самого Санкт-Петербурга. А ты? Как ты себя ведешь?

— А я его сюда не звала, — заявляет глазами мадам Васильева и демонстративно пересаживается за свой рабочий стол, отодвинув в сторону накопившиеся истории болезни.

— Михал Михалыч его пригласил, к вам в помощь! — терпеливо объясняет Егор Кузьмич, пытаясь сгладить витающее в воздухе раздражение. — Теперь ты можешь спокойно уйти в отпуск, хоть с завтрашнего дня!

— А вместо меня кто, этот деятель останется?

— Нет, он же не наш штатный сотрудник! Дмитрий Андреевич, получается, командированный доктор. Вместо тебя, думаю, Гриша временно побудет, а доктор Правдин простым ординатором поработает.

— Гриша? Он вам таких дел наворочает, ваш Гриша, что и за год после не разгребешь! Гриша! Ишь, чего удумали!

— Ничего страшного. Доктор Правдин опытный хирург, ты сама слышала его послужной список. Меня лично впечатлил! Я считаю, они без тебя вполне справятся.

— Слышала! Слышала! — вскакивает со стула заведующая, и хорошо заметно, как кровь прилила ей к лицу. — Только ничего у вас не выйдет! Вы меня поняли, доктор Правдин? Ваш заговор провалился! Я вам свое место не уступлю!

— Я пока на ваше место не претендовал, вроде? Чего вы сразу взъелись, что за ерунду насчет заговора несете?

— Пока не претендовал? Ну-ну! Я ни в какой отпуск не ухожу! Я остаюсь! Можете даже не стараться! Вам ясно? — она отводит от меня железный взгляд и, словно раскаленным сверлом, проходится им по начмеду.

— Я-я-ясно, — заикаясь, отвечает Кузьмич.

— Ну, раз вам ясно, то прошу теперь всех покинуть помещение! У меня много работы! Не смею никого задерживать! Оревуар! — Васильева берет из кучи первую попавшуюся историю болезни, открывает ее наугад где-то посередине и принимается сосредоточенно изучать.

— Мне когда нужно выходить на работу-то? — безмятежно осведомляюсь я. — Готов хоть сегодня приступить к исполнению своих служебных обязанностей!

— Спасибо за заботу! Сегодня как раз я дежурю, а завтра к восьми ноль-ноль прошу быть в отделении. И попрошу без опозданий! Куда деваться, — она картинно разводит руками, — так и быть, выделю вам палаты, раз вы у нас теперь числитесь. Но только завтра! Посмотрим, что вы за доктор такой замечательный. Рассказывать-то про себя вы славно умеете!

— Как вам угодно, мадам, — миролюбиво отвечаю я, — до завтра! Спокойного вам дежурства!

Начмед остается в кабинете и тихо закрывает за мной дверь.

Пока в кабинете заведующей стоит откровенный ор, я не торопясь осматриваюсь в отделении. Длинный, практически стерильный коридор, выложенный серой плиткой под мрамор, гладкие светло-голубые стены, а в конце виднеется пост медсестры. Две женщины в одинаковых отглаженных халатах с тревогой смотрят в мою сторону из-за рабочего стола.

— Добрый вечер, — здороваюсь. — Дежурите?

— Да, — бойко отвечает та, что помоложе, — дежурим. А вы — тот новый хирург, про которого все только и говорят?

Оказалось, что одну из женщин зовут Лена, и она — ночная санитарка, а та, что разговаривала со мной — Ирина Петровна, медсестра. Я не стал интересоваться отчеством шестидесятилетней Лены, раз ей так нравится, а сделал комплимент, сказав, что она не только великолепно выглядит, но и замечательно справляется со своими служебными обязанностями. В хирургическом отделении, исключая кабинет заведующей, царит идеальный порядок и неимоверная чистота. Давненько я не наблюдал такую аккуратность в медицинском подразделении, да и живая ночная санитарка — редкость в мегаполисе.

Ругань в кабинете не умолкает, а я, продолжая разговор, выясняю, где можно будет погладить свои халат и робу к завтрашнему дню и где поужинать. Халат и робу мне, как оказывается, погладит утром сестра-хозяйка, а накормят меня сегодня через полчаса, как только принесут ужин в отделение.

Тут за дверью заведующей вдруг наступает гробовая тишина, и наружу, тяжело дыша, вываливается мокрый и раскрасневшийся Кузьмич. Он зло захлопывает за собой дверь и, матюгнувшись одними губами, ищет меня взглядом.

— Ладно, девушки, до ужина! — благодарю я собеседниц и подхожу к начмеду. — Закончили беседовать? Куда теперь?

— Ох, ну и баба! — тяжко выдыхает Егор Кузьмич, ежесекундно промакивая вспотевшее лицо влажным носовым платком. — Вот сколько лет ее знаю, а в лучшую сторону так и не желает меняться. Везде ей одни враги мерещатся.

— Да не драматизируйте вы так, зачем понапрасну спорить? Плетью обуха не перешибешь! Хочет она того или нет, а я завтра выйду на работу и проработаю тут ровно столько, сколько написано в договоре.

— А что за договор? — настораживается начмед, перестав утирать липкий пот.

— Обычный: договор о месячной работе в вашем учреждении.

— То есть вы не собираетесь к нам переезжать насовсем?

— А вот теперь не уверен. Поначалу еще сомневался, а после встречи с прекрасной амазонкой, — я киваю в сторону кабинета, — просто обязан переехать к вам навсегда. Чтобы урезонить зарвавшуюся даму!

— Вы сейчас серьезно говорите или снова шутить изволите?

— А как вам будет угодно!

— Так вы и вправду рассчитываете на ее место?

— Милый Егор Кузьмич, — я выдавливаю жалкое подобие улыбки, — да на кой ляд мне ее место нужно? Ну сами-то посудите? У вас что, паранойя одновременно у всех приключилась? Приехал к вам, понимаешь, из добрых побуждений помочь поднять с колен периферийное здравоохранение, а тут здрасьте вам! Накормить не накормили, напоить тоже отказались, спать не уложили, а только одни укоры и угрозы! Как это все называется?

— Ой, — всплескивает руками Егор Кузьмич, — простите, ради Христа! С этой Зиной я совсем чокнулся! Нам надо сейчас спуститься на кардиологию, на третий этаж, там вам палату освободили и все приготовили.

Так называемый «люкс» оказался обычной двуместной больничной палатой, но после свежего косметического ремонта, с двумя потрепанными деревянными кроватями, цветным телевизором, холодильником, туалетом с умывальником и душевой кабиной. Кабина, похоже, самая дешевая, в ней нет даже крана, только душевой шланг. Возле окна пылится скрипучий компьютерный стол без компьютера и пара черных пластмассовых стульев, причем на спинке одного из них вырезано «Колян Б. — урод». Штор в палате нет вовсе, зато огромные пластиковые окна смотрят на приемный покой внизу и мрачноватую волнистую гряду леса до самого горизонта.

По тому, как быстро распростился со мной Егор Кузьмич, я предполагаю в комнате множество разного рода сюрпризов. Так оно и есть. Вместо обещанной горячей воды из обоих кранов в умывальнике и душе течет тонкой струйкой одна холодная водичка. Одна из кроватей провисает до самого пола. Ну и ладно, буду спать на другой.

Из всех телевизионных программ раритетного телевизора «Изумруд» толком работает только одна, прямо как в Китае — и то вначале приходится отремонтировать перерезанный неизвестным супостатом телевизионный кабель. Выключатель заводит в тупик: первая кнопка включает свет в туалете, вторая в душевой, а третья, сколько я ни давлю, ничего не включает. Подключения ламп ночного освещения так и осталось тайной. Что ж, вызову электрика — пускай глянет, что тут к чему.

В платяной нише, вмурованной в стену, нет ни полочек, ни вешалок, только голая, густо измазанная известкой стена. Туда и кидаю дорожную сумку. Более или менее приличным оказался лишь холодильник, да и тот изношен, мал и изрядно урчит, нарушая стоящую вокруг тишину.

Да, постельное белье хоть слегка жеваное и влажное, зато чистое и без крупных дыр. Мелкие дырочки по бокам — не в счет! Полотенце — с золотой надписью «Antalya». Видимо, кто-то из домовитых пациентов когда-то умыкнул его из турецкого отеля, а потом преподнес в дар любимому отделению: ниже сверкающей латиницы стоит квадратное тусклое клеймо: «кардиология».

Набравшись мужества, я принимаю ледяной душ, смывая морскую соль, и ложусь на почти сухую простыню. Очевидно, пора бы все тщательно взвесить и обдумать.

А подумать есть над чем. Своим желанием «мир посмотреть да себя показать» я, кажется, уже успел приобрести недругов. Естественно, я никак не ожидал от якобы интеллигентной тетеньки таких острых выпадов. Может, укатить обратно в Питер, и пускай они тут дальше в своем болоте сидят, как хотят, только, чур, без меня. Зачем понапрасну нервы расходовать?

Но разве стоило заваривать кашу, чтоб одна распоясавшаяся особа поставила крест на моих благих начинаниях? В конце концов, не она в этой больнице главный врач и не ей решать, кто и зачем сюда приезжает. Просто надо выбрать момент и без свидетелей поговорить с заведующей, мягко и полюбовно.

Успокоившись и придя в недурное расположение духа, я вдруг почувствовал, что зверски проголодался. В шесть вечера я поднимаюсь по лестнице в хирургическое отделение. Мимо проезжает блестящая металлическая тележка на резиновых колесиках с кастрюльками и огромным алюминиевым чайником. Пахнет свежеприготовленной пищей. Тележку толкает очень приятная женщина лет тридцати в отглаженной медицинской робе нежно-розового цвета и накрахмаленной форменной пилотке.

— Добрый вечер! — догоняю я раздатчицу. — Ужин привезли?

— Ой! — вздрагивает она. — Напугали! А вы и есть тот новый доктор? Здравствуйте!

— Да, новый хирург. Похож?

— Похожи! — задорно смеется моя новая знакомая, Валентина. — Девочки вас точно обрисовали!

— Какие девочки?

— Да наши, что сегодня дежурят на отделении! Они так подробно вас описали, что я сразу поняла, что это вы и есть!

— Хм! — Я понял, что речь идет о постовой медсестре и санитарке. — А заведующая про меня разве ничего не сказала?

— Нет, даже словом не обмолвилась!

— Ясно. Тогда чем кормить изволите усталого путника?

— А все что есть! Милости просим! Пойдемте за мной!

Честно говоря, я не чаял после всех передряг так славно угоститься. Тут тебе и картофельное пюре на молоке, и аппетитные мясные котлеты, и нежнейший, почти домашний омлет, и даже шикарный салат из свежих помидоров и огурцов.

— У вас так каждый день кормят? — удовлетворенно утирая губы бумажной салфеткой, спрашиваю я у счастливой Валентины.

— Каждый, — довольно кивает раздатчица. — А вам разве не понравилось? Мы, к сожалению, не сами готовим, а только раздаем. Но вообще, повара у нас неплохие, стараются приготовить как можно лучше, чтоб пациентам понравилось и пошло на пользу.

— Понравилось — не то слово! У вас просто замечательные повара. Лично я просто в восторге от их искусства. Если так ежедневно потчевать больных, то скоро вы останетесь без работы.

— Почему это?

— Валентина, вы просто прелесть! Потому, что все страдальцы от такой шикарной пищи и такого почти домашнего обслуживания в одночасье поправятся и ваше учреждение им станет не нужным.

— Спасибо! — слегка краснеет девушка. — На завтрак приходите к восьми часам, можно чуть пораньше.

— Не стоит беспокоиться, Валентина, завтрак я всегда пропускаю.

— У нас обычно очень вкусная каша по утрам: либо рисовая, либо манная, и все на натуральном молоке.

— Охотно верю, только как-то не привык завтракать. Но на обед обязательно приду.

Еще раз поблагодарив раздатчицу за хлеб-соль, я выхожу из-за стола, в намерении отыскать заведующую и потолковать с ней по душам. Но как назло, Зинаида Карповна как сквозь землю провалилась.

— Заведующую в приемный покой вызвали, там хирургического больного привезли! — сообщает мне медсестра Ирина Петровна. — Если она вам срочно нужна, то там поищите. Учтите, что в приемник можно попасть только на лифте.

— Как так?

— Так задумано, чтоб больные не разгуливали по больнице. Вниз и верх идет только лифт.

— А лестница? А вдруг пожар приключится?

— Лестница открыта только со второго этажа, а на первом она заперта на ключ. Если пожар или другое ЧП, в приемном покое ее должны открыть и начать эвакуацию.

— Забавно как! Ладно, бог с ней с заведующей, еще найду время пообщаться…

Спустившись к себе в комнату, вижу, что во дворе больницы особых перемен нет: ни машин «скорой помощи», ни толп больных и изувеченных, жаждущих помощи. Через открытые окна я слышу только неподвижную тишину да далекие крики чаек.

В это время года у Белого моря стоит полярный день. Солнце вскоре скатилось за кромку леса, синеющего у горизонта, и наступило что-то вроде сумерек, но ожидаемая мною темнота так и не накрыла Карельск. Я лежу на кровати и продолжаю читать, хотя часы уже показывают полночь: естественного освещения вполне достаточно, чтобы читать мелкий текст. Я как-то не привык спать при свете, но, промучившись с полчаса, кое-как засыпаю.

Около трех часов ночи я неожиданно просыпаюсь от специфического хлопанья автомобильных дверей и каких-то истошных криков, доносящихся снаружи. Чей-то зычный голос требует, чтобы немедленно отворили двери приемного покоя.

«Началось! — мелькает у меня в голове. — Привезли крайне тяжелого пациента, и, возможно, понадобится моя помощь. Надо прояснить обстановку». Я стремглав бросаюсь к окну.

— Да идите вы все в жопу! Стю-ар-дес-са по имени Жа-анна! — раздается с улицы, там двое в полицейской форме за руки вытаскивают из служебной машины отчаянно сопротивляющегося человека. — Отстаньте все от меня! — вопит пьяный громила. — Вы завтра все будете уволены! Стюардес-са по имени Жа-анна!..

Тут из-за угла выруливает еще одна патрульная машина, из нее выскакивают трое полицейских, и уже впятером тащат упирающегося здоровяка к дверям приемного покоя. Вскоре фанат Преснякова-младшего скрывается со своими конвойными в подъезде, а я теряюсь в догадках: что бы все это значило?

Минут через тридцать снизу доносятся приглушенные голоса. Здоровяк понуро идет впереди, сзади выступают служители закона, лениво перебрасываясь между собой короткими фразами. Песен больше он не распевает, не вырывается и не пугает своими связями. Выпивоху сажают в полицейский уазик, который тотчас уезжает в неизвестном мне направлении. Вторая полицейская машина остается около больницы, а два патрульных молча курят рядом.

Раздосадованный, я падаю в койку и, накрывшись с головой одеялом, пытаюсь уснуть. В пять утра меня поднимает на ноги истеричный женский вопль, грубая брань, знакомое уже хлопанье дверей и приказ отворить двери в приемном покое.

— Козлы вонючие! — извивается между двумя полицейскими прилично одетая и даже, кажется, миловидная дама. — Вы!!! Завтра!!!

— Девушка, давайте не будем ругаться! Мы можем запросто привлечь вас за оскорбление при исполнении! — пытается утихомирить красотку молодой лейтенант.

— Да, ты знаешь, сопляк, кто я такая? — словно не слыша предупреждений, она оглашает окрестности отборным матом. — Я вот тебя сейчас! — И пытается выцарапать офицеру глаза наманикюренными ногтями.

— А вот это уже перебор! За это уже уголовная ответственность наступает! — И подбежавший сзади капитан полиции защелкивает на ее запястьях стальные браслеты.

— Ты чего, гад, творишь? — рычит закованная в наручники хабалка. — Немедленно сними!

— Сейчас проведем ваше освидетельствование, отвезем к нам в отделение и решим, что дальше делать.

— Чего проведем? Какое осве…осведетете…тьфу! Освидетель… Чего вы там со мной хотите сделать?

— Провести освидетельствование на предмет вождения автомобиля в состоянии алкогольного опьянения. Вы пьяная ехали за рулем и спровоцировали ДТП…

— Ты чего гонишь, а? Сатрап! Какое такое ДТП?

— Дорожно-транспортное происшествие! Вы врезались в другой автомобиль, слава богу, никто не пострадал, — терпеливо объясняет гаишник.

— Я имею право на один звонок своему адвокату! — картинно заявляет дамочка, тряхнув кудрями.

— Проведем медицинское освидетельствование, а там посмотрим. И не пытайтесь сопротивляться! Сопротивление при исполнении, а уж тем более нападение на сотрудника полиции весьма чревато и уголовно наказуемо!

Кое-как полицейские затащили отчаянно сопротивляющуюся дамочку внутрь здания. Некоторое время оттуда еще доносятся неприличные вопли, издаваемые пьяной женщиной. Теперь ясно, что все-таки происходит вокруг: вылавливают пьяниц и привозят их на медицинское освидетельствование в ЦРБ. Не дай бог, чтоб этим неблагодарным делом заставляли заниматься еще и дежурных хирургов.

Третья попытка уснуть увенчалась успехом лишь спустя минут двадцать после старта. Не знаю, спал ли я, но сквозь дрему снова слышал хлопанье автомобильных дверей и крики нетрезвых сограждан. Да, от такого приятного соседства точно не соскучишься.

Интересно, а как себя чувствуют больные в отделениях, расположенных возле приемного покоя? Или человек ко всему привыкает? Возможно, и я вскоре перестану обращать внимание на подобные мелочи? Ладно, поживем — увидим.

Глава 8.

Утром я просыпаюсь вовремя, около семи, но чувствую себя жутко разбитым и удрученным. Сказывается веселая «хлопающая» ночка. Если так и дальше пойдет, как же я буду тут высыпаться и отдыхать? Это постоянное хлопанье автомобильными дверями и уличный галдеж доконают любого, причем сравнительно скоро, судя по местной символической звукоизоляции.

Тем не менее, сделав зарядку и приняв холодный душ, я еще раз все взвешиваю. Зачем раньше времени поднимать волну недовольства? До этого я вполне терпимо относился к уличным звукам, когда-то и вовсе жил у самой железной дороги, где грохочущие поезда проносились мимо моих окон каждые пятнадцать минут. И ничего, привык! Человек ко всему привыкает, это всего лишь вопрос времени.

И сегодня ночью я мог бы не концентрироваться на посторонних звуках, доносящихся снаружи. Но нет, каждый раз я подпрыгивал и бежал к окну, чтобы посмотреть, в чем дело. Я подспудно ждал, что доставят интересного пациента, и непременно хирургического, да еще такого, что только срочная операция, да еще с моим участием, спасет ему жизнь.

А все оказалось куда прозаичнее: пьяненьких нарушителей общественного покоя привозят для медицинского освидетельствования, чтобы определить степень опьянения. Проще надо ко всему относиться, гораздо проще! Если бы возникла потребность в моей помощи, меня наверняка бы пригласили. И спрашивается, чего ради было так надрываться?

Наступает мой первый рабочий день на новоиспеченном месте. По пути на хирургию я еще раз радуюсь за периферийное здравоохранение — везде, на всех этажах кипит важная работа: санитарки старательно моют полы, всюду пахнет чистотой. Я не перестаю этому удивляться.

Сегодня второе августа — день ВДВ. В Питере, к примеру, это чрезвычайно напряженный и неоднозначный день: обязательно доставят кого-нибудь, кто мешал доблестным экс-десантникам справлять свой праздник или попытался высказать недовольство по поводу их традиций. Поглядим, кого в этом месте подкинут.

Без четверти восемь я уже возникаю в отделении. К моему изумлению, сестра-хозяйка уже не только приступила к своей работе, но и оказалась мила и очень приветлива.

Не намерен чернить весь младший медицинский персонал, но, что греха таить, в большинстве лечебных учреждений приходится иметь дело с пьющими работниками. Ну кто, скажите пожалуйста, пойдет трудиться на такую грязную и низкооплачиваемую работу? Сюда берут всех желающих, не особенно беспокоясь об их моральном облике, и текучесть кадров среди них довольно велика. Обычно санитарок, уборщиц и сестер-хозяек хватает лишь до первой получки или аванса, а там — пиши пропало: уходят в «штопор», пока деньги не закончатся.

Люба, так зовут сестру-хозяйку хирургического отделения карельской ЦРБ — женщина довольно симпатичная, молодая и не производит впечатления человека, увлекающегося «этим делом». Это меня сильно радует.

Она сообщает, что готова не только погладить мою именную спецодежду, но и предложить местную медицинскую униформу, причем абсолютно новую, во временное пользование. Я, конечно, радуюсь такому предложению, поскольку перспектива самому стирать загрязненное кровью и остальными биологическими жидкостями обмундирование меня не прельщает. А раз форму выдают, значит, сами постирают и заменят по мере необходимости. Да, местные традиции мне определенно по душе.

Ровно в восемь ноль-ноль я вхожу в ординаторскую в отутюженном халате, пахнущем той необычайной свежестью, что бывает только у новых вещей, надетых в первый раз. Белый халат, выданный Любой, оказался мне впору, но пришлось надеть его поверх «гражданки», так как медицинскую робу она еще не погладила и пообещала занести позже.

— Доброе утро! Я — Дмитрий Андреевич Правдин, хирург из Петербурга. Прибыл к вам в помощь! — Я пожимаю руку поднявшемуся мне навстречу крепкому коротко стриженному парню лет тридцати, одетому в синюю медицинскую робу.

— Григорий Петрович Постников, хирург туземного отделения, — широко улыбаясь, представляется доктор. — Наслышаны о вас, Дмитрий Андреевич. Рады вашему приезду!

— От кого наслышались? — интересуюсь я, усаживаясь на стул недалеко от свободного письменного стола. Всего в ординаторской стоит три стандартных казенных письменных стола со стульями, но занят только один. Все столы в безупречном порядке, включая и стол Григория Петровича.

— От главного врача, разумеется, — продолжая улыбаться, сообщает мне Григорий Петрович, — от кого же еще?

— Ну, может, от Зинаиды Карповны?

— Что вы, — морщится парень, как от зубной боли, — мы с ней не особенно знаемся.

— Похоже, не у меня одного проблемы с заведующей?

— Уже успели познакомиться? Вы когда прибыли?

— Прибыл вчера под вечер, тогда же и имел честь быть представленным самой Зинаиде Карповне.

— Я знал, что вы на днях должны подъехать, но вчера пораньше ушел по своим делам, поэтому и не в курсе событий. В общем, она вас приняла, как обычно, чрезвычайно «радушно»?

— Еще как! Думал, что прямо с кулаками набросится.

— А вы знаете, за ней это не заржавеет. На врачей, правда, пока не наскакивала, а сестрам и санитаркам прилетает довольно часто!

— Ведет себя, словно зарвавшаяся помещица среди крепостных крестьян?

— Типа того! — подтверждает Григорий. — Ее тут все откровенно боятся. У большинства санитарок и медсестер при одном ее виде настроение портится. И ничего с ней поделать не могут! Из-за нее уже два прекрасных доктора ушли в дежуранты: не смогли с ней в день работать.

— Как так ушли? Наверное, водился какой-то грешок? — прищуриваюсь я. — Не может здоровый мужик просто так взять и уйти с насиженного места только оттого, что заведующая, пусть и такая одиозная, как ваша, его невзлюбила.

— Вы правы, — молодой хирург опускает взгляд, — водился за ними один недостаток.

— Этот? — я щелкаю себя по шее.

— Да. Этот, — вздыхает Постников. — Но сейчас они в глубокой завязке.

— Надолго?

— Думаю, навсегда! Они отличные хирурги, но Зинаида Карповна подловила их и удалила из отделения.

— А вы? — я снова щелкаю пальцами по шее.

— Ну что вы, Дмитрий Андреевич, я мастер спорта по рукопашному бою! Спиртного — ни грамма! Вчера, кстати, я отпрашивался на соревнования.

— Похвально! Однако, коллега, мы заболтались, а где сама дама?

— Она дежурство сдает, с минуты на минуту должна появиться.

— Да? А я торопился, боялся, знаете ли, опоздать. У вас рабочий день начинается с восьми часов?

— У нас-то с восьми, а у Зинаиды Карповны с девяти! Так что вы вовремя подоспели.

— Как это с девяти? У нее индивидуальный график?

— Почти. Я пять лет тут работаю, и все время так было: мы приходим на работу к восьми, а она к девяти.

— Довольно оригинально. А кто у вас тогда принимает утренние конференции? Вы?

— Да бог с вами, она и принимает! Никто не уходит домой, пока смену свою не сдаст. Все сидят и ждут прихода заведующей.

— Все терпеливо ждут, когда ея Величество соблаговолит осчастливить подданных своим присутствием. Забавно, забавно. А как на эти скромные причуды начальство смотрит?

— Начальство давно смотрит на все сквозь пальцы. У нее есть коронная отговорка: она уходит домой всегда очень поздно. Раньше шести вечера ни разу еще домой не ушла, а рабочий день у нас до четырех вечера, даже до без четверти четырех.

— Так пожалуйста, пускай хоть до полуночи сидит, если не успевает вовремя выполнить свою работу. Только народ-то отчего должен страдать?

— Ну, что я могу сделать? Я лично прихожу всегда к восьми. Пока осмотрю своих старых больных, пока ознакомлюсь с поступившими, уже и девять часов пробьет.

— Чего, небось, меня обсуждаете? — В дверь просовывается голова с лиловыми волосами и вместо приветствия начинает играть желваками. — Ну-ну!

— Здравствуйте, Зинаида Карповна! — подпрыгивает мастер спорта по рукопашному бою. — Даже не думали вас обсуждать!

— Здравия желаю, — здороваюсь я, не вставая со стула.

— Ну, тогда прошу всех ко мне! — крякает заведующая, заметив мое явное неуважение к ее персоне.

— Идемте к ней в кабинет, — отчего-то шепотом произносит Григорий. — Пятиминутки там проходят. Сегодня она с дежурства, так что начнем раньше. А завтра с девяти, как обычно.

Небольшой кабинет заведующей забит под завязку. Несколько испуганных, как мне показалось, барышень в чистой медицинской форме чуть ли не по стойке смирно выстроились вдоль стен кабинета. Только одна элегантная женщина средних лет в высоком синем колпаке бесстрашно садится на край дивана, рядом со столом заведующей, стараясь не задеть халатом рассыпанные истории болезни. Бросается в глаза, что со вчерашнего вечера к ним так никто и не прикоснулся. Эта отважная дама при дальнейшем знакомстве оказалась старшей медицинской сестрой хирургического отделения Ульяной Дмитриевной Романовой. Пожалуй, она один из немногих сотрудников, кто может хоть что-то возразить деспотичной заведующей.

Не обращая абсолютно никакого внимания на сиротливо прижавшихся к стенам медсестер, заведующая решительно проходит на свое место. Мы с Григорием Петровичем садимся в незанятые кресла и готовы внимать. Остальные представительницы коллектива даже не шелохнутся, так и остаются стоять, словно пригвожденные к месту.

Тут я замечаю вчерашних знакомых сотрудниц, приветствую и жестом приглашаю их присесть на пустой диван. Они в ответ только легонько качают головами, давая понять, что это невозможно, густо краснеют, заметив недовольный взор своей заведующей, и остаются стоять на прежнем месте.

— Всем доброго дня! — громко открывает утреннюю конференцию руководитель отделения.

— Если оно доброе, — тяжело вздыхает кто-то совсем рядом со мной.

— Разрешите представить вам нового хирурга Дмитрия Андреевича Правдина, — Зинаида Карповна недовольно смотрит в мою сторону и продолжает: — с сегодняшнего дня он примет участие в работе нашего отделения.

— Очень приятно! — я поднимаюсь со своего места и приветствую всех полупоклоном.

— Надолго к нам? — подает голос старшая медсестра.

— Надеюсь, что нет! — опережает меня Зинаида Карповна.

— Пока на месяц, а там дальше видно будет!

Она едва не давится от моих слов, однако живо приходит в себя.

— Кто сегодня у нас дежурил? Отчитывайтесь!

Отчитываются сухими докладами: сколько человек на отделении, сколько поступило больных, с каким диагнозом, кто температурил и беспокоился. Плюс пара-тройка специфических вопросов, не интересных для широкой публики. Через десять минут конференция заканчивается, и Зинаида Карповна всех отпускает:

— Если вопросов нет, расходимся по рабочим местам.

— А как же со мной? — интересуюсь я у заведующей, когда все остальные покидают кабинет.

— А что с вами?

— Мне необходимо выделить палаты с больными, внести в график дежурств или вы запамятовали?

— Ах во-он вы о чем! Ну хорошо, выделю вам палаты и внесу в график дежурств, но больше четырех не получится, так как приходится отрывать от других докторов. Сами понимаете, это их деньги, а вы их забираете.

— Готов дежурить бесплатно! — вспыхиваю я. — Из любви к искусству!

— Ну, зачем же бесплатно? У нас в стране любой труд оплачивается, и ваш — не исключение. Просто график уже составлен, и мне придется у наших врачей-дежурантов забрать ради вас, — она нажимает голосом на «вас», — несколько дежурств. Что, естественно, ударит по их карману.

— Зинаида Карповна, не стоит из меня делать этакого злодея, приехавшего в ваши края, чтобы только отбить хлеб у местных докторов.

— А разве это не так? Вы же к нам приехали.

— Не так! Насколько мне известно, у вас в отделении около десяти ставок хирургов, и половина из них никем не занята. Кроме того, вы заранее были предупреждены главным врачом о моем приезде и должны были составить график так, чтоб никто из врачей не остался внакладе. Получается, именно вы причина их урона, а не я. Кстати, месяц только начался, сегодня всего лишь второе августа, так что все еще поправимо.

— Ну! Ну! — качает головой заведующая. — Я поставлю вам четыре дежурства, но на большее не рассчитывайте!

— Как вам будет угодно. Когда выделите мне палаты?

— Сегодня! — сквозь зубы шипит она. — Сейчас ступайте в отдел кадров, там вас оформят на работу, а после поднимитесь в отделение, и мы решим, кого вам можно доверить лечить.

Оформление занимает около часа. Ни главного врача, ни его заместителя нет на месте. Строгая секретарша важно сообщает мне, что их, мол, срочно вызвали в Петрозаводск на какое-то эпохальное совещание. В общем, спросить совета, как дальше-то быть с мадам Васильевой, мне не у кого, и я, собравшись с мыслями, возвращаюсь в отделение, решив, что поступлю по ситуации.

Как и следовало ожидать, мне доверяют лечить десятую и девятую палаты, где лежат самые проблемные пациенты. У одних — неизлечимые онкологические заболевания, и они просто доживают свой век на койках стационара. У других — тяжелые заболевания либо травмы. У третьих — проблемные родственники, буквально терроризирующие персонал. Таких оказалось меньше всего, но они есть.

После того как Зинаида Карповна представляет меня пациентам, ко мне тут же обращается жена больного Иванова, который лежит в десятой палате с заболеванием сосудов нижних конечностей.

— Доктор, может, хоть вы мне объясните, когда же наступит улучшение у Семена Марковича? — атакует она меня, как только я остаюсь наедине с больными. — Третий год лечимся, а толку что-то не видно.

— А где сам Семен Маркович? — интересуюсь я, обведя взглядом пустую кровать.

— В туалет вышел. Позвать?

— Не надо, вдруг у него в данную минуту самый ответственный момент в жизни наступил, а вы спугнете.

— Да, смешно, — кривится женщина. — Только как вы его лечить собираетесь? Он уже…

— Я помню, три года лечат и все без толку. Посмотрим вначале на пациента, а там и определимся.

— А чего его смотреть? В истории болезни все давным-давно написано!

— Не знаю, как здесь принято, а у нас в Питере положено вначале посмотреть на больного, поговорить, после изучить медицинские документы, а там уже и выводы делать.

— О-о! Так вы из Санкт-Петербурга? — несколько смягчается недовольная дама. — Ну, вот и гляньте тогда на него еще раз, возможно, что-то новенькое подскажете в лечении моего мужа. Как там с новыми технологиями по лечению болезней сосудов нижних конечностей?

— На уровне. А скажите, для чего вы с ним в палате находитесь? Он так плох и нуждается в вашей опеке?

— Что вы, доктор? Сплюньте! Да вот он уже и сам к нам идет!

В палату бодрой походкой входит энергичный человек лет шестидесяти и без особого труда ложится на свою койку. При осмотре я не нахожу ничего, что бы указывало на тот диагноз, с которым он тут находится. Превосходная пульсация артерий нижних конечностей и полное отсутствие каких-либо трофических расстройств на стопах окончательно убеждают меня в том, что этого Семена Марковича лечат от надуманной болезни. Возможно, из-за возраста он и имеет какие-то хронические заболевания, но уж никак не связанные с хирургией. Стационарное лечение ему не показано. Теперь остается убедить в этом не только лжебольного, но и его весьма требовательную супругу.

— Да что вы себе позволяете! — взвивается жена Семена Марковича. — Как это вы ничего у него не находите? Мы по три раза в год тут лежим и капаемся.

— Послушайте, как вас по батюшке?

— Елена Анатольевна!

— Так вот, уважаемая Елена Анатольевна, к счастью, у вашего мужа нет заболеваний сосудов нижних конечностей. И никогда не было, так как этот процесс необратимый.

— Доктор, вы ничего не путаете? — Моя собеседница сразу переходит на два тона выше. — А может, вы и не разбираетесь вовсе в его болячках?

— Послушайте, — терпеливо продолжаю я, — у него пульсация артерий лучше, чем у меня. Ваш муж прекрасно двигается, и я не заметил у него тех симптомов, которые характерны для данной хвори.

— А может, он у меня особенный! Вам это не приходило в голову?

— Елена Анатольевна, не сочиняйте! Все эти заболевания давно изучены и хорошо описаны во всех учебниках. Ведущий симптом — ослабление или исчезновение пульсации вначале на периферических артериях, а в дальнейшем и на магистральных. Не надо спорить! Скажите лучше, вы хоть раз УЗИ сосудов ног выполняли?

— Разумеется, нет, и, насколько я знаю, в нашем Мухосранске его не делают.

— За эти три года не только в Петрозаводск, но и в Питер, и в Москву можно было съездить!

— Нас никто не направлял!

— Давайте я вас направлю. Поедете?

— Что у вас тут за скандал? — тихо подкралась сзади заведующая. — Уже конфликтуете?

— Вот, Зинаида Карповна, — жена Семена Марковича тычет в меня коротким толстым пальцем с перстнем из желтого металла с красным камнем. — Ваш доктор утверждает, что у Семы нет атеросклероза! И вы его третий года напрасно лечили! Что вы на это скажете?

— Для начала давайте выйдем из палаты! — решительно требует Зинаида Карповна. — Он не наш доктор, — выплевывает она сквозь зубы, когда мы оказываемся в коридоре. — Дмитрий Андреевич у нас временно. А атеросклероз развивается у всех без исключения после шестидесяти лет. У одних раньше, у других позже. Этот процесс необратимый. Так что наш коллега из Петербурга….

— Ваш коллега из Петербурга, — беру я инициативу в свои руки, — не утверждал, что у пациента нет атеросклероза. Вполне допускаю, что начальная стадия и имеет место быть. Однако у него нет именно облитерирующего атеросклероза сосудов нижних конечностей, потому что пульсация артерий с обеих сторон превосходная и прослеживается на всех уровнях. Помимо этого, я предложил уважаемой Елене Анатольевне пройти дообследование в виде ультразвукового сканирования этих самых артерий. Это, кстати, входит в медико-экспертные стандарты данной патологии. Вы же ничего не имеете против стандартов, Зинаида Карповна?

— Я ничего не имею против стандартов, Дмитрий Андреевич, но в нашем учреждении не проводят УЗИ сосудов нижних конечностей, — сообщает заведующая.

— Я уже в курсе, а поэтому и предложил направление в республиканскую поликлинику в Петрозаводск. Это же не возбраняется?

— Это не возбраняется, но у Семена Марковича диагноз уже выставлен, и наша задача с вами его только лечить, — не сдается заведующая. — Десять дней капельниц и домой.

— Зинаида Карповна, — тихо говорю я, отведя ее подальше от ничего не понимающей, растерянно хлопающей ресницами жены пациента, ставшего камнем преткновения. — Скажите мне честно, вы сами-то его хоть одним глазом смотрели или поверили на слово хирургу поликлиники, направившему его в стационар?

— Да что вы себе позволяете? Вы кто такой? Он у нас уже три года капается!

— Я — врач-хирург! И про три года уже слыхал! А теперь пойдемте и вместе с вами глянем Семену Марковичу ножки, чтобы окончательно расставить все точки над «i».

— Да, действительно, — протяжно произносит заведующая, убедившись, что артериям Семена Марковича пока ничто не угрожает. — Пульсация отменная. Выходит, наше лечение пошло вам на пользу, — поворачивается она лицом к Елене Анатольевне, — болезнь отступила.

При этих словах я отвернулся, так как смотреть на эту откровенную ложь выше моих сил. Конфликт исчерпан. Счастливые супруги горячо благодарят довольную заведующую и просятся на выписку. Я стою в стороне и молча наблюдаю торжество медицины. Забегая вперед, должен сказать, что направление на УЗИ сосудов я им все-таки написал.

— Дмитрий Андреевич, вы нам так всех больных распугаете, — с явной досадой в голосе укоряет меня Зинаида Карповна, когда через час, ознакомившись со своими больными, я вхожу к ней в кабинет. — Нельзя же так, в самом деле!

— Чем, простите, я их отпугну? Сообщу, что у них липовые заболевания? Я, между прочим, еще троих, как этот Семен Маркович, у себя в палатах выявил, и, полагаю, с такими же точно «замечательными» родственниками. Что мне прикажете с этим делать?

— А ничего не надо делать. Лечение назначено, люди счастливы. Вам остается только его контролировать, три раза в неделю писать дневники — и все на этом. Как срок подойдет, то выпишите их и выдадите выписную справку.

— А в ней я укажу, что мы рекомендуем вернуться в хирургическое отделение через полгода на очередной курс лжетерапии?

— Зачем сразу «лже»? Просто терапии.

— А как же совесть?

— А при чем тут совесть? — заведующая щурится. — Вы полагаете, что мы что-то делаем не так?

— Разумеется! Мы проводим лечение заведомо здоровым людям! Я не могу им врать!

— К чему такой грубый подход? Что за слово «врать»? Дмитрий Андреевич, вы же интеллигентный человек и не первый день в медицине, вы должны понимать, что здоровых людей практически не бывает. У каждого что-то да найдется. Мы проводим, если хотите, и профилактическое лечение. Помните: «Болезнь лучше предупредить, чем ее лечить!»?

— Помню. Тогда давайте начнем хватать людей на улице и тащить в отделение капаться — всех, кто старше шестидесяти! Скажем, что для профилактики заболеваний!

— Ну, зачем такой примитив? — Зинаида Карповна качает головой. — Вы поймите, у нас здесь периферия. Нет такого потока больных, как в мегаполисе, а мы должны выполнять план по пролеченным больным. Если мы систематически не станем добирать пациентов, то у нас сократят койки, отберут ставки, и начнутся сокращения. Вам, конечно, все равно, а нам тут еще жить!

— И вы считаете, что таким способом вы сохраните ставки?

— Да! До сих пор удавалось! Мы лечим всех, в том числе и пограничные состояния, и проводим чисто профилактическое лечение.

— А страховые компании что на это говорят?

— Если вы все правильно напишете в историю болезни, обязательно оплатят. Не надо писать: «жалоб нет». Пишите, мол, жалуется на то-то и то-то, и соответственно отразите в дневниках положительную динамику от проводимого лечения. Бумага-то все стерпит. Эксперты страховых компаний не с людьми работают, а с документами. Вы согласны со мной?

— Не совсем.

— Что еще? — хмурится заведующая.

— Ну, как-то неловко приписками заниматься.

— Надо было сидеть дома, — раздраженно фыркает она. — И ваши принципы тогда бы не пострадали! Вы, когда станете писать правду, вначале объясните сотрудникам, что денег из-за вас им больше не видать!

— Я же не сказал, что отказываюсь, — замялся я. — Раз профилактически и ради зарплаты всего коллектива, то можно и сгустить краски.

— Ну, вот и славно! Вот и договорились! — на глазах веселеет Зинаида Карповна. — А сейчас пойдемте, посетим реанимацию. Там и ваш больной лежит, мне совсем непонятный. Хотелось бы и ваше мнение по нему услышать. Он, правда, не разговаривает, не так давно перенес инсульт, но живот однозначно нехороший.

Глава 9.

Внезапную метаморфозу в настроении Зинаиды Карповны я расценил как женский каприз. То, что она стала со мной разговаривать, и разговаривать относительно вежливо, еще ничего не значит. А тот факт, что она попросила высказать свое мнение по поводу не совсем ясного больного, меня настораживает. Уж не подвох ли какой за этим кроется? От такой странной дамочки ведь всего можно ожидать.

— Да что вы все его тискаете и тискаете? — зевает Пал Палыч Мокрецов, заведующий реанимацией, дежурный по отделению, когда мы с заведующей принимаемся пальпировать живот у малопонятного пациента. — Рак кишки там сидит. Сто процентов! Справа. Помирает человек, чего ему мешать? Каждый имеет право умереть в больнице.

— Да, только не этот пациент! — выпрямившись, изрекаю я, глядя на Мокрецова.

— А что такое? Думаете, не рак?

— Думаю, нет! Эка вы, коллега, перемудрили со ста процентами! Разве в медицине можно так заявлять? Там банальный холецистит. Желчный пузырь сильно воспалился, вот и формирует иллюзию опухоли. Надо оперировать, причем немедленно! Пока перитонит не развился!

— Да бросьте вы! — не сдается Мокрецов. — Рак там, неоперабельный. Только зря разрежете!

— Свиней режут, а людей оперируют! — роняю я свою коронную фразу. — Надо немедленно готовить его к срочной операции.

— Зина, ну хоть ты ему скажи! Кто ж рак-четверку оперирует? Он же неоперабельный онкологический больной. Зачем человека понапрасну мучить?

— Паша, тут наши с тобой мнения диаметрально противоположны. В данной ситуации я поддерживаю Дмитрия Андреевича: надо оперировать, и чем скорее, тем лучше для нас и пациента.

— Да? А не боитесь, что вляпаетесь в какое-нибудь редкостное дерьмо? Вот точно вам заявляю: зря дедка оперировать собираетесь!

— А мы дадим доктору Правдину возможность блеснуть мастерством! Вы согласны, коллега, прооперировать этого пациента?

— Конечно, почту за честь! А как же иначе? Тем более, что это мой больной, раз зачислен за десятой палатой.

— Нет, граждане хирурги, — заведующий реанимацией демонстративно становится между нами и кроватью пациента, — давайте еще раз все взвесим и хорошенько подумаем. Может, сделать ему компьютерную томографию брюшной полости?

— У вас в больнице имеется КТ? — оживляюсь я. — Так в чем тогда проблема? Давайте выполним КТ брюшной полости, это не займет много времени — от силы полчаса, но тогда мы уже точно будем знать, на что идем.

— Да рак тут! — продолжает кипятиться Пал Палыч. — Какой к черту холецистит? Вы хоть на анализы его гляньте.

— Пал Палыч, я изучил его анализы самым подробным образом, они-то как раз и подсказывают, что у пациента прогрессирует сильнейшее воспаление. Это один из косвенных признаков воспаления желчного пузыря.

— Это и при распаде опухоли будет, — не сдается Мокрецов.

— Паша, я понимаю, что тебе не очень хочется давать наркоз пожилому, насквозь больному человеку, да после возиться с ним, выхаживать его, — поддерживает меня Зинаида Карповна, — но оперировать все же придется. Мы не вправе отнять у человека последний шанс на выздоровление.

— Пал Палыч, вы меня извините, но мы — хирурги — ставим показания к операции, — как можно тактичней напоминаю я, — а дело анестезиолога только дать наркоз и лечить пациента после операции у себя в реанимации, совместно с нами.

— Да не переживет он наркоза! — опять идет в атаку доктор Мокрецов. — Он у нас на вводном наркозе умрет!

— Не у нас, а у вас, — поправляет его Зинаида Карповна. — Разумеется, больной сложный, он перенес инсульт, но это меркнет перед прогрессирующим холециститом. Паша, он погибнет от перитонита! Нужно испробовать последнюю возможность! Я за операцию двумя руками! Рассчитайте дозу препаратов, подготовьте его, повторите анализы! Ну, мне вас учить, как давать наркоз в таких случаях?

— А вдруг родственники не согласны на операцию? Он же не в состоянии подписать согласие. Нужно родственников искать! — не унимается Пал Палыч.

— Если идет речь о жизни пациента, то необязательно ждать согласия родственников, — подключаюсь я к разговору. — Достаточно консилиума в составе трех врачей. Нас с Зинаидой Карповной уже двое, причем она — заведующая хирургическим отделением. Слово за вами, Пал Палыч.

— А я вот свою подпись не поставлю!

— Что за новости, Пал Палыч? — поднимает брови доктор Васильева. — На каком основании?

— На том основании, что у больного рак толстой кишки четвертой стадии, а вы его собрались оперировать по поводу холецистита.

— Пал Палыч, — снова говорю я, — смею напомнить, что рак — это опухоль. И если бы она выросла до таких размеров, то уже образовалась бы кишечная непроходимость со всеми сопутствующими осложнениями. А мы этого не видим.

— Ну и слава богу! Получается, рак протекает без кишечной непроходимости, значит, растет не в просвет кишки, а наружу! И все, хватит меня агитировать! Делайте КТ. Если исключите рак — пожалуйста, подпишусь где угодно и дам наркоз! И всё на этом!

— Томограф? Конечно, работает! — печально отвечает на мой вопрос молоденькая девушка-врач, отвечающая за работу этого прибора.

— Отлично! — радуюсь я. — Нам бы посмотреть больного с подозрением на воспаление желчного пузыря.

— А почему не хотите сделать УЗИ?

— Делали уже. Очень скверно видно, специалист — молодой парень, пока еще плохо разбирается. А нам необходимо исключить опухоль правой половины ободочной кишки, по УЗИ он ее не видит. Поможете?

— Я тоже пока не очень в животах разбираюсь. Вот голову еще могу посмотреть…

— Нет, спасибо, голову нам не надо, нам бы живот изолировано глянуть.

— Простите, — девушка опускает взор, — я только три месяца здесь работаю. Я же чистый рентгенолог. Компьютер у нас в больнице только полгода установили, и на нем еще никто толком и не работал. Я проучилась в Петрозаводске только по голове и шее. Говорила главному врачу, что и живот, и все остальное нужно отдельно учиться смотреть, обещал еще раз отправить на учебу. Если вы разбираетесь, то давайте посмотрим вместе.

— Увы, я тоже не обучен этой премудрости!

— А я думала — вы везде дока! — язвит заведующая хирургией.

— С чего вы взяли? — пожимаю я плечами. — Честно признаюсь: в КТ не силен, всегда ориентируюсь лишь на его описание. В компьютерных снимках полный профан. Так что, Зинаида Карповна, раз с КТ номер не прошел, дальше будем ожидать результатов вскрытия?

— Какого еще вскрытия?

— Обычного, патологоанатомического. А если родственники пациента напишут заявление о неоказании надлежащей помощи, то и судебного.

— Вы уверены, что там холецистит? — она поднимает на меня уставшие глаза.

— Ну, на сто процентов не уверен, но оперировать его необходимо без промедления. ГПУ мне подсказывает, что мы на верном пути.

— Что подсказывает? Какое такое ГПУ?

— Глаз! Палец! Ухо! ГПУ. Раз нет компьютера, приходится прибегать к старым испытанным способам диагностики: осмотр, пальпация, аускультация.

— Ясно. ГПУ, надо же! Хорошо, пойдемте в реанимацию, я сама поговорю с Мокрецовым.

Не ведаю, что она там говорит Пал Палычу: я в это время сижу на посту реанимационного отделения у постели больного и заполняю необходимые документы. Только через двадцать минут они, порядочно взвинченные, выходят из кабинета заведующего реанимацией, и Пал Палыч обреченно спрашивает:

— Ну, где тут надо консилиум подписать? Тут, что ли?

— Подаем больного в операционную, или…

— Никаких «или»! — прерывает меня Зинаида Карповна. — Подавайте в операционную, и точка! А персонал я предупрежу.

— Доктор, а куда вы собрались? — преграждает мне путь дородная тетенька в белом халате.

— Туда, — указываю я в сторону дверей с надписью «экстренная операционная». — Нельзя?

— Да, это операционная, и вам в таком виде туда нельзя.

— Как нельзя? Я — оперирующий хирург! У меня пациент на операционном столе уже в наркозе…

— Переоденьтесь, а потом милости просим!

— А я только что переоделся, — я демонстрирую только что надетый медицинский костюм, тщательно выглаженный заботливой сестрой-хозяйкой хирургического отделения.

— В своем в операционную нельзя! Переодевайтесь!

— Дмитрий Андреевич, — догоняет меня Григорий Петрович, — что вы с ними так активно спорите? Переоденьтесь в наш больничный операционный костюм, и дело с концом…

— И где же его взять? — саркастично интересуюсь я у молодого хирурга.

— Где и всегда берем, в предоперационной. Пойдемте, я вам покажу.

Григорий Петрович приводит меня в небольшую уютную комнату, расположенную здесь же на этаже. На ободранной желтой кушетке аккуратной стопкой возвышаются чистые и, вы не поверите, выглаженные операционные робы!

— Выбирайте любую, тут разные размеры, — не без гордости говорит мой провожатый.

— И что, у вас на каждую операцию все хирурги переодеваются в свежий костюм? — дивлюсь я, разглядывая стопку медицинской одежды. Видно, что не новое, но выстиранное и отутюженное до стрелочек.

— Да, а что вас так удивляет? У нас и бахилы, и колпаки с масками надевают чистые, выстиранные, перед каждой операцией.

— Ничего, если не считать того, что у нас в Питере каждый хирург идет оперировать в повседневной робе и колпаке, в своей маске, а никаких бахил нет и в помине.

— Как — в повседневной? — пришел черед изумляться Григорию Петровичу. — В своем костюме идут на операции?

— И в костюме, и колпаке, и обуви! Иногда маски одноразовые выделят, но не так часто, как хотелось бы. Так что у вас здесь самый настоящий оазис медицинского благополучия, в смысле оснащения. Честно признаться, я такого давно не встречал. Пожалуй, только в юности, во время работы в ЦРБ на Дальнем Востоке.

— Дмитрий Андреевич, вы сейчас серьезно говорите или шутите? — Григорий Петрович с подозрением смотрит на меня. — Чтоб в огромной больнице врачи оперировали в своих костюмах и обуви? Виданное ли это дело?

— Увы, мой юный друг, не шучу. Это, к сожалению, суровая реальность. Скажу по секрету — сколько там работаю, столько этот бардак и существует. Мы уже привыкли к нему и считаем это в порядке вещей. А к вам, видишь, приехал — и с непривычки сразу в глаза бросилось. Оказывается, не везде так все плохо.

— Не может быть!

— Григорий Петрович, для вас это на самом деле открытие?

— То есть вы серьезно говорите? — улыбка исчезает с лица моего визави.

— Григорий, я серьезен, как никогда! Признаться, я сам не могу взять в толк, почему нас не обеспечивают всем необходимым: операционными костюмами, бахилами, колпаками, масками и прочими атрибутами хирурга. Могу только предположить, что деньги, выделенные на все это добро, уходят куда-то налево. Мы же в России живем, сами понимаете.

— А почему тогда у нас обеспечение не хромает?

— Опять могу только догадываться: у вас больница маленькая, операций выполняется не так много, легче отследить потраченные средства. У нас же в Питере вместо одной операционной, как у вас, существует целый пятиэтажный оперблок, и в день выполняется около пятидесяти операций.

— Пятьдесят операций в день? — присвистнул Григорий. — Это ж сколько к вам народу в сутки везут?

— Ну, не все из них экстренные, я вместе с плановыми операциями считаю. Ты в деревенском, что ли, институте учился? У вас не было больших больниц?

— Почему же, я оканчивал медицинский университет в Петрозаводске. Но вы ведь знаете, что студенты и интерны все себе сами покупают… да и не вникал я в те годы в такие вопросы, и больниц вроде вашей в Петрозаводске что-то не припомню.

— Ладно, — я машу рукой, — не нашего это ума дело! Я что вижу, то и говорю. В последние месяцы появились одноразовые шапочки, маски и полиэтиленовые фартуки, которые хоть и считаются и одноразовыми, но мы их используем, пока не сотрутся. Стоишь в таком на операции мокрый, как мышь, потому что воздух они не пропускают. А у вас и бахилы, и шапочки — все хлопчатобумажное. Кожа дышит, меньше потеешь. Красота!

За разговорами мы переодеваемся, затем я в сопровождении Григория Петровича в полном молчании следую в операционную. Больной уже находится в глубоком наркозе, и Пал Палыч недовольно качает головой:

— Дмитрий Андреевич, ай-яй-яй, опаздываете! Больной давным-давно спит!

— Доктор, мы готовы. Я вам уже и операционное поле обработала, — без особого энтузиазма докладывает Зинаида Карповна, облаченная в операционный костюм и заканчивающая смазывать кожу йодопероном.

— Секундочку! Надо же валик под туловище больного уложить! Я желчный пузырь предпочитаю оперировать на валике. Из чего его можно сделать?

— Зачем вам валик? — удивляется Пал Палыч. — У нас стол прекрасно выдвигается. — И он, покрутив какую-то белую ручку сбоку, выдвигает верхнюю часть стола вверх, как раз в проекции предполагаемого операционного разреза. — Такой высоты достаточно?

— Да уж! — только и могу я выговорить. — Сражен наповал. Стол просто блестящий. У нас такого точно нет.

— А вы переезжайте к нам и будете работать в нормальных условиях, — начинает Григорий Петрович, но осекается на полуслове, столкнувшись с явно недобрым взглядом заведующей.

Операция проходит успешно. Как мы и предполагали, никакого рака у пациента не оказалось. Мы удалили воспаленный желчный пузырь и установили дренаж под печень. Хмурый Пал Палыч, в начале операции бодро и искрометно шутивший, к ее финалу потускнел и затих. Я ничего не стал ему выговаривать: все мы люди, всем нам свойственно ошибаться.

— Ну, что, Паша, где твой рак? — не сдерживается заведующая и ядовито шепчет ему на ухо еще пару фраз, от чего анестезиолог густо краснеет и, плотно сжав губы, занимается пробуждением пациента, лежащего на операционном столе.

Я торопливо спускаюсь к себе в комнату: предстоит еще отыскать электрика и решить вопрос с освещением.

— С ходу ничего сказать не могу, — безапелляционно изрекает больничный спец по электричеству: небритый низкорослый и широколобый тип, попахивающий мудреным перегаром.

— Что не можете? Три кнопки: одна включает свет в туалете, одна в душе, а третья должна, по логике вещей, включать лампы на потолке. Но почему-то именно она и не работает. Нужно разобраться и устранить неисправность.

— Я ж вам, господин-товарищ доктор, и говорю: пока понять, почему она не работает, не получается. Тут думать надо!

— Этого хватит? — показываю покачивающемуся кудеснику плоскую полулитровую бутылку коньяку, взятую еще из дома специально для таких случаев.

— О-о-о! — электрик тянет к бутылке руку.

— После выполнения работы! — отрезаю я, сую коньяк в сумку, сумку запихиваю под кровать, а на кровать плюхаюсь сверху.

— Шеф, — он с жадностью облизывает сухие губы, — плесни пять капель для разгона!

Неизвестно откуда в руках запасливого электрика появляется раскладной пластмассовый стакан, я наливаю туда на два пальца, и специалист по току жадно глотает поднесенный напиток.

— Хорошо пошла!

— Теперь, надеюсь, заработает?

— Сей момент! — панибратски подмигивает мне этанолозависимый проныра. — Все исправим!

Краснорожий электрик откручивает с выключателя защитную крышку:

— Ничего не понимаю, — мычит он через пять минут ковыряния в конструкции. — Какая-то запутанная схема!

— Без поллитры не разобраться?

— Бросьте шутить, тут серьезней, чем я думал. Надобно Михалыча пригласить.

— А кто у нас Михалыч?

— Напарник мой. Он как раз в этих выключателях шибко хорошо волокет.

— Михалычу наливать не собираюсь!

— А он и не пьет вовсе. Ща его позову, пущай чего подскажет!

— Ну, вот что, любезный, мне пора идти в отделение. Оставляю вас наедине с выключателем, приглашайте Михалыча, Семеныча, кого угодно. Только учтите: расчет только после приема работы.

— А кто такой Семеныч? — недоуменно хлопает ресницами электрик.

Дежурная медсестра каким-то таинственным голосом сообщает, что ко мне в палату поступил некто Вальтер, на которого я должен обратить особое внимание. Я согласно киваю и с головой погружаюсь в составление протокола операции.

По выработанному за годы работы в хирургии правилу, первым делом после операций я пишу подробный протокол, причем в двух экземплярах: один — в специальный журнал операций, второй — в историю болезни пациента. Обязательно выписываю послеоперационные назначения и осмотр прооперированного больного через два и шесть часов, с соответствующей записью в той же истории болезни.

Не отступаю от своих привычек и сейчас, благо в отделении есть компьютер и принтер. Один протокол я вклеил в журнал, со вторым поднимаюсь в реанимацию.

— А что это вы тут делаете? — слышу за спиной недовольный голос Зинаиды Карповны.

— Как что? — отрываюсь я от осмотра прооперированного пациента и с удивлением смотрю на заведующую. — А вы не догадываетесь?

— В нашей больнице всех послеоперационных больных смотрит заведующий отделением! — надменно произносит она.

— Так я и не собираюсь вам мешать! Смотрите себе на здоровье! Просто я как лечащий врач и оперирующий хирург обязан осмотреть и сделать надлежащие записи.

— Осмотреть можете, а писать буду я. У нас так принято!

Я сразу «лезу в бутылку»:

— Но это же совершенно неправильно! Что, медицина Карельска так отличается от общероссийской?

— У нас так принято, и не надо со своим уставом лезть в чужой монастырь!

— Больница не монастырь! А должностные обязанности врача-хирурга, простите, не монастырский устав! Поэтому прошу вас мне не мешать! — после этих слов я сажусь за стол и пишу дневник послеоперационного осмотра.

— Ну! Ну! — бросает через плечо заведующая и, гордо вышагивая, покидает палату реанимации. — Это мы еще поглядим!

— Что здесь только что произошло? — растерянно обращаюсь я к Пал Палычу, задумчиво наблюдающему эту отвратительную сцену. — Я разве не прав?

— Вы абсолютно правы, Дмитрий Андреевич. Была бы шляпа, я снял бы ее перед вами! Не так часто доводилось мне видеть храбрецов, которые пытались вступить в спор с самой Васильевой! Я целиком и полностью на вашей стороне.

— Почему же не поддержали?

— А это бесполезная трата сил и времени! Поверьте мне на слово. Здесь своя специфика. У вас, к примеру, в Питере, сколько дневников пишет хирург послеоперационным больным, находящимся в реанимации?

— Через два часа после операции, через шесть, вечером и утром пишет дежурный хирург, — перечисляю я количество дневников, — итого получается четыре. Если тяжелый больной, то и больше, но никак не меньше!

— А в дальнейшем?

— На следующий день, я уже называл, утренний осмотр дежурного хирурга. После, если это будний день, совместный осмотр с начмедом по хирургии, профессором, курирующим наше отделение и заведующим отделением. Если это выходной или праздничный день — тогда совместно с ответственным врачом по больнице, они всегда утром обходят реанимацию. Потом в течение дня еще один дневник лечащего врача, если больной тяжелый, то и два. Вечерний дневник пишет дежурный хирург. Итого три-четыре дневника на круг.

— А реаниматологи как часто пишут? И всегда ли совместно с хирургами? — интересуется Пал Палыч, присаживаясь на соседний стул.

— Каждые три часа, и всегда пишут самостоятельно!

— Хирурги отдельно, а реаниматологи отдельно?

— Разумеется, все пишут отдельно! Каждый сам за себя! А что это вы, Пал Палыч, у меня так подробно выпытываете?

— А то, дорогой гость из Петербурга, что хирурги у нас обычно совсем дневников не пишут.

— Как это? — Я от удивления даже открываю рот.

— Очень просто: пишем мы, но всегда озаглавливаем как совместный осмотр с заведующей хирургией. Она практически не оставляет следов в истории болезни, разве что очень тяжелый больной или что-то еще экстраординарное. А уж в выходные и праздничные дни только мы и фиксируем состояние пациента.

— Да, но есть же дежурный врач по хирургии? Почему не вменить ему в обязанность смотреть пациентов в реанимации?

— Нет, отчего же? Смотреть-то они смотрят, но только не оставляют своих записей, вверяя нам! Так уж заведено мадам Васильевой.

— И никто не пытался оспаривать?

— Поначалу пытались, а потом привыкли, да и, честно сказать, даже лень стало!

«Страна непуганых идиотов», — думаю я, а вслух говорю:

— Это до первой крупной жалобы. Если дело дойдет до суда, то любой прокурор легко докажет, что пациент осматривался после операций только одними реаниматологами. Там слова вроде: «мы же их осматривали каждый час» не прокатят! Де-факто, возможно, смотрели, а де-юре — нет!

— Ну, что я могу поделать? — разводит руками Пал Палыч. — Мы неоднократно поднимали этот вопрос, но, как говорится, воз и ныне там. Но вы поступайте так, как считаете правильным: вы командированный специалист, с вас и спрос другой.

— Спрос со всех одинаковый, — отвечаю я и, дописав в истории болезни последнее предложение, собираюсь на выход. — А ваше пожелание насчет того, как я могу работать, учту! — пожимаю руку заведующему реанимацией и отправляюсь к себе в отделение.

В конце концов, зачем открывать Америку, если она уже давно открыта. Есть установленные стандарты, и нечего от них отступать, даже если один, вернее, одна самодурка считает иначе.

Глава 10.

У самого входа в хирургическое отделение меня поджидает уже знакомый электрик:

— Ну что, доктор, выключатель работает! Свет в вашей комнате горит исправно! Идемте принимать работу!

— Неужто сам справился, без всякого Семеныча?

— Что за Семеныч? — не понимает любитель крепких алкогольных напитков. — Нет у нас никакого Семеныча. Есть Михалыч, он-то и подсобил мне.

— Ладно, не обижайтесь, шучу! — Я пропускаю вперед специалиста по больничному электричеству. — Если свет в комнате работает, то гонорар целиком ваш. — Я похлопываю себя по левому карману медицинского костюма.

— Я и не обижаюсь, — плотоядно облизывается электрик.

— Ну и? — Я жму на кнопку выключателя. — Не горит. Те два горят, а этот по-прежнему не включается. Как же вы починили?

— Без паники, доктор! — Электрик выходит наружу, и в ту же секунду свет загорается, вспыхнув шестью матовыми плафонами одновременно. — Что я говорил? Сила!

— Позвольте, товарищ, а отчего свет включается снаружи?

— Дело в том, — мнется электрик, — что так изначально было спланировано во время ремонта. Это же больничная палата, и выключатель для ночного освещения выносится наружу для удобства медсестры. Но я, честное слово, об этом не знал! Мне уже Михалыч растолковал! Я-то по незнанию чуть всю проводку не разворотил.

— Ладно, — вздыхаю я и протягиваю ему бутылку с остатками коньяка. — Возьмите за усердие!

Инцидент с выключателем кажется исчерпанным, и я со спокойной совестью возвратился в хирургию, а обрадованный электрик отправляется на «дозаправку».

— Доктор, вы про Вальтера не забыли? — обращается ко мне постовая медсестра, как только я переступаю порог отделения.

— Забыл, — честно признаюсь я. — А что с этим Вальтером такого страшного произошло, кровью, что ли, истекает?

— Вы не поверите, доктор, именно истекает! И именно кровью!

Лик больного Вальтера довольно жуток. Огромная опухоль, видом напоминающая цветную капусту, поразила его шею, проросла в нижнюю челюсть и сожрала большую часть левой щеки. Там, где у нормального человека расположен кадык, зияет огромная черная дыра, через которую с шумом выходит воздух. Возле угла нижней челюсти слева виднеется бурая толстая лепешка. С нее сочится крупными, темными каплями теплая кровь. При ближайшем рассмотрении это оказывается распадающийся кусок человеческой плоти. И над всем этим витает тошнотворный, сбивающий с ног, тяжелый смердящий запах тлена. Вальтер гниет заживо. Гниет и истекает кровью из отмерших участков опухолевой ткани. Кровь неравномерными каплями скатывается ему на заскорузлые штаны, а он и не пытается ее стряхнуть, равнодушно глядя куда-то в сторону.

Вероятно, когда-то он был крепким от природы мужчиной, а теперь это только ширококостный скелет, обтянутый желтой, восковидной кожей, усеянной редкими седыми волосами. Вместо волос на голове пробивается какой-то детский пушок, красноречиво свидетельствующий о пережитых больным облучениях.

Передо мной на кровати сидит полутруп. Половина цепляющегося за жизнь человека: прочее давно уже умерло и сейчас вытекает вместе с кровью через развалившийся нарост на голове.

Говорить он не может, только свистит через горловую дырку, да утирает кровь набухшим от красного носовым платком.

— Бог ты мой! И давно он так кровоточит?

— С полчаса, наверное, — предполагает медсестра. — Я же вас, Дмитрий Андреевич, предупредила, чтоб вы на него внимание обратили. Он у нас довольно часто поступает. Мы его уже как облупленного знаем.

— Вы знаете, а я-то откуда? Быстро тащите каталку, и бегом везем его в перевязочную!

— А мы его обычно на месте перевязываем, вы нам только помогите его подержать. Мы все сами сделаем!

— Никаких «на месте»! — отчаянно мотаю головой. — Не рассуждайте, а живо исполняйте поручение.

Минут двадцать я всячески пытаюсь остановить кровотечение из распадающейся опухоли. По опыту знаю, что сделать это чертовски сложно, но иногда удается. Теперь же все усилия оказываются бесплодными: мертвая ткань буквально расползается под руками. Стремление прошить кровавое месиво оборачивается усилением кровотечения. Из каждого укола тоненькой струей течет темная кровь. Попытка свести края и завязать узел оборачивается прорезыванием швов и новым бедствием.

Изрядно замучив больного и себя, я принимаю решение прижечь рак электроножом. Но и коагуляция безжизненных фрагментов человеческой плоти не удалается. Электронож, включенный в режим прижигания, только жарит опухоль, распространяя запах горелого мяса, и пузырит закипающую кровь, которая продолжает вытекать наружу из обугленных участков.

Единственное, что приходит мне на ум — перевязать на шее сосуды, питающие патологический очаг. Но как добраться до них? Шея представляет собой плотное, как дерево, образование, не то что сосуды, но и мышцы на ней не определить.

В отчаянии я прикладываю к ране специальную кровоостанавливающую губку и накрепко заматываю бинтом, смоченным в специальном растворе, сворачивающим кровь. Не сразу, но постепенно, с каждым новым слоем перевязки, кровь перестает просачиваться сквозь ноздреватый бинт.

Ура! Маленькая, но победа! Только сейчас понимаю, как я умаялся. По взмокшей спине и лицу градом струится пот, руки трясутся от напряжения. Целых полчаса у меня ушло, чтоб справиться с проклятым кровотечением!

Я выпрямляюсь и обвожу радостным взглядом окружающих меня медиков:

— Всем спасибо за помощь! Отвоевали-таки Вальтера у смерти! Теперь верните его в палату и не забудьте приложить к повязке лед, сделайте кровоостанавливающий укол, и надо взять у него свежий анализ. Скорее всего, потребуется переливание донорской крови. А вы, Вероника, что не разделяете моей радости? — улыбнувшись, обращаюсь я к перевязочной сестре. — С огромным, правда, трудом, но вышло!

— Поздравляю! — без особого воодушевления отвечает Вероника.

— Что так вяло? — смотрю я на девушку. — Мы с вами справились со сложнейшим клиническим случаем! А вы грустите?

— Дмитрий Андреевич, мы с вами лишь продлили агонию неизлечимо больного человека. На него уже все родственники давно махнули рукой, ждут не дождутся, когда он уже преставится. Им в республиканском онкологическом диспансере еще полгода назад сказали, чтобы больше к ним не приезжали. Мол, он уходящий больной, и онкологи ничего с этим не поделают. Симптоматическое лечение по месту жительства.

— Как вы можете так цинично рассуждать? — спрашиваю я, но уже без должной уверенности в голосе.

По сути, она права. Своим вмешательством я лишь на некоторое время отсрочил смерть больного Вальтера, и сейчас он вынужден страдать дальше. То существование, которое он влачит в отделении, жизнью уж никак не назовешь.

— Да бросьте, доктор, играть в благородство, — отмахивается Вероника, — и произносить пафосные речи. Ваша победа оборачивается продолжением терзаний.

— То есть, вы считаете, надо было стоять и смотреть, как пациент истекает кровью?

— Ничего я уже не считаю, — отворачивается Вероника. — Разрешите, я тут уберусь, и мне следующих пациентов надо перевязывать.

— Да, да, конечно! — Я отхожу, стараясь не мешать ей и санитарке затирать разбрызганную по всему перевязочному кабинету зловонную кровь.

Я направляюсь в палату к Вальтеру: надо убедиться, что кровотечение хоть и временно, но отступило. У входа в палату меня поджидают его жена и дочь.

— Скажите, доктор, долго он еще протянет? — задает извечный вопрос жена пациента, Лидия Ивановна — худая, изможденная женщина лет шестидесяти, с красными, воспаленными от хронического недосыпания глазами. Судя по истории болезни, Вальтер приходится ей ровесником.

— Я не господь бог, но сделаю все, что в моих силах, чтобы это так скоро не произошло. Сейчас станет известен результат его анализа, и, я думаю, мы незамедлительно начнем переливать кровь.

— Зачем? Доктор, зачем, скажите, ему переливать кровь? — спрашивает дочка Вальтера, рано располневшая дама в сером шерстяном костюме.

— Как зачем? — Я обескураженно гляжу на обеих родственниц ракового больного. — У него только что состоялось значимое кровотечение. Полагаю, кровопотеря довольно приличная. Мы ее восполним.

— Не надо ничего восполнять! — Дочка прямо-таки надвигается на меня мощным бюстом. — Мы с мамой против. Правда, мама? — Она, сдвинув к переносице брови, грозно глядит в сторону матери.

— Ленушка, я не знаю, — мямлит мама, не поднимая глаз.

— Нет, так дело не пойдет! — возражаю я. — Больной бледный, покрыт липким потом, пульс частит, давление низкое: налицо все признаки огромной кровопотери. Сейчас принесут анализ, и я сразу же иду за кровью. Больной в сознании, адекватен и сам может за себя решать: согласен или не согласен он на переливание. Я с ним немедленно переговорю, — после этих слов я пытаюсь вернуться в палату к Вальтеру.

— Доктор, погодите секундочку! — Ленушка загораживает мне дорогу и переходит на шепот: — Дмитрий Андреевич, не надо переливать кровь моему отцу! Я вам денег дам, только не переливайте!

— Что за бред? Вы в своем уме?

— Тихо! Не надо кричать, а то мама услышит.

— Пускай слышит! Вы что мне предлагаете?

— Я вам предлагаю оставить моего отца в покое и дать ему спокойно умереть! — не выдерживает дочь.

— В таком случае надо сидеть дома, а не вызывать «скорую» и мчаться в больницу! А раз вы тут, то будем оказывать помощь в полном объеме! Так что не стойте у меня на дороге!

— Это не я вызвала «скорую», а мама! — чуть не плачет Ленушка. — Доктор, мы все так устали ждать! Вы просто не понимаете!

— Я все понимаю, но на должностное преступление не пойду! И не надо предлагать мне деньги: это мерзко!

— А я в Интернете читала, что онкологическим больным нельзя переливать кровь. Пишут, что это может стимулировать рост опухоли. Это правда?

— Правда, но не в конкретном случае: куда уж тут, по-вашему, дальше стимулировать? Я переливаю кровь из-за тяжелой кровопотери.

Анализ Вальтера оказывается очень плохим, и я, несмотря на возражения родственников, все же вливаю две дозы крови и две дозы плазмы. Покончив с Вальтером, я отправляюсь обедать: как раз подошло время.

Обед, по больничным меркам, оказывается просто шикарным и не идет ни в какое сравнение с тем, что приходится наблюдать в лечебных учреждениях Петербурга. Наверное, сказывается небольшое число пациентов в стационаре да меньший размах воровства. Не стану описывать меню, а то после всех этих кровавых подробностей гастрономические излишества выглядят непристойно. Скажу только одно, что все очень вкусно.

После обеда занимаюсь документацией, а когда часам к трем выхожу из ординаторской, вижу, что персонал как-то сам собой растаял. На посту осталась только дежурная смена, да в своем кабинете возится Зинаида Карповна. Григорий Петрович тоже засобирался домой:

— Рабочий день подошел к концу, пора и честь знать!

— Не рановато ли собрались?

— В самый раз. Пока переоденусь, как раз пробьет без пятнадцати четыре: финал! Впереди выходные: много дел накопилось. У вас какие планы?

— Пока никаких. Живу при больнице, питаюсь тут же, так что я всегда под рукой. Вы когда дежурите?

— Завтра, так что надо поскорее отсюда убираться. В субботу приду, добью выписные истории.

— Если понадобится моя помощь, не стесняйтесь — зовите! — Мы меняемся номерами телефонов.

К четырем часам в отделении остаются только дежурные медсестра и санитарка. Скучая, я прохожу по отделению, заглядываю в свои палаты: все тихо. Вальтер спит, повязка на шее остается сухой. После переливания крови и плазмы на его щеках наметился нездоровый румянец. Поднимаюсь в реанимацию и проверяю послеоперационного пациента: настораживающих моментов не вижу, все происходит, как и должно быть. Оставляю запись в истории болезни и решаюсь поговорить по душам с заведующей хирургическим отделением.

— Что вам угодно? — зло спрашивает у меня Зинаида Карповна.

— Мне угодно с вами пообщаться.

— Мне сейчас некогда! Вы видите, — она кивает на нисколько не уменьшившийся ворох бумаг, — много работы.

— Хорошо, скажите, когда подойти.

— В воскресенье я дежурю, можете подойти, — несколько смягчается заведующая. — Со следующей недели я вам поставила четыре дежурства. Неделю вам даю на адаптацию.

— Вы очень любезны, Зинаида Карповна, — от всей души улыбаюсь я. — Запишите мой номер телефона.

— Зачем?

— Вдруг я вам понадоблюсь ночью или в выходные дни. Всякое может случиться.

— Не уверена, но давайте запишу, — она как бы нехотя переворачивает страницу ежедневника, едва видного среди прочего хлама на столе, и записывает продиктованные мной цифры.

Так завершается мой первый рабочий день в славном Карельске. Спустившись к себе в комнату и не зная, чем себя занять, я отправляюсь на прогулку в город.

Карельск утопает в зелени. От больницы до побережья Белого моря идти пешком довольно утомительно. Вдоль дорог растут бесчисленные деревья, преимущественно сосны и ели. Пыльные, вымощенные серым потрескавшимся асфальтом улицы пустынны. По деревянным тротуарам, проложенным вдоль них, среди зарослей лопухов, вымахавших за лето в рост человека, идут немногочисленные прохожие.

Я останавливаю парочку молодых женщин, гуляющих с яркими колясками, и спрашиваю, как мне лучше добраться до моря. Они только пожимают в ответ плечами и глупо улыбаются. Еще одна встрачная женщина поясняет, что автобусное сообщение в городе устроено скверно, и все жители предпочитают добираться либо на такси, либо на личном автомобиле. А ждать общественный транспорт — занятие глупое и бессмысленное: автобусы ходят раз в час, а то и реже.

Кстати сказать, встреченные мною карельчане — исключительно славянской внешности. Ни одного выходца из южных республик бывшего СССР за все время пребывания в городе я не встретил. По-видимому, в Карельске для них нет работы.

За сорок минут я обхожу весь прилегающий к больнице район. Большинство зданий — непривлекательные, выкрашенные в гнусный желтоватый и бледно-розовый цвет трех- и четырехэтажные хрущевки первых серий, тронутые с боков стойкой плесенью, а также деревянные бараки со скрипучими входными дверями и рассохшимися окнами. Встречаются и сталинские дома, выделяющиеся массивным известняковым фундаментом и монументальными стенами из длинного белого кирпича. Заметил я и строения, возведенные при последнем царе. Они из красного кирпича или настоящего камня и причудливо лепятся к склонам сопок: вместо фундамента — скошенный под уклон холма первый этаж на сваях.

От нечего делать заглядываю в несколько продовольственных магазинов. Цены в них не слишком отличаются от питерских, и миф о колоссальной стоимости продуктов в северных районах страны развеивается сам собой. Я покупаю вкусный арбуз по десять рублей за килограмм. Ягода попалась сладкая и красная.

Чем пристальней я вглядываюсь в городскую жизнь, тем мрачней становлюсь. Проблема с употреблением алкоголя здесь стоит гораздо острее, чем в Петербурге. Тут даже всякое спиртное прекращают продавать с 21–00 часов и до 11–00, против питерских с 23–00 до 9-00. А сегодня, как нарочно, пятница. Я со своим арбузом в очереди, где почти все мужики как один берут только алкоголь, выгляжу навроде белой вороны. Многие с подозрением косятся в мою сторону: вот придурок! Все водку да пиво набирают, а я хожу, арбузы выстукиваю.

Один вишневоносый мужичок в рабочей спецовке не удерживается и спрашивает меня:

— Парень, хошь к нам на хвоста упасть?

— Куда упасть? — не понимаю я, выбрав из кучи ягоду килограммов на пять.

— На хвоста! — Он щелкает пальцами по кадыку. — Мы тут с ребятами соображаем на троих, будешь четвертым? Твой арбуз, наша «белая».

— Нет, спасибо!

— Че спасибо-то? Брось ты свой арбуз дурацкий! Сегодня же пятница, айда с нами! — И он так лихо подмигивает, что его заслуженный нос тоже кивает, приглашая меня принять участие в попойке.

Кое-как отделавшись от общительного «синяка», я выбираюсь на улицу, лавируя между затаривающимися мужиками. По пути в больницу мне попадаются уже поддатые мужчинки: что твои тараканы, повылазившие из щелей.

К шести часам вечера трезвый человек на улице вызывает у меня настоящее восхищение, и чем ближе я подхожу к больнице, тем реже попадаются мне трезвые люди. А возле самого лечебного учреждения их и вовсе нет.

Зайдя в запруженный народом холл, отмечаю, что добрая половина посетителей изрядна пьяна: не сказать, чтоб в стельку, но крепко выпивши. Даже юнцы с едва наметившимся над верхней губой пушком — и те во хмелю. Вон двое с сережками в оттопыренных розовых ушках забились в дальний угол и шепчут что-то интересное с ног до головы покрытой гипсовыми бинтами малолетней подружке, урывками потягивая известную алкогольную дрянь под названием «Отвертка».

Похоже, это никого не волнует: охранники со скучающим видом листают какие-то журналы и, позевывая, лениво беседуют между собой. Складывается впечатление, что это такой местный милый обычай: являться в больницу проведать близких обязательно в нетрезвом виде, чтобы, дыша им в лицо перегаром, улучшить настроение и ускорить выздоровление. Хотя, надо сказать, никто из толпы не скандалит и не матерится… почти.

В самой больнице и у меня на этаже стоит располагающая к раздумьям тишина. Только шуршание швабры о влажный пол и стук переставляемого с места на место ведра свидетельствуют, что жизнь тут вошла в фазу, именуемую «отбоем».

На первых порах больничная тишь, располагающая к покою, меня настораживала: в Питере постоянно кто-то из посетителей бродил между этажей и по отделению. Все время кто-то кого-то искал, скандалил, ругался, бегал и даже орал благим матом. Мы уже к этому привыкли и особого внимания не обращали. Охрана у нас чисто символическая, и любой пьяный или обдолбанный урод мог прямо с улицы проникнуть в отделение и отмочить что-нибудь экстраординарное. А уж про мытье полов и речи быть не может: не моет их никто по ночам.

В карельской же ЦРБ наоборот: по отделениям никто не расхаживает, персонал по ночам не пугает. А если кто выпил или нюхнул чего неположенного, то сидит в холле и ждет, пока к нему спустятся, причем в специально отведенные для посещения часы. Ну, что с них взять? Периферия!

Глава 11.

Ужин я прогулял, да, по правде говоря, во второй вечер на карельской земле отчего-то ужинать вовсе не хотелось. Я пробую полосатое приобретение: зря, что ли, тащил от магазина? Арбуз и на самом деле оказался сладким, сочным, бархатистым и почти без косточек.

Заняться пока нечем: спасать жизнь никто не зовет, по местным кабакам шляться как-то не хочется, гулящие девки меня и вовсе никогда не интересовали, и я сажусь за ноутбук, чтобы описать все произошедшее за последние дни. Так стала рождаться эта книга.

В полуночи за окном еще брезжил дневной свет: это полярный день, но организм не обманешь, пора на боковую. Только я лег в койку и задремал, как откуда-то из-за стенки раздается истошный, пронизывающий прямо до мозга костей женский крик:

— А-а-а-а-а! Мамочка! Помогите!

— Что ж ты, дура, вытворяешь?! — вторит грубый мужской бас.

Как тут уснуть? Вскакиваю с кровати, быстро одеваюсь, прихватываю белый халат — и бегом наружу. Кто-то нуждается в моей помощи, а иначе чем объяснить этот крик о спасении?

— А-а-а-а! Помогите! А-а-а-а! — раздается где-то совсем рядом.

А надо заметить, что в больнице идет нескончаемый ремонт, и часть роддома, пребывающего в состоянии затяжной реставрации, разместили по разным этажам лечебного корпуса. Львиная доля его оказалась в гинекологии, но несколько палат впихнули в кардиологию, где я и ночую. Две временные гинекологические палаты, что в самом конце коридора, в десяти — пятнадцати метрах от моей палаты-люкс.

Вбегаю и встаю как вкопанный. Небольшое с виду помещение до отказа забито врачами и медсестрами, по-видимому, это все, кто дежурил в ту ночь, — гинеколог, анестезиолог, терапевт, травматолог и так далее. Все они толпятся возле одной кровати, что напротив входа. На ней буквально враскоряку сидит молодая растрепанная особа в задранным выше пупа окровавленном халате на огромном беременном животе.

— А-а-а-а-а! У-у-у-у-у! — воет особа, запрокинув вверх голову.

— Анна, немедленно ложись на каталку! — склонился над ней бородатый доктор с добрыми глазами и окровавленными руками. — Ляг сейчас же!

Только тут я замечаю, что около кровати стоит новенькая медицинская каталка, накрытая свежей простыней.

— Товарищи, коллеги, что происходит, а? — спрашиваю первого встречного, как оказалось — дежурного травматолога.

— Вы, наверное, наш новый хирург из Санкт-Петербурга? — Травматолог представляется Семеном Игоревичем Бабцовым и неожиданно спрашивает:

— А вы, Дмитрий Андреевич, часом, даром убеждения не обладаете?

— А вы, для начала, скажите, что тут стряслось?

— А-а-а-а-а! Помогите! — продолжает орать беременная Анна, ни на кого не обращая внимания.

— Рожает девка! Тяжело рожает! — выпрямляется гинеколог. — Вы хирург?

— Хирург. А в чем проблема?

— Проблема в том, — бородач вытирает обагренные руки о скомканную простыню, — что сия дама в родах. Отошли воды, начались потуги, головка врезалась в родовые пути, а она, видите ли, не желает рожать!

— Как так не желает?

— А вот так! Не тужится и нам не дается, уселась прямо на ребенка, зажала ноги и все тут! Хотели на каталку ее перекинуть да в родзал скоренько отвести, а она вцепилась в кровать — и точка! С места не сдвинешь!

— Уже все дежурные врачи, что есть, со всей больницы сбежались! — подтверждает травматолог. — Всяко пробовали: нет, и все тут!

— А чего она хочет?

— А вы сами у нее спросите.

— Анна, чего бузишь? Чего рожать не хочешь? — как можно мягче, дружелюбнее обращаюсь я к роженице.

— Ы-ы-ы-ы! — на новый лад вопит девушка, пройдясь по мне совершенно равнодушным, стеклянным взглядом.

— А что это у нее между ног торчит? — вздрагиваю я, разглядев что-то в Анниной промежности.

— Что, что! Головка это! — злится гинеколог.

— Головка? — в ужасе переспрашиваю я. — У нее что, ребенок там застрял? Так что вы все стоите и ничего не делаете? Ребенок же погибнуть может!

— Может, — соглашается травматолог.

— А что мы, по-вашему, тут все делаем? — бросает врач-неонатолог. — Битый час эту дуру уговариваем перелечь на каталку и поехать в родзал. Так нет, как села, так и сидит не шелохнувшись! А ребенок уже на выходе!

— А-а-а!

— Анна, — опять подступаюсь я к ней, — послушайте меня, мы хотим вам помочь произвести на свет вашего ребеночка. Он уже идет к нам в этот мир! Не упрямьтесь, лягте на каталку и расслабьтесь! Помогите своему дитю появиться на свет божий!

Но моя речь не имеет ровным счетом никакого успеха, по крайней мере, у роженицы. Она замолкает, стиснув зубы, вцепляется в спинку кровати и с каким-то остервенением принимается раскачиваться взад-вперед.

— Да-а-а! — тянет бородатый гинеколог. — Вот это психоз! Ничего ее не берет! Мы уже ей столько успокоительного вкатали: слона свалить можно, а ей хоть бы хны! Хирург такую славную речь толкнул, что чуть я сам на каталку не взгромоздился, а она и ухом не повела!

— Борис Аркадьевич, — причитает акушерка, придерживающая роженицу, — у нее опять схватки начались! Что делать? Ребенок лезет наружу!

— Кошмар! — Терапевт закрывает лицо руками и отворачивается.

— Надо психиатра вызвать из дома! — брякаю первое, что пришло в голову. — Есть же у вас в больнице психиатр?

— Есть! Уже вызвали, едет!

— Ребеночек же погибнет! — ревет акушерка, размазывая крупные слезы по толстым щекам. — Гляньте, уже между ног головка торчит! Она же, дуреха, душит его!

— Мужчины, давайте применим силу! — не своим голосом ору я во все горло. — Чего стоим-то! С одной бабой не можем справиться? Затаскивай ее на каталку и в родзал! А вы, — анестезиологу, — дайте ей наркоз! Ну? Раз-два, взяли! — И, показывая пример остальным докторам, взялся за безумную Анну.

Преодолев сопротивление ополоумевшей женщины, мы хватаем ее за руки, за ноги и, приподняв, укладываем на каталку. Затем, придерживая со всех сторон руками, везем в родилку. Анна кусается, царапается и обзывается разными непечатными словами. А между ног у нее уже хорошо вырисовывается покрытая липким пушком и кровавой слизью детская головка.

Слава богу, все завершилось благополучно. Мы влетаем в родзал, катя впереди себя каталку с вопящей роженицей. Анестезиолог, не медля ни секунды, подкатывает наркозный аппарат и, сломив сопротивление, надевает на лицо роженицы маску. Через пару минут Анна сдается на милость гинекологов. Все лишние выходят в коридор.

Только тут я замечаю, что кисти рук и оба предплечья у меня покрыты бордовыми полосами — следами от ногтей. А на запястье отпечатались и следы человеческих зубов. И когда только успела хватануть?

— Коллеги, вы не знаете, к кому меня вызывали? — интересуется невысокий, полный, лысеющий доктор, с характерной бородкой клинышком.

— Психиатр прибыл! — шепчет мне на ухо травматолог. — У него халат вечно зеленый, все никак не созреет.

— Как раз вовремя! — так же шепотом отвечаю я.

— Где у вас гинекология?

— Во-о-он там! — показываю на родзал. — Только ваша пациентка пока спит.

— Что значит — спит? Мне сказали, что она буйствует, ведет себя неадекватно. У рожениц такое бывает!

— Извините, коллега, но ваша помощь несколько запоздала.

— Я прибыл, как только получил вызов! Что мне сейчас делать? Прикажете ехать домой?

— Подождите немного. Ей не так давно дали наркоз, так как она вела себя, мягко говоря, нервно. Возможно, когда проснется, вы ею и займетесь, — советую я.

— Ладно, я подожду! — кивает психиатр и идет в ординаторскую.

— Мальчик! Живой! Три двести! Семь баллов! — выходит из родзала усталая, но счастливая сестра-анестезист.

— А мама Аня как?

— Пока спит, а дальше видно будет.

— Тут психиатр нарисовался!

— Это замечательно! Его консультация не повредит.

Проблема исчерпана, и я возвращаюсь в свою комнату. Пытаясь заснуть, снова слышу хлопанье автомобильных дверей и пьяные, недовольные голоса. Но меня это уже мало волнует: опыт предыдущей бессонной ночи настоятельно рекомендовал мне залезть с головой под одеяло и не обращать внимания на посторонние шумы.

Как ни странно, ночь я провел довольно терпимо, можно даже сказать, выспался. Никто мне не мешал, если не принимать во внимание особо голосистую даму, что привезли на освидетельствование почти в шесть утра. Она орала так, что стая воробьев, ночевавшая на соседних деревьях, испуганно снялась с насиженного места и улетела от греха подальше.

Сегодня суббота, а значит, день нерабочий — но не для хирурга. С утра поднимаюсь в реанимацию. Осматриваю вчерашнего прооперированного мною пациента и отмечаю положительную динамику в истории болезни.

— Дмитрий Андреевич, вам заняться, что ли, больше нечем? — спрашивает дежурный анестезиолог Витя, крепкий парень лет тридцати.

— А что вас так смущает, Виктор Петрович? Я выполняю свой долг, вот и все. Вижу, дежурный травматолог сегодня не удосужился и пару строчек черкнуть.

— Зовите меня Виктором, не люблю, когда по отчеству — сразу как-то старше становлюсь. Мне заведующий передал, что вы в некотором смысле большой оригинал. В свой выходной день прийти и посмотреть больного? Это выше всяких похвал!

— Виктор Петро… извини, Витя, так это как раз нормальное отношение к своей работе! Святое дело осмотреть пациента после операции, и, — я многозначительно поднимаю палец, — не забыть сделать об этом запись. И не важно — суббота, воскресенье, праздничный день… Больные не должны от этого страдать!

— Полностью с вами солидарен, — весело смотрит на меня доктор. — Жаль, что, кроме вас, из хирургов этого никто пока не понимает.

— Пока жареный петух в одно место их не клюнет, и не осознают!

— Вот-вот, мы ей устали объяснять. Остальные-то врачи согласны, а Зинаида Карповна уперлась и ни в какую не желает перестраиваться. Все на нас кивает: раз, говорит, у вас лежит, то вы и пишите!

— Так, выходит, все дело в заведующей?

— А в ком же еще?

— Если дело только в ней, я попытаюсь этот вопрос решить.

— И каким образом, простите?

— Да обычным — поговорю с ней по душам. Насколько я знаю, она завтра как раз дежурит.

— Бесполезное дело! — усмехается Виктор. — Многие уже пробовали, только ничего путного не вышло.

Я не спорю, а, закончив писать, отправляюсь на хирургическое отделение. Предстоит еще осмотреть и перевязать своих больных, собрать перевязочный материал и вернуться в реанимацию для перевязки послеоперационных хирургических пациентов. Жаль, что я вчера не удосужился поинтересоваться у перевязочной медсестры, куда та складывает необходимые инструменты и где держит перевязочный материал. Пойди разбери в чужом хозяйстве, где что лежит! Нет противнее занятия, чем рыться в незнакомом перевязочном кабинете в поисках необходимого. У каждой хорошей сестры всегда есть свои запасы, и они, как правило, тщательно скрыты от постороннего взгляда.

— Добрый день, Дмитрий Андреевич! — Прямо у входа в хирургию я сталкиваюсь с перевязочной медсестрой Вероникой Селезневой. — Не спится вам на новом месте?

— Не спится. А вы почему тут спозаранку, сегодня же суббота! Случилось что?

— Ничего не случилось, доктор, у меня сегодня рабочий день. Мы, перевязочные сестры, работаем два дня через два. Сегодня я, а завтра Надя Багрова — вы ее пока не знаете. Иду в реанимацию перевязывать наших хирургических больных.

— Вы по выходным сами производите перевязки? — не верю я своим ушам. — Да еще в реанимации?

— Да, а что вас так удивляет? Большинство больных нуждается в ежедневных перевязках. У вас в Питере по-другому?

— Чуть-чуть иначе. — Я вспоминаю, как в свое дежурство по отделению сам перевязываешь, а после выносишь использованный материал, пропитанный гноем, калом, мочой, кровью, да еще вдобавок сам ворочаешь больных, так как единственная перевязочная медсестра по выходным отдыхает, а санитарок нет. Неужели еще остались у нас в стране такие места, где работают не как придется, а как должно? Похоже, остались, но только не в мегаполисе.

— Доктор, вам плохо?

— С чего вы взяли?

— Вы что-то задумались, как-то внезапно ссутулились, и вид у вас стал, я бы сказала, не совсем здоровый.

— Нет-нет, что вы! Все в полном порядке! Разрешите, раз уж я здесь, помогу вам с перевязками.

— Ой, Дмитрий Андреевич, не надо. Я сама управлюсь. Сейчас еще и Валя подойдет, чего-то она запаздывает сегодня.

— А Валя у нас кто?

— Валя — перевязочная санитарка, вы ее вчера видели. Мы в паре с ней работаем.

— У вас еще и санитарки по выходным дням в перевязочной работают? Просто какой-то осколок советской медицины, да и только!

— А в большом городе разве нет перевязочных санитарок? — слегка теряется девушка.

— В городе санитарок в ночное время и выходные днем с огнем не сыщешь!

— Посокращали всех? — жалостливо интересуется Вероника и, не дожидаясь ответа, добавляет:

— Нас тоже собираются с первого января сокращать. Еще, правда, официально не объявляли, но упорные слухи ходят. Вы у себя, в Питере, на этот счет ничего не слыхали?

— На этот счет не слышал, только у нас-то никто никого не сокращал. Просто люди за те копейки, что предлагают младшему медперсоналу, не идут к нам работать. У вас, видно, деваться некуда — вот и вынуждены люди наниматься в санитарки да уборщицы. А в Питере горожане за гроши не желают по ночам и выходным пахать, а гастарбайтеров пока не берут — вот и приходится все делать врачам.

— Да неужели? Что же, у вас врачи сами перевязки делают и больных развозят?

— Увы, это правда!

— Доктор, вы меня разыгрываете! — улыбается мне медсестра.

— Честное слово, не разыгрываю! — Я даже стукнул кулаком в грудь. — Зачем мне это нужно, скажите пожалуйста?

— Странно, — произносит Вероника, — у вас нужно работать, а никто не идет! У нас желающих хоть пруд пруди, а ставки сокращают…

— Странно, — соглашаюсь с ней я. — Кому-то там, в центре, так выгодно!

— А в чем выгода? — сердится девушка. — Врачей мало, да и вряд ли кто-то из них согласится, как вы, в свои законные выходные дни приходить и делать перевязки. Дураков нет!

— Значит, если вас сократят, наверное, дежурная служба станет этим заниматься, — пробую я открыть дискуссию.

— Дежурная служба? Не смешите меня! Они и так-то, наши врачи, к больным лишний раз не подойдут, а если их еще обяжут делать перевязки, и вовсе скиснут.

— А куда, простите, они денутся? Приказ издадут, и всего делов-то!

— Бросьте! Как только такой приказ издадут, то все хирурги мигом поувольняются. Тут, кроме заведующей, все приезжие и давно на сторону смотрят! Сами удивляемся, почему до сих пор наши врачи не убежали в другие места. У вас в городе, наверно, с работой туго, вот вы и дорожите своим местом: больных перетаскиваете, перевязки им сами делаете… А тут никто за свое место не трясется. В Карелии в каждой ЦРБ хирургов не хватает. Не в этом районе — так в другом наверняка отыщется вакансия. Поверьте, врачу проще сняться с якоря.

— А вам?

— Нам? А мы кому нужны? Медсестер везде с избытком! Да и семьи у всех, родители. Мы же все местные, а врачи почти все варяги. Нам выбирать и не приходится. Раньше все хорошо было, а как стали сокращать ставки, деваться стало некуда, вот и дежурим.

— А как лучше: дежурить или каждый день на работу бегать?

— Поначалу было непривычно, но потихоньку втянулись. Если снова сократят, то и не знаем, куда идти: у нас в городе одна больница и две поликлиники. Раньше еще военный госпиталь был, я там начинала работать. Но военных от нас вывели, и госпиталь закрыли. Мне еще повезло: хоть сюда устроилась. Другие девчонки и вовсе без работы сидят. Рады даже и санитарками пойти, но все места заняты! Так что нам это очередное сокращение ой как в тягость…

— Возможно, это всего лишь слухи! — пытаюсь я успокоить перевязочную медсестру. — Поболтают, поболтают, да все и останется, как было.

— Ой, не знаю! Каждый слух всегда имеет под собой какую-то почву. Ну ладно, поживем — увидим!

— Здравствуйте, — подходит к нам дородная румяная санитарка Валя. — Чего шумим?

— Обсуждаем с доктором кое-какие вопросы! — отвечает Вероника.

— И какие же?

— Личные! — улыбается медсестра и громко говорит: — Пошли работать, а то и так задержались. А вы, доктор, при ней эту тему не поднимайте, а то Валюха все очень близко к сердцу воспринимает, может и матом покрыть!

— Договорились. Пойдемте, с вами в реанимацию прогуляюсь, гляну наших хирургических пациентов еще раз.

— Еще? — переглядываются девушки. — А когда же вы успели первый раз там побывать?

— С самого утра! Как проснулся, сразу бегом к постели тяжелобольного, то есть в реанимацию. Нам, кстати, еще Вальтера, страдальца вчерашнего, надо обязательно осмотреть.

— Мы вам его на перевязке покажем!

Перевязок в реанимации и в отделении оказывается не так много: к обеду сообща управились. Обширная рана многострадального Вальтера перестала кровоточить, но покрылась черной зловонной коркой запекшейся крови, которая не внушала особого доверия. При любом неосторожном движении возможен рецидив кровотечения. Бережно перевязав его с кровоостанавливающей губкой, мы продлеваем еще на один день его непростую жизнь.

— Вот с Дмитрием Андреевичем работать — одно удовольствие! — лукаво скользнув по мне взглядом, громко, чтобы услышала и Вероника, говорит Валя, едва мы завершаем перевязывать последнего больного хирургического отделения.

— Да, просто замечательно! — соглашается медсестра. — Даже как-то и непривычно: тихо и слаженно.

— А что, обычно не так? — Я чувствую, как начинаю наливаться красным.

— Обычно Зинаида Карповна всегда орет. Вечно ее что-то не устраивает: то не так подали, то не успели вовремя промокнуть, то еще черт знает что! — отвечает за Веронику санитарка. — А что ты мне подмигиваешь? Пусть доктор будет в курсе. У нас что ни перевязка, так целое шоу! Мы всегда стараемся сами перевязать, без нее — вечно она ко всему придирается и нас дурами да тупицами ругает!

— А вы молча терпите? Ничего не говорите ей в ответ?

— А что тут скажешь? У нас же, говорю, очередь из желающих работать в отделении! — подключается к разговору Вероника. — Приходится терпеть все ее выходки и унижения.

— Ну у вас и нравы, как при крепостном праве! И Григорий Петрович тоже повышает на вас голос?

— Нет, что вы! Григорий Петрович ни разу на нас голоса не повысил, но он, как бы это сказать…

— Он все мимоходом делает! — подхватывает Валентина. — Забежит в перевязочную, пальцем ткнет, указания даст — и ну дальше бежать.

— Совсем вам не помогает?

— Отчего же? Помогает, но редко. Да мы на него и не в обиде. У него осложнений после операций почти нет, так что мы и сами справляемся.

— А у Зинаиды Карповны есть осложнения?

— Да полно! — отвечает санитарка. — Да что ты меня все одергиваешь! — резко поворачивается она к Веронике. — Пусть доктор правду знает!

— А отчего так происходит?

— Доктор, давайте не будем это обсуждать! — храбро заявляет медсестра. — А то еще подумаете, что мы тут стоим и ябедничаем на заведующую. Если надо, так вы сами все поймете! А ты, — она обращается к Валентине, — не трепи зря языком. Доктор сегодня тут, а завтра к себе в Питер укатит — а мы с Зинаидой Карповной наедине останемся.

— А может, и не уедет! Правда, доктор?

Ответить я не успеваю, так как в наш разговор вступает тезка санитарки, раздатчица Валя:

— Дмитрий Андреевич, я обед привезла, желаете откушать?

— Не откажусь! — Я подмигиваю насупившимся девушкам. — Ничего, девчонки, прорвемся! Пока я тут, ваша заведка вас больше не тронет, это я вам обещаю! Если голос повысит — не стесняйтесь, говорите сразу мне. И даже если я уеду, она, думаю, все равно оставит вас в покое. По крайней мере, я так запланировал: провести маленькую революцию в отдельно взятом отделении. Оскорблять людей, особенно зависимых по службе, ой как скверно!

— И как вы, интересно, собираетесь эту самую революцию произвести? — подбоченивается Валя-санитарка.

— Много будете знать — скоро состаритесь! — подмигиваю растерявшимся девушкам, хотя еще и сам не знаю, как все улажу. Но этим безобразиям необходимо положить конец, это бесспорно.

Я раскланиваюсь с дамами и отправляюсь к обеденному столу.

Глава 12.

Сытно отобедав, в неплохом расположении духа, я спускаюсь к себе в номер. Не успеваю прилечь на кровать, чтоб как следует обдумать обозначившиеся проблемы, как раздается непредвиденный телефонный звонок.

— Дмитрий Андреевич, добрый день, — слышу в трубке приятный голос Михал Михалыча, главного врача, — не желаете прокатиться по городу и его окрестностям? Совершить, так сказать, экскурсию по достопримечательностям Карельска.

— Добрый день! А почему бы и нет? Вы на машине?

— Разумеется! Если вы готовы, то спускайтесь вниз, я вас уже жду!

— Бегу! — Я переодеваюсь в «гражданку» и покидаю свое временное жилище. В конце концов, за один день ничего с Зинаидой Карповной не сделаешь: надо, как минимум, провести рекогносцировку. Для этого нужно время, а сегодня как-никак выходной. Чего киснуть в четырех стенах? Раз сам главный врач приглашает на прогулку, не стоит отказываться!

Темно-вишневая «Нива» главврача стоит у центрального входа. Сам владелец, одетый по-походному, в песочный камуфляж, сидит за рулем и вполуха слушает «Авторадио», по-моему, какой-то шансон.

— Завтра День железнодорожника, — без предисловий сообщает Михал Михалыч, — в городе ожидается массовое гуляние. Предлагаю посетить городской загородный пляж и кое-какие памятные места сегодня.

— Я согласен. У вас в городе праздники бурно проходят?

— Когда как, — уклончиво отзывается руководитель больницы. — В городе, как вы знаете, проходит железная дорога, и многие жители на ней работают. Так что праздник для многих профессиональный, гуляют с размахом. А в Питере как?

— День железнодорожника у нас как-то вяло проходит. Вы бы не напомнили — я бы и не вспомнил. Другое дело — День ВДВ! С такой помпой празднуется, что, мы врачи, после неделю разгребаем. А у вас в Карельске, наоборот, как-то тихо!

— Да? Это почему?

— У вас надо спросить, почему. Ни одного человека в больницу не доставили, даже как-то непривычно.

— А грандиозность мероприятия измеряется количеством пострадавших, доставленных в лечебные учреждения? — Главврач с интересом смотрит на меня, трогая автомобиль с места.

— Не обязательно пострадавшими, можно и больными, например, перепившими и переевшими гражданами, — ухмыляюсь я. — А если серьезно, то меня как хирурга разного рода увеселительные мероприятия, где море разливанное алкоголя, всегда несколько напрягают. В особенности если спиртное продают без ограничений. Для населения — отдых, а для нас, простите за банальность, трудовые будни.

— Ну, у нас все относительно спокойно проходит. Народ в основном смирный: поморы. Вчера же без ЧП обошлось.

— Вчера — да, а что будет сегодня? Сами же говорите: железнодорожников в Карельске хватает.

— Хватает, но обычно они не безобразничают. Карельцы в основном не склонны к массовым пьяным психозам, как в других местах. Да и официально праздник завтра, четвертого, в первое воскресенье августа.

— А сегодня разминаются? — Я щелкаю по кадыку.

— Возможно, — кивает Михал Михалыч, выруливая на центральную улицу. — Однако до больницы и милиции, извиняюсь, полиции, редко дело доходит. Специально выбрал сегодняшний день, да еще и послеобеденное время, чтоб поменьше народу на пляже было. У нас два пляжа: один в черте города, вы с ним уже успели познакомиться. А второй — километрах в пяти-семи вдоль побережья.

— Там песок?

— Нет, что вы! Песчаных пляжей на Белом море я не знаю, тут везде одни сплошные камни. Просто на загородном пляже обычно бывает меньше людей. Завтра, так сказать, самый разгар праздника, все население выберется на пляж, поэтому сегодня — оптимальное время для знакомства с природой Беломорья.

— А в другие дни нельзя?

— Разумеется, можно! Только у нас с погодой всегда большие проблемы…

— А, понимаю, надо успевать ловить момент!

— Тут у нас памятник героям гражданской войны, — сообщает Михал Михалыч, притормозив сразу на выезде из Карельска у неприметного с виду обелиска в стороне от дороги. — Здесь в 1918 году партизаны укокошили приличный отряд англичан-интервентов, промышлявших в этих местах разбоем. Грабили, понимаешь, да убивали местное население, что за Советскую власть встало.

— Ты смотри, — восхищаюсь я, когда мы вылезаем из «Нивы» и подходим к этому скромному монументу: четырехгранной трехметровой стеле из серого бетона, выкрашенной красной краской, с бронзовой табличкой. — Про Гражданскую войну теперь мало кто помнит, а уж про памятники той эпохе я и вовсе молчу. Пожалуй, только на Дальнем Востоке я их и встречал. Там тоже интервенты злобствовали: японцы, большей частью.

— Да, — подтверждает Михал Михалыч, — местные жители чтят их память: даже табличку не свинтили на лом цветных металлов.

— Выходит, что-то святое для ваших земляков еще осталось. В Питере даже с военных кладбищ бомжи пытаются упереть таблички с могил защитников блокадного Города. Такого кощунства раньше и представить себе нельзя было, а нынче это в порядке вещей. Куда катимся?

— Варвары! Здесь, к счастью, народ хоть и пьющий, но не деградирующий: на памятники рука ни разу не поднималась. Теперь давайте поедем вдоль Белого моря: там такие места!

Мы садимся в машину и, отъехав от монумента Героям Гражданской войны на пару километров, спускаемся по серпантину, петляющему сквозь покрытые густым хвойным лесом сопки. Дорога долго идет под уклон, и поначалу кроме мелькающей за окном сплошной зеленой стены ничего не видно. Неожиданно дорога выпрямляется, и мы выезжаем на берег Белого моря.

Теперь наш путь лежит по хорошо накатанной грунтовке, проложенной вдоль усыпанного гладкими серыми камнями побережья. Вид открывается изумительный. Слева — дремучий, непроходимый лес, словно с картин Васнецова. Кажется, еще минута — и из чащи выедет на боевом коне закованный в броню витязь. Справа от нас расстилается изумрудная морская гладь до самого горизонта, а вся водная поверхность усеяна небольшими островами. Острова круглой или овальной формы, они поросли высокими прямыми соснами и густой сочной травой. Хоть сейчас бери в руки кисти, краски, мольберт и рисуй этот ошеломляющий беломорский пейзаж.

Еще через десять минут мы выезжаем на относительно гладкую поляну на самом берегу моря. Метрах в пятидесяти от нашей стоянки в море впадает неширокая, мелкая, весело журчащая речушка с удивительно прозрачной водой.

— Куомь! — показывает главврач, выключая двигатель. — Пойдемте, подойдем поближе. Там красная рыба водится, у нее сейчас как раз нерест идет.

— А какая рыба? — Я выпрыгиваю из машины на покрытую мелкой галькой полянку.

— В основном семга. Но ловить ее просто так запрещено законом, нужно брать специальную путевку. Если желаете, можем организовать!

— Честно говоря, совсем не хочется возиться с рыбалкой! Не любитель я этого дела. Да и потом, куда я добычу дену? Повешу у себя в номере на веревку, стану сушить, вялить?

— Как угодно, — морщится Михал Михалыч. — Но имейте в виду, если что…

— Какая шикарная вода! — Я припадаю ртом к хрустальной влаге. — Какой необычный вкус! Такая вода бывает только в таежных местах, не тронутых цивилизацией… и в Байкале.

— Это точно! — соглашается Михал Михалыч, опуская в речку двухлитровую пластиковую бутыль. — Я всегда, когда мимо проезжаю, непременно набираю домой речной воды. Вкуснотища необыкновенная! Самое интересное, что она остается свежей даже спустя несколько дней. Правда, больше трех дней она у меня никогда не задерживалась: выпиваем.

— Действительно, великолепная водица! — Напившись, я вытираю рот носовым платком. — А у вас, Михал Михалыч, лишней бутылки не найдется?

— А как же, держите, — порывшись в багажнике, он подает мне чистую пластиковую бутыль из-под минералки. — А вы бывали на Байкале?

— Доводилось.

— А мне вот как-то не пришлось побывать, все норовил, но….

— Какие ваши годы, Михал Михалыч!

— Говорят, вода в Байкале всегда чистая.

— Не только чистая, но и очень прозрачная и до чрезвычайности вкусная. Только холодная, особенно не покупаешься. В озеро впадает много холодных ключей, даже летом вода не прогревается.

— Так и наше Белое море тоже особенно не радует купальщиков.

— Ну, я бы так не сказал. Вчера вот на себе испытал прелести беломорского гостеприимства.

— А-а! Плюх! — Словно в подтверждение моих слов, некий мужчина в синих семейных трусах с разбегу бросается в море и, вынырнув на поверхность, короткими сильными гребками удаляется от берега.

— А-а-а! Плюх! Плюх! — Еще два парня, похоже подвыпивших, бросаются следом в воду.

— Вот, — указываю в сторону купающихся мужчин, — а вы говорите, холодно.

— Так это, наверное, железнодорожники — уже заранее начали праздновать свой день. А пьяному, как известно, море по колено!

— А эти тоже празднуют? — Я киваю в сторону группы женщин и детей, что с шумом и брызгами вошли в море и принялись плескаться в серебристой воде, оглашая окрестности радостными воплями.

— Ну, случаются исключения, — задумчиво почесывает взмокший лоб главный врач, — особенно когда жарко. Но назвать это системой язык не повернется. Тут все же не Красное море, а, позвольте напомнить, Белое.

Приглядевшись, я вижу, что все побережье усыпано телами отдыхающих. Люди, разбившись на группки, жарят шашлыки, пьют пиво и водку, негромко смеются и разговаривают между собой под тихие песни из динамиков магнитофонов. Ни пьяных истерик, ни драк — того, что часто встречаешь на других отдаленных пляжах. Те, кто уже закончил свой отдых, к моему огромному удивлению, тушат морской водой костры и забирают с собой мусор в специальных пластиковых пакетах. Нигде нет ни пустой бутылки, ни сморщенного окурка. Поразительно, но все это я вижу своими глазами! Прямо чудеса какие-то!

— Вы что так подозрительно смотрите на отдыхающих? Случилось что?

Я в двух словах объясняю ему свои наблюдения.

— Ах, вы об этом? — широко улыбается главный врач Карельской ЦРБ. — Так тут принято! Со школьной скамьи прививают любовь к природе. Вот отвращение к пьянству, к огромному сожалению, никак не привьют, а уважение к окружающей среде — мало-помалу получается.

— Ну, хоть что-то! А если в непотребном пьяном виде еще и начнут на природе пакостить, то тогда, лес и море, только держитесь!

— Дмитрий Андреевич, а вы обратили внимание, что для костров деревья никто не рубит и не ломает? Все дрова с собой привозят. Вместе с мясом для шашлыка покупают и специальные распиленные чурочки.

— Да-а-а, — восхищаюсь я, — диво дивное. В лес со своими дровами едут!

— Ну, особо не обольщайтесь. Случается, портят деревья, натурально гадят и в лесу, и на берегу, но редко. У нас не принято за собой свалку оставлять. Город маленький, все друг друга в лицо знают. Никто не желает, чтоб в него после пальцем тыкали, мол, Пупкин Вася, извините за выражение, засрал побережье или лес.

— Михал Михалыч, вы меня все больше и больше шокируете! Все люди ваши такие положительные да правильные, что всем остальным гражданам вас надо ставить в пример!

— Ну, где же положительные, если среди населения повальное пьянство? Если бы не бухал народ — дело другое, а так… — Главврач в отчаянии машет рукой.

— Пьянство процветает, согласен! Но в сравнении с пьянством в других регионах выглядит менее отвратительным. Карельцы природу ценят, это уже хорошо. Морды друг дружке не бьют, тоже неплохо!

— Еще не вечер. Могут так отмутузить своих собутыльников, что после вам, хирургам, придется расхлебывать.

— Посмотрим. Если вы не возражаете, я окунусь в Белом море. Понравилось, знаете ли, а вдруг и правда погода потом испортится? Может, и вы с мной нырнете?

— Нет, что вы! Я в Белом море не купаюсь, холодно! А вы валяйте!

Вода и сегодня не подкачала, оказалась не то чтобы теплой, но не очень холодной. Все же Север!

Странное дело: на загородном пляже куда больше публики, чем на городском. Интересно, а как они сюда добрались? Рейсовых автобусов я не заметил, большей частью одни личные автомобили. Добрая половина отдыхающих уже изрядно пьяна, а вторая на подходе. Как они станут транспортировать свои тела до дома? Что, на берегу все заночуют?

— Михал Михалыч, а рейсовые автобусы до этого пляжа из города ходят? — спрашиваю я у своего экскурсовода, выбравшись из прозрачных вод Белого моря.

— Очень редко. А почему это вас так заинтересовало? Уж не надумали вы сбежать от меня?

— Бог с вами! — Я успокаиваю радушного хозяина. — И в мыслях ничего такого не было. Просто замечаю, что окружающие, а их примерно человек триста, похоже, в изрядном подпитии…

— Да не похоже, а точно! Девушки тоже поддатые, насчет детей не уверен.

— Вы хотите сказать, и дети у вас пьют?

— Разумеется, нет! Шутка!

— Ясно, шутка! Ха-ха-ха! — натужно поддерживаю я главврача.

— А почему вы спрашиваете? При чем тут автобус, если все на машинах приезжают?

— Так это меня больше всего и настораживает: получается, они за рулем пьяные ездят?

— Выходит, что так. Что поделаешь — провинция, простота нравов.

— А куда, пардон, ГИБДД смотрит?

— А вон туда взгляните.

— Ничего не вижу, — я пристально вглядываюсь в припаркованный невдалеке мощный черный джип.

— Да не на машину смотрите, а внутрь! Узнаёте?

— Узнаю, — грустно констатирую я, заметив в салоне внедорожника два полицейских кителя — один со знаками различия майора, другой — подполковника.

Из воды вылезают два краснорожих массивных пузана и, отряхиваясь, неожиданно направляются в нашу сторону.

— О, Михалыч, здорово! — орет пузан, сверкая звеньями толстой золотой цепи. — Сколько лет, сколько зим! Давненько что-то тебя не видел, куда пропал?

— О! Сам Николай Иванович купаться изволят? — протягивает ему руку главврач.

— Да вот, решили с Макарычем смыть с себя трудовой пот! — широко улыбается здоровяк. — А это кто с тобой?

— Не представил вас друг другу, — суетится Михал Михалыч, пропуская меня вперед. — Это Дмитрий Андреевич Правдин, хирург из Санкт-Петербурга, прибыл к нам в командировку. А это начальник карельского ГИБДД Николай Иванович Шишкоедов и его заместитель, Анатолий Макарович Чесноков.

— Ух, ты! Из Питера, значит? Уважаю! Хороший город! — жмет мне руку Шишкоедов.

— Это дело надо спрыснуть! — подхватывает Чесноков.

— Толя, а тебе не хватит? — главный гибдешник косится на зама.

— Я н-н-норму завсегда знаю! Ик!

— Ну, силен бродяга! — крякает Шишкоедов, открывая дверцу колоссального джипа. Он извлекает оттуда большую початую бутылку коньяку и два пластиковых стаканчика.

— На, хирург, пей!

— Спасибо! У меня изжога, знаете ли! — отодвигаю я протянутый мне стакан.

— Тогда отдай Макарычу! Михалыч, а ты? — он пьяно смотрит на главврача.

— Нет, что ты, Коля! Я же за рулем!

— Ха! Он за рулем! Видали? Гы-гы-гы! Вот он, — подполковник тычет бутылкой в грудь едва стоящего на ногах заместителя, — за рулем! Сейчас накатит и повезет меня домой! Правда, Толя? Повезешь?

— Повезу! — Чесноков лихо опрокинул коньяк в глотку.

— Вот как надо, медицина!

— Ладно, господа, с вами хорошо, но нам с Дмитрием Андреевичем, пора ехать! — хмурится Михал Михалыч. — Дела, знаете ли!

— Не смеем задерживать!

Мы быстро прощаемся и, не глядя на продолжающих возлияние доблестных сотрудников ГИБДД, залезаем в свою «Ниву». Михал Михалыч резко бьет по газам, почти не глядя, выруливает на дорогу и прибавляет скорость.

— Дмитрий Андреевич, у меня действительно появились дела, — виновато объясняет главврач, — если вы не возражаете, на сегодня окончим общение с прекрасным.

— Как вам угодно, — миролюбиво соглашаюсь я. Чувствуется, что Михал Михалычу стало неудобно из-за встречи с гаишниками и весь его оптимизм иссяк.

— Давайте заедем в придорожную шашлычную и перекусим, вы ведь, поди, голодны?

— Ой, Михал Михалыч, не беспокойтесь, я вполне успеваю на ужин. У вас в больнице прекрасно кормят!

Дальнейшая дорога проходит в полном молчании. Мы сдержанно прощаемся возле больницы, и я, не торопясь, отправляюсь в свою комнату.

Больше ничего примечательного в этот день не происходит. Перед ужином осматриваю прооперированного пациента в реанимации — с ним все в полном порядке. Оставляю соответствующую запись в истории болезни. Навещаю несчастного Вальтера: как ни странно, кровотечение не возобновлялось, и повязка на шее остается сухой. В хирургии все на удивление спокойно, жизнь никому спасать не надо. Слегка расстроившись по этому поводу, я иду ужинать.

Уже засыпая, я вспоминаю, что назавтра мне предстоит вступить в некое единоборство с местной заведующей хирургическим отделением. Она в воскресенье заступает на суточное дежурство. Пора бы и поставить точки над «i». Собственную тактику я вырабатывать не стал: все будет зависеть от ее поведения.

Глава 13.

Воскресное утро встречает меня не слишком ласково. За окном пасмурно, землистые, плотные тучи заслоняют собой почти весь небосвод. Накрапывает мерзкий мелкий дождик, и на душе птички не поют. Традиционное хлопанье автомобильными дверями на улице уже не беспокоит меня, а к шуршанию тряпок за дверью и ударам переставляемых ведер я, можно сказать, уже привык. Сегодня выходной, но долго валяться в постели я не приучен, и через полчаса уже готов к выходу в свет.

Начало десятого, а я уже в реанимации, стою у постели тяжелобольного пациента и провожу осмотр. Вижу, что дела у него значительно продвинулись вперед, чего не скажешь о местной дежурной хирургической службе. Кроме моих записей да дневников реаниматологов, в истории болезни прооперированного человека никто ничего не записал. В Питере бы за такие вещи давно бы… С такими примерно мыслями спускаюсь в свое отделение.

— Доброе утро, Зинаида Карповна! — радушно приветствую в коридоре заведующую хирургическим отделением. Оказывается, она еще только идет на работу. Тяжело дыша, вываливается из лифта и бурчит что-то вроде:

— Здрасьте вам!

— Зинаида Карповна, уделите мне десять минут вашего драгоценного времени? — Я стараюсь не замечать ее явно не праздничного настроения.

— Мне некогда! — бросает дама и проскальзывает мимо меня в захламленный бумагами кабинет.

— Я не тороплюсь, зайду попозже! — провожаю ее до дверей. — А пока пойду, гляну на беднягу Вальтера.

Сегодня другая перевязочная сестра: Надежда Андреевна, или попросту Надя, как она просит себя называть. Просто Надя — довольно приятная во всех отношениях покладистая женщина средних лет. В паре с ней санитарка Тоня, несколько развязная, но не хамоватая молодая особа. Мы быстро находим общий язык, и я прошу пригласить меня в перевязочный кабинет, когда очередь дойдет до Вальтера. Тем временем я направляюсь в ординаторскую — там, на полках, еще в первый день своего приезда я приметил несколько раритетных изданий «Хирургических болезней».

— А Зинаида Карповна не станет ругаться? — испуганно интересуется Надежда.

— По поводу?

— Что мы без нее возьмем в перевязочную Вальтера. Она этого очень не любит!

— Странно. Любит не любит — что за детский сад? У него, позвольте напомнить, есть лечащий врач, то бишь доктор Правдин! Но если вы так настаиваете, обязательно пригласим Зинаиду Карповну взглянуть.

— Да мы не настаиваем, просто у нас так заведено.

— Делайте так, чтоб себе не во вред! — с этими словами я погружаюсь в чтение.

Увлекательное чтение! Оказывается, даже в начале тридцатых годов прошлого столетия среди хирургов все еще было принято пускать кровь больным людям. Когда-то, где-то, что-то я слышал об этом варварском методе, но не так подробно, как описано в обнаруженном мной руководстве.

Чтобы облегчить страдания больного, ему надрезали вены на руках и выпускали в подставленный тазик теплую кровь, 500–800 миллилитров зараз, и так в течение всего курса лечения. И это было вполне законно, и преподавалось в медицинских ВУЗах, а лучшее тому свидетельство — учебник, что я сейчас держу в руках. Слава богу, мы эти методики уже не изучали!

Внезапно мои размышления об истории медицины прерывают непонятные крики в коридоре. Отложив книгу, я выглядываю из ординаторской.

— Надя, ты же законченная идиотка! — с перекошенным лицом орет на перевязочную медсестру заведующая отделением. — Я тебя вышвырну на улицу, пойдешь пирожками торговать!

— Зинаида Карповна, что произошло? — встаю между двумя медицинскими работниками. — Вы чего так кричите?

— Не ваше дело, чего лезете, куда вас не просят?

— Мадам, вы, пардон, орете так, что вся штукатурка в округе осыпается! Вы же в больнице, а не в лесу!

— Дмитрий Андреевич, это внутренние дела отделения! — шипит Зинаида Карповна, медленно отступая назад к перевязочной. — И вы к ним не имеете никакого отношения! Насколько я помню, у вас вообще сегодня выходной день! Чего вы тут ошиваетесь?

— Во-первых, я не ошиваюсь, как вы изволили выразиться, а пришел перевязать тяжелобольных пациентов. А во-вторых, раз я работаю в вашем коллективе, то все, что здесь происходит, не может меня не волновать. А в-третьих, мне нужно с вами поговорить тет-а-тет!

— В-четвертых, мне некогда с вами рассусоливать. Меня в приемный покой вызывают!

— Не смею задерживать! Но в отделении ругаться неприлично. Вам это чести не делает: орать на беззащитных подчиненных!

— Не лезьте не в свои сани! — отпихивает меня Зинаида Карповна и, не оборачиваясь, идет к лифту.

— Я вас все же дождусь! Разговор неизбежен! Ау? — но Васильева уже скрылась в кабине.

— Смелый вы, доктор! — произносит санитарка Тоня, молча наблюдавшая эту безобразную сцену со стороны. — Давненько я не видела, чтоб ей вот так запросто кто-то сказал, чтоб она не кричала на нас.

— А я даже и не помню! — всхлипывает Надя, растирая тушь на мокром лице.

— Надюша, тушь потекла! — говорит ей подружка.

— Ой, извините! — Медсестра краснеет и отворачивается, доставая из кармана зеркальце и чистый носовой платок.

— Девушки, что у вас за эль-скандал с заведующей приключился? — деликатно интересуюсь я у медработников, после того как мы удаляемся в перевязочный кабинет.

— А, — машет рукой Надя. — Чего тут говорить? У нас завсегда одно и то же: мы идиотки, дуры непутевые, бестолочи и прочее. Все, проехали, доктор! Вы хотели больного Вальтера посмотреть, пойду его приглашу.

— Минуточку! — Я преграждаю путь Надежде. — Мне необходимо знать, что у вас тут происходит. Что за нервотрепка такая?

— Зачем?

— Затем, что когда я стану с ней разговаривать, у меня должны быть на руках факты! Пустые домыслы никому не нужны. Я вижу, что в нашем, подчеркиваю, нашем коллективе царит крайне неблагоприятная атмосфера. Вам не кажется, что ее пора прекратить?

— Доктор, не важно, что мне кажется! Вы такой храбрый, пока в командировке. А остаться у нас значит подпасть под ее власть. Все, пустите меня!

— Секунду! Вас устраивает, просите за откровенность, что вас оскорбляют, причем, я больше чем уверен, незаслуженно?

— Нет, нам это не нравится! И думаю, это никому не может понравиться. И мы на самом деле не заслужили такого отношения. Но что мы сделаем? Она заведующая, а мы кто?

— А вы — люди в первую очередь. Человеки! Ни у кого нет права оскорблять честь и достоинство другого гражданина только из-за того, что он младше по должности!

— Доктор, вот вы такой умный, — Надя пристально смотрит мне в глаза. — Правильный. А через месяц вас не будет! Не будет ведь?

— Ну-у-у… Рано или поздно мне придется отсюда уехать!

— Вот, что и требовалось доказать. Вы — уедете! А мы — останемся! Так зачем нам лишняя головная боль? Пропустите, я иду за Вальтером!

— Стоп! Стоп! — Я останавливаю Надежду на полдороге. — Уеду я или останусь — это вопрос другой. Сейчас мы разговариваем о том, что заведующая, пользуясь своим служебным положением, позволяет себе прилюдно оскорблять своих подчиненных. Вот что меня волнует в данную минуту! Пусть она на мужа своего дома орет, а тут производство! Мы с людьми работаем, на нас пациенты смотрят!

— Нет у нее никакого мужа! — вмешивается в разговор Тоня. — Если б был, может, и не орала бы на нас!

— Орала бы. Такие люди не меняются! — вздыхает медсестра.

— Откуда ты знаешь? У тебя и муж, и дети есть, а у нее дочка — и все. И ту кормить надо!

— Так, дамы, спокойно! Есть муж, нету его, это не дает ей права вести себя на работе по-хамски. И я собираюсь этому безобразию положить конец! С вами ли, без вас, но то, что вытворяет ваша заведующая, уже ни в какие ворота не лезет! Поможете мне?

— Да бесполезно это все! — опускает глаза Надя. — Многие пробовали, только себе жизнь осложнили!

— Ну, вот и я попробую. Сколько же это будет продолжаться?

— И что надо делать? — спрашивает Тоня.

— Да сущий пустяк: расскажите подробно, что у вас тут произошло.

— Фи, доктор! — кривится Надя. — А я была о вас более высокого мнения! Вы предлагаете элементарно настучать на Зиночку?

— Зачем же так? Стучат обычно начальству. А я у вас не патрон, а такой же сотрудник, как и вы!

— Вы не начальник, так пойдете своему дружку все расскажете! — не унимается медсестра.

— Какому дружку?

— Не придуряйтесь! Знамо какому! Михал Михалычу, нашему главному врачу!

— А с чего вы взяли, сударыня, что Михал Михалыч — мой дружок?

— Да все говорят, — она переглядывается с Тоней, — он вас и на машине вчера катал. Или скажете, не было такого?

— На машине катал, не скрою, а в друзьях мы не значимся! Я с ним по Интернету списался и вживую только первого августа, три дня тому назад, увидал. А что это я перед вами отчитываюсь, вы не знаете?

— Вы же сами только что нам тут о доверии говорили, потому и спрашиваем! — лукаво смотрит на меня женщина.

— Ясно, — киваю я. — Выходит, вы на моей стороне?

— Разумеется, — отвечает Надежда, — если вы и правда не станете стучать Михал Михалычу, а сами возьметесь отучить Зиночку ругаться. Хотя я очень сильно сомневаюсь, что у вас что-то выйдет путное.

— Я же вам пообещал, стучать не стану. Я в жизни никого не закладывал, и никогда не ябедничал, и привычки такой не имею. Итак, из-за чего возник сегодняшний скандал?

— Да, собственно, — говорит медсестра, — как обычно, из-за пустяка. Она вчера вросший ноготь амбулаторному больному убрала. А он сегодня пришел к ней на осмотр. Повязка, естественно, присохла, чтоб ее снять, надо вначале отмочить. Другие доктора, когда подобные операции делают, кладут на рану мазь, и повязка легко снимается.

— Я тоже мазь кладу! — подтверждаю. — И в чем же конфликт?

— Говорю же, ни в чем! Я стала повязку отдирать, а больной вскрикнул, Зина орать стала. Я не выдержала и сказала про мазь, так она еще больше завопила! Прямо при больном! — На глаза женщины вновь наворачиваются слезы. — А что я могу? Перекиси нет, я фурацилином отмачивала, а им — хуже! А она в крик!

— Вот так каждый раз! — подтверждает санитарка, успокаивая подругу, поглаживая ее по спине.

— Да уж, дела. Ну, вы, пожалуйста, успокойтесь, выпейте пока водички, а я сам схожу за Вальтером. Обещаю, я так этого не оставлю!

— Да, доктор, спасибо, я в полном порядке! Мы сами привезем Вальтера. Я уже успокоилась, — она улыбается, показывая ровные белые зубы. — Если поможете, то и хорошо! А нет — не знаю, что и делать.

— Тоня, подвозите больного, а мы с вами приготовим перевязочный материал. Ему необходима кровоостанавливающая губка.

— Знаю, он же у нас не в первый раз лежит. Мы его как облупленного знаем! Надо только Зинаиду Карповну пригласить на перевязку, а то, не дай бог, опять скандалить начнет.

— Хорошо, позовем. Я позвоню ей на мобильник.

Васильева отзывается по телефону:

— Перевязывайте без меня. Я не скоро еще освобожусь! Поступление!

— Может, вам помочь?

— Без вас обойдусь! — следует лаконичный ответ, после чего трубка сразу же отключается.

— Все! Перевязываем без заведующей! Нас благословили!

— Спасибо! — Надя с благодарностью смотрит на меня.

— За что же «спасибо»?

— За то, что хоть на одну перевязку избавили меня от общения с нашей Зиночкой.

— Может быть, всех больных перевяжем без нее?

— Не выйдет. Ее пациентов — только с ней!

— Тогда моих, пожалуйста, со мной, и пусть только заикнется по этому поводу. Зовите всех остальных моих страдальцев.

Как и в предыдущую смену, рабочих проблем у меня не возникает. Девушки отлично справляются со своими обязанностями, и через час все пациенты осмотрены. Что касается Вальтера, то поверхность его раны покрылась твердой коркой и пока не собирается кровоточить.

Все дела переделаны, Зинаида Карповна продолжает скрываеться, а чем же мне себя занять? Похоже, я основательно отвык от периферийной медицины. Работая в крупной, многопрофильной больнице мегаполиса, приноровился к иному режиму работы. Там постоянно находишься в режиме ожидания: поток больных и пострадавших очень плотный, расслабляться некогда. Все 24 часа дежурства крутишься как белка в колесе. Осмотр пациента, операция, новый осмотр, операция… и так по кругу. А тут уже несколько дней такая необыкновенная тишина.

Спускаюсь в приемный покой. Дежурная медсестра, позевывая, сообщает, что Зинаида Карповна только что ушла на консультацию в терапию. Со скуки листаю журнал обратившихся за помощью. Ничего серьезного: ушибы, мелкие ранки, боли в животе. В основном — поверхностные травмы. В петербургской больнице история болезни автоматически заводится на каждого обратившегося пациента, а тут — только в случае госпитализации. Отсюда и быстрота обследования: только рентгеновские снимки да общие анализы крови и мочи. УЗИ, развернутые анализы и эндоскопическое исследование будут сделаны, в лучшем случае, в понедельник.

Теоретически можно вызвать узкого специалиста из дома для уточнения диагностики, но на практике это вовсе не так. С некоторых пор врачам не оплачивают так называемые «дежурства на дому» — когда доктор в нерабочее время приходит на вызовы из дома. Кто-то из чиновников посчитал, что это слишком расточительно, мол, вызывают врачей мало, а средств уходит на их содержание много. Первое время люди в белых халатах продолжали исполнять свой врачебный долг по инерции, фактически бесплатно, но, получив урезанные зарплаты, возмутились: жалкие копейки за ночные и праздничные вызовы не стоили такого нелегкого труда. Однако возмущение ни к чему не привело… Одним словом, теперь никто не снимает трубку телефона, и вызвать нужного врача из дома в выходной день почти невозможно: иногда встречаются энтузиасты, из числа молодых и горячих, но их число тает с каждым днем. Я разговаривал с узкими специалистами — они не против приезжать и выполнять необходимые обследования, но, разумеется, не бесплатно. А что? Я лично придерживаюсь мнения, что всякий труд должен быть оплачен. И от себя добавлю: «Голодный врач — опасен!».

Опять возвращаемся к ГПУ: Глаз, Палец, Ухо. Да сколько же можно? И на периферии люди живут, им тоже нужна высокотехнологичная помощь. А что толку от компьютерного томографа и аппарата УЗИ, если они пылятся мертвым грузом?

От чего народ бежит с периферии и рвется в город? Работая в районной поликлинике, хороший, добросовестный врач волей-неволей становится «привязанным» к месту своей работы. Он не может бросить своих пациентов и вынужден осматривать их и в выходные и праздничные дни. В большом городе неплохо налажена дежурная служба, поэтому там не возникает этой дополнительной обязанности, а в периферийных больницах, как правило, дежурят врачи разных специальностей, многие из них просто не понимают хирургическую патологию и могут пропустить осложнение у пациента. Вот и приходится хирургу бегать в больницу и самому за всем смотреть.

Я выдержал больше десяти лет такой жизни и все равно сбежал в город. Но нам раньше хотя бы платили за переработку, а теперь эту статью дохода прикрыли. Жилья не дают, денег не платят, а больных меньше не становится. Отсюда-то нехватка специалистов на периферии и избыток в городах.

Зинаида Карповна мудрая женщина, всех тяжелых пациентов она сплавляет в город. Издалека чует, с чем лучше не связываться, берется оперировать не очень сложных пациентов, а остальных тактично отправляет в областной центр. Если что, всегда есть на кого свалить. Очень осторожная и хитрая дама.

С такими мыслями я брожу по больнице, откровенно маясь от безделья. Неуловимая заведующая всякий раз исчезает при моем появлении. Ближе к полуночи делаю последнюю на сегодня попытку поговорить с Васильевой по душам. Поднимаюсь на этаж и вижу: человек пятнадцать толпится возле перевязочной — то ли пациенты, то ли какая «группа поддержки». Раскрасневшаяся Зинаида Карповна кудахчет над ними и, как я вижу, сама прекрасно справляется без перевязочной медсестры.

— Доброго вам вечера, Зинаида Карповна, — заглядываю в перевязочный кабинет. — Не слишком заняты? Время есть побеседовать? — ответ-то известен заранее, но все равно охота услыхать, так сказать, из первых уст.

— Вы, Дмитрий Андреевич, издеваетесь? Не видите, я занята! — Она оглядывается на меня, не выпуская хирургического зажима, которым ковыряет в ноге лежащего на кушетке плотного мужчины в дорогом спортивном костюме.

— Ой, простите! Не заметил! — с улыбочкой отвечаю ей и прикрываю дверь.

Как видно, аудиенции мне сегодня не видать. Пока всех осмотрит, уйдет куча времени, а там и спать пора. Попытаюсь завтра: раз она сегодня дежурит, значит, завтра в восемь сдаст дежурство и поднимется в отделение. До планерки успею ее перехватить, главное — не проспать.

Глава 14.

В понедельник я явился в отделение одним из первых. Мне не терпелось перехватить неуловимую Зинаиду Карповну для давно назревшей беседы, я уселся на диван в ординаторской, приоткрыл дверь и принялся прислушиваться к шагам проходящих мимо людей.

— О, Дмитрий Андреевич? — вбегает в ординаторскую довольный и заметно отдохнувший хирург Гриша Постников. — Доброе утро! А чего это вы так пристально всматриваетесь в коридор? В засаде сидите?

— Да, я и в самом деле в засаде сижу! — улыбаюсь я, пожимая протянутую руку.

— Поди, нашу Зиночку караулите? Так и не удалось вам с ней за дежурство пообщаться — угадал?

— Представь себе, угадал. Пять раз, не меньше, подходил к ней, и всякий раз она увиливала от разговора! Сейчас с минуту на минуту должна появиться: дежурство, похоже, уже сдала.

— Вот такая она и есть! А сейчас можете и не высматривать, — машет рукой Григорий Петрович, — опять повод найдет отвертеться, поверьте на слово!

— Посмотрим, — многозначительно хмыкаю, заслышав знакомую тяжелую поступь у самого входа в отделение.

— Доброе утро, Зинаида Карповна, — улыбаясь, преграждаю я путь заведующей хирургией, — надеюсь, сейчас-то вы мне уделите минутку?

— Здравствуйте, Дмитрий Андреевич, — мерит она меня ледяным взглядом, — не сейчас! Я, знаете ли, и теперь весьма занята!

— Чем, простите, на сей раз? До планерки еще двадцать с лишним минут. Мы с вами успеем обговорить назревшие проблемы…

— Могут быть у меня важные, неотложные дела, о которых женщина не обязана никому докладывать?

Она захлопывает перед самым моим носом дверь кабинета, едва не прищемив мне ногу.

— Ну, что я говорил? — отчего-то весело интересуется Григорий Петрович, когда я с досадой опять плюхаюсь на скрипящий диван в ординаторской.

— Топор своего дорубится!

Планерка проходит без особых эксцессов. Заведующая даже попыталась пару раз плоско пошутить по какому-то незначительному поводу, но ее никто из присутствующих так и не поддержал. В мою сторону она ни разу не взглянула. В воздухе витает запах скорого скандала, и все сотрудники это прекрасно понимают. Неясно только одно: когда он случится?

На утреннем обходе отделения, который проводится раз в неделю по понедельникам, я делаю незначительное замечание: обсуждаемого больного, на мой взгляд, рано выписывать, так как у него еще не до конца затянулась послеоперационная рана. Зинаида Карповна мягко отвечает, что это, мол, не моего ума дело. Я скрипнул зубами, но стерпел.

— Не стоит отправлять эту пациентку в Петрозаводск, в республиканскую больницу! — уже решительно выступаю в следующей палате.

— Отчего же? — щурится Васильева.

— У нее проявляются все признаки начавшейся гангрены ноги! Для чего ее отправлять к сосудистым хирургам? Они ей уже ничем не помогут, а ампутировать конечность явно не станут — отправят назад, предоставив это нам. Так для чего гонять туда-сюда тяжелобольного человека?

— Доктор, этот вопрос решен и обсуждению не подлежит! — режет заведующая. — Не надо вмешиваться в лечебный процесс! Без вас разберемся, что к чему!

— Да, но речь идет о поездке не на соседнюю улицу! А я, прошу заметить, такой же доктор, как и вы, и имею право голоса на утреннем обходе! Почему вы мне рот затыкаете? Прошу это учесть!

— Учтем, учтем! Тоже мне умник нашелся! — тихо шипит Зинаида Карповна, увлекая нас дальше в соседнюю палату.

— Так, а кто убрал здесь дренаж? Кто посмел без моего ведома? — неожиданно срывается она на визгливый крик прямо у постели очередного пациента.

— Перевязоч…ч…чная м…медсестра, н…наверное? — сильно заикаясь, предполагает постовая медсестра, юная затюканная девушка, участвующая в обходе.

— Где эта дура Надя? Я ей покажу!.. — не стесняясь окружающих, голосит руководитель отделения.

— Извините, — наклоняюсь я к самому уху Зинаиды Карповны, — это я вчера ей посоветовал, чтоб убрала дренаж. Судя по истории болезни, он уже больше недели стоит. По нему ничего не отделяется, больной чувствует себя превосходно, для чего эту силиконовую трубку с палец толщиной держать в животе? Она уже работает во вред, а не во благо: как входные ворота для инфекции. Мне ли вам объяснять, что такое «входные ворота»?

— Обойдусь без советчиков! Вы что себе позволяете? — срывается на откровенный визг заведующая. — Понаехали тут! А этой дуре Наде я сейчас устрою Варфоломеевскую ночь!

— Так! А ну, хватит тут орать! Не в лесу, чай, находитесь! — Я крепко беру под локоток Зинаиду Карповну и, несмотря на сопротивление, веду ее в собственный кабинет. Вслед нам глядят десятки пар до чрезвычайности перепуганных глаз.

— Что за хамство? Что это все значит? — уже более спокойным тоном спрашивает доктор Васильева, когда я плотно закрываю за собой дверь.

— Это у вас надо спросить: что случилось, Зинаида Карповна? Что за площадная брань льется из ваших уст? — Я усаживаюсь на диван рядом с вечно разбросанными бумагами. — Вы уже не можете себя контролировать?

— Так. Вышел вон! Я сказала!

— Что я слышу? Это говорит человек с высшим медицинским образованием? Фу, как нехорошо! Я же вам не грублю. Не «тыкаю». Мы с вами не на рынке находимся, где вы продавец картошки, а я покупатель. Мы, смею напомнить, врачи и в настоящее время трудимся в хирургическом отделении. Или запамятовали?

— Я отказываюсь с вами разговаривать! — Зинаида Карповна демонстративно отворачивается.

— На этот раз вам придется меня выслушать! Вы вчера весь день водили меня за нос и увиливали от разговора, но теперь его вам точно не избежать.

— Я не увиливала! Я работала, и вы прекрасно все видели, что мне было не до вас!

— Разумеется, не до меня! Где ж вам меня выслушать, если к вам некие «левые» пациенты постоянно подходили, причем довольно часто.

— С чего вы взяли, что они «левые»? — Заведующая поворачивается ко мне и густо краснеет. — На них что, написано?

— Вы дурака-то из меня не делайте. Я не первый день в медицине. Все напрямую табуном валили к вам, минуя приемный покой. Все без карточек и историй болезни и, заметьте, на ночь глядя.

— От вы какой глазастый!

— А то!

— А может, это мои постоянные больные?

— Меня не интересуют ваши дополнительные заработки! Я не лезу в ваш карман!

— И правильно делаете! Вы все равно ничего не докажете!

— Я вам еще раз повторяю, меня не интересуют ваши «леваки», но раз вы находите время для посторонних людей, то почему вы отказываетесь выслушать своего сотрудника?

— А вы не мой сотрудник!

— А чей же, интересно?

— Вас Михал Михалыч нанял, он пускай с вами и разговаривает!

— Зинаида Карповна…

Тут я встаю с дивана, делаю строгое лицо и смотрю на нее немигающим взглядом. Она как-то нервно ухмыляется.

— Не надо так смотреть, чего доброго, дырку во мне прожжете!

— Я предлагаю расставить все же точки над «i». Догадываюсь, что вам не совсем приятен этот разговор, однако какие бы вы мне гадости ни говорили, как бы мне не препятствовали, я от своего не отступлюсь.

— Вы мне угрожаете?

— Как можно! Я пытаюсь донести до вас мысль, что вам все же придется меня выслушать!

— Хорошо! Чего вы хотите? — Зинаида Карповна садится на свое место за письменным столом. — Выкладывайте!

— Во-первых, я не потерплю того тона, с которым вы ко мне обращаетесь.

— И что? В суд подадите? Ударите?

— Нет, боже упаси! Я не собираюсь подавать на вас в суд и тем более не бью женщин! Просто отплачу вам вашей же монетой. Поверьте, я умею это делать не хуже вашего. Здесь, на отделении, все люди вас элементарно трусят. А я вас не страшусь, и если вы начнете меня оскорблять, то берегитесь — я вам спуску не дам!

— Вы мне опять угрожаете? — широко раздувает ноздри заведующая.

— Я вас предупреждаю. Хотите вы этого или нет, нам какое-то время предстоит работать вместе. Я предлагаю работать плодотворно, без нервотрепки и взаимных обид. Второе! Я не желаю больше слышать, как вы наносите оскорбления своим подчиненным. Надеюсь, вы меня услышали?

— Доктор, а что вы себе позволяете? Кто вам дал право мне читать нотации? Да, я периферийный доктор, не чета вам, городским! — при этих словах Васильева гордо выпрямляется. — Это вы там, у себя в Питере, привыкли на нас смотреть свысока, а я не позволю….

— Зинаида Карповна, — перебиваю я ее на полуслове. — Вы что сейчас городите? Какое «свысока»? Какая «периферия»? О чем вы? Я призываю вас к элементарной вежливости. Веж-ли-вос-ти! Не более того. Прекратите себя вести в отделении, как барыня со своими холопами. Я тоже долго проработал на периферии, но не припомню такого гадкого отношения к младшему и среднему медперсоналу. Мы везде оставались людьми, и в городе и в деревне!

— Зачем вы меня сейчас унижаете? — Мадам Васильева в упор смотрит на меня. — Вам это доставляет удовольствие — мучить слабую женщину?

— Любезная Зинаида Карповна, у меня и в мыслях не было вас обидеть. Не нужно сгущать краски, у вас это весьма скверно получается.

— Нет, вы меня унизили! — упрямо трясет она плохо причесанной головой.

— Довольно! — Я поднимаю руки в примирительном жесте. — Мы с вами разумные, взрослые люди и прекрасно друг друга поняли. Не стройте из себя жертву! В-третьих, я такой же врач, как и вы. Не надо мне затыкать рот, да еще при персонале, тем более когда я говорю по делу. На кой ляд вы отправили эту несчастную женщину с развивающейся гангреной ноги в Петрозаводск? Вам же хорошо известно, что ее отправят назад!

— Отправят. Но это — ее инициатива! Она думает, что сосудистые хирурги ей помогут. Я не имею права лишить ее последней надежды!

— Но можно же было мне это объяснить, а не выставлять при всех идиотом?

— Что еще вас не устраивает? — проигнорировав этот вопрос, спрашивает Зинаида Карповна.

— Еще — не мешать мне нормально работать! Уясните, что я вам не враг, а приехал для того, чтоб помочь вам: ведь я работаю в таком месте, куда со всей страны стекаются доктора, чтоб узнать что-то новое в хирургии. Только на нашем отделении базируется три хирургических кафедры от разных вузов, в том числе медицинской академии постдипломного образования.

— Ну вот, вы опять козыряете тем, что из Питера, — грустно замечает обмякшая заведующая.

— Не козыряю, а объясняю, что не надо мне вставлять палки в колеса! Вам, можно сказать, повезло: люди к нам едут, а я к вам прибыл. Обмен опытом, так сказать.

— Дмитрий Андреевич, а не много ли вы на себя берете? — снова прищуривается Зинаида Карповна. — Этакий отец-благодетель выискался! Смотрите, мол, на него: приехал нас поучить, как нам правильно работать, — так что ли, по-вашему, выходит?

— Примерно так, — улыбаюсь я. — Не обижайтесь, но у вас очень много ошибок в работе…

— Приведите хоть один пример! — подбоченивается заведующая.

— Да пожалуйста! Вы не смотрите больных после операции в палатах, — загибаю пальцы, — не наблюдаете их в реанимации, и уж совсем никуда не годится, что вы не контролируете их состояние в выходные дни, — я поднимаю три загнутых пальца. — Продолжать?

— Минуточку! — Зинаида Карповна аж подпрыгивает на своем месте. — Что значит «не наблюдаете»? Я каждый раз всех пациентов смотрю, и в реанимации в том числе!

— А чем вы это докажете?

— Как это чем? Все видят, что я и после операции, и перед уходом домой всегда смотрю пациентов. Причем, заметьте, всех! Не только своих!

— А почему в истории болезни об этом нет ни одной записи? Вот я, третье лицо, пришел проверять, будем считать, якобы жалобу на работу вашего отделения. Беру историю болезни, а там только одни записи анестезиолога. Хирург черкнул пару строчек и протокол операции. Как это понимать?

— Вы что, эксперт? — сердито смотрит она на меня. — У нас так не принято. Мы пишем раз в два дня!

— Интересно получается: во всей стране пишут через два часа после операции, затем три раза в день, причем пишет оперирующий хирург, а если больной тяжелый, то и чаще. А у вас только анестезиолог этим занимается. Странно! Вот вы вчера сколько раз смотрели больных в реанимации?

— Раза три, — неуверенно говорит заведующая. — А что?

— А по мне — так ни разу! Там кроме меня и дежурного реаниматолога никто больше не отметился. Вы можете хоть двадцать раз смотреть, но если нет записи, то и нет осмотра. Через полгода на вас жалобу накатают, прокурор затребует историю болезни из архива, и что? Судя по дневникам, хирурги не утруждались осмотрами, а обязаны были наблюдать больного!

— Вы меня учить вздумали? Я тридцать лет в хирургии! На меня ни одной жалобы еще не поступило!

— Ну и слава богу. А где гарантия, что на тридцать первом году не найдется какой-нибудь кляузник и не напишет? Народ нынче ушлый пошел, телевизор все смотрят, а там открытым текстом учат, как на врачей грамотно наябедничать, да еще и подзаработать на этом.

— Я не смотрю телевизор, а тем более всякие вздорные передачи.

— Замечательно! И не смотрите, чтоб лишний раз не расстраиваться. А если вы должным образом оформите всю медицинскую документацию, то и претензий к вам поубавится. Допускаю, что даже к идеальной истории болезни при желании можно придраться: хоть малюсенький изъян, да обязательно отыщется! Но если все сделано правильно, в соответствии с установленными требованиями, погрешности сведутся к минимуму. А тут у вас, простите, страна непуганых идиотов. Мы в Питере из судов не вылезаем, там к каждой букве прикапываются, а у вас на страницах конь не валялся. Если кто-то подаст в суд, то наверняка процесс выиграет! Без штанов останетесь в лучшем случае!

— Не переживайте, не подаст. У нас не такой народ, как в городе!

— И на старуху бывает проруха! Я же лучше вас эти вопросы знаю, так как с этим часто сталкиваюсь.

— Что, по судам затаскали? — язвит Зинаида Карповна.

— Нет, тьфу-тьфу-тьфу, пока ни разу. Нас учат предохраняться. Но есть врачи, которых таскают — в основном те, кто проигнорировал правила.

— Ладно. С историями вы, может, и правы. Что еще вас не устаивает?

— Да не может, а прав, как ни крути! Далее, я вам уже указал на дренажи. Нельзя их по столько дней держать! Перестало отделяемое бежать — и убрать их! Потом…

— Ясно! Мне все понятно! Я больше к вам не лезу! И вообще, делайте что хотите, я вам препятствия чинить не стану. Вы же именно этого так упорно добивались? Теперь каждый сам по себе!

— Кажется, вы меня не поняли. Что значит «каждый сам по себе»? Я добиваюсь только одного: чтобы мы с вами нашли взаимопонимание и наладили работу, чтобы пациенты не страдали.

— О-о! — Тут Зинаида Карповна впервые за все время нашего разговора позволила себе чуть улыбнуться. — Тут уж не сомневайтесь! Никто из больных не пострадает. До вашего приезда не страдали, а тут, как только вы нарисовались, должны, значит, тут же поголовно пострадать? Мило!

— Да я не о том!

— Все! Разговор окончен! — Она хлопает ладонью по столу, а потом более миролюбиво добавляет: — Правда, доктор, надо идти работать. Пора!

— Но мы еще не все обсудили!

— После! Надо идти к больным, вы же так за них печетесь.

— А вы нет?

— И я пекусь, поэтому хватит разводить демагогию и вперед, в палаты к больным! Мы и так обход не завершили из-за вашей мерзкой выходки!

— Хорошо, — я поднимаюсь со своего места, — надеюсь, вы услышали то, что я вам сказал. Будет время — договорим!

— Да-да! Обязательно договорим, но в другой раз. А сейчас надо идти работать!

— Тогда последний вопрос: когда у меня дежурства?

— Я график еще не составляла. Первое в следующую субботу — вас это устроит?

— Конечно, о чем разговор? Вы заведующая, вам и решать, когда мне дежурить.

— Ну, не знаю… а вдруг вас это не устроит?

— Устроит! — Я выхожу в коридор. Там уже собралась небольшая толпа персонала и пациентов, которые что-то негромко обсуждают, боязливо поглядывая на дверь кабинета.

— Ну, как вы? Живы? — тихо спрашивает Григорий Петрович.

— Все чудесно! — улыбаюсь я.

— Так, чего столпились? — раздается позади громкий окрик заведующей. Я оборачиваюсь и внимательно смотрю на нее. — Так, товарищи, расходитесь, продолжим обход! — Покосившись на меня, она договаривает уже более доброжелательно.

— Чудеса! — восхищенно говорит Ульяна Дмитриевна, старшая медсестра, когда заведующая вместе с Григорием и медсестрами скрывается в палате, а я несколько задерживаюсь. — Я, честно говоря, думала, сейчас будет ор до небес. Даже корвалолу припасла!

— С сегодняшнего дня все будет иначе, — спокойно замечаю я.

— Вы уверены? Что же вы ей такого наговорили?

— Говорю вам, все будет хорошо! С этого дня никто не станет вас оскорблять и изгаляться.

— Вы думаете, тирания рухнула? Хм! Зиночку голыми руками не возьмешь.

— А я не собираюсь ее брать голыми или одетыми руками. Я с ней побеседовал, и если она неглупая женщина, то задумается и перестанет пить из вас кровь.

— А если нет, то что тогда? — Старшая сестра пристально смотрит мне в глаза.

— Тогда я поговорю с ней еще раз. Сейчас, извините, у нас обход. — Я раскланиваюсь и бегу догонять процессию: они как раз подходит к моим палатам.

Я докладываю о пациентах в первой своей палате, заведующая внимательно осматривает каждого и молча, не сделав замечаний, проходит в следующую палату. Возле страдальца Вальтера останавливается. Повязка у него на шее остается сухой уже два дня.

— Как дела, Вальтер? Кровотечение не возобновлялось? — спрашивает Зинаида Карповна у сидящего на кровати пациента.

— Угу! — кивает Вальтер, и на изможденном лице появляется жалкое подобие улыбки.

— Дмитрий Андреевич, какие планы относительно него?

— Если сегодня кровотечение не возобновится, то завтра выпишу, если вы, конечно, не возражаете. Сейчас рана затянулась коркой, отмечается повышение показателей красной крови: переливание сыграло свою роль. Рекомендации дам, а тут его зачем держать?

— А вдруг рецидив произойдет кровотечения?

— Значит, привезут к нам опять и будем лечить. А сейчас… Дома и стены помогают, ему нужен хороший уход и питание. С родственниками я переговорил, они не возражают. Да и сам больной стремится на выписку. — При этих словах Вальтер кивает и машет в сторону окна, давая понять, что полностью со мной согласен.

— Выписывайте, вам виднее! — крякает заведующая, и мы переходим к следующему пациенту.

К концу обхода на доктора Васильеву приятно посмотреть: добрая и внимательная женщина, со всеми доброжелательна и разговаривает простым человеческим языком. И не скажешь, что еще час назад от нее все шарахались в разные стороны!

Когда мы обсуждаем результаты обхода в ординаторской, в дверях показывается дежурная медсестра и тихо спрашивает:

— Зинаида Карповна, там к доктору Правдину в палату только что поступил больной с кровотечением. Группу крови определять?

— Откуда он взялся? — хмурится заведующая. — Как мимо меня просочился? Вам же известно, что вся госпитализация в отделение в дневное время происходит только с моего ведома!

— Да, Зинаида Карповна, — оправдывается девушка, — знаю! Но его из кабинета эндоскопии привезли, по экстренке.

— Всем добрый день! — В кабинет вваливается здоровый дядька, местный врач-эндоскопист, Родион Афанасьевич Бобров. Это колоритный молодчик лет пятидесяти, с небритой дней десять, сморщенной физиономией, с темно-зеленой шелковой лентой в седой жидкой косичке на лысеющем черепе и с массивным золотым кольцом в ухе. От него слегка фонит свежим перегаром и дешевым табаком. — Зина, не ругайся, это я его к вам направил. На него еще историю болезни не успели завести.

— Что там случилось? — морщится заведующая.

— Да понимаешь, — Бобров проходит в ординаторскую и заслоняет своей рослой фигурой почти все окно, — пришел мужик на плановую эндоскопию, ему на ВТЭК надо ехать с язвой. Положена гастроскопия.

— Дальше! — нетерпеливо перебивает его Зинаида Карповна. — Дальше что? Можешь покороче?

— Короче, у него огромная язва в желудке, которая два года не заживает, и в данный момент из нее продолжается значимое кровотечение.

— Так надо его в реанимацию было, а не к нам! — поднимается со стула заведующая.

— А почему в реанимацию? — встреваю я.

— А куда? — с интересом смотрит на меня доктор Васильева. — Все кровотечения у нас лечатся в реанимации.

— Так вначале надо попытаться эндоскопически остановить кровотечение, а если это неэффективно, то срочно оперировать! — возразил я.

— У нас не осуществляют эндоскопический гемостаз (остановку кровотечения), — вздыхает врач-эндоскопист, — нет специальных приспособлений. Мы только диагностируем. Сколько раз уже главному врачу докладывал, а все без толку!

— Тогда в операционную! — Я решительно направляюсь к выходу.

— Дмитрий Андреевич, — бросается следом за мной Зинаида Карповна, — погодите! У нас так не принято! Вначале больного помещаем в реанимацию, а там уже ему капают кровь, вводят кровоостанавливающие и противоязвенные препараты. И уж если ничего не выходит, только тогда мы подключаемся.

— Но это в корне неверно! У больного длительно незаживающая язва, из нее продолжается кровотечение. Вряд ли оно само остановится, а если его невозможно остановить эндоскопически, надо безотлагательно оперировать.

— Да, но очень сложно будет прошить, — стоит на своем Зинаида Карповна. — Язва наверняка толстая и твердая. Все иглы поломаем!

— Не надо ничего прошивать. Только резекция! Необходимо убрать часть органа, несущую язву. И кровотечение остановим, и избавим человека от язвы…

— Но мы не делаем резекции!

— Я — делаю! По-моему, мы с вами о чем-то утром договорились, или вы забыли?

— Делайте, как считаете нужным, — вздыхает Васильева.

— Не как считаю я, а как принято в нашей стране, — уточняю я и отправляюсь смотреть поступившего пациента с язвенным кровотечением. Все остальные идут со мной.

Диагноз виден невооруженным глазом: больной худой, типичный язвенник, изо рта вырывается фонтаном темная кровь со сгустками. Чего еще надо?

Забегая вперед, сообщу, что операция прошла успешно, больной быстро поправился и выписался еще до моего отъезда. Зинаида Карповна больше мне ничего не говорила, а только молча следила за всеми моими действиями. Не пропустила ни одной выполненной мною операции, всегда старалась ассистировать и даже стала писать в истории болезни не так, как ей хочется, а так, как принято.

Но я догадывался, что просто так эта женщина не сдастся. Наверняка у нее приготовлен для меня какой-нибудь сюрприз. И чутье не подвело: самое интересное, как принято в романах, ожидало меня впереди.

Глава 15.

Первая рабочая неделя на новом месте пролетает стремительно. Рутина захватила меня, и я весь с головой окунулся в работу: масштабы тут, в Карельске, мелковаты для активного хирурга, но приходится довольствоваться тем, что есть.

По ночам меня по-прежнему никто не тревожит: всех интересных пациентов доставляют в стационар днем или вечером.

Я оперирую почти только экстренно, так как в мои палаты госпитализируют всех самых тяжелых и диагностически неясных пациентов. Догадываюсь, что кто-то к этому приложил руку, так в остальные палаты попадают только плановые и не совсем запущенные с точки зрения хирургии пациенты. Но я не в претензии: в общем-то, сам напросился на роль ведущего хирурга.

Плановых больных с грыжами, водянками и фимозами оперирует заведующая, иногда они достаются Григорию. Он даже поделился со мной и попросил прооперировать пару пациентов с огромными паховыми грыжами. Я, конечно, не отказал.

Наконец по окончании первой полноценной рабочей недели наступает мое первое дежурство по больнице. Как я уже говорил раньше, в хирургии и травматологии через день дежурят либо хирург, либо травматолог. Мне выпадает суточное дежурство в субботу.

К восьми утра я как штык стою в ординаторской травматологического отделения, где заспанный молодой травматолог Петр Петрович силился понять, чего же от него хотят.

— Петр Петрович, — тормошу я завернутого в казенное синее одеяло доктора, растянувшегося на дерматиновом диване. — Ау! Пора вставать! Дежурство ваше закончилось!

— А? Что? — таращит он заспанные глаза. — Который час?

— Почти восемь, пора вставать!

— Доктор, что ж вас в такую рань-то принесло? — недовольно бубнит он, потягиваясь. — Сегодня же суббота: отчитываться начальству не надо. Спали бы себе и спали, и я бы подрых еще! Вы же в больнице, кажется, проживаете?

— Проживаю.

— Так если б вы срочно понадобились, вас нашли бы моментально, не сомневайтесь!

— Странно. Я хотел вас пораньше сменить, торопился, понимаете ли, чтоб вас скорее домой отправить. Думал, вы мне дежурство передать должны как положено.

— Спасибо, конечно, но я и здесь славно высыпаюсь. Знаете, как у нас говорят?

— Как?

— На положено — наложено! — Он нехорошо смеется, продолжая зевать и потягиваться.

— Ну у вас и порядки!

— Да передавать-то особо и нечего, — извиняющимся голосом оправдывается травматолог, видя, что я не одобряю этих шуточек. — За ночь всего раза три в приемник дернули: две пьяные хари заштопал да один вывих плеча вправил. В реанимации все спокойно, на отделениях тоже. У нас, на травме, некого наблюдать, у вас в хирургии тоже…

— А в реанимации записи нашим больным сделали?

— Обижаете. — Травматолог свешивает с дивана голые волосатые ноги. — После вашей пропаганды о правильном ведении послеоперационных больных все пишут, даже мы — травматологи. Причем вашим же больным.

Быстренько распрощавшись, спускаюсь в приемный покой. В нем на удивление пусто — только в дальнем углу коридора, ближе к выходу, полулежит на колченогих стульях один синерожий пропойца. У бедняги плохо с сердцем: пил всего неделю, а сердчишко не выдержало нагрузок и забарахлило. Ему нужно к терапевту, а тот почему-то задерживается. Трудовая дисциплина в выходные дни явно хромает.

— Вы бы ему ЭКГ сняли, что ли, — предлагаю я дежурной медсестре Марине, ядреной девахе лет тридцати.

— Бухать надо меньше! Слышишь, Морковин! — небрежно отзывается Марина и выглядывает в коридор, обращаясь к пациенту. — Тогда и сердце болеть не будет!

— Не пил я! Честное слово, не пил! — дребезжащим голосом отвечает Морковин, приподнимая со стула отекшую синюшную физиономию.

— Морковин, ну кому ты здесь сказки рассказываешь? От тебя и сейчас сивухой разит! Отсюда чую!

— Да правда не бухаю, ужо часов пять! — стонет, приподнявшись на локтях, Морковин.

— Марина, если кого подвезут, звоните на мой мобильный телефон. Номер лежит у вас под стеклом на рабочем столе. Пойду пока в хирургию поднимусь, — и я отправляюсь к себе в отделение.

— Хорошо, Дмитрий Андреевич! — кричит мне вслед медсестра.

— А ЭКГ все же снимите. Вдруг и в самом деле инфаркт у человека приключился?

— Снимем! Но за последний месяц этот хмырь уже пятый раз обращается, все никак не угомонится! Что в нем человеческого-то осталось?

— Не пятый, а четвертый! — оживляется Морковин, пропуская мимо ушей слово «хмырь» и «что человеческого-то осталось».

В отделении я не спеша, обстоятельно обхожу все палаты. Тщательно осматриваю всех тяжелых больных, участвую в перевязках тех, кто требует особого внимания. Поднимаюсь в реанимационное отделение, уделяю время и хирургическим, и травматологическим пациентам.

— Дмитрий Андреевич, — загадочно шепчет дежурная медсестра Лена, симпатичная, но затюканная девушка лет двадцати пяти, когда я вновь появляюсь в хирургии, — а вас тут разыскивают.

— Кому я вдруг понадобился?

— Родиону Афанасьевичу, нашему рентгенологу.

— А ему-то что от меня нужно? Что-то серьезное случилось?

— Не знаю, только он это… — мнется девушка.

— Что «это»? Договаривайте!

— Не совсем трезвый! Под «мухой»! — набравшись смелости, выговаривает Лена и заливается бордовым румянцем. — И у него с собой бутылка коньяка, такая здоровая!

— И чего, простите, этот Родион Афанасьевич желает от меня?

— Наверное, выпить с вами намеревается, — все так же шепотом предполагает медсестра. — Ищет компаньона.

— Выпить? А ему не с кем?

— Наверное. Он часто в выходные дни в больницу приходит с бутылкой. Ему дома пить не дают, так он сюда норовит смыться. А сегодня с утра пришел и сразу начал вас разыскивать. Где, говорит, ваш новый хирург? Куда подевался? Желаю, орет, пообщаться с доктором из Петербурга. А сам уже еле на ногах стоит и бутылкой размахивает.

— Да-а, неожиданный поворот событий. И куда же он делся?

— Не знаю, — пожимает плечами Лена. — Я ему сказала, что вы сегодня дежурите и вас, наверное, вызвали в приемный покой. Если он к вам не спускался, может быть, в кардиологию отправился — ведь там ваша комната?

— Там, там! — киваю я, лихорадочно соображая, как мне отделаться от непрошеного визитера. Пьяный рентгенолог с косичкой и сомнительной сережкой в ухе, да еще вдобавок с пузырем коньяка страстно желает со мной пообщаться. Мне это уж точно ничего хорошего не обещает. — А может быть, он домой отправился?

— Вряд ли! Он теперь до самого вечера станет по этажам шарахаться. В крайнем случае заляжет дрыхнуть у себя в рентген-кабинете, а потом, когда проспится, снова начнет бродить по больнице.

— Нормально! Пьяный доктор вовсю фланирует по стационару, а никому и дела до того нет?

— Так он же не в белом халате! И притом все привыкли уже, — даже обижается медсестра.

— Какие у вас простые нравы… Пьет на рабочем месте, бродит на глазах у больных и персонала, и черт с ним! А главный врач, интересно, в курсе его выходок?

— Они с Михал Михалычем друзья-приятели, кажется, вместе учились в институте. Он на его проделки просто закрывает глаза, — еле слышно шепчет Лена, прикрывая рот ладошкой и испуганно оглядываясь вокруг. — Но я, чур, вам ничего не говорила!

— Не переживайте, не выдам!

Закончив все дела в отделении, я спускаюсь к себе на этаж. Тут в кармане звонит телефон, и равнодушный голос медсестры приемного покоя произносит:

— Дмитрий Андреевич, привезли пострадавшего мужчину. Травма ноги. Снимок сделан. Подойдете, глянете?

— Да, — я радуюсь, что наконец-то займусь чем-то стоящим, — уже бегу к вам.

— Бежать не надо. Пациент никуда от вас не денется. Хи-хи! — Трубка хихикнула и отключилась.

На кушетке приемного покоя сидит грузный, потный мужчина лет сорока, с голой поцарапанной лодыжкой.

— Вот, доктор, в погреб утром упал! Болит! — драматически морщась, сообщает пострадавший, ежеминутно поглаживая травмированную конечность и закатывая глаза.

— Ну-ка, ну-ка! — я наклоняюсь к его ноге, — сейчас спасем вас!

— Ой, спасите, доктор! — дышит на меня застаревшим перегаром мужик. — Ой, болит! Ой, не могу терпеть! Ой, сделайте что-нибудь!

— Спокойно, не нужно так стонать. Ничего страшного я не определяю, у вас просто ушиб! — Я иду к умывальнику.

— Перелома нет? — Пострадавший перестает гладить ногу.

— Нет! Я же вам говорю: ушиб.

— А работать-то я смогу?

— Разумеется! Не переживайте, — улыбаюсь я, продолжая намыливать руки.

— А вы снимок мой смотрели?

— Смотрел. Все хорошо!

— А вы еще раз посмотрите, более внимательно!

— Зачем? У вас нет перелома, банальный ушиб. Наложим вам тугую повязочку — и вперед, на работу!

— Доктор, но я не могу работать! Вы не видите, что нога болит? — и он принимается интенсивно массировать израненную голень.

— Но мы не даем больничный по таким пустячным случаям.

— Да вы что! Мне же с утра на работу нужно было выходить! Я на железной дороге составителем поездов работаю, уже предупредил, что не выйду! Доктор, меня же уволят без больничного!

— Милейший, это ваши проблемы! — Я начинаю терять терпение. — Не надо было вчера пить и сегодня не пришлось бы передо мной валять ваньку!

— Дмитрий Андреевич, да дайте вы ему эту справку несчастную, а в поликлинике больничный лист оформят, — подходит медсестра Лена.

— Да почему я ему должен освобождение-то давать? С какой стати?

— Так я его знаю, — спокойно заявляет медсестра. Местные нравы мне все больше и больше не нравятся: она его знает, поэтому, доктор, дай освобождение горькому пьянице.

— И что, поможет? — Я строго смотрю на медсестру.

— А почему нет? Это Петька Щеглов, его тут все знают.

— Так тебе больничный, стало быть, нужен? — надвигаюсь я на Петьку.

— Да, доктор! Нужен, а то с работы попрут, — виноватым голосом сообщает железнодорожник.

— Доктор, вам что, жалко этому козлу бумажку выписать? — продолжает нажимать Марина. — У него жена, дети малые, кто их кормить станет, если выгонят?

— Марина, зачем вы его выгораживаете? Чем он думал, когда руку за стаканом протягивал? Что в жилетку поплачет — и справочку дадут?

— Наверное! — пожимает плечами Марина. — Тут же все пьют. Не вы, так другой доктор даст ему больничный, просто время потратит.

— И за что таких работничков на производстве только держат?

— А других у нас нет! Это у вас в Питере всяких гастарбайтеров навалом, а в Карельске и этому отребью рады. Мне не жаль его ни капельки: выгонят, он попьет месячишко и опять на ту же работу пойдет, только с окладом поменьше, так как в должности понизят. А пострадает в итоге семья! Я с его женой в одном классе училась. Мне ее и деток их жаль, а это чучело…. — Она машет рукой и добавляет непечатное.

Справку я выписываю. Счастливый Петька, прижав к груди заветную бумажку, даже не поблагодарив, галопом выбегает из больницы, забыв на радостях, что он жестоко покалечен. Так и помчался из приемного покоя с закатанной штаниной на поцарапанной ноге.

Следом привозят местную гражданку, едва стоящую на ногах: ее покусала соседская собака. Сопровождающая пострадавшую даму дочь, женщина лет сорока, тоже навеселе, густо покрыта застарелыми синяками и множественными коростами.

— Доктор, я сама видела, как маманя ее только погладить хотела, а эта падла сразу цап за руку! — едва ворочая языком, рассказывает чуткая родственница. — Ить скока раз мимо проходили, и хоть бы хны! А тут бац! И укусила! Вон, глянь, кровь хлыщет! Маманя, покажи доктору руку!

— Ы-ы-ы! — мычит мама и тычет мне в лицо правую кисть, обвязанную какой-то замусоленной ветошью.

— О-о-о! А мама-то у нас совсем на бровях! — радостно заявляет медсестра Марина, — еще похлеще доченьки будет!

— А что за такое? — возмущается дочка, откидывая со лба нетвердой рукой прядь давно не мытых волос. — Сегодня выходной как-никак, ну, пропустили по пять капель, и че? Имеем полное право! Маманя пенсию получила!

— А то, что собаки пьяных ох как не любят, — объясняю я. — Берите маму и ведите ее не спеша к перевязочному кабинету.

До шести часов вечера в общей сложности привозят восемь человек — все с легкими, амбулаторными травмами. И среди них нет ни одного трезвого пострадавшего! Один лишь ребенок восьми лет, что упал с качелей и разбил лобик, трезв, но его сопровождают пьяные родственники. Они все время дают глупые советы и мешают зашивать рану.

— Док, ты там красиво зашей! — сует в дверь перевязочной свою лохматую, нечесанную от рождения голову некий дядя Егор. — Чтоб не видно было! Возьми самую лучшую нитку и иголку! — Он глядит осоловелым взглядом почему-то в противоположный от операционного стола угол. — Слышь, доктор, добро зашьешь — я те пузырь первача притараню! Сам гнал! Сила!

После таких-то слов зашиваю как себе, косметическим швом, еще бы: такой приз на кону! В принципе, я и всегда зашиваю лица и шеи раненым весьма деликатно, но тут случай особый. Как не уважить? Сам Егорка попросил! Сила!

Поток пациентов становится почти непрерывным, только и успеваю выкроить десять минут себе на обед и сгонять в хирургию. К ужину принимаю последнего человека и облегченно вздыхаю:

— Кажись, все! Интересно, а ночью как пойдут? Так же интенсивно?

— Да вряд ли, — зевает Марина. — Обычно и днем мало бывает, не знаю, что их так сегодня прорвало… Видно, чем-то согрешили, доктор? — Медсестра лукаво улыбается.

— Видно, — соглашаюсь я. — Ладно, пойду поднимусь на ужин и, если все спокойно, пойду к себе в комнату отдыхать. Если что, звоните.

На самом деле я не слишком умаялся: так, слегка вспотел. Дело в том, что здесь на амбулаторных больных не заводят истории болезни. Осмотрел, оказал помощь, выписал коротенькую справку, сделал запись в специальном журнале и все — свободен! В Питере же надо заполнять настоящую историю болезни со всеми полагающимися главами. Можно за две минуты осмотреть пациента, а после час заполнять историю. Тут такого нет.

Во время ужина уже знакомая мне медсестра Лена опять заговорщически шепчет мне на ухо:

— Дмитрий Андреевич, он проснулся! Уже опять приходил, вас спрашивал.

— Кто? — не поднимая головы от тарелки, так же шепотом интересуюсь я.

— Как кто? Бобров, рентгенолог!

— Родион Афанасьевич? — Я давлюсь омлетом. — Он что, так и не ушел домой?

— Нет, видимо, он у себя в рентген-кабинете проспался, накатил по новой и давай сызнова вас разыскивать.

— Что же он такой у вас неугомонный? — Но медсестра уже спешно вышла по своим делам.

Завершив трапезу, я спускаюсь к себе на этаж. Впереди мелькает знакомая фигура с характерной косичкой за спиной. Заметно качнувшись, рентгенолог отлипает от моей двери и плывет куда-то дальше по коридору. Я быстро прохожу к себе, и, никем не замеченный, прячусь за дверь.

— Фу-у-у! — выдыхаю я, падая в кровать. — Теперь, только если «Скорая помощь» потревожит, открою, — и засыпаю с этой мыслью.

— Бах! Трах! Бах! — раздаются мощные удары о дверь. — Коллега! Откройте! Бах!

Сплюнув на пол, я нехотя поднимаюсь и открываю. За порогом стоит, покачиваясь, очень пьяный рентгенолог в мятом вельветовом пиджаке салатного цвета, потертых джинсах, со свалявшейся бородой и с засаленной косичкой. В руках он держит литровую бутылку коньяку.

— Добрый вечер! — почти ровным голосом здоровается рентгенолог. — Разрешите войти?

— Входите. — Я пропускаю пьяного доктора. — Присаживайтесь за стол.

— О, молодец! Сразу за стол! Наш человек! Давай на «ты»? Я — Родион, можно просто — Родя!

— Дмитрий, можно просто — Дмитрий Андреевич!

— О, какие мы гордые, — шутливо грозит пальцем доктор Бобров, усаживаясь на свободный стул. — Ладно, тащи стаканы! Давай знакомство спрыснем! — Он ставит на стол свою бутылку.

— Я не пью, а вам, думаю, уже и так хватит.

— Дима, мы же с тобой на «ты»! — трясет косичкой Родя. — Че ты ломаешься, как неродной? Ты же хирург!

— Родион, я на службе. Дежурю сегодня, мне пить никак нельзя!

— Да брось ты! Я сам хирургом начинал: пять лет отпыхтел! Ты Мишку давно знаешь?

— Какого Мишку?

— Ну, Михал Михалыча, главврача нашего.

— Дней восемь, а что?

— Да ну? — таращит он пьяные глаза. — А все болтают, что ты его родственник.

— Кто все? Я знаю его чуть дольше, чем тебя, — и я в двух словах объясняю, как оказался в Карельске.

— Так значит, по Интернету нашел? Не родственник? — трет Родион вспотевший лоб огромной волосатой рукой. — Ну, все равно: давай выпьем!

— Родион, я же тебе русским языком объясняю: не пью, а во-вторых, сегодня дежурю.

— Что, совсем не пьешь? — подозрительно глядит на меня собеседник. — Что ж ты за хирург такой? Первый раз вижу хирурга, который не пьет, причем «Мартель»! Это же настоящий коньяк, не фуфло какое! Ты меня уважаешь?

«Ну, начинается!» — Мне делается тоскливо, и я привожу последний аргумент:

— Вот представь себе, Родион, мы с тобой сейчас пьем твой «Мартель».

— Он не мой, а французский!

— Отлично! Опрокинем литр французского коньяку, после, как водится, еще хлопнем! Что нам литр на двоих? Еще же пойдем искать, так?

— Возможно! — Грациозным жестом Родион откидывает назад жидкую косичку. — Все-то ты знаешь наперед! А говоришь, что не пьешь!

— Так вот, — продолжаю я, не обращая внимания на его реплику, — а там привезут кого-то из твоих родственников, а я в дугу пьяный! И чего делать? Кто их спасать станет? Уж не ты ли?

— Ты чего такое несешь? Каких родственников?

— Не знаю, каких: больных, травмированных — любых! Я всем помощь окажу! Никого не обижу!

— Но-но! — Он грозит мне толстым пальцем. — Ты, Дмитрий, говори, да не заговаривайся. Этого еще не хватало! Ишь чего удумал: родственников моих привезут!

— А чего ты так встрепенулся? Получается, если кого постороннего доставят, то можно надираться? А если своего, то нет?

— Что-то ты какой-то скучный, а еще хирург, — пытается сменить тему незваный гость. — А Зинка, заведующая хирургией, тебе как?

— В каком смысле «как»?

— Да в прямом: как заведующая, как хирург, как человек! Твое мнение?

— Слушай, Родя, я не пойму — чего тебе надо? Пришел, понимаешь, ко мне в гости, а я, между прочим, тебя всего второй раз в жизни вижу, и уже такие разговоры разговариваешь? Ты мне кто? Сват? Брат? — Физиономия Родиона все больше и больше мне не нравится.

— Да ладно, уже и пошутить нельзя, — улыбается рентгенолог, обнажив ровные, но прокуренные до несмываемой желтизны зубы. — Не принимай близко к сердцу. Я так спросил, по-дружески!

— Что-то я не припомню тебя среди моих друзей!

— Так давай по маленькой, — Родион кивает в сторону бутылки, — да и подружимся?

— Слышь, ты, рентгенолог, валил бы отсюда по-хорошему! — Этот тип мне окончательно надоел.

— Что за тон для визитера? — неловко улыбается Бобров.

— А я тебя в гости не звал! Выход там, а мне отдыхать надо!

— Хоть покурить-то у тебя можно?

— Если станешь платить за вызов пожарной машины, — я показываю на пожарную сигнализацию на потолке, — то начинай! Кури!

— А ты сам где куришь?

— Нигде. Я вообще не курю!

— Да? — Он с искренним удивлением оглядывает меня с ног до головы. — А ты, Дима, и вправду странный и непростой хлопец!

Бобров медленно встает и, ловко подхватив бутылку, прячет ее во внутренний карман пиджака. Я невольно подивился глубине его карманов: бутылка пропадает, как и не было.

— Не куришь, не пьешь! Как же ты хирургом работаешь? Что-то тут не так!

— Родя, вот протрезвеешь, тогда и поговорим, а сейчас иди.

— Я-то пойду, но вот ты, — он тычет в мою сторону волосатым толстым пальцем, — очень непростой товарищ! Ой, непростой!

— Все! Спокойной ночи!

— Может, все же по пять капель? — У самых дверей Бобров оборачивается и снова достает коньяк. — За знакомство?

— Родион Афанасьевич, — как можно громче говорю я. — Я пить не буду! И пожалуйста, не приходите ко мне больше пьяным.

— А что такое?

— Вот, Родя, придешь трезвым, я тебе все обстоятельно растолкую, а теперь иди домой спать!

— А что это ты тут раскомандовался, а?

— А то, что это я у себя в комнате, а не ты!

Родион открывает рот, чтобы возразить, но тут у меня в кармане звонит телефон, и меня приглашают в приемный покой.

— Все, выходим. Меня ждут в приемнике!

— Я посмотрю, кто там тебя ждет! — недовольно бубнит алкоголик и вываливается из комнаты. Я закрываю дверь на ключ и быстро шагаю к лифту. Бобров прислоняется к стене и, мотаясь из стороны в сторону, снова лезет во внутренний карман за бутылкой.

Глава 16.

В приемном покое меня ждут две крайне взволнованные женщины. Одна лет пятидесяти, другая раза в два моложе, обе приятные на вид. Они склонились над лежащей на кушетке милой девочкой лет семи и что-то шепчут ей на ушко.

— Ой, доктор, хорошо, что вы так быстро пришли! — чуть заикаясь, тараторит молодая.

— У Ксюшеньки животик очень сильно болит! — перебивает ее старшая. — Мы думали, Родион вот-вот появится и подскажет, что делать, а он, собака, как с утра ушел, так и шляется где-то.

— Это жена, дочка и внучка нашего рентгенолога Боброва, — тихо сообщает мне медсестра Марина. — У его внучки живот с самого утра болит, они Родиона Афанасьевича все ждали, да не дождались. Сами «скорую» вызвали. Мы уж и анализы сделали!

— Молодцы! — одобряю я Марину и начинаю осматривать ребенка.

— Ну, что скажете, доктор? — Обе женщины с тревогой глядят на меня.

— А что тут говорить? У ребенка острый аппендицит, необходима срочная операция!

— А вы уверены? — со слезами на глазах спрашивает бабушка. — Может, что-то другое?

— Уверен! — твердо говорю я. — Острый аппендицит!

— Ой! И что же делать?

— Оперировать. По-другому нельзя!

— Доктор, а может, понаблюдать вначале? — Мама девочки испуганно смотрит на дочь.

— Нет! У нее уже клиника начинающегося перитонита. Только немедленная операция поможет избежать осложнений. Если вы согласны, то срочно подаем в операционную!

— Да-да! — кивает бабушка, глядя на свою дочь. — Правда, Валя?

— Да, мама, — размазывая по щекам слезы, соглашается Валя.

— Что за шум, а драки нет? — раздается невдалеке знакомый бас рентгенолога Роди. — Где тут наш хирург из Питера? Куда он запропастился?

Обе женщины как-то странно переглядываются, и бабушка смотрит в коридор, откуда доносится веселый голос ее мужа.

— Ой, Люба, а ты чего тут? — В дверном проеме показывается доктора Бобров. Увидев жену, он весь как-то сжимается и безвольно опускает плечи.

— Мы-то здесь по делу! — гневно отвечает она. — А вот ты, сволочь такая, где весь день лазаешь?

— Так я это, — глазки у него бегают, — на работу вызывали! Я же тебе утром говорил!

— Ничего ты мне не говорил! А почему на телефон не отвечаешь? Почему вечно недоступен? — Женщина грозно смотрит на мужа снизу вверх.

— Батарейка, наверное, села. — Он съеживается еще больше. — А что произошло?

— Что произошло? — Она сжимает маленькие кулачки. — Все никак не угомонишься? Все мало тебе! Все жрешь и жрешь ее, проклятую! И когда только она тебе поперек горла встанет? Ирод!

— Да что такого-то? — отступает на шаг назад вмиг протрезвевший Родион. — Ой, Валюха, и ты тут? — мямлит он, заметив заплаканную дочь. — Что у вас происходит? Может мне кто-нибудь хоть что-то прояснить?

— Папа, у Ксюши животик болит сильно. Доктор, — она показывает на меня, — говорит, что у нее острый аппендицит и начинается перитонит. Надо срочно оперировать.

— Как перитонит? У Ксюшеньки? — белеет рентгенолог. — Какой доктор говорит? Ты, Дима, ее смотрел?

— Послушай, Родион Афанасьевич, у ребенка острый аппендицит. Появились перитонеальные знаки. Надо…. — Он не дает мне договорить, а с ходу метит мне в голову правым кулаком. Я ухожу в сторону, и удар достается дверному косяку, возле которого я стою.

— А-а-а! Су-у-ука! — вопит доктор Бобров, выкатив по-рачьи глаза и перехватив ушибленную руку здоровой. — А, тварь! — Он сгибается от дикой боли пополам. — Накаркал!

— Деда! Деда! — начинает плакать Ксюша. — Не надо! У меня животик болит!

— Так, быстро берите девочку и везите ее в операционную! — командую медсестре Марине. — Вы, родственники, помогите!

Сам же обхожу сидящего на корточках рентгенолога (он все продолжает массировать травмированную кисть) и начинаю заполнять историю болезни.

— Дмитрий Андреевич, — обращается ко мне жена Боброва, — вы простите Родиона, он как выпьет, так совсем дурным становится.

— Идите к ребенку, — я отрываюсь от писанины, — помогите лучше медсестре.

— Конечно, конечно! А что с Родей?

— Пускай тут побудет — успокоится!

— Ах ты, гад! — стонет Родион. — Я из-за тебя, кажись, руку сломал! Как же я теперь работать стану?

— Сделай снимок, ты же рентгенолог! — советую я, заканчивая писать историю болезни.

— Ты заранее знал, что у Ксюши аппендицит! Почему сразу не сказал?

— Дурак ты, Родя, все мозги уже утопил в алкоголе! Откуда я мог знать про твою внучку?

— Ты же сам сказал, что могут кого-то из моих родственников привезти, когда пить отказался!

— Я сказал «могут». И вообще, что тут расселся? Иди снимок делай!

— Если что с девочкой случится, я тебя удавлю!

— Вот ты сейчас это для чего говоришь? — Я подхожу к Боброву и крепко хватаю его за шиворот. — Чтобы у меня руки тряслись, когда я твою Ксюшу спасать начну? — Я смотрю в его мутные, залитые этанолом глаза.

— Прости, Дима! Прости дурака! Только спаси ее! — канючит пьяный рентгенолог.

— Только на глаза мне больше не попадайся, по крайней мере, до операции! — Я отпускаю его ворот и поспешно выхожу в операционную.

Операция прошла без сучка и задоринки: я удалил измененный червеобразный отросток, промыл живот и оставил дренаж, поскольку перитонит уже начался. Родственники Ксюши безмерно рады, благодарят и просят простить ее дедушку. Тот стоит в стороне, понурив голову и держа в руках еще мокрый рентгеновский снимок.

— Спасибо за внучку, Дмитрий Андреевич! — говорит Родион, когда я подхожу к нему.

— Пожалуйста!

— Извини! Прости ради Христа, бес попутал! Ксюша для меня все! Понимаешь? — не поднимая головы, просит он — похоже, искренне.

— Понимаю. Я уже не сержусь. Давай снимок твой, гляну…

— Да чего глядеть? Я же как-никак действующий рентгенолог. Кости у меня крепкие, — Родион демонстрирует отекший кулак, — ушиб всего-навсего.

— Да уж, хорошо, что я успел увернуться. Неизвестно еще, что бы со мной было!

— Это точно! — вздыхает Бобров.

На этом страсти стихают, и я возвращаюсь к себе в комнату. Около полуночи меня приглашают осмотреть странную даму: традиционно пьяную и всю покрытую синяками.

— Вот, приехал из командировки, — начинает повествование ее муж, приличный с виду человек: трезвый и чисто одетый. — А Люська, жена, значит, валяется на полу, возле дивана, вся грязная как свинья, в синяках, и ничего не хочет говорить. Я «скорую» и вызвал.

— Что с вами случилось? — интересуюсь я у поименованной Люськи, очень колоритной девушки лет двадцати пяти. Свалявшиеся длинные волосы свидетельствуют о том, что их не мыли минимум неделю. Красный старый свитер и синие потертые джинсы настолько грязные, что похоже, этой Люськой подметали улицу. На всем кожном покрове множество давнишних кровоподтеков разного размера, на лице огромный желтеющий уже синяк, занимающий половину мятого лица неестественно серого цвета.

— Не знаю. — Люська смотрит на меня пустыми мутными глазами. — Спала я, а тут Сашка приехал и вызвал «скорую».

— Ты ее так отоварил? — спрашиваю у Сашки.

— Да зачем мне это надо? Меня дома две недели не было, кто его знает, чем она все эти дни занималась?

— Ладно. Что да как, пускай разбирается полиция, а мы вашу жену госпитализируем в травматологическое отделение.

— А что, что-то серьезное?

— Разберемся! Или она чего-то себе вколола, или нюхнула, или… — я выдерживаю паузу и смотрю на Люськиного мужа, чтобы проверить его реакцию, но он остается абсолютно спокойным, — у нее черепно-мозговая травма.

— Надо так надо.

— Не лягу я ни в какую больницу! — неожиданно оживает пострадавшая. — Ты сказал, что пускай только посмотрят! Не-е-ет! — Неожиданно для всех нас Люська падает на пол и бьется в истерике, продолжая орать благим матом.

— Хорошо, — равнодушно соглашаюсь я. — Не хотите — пишите отказ и идите домой.

— Доктор! Дмитрий Андреевич, так нельзя! — вдруг вступает в разговор медсестра Марина.

— Чего нельзя? Это право пациента: выбирать, госпитализироваться в стационар или нет.

— Вы же сами предположили, что у нее может быть черепно-мозговая травма. А вдруг помрет дома?

— Не помрет! У нее скорее «белая горячка» разовьется, что-то она странная какая-то.

— Тем более надо на койку определить! — не сдается медсестра. — Похоже, она уже «белочку» словила! Компьютер головы мы сегодня не сделаем, а алкогольный психоз надо купировать.

— И как ее, по-вашему, уговорить? — гляжу я на дергающуюся на нечистом полу Люську. По правде говоря, мне за сегодня так надоели все эти алкаши, что я готов сам ее вынести на руках за пределы больницы, лишь бы не видеть больше пьяную рожу. Но вслух, конечно, ничего такого я не говорю.

— Так вы только команду дайте! — подскакивает Марина. — Будете госпитализировать?

— Если согласится, то буду, — неуверенно говорю я. — Только если алкогольный психоз выставляем, то ее надо в реанимацию, чтоб в окно не сиганула!

— В реанимацию так в реанимацию! Так чего тут развалилась, красавица? — Марина легко приподнимает Люську с пола за хлипкие плечи. — Не трепыхайся мне! Галя! Тащи коляску!

— Не буду ложиться в больницу! — продолжает тянуть старую песню юная алкоголичка.

— Я тебе не буду! — громко рявкает Марина и ловко вытряхивает пациентку из замызганного свитера и вонючих джинсов. Под одеждой у нее почему-то нет нижнего белья. Теперь грязь и синяки куда заметней.

— Ты что делаешь? — кричит Люська, стыдливо прикрывая руками выпачканные в чем-то черном отвисшие груди. — Вы чего меня позорите?

— Сядь и не вякай! Чего прикрываешься? Кому тут на тебя глядеть? Рожа-то черней, чем у трубочиста, а про тело и руки и вовсе молчу! — Марина ловко толкает грязнулю в услужливо подставленное санитаркой Галей кресло-каталку. — Поехали в душ! А вы, Дмитрий Андреевич, пока заполняйте на нее историю болезни.

Пока сплавил Люську в реанимацию, пока оформил всю документацию, стрелка часов незаметно переваливает за полночь. Больше клиентов не предвидится, и я заваливаюсь спать у себя в комнате. Насыщенный выдался денек, ничего не скажешь.

Меня снова будит сильный стук в дверь. Я гляжу на часы — семь утра, можно и вставать. Ужасное громыхание двери напоминает мне цепь предыдущих событий. Похоже, Родя опять добавил и пришел со мной пообщаться. Ну, я ему сейчас покажу!

Выскакиваю к выходу как есть, в одном исподнем, левой рукой поворачиваю ключ, а правую сжимаю в кулак, чтобы сразу, без разговоров, припечатать рентгенолога точно в лоб.

— Вы Правдин? — интересуется оказавшийся за дверью лейтенант милиции с пистолетом в открытой кобуре.

— Да, — растерянно отвечаю я, делая вид, что хотел почесать затылок сжатым кулаком. Если бы влепил летехе промеж глаз, стало б не до смеха. Вон какой суровый на вид офицер, да и пистолет под рукой.

— У нас к вам пара вопросов, — вылезает откуда-то сбоку еще один полицейский в гражданке, тоже суровый и с пистолетом.

— Пожалуйста, проходите! — приглашаю я представителей власти в комнату, а сам торопливо натягиваю штаны от медицинского костюма. — А в чем, собственно говоря, дело?

— Вы осматривали гражданку Пукиреву? — спрашивает тот, что в форме.

— А кто это?

— Это та девушка, что вся покрыта синяками. Вы?

— Ах, эту! Да, я. А что вас интересует?

— Что она говорила? Кто ее избивал?

— Да ничего такого не говорила. А вы сами у нее спросите. Она сейчас в реанимации.

— Мы только что оттуда. Пукирева спит. Ей что-то такое вкололи. Жаль! — Полицейский в штатском поправляет пистолет в наплечной кобуре.

— А что жаль? Мы вас, вообще-то, еще до полуночи вызывали, а теперь уже семь утра.

— Да, мы знаем, — чешет голову лейтенант в форме, — но мы на спецзадании были. А других людей не было. Как освободились, так сразу к вам и примчались!

— Ну, больше ничем помочь не могу, — развожу руками. — Потому что ничего более не ведаю.

— Да мы-то уже нашли злодея, который ее избивал, — сообщает мне лейтенант. — Это брат ее оказался, он таким способом от пьянки отучал. У нее как муж в командировку уезжает, так она сразу начинает бухать без всякой меры.

— Так если вы обнаружили злодея, для чего вам я?

— Положено! — Сотрудник в штатском деловито достает из дерматиновой папки стандартный бланк протокола. — Разрешите вас допросить?

— Допрашивайте. Садитесь к столу! Полицейский в гражданке садится на то место, где вчера сидел Родя, а лейтенант остается стоять у окна.

— Фамилия, год и место рождения?..

Через полчаса полицейские уходят, и я спускаюсь в приемный покой. Там царят тишина и порядок. Посетителей нет, персонала, впрочем, тоже. Я быстро поднимаюсь в реанимацию, осматриваю Ксюшу и остальных наших пациентов, делаю записи в истории болезни. Затем спускаюсь в отделение. Сегодня дежурит Григорий Петрович.

Доктор Постников не подкачал: пришел без пяти восемь.

— Честно говоря, не ожидал, что вы вовремя явитесь на дежурство, — после обмена приветствиями говорю молодому хирургу.

— Да знаете, привычка у меня такая: приходить всегда вовремя. А почему это так вас удивило?

— Да знаете, вчера я сменил травматолога Петра Петровича, и тот высказал откровенное сожаление, что я рано его разбудил.

— Кто, Петька-то? Ха-ха-ха! Он может! Его хлебом не корми, дай поспать! Он и домой, я больше чем уверен, не поехал, а снова лег. Как вы отдежурили? Спасли кому-нибудь жизнь?

— Спас! — Я коротко рассказываю о своем дежурстве.

Над тем, как я чуть не влепил затрещину полицейскому чину, Григорий от души смеется, а потом становится серьезным:

— Дмитрий Андреевич, а вы догадываетесь, зачем к вам Родя приходил?

— Думаю, выпить не с кем было.

— Думаю, не только! Он же если надо, то и сам неплохо справляется. Закроется у себя в кандейке и сидит квасит, — а тут так упорно вас выискивал. Не наводит ли это на определенные мысли?

— Честно признаться, не очень. Не тяни кота за хвост.

— Да Зиночка его наша подговорила! Факт!

— А зачем ей это нужно?

— Элементарно! Он бы вас подпоил, дал бы ей знать, а Зиночка мигом бы тут нарисовалась! Мол, Дмитрий Андреевич, какая же вы, пардон, свинья, пьете на работе! Я вам отдала дежурство, а вы напились! Затем отстранила бы вас от дежурства, вы пошли бы спать, а она утром доложила бы главному врачу. Дальше продолжать?

— И зачем ей все это? — Я морщусь, как от зубной боли.

— Как зачем? Неужели не ясно — чтоб вас убрать!

— Что-то как-то слишком заковыристо получается.

— Наоборот, проще пареной репы. Она, кстати, года два назад уже спровадила одного доктора таким макаром из отделения. Хороший доктор, прекрасный хирург, слаб, правда, на это дело, — Григорий щелкает двумя пальцами себя по шее. — Все думали, что его заведующим поставят, а она сделала ход конем. Как раз подвернулся День медицинского работника. Мы все пошли в ресторан, там она ему усиленно подливала, одним словом, он ушел в пике, а выйти сразу не смог. Сейчас работает в поликлинике. Несколько раз просился на отделение, закодировался, год уже не пьет, а Зиночка — ни в какую.

— Ладно, тут все понятно. А почему ты решил, что Родя решил меня подставить, да еще по указке заведующей?

— А чего тут думать? Он ее задушевный друг, все к ней душу изливать бегает. А вчера девчонки видели, как они в кабинете заведующей около часа секретничали и вашу фамилию упоминали несколько раз.

— Это точно?

— Точнее некуда.

— Ну, у вас и порядочки! «Санта-Барбара» отдыхает. Нравы беломорской периферии!

— Да вы не расстраивайтесь так. Вы с честью обошли расставленные капканы. Молодец!

— А почему ты мне об этом рассказываешь?

— Потому, что я на вашей стороне. Если честно, то я очень рассчитываю, что вы переедете к нам и возглавите наше отделение. Между прочим, не только я один так считаю.

— А кто еще?

— Да почти весь персонал: и хирургическое отделение, и оперблок, и реанимация. Вы не думали еще над этим, Дмитрий Андреевич?

— Думал, но пока ничего определенного не скажу. А отчего ты мне вчера не рассказал, какая готовится пакость?

— Извините, но я и сам узнал только поздно вечером. Да я и не знал, когда именно все произойдет. Сегодня бы и сообщил, но кто ж знал, что Родя таким прытким окажется?

— Мда, практика показывает, что расслабляться нельзя ни на минуту…

— Вот если бы вы к нам окончательно переехали, главный врач ее бы сразу убрал из отделения. Переезжайте!

— Посмотрим-посмотрим.

— А чего тут смотреть? Ведь это судьба!

— В смысле?

— Ну, вы Боброву же сказали, что, мол, отстань со своим пойлом, вдруг кого из твоих родственников привезут. Так и привезли же внучку. Это как?

— Честно говоря, не знаю! Возможно, простое совпадение, а может, и нет! Только я всегда придерживаюсь правила: пьяному не оперировать и не дежурить. А лучше всего и вовсе отказаться от этой привычки!

— Так вы и по праздникам не пьете?

— Стараюсь не пить. А ты что — злоупотребляешь? Ты же спортсмен вроде?

— Ну, бывает, по очень большим праздникам и приму граммульку! Чтоб совсем не пить, так это как-то не по-русски. А вы как думаете?

— Антон Павлович Чехов в свое время произнес: «Водка бела, да красит нос и чернит репутацию». Лучше не скажешь.

— Классик! — согласился доктор Постников. — Но русский человек так устроен, что без совсем водки не может!

— Русский человек в основной массе после приема алкоголя нормально вести себя не может. Как говорится: «Сколько водки ни бери, все равно два раза бегать».

— И это чистая правда, — с сожалением соглашается Григорий. — Но увы, пока ее продают в магазинах, народ пить не прекратит.

— Самое ужасное, что даже если водку и остальные алкогольные напитки вообще снимут с производства, население нашей страны не перестанет пить. Мы это уже проходили, когда Горбачев начал борьбу с пьянством. Как известно, это ни к чему не привело. Помоему, еще больше пить стали.

— Как это?

— Да очень просто! Стали самогон гнать. Стало больше отравлений суррогатами алкоголя. Пока наше правительство поняло свою ошибку и разрешило свободную продажу водки, сколько того людей погибло от употребления сомнительных веществ!

— То есть ограничение доступа к алкоголю оказалось неэффективным. Оказалось, лучше разрешить продажу непаленого пойла, чтобы народ меньше травился. Так получается?

— Разумеется! Вы правы: наши люди без водки никак не могут. Мне доводилось бывать в странах, где вино, например, подается к столу каждый день. Вот, например, в Италии даже существуют уличные автоматы, торгующие вином постаканно, как у нас раньше продавали газировку. Бросил монетку в щель, нажал рычажок, и пожалуйста, вот стакан красненького. Надавил на другую кнопочку — наливается стакан белого или розового. Но у них нет такого повального пьянства. Итальянцам с детства прививают культуру пития. И они пьют натуральные вина, заметьте, а не жрут водку литрами, как у нас! Ладно, Григорий Петрович, мы можем обсуждать эту тему, но так и не прийти к общему знаменателю.

— Отчего же? Я вас прекрасно понимаю и поддерживаю.

— Вот и чудненько! Значит, вы согласны со мной, что употребление любого алкоголя есть зло?

— Ну-у-у, — заминается Григорий, — я бы не утверждал так категорично. Я за употребление, но в разумных пределах.

— Я смотрю, наш спор все равно ни к чему не приведет. Каждый остался при своем мнении. Пойду гляну своих больных и отправлюсь к себе в комнату, если не возражаете.

— С чего же я возражать стану? Сегодня воскресенье — законный выходной. Вы уже отдежурили, смену сдали.

— Добро! Если понадоблюсь, то звоните, не стесняйтесь! Номер мой вам известен.

Глава 17.

Только я прилег после сытного обеда, как в кармане звонит телефон и незнакомый мужской голос интересуется:

— Добрый день. Дмитрий Андреевич Правдин?

— Он самый, а вы, простите, кто будете?

— Рудольф Сигизмундович Бобович, заместитель главного врача по хозяйственной части, — гордо представляются на том конце. — Михаил Михайлович попросил меня показать вам квартиру.

— Что за квартиру? — не понимаю я.

— Как какую? Ту, в которой вы станете жить. Больница предоставляет вам жилье как врачу-хирургу, если вы соберетесь сюда на постоянное место жительство. Вы разве не в курсе?

— В курсе! — с жаром отвечаю я в трубку, а сам думаю: «Любопытно. Так плотно занялись моей персоной, что уже и жилье подыскали. Надо съездить, взглянуть».

— Так что, вы готовы поехать прямо сейчас? Я на машине, мигом окажусь у больницы.

Рудольф Сигизмундович — крепкий сорокалетний парень с кудрявой, как у Есенина, головой, пивным животиком и трогательным румянцем на пухлых щечках. Его «уазик» лихо тормозит возле меня, обдав клубами серой пыли.

— Карета подана! — почти кричит здоровяк и предупредительно открывает передо мной дверь автомобиля.

— Вы очень любезны, — отвечаю я, усаживаясь на место рядом с водителем. — Далеко ехать?

— Не очень. По спидометру можно засечь, сколько километров.

Ловко вырулив на проезжую часть, Рудольф Сигизмундович прибавляет скорость, и мы быстро мчимся куда-то на юго-запад, в ту часть Карельского района, где мне еще не доводилось бывать. Ехать и в самом деле не очень долго: минут пятнадцать. Всю дорогу водитель, не переставая, весело балагурит, сыплет все больше скабрезными шуточками-прибауточками, пару анекдотов про начальство рассказал и на меня все косится: как отреагирую? Похоже, проверяет. Я еду молча, лишь изредка улыбаюсь из вежливости.

Меня больше занимает вопрос: а куда мы едем? Карельск остается позади через пять минут после старта, и за окном мелькают нестройные ряды деревьев, неогороженные, нераспаханные и незасеянные поля. Еще через пять минут показывается непонятный населенный пункт с покосившимися деревянными домами, рассыпанными как попало по опушке леса. Заборов вокруг них нет.

— Вот, приехали! — торжественно объявляет водитель, когда мы останавливаемся у самого крепкого на вид строения почти в самом центре этого диковинного поселка. — Вот ваш будущий дом.

— Хм! — это все, что я могу произнести, взглянув на свои предполагаемые хоромы.

Длинное здание, смахивающее на дощатый барак времен, наверное, Николая Второго, возвышается на небольшом пригорке. Вокруг него густыми кустами желтеет картофельная ботва. Верх дома сияет новенькой жестяной крышей, маленькие окна над самой землей радуют глаз недавно вставленными запыленными стеклами, свежеструганое крыльцо приятно поскрипывает под ногами.

— Дмитрий Андреевич, проходите сюда! — Завхоз в некоем полупоклоне приглашает меня проследовать вовнутрь, отворяя входную дверь.

— Бог ты мой! — невольно вырывается у меня, когда я спотыкаюсь о груду пустых бутылок, выставленных в длинном коридоре, рассчитанном на две квартиры. Повсюду громоздятся какие-то фанерные ящики, картонные коробки. В дальнем углу стоит огромная деревянная бочка с проржавевшими кольцами — то ли из-под соленых огурцов, то ли из-под квашеной капусты. Пахнет грязными носками, перегаром и чем-то кислым.

На шум падающей стеклотары из левой боковой двери выходит небритый, ханыжного вида мужичок в грязной майке-алкоголичке, черных трениках с пузырями на коленках и погасшим окурком, присохшем в углу беззубого рта.

— Што надо? Хто такие? Шо, тару пришли тырить? — заметно шепелявя, спрашивает он.

— Очень нужны нам твои бутылки! — раздражается Рудольф. — Что ты их выставил на самом пороге?

— Шлушай, а твое какое дело? Хто вы такие?

— Это твой новый сосед, — завхоз многозначительно показывает на меня. — Мы пришли казенную квартиру посмотреть! Не возражаешь?

— Так шмотрите. Мне-то што? — сразу теряет к нам интерес забулдыга. — У меня швое жилье имеетшя. Мы в чужие квартиры не ходим!

— Это хорошо, что не ходишь! — удовлетворенно отвечает завхоз.

— А это что такое? — я указываю на кипу белых бумажек, заткнутых за дверную ручку.

— Квитанции об оплате! — отзывается сосед. — Как Трофимыч помер, царштво ему небешное, так никто квартплату и не вношил. Вот только квитанции и приношят! Ишправно, каждый мешяц!

— А когда он помер? — настораживаюсь я.

— Так когда? — Сосед глубокомысленно трет затылок. — Почитай, энтой жимой, в январе. Шейчаш авгушт? Ну, точно! Он на штарый Новый год перебрал беленькой да и жамерж вот ждешя!

— Где вот «ждешя»? — передразнивает его мой сопровождающий.

— Там, — сосед машет рукой в сторону картофельных грядок, — на шамом огороде. Пяти метров не дотянул до дома! Хороший был человек! Душевный! Вшегда выручал, ешли что! У ваш, кштати, полтинничка не будет? А шошед? Я отдам, не шумлевайшя!

— Так что, — я протягиваю пьянице просимые пятьдесят рублей, — получается, все эти восемь месяцев никто не вносил квартплату?

— Выходит, что так, — довольно кивает тот, рассматривая на свет подаренную купюру. Я строго смотрю на завхоза:

— Как это понимать, Рудольф Сигизмундович?

— Понятия не имею, — тушуется мой провожатый. — Честное слово, ничего про оплату не знаю! Мне только велено вам показать квартиру. Наверное, Михал Михалыч все утрясет. Давайте вовнутрь пройдем?

— Давайте пройдем, раз приехали!

Завхоз достает связку ключей и начинает ковырять в замочной скважине, сменяя ключи по очереди. Промучившись минут десять, он говорит:

— Извините, кина не будет! Похоже, не те ключи прихватил.

— Что же вы так?

— Бывает! А можно и в окно посмотреть! Я весной тут был, как раз рабочие заканчивали ремонт.

— Евро?

— Что евро?

— Евроремонт сделали?

— Нет, какой там евро! Обычный: поклеили обои, покрасили пол, рамы, вставили новые стекла взамен старых. Да Дмитрий Андреевич, вы не сомневайтесь: ремонт хороший сделан!

— Точно, — подтверждает сосед. — А еще тридцаточку не добавите?

— Не добавлю! — с раздражением отвечаю я.

— Ну, пару червонцев? Что вам, жалко? — не унимается пройдоха.

— А может тебе еще и ключ дать от квартиры, где деньги лежат? — смотрю я в его пропитую физиономию.

— Какой ключ? От какой квартиры? — разевает рот враг Ильфа и Петрова.

— Никакой! Рудольф Сигизмундович, поехали отсюда!

— Так что, в окна смотреть не будете? — не теряя надежду заинтересовать меня, спрашивает Рудольф, когда мы выходим на улицу.

— Давай глянем!

Мы подходим к ни разу не мытым окнам и смотрим внутрь. Признаться, я так ничего толком и не рассмотрел: сквозь толстый слой пыли смутно виднелись межкомнатные двери, желтоватые обои и раковина с одним краном возле крайнего окна.

— Кухня? — показываю я на раковину.

— Ага! — радостно соглашается Бобович. — Там и горячая вода есть, и холодная. Правда, горячая только зимой.

— Подумать только! И горячая вода есть!

— Так как вам квартира? — спрашивает завхоз, как только мы выруливаем на дорогу.

— Обычная, — равнодушно говорю я. — Стоп! Мы так и не посмотрели, сколько километров от больницы до дома.

— Обижаете. Шесть с половиной километров, я по спидометру все точно засек!

— А как тут автобусы ходят? Регулярно?

— Признаться, не знаю. Я же все время на своих колесах! — Он радостно похлопывает баранку автомобиля. — А на что вам автобус?

— Как на что — а на работу добираться? Мы что туда едем, что обратно, а ни одного автобуса я так и не заметил!

— Так на машине будете ездить!

— За мной что, станут машину посылать?

— Зачем посылать? Купите себе свою машину…

— А вы бы оставили возле этих домов свой «уазик» на ночь? Думаю, вряд ли. К утру бы вообще ничего не осталось от автомобиля…

— Выходит, не понравилась вам квартира?

— А ты бы сам стал бы там жить? — теряя терпение, перехожу я «на ты».

— Не знаю, — честно признается завхоз, выезжая на финишную прямую. — Если бы один жил да был помоложе, может быть, и согласился бы. Дмитрий Андреевич, вы просто внутри не были, поэтому у вас и сложилось такое нехорошее впечатление…

— Рудольф, я тебя умоляю! Какой «внутри»? Мне на рожу этого соседа один раз достаточно взглянуть, и все ясно! Не успел появиться, а уже деньги занимают. На кой черт мне такое соседство? А дом в каком году построен?

— Кажется, в девятьсот шестнадцатом, а что? Там два года назад капитальный ремонт сделали, это точно. Могу ручаться: сам бумаги смотрел!

— Вот, я не ошибся: еще при царе выстроен. И как я, по-твоему, стану там жить? До работы почти семь километров, а транспорт не ходит. Жилье убогое, ветхое, хоть с виду и подлатанное. Соседи — беспробудные пьяницы. Это все, что вы можете предложить врачу-хирургу?

— Не все! — Завхоз резко останавливает автомобиль и с дурацкой улыбкой поворачивается ко мне: — Есть запасной вариант. Михал Михалыч сказал, если вам этот дом не понравится, то в паре километров есть еще одна квартира, получше.

— А почему не с нее начали?

— Ну, велено было с этой начать. Так что, едем смотреть?

— Нет, вы мне сначала скажите: там такая же квартира?

— Примерно такая же, но поближе.

— Даже и смотреть не стану. Отвезите меня в больницу.

— Почему, Дмитрий Андреевич? Она же в два раза ближе!

— Вы сами бы туда переселились?

— У меня семья.

— У меня, знаете, тоже! Как вы себе это представляете: мои жена и дочь после Питера переезжают в халупу с троеборьем? Тем более девочке надо получать образование…

— С каким еще «троеборьем»?

— Вода, дрова, помои!

— А-а-а-а! — отвечает Рудольф. — Так там нет троеборья: канализация и водопровод на месте, да и центральное отопление…

— А они исправно работают? Стекла и крышу поменяли, а трубы и остальное — вряд ли.

— Ладно. Не хотите, не надо! — Завхоз сердито смотрит на меня и трогает машину с места.

Прощаемся мы, однако, почти по-приятельски. Пожимаем друг другу руки, и уже собираясь идти к машине, Рудольф Сигизмундович говорит:

— Вы, Дмитрий Андреевич, на меня зла не держите!

— За что?

— За то, что фуфловые квартиры вам впаривал. Дома и на самом деле — полное дерьмо. Не соглашайтесь на них!

— А чего тогда впаривал?

— Так начальство приказало, — виновато улыбается завхоз и дает по газам.

Утром в понедельник, бодрый и свежий, я ровно в восемь часов прихожу в хирургию. Григорий Петрович сдает дежурство: ничего экстраординарного так и не произошло. Зинаида Карповна не изменила своим привычкам — на работу пришла без пяти девять.

Во время утренней конференции заведующая ведет себя так, будто ничего странного за эти последние дни не приключилось. Я начал было сомневаться в словах доктора Постникова, но в конце планерки в ее в глазах мелькает какой-то дьявольский огонек. Сомнений нет. История с Родионом — ее рук дело.

Но…. Все идет своим чередом, в рабочем режиме: перевязки, операции, больные, их родственники. Васильева больше и бровью не ведет, я тоже сохраняю полное спокойствие.

Часам к десяти меня вызывает к себе главный врач. Начинает издалека:

— Как вам у нас? Нравится? Как работается?

— Да, спасибо, Михал Михалыч. Все прекрасно!

— Как первое дежурство?

— Все в пределах разумного! Да вы уж не тяните, я ведь догадываюсь, зачем меня пригласили. Те варианты жилья, что вы предлагаете, мне не подходят!

— А чего так? — неподдельно изумляется Михал Михалыч.

— А вы, простите, сами-то смотрели, что там за фазенды? Прикидывали, как в них может разместиться врач с семьей?

— Честно сказать, нет! — широко улыбается главный врач. — Мне в мэрии сказали, что жилье соответствует принятым стандартам. Есть вода, свет, канализация — все, что надо для нормальной жизни.

— А что за соседи и где расположены эти жилища, вам не сказали?

— Нет. А что вас так смутило?

— Михал Михалыч, мало того, что эти дома у черта на куличках, в них еще и обитатели, мягко говоря, весьма проблематичные.

— Я так и думал. — Главврач утирает вспотевший лоб носовым платком. — Значит, нужны другие варианты?

— Конечно! Надо, пардон, быть полным идиотом, чтоб согласиться жить в этих квартирах! Даже если я и не перееду к вам, на мне свет клином не сошелся: приедут другие специалисты, и я не думаю, что они придут в восторг от ваших предложений.

— Да-да, Дмитрий Андреевич, я вас прекрасно понимаю, — кивает Михал Михалыч. — Если б это было в моем ведении, то… Но есть и другой вариант.

— Какой?

— Самому снять квартиру, в пределах разумного, конечно, и я буду оплачивать ее съем. Составим договор…

— Михал Михалыч, не надо обо мне беспокоиться. Когда я соберусь к вам переезжать, тогда и станем мудрить. А квартиру в мэрии все же выбейте.

— Хорошо, как скажете. Идите спокойно работать, вернемся к нашему разговору в конце вашей командировки.

Так прошло два дня, а на третий грянул гром и разразился скандал местного масштаба.

— Григорий Петрович, — рано утром в среду в ординаторскую буквально врывается заплаканная старшая медсестра. — Ой, горе-то какое! Вы слыхали?

— У нас отменили льготы? — с улыбочкой спрашивает Григорий.

— Хуже! У нас урезали зарплату!

— Что значит урезали? — меняется в лице молодой хирург. — Говорите ясней!

— На пятьдесят процентов! — выдает Ульяна Дмитриевна и с размаху плюхается на диван.

— Да не тяните вы резину!

— Все очень просто. Зиночка не сдала вовремя истории болезни за прошлый месяц, позапрошлый и черт его знает еще какие месяцы. Раньше Михал Михалыч как-то умудрялся решать этот вопрос, а теперь не вышло. Они говорят: нет историй, нет и денег!

— Вы серьезно? — багровеет молодой хирург.

— Серьезней некуда! Только что встретила Михал Михалыча, он говорит, что хирургия получит за июль половину зарплаты, и это только начало!

— Не имеют права! — Григорий даже хрустит пальцами в кулаках. — Верно, Дмитрий Андреевич?

— Неверно. Та часть зарплаты, которая формируется из фондов страховых компаний, может быть не выплачена. За что формально вам платить?

— Как это за что? Мы больных лечили, оперировали, писали истории, сдавали на проверку заведующей всегда вовремя! Мы свою работу выполнили! За что нас лишать денег?

— Де-факто все верно. А де-юре — истории болезни не сданы страховым компаниям. За что они станут деньги вам платить? Платят за выполненную работу, а вы, получается, ее не выполнили!

— Да как же так! — всплескивает руками Ульяна Дмитриевна. — Что же нам теперь делать?

— А как у вас в Питере в таких ситуациях поступали? — подступает ко мне Григорий Петрович.

— У нас? У нас таких ситуаций никогда не было. И быть не может. Если врач на три дня задержит выписную историю, пиши пропало! Такому врачу сразу укажут на дверь. У нас все сдают документы день в день, в крайнем случае на следующий!

— Должен же быть какой-то выход. — Ульяна Дмитриевна принимается нервно ходить взад-вперед. — Дмитрий Андреевич, что вы можете нам посоветовать?

— Единственное, что можно предпринять в этой ситуации, — сходить к Михал Михалычу и упросить его повременить с репрессиями. Скажите, мол, это в последний раз и больше такое не повторится. А Зинаида Карповна обязана, кровь из носу, сегодня же сдать все задолженности по историям болезней.

— Это невозможно! — скрипнул зубами Григорий.

— Отчего же?

— У нее там под сотню историй, месяц нужно разгребать…

— Сейчас Зиночка придет, и мы все ей выскажем! Сама виновата — пускай сама и разгребает. Коллектив не должен страдать! Верно?

— Конечно! — соглашаюсь я. — Хотите, я с Михал Михалычем переговорю?

— Не надо. Пускай Зина сама идет к нему и договаривается обо всем.

К девяти часам хирургическое отделение гудит, словно растревоженный улей. Неприятная новость задела всех сотрудников, и теперь все только и ждут прихода заведующей. Доктор Васильева появляется на работе без пяти девять. На ее спокойном лице — легкая улыбка. Поздоровавшись со всеми, кто столпился возле ее кабинета, она как ни в чем не бывало уходит за дверь.

— Проходим на планерку! — раздается ровно через пять минут энергичный голос. — Чего там все столпились? Давайте, давайте! Смелее!

— Вот именно, смелее! — легонько подталкивает замершего Григория Петровича старшая медсестра. — Не тушуйтесь, доктор. Действуйте, как условились!

— Я все помню, — шепотом отвечает молодой хирург.

— Если вопросов больше нет, расходимся по своим местам! — в мажорном настроении завершает утреннее совещание заведующая. — Что замерли? Все идут работать!

— Зинаида Карповна, а вы ничего не желаете нам сказать? — наконец говорит Григорий Петрович.

— А что я должна вам сказать?

— По вашей милости нас лишили половины зарплаты!

— Не понимаю, о чем речь. — Васильева сурово смотрит на говорившего.

— Все вы понимаете, — подает голос старшая медсестра. — Вы не сдали вовремя истории болезни, теперь страховые кампании отказываются перечислять нам заработанные деньги. Мы свою часть работы выполнили добросовестно, а вы почему-то нет!

— Это что, бунт? — взрывается Зинаида Карповна.

— Это справедливый укор! — вмешивается в разговор Надя Багрова, перевязочная медсестра. — У меня двое детей, а мужа нет. Мы и так каждую копейку экономим. Как нам теперь быть, когда я половину своей зарплаты не дополучу? Я свою работу делала исправно, за что меня лишают?

— Ах ты ду… — начинает заведующая, но тут же осекается, наткнувшись на мой взгляд. — Ты думаешь, я не работаю? — сбавив децибелы, пытается объяснить руководитель отделения. — Я и так отсюда не вылезаю! Все вы видите, как я работаю: на износ! Как у вас только язык повернулся меня упрекать в чем-то?

— Не в чем-то, а в том, что вы не сдали истории! — более жестко продолжает Григорий Петрович. — А эта ваша прямая обязанность!

— Ах, так! — вновь взвивается Зинаида Карповна, — вы считаете меня виновницей ваших бед? Я знаю, знаю, — она грозит кому-то пальцем, — вы спите и видите, чтоб занять мое кресло! А я, представьте себе, им не дорожу! Вот прямо сейчас уступаю! Вот ты, Григорий, садись на мое место и рули тут! Или ты, Ульяна, садись ты! Тоже в заведующие метишь?

— Не говорите глупостей, Зинаида Карповна, — морщится Григорий, — я о вашем кресле не мечтаю. Ульяна Дмитриевна тем более: она медсестра и не может занимать врачебную ставку!

— Вы специально решили унизить меня? — опять повышает голос Зинаида Карповна и почему-то смотрит на меня. — Вам мало того, что я днями и ночами тружусь на благо больных и ваше, так вы еще и поливаете меня грязью. — Она картинно закрывает лицо и пытается зарыдать, содрогаясь всем телом. Получается весьма скверно.

— Зинаида Карповна, — вновь обращается к ней Григорий Петрович. — Не нужно перед нами разыгрывать трагедию. Лучше сходите к главному врачу и убедите его не лишать нас зарплаты.

Васильева еще долго стенает и заламывает руки, говорит, что все вокруг бесчувственные люди, что только она одна тут все делает, а остальные спят и видят, как ее уберут с должности. Мне это надоедает, и я молча выхожу из кабинета.

— Фу-у-у! — тяжело выдыхает мокрый и красный Григорий, ввалившись в ординаторскую минут через десять после меня. — Что за натура? Упрямая — словно сто ослов! Мы думали, что она покается перед нами, скажет, что была не права. Ан нет, мы все — сволочи, а она одна хорошая: пашет тут целыми сутками. А вы почему ушли?

— Григорий, я не имею права вмешиваться в ваши дела! Я по статусу — командированный доктор, мое дело сторона. Зачем вы вступили с ней в ненужную полемику? Выдвинули бы свои претензии, обосновали — и все! Чего спорить? С этой женщиной бесполезно препираться!

— Нет, мы все ей популярно объяснили. Сказали, что если она не исправит своих ошибок, мы сами пойдем к главному врачу.

— Вы-то пойдете, только заведующая отделением — она, и ее работу за нее никто не сделает. Она уже отправилась к Михал Михалычу?

— Пока нет, сидит плачет. Только ее никому не жалко! У многих теперь проблемы побольше: чем детей кормить?

— Пускай плачет. Может, часть яда наружу выйдет! Как зовут того доктора, что из-за Зиночки ушел в поликлинику?

— Макаров Иван Ильич, а что?

— Так просто. Он хороший хирург?

— Отличный! Золотой человек! До вас, правда, ему еще расти и расти, но для района — просто суперский врач! — радостно выдает Григорий Петрович.

— Он справится с заведованием?

— Конечно. Он всегда оставался за заведующего, когда тот в отпуске был. Я же вам говорю, его хотели посадить в это кресло, да Зиночка сделала ход конем, чтоб ей пусто стало!

— Ну, и мы сделаем ход конем! — подмигиваю я молодому доктору и набираю на мобильном телефоне номер главного врача ЦРБ.

Глава 18.

Михал Михалыч принимает меня чрезвычайно радушно: выскакивает из-за стола, выходит мне навстречу, как только я переступаю порог его кабинета.

— Добрый день, Дмитрий Андреевич, — он пожимает мне руку обеими руками. — Проходите, садитесь. Уже обдумали мое предложение?

— Насчет переезда? — Я усаживаюсь рядом с ним.

— Разумеется! А вы разве не за этим ко мне пожаловали? — Улыбка буквально сползает с лица главврача.

— В какой-то мере и за этим тоже.

— Чай? Кофе?

— Нет, я сразу к делу. По моей информации, хирургическое отделение за июль не получит половину зарплаты. Это правда?

— Почти. У всех по-разному, в среднем получка станет на четверть меньше.

— Это из-за несданных вовремя историй болезни?

— Только из-за них! Поверьте, мне самому не хотелось бы лишать целое отделение денежной прибавки, но увы, страховые компании больше не желают слушать мои обещания! Да я и сам изрядно устал уговаривать мадам Васильеву. У нее за два месяца два выговора, а ей хоть бы хны!

— То есть если ей впаять третий выговор, то по закону…

— То ее можно смело уволить! — договаривает главврач и внезапно снова веселеет. — А к чему вы клоните? Уж не хотите ли сказать, что вы и возглавите отделение?

— Пока не готов! — мягко говорю я. — Однако у меня есть вариант, который устроит и вас, и коллектив хирургического отделения. Вы знаете Ивана Ильича Макарова?

— Знаю… Ах, вот вы к чему клоните! Да, он хороший хирург, но мне бы хотелось видеть именно вас в кресле Васильевой. Тем более что Макаров — сильно пьющий человек.

— А у меня другая информация: Макаров уже давно не употребляет! Завязал!

— Допустим, и что дальше?

— Дальше назначьте его заведующим хирургией: пускай наведет порядок. Хотите, возьмите с испытательным сроком, с приставкой «и.о.» — «исполняющий обязанности». Договоритесь со страховыми кампаниями, чтобы за июль перечислили деньги авансом, а я помогу Васильевой доделать истории. Да все мы поможем, ведь это в интересах дела!

— О, Дмитрий Андреевич, а вы не так просты, как кажетесь. — Михал Михалыч то ли шутя, то ли серьезно грозит мне пальцем. — Для вас чин заведующего хирургией мелковат будет!

— Вы подумали, что я претендую на ваше место? — Я улыбаюсь, но, честно признаться, как-то ненатурально.

— Ой, теперь и не знаю, что сказать! — так же натянуто улыбаясь, отвечает хозяин кабинета. — Я обмозгую ваше предложение. А чего сама Васильева не пришла?

— Придет. — Я в общих чертах описываю утренний протест коллектива отделения. — Только не подумайте, что я вам стучу. Вам и без меня доложат, если еще не доложили.

— Это с чего вы так решили?

— У хорошего руководителя всегда найдется свой человек, владеющий всей информацией, что происходит внутри каждого из отделений. Я вас считаю хорошим руководителем.

— Спасибо, но вы переоцениваете мои возможности.

— Да бросьте вы, Михал Михалыч. Мы оба отлично друг друга поняли.

— Ты смотри: прямо импичмент натуральный устроили Зиночке-то! — резко меняет он тему разговора. — Кстати, насчет Макарова — дельная мысль. Она мне и самому не раз в голову приходила, но как-то недосуг было ее реализовать. Хорошо, — Михал Михалыч встает с кресла, давая понять, что наш разговор подошел к концу, — я все тщательно обмозгую и в скором времени дам вам знать. Возможно, даже уже сегодня. Но насчет возвращения зарплаты ничего не обещаю. Тут дело простое: нет историй — нет денег! Ладно, может, как-нибудь выкрутимся. Одно скажу: дни Васильевой сочтены, тем более, что она сама рвется покинуть свое кресло.

— А вот это вряд ли. Такие люди просто так не уходят!

— Вы же сами только что говорили — она горланила, что ей должность не нужна.

— Говорил. Но это — игра на публику, не более того. Такие люди просто так не сдаются.

— А я ей третий выговор закатаю, тогда посмотрим.

— Она в суд может подать! Наверняка у нее есть там знакомство.

— Ай! — Михал Михалыч машет рукой, — не преувеличивайте! С чего ей подавать в суд, если мы все по закону оформим?

— В любом законе есть лазейка, — говорю я, покидая кабинет главного врача.

— Ну, как все прошло? — расспрашивают меня Григорий Петрович и старшая сестра, как только я возвращаюсь в хирургическое отделение.

— Все что мог — сделал! Дальше как получится. Но уже есть одна хорошая новость: вам урежут не половину зарплаты, а только четверть.

— Да я и рубля не согласна лишаться! — вспыхивает Ульяна Дмитриевна. — Ишь чего удумали! Из-за этой стервы мы должны лишаться своих кровных денег!

— Главный врач обещал помочь. — Я пытаюсь успокоить не на шутку разъярившуюся женщину.

— Поможет он, как же! Держи карман шире!

— Зря вы так, Ульяна Дмитриевна. Если у вас бардак в отделении, главный врач-то здесь при чем?

— А что, он не видит, что у нас в хирургии творится? Давно надо было эту Зиночку гнать поганой метлой! Все же знают, что происходит, только делают вид, что все хорошо!

— Да-а-а, — говорит молчавший до этого Григорий, — эка нас простимулировали! Теперь просто так не станем сдавать истории: начнем отслеживать их судьбу до конца.

— Верно! — поддерживаю я. — А теперь пойдемте к Зине и предложим ей свою помощь.

— Нет, я не пойду, — упрямится Постников. — Да с какой стати? Я свою работу выполнил добросовестно, это она резину тянула!

— Григорий, не нужно сейчас кидаться в амбиции. Тем более, похоже, у вас скоро сменится заведующий.

— Это кто же у нас заведующим будет, уж не вы ли? — поднимает бровь повеселевшая Ульяна Дмитриевна.

— Нет, не я, но этот человек вам известен — доктор Макаров.

— Иван Ильич? — прямо расцветает на глазах старшая сестра. — Это точно?

— Пока это только предположение, но Михал Михалыч не возражает.

— Давно надо было его заведующим поставить! — радостно сообщает нам она. — Он же давно не пьет, а доктор-то золотой! Верно, Григорий Петрович?

— Так Григорий Петрович про него и подсказал, — отвечаю я вместо него. — Ладно, хватит болтать, пошли к заведующей!

Разговор с Зинаидой Карповной явно не клеится, она отрешенно смотрит в окно, сидя в своем кресле, и, похоже, не слышит, что я ей говорю.

— Зинаида Карповна, возьмите себя в руки, и давайте вместе завершим оформление историй болезней. Вы меня слышите?

— Что вы так кричите? — поворачивается она ко мне опухшим от слез лицом.

— Вы слышали, что я вам только что говорил?

— Оставьте меня в покое! Как вы мне все надоели! — тихо говорит заведующая нам.

— Знаете, мы тоже от вас не в восторге, — подключается Григорий Петрович, — однако мы пытаемся вам помочь!

— Уходите! — шепчет она и картинно закрывает лицо руками.

— Если б это касалось каких-то других вопросов, то мы бы ушли, но на кону стоит зарплата всего отделения! — не сдается молодой хирург. — Поэтому будьте добры собраться и начать работать. Мы с Дмитрием Андреевичем вам поможем!

— Я сама все сделаю! — неожиданно твердо произносит заведующая. — Сейчас пойду к главврачу и поговорю с ним, а вы ступайте и занимайтесь больными! Я вам приказываю! Пока я здесь начальник!

Мы покорно выходим из кабинета и, слегка поколебавшись, расходимся по своим палатам. Дальше день проходит как обычно: обход, перевязки, экстренная операция у больного с перфоративной язвой желудка. К концу рабочего дня выясняется, что ценой каких-то немыслимых усилий зарплату всему хирургическому отделению, кроме, разумеется, заведующей, выдали полностью.

Зинаида Карповна закрывается у себя в кабинете и занимается историями не покладая рук. Мы расходимся уже под вечер, а она все пишет и пишет, не разгибая спины.

На следующий день я познакомился с претендентом на пост заведующего хирургическим отделением. Доктор Макаров пришел в ординаторскую без пяти восемь. Он оказался крепким парнем лет сорока, с умными глазами и большой головой, почти совсем седой. Видимо, жизнь по нему прошлась как катком.

Иван Ильич не скрывает своей радости от перспективы стать заведующим хирургией. Оказывается, Михал Михалыч лично позвонил ему, сделал это предложение и назначил встречу на сегодняшнее утро. Но прежде чем встретиться с главным врачом, доктор Макаров решил прощупать почву в отделении.

— Да вы, Иван Ильич, даже не сомневайтесь, — горячится Григорий Петрович, — все в хирургии за вас. Вон и Дмитрий Андреевич вам протекцию сделал — это же он пошел к главному и предложил вашу кандидатуру!

— Спасибо, Дмитрий Андреевич, — с жаром благодарит меня Иван Ильич, — знаете, как мне обрыдло сидеть в этой треклятой поликлинике? Соскучился уже по операционной. Считай, два года не оперировал, а все эта Зиночка, будь она неладна!

— Я вас понимаю! — соглашаюсь я. — Хирург должен оперировать, так же как летчик должен летать. Поликлиника — удел начинающих докторов и пенсионеров, а вы ни под одну из этих категорий не подходите!

Мы еще с полчаса говорим о том о сем, и Макаров собирается уходить:

— Не хочу раньше времени встречаться с Зиночкой. Как ее ни повстречаю, так настроение до вечера пропадает!

Михал Михалыч сместил Зинаиду Карповну и утвердил заведующим отделением Ивана Ильича. Но мне намекнул, что все же не оставляет надежды увидеть меня во главе хирургии Карельской ЦРБ. Я скромно отшутился.

С этого момента работа кипит. Зинаиду Карповну лишили всех больных, она только целыми днями сидит в кабинете у старшей сестры и доделывает многочисленные истории болезней. На нее страшно смотреть: посерела, похудела, смотрит в пол и ни с кем подолгу не разговаривает. Главный врач пообещал, что она уйдет в долгосрочный отпуск, как только сдаст последнюю историю. У нее оказалось где-то под сотню невзятых отгулов: за два года сразу. Все, больше ее дела нас не касаются!

В бывшем кабинете Зинаиды Карповны теперь железный порядок. Все лишнее выкинуто, установлена новая мебель — теперь всем сотрудникам на планерках хватает места, и больше никто не стоит возле стены. Никто больше не орет на сотрудников, не унижает человеческого достоинства.

— Доктор, вы знаете, я теперь на работу хожу, как на праздник! — как-то призналась мне перевязочная медсестра Надя Багрова.

— А раньше?

— А раньше — как на каторгу! Вы же видели!

— Видел!

Иван Ильич оказался не только прекрасным хирургом, но и толковым организатором. Он за те две недели, что я еще пробыл в Карельске, в корне изменил работу отделения. Теперь больными занимается не тот врач, в чью палату он попал, а то, кто его оперировал. На мой взгляд, это самый разумный подход к делу: сделать операцию — это только часть лечения, надо еще и выходить пациента после этой операции. А раз хирург ведет его до победного конца, у него появляется ответственность, а главное, заинтересованность.

Навели в конце концов порядок в документации. Отныне истории болезни ведутся как положено: все соответствующие записи делают лечащий врач, дежурный хирург (травматолог) и заведующий отделением. Все — как надо. Не стану скрывать: не обошлось без моих советов. Иван Ильич как губка впитывает всю информацию, что я ему выкладываю, он весьма любопытный человек.

К нам присоединился еще один молодой хирург из Барнаула, Алексей Лебедев. После ординатуры он не захотел работать у себя на Алтае: потянуло на Север. Так нас стало четверо. По сути, я теперь «играющий тренер»: ребята прислушиваются к каждому моему слову, ходят на все мои операции, запоминают все, что я делаю.

Теперь, когда никто не вставляет палки в колеса, стало можно заниматься большой хирургией. За две недели, что я еще успел проработать в Карельске, мы не отправили в Петрозаводск ни одного больного. Всех (а это примерно два десятка человек) мы оперируем на месте, и, надо сказать, всех удачно.

Сарафанное радио уже разнесло по всей округе известия о переменах, что произошли в хирургическом отделении. Реакция людей не заставила себя долго ждать: количество пациентов увеличилось втрое. Теперь мы занимаемся настоящим делом: госпитализируем пациентов, действительно нуждающихся в операциях. Дел столько, что я успеваю фиксировать в записной книжке лишь самые важные события. Самое занятное, что мне уже не хочется уезжать. Я начал подумывать: а не остаться ли мне и в самом деле в Карельске?

— Ну, как дела? Не надумали остаться? — каждый раз при встрече задает мне один и тот же вопрос Михал Михалыч.

— Так у вас все стало на мази! — обычно отвечаю я.

— Так ведь в этом ваша прямая заслуга! Совершили, понимаешь, революционный переворот в отделении. Но мало взять власть в свои руки, ее надо еще и удержать! Вы знаете, что мадам Васильева собирает документы в суд?

— Нет, первый раз слышу! А чем она это мотивирует?

— Точно не знаю, но пошел слух, что ее несправедливо обидели. Мол, она тут пахала в больнице с утра до ночи, а ее теперь вышвырнули за дверь, как собаку. Она даже умудрилась написать статью в газету по этому поводу!

— Статью? В какую газету?

— В нашу районную — «Карельский рабочий». Но там редактор — мой приятель, он отказался печатать и меня проинформировал. Говорят, теперь она уже в другую газету пробивается — в республиканскую.

— Да, вот это уже сверхнаглость!

— Именно так! И ведь я ее пожалел, не стал выносить третий выговор, а просто снял с заведования. Перевел, так сказать, на должность ординатора отделения. Так что?

— Михал Михалыч, желание есть, но вот семья моя ни за что не переедет сюда. Да и черт с этой Васильевой, перебесится! У вас сейчас толковый заведующий, а я со своей стороны попытаюсь ему помочь, как могу. Что вас еще не устраивает? Я считаю, что хирургическая служба у вас прикрыта!

— Так-то оно так! — щурится Михал Михалыч, — только вот у, так сказать, оппозиции весь упор и делается на Макарова.

— Как? А что Макаров?

— Ну, он же злоупотреблял в свое время, и все об этом хорошо знают. Теперь Васильева на всех углах кричит, что ее, золотого человека, я снял, а алкаша Макарова назначил. А самое-то обидное — обыватели ей верят!

— Ну, неправда! Как только Зиночку отстранили от руля, народ валом хлынул к нам лечиться. У нас все места заполнены, оперативная активность, считай, в три раза выросла!

— Так это больные к вам идут. Слух прошел, что вы скоро уезжаете, вот они и кинулись! — усмехается главный врач. — У вас все операции проходят успешно, а страждущие об этом прознали. Боюсь, как только вы уедете, опять все быльем порастет. Оставайтесь!

— Не могу! Жена не желает опять ехать на периферию!

— Понимаю, — грустно вздыхает Михал Михалыч, — но может, еще передумаете?

После таких разговоров я стал его избегать. Во мне теперь борются два человека: один страстно желает остаться и поработать на ниве карельского здравоохранения, другого тянет назад, в Питер, к семье. Кто победит? Я и сам понимаю, что получается некрасиво: заварил такую кашу и в кусты! Эх, где же та золотая середина?

Это чувство вины не покидает меня все оставшееся время. Я борюсь с собой, взвешиваю все «за» и «против», но ничего решить не могу! В конце концов, мне надоедает ломать голову над этим вопросом, и я решаю: будь что будет.

Оставаясь в тени, я все же направляю работу нового заведующего в то русло, которое мне кажется правильным. Не скажу, что он — марионетка в моих руках, но и написать, что он все делает сам, тоже нельзя. Я теперь ординатор с расширенным кругом обязанностей.

— Дмитрий Андреевич, а как вы поступаете с тяжелыми онкологическими больными? А что делать, если санитарка запила и не вышла на работу? А как вы считаете, нужно ли взять еще одну перевязочную сестру? — Доктор Макаров буквально заваливает меня ежедневными вопросами. Порой мне кажется, что он это делает специально: не в состоянии тянуть лямку заведующего, постепенно перекладывает ее на меня.

Однако, присмотревшись внимательней, я понимаю, что это не так. Два года, проведенные в поликлинике, сделали подлое дело: Макаров отвык от стационара, потерял, как говорится, хирургическую хватку и теперь с моей помощью ее восстанавливает.

Признаться, я и сам недолюбливаю поликлиническую работу. Конечно, за годы работы в хирургии и мне иногда доводилось вести амбулаторный прием, но сказать, что я был от этого в восторге, у меня просто язык не поворачивается. Работая на Дальнем Востоке, мне приходилось замещать хирургов поликлиники, но не более того.

Мне, честно говоря, кажется, что хирурги поликлиники в большинстве своем — неудачники. Тот, кто не может устроиться в стационар или уже по состоянию здоровья не способен стоять у «станка», не входит в понятие «неудачники» — как правило, это только окончившие интернатуру, ждущие места в стационаре молодые ребята или старые врачи, которые прекратили оперативную деятельность по состоянию здоровья. А все остальные и есть неудачники! Поясню подробнее: это те, кто боится оперировать (бывают и такие хирурги), те, кто дружит с зеленым змием, те, кто не может ужиться в отделении из-за склочного характера, те, кто так долго ждал своей очереди в стационар, что привык к поликлинике и уже не хочет что-то менять. Встречаются и другие категории, но их очень мало.

Чем отличаются хирурги поликлиники от хирургов стационара? Самое главное — первые не любят или не желают оперировать. Да-да, не удивляйтесь! Существует амбулаторная хирургия, и в поликлинике можно выполнять довольно серьезные операции. Но все, что можно, современные хирурги поликлиники отправляют в стационар. Я иногда диву даюсь: больных с вросшим ногтем без зазрения совести направляют в больницу, а ведь в институте вросший ноготь изучают именно в цикле амбулаторной хирургии.

Сразу оговорюсь, что не все хирурги так поступают. Сохранились еще те, кто занимается операциями и у себя в поликлинике, однако тех, кто направляет амбулаторных больных в стационар, с каждым годом все больше и больше. Они находят совершенно нелепые оправдания, но начальство им верит. А вдруг при введении новокаина разовьется анафилактический шок? А что, в стационаре он не разовьется? От этого никто не застрахован. Развился шок, не трусь — оказывай помощь, вызывай «скорую».

То ли лень, то ли страх движет этими людьми, но ничем, кроме осмотра и бумажной рутины, они себя не утруждают. Оттого, наверное, и существует разница в оплате и льготах. К примеру, у хирурга в стационаре один год стажа идет за полтора. Отработал двадцать лет в стационаре — имеешь право на льготную пенсию, как за тридцать лет. У хирургов поликлиники такого нет.

Пускай коллеги на меня не обижаются, но честное слово, так надоело выполнять за них работу, что «просто хочется рвать и метать»! Доходит и до того, что хирурги из поликлиники присылают больных в стационар для смены катетеров. Дел на пять секунд, а несчастных пациентов мурыжат почем зря.

Привозят бабушку: выпала трубка из желудка (гастростома). Стоит уже лет пять, сформирован прекрасный свищевой ход. Спрашивается, почему не поставить новую в условиях поликлиники? Трубок нет? Неправда, в каждой аптеке их навалом! Родственники даже приобретают их за свой счет, суют хирургу в руки: на, замени. Но нет, надо ехать в стационар! Вызывают «скорую», та везет бабушку через весь город. В приемном покое на глазах изумленных родственников дежурный хирург на счет «три» меняет злосчастную трубку и… отправляет бабушку домой.

— И это все? — спрашивают пораженные сопровождающие. — Мы из-за этого столько времени убили? Два часа просидели в очереди в поликлинике, два часа прождали, пока вы были на операции. Все, помощь оказана?

— Похоже на то! — отвечает хирург стационара.

— А что, нельзя было это в поликлинике сделать?

— Понятия не имею! — разводит руками доктор, соблюдая врачебную этику.

— И куда нам теперь? Домой?

— В стационарном лечении ваша бабушка не нуждается!

— От же… — дальше сплошь непечатно и на повышенных тонах.

Кто с этим хоть раз сталкивался, тот и хирурга, и родственников поймет.

Там, где некому работать в поликлинике, производят ротацию — самый, на мой взгляд, приемлемый вариант. Хирурга стационара на пару месяцев отправляют вести прием, а после его сменяют другие хирурги из того же отделения. Таким образом убивают сразу трех зайцев. Во-первых, нет кадровой проблемы. Во-вторых, хирург стационара никогда не отправит коллегам ту мелочь, которую можно прооперировать в условиях поликлиники: один раз пришлешь такое, а тебе выскажут все, что думают, а когда в следующий раз сам станешь работать на отделении, пришлют таких пациентов, что мама не горюй. В-третьих, опыт хирурга стационара на порядок больше опыта хирурга поликлиники, а значит, меньше диагностических ошибок.

В последнее время в крупных городах появились так называемые ЦАХи — центры амбулаторной хирургии, где оперируют амбулаторных пациентов в плановом порядке, чтобы не загружать хирургические отделения. По сути дела, это стационар одного дня. Утром пришел, тебя прооперировали, а вечером ты уже ушел домой и приходишь только на перевязки. Необходимость такого ЦАХа сомнительна. Если бы современные хирурги поликлиники более ответственно подходили к своим обязанностям, то цаховцы сидели бы без работы, да и частные клиники тоже. Ведь частенько хирург на основной работе в поликлинике и палец о палец не ударит, чтобы выполнить амбулаторную операцию в рабочее время, а подрабатывая в частной клинике, готов помочь в любое время, но за деньги.

У кого за десять тысяч в месяц появится желание оперировать в поликлинике, если спокойно можно отправить больного в стационар? Тем более, что писать бумажки гораздо менее рискованное занятие, нежели оперировать. Оттого и замечательные пособия по амбулаторной хирургии, написанные корифеями, теперь просто пылятся на полках. Перечитывал не так давно одну такую книгу: был в диком восторге! Такие вещи описывают! Вот это был уровень! Пожалуй, только почки не пересаживали амбулаторно…

В общем, Иван Ильич просидел два года в обычной среднестатистической поликлинике. Нельзя сказать, чтоб он там совсем штаны протирал и уж менять катетеры в стационар точно никого не отправлял. Сам справлялся, однако многое подзабыл. Работа в поликлинике накладывает свой отпечаток.

До поликлиники Иван Ильич работал исключительно в хирургическом отделении и не по своему желанию угодил на прием, оттого и «восстановительный период» прошел почти безболезненно. К концу моей командировки он почти полностью адаптировался к работе в стационаре. И пошло дело!

Глава 19.

На место доктора Макарова в поликлинику прибыл весьма странный субъект. Кто и как его откопал, я не уточнял, говорят, он откуда-то из Псковской области. Мужичок уже в возрасте: на днях полтинник разменял. На руках диплом и сертификат специалиста, но, извините меня, дуб дубом! Не то что катетеры поменять — узлы завязывать не умеет! Узлы! То, чему каждый хирург учится с младых ногтей. Шить не получается. Спрашивается, где он работал? Двадцать пять лет просидел на приеме. Что он там делал?

Я бы еще понял, если бы он пил по-черному: ну некогда человеку учиться азам хирургии — очень занят, пьет! Так нет же, ни грамма спиртного в рот не берет и не курит, всегда подтянут, гладко выбрит, аккуратно причесан, а главное — в чистых носках.

Его отправили из поликлиники к нам в отделение для стажировки. Он явился, тихий, вежливый, спокойный, в отутюженном белом халате и накрахмаленном колпачке. Сразу же просек, у кого лучше учиться, и от меня не отходил ни на шаг. Я в перевязочную иду — он за мной семенит. Я в палату к своим больным — он уже там стоит, переминается с ноги на ногу. Ну, а про операционную и говорить нечего: все операции так и простоял столбиком рядом со мной, словно приклеенный. Правда, помогать на операциях я ему не позволил, он только стоял и наблюдал. Но вопросов задал — тьму. Я даже устал отвечать.

На другой день, когда шли плановые операции, все это и произошло.

Но все по порядку. Так случилось, что наметилось много операций в один день и совершенно не осталось времени заняться пациентами других отделений. Коллеги из терапии слезно попросили пропунктировать грудную клетку у крайне тяжелого больного с плевритом. Задание для третьекурсника медвуза, но сами терапевты боятся, просят хирурга о помощи. Вызывается наш стажер, аж две руки тянет. Справишься? Иди!

В результате после плановых операций мне приходится срочно брать в операционную и этого терапевтического пациента. Этот… чудак из поликлиники чуть не убил больного: во время плевральной пункции всадил бедняге в грудную клетку толстенную иглу, причем засадил почему-то в лопатку, да так, что игла обломалась, и понадобилось делать небольшую операцию, чтоб извлечь из кости обломок. И еще самому после всего этого пунктировать: откачивать жидкость из грудной полости.

— Иди-ка ты, Костя (так зовут пятидесятилетнего юношу), от нас подальше, пока еще кого-то не угробил! — еле сдерживая гнев, выговариваю шалопаю. — И больше к нам не показывайся!

— Так, Дмитрий Андреевич, сам не знаю, как так получилось! — оправдывается бесхитростный Костя. — Я все делал, как в книжке написано!

— Ты что, по книге пунктировал?

— Ну да! Все в точности как в учебнике «Топографическая анатомия и оперативная хирургия» сказано, за третий курс. Показать? — Он достает из-за спины, по-видимому, заранее приготовленный том.

— Мне не надо. Я это как раз на третьем курсе изучил! А вот ты? Чем ты столько лет занимался, что даже пунктировать не умеешь?

— Умею, — робко возражает Костя, — просто сегодня как-то не совсем удачно вышло.

— Не совсем удачно? — злюсь я не на шутку. — Это ты так называешь? — Я сую ему под нос кусок окровавленной стали, извлеченной из лопатки многострадального больного. — Я за двадцать лет работы в хирургии не то что не видел, а даже не слышал о подобном осложнении. Это надо же, так загнать иглу в лопатку, да еще и обломать ее! Кстати, а зачем ты в лопатку-то колол?

— Я же все правильно делал! Ориентировался по нижнему углу лопатки, так в книге написано.

— Да? Ты уверен?

— Да, — не сдается великовозрастный ученик. — Там так написано!

— Там написано, что угол лопатки, как правило, стоит на уровне седьмого ребра. Угол лопатки! А пунктировать надо ниже: в восьмом межреберье! И уж никак не всаживать иглу в саму лопатку!

— Да? Может быть, я невнимательно прочитал? — поражается Костя. — Я дома обязательно прочитаю еще раз и вам завтра расскажу!

— Костя, а вам не кажется, что на шестом десятке лет учиться основам хирургии несколько запоздало?

— Так я все знаю! — пытается улыбнуться новоявленный «студент», — только подзабыл маленько!

— Вот и не надо вспоминать! — улыбаюсь.

Еле отделались от этого прощелыги Кости! Никак он не желал покидать приглянувшееся отделение, все норовил остаться и блеснуть мастерством.

— Дайте мне кого-нибудь зашить! — слезно молит он. — Я вам докажу, что чего-то стою.

— Константин, я вам даже наложить повязку на палец не доверю! — отвечаю. — Идите к себе в поликлинику с миром.

Но он и в поликлинике успел отличиться. Привозят к нам в хирургию на «скорой» калеку: Костя взялся разрезать ему фурункул на предплечье, да так секанул острейшим скальпелем, что повредил лучевую артерию. У больного возникло сильнейшее кровотечение, Костя попытался самостоятельно прошить, так еще вдобавок сухожилие повредил. Хорошо, медсестра на приеме оказалась опытная: наложила жгут и вызвала «скорую». Мы боремся за жизнь пациента уже в стационаре, в операционной.

Вскоре в Карельске появилась какая-то женщина, из числа матерых поликлинических хирургов. Она развелась с мужем где-то в Новгородской области и подалась искать лучшей доли в Карельск. На стационар она не претендовала изначально. Ее взяли хирургом в поликлинику, а злодея Костю отправили, куда Макар телят не гонял.

В отдаленном фельдшерско-акушерском пункте на самом берегу Белого моря, в окружении непроходимых лесов, давно пустовало место фельдшера. Туда-то Костю и сосватали, благо обслуживаемого населения едва пятьсот человек — в основном работники местного рыбколхоза. Ловят семгу и чего-то там еще.

Костя поначалу обрадовался, попытался даже отвоевать миллион, положенный сельским медикам, но потерпел фиаско. Миллион-то дают только тем, кому нет тридцати пяти лет. Неуч погоревал да и отбыл в отдаленный фельдшерско-акушерский пункт. А оттуда не сбежишь — дорог нет, добираться можно либо по морю, либо на вертолете. Его, к примеру, забросил туда попутный вертолет, что вез запчасти к колхозным моторным лодкам. Перед отлетом Костя пришел попрощаться.

— Зря вы так со мной обошлись, Дмитрий Андреевич, — пожимая мне руку, мямлит он.

— Как «так»?

— Не по-человечески!

— Дурень ты, Кока! — приятельски хлопаю его по плечу в новеньком военном бушлате. Достал же где-то. — Я тебя от тюрьмы спас! Не знаю, как ты в Псковской области своей работал, свечку я не держал, однако допускать тебя к хирургии больше чем на пять шагов нельзя!

— Как же так? — краснеет мой оппонент. — Я хочу стать хорошим хирургом! Книжек с собой почти два ящика набрал, инструментов хирургических приобрел.

— А где ты умудрился достать инструменты?

— Я тут с военными познакомился. У них санчасть сократили, они мне и подарили! Все равно списанное, не пропадать же добру. Вот и куртку теплую отдали, почти новую!

— Это не куртка, а бушлат, — сухо говорю я. — А где это ты с ними познакомился?

— Так у себя в поликлинике, когда еще там работал. У них солдатик-водитель прищемил руку дверью машины. Они не хотели светиться у себя. Ну, вы понимаете?

— Понимаю, не хотели показываться в военной поликлинике или что там у них. И что?

— Да ничего. Сделал снимок — кости целые, отделался ушибами и ссадинами!

— А точно кости целые?

— Обижаете. Еще и рентгенолог снимок глянул. Мы разговорились, они меня угостили обедом в кафе, а после предложили медицинские инструменты забрать. А то они у них уже ржаветь стали. Что вы так на меня смотрите? Нет, не за деньги, абсолютно бесплатно!

— Я так на тебя сморю, Константин, чтобы ты эти инструменты мне отдал. А то натворишь еще дел! А так, в надежных руках, глядишь, и спасли бы кого…

— А почему вы решили, что они не в надежных руках?

— Костя, ты сам-то в это веришь?

— Разумеется! Я всем вам докажу, что я тоже хирург! — Он гордо вскидывает голову.

— Да, чую, натворишь ты там делов…

— Не натворю, не переживайте!

— Я не за тебя переживаю, а за людей, которых ты собираешься пользовать! Вот что, Константин. Ты там, на ФАПе, самодеятельностью не занимайся: если что серьезное, сразу к нам отправляй. Вертолет пока худо-бедно летает, корабли плавают, в помощи не откажем.

Кока, полон сил и энергии, улетел в рыбколхоз, а у меня, скажу честно, душа не на месте. Это надо же, какой энтузиаст хирургии туда явится! Ворох книг прихватил, пуда полтора разных инструментов, включая набор для операций на трахее и сосудах. Просил отдать — ни в какую не соглашался. Мол, самому пригодится! Чтоб этим военным пусто стало!

Не знаю, как он там себя проявил: при мне пробыл там всего дней пять. Правда, тем же бортом, что занес его в эту Тмутаракань, прислал к нам пациента: пожилого бригадира Никифоровича.

Анисим Никифорович Гайдуков, несмотря на свои шестьдесят с хвостиком, еще трудится в рыбколхозе. Фигура весьма колоритная: среднего роста, но широк в кости, посеребренная борода смахивает формой на штыковую лопату, глаза голубые, с хитринкой. Здоровье еще позволяет вкалывать в совхозе, другой работы в округе днем с огнем не сыскать, а надо поднимать двоих малолетних внуков: одному пять лет, другому шесть. Дочь Анисима, беспутная баба, уехала три года назад на заработки в Питер, поначалу исправно звонила и деньги посылала, а последний год — ни слуху ни духу. Ее объявили в розыск, но безрезультатно. Пришлось Никифоровичу тряхнуть стариной: на пенсию особо не пожируешь.

Занятный мужик этот Гайдуков: семь классов образования, а послушать его — любого политика за пояс заткнет. Грамотно рассуждает, все больше примеры из жизненного опыта приводит. Там в лесу есть время поразмышлять.

Сейчас путина в самом разгаре: семга идет на нерест, а он совсем некстати выбыл из строя, причем надолго — язва закровоточила. Ему бы давно в больницу обратиться, но нет, все на потом откладывал. Дотянул до того, что еле тепленького привезли: бледный как полотно, часто дышит, давление почти не определяется, много потерял крови. Слава Богу, что Кока с вертолетом подвернулся, а то бы помер мужик. Язва старая, каллезная, сама ни за что не пройдет, спасет только операция!

Прооперировал я Анисима: убрал язву с частью желудка, кровь перелил, он и ожил. Уж на второй день сам встал с кровати прямо в реанимации, попросился в отделение. Я его уже не выписывал, передал Ивану Ильичу, тот и долечивал. Но за то незначительное время, что мы пообщались, он успел рассказать много интересного.

Оказывается, их рыбколхоз — самый настоящий колхоз, классического советского покроя. Он был организован сразу после Отечественной войны, а председатель руководит им еще с брежневских времен. Заготавливают они рыбу и красную икру, в буквальном смысле едят ее ложками и при этом не имеют ни гроша за душой. Зарплаты у них необычайно смешные: простой колхозник получает около шести тысяч в месяц, а бригадир — до десяти, и то при условии, что не сачкует, а работает не покладая рук.

Было в поселке совхозное стадо, небольшое, голов двенадцать. Все доярки разбежались: подались поближе к цивилизации. Последняя доярка замучилась каждый день руками доить дюжину коров, пошла к директору и попросила увеличить зарплату в два раза. Плати, мол, двенадцать тысяч, тогда останусь! Председатель отказал, и последняя доярка тоже сбежала в город. Никто из местных баб не согласился возиться с коровами за шесть тысяч. Стадо пустили под нож. Закончилось в колхозе животноводство.

В прошлом году возникли проблемы со связью. Сотовая связь у них не берет, пользовались традиционной, стационарной. Пока до Карельска дозвонишься — полдня уйдет. Директор совхоза слезно просил у районной администрации купить в поселок спутниковый телефон: сами-то не потянут. Вдруг что случится — даже санавиацию при случае не вызвать. Приехала комиссия из важных чиновников, все осмотрела, обсудила и ынесла вердикт: нерентабельно!

— У вас, — объявил председатель комиссии, — три-четыре обращения за медицинской помощью в год. Маленьких детей почти нет. А сотовая связь очень дорогая — и сам аппарат, и обслуживание.

— Так что, помирать нам теперь, что ли?

— Зачем помирать? Поморы — народ крепкий! Мы вам медицину на дом выпишем.

Так Кока и стал у рыбаков фельдшером. Ну, хотя бы Анисима Никифоровича в хирургию вовремя направил. Не подвел!

Сам Анисим Никифорович о себе мало рассказывает, больше про колхоз и своих земляков, про природу, что окружает его поселок. Золотой человек, настоящий патриот. Жаль только, что Родина не очень-то это ценит.

Люди в одном из последних колхозов живут в таких тяжелых, по современным представлениям, условиях, что городскому обывателю просто не хватит фантазии, чтобы их представить. Чего только стоит тот факт, что у них до сих пор в ходу керосиновые лампы!

Говорят, что развивать маленькие населенные пункты убыточно. Вновь, как и в пятидесятые годы прошлого столетия, предлагают укрупнения, только укрупнение это происходит на бумаге. Юридически поселки объединяют, а фактически добавляют людям лишнюю головную боль: нового жилья, ближе к центру, никто не строит, все так и живут в своих халупах у черта на куличках. Если, к примеру, надо оформить пенсию, вклеить фотокарточку в паспорт, показать ребенка доктору или еще что-то, надо запастись терпением и деньгами. Раньше Анисим Никифорович ездил с бумажками в райцентр за пятьдесят километров, а после укрупнения — за все триста. Народ материт чиновников, но терпит. Похоже, те, кого возят на работу в дорогих иномарках, никогда не поймут тех, кто добирается на общественном транспорте.

Такое происходит не только в Северо-Западном регионе: когда я уезжал с Дальнего Востока, там уже начали укрупнять районы. Но если тут расстояния измеряются в десятках, максимум — в сотнях километров, то на краю страны уже в тысячах. Огромная у нас держава, просторная: в Амурской области есть районы вроде Тындинского и Сковородинского, где больные, чтобы добраться до областной больницы, должны преодолеть тысячу с лишним километров. А на Чукотке? А в Якутии? Ужас!

В этом плане Карелии «повезло»: относительно недалеко и Петрозаводск, и Санкт-Петербург, и Москва — были бы только деньги да желание. Теперь Анисим, чтобы вернуться домой, должен потратить две, а то и три своих зарплаты либо ждать оказию. В больницу-то привезли бесплатно, а обратно — сам думай! Можно еще и по морю добраться, но опять надо искать, кто в ту сторону поплывет. Раньше между поморскими деревеньками курсировали пароходики, а с тех пор, как укрупнили районы, все плавают только до райцентра. Как хочешь, так и попадай домой.

Мудрая реформа коснулась не только гражданских, но и военных. Карельскую ЦРБ соединили с соседней, и теперь всех пациентов доставляют к нам. В здание, где когда-то располагалась ЦРБ соседнего района, сделали маленькую участковую больничку — чего добру пропадать? А у военных все гораздо хуже: у них просто закрыли все гарнизонные медучреждения.

…Двое крайне обеспокоенных военных, капитан и майор, привозят согнутую пополам молодую женщину. У нее перфоративная язва 12-перстной кишки и начался перитонит. Везли чуть не от финской границы, а это три сотни километров: они служат в каких-то глубоко законспирированных войсках и сидят в глухом лесу. Еще в позапрошлом году у них был госпиталь со всеми положенными специалистами и поликлиникой, куда могли обратиться и военные, и гражданские, а теперь нет. Чего делать? Не надо болеть. Военным, допустим, болеть не положено, а жены их, а дети тут при чем? Это далеко не первый случай, и, разумеется, не последний. В армии тоже, выходит, бардак по части медицины.

Я говорю только о медицине. Оно и правильно: в чем разбираешься лучше всего, то и надо описывать. Глупо было бы мне повествовать о нефтедобыче.

От медицинской помощи в нашей стране зависит многое. Здоровая нация — основа благосостояния любого государства. А качество медпомощи пока сильно хромает. При советском режиме всех лечили одинаково: бесплатно и качественно. Ну, может, кому предоставят индивидуальную палату, по знакомству. У номенклатуры и богемы всегда были свои больницы и поликлиники, да они и сейчас имеются. Любимцы публики и народные избранники во все времена стараются держаться подальше от народа.

Но прочие больные еще не так давно сидели все вместе в одной очереди, а теперь произошло расслоение и среди пациентов. Если у тебя полис обязательного медицинского страхования (ОМС), то сиди в общей очереди, пока не посинеешь! Никто вперед не пропустит: все сами такие. А если достал полис ДМС, пожалуй вперед. Не раз и не два доводилось видеть, как «скорачи» катят пропитого алкаша и машут бумажкой:

— Этого вне очереди нужно глянуть, у него ведь полис ДМС.

— Иду, иду! — откликаешься, матерясь про себя. Бросаешь бабушку с камнями в желчном пузыре и идешь осматривать молодецкую харю, что неделю пила, а теперь вот заболела. Ну как же: у него полис ДМС.

Вот какой я сделал вывод: львиная доля обладателей полисов дополнительного медстрахования — либо сачки, либо плохо замаскированные алкоголики. Чуть кольнет где, сразу «скорую» вызывают: «У меня полис ДМС, мне срочно надо в больницу, живот уже три минуты тянет». Знают прекрасно, что их везде примут без очереди. Случается, правда, что люди работают в солидной организации, где действительно заботятся о здоровье своих сотрудников и оформляют им полиса ДМС. Но обычно, такие люди не злоупотребляют своим правом. Кто сидел в очередях к врачам, тот, думаю, со мной согласится.

В Карельске счастливые собственники полисов ДМС мне отчего-то не попадались, а у трети полиса ОМС-то нет. Люди приходят с улицы и просят принять их. Принимаем! В Питере с этим сейчас строго. Нет полиса — будь добр покинуть больницу после того, как тебе оказали экстренную помощь. В Карельске народ еще не перестроился: живут по советским понятиям и норовят попасть к врачам без полиса, на халяву. Как раньше, в старые добрые времена.

Глава 20.

Как-то незаметно промчался август: лето пошло на спад. По ночам температура воздуха опускается до плюс десяти и ниже. Днем еще относительно тепло. Да, полярный день уже отступил: за окном сумерки сгущаются в чернильную ночь, подсвеченную яркими звездами, во множестве мерцающими в аспидном небе. Приближается унылая осень с затяжными дождями и безысходным листопадом, а вместе с ней и окончание моей необычной командировки. Остается последнее дежурство, традиционно выпавшее на субботу. После этого еще два рабочих дня в отделении, и все: можно подводить итог моей врачебной деятельности в Карельске. Правда, сначала надо еще отдежурить. Последнее дежурство, как и первое, всегда памятно.

Начинается все как обычно: принимаю смену у молодого заспанного хирурга Алексея Лебедева. По его изрядно мятой и отекшей от длительного соприкосновения с подушкой физиономии хорошо видно, как он провел ночь.

— Дмитрий Андреевич, все тихо и покойно. Даже нечего рассказать, — упорно борясь с зевотой, рассказывает молодой врач. — Даже ни разу в приемник не вызвали за целую ночь.

— А за целый вечер сколько раз дернули?

— Всего один раз: не очень старую тетку положил в отделение, и то, если б недалеко жила, отправил бы домой.

— С чем госпитализировал?

— Да говорю же — ни с чем! Живот у нее три дня то болит, то не болит. Анализы нормальные, УЗИ не сделать, рентген тоже без особенностей. Живет в какой-то дыре, вечером нельзя туда уехать. Попросилась остаться до утра. Пожалел, оформил как панкреатит. Сейчас гляну ее да и выпишу из отделения.

— Пойдем, вместе посмотрим твою тетку.

А тетку рвало всю ночь. Возле нее стоит тусклый алюминиевый тазик, подставленный санитаркой, наполовину заполненный кишечным содержимым неприглядного вида.

— Ой, мне так плохо! — жалуется женщина, еле оторвавшись от тазика и подняв на нас красные глаза. — Всю ночь рвало! Попью воды и почти сразу к тазику бегу! Ой как плохо! — стонет тетка.

— Вот, — показываю на пациентку, — а ты хотел ее выписать! У нее же диагноз на лице написан!

— Панкреатит? — растерянно моргает Алексей. — Сейчас капельницу поставим, вам лучше станет.

— А сразу что не поставил? — шепчу ему на ухо.

— Так я же историю на нее для вида завел, чтоб она только переночевала у нас, — так же шепотом отвечает юный доктор.

— Да, капельницу поставьте, но перед этим снимок брюшной полости необходимо выполнить! — уже громким голосом подсказываю я, закончив осмотр. Живот женщины мне совсем не понравился.

— Но, Дмитрий Андреевич, мы же делали ей снимок при поступлении! Там ничего криминального!

— Сделайте, пожалуйста, еще раз! — настойчиво повторяю я. — А вы больше не пейте и не ешьте. Скорее всего, прооперируем вас в ближайшие часы!

— Как оперировать? Зачем оперировать? — пугается женщина, утирая мокрый рот грязным носовым платком.

— Более конкретно поговорим после рентгена, — бросаю я, поднимаясь с ее кровати.

— Ничего не понимаю, Дмитрий Андреевич, — говорит Леша, как только мы выходим из палаты. — С чем ее оперировать, с панкреатитом, что ли? Давайте полечим вначале, возможно, все у нее пройдет! Панкреатиты же сразу не лечат оперативно! И чего у нее глаза красные, как у кролика? Обратили внимание?

— Обратил. Ты потошни, как она, всю ночь, у тебя еще и не такие глаза станут! Так напрягаться! Ты вон на массу топил, а тетеньку в это время наизнанку выворачивало!

— Так я это, не знал, что ее рвет!

— Панкреатиты, согласен, сразу не оперируют, — пропустив мимо ушей этот детский лепет, продолжаю я. — А запущенную механическую кишечную непроходимость мы просто обязаны взять на операционный стол. Но для этого нужно быстро возместить ей водно-электролитные потери. Сделаем снимок и начнем безотлагательно капать: готовить к операции. Если идешь со мной на операцию, будь добр, договорись с анестезиологами, пускай готовят ее прямо на операционном столе. Так мы нагоним упущенное тобой время.

— Погодите, Дмитрий Андреевич, — пытается спорить со мной Алексей. — Отчего сразу непроходимость? Живот у нее не вздут, газы отходят, стул даже был при поступлении, на снимках все хорошо. А то, что блюет беспрерывно, так панкреатит у нее. При панкреатитах же рвота типична.

— Да, для панкреатита характерна неукротимая рвота, — терпеливо просвещаю молодого коллегу, — но при этом, как правило, не бывает кишечного содержимого. Ты в тазик-то внимательно заглянул? Что там узрел?

— Фу-у-у, — брезгливо морщится доктор Лебедев, — я еще в заблеванные тазики не заглядывал и не дифференцировал тамошнее содержимое!

— А вот и напрасно! Я как раз не погнушался и тщательно рассмотрел, что к чему, пока ты моську свою воротил!

— И что? — жалобно смотрит на меня собеседник.

— Обычное тонкокишечное содержимое. У нее оттого и газы отходят, и стул был, что толстая кишка как раз проходима.

— Но у нее не было операций, а значит, не может быть спаек! — не сдается Алексей.

— Дмитрий Андреевич, — перебивает постовая медсестра Лена, — возьмите свежий рентгеновский снимок.

— Спасибо, Леночка, весьма оперативно! — хвалю я девушку и беру в руки рентген. — Ну? Смотри!

— Точно, непроходимость! — ошарашенно соглашается Алексей. — Вот на этом снимке четко видно! А на предыдущем даже намека никакого нет. А как вы догадались? Вздутия живота ведь не было? Неужели по рвотным массам?

— Ты почти угадал! — соглашаюсь я. — По содержимому тазика тоже, но помимо этого, у нее кишечник «плещет». Ну, и снимок.

— Но вы уже до рентгена утверждали, что ее придется оперировать!

— Утверждал и теперь утверждаю. Не станем терять время! Иди, договаривайся с анестезиологами.

— Дмитрий Андреевич, позвольте последний вопрос?

— Валяй!

— А что, по-вашему, вызвало непроходимость?

— Честно говоря, я и сам теряюсь в догадках! Ты прав, как правило, тонкокишечная непроходимость развивается у больных, перенесших ранее оперативные вмешательства на органах брюшной полости. Опухоли тонкой кишки весьма редки и рассматриваются как частные случаи. Так что тут или редкое явление, опухоль тонкой кишки, или…

— Или? — нетерпеливо переспрашивает Алексей.

— Или что-то съела, что не может перевариться.

— Вы хотите сказать, что кусок пищи вызвал непроходимость?

— Примерно так. Не надо строить догадки: есть болезнь, которая требует незамедлительной операции, а там разберемся, что к чему.

Причина и в самом деле оказалась очень редкой. Непроходимость тонкой кишки у больной вызвал… камень из желчного пузыря! Да, да, именно камень. И такое случается в медицине! В желчном пузыре образовался огромный камень, размером с куриное яйцо, и вследствие длительного воспалительного процесса участок тонкой кишки подпаялся к больному органу. Спустя какое-то время камень «пролежал» и стенку пузыря, и стенку кишки, и провалился в кишечник. Затем он отправился «гулять» по кишечнику. Произошло это, похоже, три дня назад до описываемых событий. Именно тогда у хозяйки пресловутого камня начались схваткообразные боли. У места перехода тонкой кишки в толстую камень застрял, вызвав кишечную непроходимость со всеми клиническими проявлениями.

Случай до чрезвычайности редкий, я лично за свою практику встречаю подобное всего третий раз. До операции редко кому из хирургов, включая маститых, удавалось установить причину билиарного илиуса (так эта патология называется по-научному). Всегда делали операцию по поводу кишечной непроходимости, а уже на столе определяли камень как операционную находку. Можно сказать, повезло. В Питере, чуть не каждый день оперируя больных с непроходимостью, такого не встретишь. А тут приехал в Карельск — и на тебе, феноменальный случай!

Камень из кишки извлекаем, проходимость восстанавливаем. Жизнь пациентки теперь вне опасности. Вот тебе и заурядный панкреатит! Внимательней нужно относиться к людям — они к нам за помощью обращаются, видят в нас своих спасителей. Примерно в таком духе я высказываюсь перед молодым хирургом после операции.

— Но я же не выгнал ее на улицу, госпитализировал в хирургическое отделение! — бубнит в оправдание Алексей.

— Леша, с каждым бывает, но если человек прибыл к тебе издалека, где нет должной медицинской помощи, отнестись к нему надо внимательно. Места в отделении есть. Госпитализируй, понаблюдай в динамике, повтори анализы, когда точно убедишься, что ничего страшного нет, то выписывай с чистой совестью! — поучаю я неопытного коллегу, а сам про себя думаю: «А как бы я поступил на его месте? Знал бы, где упасть — соломки бы постелил».

К обеду наконец меня вызывают в приемный покой — первый раз за это дежурство. Безнадежно глухая бабка лет под девяносто жалуется на боли в животе. С ней такая же древняя и тугоухая дочка. Вот тебе и случай проявить профессионализм! Два часа назад отчитывал молодого хирурга, а теперь за это наступает расплата. Иди, Дмитрий Андреевич, попробуй определи, что с ней стряслось! Учить уму-разуму всегда легче, чем самому что-то сделать! «Скорая помощь», как всегда, пишет весьма лаконично: «острый живот».

Бьюсь со старухами полчаса: те попросту не понимают, что от них хотят. Обе смотрят на меня откровенно тупым взглядом: чего, мол, пристал к старым людям? Чего тебе, человек в белом халате, нужно от убогих?

Мимо проходит терапевт, Екатерина Васильевна, приятная дама среднего возраста. Она давно работает в Карельске, многих тут знает как облупленных.

— О, кого к нам доставили! И что на сей раз? — улыбается терапевт, только завидя дремучих бабок.

— Так вы их знаете?

— Конечно! Это же мать и дочь Горшковы! Кто не знает их у нас в терапии, да и в кардиологии! У них еще внучок есть, кажется, Миша: довольно оригинальный молодой циник. Он имеет несчастье жить со своими престарелыми родственниками. Так вот, как только этому Мише надо освободить квартиру, чтоб со своими дружками учинить очередную оргию, он звонит в «скорую»: приезжайте, мол, умирает бабушка, спасите, помогите! Причем так натурально врет! Эти-то старушенции толком ничего объяснить не могут, только мычат. Не знаю, какими методами он их сажает в машину, а «скорачи» к нам в больницу везут: срочно спасайте инвалидов. Раньше он заявлял, что у старшей бабушки болит сердце и высокое давление. Даже несколько раз приходилось госпитализировать к нам в отделение. В принципе, у любого пожилого человека можно найти проблемы с сердцем и повышенное давление. Подлечить пожилого человека — дело святое. Но последнее время он что-то зачастил с вызовами, палку перегнул. Мы его предупредили, так теперь он на вас переключился. Что-то с животом у старушки не так? Верно?

— Так вы считаете, что у нее, — я показываю на бабушку, лежащую на кушетке, — ничего серьезного нет?

— Я ничего не считаю! Я вам рассказала, как ее внук чудил. А что у нее на самом деле, кто ее знает? Говорить с ней невозможно. Дочка ее всякий раз сопровождает и ни на шаг не отходит, но помощи от нее мало: тоже тугоуха до предела!

— А попросту говоря, совсем как пень! — сухо констатирую я.

Все мои попытки собрать анамнез ни к чему не приводят. Мало того, что женщины плохо слышат, так и еще невнятно выговаривают слова, как всякие люди, глухие от рождения. Впору посылать за сурдопереводчиком.

Та, которая постарше, все время указывает то на живот, то на голову и что-то так стремительно произносит, что я улавливаю только окончания фраз. Ее дочка, очевидно желая помочь, дублирует таким же макаром: быстро и невнятно. Умаявшись, я присаживаюсь рядом и пристально изучаю странный дуэт. Старушки также зыркают на меня исподлобья и переглядываются: мол, вот тупой докторишка попался, ни черта не понимает! Первый раз, наверное, им такой дурень попался.

Пришли анализы — ничего ужасного, на снимках груди и живота тоже все нормально, ан нет! Старуха трогает себя за живот, теребит кофту, и все тут! В десятый раз осматриваю покрытый морщинистой кожей живот — ну не к чему прицепиться, хоть тресни! И зачем мне надо было читать нотации этому Леше? Закосил под умного? Вот теперь сиди и расхлебывай!

Сижу, смотрю на старух уже полусвирепым взглядом, голова пухнет от дум: я зашел в тупик. Что делать с двумя бабками, не пойму! Может, и нет у них никакой хирургической болезни? Вот попался бы мне этот внук на глаза — придушил бы, честное слово! Он, стервец, развлекается, а я с его родственниками уже который час бьюсь!

— Ну, что доктор, все сидите? Все голову ломаете? — снова подходит ко мне Екатерина Васильевна. — Не разобрались до сих пор?

— Не разобрался, — мотаю головой. — Ума не приложу, что с ними еще делать? Домой отпускать опасно: вдруг чего и в самом деле вылезет.

— Так, а что тут думать, — ласково улыбается терапевт. — Не желаете отпускать, так кладите в хирургию. Покапайте чего-нибудь, а я вам свое лечение допишу, только ЭКГ не забудьте перед этим снять. Вечером повторите анализы, снимки, понаблюдайте. А там и посмотрим вместе! Что-нибудь сообща да определим!

— Понаблюдайте! — эхом отзывается у меня в голове. — Вот же я кретин! Сам же Лешку сегодня поучал, а тут элементарно растерялся!

— Ну, Дмитрий Андреевич, вы согласны со мной? — пытается оторвать меня от нерадостных мыслей Екатерина Васильевна.

— Вполне согласен! Так и поступлю, спасибо за добрый совет. Немедленно скажу, чтоб заводили историю болезни.

— Не за что! Если все же исключите свою патологию, сразу позовите меня! Если что, без проблем переведем на терапию: у них всегда есть что полечить по нашей части.

Бабулек направляю на хирургию, предварительно сняв ЭКГ. Терапевт расписывает лечение, а я присматриваю в динамике. Дочь от матери никуда уходить не захотела, пришлось и ее класть в ту же палату. К слову сказать, острой хирургической патологии у старушек так и не обнаружили. Похоже, и не было ее вовсе, возможно, и в самом деле внучок созорничал. А мне урок: не распушай перья! Какое насыщенное дежурство выдалось! Но все интересное еще ждет меня впереди.

В медицине никогда нельзя расслабляться, особенно в хирургии. Необычного пациента могут доставить в любое время, в тот раз — почти в шесть утра. Дежурство постепенно подходит к концу, заканчивается смена. Я позволяю себе развалиться на кровати и заснуть: ну не может человек все двадцать четыре часа бодрствовать, а невыспавшийся хирург к тому же весьма опасен, особенно под утро. Кто пожелает, чтобы его оперировал не спавший всю ночь доктор? Я не то чтобы сильно устал: за весь вечер зашил всего две разбитые в пьяной драке физиономии и одну порезанную о стекло, тоже, кстати, по пьяной лавочке, руку. Ночью и вовсе меня не трогают. Но если есть возможность для отдыха, надо ее использовать по полной программе.

Поэтому, когда звонит мобильный телефон на прикроватной тумбочке, я уже относительно свеж. Вызывают в приемный покой, и голос медсестры кажется мне встревоженным.

— Доктор, срочно спуститесь к нам! Нужна ваша помощь! Чем быстрее, тем лучше! Мы вас ждем! — скороговоркой вещает трубка.

— А что случилось?

Но трубка не отзывается: уже отключилась.

Раз просят срочно, надо спешить. Стремительно надеваю робу, сверху накидываю халат, разжевываю пару кубиков «Дирола» и бегу к лифту.

— Суки! А-а-а-а! Всех вас… — несется из коридора приемного покоя отборная брань, даже в кабине лифта слышно.

«Неплохое начало!» — мелькает у меня в голове. К мату и воплям мне не привыкать: за годы работы в хирургии я всякого насмотрелся. Но тут что-то настораживает. Что? Это я понимаю, когда лифт открывается, выпуская меня наружу.

Орет женщина, голос довольно молодой и наглый.

Посередине коридора, на коротеньких тумбообразных ножках, обтянутых розовыми лосинами, стоит, заметно раскачиваясь, удивительно тучная девушка. Пострадавшая размахивает руками, замотанными в окровавленные бинты, ежесекундно поправляет малюсенькую юбчонку алого цвета и громко бранится, срываясь в конце каждого предложения на фальцет. На стуле, опершись о стену, сидит прыщавый юноша лет двадцати, вытянув в проход длинные ноги в грязных черных туфлях. Вокруг стоят трое полицейских и медсестра приемного покоя.

— Вы можете успокоиться? — вежливо просит старший лейтенант полиции разошедшуюся не на шутку плюшку.

— Где ваш хирург? — визжит толстуха и смачно ругается.

— Девушка, а вы ничего не перепутали? — грозно спрашиваю у нее.

— Че? — Она замолкает на полуслове и поворачивается ко мне. — Че ты сказал?

— Я говорю — не ори! Не в лесу! Будешь орать — развернусь и уйду, пускай тебе кто хочет помогает! Усекла?

— Я… я… я это, — девица хлопает ресницами в размазанной туши, — не поняла! Как это уйду?

— А вот так! Когда проспишься, поговорим!

— Доктор, вы с ней полегче, — тихо советует мне на ухо сотрудник полиции, — очень буйная дама. Как бы на вас не бросилась. Мы ее уже полчаса успокаиваем!

— Вот как успокоите, тогда и пригласите! — громко заявляю я, демонстративно разворачиваюсь и иду назад к лифту.

— Это что такое? — кидается вдогонку девушка. — А помощь мне оказать не надо?

— Нет! — Не оборачиваясь, я нажимаю на кнопку вызова лифта.

— Жанна, угомонись! — лениво подает голос паренек, сидевший на стуле.

— Доктор, миленький, а как же я? — неожиданно принимается реветь девица, обдавая меня таким перегаром, что я едва не падаю.

— А что ты? Трезвей!

— Доктор, я не буду больше ругаться! — Толстуха бухается мне в ноги и пытается их обнять. Я едва успеваю отскочить в сторону. — Спасите меня, дуру неразумную!

— Жанна, пошли отседа домой! — опять заговаривает ее спутник. — Там же дети одни сидят!

— Отвали, козел! — рявкает ему в ответ Жанна и снова пытается ухватить мою левую ногу.

— Дмитрий Андреевич, да гляньте вы ее! Чего вам стоит! — жалобно просит меня медсестра. — У нее трое маленьких детей дома! Мы уже операционников вызвали!

— У тебя в самом деле трое детей? — Я раскрываю глаза.

— Угу, — кивает Жанна, тряхнув тройным подбородком.

— И когда ты только успела? А сколько же тебе лет?

— Двадцать три в июне стукнуло! А мужу двадцать пять! Это я его м… спасала! Из-за него пострадала! А он хоть бы хны! Ы-ы-ы-ы, — вновь голосит толстуха, орошая пол возле лифта крупными каплями слез.

— А я тебя и не просил об этом! Гы-гы-гы! — неожиданно для всех дико ржет Жаннин муж. — Че ты полезла туда, дура? Я же тебя не просил! Без тебя разобрались бы!

— Ах ты падла! — ловко вскакивает на ноги мать-героиня и решительно кидается в атаку на своего благоверного, выставив наперевес окровавленные кулаки.

— Так, тихо! — бросаются ей наперерез полицейские. — Кузякины, как вы уже нас достали! Когда вы только угомонитесь? У вас же дети растут! Вот же семейка козлюков: что тот, что та!

— Их фамилия Кузякины? — спрашиваю я медсестру.

— Да, а что?

— Ничего! Просто у этой странной парочки другой фамилии и быть не может!

— Это он Кузякин! А я Муромова! — Жанна гордо поднимает голову с прической «взрыв на макаронной фабрике». — Еще этому козлу троих детей родила! Три кесарева выдержала! Тьфу!

— Так, Жанна, отношения станете выяснять дома, а сейчас живо в перевязочную! — решительно скомандовал я. — А то передумаю тебя спасать!

— Иду, доктор! — елейным голосом отвечает девушка. — А больно не будет?

История Жанны, юной матери троих малолетних детей, оказалась чрезвычайно забавной, несмотря на несколько трагичный финал. Она никогда не прочь пропустить рюмашку-другую, а там и третью, и четвертую, а потом поплясать и повеселиться. Не нагулялась деваха, да и когда ей было гулять, если первенец появился на свет, когда самой Жанне едва исполнилось шестнадцать. Дети не мешают ей развлекаться: уложит спать и ну скакать на танцульках на пару с мужем, а он по развитию ушел недалеко от супруги. В этот вечер, как всегда, пили дома, на пару. Алкоголь быстро кончается, а в Карельске, как почти везде, по ночам можно разжиться «добавкой» только в увеселительных заведениях. В общем, наши герои отправляются в ночной бар, предварительно уложив детей спать. В баре на вынос не продают. Приходится заправляться прямо там, у стойки. Муж Жанны сцепляется с какими-то подвыпившими молодчиками: со слов супруги, его били то ли шесть, то ли восемь человек. Не знаю, насколько это правда: у муженька, в отличие от жены, ни царапины. Я проверял. Пьяная Жанна вступается за мужа, бросается на обидчиков, кусает их и царапает ногтями. Вот только ногти у нее почти четыре сантиметра в длину: маникюр впечатляющий.

Во время драки ногти, говоря медицинским языком, отошли от ногтевого ложа, а проще сказать, оторвались и теперь висят на кровавых «соплях». «Скорая» лишь перебинтовала травмированные кисти и доставила любительницу острых ощущений вместе с мужем к нам в больницу.

Мы еле укладываем несчастную на перевязочный стол, после этого с горем пополам разбинтовываем руки Жанны. Зрелище, доложу вам, не для слабонервных: все десять ногтей оторвались и в разной степени задрались. Я поначалу даже решил, что ногти у нее бутафорские, накладные: они показались мне длинными, острыми и выкрашенными разноцветным орнаментом по блестящему лаку. Приглядевшись внимательней, осознал, что ногти самые настоящие. И под ними бугрится живое мясо.

Чтобы как-то отвлечь пострадавшую, я расспрашиваю ее во всех подробностях о ночных приключениях. Пока она, сгущая краски, повествует о лихом побоище, операционная медсестра бережно снимает липкие от крови бинты, да так ювелирно, что Жанна не издает ни звука.

— Жанна, ногти придется убрать! — безмятежно объясняю я девушке.

— А новые скоро отрастут? — широко зевая, спрашивает она.

— Скоро, — отвечаю я, вводя в пальцы правой кисти анестетик лидокаин. Однако вместо ответа раздается громкий храп: Жанна опочила прямо на столе. Видимо, алкоголь «догнал» ее и заставил отключиться.

Работа спорится: осторожно отделив ногти от пальцев, мы промываем перекисью водорода ужасающие раны и аккуратно перебинтовываем каждый палец. Минут через десять переходим ко второй конечности. Как только я снимаю багровую повязку, Жанна просыпается:

— Ты чего творишь? Ты кто такой? А ну, отвали, пока цел!

— Жанна, спокойно, это я — хирург, одну руку обработали, теперь примемся за другую.

— Отвали, я сказала! — скалит зубы пьяница. — Не надо ничего делать!

— Да ты на руку свою посмотри! — не выдерживает медсестра. — Сейчас доктор быстренько ногти твои уберет, и наложим повязку, а там и домой пойдешь!

— Чего? Пошли вы…. — Тут мать троих детей разражается такой тирадой, что у меня вянут уши и пропадает всякое желание помогать этой дуре.

— Не будем обрабатывать левую кисть? — в последний раз спрашиваю я.

— Идите вы все в жопу! — кричит Жанна и скатывается со стола, умудрившись приземлиться точно на тумбообразные ножки.

— Дай хоть повязку наложу! — подступает к ней медсестра. — А то еще зацепишься за что-нибудь ногтями своими!

— Повязку? — Девушка тупо смотрит на свою окровавленную кисть. — Ну, наложи!

Я только сплевываю в тазик для отходов и следом сбрасываю перчатки. Мне эта комедия разонравилась, и я в ней больше не участвую.

Через час девица возвращается в приемный покой и слезно просит, чтобы я удалил ногти на левой руке.

— Мадам, мое дежурство закончилось пять минут назад! — я показываю на электронный циферблат на стене приемного покоя. — Ничем помочь я вам не смогу!

— И что же мне делать? — надувает пухлые губки Жанна. — У меня детки маленькие! Как я за ними стану ухаживать?

— Вот так и сможешь! Может, еще в кого вцепишься, глядишь, ногти сами и отвалятся. Когда пила, о детках своих и не вспоминала, поди? Надоели вы мне, алкаши, хуже горькой редьки! — и я чиркаю ладонью по шее, демонстрируя, как достала меня вся эта пьянь.

Григорий Петрович сменяет меня и спасает даме руку.

Глава 21.

Последние два дня работы в отделении даются мне, честно говоря, не очень легко. Нет, ничего экстраординарного больше не происходит, все идет своим чередом. Подспудно я ожидаю какой-нибудь каверзы от бывшей заведующей: она продолжает приходить на работу и «добивать» остатки запущенных историй болезни. Но все, слава богу, происходит без эксцессов: она проводит время в кабинете старшей медсестры и ни во что не вмешивается. Я даже не замечаю, когда она приходит и когда уходит. Так, несколько раз встречаю ее, заглядывая в кабинет Ульяны Дмитриевны. Хозяйка едва терпит присутствие в кабинете мадам Васильевой, ее утешает только то, что скоро все должно закончиться. Общение с Зинаидой Карповной и мне тоже не повышает настроения, впрочем, все наши разговоры ограничиваются холодными приветствиями.

Остальные сотрудники хирургического отделения, напротив, не скрывают сожаления по поводу моего предстоящего отъезда. Всяк норовит узнать, не собираюсь ли я вернуться в Карельск. Я интригующе молчу, поскольку и сам толком не знаю, как поступить. С одной стороны, мне хочется еще какое-то время поработать в Карельске, а с другой — какой смысл опять возвращаться в провинцию? Для чего я тогда сорвался с насиженного места на Дальнем Востоке и переехал в Питер? Загадываю так: если никто из моих пациентов не скончается за эти дни, я вернусь. Если умрет, уеду совсем. Глупо? Возможно! Однако я решил положиться на провидение.

Во вторник, в мой предпоследний рабочий день, умер Вальтер. Он поступил в хирургию накануне вечером. На больничную койку его уложило очередное кровотечение из распадающейся опухоли. На сей раз его уже не спасли — или не спасали, кто знает. Пускай это останется на совести дежурного врача. Как старожил отделения, Вальтер всегда традиционно попадал в одну и ту же палату, а палата пока еще числится за мной. И мне как лечащему врачу этой палаты предстоит идти на вскрытие.

Существует непреклонное правило: всех пациентов, скончавшихся в стационаре, обязательно подвергать патологоанатомическому исследованию. Это делается не только для того, чтобы выяснить причину смерти, если она по каким-то соображениям осталась не совсем ясной, но и для того, чтобы определить, правильно ли лечили пациента. А вдруг врачи чего-то намудрили, вдруг «залечили» человека? Впрочем, по установившейся традиции сор из избы обычно не выносят — иначе добрая половина врачей находилась бы в местах не столь отдаленных. Но вскрытие умерших стараются выполнить почти всегда.

По существующему в стране положению, если труп не «криминальный», то есть не интересует судебных медиков, родственники имеют полное право написать отказ и забрать тело без вскрытия. Если же есть хоть малейшие подозрения на насильственный характер смерти, например утопление, отравление, автодорожная травма и тому подобное, то вскрытие производят обязательно, причем это делает не патологоанатом, а специальный судебно-медицинский эксперт. Как правило, его делают более тщательно и довольно долго.

Странно, но родственники Вальтера от вскрытия не отказались. Его диагноз был давно известен, подтвержден данными гистологического исследования, однако они настояли на вскрытии. Лечащий врач по закону обязан при этом присутствовать. После обеда меня приглашают в морг. Кстати сказать, за месяц это первое вскрытие от хирургического отделения.

Патологоанатомическое отделение карельской ЦРБ расположено почти на отшибе, на самых задворках больничного городка. Иван Ильич и Григорий Петрович изъявляют желание присутствовать при вскрытии, а заодно и проводить меня до места. Сам бы я точно блуждал очень долго: местность, сильно поросшая деревьями и высокой травой, довольно удачно скрывает обитель мертвых. По крайней мере, постороннему понадобится немало труда, чтобы отыскать в этих зарослях городской морг.

Поплутав по узкой тропинке, протоптанной среди высокой жесткой травы, мы в конце концов выходим к моргу. Одноэтажное здание, выкрашенное в живенький салатовый цвет, с виду никак не соответствует своему назначению. Рядом с входом разбита живописная клумба из маргариток и астр, обрамленная вкопанными раскрашенными автопокрышками. Первый раз вижу такой странный морг.

Зато патологоанатом оправдывает ожидания. Он — типичный представитель своей необыкновенной профессии: невысок ростом, костист, с пергаментной кожей, короткими, жидкими волосами с заметной проседью. Он много курит и надсадно, громко кашляет, ежеминутно сплевывая шафранную слюну в переполненную обслюнявленными окурками пепельницу в виде стеклянного черепа. Анатолий Ефимович, — так его зовут.

— А вы и есть тот самый доктор Дмитрий Андреевич Правдин из Петербурга? — Он сильно пожимает мою руку и принимается изучать меня умными, глубоко посаженными глазами.

— Он самый, — я улыбаюсь в ответ, но, вспомнив, где нахожусь, тут же прикрываю рот.

— Да вы не тушуйтесь, — помигивает патологоанатом. — Что, в морге ни разу не были?

— Отчего же, доводилось бывать, и не раз. У вас, правда, впервые!

— Так расслабьтесь! Я изучил историю болезни умершего: вашей вины в смерти товарища Вальтера нет! — сообщает мне Анатолий Ефимович. Как всякий патологоанатом в такую минуту, он крайне серьезен. Юмор у него есть, но тоже какой-то на редкость серьезный, как и бывает у патологоанатома на рабочем месте.

— Ефимыч, — вступает в диалог Иван Ильич, — что ты нас в дверях-то держишь? Чаю бы предложил с дороги!

— О, проходите, ребята, не стесняйтесь! Какой чай? Сейчас угощу вас отличным кофе! Извините, не скажу, чтобы чувствовали себя как дома: не тот случай.

— Да, Анатолий Ефимович, это, несомненно, был бы перебор! — крякает Григорий, входя в уютное помещение морга.

Я не оговорился. Вопреки моим ожиданиям, в здании по-своему светло и уютно. Если не знать предназначения сего строения, а зайти так, с улицы, то ни за что не сообразишь, куда попал. Разумеется, мне за мою карьеру доводилось посещать подобные заведения не раз и не два. Во всех них стоял мерзкий запах тлена и царили хаос и разруха — особенно в Питере, где вскрытия поставлены на поток, а вот тела усопших в буквальном смысле занимают все свободное место. Карельский морг выглядит совсем по-другому.

Пространство не очень большое, но оно чисто прибрано, полы сияют чистотой, а в коридоре светло и сухо. Не сразу и разберешь, где расположен сам секционный зал. Я иду впереди всех, толкаю первую попавшуюся дверь и сразу оказываюсь в кабинете врача. За мной проходят остальные коллеги.

— Располагайтесь, сейчас приготовлю кофе! — как мне почудилось, радостно говорит сопровождающий нас патологоанатом. — Сейчас санитарка приготовит все к вскрытию, и мы пойдем в секционку. В запасе у нас минут десять свободного времени. Успеем попить кофейку. Кому с молоком?

Я вежливо отказываюсь. Ефимыч едва приметно ухмыляется, однако молчит. Пришедшие со мной хирурги, не церемонясь, налегают на кофе и крекеры, предложенные гостеприимным хозяином. Я, чтобы как-то скоротать время, сажусь за соседний стол и принимаюсь крутить микроскоп, стараясь рассмотреть препарат, лежащий на предметном стекле.

— Надо свет включить! Вот здесь! — показывает патологоанатом, обратив внимание на мои потуги. — Теперь смотрите! Интересно?

— Да, — киваю я, чтоб не обидеть хозяина.

— Погодите, я вам что-то на самом деле интересное покажу! — загорается Анатолий Ефимыч и бросается к шкафу возле самого окна. — Так, где он у нас? — роется он в предметных стеклах, батареей выложенных на специальной деревянной подставке. — Ах, вот он! Гляньте сюда, коллега! Узнаете? — он подсовывает мне препарат, маркированный одними цифрами.

— Затрудняюсь! — честно признаюсь я, тупо разглядывая в объектив некие розовые и фиолетовые клетки с крупными ядрами.

— Ну как же, — немного огорчается патологоанатом, — это же та самая язва!

— Язва? Что за язва?

— Та самая язва желудка, что вы недавно удалили у пациента с желудочным кровотечением по фамилии Гайдуков.

— Язва, значит, — растерянно говорю я, снова прильнув к микроскопу, а перед глазами вдруг возникает Анисим Никифорович Гайдуков, человек из поморской глубинки.

— Язва, язва! На рак и близко не тянет! Вот, смотрите сюда! Видите… — Тут Ефимыч пускается в столь скрупулезное объяснение того, чем рак желудка под микроскопом отличается от язвы, что я сразу понимаю: он оседлал любимого конька, и надолго. Прерывать его мне кажется неудобным. Приходится слушать лекцию до конца.

Неожиданно раздаются глухие удары по батарее отопления. Ефимыч живо подскакивает:

— Пора! Зовут!

Мы выходим из кабинета и идем за ним по стерильному коридору. В самом дальнем углу морга патологоанатом открывает правую боковую дверь, и мы оказываемся в ярко освещенной, несколько тесноватой комнате. Посередине стоит стандартный, почти новый секционный стол, поблескивающий гладкой никелированной поверхностью и занимающий две трети свободного пространства. На столе лежит крайне истощенный труп бедняги Вальтера, с ввалившимися боками и запавшим животом. Весу в нем оставалось меньше тридцати кило. Я обратил внимание, что вскрытие еще отчего-то не сделано.

Да простит меня читатель за такие подробности, но, взявшись говорить без утайки, я описываю все, как это происходит в медицине на самом деле. Обычно врач сам не вскрывает усопших, за него это делают санитары. Когда много умерших, всю черновую работу выполняют не врачи. Патологоанатомы только осматривают извлеченные внутренности и берут кусочки тканей на анализы (гистология). После вскрытия тела зашивают специально обученные помощники. В больших городах много такой работы, а патологоанатомов, в силу разных причин, обычно не хватает. Если врач все станет делать сам, от разреза и до зашивания, то он просто физически не будет успевать выполнить свою работу, тем более выполнить качественно. Эта практика не касается судебно-медицинских вскрытий: этим всегда занимается только врач и очень скрупулезно обследует каждый сантиметр останков. Хотя и в этом случае встречаются исключения из правил.

Больной Вальтер не подходит под категорию судебного пациента. Он умер от естественных причин вследствие длительного онкологического заболевания. А почему же еще не вскрыли? Ответ обозначился сам собой.

— Анатолий Ефимович, я вам больше не нужна? — Толстая пожилая рябая женщина, которую я поначалу и не заметил, так как во все глаза смотрел на Вальтера, подходит к патологоанатому. — Баночки под препараты подписаны, инструменты разложены.

— Спасибо, Руфина Яковлевна, можете отдыхать.

— Я пошла к себе, если что надо будет, то стучите! — тихо говорит Руфина Яковлевна и не спеша, переваливаясь с боку на бок, выходит. Я гляжу ей вслед: как, должно быть, тяжело носить такой большой вес на расплющенных суставах. В глаза бросается лежащий на батарее тяжелый гаечный ключ, похоже, именно им санитарка призывала нас на секцию.

— Ну-с, господа, приступим? — весело оглядывает собравшихся вокруг стола врачей Анатолий Ефимович.

— Мы ждем, — нетерпеливо говорит Григорий, — сколько можно тянуть резину? У нас еще и в отделении работа имеется.

— Ну, ребята, в таких вопросах спешить никогда не рекомендую! — громко говорит патологоанатом, надевая одноразовый операционный халат, извлеченный из целой стопки с нижней полки стеклянного шкафа.

— Так нам диагноз же ясен! — не унимается молодой хирург. — Чего медлить? Мы же тут для проформы!

— Для какой такой проформы? — щурится Анатолий Ефимович и недобро смотрит на Постникова.

— Как для какой? Положено, чтобы кто-то из врачей был на вскрытии! Желательно, чтоб лечащий или заведующий отделением, а еще лучше, чтоб оба вместе!

— Верно! А вы у нас лечащий врач?

— Нет!

— Тогда я вас не задерживаю! — сердито говорит патологоанатом. — Вы нам ни к чему!

— Так я его принимал по дежурству! Он у меня на дежурстве скончался! — хмурится Григорий, не глядя на Ефимыча.

— А-а-а, — многозначительно тянет его оппонент, — у вас на дежурстве, значит, помер! Тогда именно вас должен больше всех интересовать результат вскрытия! Вдруг чего пропустили?

— Да что там можно было пропустить? — уже неуверенно отзывается Григорий и при этом заметно бледнеет.

— А вот это нам сейчас и предстоит выяснить! — с важным видом произносит патологоанатом и медленно надевает толстые синие перчатки, доходящие почти до самых локтей.

Мне еще не доводилось видеть такого вскрытия. Нежно, как будто хрупкую вещь, патологоанатом ощупывает все тело Вальтера, выясняя, с чем ему предстоит работать. После молча вынимает из стеклянного шкафа острейший нож и резко проводит им по листу плотной бумаги, пробуя заточку. Затем начинает осторожно препарировать останки больного, словно величайшую ценность на планете.

Его движения со стороны кажутся очень точными и в то же время довольно экономными: ни одного лишнего. Холодная сталь в его костлявых руках напоминает смычок скрипача-виртуоза, до того артистично владеет он своим грозным инструментом. Не спеша Анатолий Ефимыч продвигается вперед. Патологоанатом никуда не торопится, шаг за шагом выясняя причину смерти несчастного. Аккуратно, словно боясь навредить вынутым наружу органам, он изучает безжизненные внутренности.

— Вот смотрите, это и есть опухоль, — показывает он нам страшное образование, лежащее у него в руках, — вот она проросла в… — И он читает нам очень подробную лекцию по патологической анатомии, объясняя на примере лежащего перед ним тела, куда и как прорастает рак. Он отрешается от всего сущего и с упоением повествует о болезни Вальтера и ее осложнениях. Безусловно, Анатолий Ефимович обладает энциклопедическими знаниями и явно души не чает в своей профессии. Вскрытие незаметно переходит в моноспектакль, где он — актер, а мы — молчаливые, понурые зрители.

Через полчаса это представление мне, признаться, порядком надоедает, и я потихоньку выскальзываю в коридор, следом за мной устремляется и Григорий. В секционной комнате наедине с Ефимычем остается лишь один Иван Ильич. Патологоанатом, заметив наше позорное бегство, громко кричит вдогонку:

— Ребята, а вы куда? Вам разве неинтересно стало?

— Нет, что вы, Анатолий Ефимович, все очень занимательно! Но мы с Дмитрием Андреевичем на перекур: уже, знаете ли, уши опухли! — отвечает за нас обоих Григорий, пряча недовольное лицо.

— Понятно, — отзывается искусник патологоанатомического ножа, — можете у меня в кабинете перекурить. Только не задерживайтесь, самое интересное еще ждет вас впереди!

— Он всегда так тщательно вскрывает? — спрашиваю у молодого хирурга, как только мы входим в кабинете патологоанатома.

— Всегда, — кивает Григорий. — Он всякий раз как начинает секцию, так сразу забывает обо всем: видит только одного покойника и его внутренности.

— Он у вас не маньяк, часом?

— В какой-то мере да! — хмыкает в кулак Постников. — Вы знаете, у него же никого нет. Жена от него ушла — не выдержала его маниакальной приверженности к патанатомии. Она отличный гинеколог, всегда востребована. Забрала дочку и сбежала в соседний район, к местному терапевту. С тех пор Ефимыч всех врачей-терапевтов не переваривает, а из морга днями не выходит. Он тут зачастую и ночует.

— Вот как! Выходит морг для него — все? И семья, и дом, и работа?

— Точно так!

— А с головой у него, пардон, все в порядке? Он не «того»? — я кручу пальцем у виска.

— Возможно, — пожимает плечами Григорий. — В чем-то он странноват, не спорю, но специалист превосходный. Равных ему, пожалуй, нет во всей Карелии. Любит и отлично знает свое дело. У нас есть еще один патологоанатом: юное дарование, Миша Быков. Но он вечно отлынивает от вскрытий: то у него мама болеет, то сам, то просто чем-то важным занят, да так, что недосуг явиться в секционную. Препараты готовые, уже нанесенные на стекло, — смотрит, и то через раз. А в покойниках ковыряться не любит. Ефимыч не в претензии: ему дай только волю, он и по ночам станет вскрывать. Вот такой человек, фанат своего дела. А с его головой в обычном понимании, возможно, и не все в порядке, да только на работе это никак не отражается.

— Да, но если он с такой черепашьей скоростью станет вскрывать тела где-то в другом месте, скажем в Питере, то так никуда не уедет. Второй час, извиняюсь, одно тело мусолит.

— А что делать? Быстрее он не умеет действовать, а главное, не желает. Он работает не на скорость, а на результат, и за результат можете не сомневаться: если за вскрытие взялся Ефимыч, то уж ничего не пропустит. Самую неприметную мелочь разглядит. А что долго — тут уж ничего не попишешь: так устроен этот человек. За эту привычку его, кстати, и из Петрозаводска в свое время попросили. Он же там начинал.

— Ладно, давай вернемся назад, а то он и в самом деле обидится. Человек он вроде неплохой, грешно обижать.

Вернувшись в секционную, мы застаем патологоанатома за очередным выступлением. Опершись левой рукой об край стола, он громко, с жаром что-то рассказывает застывшему по стойке «смирно» доктору Макарову. Анатолий Ефимович, неистово блестя глазами и брызжа слюной, яростно размахивает, как указкой, здоровущим секционным ножом, причем у самого носа завхирургией.

— Какой отсюда можно сделать вывод? — Он поднимает нож на манер вытянутого пальца.

— О медленном росте опухоли, скорее всего, — восторженно отвечает Иван Ильич, как зачарованный глядя на мелькающий у самого лба блестящий нож.

— Верно! — соглашается патологоанатом и вновь описывает опасную дугу вблизи самого кончика носа хирурга. — И не скорей всего, а так точно!

— Ефимыч, вы так нашего заведующего порешите! — кричит ему Григорий, входя в комнату. — Шибко не машите вашим ножичком!

— Ой, извините! — краснеет патологоанатом, убирая нож в раковину. — Увлекся, знаете!

— Да мы видим! — поддерживаю я. — Однако не пора ли нам закругляться?

— Ну, братцы, — Ефимыч делает вид, что глубоко оскорблен, — мы так с вами далеко не уедем! Случай весьма интересный, поучительный! Я вот тут Ивану Ильичу объяснил, что больного-то на самом деле можно было еще спасти!

— Как это? — напрягается Григорий. — Поясните, пожалуйста!

— Нет, вы, батенька, не так меня поняли! — усмехается Ефимыч. — Вчера или неделю назад его уже, разумеется, спасти было нельзя, а вот с полгода тому… — Он многозначительно поднимает указательный палец. — Пожалуй, надо было попытаться! Вот подойдите сюда, я вам что-то покажу! — Он придвигается к тому, что еще вчера было Вальтером. — Гляньте на это!

Вновь следуют пространные разъяснения по части онкологии и краткий экскурс в патологическую анатомию. Я уже плохо соображаю, что происходит, и откровенно скучаю. Я уже почти не слушаю то, что говорит Ефимыч, а с интересом рассматриваю колченогий стул, приютившийся у стола, — явно старинный, возможно, еще дореволюционной работы. Прекрасно сохранившийся экземпляр с резной ореховой спинкой, даже лак местами не весь отстал. Любопытно, как он сюда попал?

— Дмитрий Андреевич, вам какой-то стул интересней, чем судьба вашего бывшего пациента? — Язвительный голос патологоанатома прерывает мое увлекательное наблюдение.

— Нет, от чего же? Мне все очень интересно! Только, простите, то, что вы нам рассказываете, бедняге Вальтеру уже не поможет!

— Ему не поможет, — морщится Ефимыч, словно от зубной боли, — это точно! Зато поможет, возможно, другим пациентам! Если бы еще полгода назад убрали эту опухоль под челюстью, а я больше чем уверен, она тогда была операбельной, ваш Вальтер жил бы еще и жил! Нужно учиться на чужих ошибках, а не допускать своих!

— С чего вы вдруг решили, что его можно было спасти? — неожиданно брякаю я, не подумав о последствиях.

— Молодой человек, — багровеет патологоанатом, — я полчаса распинаюсь об этом, а вы все стулом любуетесь вместо того, чтобы слушать!

— Простите, Анатолий Ефимович, — а вот и мой черед проявить характер, — но вы сейчас, мягко сказать, не правы!

— Я? Потрудитесь объяснить, почему? — выпячивает впалую грудь патологоанатом.

— Потому, уважаемый Анатолий Ефимович, что я всего лишь обычный общий хирург. Никто, слышите, никто бы мне не позволил оперировать онкологического больного в плановом порядке, да еще на такой сложной анатомической области, как шея. Вы же прекрасно знаете, что этим у нас занимаются только специализированные учреждения, онкодиспансеры, а они уже тогда отказали ему в радикальной операции. Не знаю, по какой причине, но отказали. Поэтому лекцию об ошибках нужно им читать, а не нам. Мне ясно одно: Вальтера можно было спасти, но тот, кто должен был это сделать, не стал себя утруждать. Так?

— Да, вы правы! — опускает голову Ефимыч. — Как ни прискорбно, но правда на вашей стороне. Извините, что отнял у вас столько времени. Вашей вины в смерти данного пациента нет! Он скончался от прогрессирующего рака, осложнившегося кровотечением. В данной ситуации человеку хирургическим путем уже не помочь! Господа, больше вас не задерживаю, — официально заканчивает он свою речь.

— Ну вот, Дмитрий Андреевич, обидели хорошего человека! — вздыхает Иван Ильич, когда мы выходим из морга и направляемся в сторону больничного корпуса.

— Не думаю! — резко отвечаю я. — Если он умный человек, то поймет, что не прав. К чему нам эти его лекции? Для общего развития, не более того. Мы общие хирурги, и у нас другие цели.

— Цель у всех одна: спасти человека! — сухо возражает доктор Макаров.

— Иван Ильич, я согласен, что цель у нас одна, но методы разные! Мы не можем объять необъятное! Не нужно заниматься плановой онкологией — да нам никто и не позволит заниматься не своим делом! Да, в этой ситуации, возможно, онкологи прошляпили ту стадию рака, когда Вальтера еще можно было радикально прооперировать. Но это не значит, что мы должны выполнять за них онкологические операции у себя в ЦРБ. Мы в Питере такого себе не позволяем! И к тому же лечение онкологических больных не сводится к одной лишь операции, оно комбинированное: подключают и химиотерапию, и облучение. Для того и создавались онкоцентры — чтобы комплексно лечить таких пациентов.

— Вот Вальтера уже долечили! — зло бросает Иван Ильич.

— Согласен, с ним нехорошо получилось! Но не надо по одному случаю судить обо всех онкологах сразу! Мы тоже далеко не безгрешны, у нас и своих промахов хватает. Так что не будем обсуждать других специалистов. А выводы сделать надо!

— Какие? — морщится заведующий.

— Быть настойчивей! Если есть какие-то сомнения по поводу лечения пациента, которого направили в онкодиспансер, то, возможно, имеет смысл связаться с онкологами и обсудить конкретного человека. Высказать соображения по поводу его лечения, выслушать их доводы! Лечащий врач не поймет — есть заведующий отделением, главврач, главный онколог региона, наконец! Вот так надо делать! А не говорить, что, мол, угробили бедолагу Вальтера. Если Ефимыч утверждает, что еще полгода назад его можно было спасти, то, наверное, так и было на самом деле. Если патологоанатом видит это сейчас, почему вы не видели тогда?

— Все, Дмитрий Андреевич, хватит ругаться! — машет руками Иван Ильич, — нам все ясно. Сделаем надлежащие выводы! Вам завтра уезжать, поэтому перед дорогой не станем портить друг другу нервы, пусть отношения между нами останутся хорошими.

— Согласен! — киваю я. — Только я не завтра уезжаю, а послезавтра!

— Как так?

— Завтра мой последний официальный рабочий день, а поезд в два часа дня послезавтра! Поэтому мне бы хотелось как-то это дело отметить… Вы не против?

— Мы? — Хирурги переглядываются между собой. — Мы только «за» двумя руками!

Глава 22.

Вот и мой последний рабочий день в качестве хирурга карельской ЦРБ. Я решил, что сегодня, в конце рабочего дня, всем объявлю, что возвращаться в Карельск не стану. Но вначале нужно закупить деликатесов и накрыть прощальный стол. Накануне я договорился с Григорием, что сразу после утренней пятиминутки съездим на его машине в местный супермаркет и закупим все необходимое.

Однако все сразу идет наперекосяк, не по намеченному плану. После утренней планерки Иван Ильич просит меня спуститься с ним в приемный покой и осмотреть не совсем ясного, с его точки зрения, больного. Как откажешь?

Приличный с виду мужчина, лет сорока, не злоупотребляющий алкоголем, жалуется на боли в животе. Он болеет почти месяц, а последние дни «просто невыносимые боли и температура каждый день поднимается до 39 градусов». При пальпации живота лишь легкая болезненность в подложечной области. По УЗИ и рентгену тоже без видимой патологии. Все бы ничего, но анализы просто ужасные: гнойная кровь.

— Может, отдать его терапевтам? — интересуется Иван Ильич, когда мы, закончив осмотр, уединяемся.

— Нет, это наш больной. Наш, хирургический! Только не пойму пока, что за болезнь такая.

— С чего вдруг сразу «наш»? Живот-то спокойный, только кровь плохая.

— Вот «только» и смущает. Определенно где-то в животе гнойник.

— Но УЗИ ничего не дает!

— Не дает, — согласно киваю. — Однако это еще ничего не значит. Возможно, вся проблема в поджелудочной железе. А ее толком не видно: прикрыта раздутой толстой кишкой.

— И что делать?

— По-хорошему надо бы КТ брюшной полости выполнить, но у вас с этим проблема. Диагностическую лапароскопию тоже не сделать: нет необходимой стойки. Остается одно: взять его на пробную лапаротомию.

— На основании чего? — кривится Макаров. — Из-за плохих анализов и из-за температуры? Может, подождать? Понаблюдать?

— Нет, ждать не стоит, больной совсем плох. Нужно оперировать! Подготовить часа два, покапать — и на операционный стол!

— А с каким диагнозом?

— Отграниченный перитонит. Гнойник забрюшинного пространства. Это все, что пока приходит в голову! — Я несколько кривлю душой: пациента действительно имеет смысл понаблюдать в динамике, повторить УЗИ, рентген, анализы. Если б он поступил двумя днями раньше, я бы именно так и поступил. А сейчас, когда я уезжаю, хирургическое чутье подсказывает, что моя помощь в этом необычном случае окажется весьма кстати. Поэтому я ускоряю процесс. — Готовьте и сами оперируйте!

— А вы? — Иван Ильич с тревогой смотрит на меня.

— А что — я? Я уезжаю!

— Так завтра же! Сегодня вы еще с нами!

— Иван, понимаешь, весьма некрасиво оперировать больных и после их не лечить. Я обычно так не поступаю.

— Так оставайтесь! — радуется доктор. — В чем же дело?

— Ну, сказанул! Мне, между прочим, в Питере через четыре дня на работу надо выйти. Не выйду — уволят за прогул.

— А мы вам на работу сообщим! Скажем, что мы без вас тут никак не можем!

— Глупости какие. Все равно уволят — я же тут по собственной инициативе! Меня официально никто сюда не делегировал. Так что справляйтесь сами!

— Я от вас такого не ожидал! — грустно говорит заведующий хирургией.

— Иван, давай без этого трагизма! Я вам в помощи не отказываю. Операцию начнете сами, а если что-то серьезное, то я немедленно включусь! Пора самим принимать решения и оперировать по-взрослому! А то, значит, если типичный аппендицит или прободная язва, вы оперируете, а как шаг в сторону, заходите в тупик. Приступайте без меня!

— Хорошо! — сияет Макаров. — Только не убегайте далеко!

— Да куда я денусь с подводной лодки! Вот только съезжу в магазин — и сразу назад!

— Ладно, езжайте! Только имейте в виду, без вас мы не начнем.

— Поднимайте больного в отделение и интенсивно капайте. Скоро буду!

Всегда так: именно под занавес что-то случается! Неважно, командировка или последний день перед отпуском, обязательно произойдет что-то вроде этого случая. Я уже этому не удивляюсь. Удивительно было бы, если б наоборот, никого не привезли и я спокойно убыл в Питер.

В местный супермаркет мы с Григорием приезжаем к десяти часам. Пока набираем деликатесы, большая стрелка на циферблате огибает половину круга. Честно говоря, хотелось обойтись без спиртного, но Григорий настаивает: мол, народ не поймет. Что за проводы без ста грамм? Еще скажут, что зажал, жадный доктор из Питера.

Тут нарисовалась новая проблема: спиртное продают только с одиннадцати часов. Никакие наши увещевания не помогают. Продавцы остаются непреклонными и даже пугают полицией. Приходится терпеливо ждать. Вино-водочный отдел открывают только в двенадцатом часу, а в больницу мы добираемся к двенадцати.

— Ну, где вас черти носят? — взволнованно спрашивает Иван Ильич, когда мы с Григорием, сгибаясь под тяжестью пакетов, появляемся в отделении. — Больной уже на столе и в наркозе!

— А что вы торопитесь? — спрашиваю я, передавая пакеты старшей медсестре. — Договорились же покапать пока.

— Уже покапали! Вы сказали два часа, а прошло почти три!

— Хорошо, начинайте оперировать, я сейчас поднимусь к вам в операционную, только переоденусь.

— Иду, но только, Дмитрий Андреевич, не исчезайте надолго!

Случай и на самом деле оказывается феноменальным. Лично я встречаю такое заболевание лишь второй раз в жизни. У пациента оказалась… флегмона задней стенки желудка. Проще говоря, нагноилась та часть желудка, что обращена к позвоночнику и прикрывает поджелудочную железу. Образовался солидный гнойник объемом больше литра, причем природа умудрилась так отгородить его от остальных органов живота и забрюшинного пространства, что до поры до времени гнойник проявлялся только незначительными болями под ложечкой и повышением температуры. Как правило, такая патология заканчивается смертью пациента и диагностируется уже на вскрытиях.

В сложившейся ситуации, чтоб спасти жизнь пациента, пришлось выполнить сложную операцию: удалить весь желудок, а затем сшить оставшийся пищевод с тонкой кишкой. И то не факт, что это поможет. Увы, выбора не остается: приходится включиться в операцию и принять в ней деятельное участие.

Операция протекает тяжело: воспаленный желудок, пропитанный гноем, буквально расползается у меня в руках. Возникает значимое кровотечение. Лишь самообладание хирургов и слаженное взаимодействие с анестезиологами помогли нам не потерять больного. За операцию, которая продолжалась почти пять часов, мы переливаем около семи литров крови и кровезаменителей. Все это сопровождается величайшим напряжением и требует огромной самоотдачи, все это время мы стоим согнувшись, практически не распрямляя спины. Лишь наложив последний шов на кожу, я понимаю, как смертельно устал.

Умаялся не только я, но и все сотрудники, участвовавшие в операции. Однако цель достигнута: операция прошла успешно, и у больного со смертельным заболеванием появился шанс встать на ноги. После этого я отслеживал его судьбу: ежедневно звонил докторам в Карельск и корректировал лечение. Больной не сразу, но выздоровел. Послеоперационный период осложнился лишь нагноением срединной раны, которая потом зажила. Но это уже была мелочь по сравнению с тем, что мы совершили. Летальность у прооперированных пациентов с флегмонами желудка даже в специализированных клиниках остается очень высокой.

Когда мы выходим из операционной и спускаемся в отделение, там почти никого нет. Дневной персонал разошелся по домам, так и не дождавшись конца операции. Осталась только дежурная смена, скучающие старшая медсестра и перевязочная медсестра Надя Багрова со своей неразлучной санитаркой Тоней. Проводы получаются какими-то скомканными, да и я так уморился в операционной, что уже не хочется никакого праздника. Однако Иван Ильич и Григорий другого мнения и настроены по-боевому:

— Дмитрий Андреевич, не раздумывайте, просим к столу! Не отказывайте в любезности! Девушки постарались на славу: накрыли очень приличный стол!

— Да, доктор, некрасиво как-то получается: вы тут накупили разных деликатесов, потратились, мы приготовили, тоже старались, а вы вдруг отказываетесь от проводин! — уговаривает Ульяна Дмитриевна. — Я даже домой вовремя не пошла из-за вас.

— Хорошо, хорошо! — улыбаюсь я. — Раз мероприятие не отменяется, то я с вами.

Мы расселись за сдвинутыми столами прямо в буфете. Сервировка оказалась отменной, но слишком обильной: ведь предполагалось большее число участников банкета, а нам пришлось поедать блюда неполным составом.

Как водится, начинаем с тостов. Наливаем дамам шампанского, себе коньяку, и я первым делом благодарю всех присутствующих за плодотворное сотрудничество. Отмечаю, что мне было очень приятно здесь работать. Намекаю, что даже ложка дегтя (имеется в виду Зинаида Карповна) не испортила ту бочку великолепных впечатлений, что я получил от работы в карельской ЦРБ. Все присутствующие улыбаются, но как-то напряженно на меня посматривают. Я не придаю особого значения этим взглядам, молодцевато чокаюсь со всеми подряд и лихо опрокидываю рюмку коньяку. Все следуют моему примеру, кроме Ивана Ильича: он совсем не употребляет спиртного.

— Ух-х! — проносится за столом. — Молодец, Дмитрий Андреевич! Вот это по-нашему! Вот это по-хирургически!

— Что такое? — поднимаю я взгляд, отрываясь от вкуснейшего салата «Оливье».

— А давайте по второй, — хитро подмигивает старшая сестра, — а там мы вам скажем, что к чему.

Следом поднимается Григорий и произносит встречную речь, где признает пользу, которую я принес своим внезапным приездом, и с жаром просит вернуться назад.

— Пока не знаю, — сухо отвечаю я, утирая бумажной салфеткой влажные от коньяка губы. — Честно сказать, я так и не решил, как поступить с переездом! — Я так и не смог сказать правду, жаль было разочаровывать этих прекрасных и добрых людей. Они так рассчитывают, что я обязательно вернусь к ним и возглавлю отделение, что язык не поворачивается разубедить в обратном. Снова гул одобрения раздается среди сотрапезников.

— Что-то не так?

— Все так, Дмитрий Андреевич, — широко улыбаясь, говорит Ульяна Дмитриевна. — Теперь все так!

— Никак не пойму, что вы все на меня так смотрите? — оглядываю я себя со всех сторон. — Скажите, что случилось? Вы меня прямо поедом едите!

— Да вы не обижайтесь, — отзывается со своего места слегка раскрасневшаяся от шампанского санитарка Тоня. — Про вас, Дмитрий Андреевич, ходил нехороший слушок, что вы, мол, алкоголик со стажем, «подшиты», оттого и не пьете.

— Да? А с чего это вы, интересно, взяли?

— Так вы за месяц, что у нас живете, даже ни разу пива не выпили, не говоря о коньяке или водке! Тут все за вами очень внимательно наблюдали!

— А что, разве это плохо? Разве так плохо, когда человек не пьет алкогольные напитки, а довольствуется лимонадом и кофе?

— Может, и хорошо, только у нас совершенно не пьющий хирург всегда вызывает подозрение. А теперь мы видим, что вы наш человек. Слеплены из такого же теста, что и все мы!

— А, понял! — усмехаюсь я. — Вас кажется диким, что человек месяц не пьет алкогольные напитки, так?

— Так! А разве нет? Что за мужик, если не пьет? Иван Ильич, вы извините, это к вам не относится. Мы вас ценим и уважаем ваше решение!

— Ну, попил в свое время, не скрою! — краснеет Иван Ильич. — Главное, вовремя остановиться, даже если приходится прибегнуть к кодировке! Я и не скрываю: бухал раньше по-черному! Все это знают, разве что Дмитрий Андреевич еще не в курсе. Сам не смог справиться с вредной привычкой, пришлось прибегнуть к помощи наркологов. Зато жизнь изменилась в лучшую сторону. Жалеть не о чем!

— Вот, — кивает Ульяна Дмитриевна, — золотые слова! Иван Ильич — молодец! Я считаю, да и все мы тут так считаем, что выпить иногда надо — маленько! А если меры не знаешь, то лучше не пить! Вот мы и думали: либо вы, извините за прямолинейность, «подшиты», либо алкаш, не умеющий держать себя в руках после употребления.

— Мне ваша позиция ясна, — чешу я в затылке. — А вам не приходила в голову еще одна мысль: что мне просто не нравится пьянство? При желании я могу, конечно, и бутылку коньяку выкушать, но зачем? Мне больше по нутру здоровый образ жизни: утром просыпаться не с больной головой и сушняком во рту, а бодрым, свежим и энергичным. Я, между прочим, если и год не выпью, особо не расстроюсь!

— Ну, эва вы куда хватили: год не пить! — удивляется медсестра Надя. — Как же такое возможно?

— Представьте себе, возможно! — спокойно возражаю я. — Вот скажите, Надя, вам нравится, когда ваш муж каждый день приходит домой на бровях?

— У меня нет мужа, — опускает глаза девушка.

— Хорошо, вернее, не совсем хорошо. Однако я сейчас не про это. Замужние дамы, ответьте, пожалуйста, на простой вопрос: кому из вас нравится ежедневно лицезреть пьяного супруга?

— Да никому не нравится! — отвечает за всех старшая медсестра, прервав неловкую паузу.

— Вот! — Я радостно привстаю из-за стола. — Что и требовалось доказать! Никому не нужен пьяный мужик в доме!

— Нет, доктор, погодите! — встает пунцовая от выпитого санитарка Тоня и возбужденно машет пальцем, — погодите! Одно дело — каждый божий день набираться, а другое — по праздникам и выходным, то есть употреблять, как все нормальные люди! Это же две разные вещи!

— Я вас понял! Все нормальные люди должны пить только по праздникам и выходным дням! А кто ненормальный, тот каждый день! А других не бывает? — Я шлепаюсь обратно на стул.

— Ну что вы, доктор, в самом деле, сразу обижаться? — Тоня садится на место и грустно смотрит на меня. — Мы вас уважаем и хотим, чтобы вы к нам вернулись. И нам не безразлично, какой вы человек! Я правильно говорю? — Она обводит сотрудников взглядом, ища поддержки.

— Конечно, — поддерживает ее постовая медсестра Марина. — Дмитрий Андреевич, вы на нас не обижайтесь, мы вам любя высказываем! Мы правда желаем, чтоб вы вернулись в отделение!

— Да я не обижаюсь, — смягчаюсь я. — Просто от пьянок очень много бед происходит! Вы разве не видите, что вокруг-то творится? Не будь такого повального пьянства, как у нас в стране, мы бы с вами остались без работы. А пока водку в магазинах продают, без работы мы не останемся!

— А даже если и запретят продавать, мы всегда найдем где взять! Правда, девчонки? — тараторит Тоня. — На самогон перейдем…

— Ладно, давайте сменим пластинку! — вздыхаю я, понимая, что разговор сейчас ведется на разных языках. Зачем их агитировать за советскую власть? Бесполезная трата времени и сил!

Далее посиделки переходят в разряд лирического общения, где главной стала тема моего скорейшего возвращения в Карельск. А после еще двух рюмок коньяка (шампанское благополучно закончилось, и девушки стали налегать на более крепкие напитки) пылающая огнем Тоня уже откровенно заявила, что никуда меня не отпустят.

— Дмитрий Андреевич, где ваш билет? Отдайте его мне! — шумит за столом санитарка.

— Антонина, успокойся и веди себя прилично! — внушает ей старшая медсестра.

— Я себя прилично веду! Кто скажет, что я скандалю? А? Кто? — не унимается подвыпившая девушка.

— Всех благодарю за сотрудничество, спасибо за сытный стол и теплую компанию, но мне пора! — Я встаю из-за стола.

— Куда вы, Дмитрий Андреевич? — удивляется Григорий Петрович. — Рабочее время уже давно закончилось, можно еще посидеть! У меня и коньяк найдется!

— У хирурга вся жизнь — работа! Круглосуточно! Пойду гляну послеоперационных больных!

— Так вы еще подойдете?

— Завтра, — улыбаюсь я и добавляю: — Всем спасибо!

— Вот он такой всегда, — слышу я вслед, — и днем, и ночью, и в выходные за больными смотрит. Прямо не отходит от них. Молодец какой! Нам бы такого в отделение!

С затаенной гордостью я отправляюсь в реанимацию. Разумеется, мне лестно слышать о себе такие отзывы, но с другой стороны, чем я их заслужил? Только тем, что добросовестно отношусь к своей работе и обязанностям. По большому счету, каждый врач должен так себя вести. Однако не про каждого врача так болтают. Как говорится, выводы налицо.

После реанимации я не возвращаюсь в отделение, а отправляюсь спать к себе в комнату. Похоже, сказался выпитый коньяк, так как последнюю свою ночь в карельской ЦРБ я сплю как убитый.

Просыпаюсь в семь часов утра, бодр, свеж и на удивление энергичен. Открываю окно и выглядываю на улицу — уже совсем светло, где-то совсем рядом кричат неугомонные чайки, и свежий воздух, ворвавшись в тесную комнату, буквально окатывает меня энергией. Погода обещает быть жаркой, и все указывает на то, что день сегодня будет просто замечательным. Да! Сегодня я покидаю гостеприимный Карельск. Нужно сдать дела в отделении, обойти больных и попрощаться со всеми, с кем я проработал этот месяц.

В холодильнике стоят свежие торты, купленные накануне. Надо отнести их в реанимацию и оперблок — поблагодарить за помощь в работе. Но для начала нужно попрощаться с Михал Михалычем.

— Уже уезжаете? — стремительно поднимается мне навстречу главный врач, как только я вхожу в кабинет.

— Все, пора! Через пять часов отходит поезд.

— Деньги вам выплатили? Не обидели?

— Спасибо, все хорошо!

— Так как, — переходит он к делу, — приедете к нам работать? Вас ждать?

— Честно говоря, не знаю! Так и не решил!

— Мы вам обязательно подберем жилье рядом с больницей, благоустроенное! В зарплате не обижу!

— Все это здорово, но моя семья не поедет сюда, а мне без нее никак!

— Хорошо, давайте заключим контракт на три года!

— Я подумаю, — улыбаюсь я на прощание. — Обязательно вам перезвоню! — пожимаю руку главному врачу.

— Не пожалеете, — отвечает он сильным рукопожатием. — Создам все условия! Вас подвезти к поезду?

— Спасибо, меня ребята подбросят!

С тяжелым сердцем я выхожу из кабинета. Мне еще никогда не доводилось стоять на таком перепутье. Ладно, время покажет: Карельск никуда не уйдет, но как же, черт побери, неохота отсюда уезжать!

Забираю из своего холодильника торты и поднимаюсь в реанимацию и оперблок. Выслушиваю много приятного и традиционное уже предложение переехать. Это становится невыносимым. Еще немного, и я сдам билет! Усилием воли заставляю себя собраться и действовать по намеченному плану.

Спускаюсь в приемный покой, прощаюсь и там. Затем заглядываю в травматологию и кардиологию, даже в рентген-кабинет. Рудольф Сигизмундович на месте, он бледен, но трезв.

— Вы уж на меня не серчайте, — протягивает мне руку Бобров. — Если вернетесь, думаю, сработаемся!

— И вам не хворать!

Обхожу всех, с кем успел познакомиться за время пребывания, каждого благодарю за сотрудничество. Остается одна хирургия.

— Мы ничего лишнего вам вчера не наговорили? — после традиционного обмена приветствиями робко интересуется у меня санитарка Тоня. Выглядела она, учитывая вчерашний размах возлияний, вполне сносно, но несколько испуганно.

— Что вы, Антонина, все прекрасно! Никаких проблем!

— Ой, а мне девчонки сказали, что я вам вчера что-то лишнего наговорила! А я, признаться, и не помню всего!

— Они пошутили!

— Пошутили, да?

— Точно!

— А вы на самом деле не обиделись на нас за вчерашнее? — с застенчивой улыбкой спрашивает старшая медсестра.

— Успокойтесь, Ульяна Дмитриевна, с чего вы взяли? Все было на уровне!

— Ну, мало ли?

— Все нормально, и оставим эту тему в покое!

— Просто народ переживает: наговорили, мол, вчера под это дело доктору, а он теперь возьми и не вернись обратно! Не обижаетесь ведь?

— Не обижаюсь.

— Выходит, приедете? — Она широко раскрывает глаза.

— Ну, это уже против всяких правил! — смеюсь я. — Удар ниже пояса! Пока не знаю!

— Значит, точно не приедете! — вздыхает старшая медсестра.

Я ни в чем ее не разубеждаю, а иду делать свой последний обход, после чего торжественно передаю своих пациентов Ивану Ильичу. Последние часы перед поездом я провожу в ординаторской: общаюсь «за жизнь» с докторами и Ульяной Дмитриевной, что заглянула к нам на огонек.

В половине второго в последний раз прощаюсь с коллективом, но перед этим заглядываю в кабинет старшей медсестры, где до сих пор корпит над последними историями болезней доктор Васильева.

— Зинаида Карповна, до свидания! — Я смотрю ей прямо в глаза.

— Ой, Дмитрий Андреевич, а вы уже все? Уезжаете? Все? Завершилась ваша командировка? — оживляется бывшая заведующая и отводит глаза в сторону.

— Все, финиш! Уезжаю, — киваю я и выхожу наружу.

Меня выходят провожать все, кто дежурил в тот день в отделении. Особенно тепло я расстаюсь с раздатчицами: благодаря их заботам не умер с голода. Без двадцати два уже сижу в машине Григория Петровича: он любезно согласился подбросить меня до железнодорожного вокзала. Иван Ильич вызывается проводить нас.

Поезд, на удивление, приходит вовремя. Мне отчего-то казалось, что он обязательно опоздает, как принято в нашей стране.

— Ну, Дмитрий Андреевич, рад был с вами познакомиться и поработать под вашим чутким руководством, — произносит Григорий, когда мы выходим из автомобиля. — Вот и опять хорошая погода установилась. Когда вы приехали, она наступила, и вы уезжаете — снова солнце выглянуло. А ведь почти неделю хмарило!

— Спасибо, что поверили в меня и помогли вернуться на отделение, — говорит напоследок Иван Ильич. — Если б не вы, я до сих пор гнил бы в этой долбаной поликлинике!

— Не любите поликлинику?

— Да кто же ее любит? Ладно, давайте прощаться, а то еще, чего доброго, опоздаете. Про переезд не спрашиваем! Решитесь — значит, отлично поработаем вместе! А нет — так мы не в обиде! Все всё прекрасно понимают: Питер далеко не Карельск.

Мы крепко обнимаемся, и я направляюсь к поезду. Иду и специально не оборачиваюсь, чтобы ребята не видели, какая гамма переживаний в этот момент отражается на моем лице. Мне очень хочется вернуться назад, и лишь усилием воли я заставляю себя идти к поезду. Пора ехать в Питер!

Глава 23.

Добравшись до дома, я отомкнул ключом дверь и вошел в квартиру: вояж завершен. Можно спокойно вздохнуть и расслабиться, правда, ненадолго. Позвонил на работу и выяснил, что уже первого сентября, в воскресенье, мне нужно явиться на службу, причем сразу же ответственным хирургом. Ну, мне не привыкать к тяготам хирургической жизни. Отпуск прошел плодотворно: я и сменил обстановку, и помог коллегам с периферии, и начал писать эту книгу.

Два дня до дежурства промелькнули как один день. Вроде бы только вчера слез с поезда, а сегодня уже нужно выходить на дежурство. Я проснулся довольно рано: в шесть часов утра. Погода за окном не сулила ничего хорошего. Типичный питерский пейзаж: затянутое свинцовыми тучами небо, в воздухе легкая изморозь, на улице мелкие лужи и неизменная слякоть.

Без двадцати восемь вышел на улицу, поежился — уже не лето — и двинул в сторону метро. По пути никто не попался: сказывается выходной день. Так, в гордом одиночестве, огибая многочисленные лужи, дошагал я до подземки. Только тут и кипит жизнь: стайка подвыпивших студентов обоего пола, глупо хихикая, вынырнула из дверей метро и, разбрызгивая лужи, скрылась в ближайшей подворотне.

В вестибюле метро стояли суровые стражи порядка и зорко следили за проходившими сквозь турникеты пассажирами: сказывается приказ о борьбе с терроризмом. На меня полицейские не обратили внимания, лишь ленивым взглядом скользнули по физиономии. А вот шедших позади меня пятерых узбеков всех прогнали сквозь металлоискатель.

В вагоне метро пассажиров немного: в основном гастарбайтеры, спешащие на работу. Для них выходных нет, они здесь, чтоб деньги зарабатывать, а потому и суббота и воскресенье для них — трудовые будни.

На службу я прибыл за полчаса до начала смены. Поднимаясь по лестнице на свой этаж, обратил внимание на знакомый бардак: грязный, заплеванный пол в приемном покое, всюду какие-то кровавые тряпки и ватки, между этажами окурки и пепел, на лестнице мятые банки из-под пива, коробки из-под вина. Воскресенье, санитарок нет! Придут завтра рано поутру и уберут все с превеликими матюгами. Да, это вам не Карельск с его ежедневной влажной уборкой больницы дважды в день!

Не торопясь, я переоделся и отправился принимать дежурство. В хирургической смотровой царит все тот же хаос, что и месяц назад. В помещении витает едкий запах перегара и немытых ног. В углу, на кушетке, покоится тело человека с грязными носками и в обмоченных штанах, одетого в солдатскую куртку цвета хаки.

— Мест в больнице нет! — вместо приветствия сообщил уставшим голосом Антон Иванович Пронов, старший хирург предыдущей смены. — Вот, оставляем вам Пашу, — он показал на тело в углу, — алкогольный панкреатит. Ждем анализы.

— А когда Пашу привезли?

— Час назад, так что анализы пока в работе. Потом сами примете по нему решение!

Паша не подавал никаких признаков жизни, но дышал ровно и спокойно, выдавая запах только что принятого спиртного. Свежак!

— А вы его, Антон Иванович, осматривали?

— А как же! — без особого энтузиазма в голосе ответил Пронов.

— А это что? — извлек я из-за Пашиной пазухи наполовину початую бутылку водки калибром 0,7 литра. — Как же вы ему живот пальпировали, если пузырь с водярой не заметили?

— Дмитрий Андреевич, — взмолился Пронов, — почти шестьдесят человек за смену приняли! Всю ночь оперировали: шесть операций! Черт с ним, с этим Пашей! Анализы взяты — и ладно!

— Ладно так ладно! — вздохнул я. — Только он у вас тут, похоже, просто пьяный лежит да слюни пускает. «Скорики» написали «острый панкреатит», чтоб с блоком не морочиться, а вы не проконтролировали!

— Дмитрий Андреевич… — опять открыл рот дежурный хирург, намереваясь оправдываться.

— Все, Антон Иванович, идите! — махнул я ему рукой. — Считайте, что дежурство сдали! Я теперь сам разберусь, что тут к чему!

— Спасибо! — кивнул смертельно уставший доктор и побрел на отчет.

У валявшегося на кушетке Паши и в самом деле не оказалось никакого панкреатита. Он, мертвецки пьяный, валялся в каком-то городском сквере, недалеко от больницы. Сердобольные прохожие вызвали «скорую». А время как раз около восьми утра: у медиков пересменка не за горами. Его бы по-хорошему в блок экзогенной интоксикации определить, что вместо ликвидированных вытрезвителей устроили прямо у нас в больнице. Но там нужно снять с него одежду, составить ее опись, заполнить кучу бумаг! В общем, муторное это дело, а главное — долгое. Проще написать какой-нибудь страшный диагноз, например «острый панкреатит» (он почти каждому алкашу подойдет), да и привезти его к хирургам. А, пускай там сами с ним разбираются! И вроде бы помощь оказали: Пашу в беде не бросили, и хирургам геморрою добавили. Пусть знают, как с ними ругаться! «Скорики» так торопились его сплавить в больницу, что даже не удосужились осмотреть живот, где размещалась начатая бутылка с «топливом».

В итоге Пашу поместили туда, где ему и было самое место: в блок экзогенной интоксикации до полного вытрезвления, а после благополучно отпустили домой. Правда, для этого пришлось его полностью обследовать: собрать анализы крови, мочи, сделать рентген живота, легких, выполнить УЗИ брюшной полости, КТ головного мозга (ссадина на голове! а вдруг у него черепно-мозговая травма?). Одним словом, потаскали его вонючее тело по всем кабинетам, чтобы доказать, что у Павлика и вправду нет никакого острого панкреатита, от которого, по мнению врачей блока экзогенной интоксикации, он может у них преставиться. А иначе коллеги блока его брать не пожелали! Докажите, что нет панкреатита, тогда заберем! А что пьяный в хлам — не в счет!

А перед самой отправкой в аналог вытрезвителя Паша на время вышел из алкогольной комы и стал требовать обратно свой ненаглядный пузырь. Еле угомонили, так орал и бесновался! Ну, «Скорая помощь»! Ну, удружила!

Так, незаметно для себя, я включился в дежурство. Подошли остальные члены нашей сегодняшней бригады, и… понеслась душа в рай, как и не был в отпуске: все как всегда! За месяц в больнице так ничего и не изменилось, по крайней мере не изменилось в лучшую сторону.

Не успели спровадить Пашу-алкоголика, как в нашу смотровую с улицы обратился интеллигентный на вид мужчина с необычной жалобой.

— Вы мне не поможете? — робко поинтересовался незнакомец у сидящего за столом молодого хирурга Вениамина Коржа.

— Слушаю вас.

Я в тот момент находился в смотровой и потому тоже прислушался к его рассказу. В мои обязанности, напомню, входит осматривать всех обратившихся и доставленных к хирургам пациентов.

Мужчина рассказал, что он радиоинженер, работает на телевидении. Во вторник у них было какое-то мероприятие: очередной юбилей сослуживца. Как водится, после работы отправились в кафе: выпили, закусили. Тут наш герой почувствовал, что кусок плохо прожеванного мяса застрял у него в горле, да так, что он больше не мог ни пить, ни есть.

Промучившись до утра, он только в среду обратился на прием в поликлинику. Ему дали талончик к участковому терапевту.

Терапевт после трехминутной беседы отправила инженера к гастроэнтерологу, объяснив, что желудочно-кишечный тракт в его компетенции. В тот день талончики к гастроэнтерологу уже закончились, и горемыка попал на прием к нужному специалисту лишь в четверг после обеда. Гастроэнтеролог, недолго думая, спихнул его к хирургу. Мол, инородными телами в пищеводе обязан заниматься хирург.

Хирург в свою очередь отвел бедолагу за ручку на эндоскопию, где врач-эндоскопист, молодая, но уже достаточно стервозная дама заявила, что без анализов она отказывается его смотреть. А вдруг у него сифилис?

Инженер сдал анализы, а за результатами велели явиться в субботу. Вчера по каким-то причинам они оказались не готовы, и ему предложили забрать их в понедельник.

Сегодня ему стало совсем скверно, и он сам решил обратиться в больницу, так как его любимая поликлиника сегодня закрыта.

— Дмитрий Андреевич, как вам легенда? — ухмыльнулся Вениамин, выслушав до конца гнетущий рассказ радиоинженера.

— А что тебя смущает?

— Да много чего! Во-первых, что его всюду футболили! Мы все же в Питере живем, а не в Мухосранске каком.

— А что, в Питере не может оказаться равнодушных врачей?

— Может, но не все же подряд! Дальше, получается, он почти пять суток не пил и не ел? Да он бы уже от обезвоживания помер! В книгах вон пишут, что человек через три дня без воды погибает.

— У меня вода чуть-чуть проходит! — Инженер подал слабый голос в свою защиту.

— А в-третьих, — Веня победоносно посмотрел на меня, — не производит он впечатления человека, который пять дней ходит с куском мяса в пищеводе!

— Все?

— Все! А чего еще?

— И что ты предлагаешь?

— Как что? Отправить его домой, и дело с концом!

— Товарищи, да как же так? — вскочил со своего места инженер. — Неделю почти маюсь! Что же мне делать?

— Ты смотри, как натурально играет! — перешел на шепот доктор Корж.

— Так, Вениамин, — я сделал непроницаемое лицо, — живо заводите историю болезни, а после отправьте товарища на эндоскопию! Он к нам обратился за помощью, видит в нас врачей, а не рвачей!

— Дмитрий Андреевич, историю мы заведем и на эндоскопию направим, раз вам так хочется, только не будет у него ничего особенного, вот увидите!

— Не «мне так хочется»! — свел я к переносице брови, — а «так нужно, чтобы помочь больному человеку»!

У радиоинженера инородное тело все же нашли: огромный кусок мяса застрял в пищеводе в 35 сантиметрах от резцов. Эндоскопистам с большим трудом удалось выудить его на поверхность. Для этого его пришлось специальными биопсийными щипцами раскрошить кусок на множество мелких фрагментов.

Самое удивительное, что столь долгое пребывание плотного куска мяса в мягком пищеводе осталось для пациента без каких-либо последствий. В прошлом году мы потеряли одного такого больного, у которого куда меньший кусок застрял в пищеводе всего на один день. При извлечении мы обнаружили пролежень стенки пищевода с последующей перфорацией (образованием дырки). Это потребовало незамедлительной операции, потом пациент перенес еще три и в конце концов умер от массы осложнений. Хирургия пищевода до сих пор остается одним из самых сложных разделов медицины, и разного рода осложнения не так уж редки.

— Да, чуть не прошляпили клиента! — с видом побитой собаки подошел ко мне Веня Корж, когда мы благополучно отпустили радиоинженера домой. — Хорошо, что вы настояли на своем! А все-таки, что вас заставило поверить его рассказу? Ведь на первый взгляд пациент не казался таким уж больным. Для пяти дней голодовки вообще выглядел огурцом!

— Он просто очень терпеливый и воспитанный человек, который никогда не обращался к врачам по пустякам! Такой только когда помирать станет, позовет нас на помощь. А он фактически помирал уже! И это в двадцать первом веке, в Санкт-Петербурге! Кошмар!

— Согласен, кошмар! Но все же, Дмитрий Андреевич, как вы догадались, что он говорит правду? На что надо ориентироваться в подобных случаях, чтобы не попасть в следующий раз впросак?

— На стандарты! Да-да, Вениамин! На наши обычные медицинские стандарты! Вот ему была показана эндоскопия?

— Показана!

— Так выполни, и всего делов-то!

— Так выходит, вы тоже сомневались, что у него кусок мяса в пищеводе застрял? — разочарованно протянул Вениамин.

— Выходит, — кивнул я. — Но я действовал по принятым у нас правилам и избежал врачебной ошибки. А ты был в одном шаге от нее. Представляешь, если бы у него развились осложнения и это выяснили бы уже в другом стационаре?

— Дмитрий Андреевич, — перебил меня подошедший хирург Борис Пахмутов, член нашей сегодняшней бригады, — извините, что отвлекаю, но нужно принять решение! Вы же сегодня старший бригады?

— Слушаю! Что стряслось?

— Как известно, мест в больнице нет. Старший врач позвонил в Бюро госпитализаций, чтобы не везли пациентов к нам. Однако это не значит, что никто не поступит на госпитализацию. Шоки будут тащить, самотеки тоже никуда не денешь.

— Короче, Склифосовский!

— Короче, у нас в отделении один пострадавший страстно желает выписаться!

— С чем?

— С укусом змеи!

— ?!

— А что вы на меня так смотрите, как будто это я его укусил?

— А откуда в Питере змеи?

— Не знаю! Его предыдущая смена госпитализировала. Сейчас он почувствовал себя лучше и больше не хочет у нас лежать, тем более что у него нет ни полиса, ни паспорта! И вообще он узбек!

Пострадавший узбек какими-то окольными путями, не имея паспорта и других документов, пробрался в Питер. Нашел здесь своих земляков, основательно выпил с ними и под воздействием алкогольных паров захотел немедленно попасть в Узбекистан. А где для узбека оазис Родины в Северной столице? Правильно — в зоопарке.

Всей гурьбой отправились пьяные узбеки в петербургский зоосад. Накатили еще… и тут наткнулись на змей. Одна из них оказалась родом из Узбекистана. Ностальгируя по родной фауне, этот тип пробрался в серпентарий и погладил узбекскую змею. Та, не будь дура, цапнула его за руку. «Скорая» доставила любителя живой природы к нам в больницу. В травматологическом отделении не было мест, и его направили в хирургию.

— Ну что, — спрашиваю протрезвевшего пострадавшего, — рука болит?

— Уже не так! — улыбается узбек. — Вчера хуже было! Вот так раздуло, думал, помру!

— А зачем же ты к змеям полез? Ты в Узбекистане тоже змей гладил?

— Нет, доктор, ты что! Я их с детства боюсь! Водки много выпил: дурным стал! Больше не буду пить, выпиши меня!

Мы его и выписали. Надо же! Умудриться в центре Питера подвергнуться укусу экзотической змеи! Нарочно не придумаешь, называется!

Пока разобрались с узбеком, опять приглашают в приемный покой: что-то срочное. Я слетел вниз.

— Вот, Дмитрий Андреевич! — указывает Веня на серьезную, хорошо одетую женщину бальзаковского возраста, с безумными глазами стоящую возле кушетки. — Требует старшего хирурга!

— Что случилось? — отвел я даму в сторону.

— Проблема, доктор! Понимаете, вибратор в попе застрял! — без предисловий заявила женщина.

— Вибратор? — наморщил я лоб.

— Да, вибратор! — подтвердила пациентка. — Эта штука такая, для самоудовлетворения! Она у меня в настоящий момент в попе сидит! Внутри! Вы что, никогда про вибратор не слышали? — начала заметно нервничать женщина.

— Не только слышал, но и доставал из вот таких дамочек, как вы, и не только из дамочек! Чего вам только не хватает?

— Доктор, вы не из отдела нравственности! Вы хирург! Помогите мне! Только прошу вас скорее!

— Помогу, конечно! А вы что, куда-то торопитесь? Вибратор уже там!

— Доктор, понимаете какая штука, он работает!

— Кто работает?

— Вибратор! Он ускользнул вовнутрь включенным! Теперь, как бы это сказать, постоянно вибрирует внутри меня! Так больно, я даже сесть не могу! Помогите! — уже чуть не плача, стала умолять меня любительница анальных развлечений.

— Хорошо, хорошо! Поможем! — успокоил я женщину и взял ее в смотровую.

Вибратор и на самом деле вибрировал. Это я почувствовал, как только, надев перчатку, запустил пальцы в анальное отверстие. Как я ни старался, приборчик упорно не желал покидать насиженное место. При попытке ухватить его зажимом дама начала истошно кричать:

— Ой, как больно! Доктор, можно под наркозом? Я заплачу!

— Можно! — в сердцах сплюнул я, осознав, что так просто его не извлечь. Везет мне на подобные штуковины. Сколько я уже выудил из причинных мест шаловливых владельцев? А сколько еще предстоит?

Дали наркоз. При помощи специальных щипцов Мюзо, что используют в своей практике в основном гинекологи, «родил» злополучный предмет. При появлении на свет вибратор выскользнул у меня из рук и плюхнулся в пустой таз для мусора, стоявший на полу.

Я поначалу не понял, что происходит, а когда пригляделся, дико заржал: вибратор, словно живой, прыгал по тазику. Видели детскую игрушку: прыгающая лягушка? Ее заводишь ключиком, ставишь на пол, а она забавно прыгает по поверхности: прыг, прыг! Вибратор чем-то смахивал на эту лягушку. Мы и глазом не успели моргнуть, как он «проскакал» все дно посудины и уперся в алюминиевую стенку. И в самом деле, в приличном работающем состоянии. А если учесть, что современные батарейки долгоиграющие, то «веселил» бы он обладательницу до утра.

— Ребята, вибратор отдайте! — было первыми словами измученной дамы, как только она отошла от наркоза.

— Что, еще раз охота опробовать? — участливо поинтересовалась медсестра-анестезист.

— Нет, — всхлипнула пациентка, — но он денег стоит, а я его у подруги одолжила!

Хороша подруга, ничего не скажешь, такие штуки одалживает! Вибратор заботливо завернули в одноразовый пластиковый пакет и вернули владелице.

После этого дежурство проходило довольно вяло: народ в смотровой появлялся, но все больше амбулаторный. Я прооперировал одного бомжика с прободной язвой желудка — его принесли в больницу на своих хилых плечах друзья по несчастью. Он и занял единственное место в палате, освобожденное укушенным узбеком.

За полчаса до полуночи «Скорая помощь» доставила первый шок. Шоковый хирург Илья Ильич Масленников вызвал меня на подмогу.

— Что с ней делать, ума не приложу! — сообщил мне по телефону слегка растерянный доктор.

И было отчего растеряться. На операционном столе лежала сорокадвухлетняя женщина, с ног до головы перепачканная кровью и пребывающая в сильнейшем алкогольном опьянении. У женщины были обглоданы обе верхние конечности. Как пояснил сопровождающий ее врач, их вызвали соседи несчастной.

Вера Долгова, пострадавшая, чрезмерно увлекалась спиртными напитками, а еще она любила собак. У нее дома жил безобидный с виду французский бульдог, которого она решила подрессировать на ночь глядя. В трезвом виде это делать ни в коем случае нельзя: не тот эффект. Обязательно надо как следует надраться, как минимум до потери пульса, а в данном случае до потери конечностей, а после уже приняться за животное.

Никто уже не узнает, что там произошло на самом деле. Соседей по коммунальной квартире замучил безудержный лай этого самого бульдога. Когда они открыли дверь в комнату, где жила Вера, то просто ахнули! Пьяная женщина валялась на полу, в луже собственной крови, а собака с обагренной мордой доедала ее руки.

Животное объело кожу, мышцы, нервы, сосуды и все до самых костей. Нетронутыми остались только кисти. Как можно было так напиться, что не ощущать, когда тебя едят? Долго мы совещались, пригласили разных специалистов. Вердикт был суров: ампутация, причем на уровне плечевых суставов. Ничем больше мы не в силах ей помочь: руки на всем протяжении мертвы.

Она так и не поняла, что с ней произошло, настолько был пьяна. Пришлось собирать консилиум и коллегиально выставлять показания к операции. Раны, нанесенные животными, всегда инфицированные и почти всегда нагнаиваются. Лучший способ избежать ненужных осложнений — ранняя операция.

Я видел эту безрукую Веру через пару недель. Она сидела в дальнем углу больничного холла на коленях у какого-то жлоба с проспиртованной харей. Похоже, это был ее друг-собутыльник. Он нежно поил ее из кружечки… «33-м портвейном». Аккуратно вливал в торопливо сосущий рот живительную влагу, а после заботливо обтер лицо и поцеловал. Чего тут скажешь? Горбатого могила исправит. А у Веры еще есть что отрезать: голову, например.

Кстати, у этой Веры оказалась прекрасная дочь. Хорошая девочка, студентка, она так горько плакала, бедняжка, узнав про маму. Вы бы только видели! Дальнейшая их судьба, к сожалению, осталась за кадром.

Ночью амбулаторные больные закончились. Потянулись те, кто нуждался в стационарном лечении. В ход пошли кушетки и приставные топчаны, извлеченные на свет божий из каких-то загашников. Главное — пристроить пациентов сейчас, а утром придут дневные врачи и устроят массовую выписку. Нам необходимо продержаться лишь до девяти часов.

Странно, отчего все министерские и прочие проверки лечебных учреждений проходят исключительно днем, и притом почти все заранее предупреждены о них? Нет бы нагрянуть как снег на голову в любой из петербургских стационаров-тысячников, да еще в ночь с воскресенья на понедельник, да еще внезапно, без предупреждения. Вот было бы дело! Думаю, проверяющие чиновники обнаружили бы много для себя любопытного.

Нам, дежурной бригаде, без сомнения, тяжело трудиться, когда нет свободных профильных мест и приходится укладывать пациентов в другие отделения. А вдвойне тяжелей, когда этих мест нет уже во всей больнице. А каково самим больным, тем, кому «повезло» заболеть именно в ночь с воскресенья на понедельник? Мало того, что заболел, так еще и положили на топчан, сколоченный из досок, — это если повезло. А если нет, так и коротает остаток ночи прямо в приемном покое.

В три часа ночи доставили крайне тяжелого мужчину шестидесяти лет с желудочным кровотечением. Его сопровождала дочь, встревоженная молодая женщина. Рвота кровью у больного началась внезапно, на фоне полного благополучия, и как водится, глубокой ночью. «Скорая» со своей задачей справилась безукоризненно: за пятнадцать минут доставила пациента из дома.

Мы быстро подняли больного в операционную, где эндоскописты диагностировали у него острую язву желудка и продолжающееся кровотечение. Они тут же зажали язву специальными клипсами и полили особым раствором, который как клеем закрыл сохраняющийся дефект. Кровотечение остановили, но на этом чудеса закончились.

Острые язвы великолепно поддаются консервативному лечению. Очень редко их приходится оперировать, как правило, решить проблему удается именно эндоскопическим, то есть консервативным путем. Но куда девать только что спасенного пациента? Куда его прикажите госпитализировать? В больнице по штату 1100 мест, а пациентов уже почти 1300! Двести человек перебора!

— Доктор, ну что там? — испуганно спросила у меня дочь пациента, когда я, глубоко задумавшись, вышел из операционной.

— Кровотечение остановлено, жизнь вашего отца вне опасности! — сообщил я и подробно доложил, как мы планируем лечить ее папу.

— Спасибо вам огромное, доктор! — просияла девушка. — А в какую его палату сейчас отвезут?

— С этим сложнее, — нахмурился я. — Пока решаем, хотя что тут решать? И так ясно, что свободных мест в больнице нет!

— Я могу заплатить! — Дочка полезла в свою увесистую сумочку и вынула из нее кожаный кошелек.

— В данной ситуации деньги ничего не решают! Мест нет просто физически! Нет элементарных кроватей! Закончились!

— Ой, и как же быть? Он так и будет в операционной лежать?

— Решаем вопрос! Пойду в реанимацию гляну, может, они до утра приютят. Там с вечера оставались свободные места.

Но в реанимации свободных мест не оказалось, и в других отделениях тоже было глухо, как в танке. Тут мне на телефон перезвонил хирург Пахмутов, что дежурил по отделению, и невесело сообщил, что нашего больного только что привезли из операционной: голый, трясется от холода и в коридоре.

— Как в коридоре? Еще и голый и на каталке? — опешил я. — А почему из операционной выкатили, не дождавшись моих указаний?

— Им срочно потребовался «гнойный» стол, там нейрохирурги какого-то своего больного подают.

— Да, точно, подают, — подтвердил я. — Они мне уже звонили, и им нужен именно этот стол.

— И что делать?

— Лечите: повторите анализы, после капайте кровь, плазму. Что мне, учить вас, как бороться с постгеморрагической анемией?

— Это мы сделаем, — печально ответила трубка, — а больной так и останется лежать голым, на жесткой каталке, посреди холодного коридора?

— Откатите его к стене! Укройте простыней, дайте под голову подушку! — не выдержал я и отключился. Во мне все кипело! Ну, нет мест, зачем тогда везти больных? Чего там в центре мудрят? Закройте на ночь больницу — и дело с концом! Но и «Скорой помощи», и Бюро госпитализаций, похоже, наплевать на нас и наши проблемы: как везли, так и везут больных, несмотря на отсутствие свободных мест. А начальство наше боится проявить твердость, опасается закрыть больницу даже до утра. Боится своего начальства, вышестоящего! Как же, оно за это по головке не погладит! Смелости только и хватает, что на нас орать!

Размышляя таким образом, я неожиданно уперся взглядом в кровать! Да-да! Самая настоящая хирургическая кровать стояла себе одиноко в углу кардиологического отделения, где я только что прогуливался. Осмотрел: белья на ней нет, но сама она вполне исправная. Что она тут забыла? Может, кто на ней помер, а теперь и вытащили в коридор для обработки? Ладно, рассуждать будем после! Тут есть пустая кровать, а там есть пациент на каталке. Позвонил Пахмутову, чтоб спустился и помог откатить находку в хирургию.

— Дмитрий Андреевич, — почему-то шепотом спросил мой подельник, когда мы доставили украденную кровать по назначению, — а нас с вами ругать за это не будут? Все же, считай, стырили мы ее!

— А пускай ругают, не мы же тут такие порядки установили! И потом, что значит «стырили»? Мы временно одолжили бесхозную кровать. Мы за ворота больницы ее не вывезли, домой к себе не утянули? После вернем на место, возможно, даже сегодня!

— Ой, доктор, я вам так благодарна! Вы достали ему кровать! А мы думали, ему так и придется лежать на каталке до утра и мучиться! — стала рассыпаться в любезностях дочка пациента. — Я вам так благодарна!

— Не стоит благодарностей, это наша работа! — скромно ответил я. А про себя подумал: «Не дай бог еще кого подвезут».

До семи утра, к нашему счастью, поступлений больше не произошло, но зато в 7-30 привезли сразу троих больных: все как на подбор с «острыми животами». Осмотрев их, я понял, что в госпитализации нуждается лишь один: у него, кажется, воспалился желчный пузырь. Срочного оперативного вмешательства не требует, так что спокойно может дожидаться в приемном покое. Сейчас назначим обследование, закажем анализы, а он пусть пока ожидает. В лучшем случае сегодня попадет в отделение лишь к обеду. Передадим его дальше по смене. Это не совсем корректно, но что делать? Мест-то все равно пока нет! Вот почему я не люблю дежурить в воскресенье!

Подошли первые дневные санитарки. Как я и предвидел, они с остервенением принялись за уборку больницы. Считай, три дня, с самого утра пятницы, никто ее не мыл. Мат несся такой, что уши просто на ходу сворачивались в трубочку. А ведь это происходит еженедельно, и всем по барабану. Да прибавьте зарплату санитаркам хоть на десять тысяч! Черт с ними, с расходами, народ потянется, сразу решится проблема с кадрами. Появятся и ночные санитарки. Конечно, главному врачу придется потратиться, зато чисто будет каждый день и наш гадюшник хотя бы станет похож на лечебное учреждение!

К девяти часам я уже еле держался на ногах. Вроде бы и ничего выдающегося за дежурство не произошло, а ноги гудели ужасно, и прямо на ходу слипались глаза. Расслабился я в Карельске, ох расслабился! Но ничего, еще пара дежурств, и я войду в прежний ритм.

Как я сдавал дежурство и добирался, помню смутно, действовал на автопилоте. Вроде бы все прошло ровно, без сучка и задоринки. Корифеи, что принимали дежурство, замечаний не сделали. А в метро я проспал всего лишь одну остановку. Но это почти норма для меня.

Послесловие.

Не знаю, понравилась вам моя книга или нет. Напоследок хочу сказать своим терпеливым читателям: все, что здесь сказано, — чистая правда, а правду, как известно, любят не все. Я изменил лишь имена, фамилии, место действия, в общем, придал произведению некую художественную окраску. Не нужно искать в нем себя или своих знакомых. На этих страницах живые люди, но многие образы — собирательные.

Цель книги — показать нашу современную жизнь без прикрас. Такой, как ее видит самый обычный человек, наш современник, хирург Дмитрий Правдин. Он доктор, и ему небезразлично состояние нашей медицины. А так как он еще и гражданин своей страны, то не проходит равнодушно мимо безобразий, что творятся у нас на каждом шагу. Вы и без него их видите каждый день, только не все об этом говорят вслух.

Не так давно я прочитал в Интернете очередное объявление о вакансии хирурга. Приглашают в Аяно-Майский район Хабаровского края. По площади этот район как две Ленинградские области: 167 710 квадратных километров, а живут в нем всего 2110 человек. Плотность населения — одна из самых низких на земном шаре: 0,013 человека на квадратный километр, в пять раз меньше, чем на Чукотке. В райцентре — селе Аян — обитает всего 900 с небольшим человек, половина из них — представители малых народов Севера. Всего в районе четыре населенных пункта.

Но если есть райцентр, то должно быть и все остальное, что полагается в таких местах, в том числе и центральная районная больница. А тут проблема: больница есть, а хирурга в ней нет. Доктора прилетают вахтовым методом из Хабаровска. Администрация предлагает жилье, зарплату в 75 тысяч рублей, а главное, полтора миллиона подъемных. Но вакансия до сих пор свободна. Нет желающих поехать в такую дыру.

Страна у нас большая, и таких, как эта, «дыр» в ней немеряно. В этих дырах живут живые люди, эти люди болеют, а медицинской помощи для них практически нет. А в городах врачи дышат друг другу в затылок: избыток кадров просто потрясающий, и с каждым годом новые выпускники медицинских вузов пополняют их ряды. А на периферии по-прежнему стоят пустые больницы, которые ждут своих врачей.

В старые добрые времена проблему с кадрами решали жестко, но просто: три года после института будь добр отработать в районе. Сейчас говорят, что это противоречит Конституции: никто не может заставить молодого специалиста ехать туда, куда у него душа не лежит. Пытаются выпускников заманить, миллионы сулят, а воз и ныне там.

Так давайте организуем летучие отряды врачей. Станем ездить вахтовым методом поднимать сельское здравоохранение. Раз есть миллионы, лежащие в закромах, давайте начнем их осваивать и отдавать специалистам-вахтовикам. Если это все узаконить, то желающие, поверьте, сразу найдутся. Я сам в первых рядах рвану в их число.

Проблем много, и они вполне решаемы. Но их нужно решать сообща. Считайте, что эта книга — моя лепта, своеобразный кирпичик в дело укрепления отечественного здравоохранения. Дмитрий Правдин весьма наблюдательный доктор. А пока у нас происходят разного рода безобразия, вы с ним еще встретитесь.

Спб. , Август — Ноябрь 2013.