Хобби Холл, или Приключения русского кота в Туманном Альбионе.

Татьяне. Вместо слов любви.

Аll аrt is qиitе иsеlеss, Мr.Wildе, isn’t it?

(Всё искусство совершенно бесполезно, мистер Уайлд, не правда ли?).

Явление Скруджей.

Сэр Тимоти Робин Скрудж (девятнадцатый лорд Сопли, седьмой баронет Пью) объявился в окрестностях Хобби Холла прелестным, благоуханным после дождя июньским утром. Помнится, часы на здании казино в соседнем городке Даксборо совсем уже были готовы сообщить о наступлении очередного британского полдня и, несомненно, осуществили бы своё намерение, если бы в них что-то там не заело в последний момент. Тогда-то сияющий свежей ржавчиной «Бентли», покрывший семнадцать миль от Лондона за какие-нибудь три с половиной часа, и заглох у ворот парка, окружавшего старинный особняк, утопавший в густых ветвях древних английских вязов. Или как там называлось это растение, одиноко торчавшее футах в ста двадцати от дома.

Молодой Скрудж покинул насиженное поколениями предков скрипучее сиденье водителя и, повозившись минут пятнадцать у задней дверцы, выпустил отца на свежий воздух, под милые сердцу родные небеса. Не прошло и получаса, как бодрый старикан уже опирался на благородный набалдашник великолепной чугунной трости, пытаясь обрести подлинно английское равновесие, а заодно уж и прогнать остатки крепчайшего сна, в который он погрузился вчера вечером, после обеда.

В это беспрецедентно жаркое утро (попытки так называемых старожилов припомнить что-либо подобное нынешнему лету были оставлены ими ещё на прошлой неделе; вчера, например, сообщалось о шестнадцатиградусной жаре в окрестностях Саутгемптона!) старый Скрудж был одет чрезвычайно легко, если не сказать легкомысленно, для своих лет. Пара-другая нижнего белья, шерстяной костюм-тройка, верблюжье пальтецо на смехотворно тонкой ватной подкладке да шарфик, как две капли воды похожий на знаменитый шарф капитана Скотта, забытый им в доме тёти как раз перед штурмом Южного полюса. Собственно говоря, это и был тот самый легендарный шарф того самого легендарного капитана. Потому что мистер Скотт отнюдь не забыл его в доме тёти, как писали тогда глупые таблоиды, а просто не смог найти. Ибо сэр Тимоти Робин Скрудж (тогда ещё просто Тимми), присутствовавший вместе с отцом на торжественных проводах, очень удачно спрятал приглянувшийся ему шарфик вместе с некоторыми другими недурными вещицами.

Некогда богатырская память Скруджа-старшего в последнее время стала сдавать. Неделями порой не мог он вспомнить, кто же кого, чёрт возьми, отправился тогда спасать: капитан Скотт капитана Гранта из арктических снегов или капитан Грант своих племянников из лап колумбийской наркомафии? Тем не менее старикан бережно хранил ни разу не стиранный шарф на считаные разы мытой шее как напоминание о величии человеческого духа времён его молодости и не снимал практически никогда.

Умиротворённо улыбаясь в духе Винсента Ван Гога перед зеркалом [1], папаша Скрудж запихал в рот золочёный «Паркер» и попытался раскурить его на ветерке, имея в виду, конечно же, голландскую сигару, преданную забвению в жилетном кармане. Эшли ласково похлопал отца по сгорбленному временем плечу и тут же освободил от «Паркера», застрявшего в пищеводе и отчасти затруднившего дыхание благородного старца. С грехом пополам откашлявшись, пожилой Скрудж ласково поблагодарил сына полным слёз признательности левым глазом, в то время как правым, стеклянным, гордо окинул своё творение сорокалетней давности.

Да и как было не гордиться почтенному джентльмену своей отличной работой, своим милым Эшли, всегда таким бодрым и устремлённым к никому не ведомой цели? Вопрос о том, почему в эту пронзительную минуту духовной близости с отцом у Скруджа-младшего был несколько несмышлёный (если не сказать — слабоумный) вид, характерный и для некоторых других мгновений его жизни, мы здесь рассматривать не будем.

Кстати говоря, адвокат Скруджей мистер Гарлем-Глобтроттер, в настоящее время делавший всё возможное (а по четвергам и невозможное) для защиты своего подзащитного в суде Её Величества на Липтон Эрл Грей, придерживался о молодом Скрудже того же лестного мнения, что и сэр Тимоти. Матёрый адвокат во всеуслышание заявлял, что осудить такого парня, как Эшли Скрудж, на срок более семи лет может только человек, намеревающийся подорвать то, что мы называем нашими устоями. Проще говоря — свалить старушку Англию с копыт, или, если угодно, с ног. Причины, по которым это делается, значения не имеют. Это может быть и традиционное британское слабоумие, и какое-нибудь другое явление, не менее распространённое в обществе. Но! Здравомыслящая часть популяции (находящаяся, увы, в меньшинстве!) не должна допустить такого развития событий любой ценой, вплоть до… и т. д.

В заключение мистер Гарлем-Глобтроттер неизменно подчёркивал, что, хотя ещё не до конца уяснил себе суть обвинений, выдвинутых против его подзащитного, и, собственно говоря, вообще понятия о них не имеет, он считает своим долгом заявить, что… и т. п.

И всё-таки, судя по всему, дело шло к подрыву устоев с последующей апелляцией в Верховный Суд Королевства, где, по мнению того же мистера Глобтроттера, искать справедливости мог только «выживший из ума идиот, совершенно утративший чувство реальности».

Кстати, первым в роду Скруджей, кому пришла в голову сюрреалистическая идея воспользоваться услугами неописуемого адвоката, был дедушка Эшли, незабываемый Кузьма Скрудж. Лорд Кузьма, названный (видимо, по ошибке) в честь кучера из романа Толстого, в молодости был близким другом короля Георга VI, на пару с которым однажды так отлупил юного герцога Вустерширского, что тот потом восемь лет учился на первом курсе Оксфорда, пока тамошняя профессура не врубилась, с кем имеет дело. Так вот, этот отличавшийся в большей степени дуростью, чем широтой взглядов, лорд Кузьма и поручил на исходе пятидесятых молодому тогда Гарлему-Глобтроттеру вступить в битву с американским жуликом Уолтером Диснеем, когда тот «вопиюще незаконно» и «беспрецедентно нагло» воспользовался торговой маркой Скруджей для обозначения одного из своих водоплавающих уродов. Юный Гарлем, пылко взявшийся за дело, предложил «взять за яйца» ещё и какого-то Чарльза Диккенса, литератора. «Чтоб неповадно было», как он выразился. Сэр Кузьма с восторгом принял предложение, ибо никогда не упускал случая опустить кого-нибудь на бабки («на фунт, понимаешь, другой»), но, к сожалению, вскоре выяснилось, что этот Диккенс дал дуба ещё в 1870 году, избежав, таким образом, заслуженного возмездия. Так что пылающему жаждой мести молодому крючкотвору пришлось удовлетвориться проходимцем Диснеем и его подлыми адвокатами. Тогда-то в федеральном суде Филадельфии Лоренс Гарлем-Глобтроттер и произнёс свою легендарную речь, вошедшую в анналы англосаксонской юриспруденции и начинавшуюся знаменитым возгласом «Какого хера?!.». Дело они тогда проиграли, зато очень подружились в камере, где просидели плечом к плечу три недели за драку, учинённую в суде. А весь тот год, что адвокат досиживал в одиночку (за избиение судьи деревянным молотком), сэр Кузьма регулярно слал ему изящные продуктовые посылки… Ну да хрен с ним, с адвокатом, а то тут недолго и спятить. Так на чём мы остановились? Ага… Таким образом, на время своего грядущего ухода с общественной сцены юный Скрудж решил поместить отца в тишину и полумрак Хобби Холла, солидного пансионата для ветеранов британской жизни.

Вот почему эти два представителя чистопородной английской знати болтались рано утречком в окрестностях Хобби Холла… Или, если уж быть до конца точным: вот почему эти два представителя чистопородной английской знати болтались рано утречком в окрестностях Хобби Холла на Лужайке у Ручейка.

У врат Хобби Холла.

Оставив старого джентльмена предаваться воспоминаниям о скачках 1908 года в Эскоте, Эшли Скрудж прошёлся до ворот. Там он позвонил в семисотфунтовый колокольчик, надеясь пробудить в каком-нибудь обитателе поместья старый добрый дух гостеприимства, хранимый ещё в юго-восточных графствах к северо-западу от Лондона. И молодой Скрудж не ошибся в своих чаяниях. Уже через полчасика, дуя что было сил на зашибленный колокольчиком палец, Эшли увидел коренастую фигуру человека, не на шутку разогнавшегося вдали в намерении преодолеть оставшиеся до ворот полмили ещё до гонга на ланч.

В конце концов, слуга (а это был именно он, догадывался об этом молодой Скрудж или нет) приблизился к воротам и замер в задумчивой позе повидавшего жизнь павиана из манчестерского зоопарка, остановленного среди повседневных забот пронзительным воспоминанием о родной Суматре.

— Превосходная погода, милейший … — начал для затравки Эшли, мучительно пытаясь вспомнить о цели своего приезда. — Ах да! Кстати! Я привёз к вам отца — сэра Скруджа-старшего, седьмого баронета Пью, девятнадцатого лорда Сопли.

Перечисляя титулы отца, Эшли рисковал создать у привратника ошибочное представление, что в поместье нагрянула целая банда лордов из палаты в Лондоне (где их почему-то не устерегли) с какой-то неведомой и зловещей целью.

— Отцу совершенно необходимо отдохнуть, набраться здесь у вас этих… как их там…

Ничуть не смутившись отвисшей челюстью собеседника, Скрудж-младший вслух задался вопросом:

— Интересно, получила администрация мой ксерокс?

Он хотел сказать «факс», но на секунду запамятовал мудрёное название дьявольского аппарата.

Тут Эшли посмотрел на оппонента, и у него создалось впечатление, что тот уже догадался, наконец, о присутствии кого-то по другую сторону ограды. Более того, Скрудж-младший готов был поклясться, что человек его слышит и, не исключено, даже пытается понять кое-что из услышанного. Хотя кто его знает?

В своё время молодой Скрудж поигрывал в футбол за тот же оксфордский колледж, что и знаменитый русский писатель Набоков, автор высоко ценимой «Аиды», засесть за которую давно собирался будущий баронет Пью. К несчастью, английский так и остался ахиллесовой ногой Эшли. Если он правильно припоминал это антикварное выражение.

— Прекрасная погода, сэр! Двух мнений быть не может, — донеслось вдруг до Скруджа, который уже и не надеялся услышать от собеседника нечто конкретное, что могло бы приободрить его в тяжёлую минуту расставания с дорогим, так сказать, отцом. — Сию секунду открываю, — заверил человек с другой стороны ворот и тут же осуществил своё обещание.

Увы, вышеупомянутая секунда оказалась для молодого Скруджа роковой. Даже много дней спустя, посиживая у камелька за уютными стенами тюрьмы в Шропшире, Эшли так и не смог до конца понять, что же помешало старине Шульцу убить его створкой ворот наповал. И почему он ограничился только нанесением лёгких телесных повреждений? Среди многих тайн мироздания, так и не открывшихся Эшли Скруджу, эта осталась наиболее таинственной.

Проваливаясь в сладостное забытьё, благородный юноша всё же успел поздравить себя с тем, что отец его, сэр Тимоти Робин Скрудж, уже сморённый бодрящим сном на солнцепёке, не стал свидетелем печального недоразумения.

Но в этот час испытаний Шульц (надо отдать ему должное) не подкачал. Подобрав валявшегося у ворот Эшли, старик отволок его на собственном горбу к ступеням древнего Хобби Холла и оставил там приходить в себя на травке. Потом, отдышавшись, дворецкий вернулся к воротам, дабы обременить свой позвоночный столб ёще и отцом потерпевшего, и поспешил в направлении позднеготического силуэта, маячившего на горизонте.

Таинственный кот и его тайна.

Освежённые скачкой на резвом Шульце, Скруджи переступили порог Хобби Холла на своих, если так можно выразиться, ногах. Увы, самый момент вступления в обитель милосердия был омрачён падением благородного старца, споткнувшегося о порог уютной викторианской гостиной. Оглушительный грохот, ознаменовавший встречу Скруджева лба с твердыней пола, до смерти напугал храпевшего в одном из кресел полосатого кота. Чуткое животное (не особенно крупное по природе, но, судя по всему, совершенно утратившее чувство меры в еде) было вынуждено даже приоткрыть один глаз в поисках источника шума.

— Осторожнее, сэр! Ради всего святого, осторожнее! — прошептал слуга одними губами, поднимая старика на ноги и низвергая его в ближайшее кресло. — Если зверь проснётся, нам не поздоровится. Весьма прожорлив.

— Неужели вы хотите сказать, что…

Чудовищная догадка исказила благородно-аляповатые черты лица Скруджа-младшего.

— Так точно, сэр! Проснётся и начнет орать, что твой Оззи Осборн, прости господи! Совершенно не переносит чувства голода. Или ест, или спит, сэр. Таинственная русская душа.

И, ужаснувшись гримасе, появившейся на пространстве, ограниченном довольно-таки развесистыми ушами Эшли Скруджа, Шульц рассказал историю кота:

— Года три тому назад, джентльмены (я как раз вернулся тогда со слёта ветеранов 7-й бронетанковой дивизии), здесь появилась русская княгиня лет ста двадцати с небольшим и в состоянии полной прострации. Не узнавая никого, особенно опечаленных её болезнью наследников, старушка укрылась в одной из кладовок третьего этажа с единственным дорогим её сердцу существом. Как на грех (превосходное русское ругательство, сэр!) им-то и оказался этот, если можно так выразиться, кот. Княгиня в нём души не чаяла. Совсем, как говорится, голову потеряла на той своей стадии склероза. И вот (Шульц выпучил глаза, как будто увидел колонну русских танков в парке Хобби Холла) перед нами чудовище, джентльмены, истинное чудовище!

В завещании, оставленном княгиней перед отбытием на кладбище Пеббл Милл, здесь неподалёку, Носков (так зовут кота) был объявлен единственным наследником её состояния. Отнюдь, кстати говоря, не маленького. Сам-то кот не особенно интересуется своим финансовым положением, но вот его адвокат, мистер Полисчукинг… Тот во время своих ежемесячных визитов вникает в мельчайшие подробности. Между прочим, проживание кота в Хобби Холле оплачено вплоть до Конца Света и Страшного Суда. Если я не путаю даты. Время идёт, а память не становится лучше, сэр.

Так обстоят дела на текущий момент, как говаривал мой дядя Вилли, обнаружив себя в мокрой постели поутру. Что до остальных родственников княгини, то о них мало что известно. Кажись, все они покинули старушку Англию. Кроме младшей внучки. Та, как сообщалось в газетах, постоянно ставит в дурацкое положение персонал сумасшедшего дома в Брэдфорде своими просьбами передать коту, чтобы он был поосторожнее с акциями «Бритиш Петролеум».

Что ни говорите, джентльмены, а старушка Англия и по сей день души не чает в братьях своих меньших. Как их, бывало, называл канцлер Черчилль, — закончил свой рассказ Шульц и лукаво поглядел на кота.

Нечего и говорить, что на младшего Скруджа рассказ этот произвел ошеломляющее впечатление. Бедняге не оставалось ничего другого, как заняться поисками старого доброго средства для прочистки мозгов. Увы, ни в одной из обнаруженных им в карманах фляжек не оказалось ничего достойного этой минуты душевного смятения. Так, пинты полторы джина, на скорую руку разбавленного водкой «Коскенкорва» перед выходом из дома. Словом, старине Шульцу пришлось-таки прогуляться до буфета за кувшинчиком портвейна.

Доктор Хьюго.

Однако пора было повидаться с кем-нибудь из руководства пансионата. Шульц рекомендовал побагровевшему Эшли обратиться непосредственно к доктору Океанопулосу, и Скрудж-младший в сопровождении вездесущего тевтонца отправился в путь по просторам Хобби Холла. Пустынным и гулким.

В то время как престарелый джентльмен и фантастически богатый кот сотрясали своим храпом ветхие стены особняка, раскинувшись в изъеденных вековой молью викторианских креслах по обе стороны чуть живого столика времен ранней Реформации, вышеупомянутый доктор Океанопулос собирался, фигурально говоря, присоединиться к ним в путешествии по так называемому царству грез. Совершенно, кстати, не подозревая о грядущем несчастье в лице Эшли Скруджа.

Кабинет директора, где в данный момент шли последние приготовления ко сну, являл собой подлинный образец приюта учёного. В смысле пыли и грязи. Здесь-то выдающийся геронтолог и повадился искать столь необходимые ему в последнее время покой и умиротворение, чтобы запить горсть-другую какого-нибудь лёгкого транквилизатора кружкой душистого валерианового настоя. Судя по всему, буйная старость его пациентов вынуждала доктора неустанно заботиться о собственном душевном здоровье.

Тепло простившись с Шульцем и переступив порог кабинета, Эшли Скрудж был приятно удивлён обстановкой аскетической учёности, представшей его разгорячённому взору. Особенно сильное впечатление производили полки морённого какими-то неизвестными насекомыми дуба, от пола до потолка заставленные доброй дюжиной книг. Причём попадались и довольно упитанные экземпляры. Разумеется, Эшли Скрудж умел читать (за навыками чтения строго следили в его оксфордском колледже), но такую страсть к печатному слову ему ещё встречать не доводилось.

Продолжая свои исследования, молодой патриций неожиданно наткнулся взглядом на мирно дремавшее за письменным столом существо, которое показалось ему до омерзения знакомым. В первую минуту он даже принял его за своего одноклассника давних лет Роджера Титуса Бэрримора по кличке Ослиная Задница. Но, слегка поразмыслив, Эшли отказался от первоначальной гипотезы. Дело в том, что представить себе старину Бэрримора в окружении книг (пусть даже и спящим) было всё равно, что вообразить папу римского Иоанна-Павла 2-го участвующим в рэдингском рок-фестивале в качестве барабанщика «Мотли Крю». А на это был неспособен даже Эшли Скрудж. Даже одухотворённый портвейном.

«Кто бы ни торчал там в углу, он может оказаться и Океанопулом», — сказал себе Скрудж-младший и непринуждённейшей из своих походок направился в дальний угол.

Давненько (пожалуй, со времён падения Скруджа-старшего) не раздавалось такого грохота под замшелыми сводами древнего Хобби Холла. Лишь только осела пыль, из дальнего угла донёсся приветливый голос:

— Последние триста лет эта статуя не привлекала, насколько помнится, особенного внимания. Стояла себе и стояла в сторонке.

Выбираясь из-под обломков, Эшли смущённо поинтересовался:

— Мистер Океанопуло, я полагаю?

— Океанопулос. К вашим услугам. — В который раз доктор убеждался в незаменимости валерьянки как успокаивающего. — Давненько вас поджидаю. Надеюсь, ремонт не будет сложным.

— Увы, я не умею склеивать мраморные статуи, — печально улыбнулся Эшли, как будто заглянув на самое дно своей никчемности.

— Чепуха! — хихикнул доктор, кажется перебравший сегодня валерьянки. — Неизвестный молдаванский скульптор семнадцатого века. А вы неравнодушны к прекрасному, мой милый. Лично я предпочитаю японцев. Созерцательность, рисовая водка… (Эшли оживился.) Ну хорошо, вижу, вам не терпится взглянуть на унитаз.

Тайна сливного бачка.

Океанопулос вылез из-за стола и поманил Скруджа за собой. В уборной он гостеприимно распахнул перед Эшли дверцу кабинки и пропустил его вперед.

— А вот и он, наш шалунишка! — не без пафоса сказал доктор, улыбаясь так радостно, как будто присутствовал при встрече двух старых друзей (Эшли и унитаза) после долгой и тягостной разлуки.

Скрудж вгляделся в унитаз как никогда в жизни. Ничего примечательного… «Может быть, доктор тоже пьян?» В принципе, как ни банально было это предположение, оно показалось Скруджу наиболее приемлемым. Тогда он вгляделся в доктора.

А тот, подмигнув начинающему паниковать Эшли, нажал на белоснежную клавишу спуска воды. Убедившись, что на унитаз это не произвело ни малейшего впечатления, Океанопулос издал торжествующий вопль.

— Ну? Что скажете? — с неподдельным энтузиазмом исследователя поинтересовался доктор.

— Слив не работает. Что-то с бачком? — осторожно предположил Скрудж, боясь ошибочным диагнозом разочаровать маститого специалиста, каким (теперь это было очевидно) являлся доктор Океанопулос.

— Другого ответа я, признаться, и не ожидал, — удовлетворённо потирая руки, сказал доктор. — Ну что ж, берите инструменты и за дело!

Эшли понял, что от него ждут каких-то свершений, связанных с бачком унитаза. Тогда он погрузился в раздумья.

— Дело в том, что я привёз отца, сэра Скруджа-старшего… — наконец попытался он прояснить ситуацию.

— А, так у вас семейная фирма! Что ж, тем лучше. — Казалось, доктору не терпится взглянуть на результаты деятельности многообещающего союза молодости и опыта. — Скорее тащите сюда вашего папашу! Думаю, его эрудиция придётся нам кстати.

— Дело в том, что папа сейчас спит внизу. В гостиной. Нам, к сожалению, не удалось пока выяснить, где находится его комната. Поэтому пришлось временно оставить его в кресле. Видимо, пейджер, который я вам вчера послал (Эшли снова воспользовался псевдонимом факса), затерялся в пути.

Доктор тупо, может быть даже слишком тупо для психиатра, смотрел на Эшли. Тогда тот счёл нужным добавить:

— В последнее время, мне кажется, мы являемся свидетелями упадка почты Её Величества.

И тут доктор понял всё! Как ни смехотворно это звучит для человека мало-мальски знакомого с Хьюго Океанопулосом.

— Дорогой мистер Хрудж! — сердечно обратился доктор к Эшли по пути в гостиную.

— Скрудж, — поправил тот.

— Тем более. Дорогой мистер Спрудж, вы должны простить мою невольную ошибку, вызванную, поверьте, стечением обстоятельств. — Доктор улыбнулся одной из самых зловещих улыбок, которые попадались Скруджу в комиксах. — Я действительно принял вас за водопроводчика. Видите ли, мисс Бусхалтер, моя ассистентка, должна была вызвать на сегодня специалиста. Как вам известно, у нас проблемы с канализацией. (Эшли смотрел на доктора во все глаза.) Вот я и подумал, что на этот раз ей удалось каким-то образом ничего не перепутать.

Некоторое время они шли молча.

— Боже мой! — закричал вдруг доктор, до смерти напугав Эшли и напомнив ему сразу нескольких персонажей сериала «Маленькая прериянка, или О!!! Как я ошибалась в доне Педро!» — Ну хорошо, — покончив вдруг с декламацией, довольно сухо произнес Океанопулос. — Где же наш новый пациент?

Расследование в гостиной.

Вопрос этот прозвучал в уже известной читателю гостиной, где за последнее время появились новые действующие лица разыгрывающейся здесь драмы.

И первым внимание Океанопулоса привлёк седоусый мужчина в форме полковника, восседавший в глубоком кресле с тяжёлой кавалерийской саблей на боку. После некоторого замешательства доктор осторожно приблизился к сидевшему, чтобы получше вглядеться в лицо, отмеченное несомненной печатью мужества, столь необходимого этому человеку в минуты бритья перед зеркалом.

— Ах, это вы, полковник?! — воскликнул доктор после минутной паузы, растянувшейся на добрых полчаса. — Как поживаете?

— Держу оборону, док. Но, скажу прямо, приходится нелегко!

— Миссис Уоплдопл? — уточнил доктор. — Пора вам, мне кажется, приступить к мирным переговорам, пока…

— …старая вешалка не окочурилась! — добродушно закончил фразу полковник Пепсодент. И больше не произнёс ни слова. Весь день так и просидел в углу, радуясь своей шутке и немного сожалея о том, что в последнее время ему всё реже удаётся блеснуть остроумием в компании этих штатских остолопов. Периодически из тёмного угла доносилось сдержанное «ха-ха!».

Доктор же продолжил поиски мистера Скруджа-старшего, и вскоре под ноги ему попалась та самая миссис Уоплдопл, по поводу которой так изящно пошутил полковник.

— Как поживаете, миссис Уоплдопл? — дружески осведомился Хьюго Океанопулос с таким видом, что даже злейший враг старушки не заподозрил бы его в чрезмерном интересе к обстоятельствам её существования.

— И слышать об этом не хочу! — закричала глухая как пробка Мари-Роз Уоплдопл. — Вы слышите меня, доктор?!

Престарелой кокетке постоянно мерещились в словах доктора какие-то двусмысленные галантности и пикантности.

Эшли, наблюдавший за сценой, вытаращил глаза.

— Ну-ну, миссис Доплпупл, не так живо, прошу вас… — пробормотал Океанопулос и отошёл несколько более поспешно, чем было необходимо с точки зрения галантности, в которой его тут подозревали.

Затем доктор окинул гостиную характерным для него в последнее время маниакальным взглядом. Больше никого, кто мог бы хоть в какой-то степени претендовать на сходство с сэром Скруджем-старшим, там не было.

— Итак, где же ваш отец? — довольно мрачно осведомился Океанопулос у потомка пропавшего лорда.

— Клянусь вам, доктор, мы оставили его здесь. Тут был ещё кот…

Не успел Эшли закончить фразу, как холодный пот прошиб его при воспоминании о невинном, казалось бы, животном. Ведь кота сейчас тоже не было в гостиной!!!

Но доктор, судя по всему, не разделял чудовищных подозрений Скруджа.

— А как вы, собственно говоря, сюда попали? — спросил он не без подозрительности, показавшейся Скруджу неуместной.

— Нас принёс Шульц. Дело в том…

Доктор не дал Скруджу договорить:

— Шульц? Что-то знакомое… Шульц… Ах да! Это, кажется, наш служащий… Ну и что же — Шульц?

— Он проводил меня до дверей вашего кабинета и…

— И…

— И куда-то ушёл, — пробормотал Эшли.

— Ушёл… — как эхо в Гималаях, повторил доктор. — Значит, его сейчас нет. Но… — доктор сделал паузу для удобства слушавшего его Эшли, — тем не менее, нам необходимо отыскать вашего отца. А для этого сначала нужно найти Шульца… как вы его называете. Вы согласны со мной?

Эшли, которому не удалось до конца уяснить себе смысл рассуждений доктора, на всякий случай согласился.

Придя к консенсусу, собеседники уставились друг на друга, и наступила гробовая тишина. Казалось, вот-вот должна была родиться ещё какая-нибудь мысль. Какой-нибудь, может быть даже, силлогизм. И в этой ситуации Эшли чувствовал себя немного «не в своей (если память ему не изменяла) тарелке». Так это, кажется, называется. Ведь, строго говоря, теперь была его очередь думать, или что там делают в подобной ситуации.

И тут в дверях гостиной появился Шульц! Причём не один, а в сопровождении очаровательной мисс, одетой настолько легко, что Скруджу-младшему неодолимо захотелось… Впрочем, он вовремя отказался от своих намерений и просто уставился на то местечко в фигуре юной (нам известно только одно слово, подходящее здесь, но оно, увы, непечатно), которое было прикрыто, кокетства ради, какой-то невразумительной тряпочкой.

— Вы в курсе, док? У нас тут новый склеротик, — обратилось юное создание, на английском вроде бы, к доктору Океанопулосу и повело тяжёлыми, как уши слонихи, ресницами в направлении Эшли Скр. — мл.

И тут в душе этого самого Эшли что-то родилось. Повторяю: что-то родилось в душе Эшли Скруджа. Какое-то чувство. Такое новое и незнакомое, что первые три дня он просто не обращал на него внимания.

— Мы с Шульцем уложили старикана в постельку. Его зовут мистер (девица вытащила из-под набедренной повязки блокнотик и впилась в него влажным взглядом)… мистер Тимоти Сружд.

— Спружд, мисс Бусхалтер, Спружд, — добродушно поправил ассистентку доктор, наконец-то сообразивший, где он видел эту девицу. — Ну что ж, к счастью, всё уладилось само собой, — обратился он к Эшли.

Но тот только улыбался и был совершенно не в состоянии развивать тему, предложенную доктором.

— Ладно, — сказал Океанопулос, — пойду часок вздремну. Шульц, — он подозрительно посмотрел на беднягу, — передайте мисс Куххонен, что обед в шесть. Семь персон. Или восемь?.. Впрочем, посчитайте сами, в конце концов! Вы тоже приглашены, мистер Хрудж. А пока рекомендую вам пройти в кабинет мисс Бусхалтер и уточнить условия контракта.

Гостиная опустела, и только полковник Пепсодент, уставившись в мрачную бездну своего сознания, изредка принимался хохотать в тишине.

Sсhиlz да Маrjа.

На кухне Марья-Деесдемона Кукконен, финляндская девушка 58-ми лет, пыталась взять в толк, чего от неё хочет этот глупый немецкий боров Шулс. Тот же, верный своему долгу, посетил владения мисс Кукконен только лишь для того, чтобы совершить невозможное. А именно: втолковать кухарке, что к шести часам той надо приготовить обед на восемь персон.

За тридцать лет, проведенных безвылазно на родине английского языка, Марье-Деесдемоне так и не удалось выучить ни одного словечка из тех, что порой можно встретить в сочинениях господ Шекспира и Силлитоу. Марья объясняла для себя этот казус тем, что жуткая тарабарщина, которой тут пользовались в повседневной жизни, не имела ничего общего с прекрасной человеческой речью, к которой она привыкла в густых лесах родной губернии Кюми. Так что все попытки Шульца провести дискуссию на вербальном уровне закончились полным крахом.

На пороге отчаяния Шульц перешёл к наглядной агитации. После короткой, но изнурительной борьбы с кухаркой он завладел восемью тарелками и расставил их по периметру стола. Покидал вилки, ножи и ложки рядом с тарелками и, наконец, схватил кота, дремавшего в блюде с недоеденным ростбифом.

Дальнейшие действия бесноватого Шульца настолько поразили мисс Кукконен, что она даже забыла открыть рот. Немецкий дворецкий принялся таскать кота вокруг стола и тыкать его мордой в каждую тарелку. Поначалу толстое животное проявило даже некоторый интерес к этой игре, но вскоре пустота тарелок утомила кота. Он собрался было жалобно замяукать, когда обессиленный Шульц вдруг отпустил его. Не теряя времени, кот отправился в сторону ростбифа. Шульц же упал на табурет у стола и, вытирая пот со лба, закричал на Марью из Кюми:

— Ты понял, старый дурак, или нет?! Еда! Давай в шесть!

Тут Шульц, видимо, совсем потерял контроль над собой и ринулся к часам на стене. Негнущимся пальцем он тыкал в циферблат, пока стрелки не установились на шести. Видя, что Марья из Леса пристально наблюдает за его действиями, Шульц немного успокоился. Но вскоре сомнения вновь охватили его, и из последних сил он помчался в гостиную. Там он схватил со столика иллюстрированный календарь «Плейбоя» и ворвался с ним на кухню. Сунув под нос кухарке похабное издание, Шульц принялся тыкать пальцем в шестерку под изображением совершенно голой Мисс Июнь, исступленно вопя:

— Сегодня! Июнь! Давай в шесть! Убью!

Марья-Деесдемона Кукконен внимала Шульцу, закрыв глаза.

Сегодня перед сном она помолится за него такими словами: «Юмалла! Ауттаа хууллуа Шултсаа!».

Рождение любви.

Скр. — младший вошёл вслед за мисс Бусхалтер в её кабинетик, сел в кресло у стола и принялся вожделеть ассистентку. Та, в свою очередь, начала искать текст договора между ним и заведением доктора Океанопулоса насчёт его, Скруджева, папаши. Фальшиво насвистывая что-то из Гэри Мура, Кларисса облазила все углы, полки и ящики в поисках окаянного документа, который, честно говоря, всё равно не имел никакой юридической силы из-за массы ошибок, допущенных ветреной Клариссой при его составлении. Помнится, Скрудж-отец выступал в договоре под женским именем Кэт Стивенс. А доктор Океанопулос вообще назывался там Хьюго-балбесом. Суть же документа заключалась в неопределённых обещаниях миссис Стивенс доставить партию свежего салата «где-то во вторник». В конце текста ни с того ни с сего упоминались противозачаточные пилюли «Мечта Дебютантки», якобы гарантировавшие «беззаботное осуществление половых актов». Судя по всему, работа над договором шла под аккомпанемент радиорекламы.

Эшли было абсолютно наплевать на договор, тем более о какой-то там спарже. Зато мисс Бусхалтер показала ему во время своих поисков множество интересных поз.

Наконец даже Клариссе стало ясно, что договор о шпинате утрачен навсегда. Она сообщила об этом Стивенсихе в лице Эшли Скруджа и собралась было всплакнуть. Но, к счастью, вовремя вспомнила предостережения своей подруги Клаудии Кроу насчет туши для ресниц «Несмываемая грёза», которой Кларисса пользовалась в настоящее время.

Клавка позвонила вчера и среди прочего рассказала такой ужас:

— Чуть не забыла рассказать тут такой ужас в пятницу или четверг неважно у нас новый завотдела я тебе говорила мудила ещё тот (Клаудия работала секретаршей вроде бы в одной брохерской фирме в Нью-Йорке, кажется) захожу к нему с бумагами а он говорит давайте-ка я вас на столе трахну мисс Кроу ни с того ни с сего гад такой ну ты меня знаешь надо сначала чувства проверить я ему предлагаю пойдем лучше в кино а он говорит я в темноте не могу оргазм видите ли не тот тогда я уходить собралась для понта он говорит ладно только чтоб никаких лифчиков и колготок у него мол времени в обрез большой бизнес заворачивает так что на скорую руку гаденыш такой представляешь ну ладно после работы попёрлись я дура такая намазалась этой тушью с обеда всех послала и красилась часа три лучше бы я этой крысе МакКензи его бумажки печатала про которые он уже две недели ноет а тут говорит мисс Кроу я буду вынужден потом как грохнется на пол как тот помнишь которого Харрисон Форд вырубил в этом как его тот так же трясся в кончульствиях потом его скорая помощь увезла куда-то так что я не поняла чего он собирался делать ну вот пошли мы с этим придурком забыла как фамилия в кино его чувства проверять а там про одну девчонку как она гангстера полюбила а ей за это кирпичом по голове попало от одного там из другой банды жалко так а парень её жив остался думаю отсидит свои девяносто девять и этого который с кирпичом за яйца подвесит как обещал короче я ревела весь фильм потом кино кончилось выходим в фойе тут он как заорёт и бежать я за ним всё-таки вместе пришли он в такси прыг сволочь такая и тут меня полиция арестовала кто-то позвонил что я кассу в кино граблю в участке один говорит снимите мисс Кроу свой чулок с головы всё равно он рваный я не поняла он меня к зеркалу подводит твою мать у меня вся рожа чёрная эти гады так ржали что один даже гамбургером подавился что-то в последнее время вокруг меня все стали на скорых разъезжать короче дерьмо это а не грёза ну ладно пока а то Портковский орёт что я по телефону много болтаю за счёт какой-то фирмы а за счёт нашей ну пока завтра позвоню…

«Молодец Клавка, что позвонила, — подумала мисс Бусхалтер. — Не буду плакать».

Потом они славно поболтали со Скруждом, и он даже не особенно руки распускал. Потом они попили чайку, и Эшли, как она называла его к тому времени, когда он вылил на неё почти всю свою чашку, пошёл простирнуть её новую юбку в туалет. А мисс Бусхалтер, милая Кларисса, принялась тыкать стройным пальчиком в отключённый ноутбук. Ибо решила покончить с пресловутым договором во что бы то ни стало.

Обед на восемь извилин.

Наконец раздался гонг на обед, и публика собралась в столовой. Присутствовали: доктор Океанопулос с букетом георгинов в петлице, мисс Бусхалтер в мокрой юбке наизнанку, миссис Уоплдопл с диадемой во лбу, полковник Пепсодент со своей саблей, мистер Кашлинс без каких бы то ни было признаков мысли на лице, Эшли Скрудж, о котором уже достаточно сказано, дремотный лорд Сопли и, наконец, леди Драгстор. С точки зрения доктора, совершенно обкуренная.

Океанопулос не поленился в нескольких словах представить присутствующим мистера Грунджа-старшего и его подающего надежды сына. Причем отнюдь не как династию водопроводчиков, чего, откровенно говоря, побаивался молодой Грундж. Точнее, Скрудж. Доктор же, не мудрствуя лукаво, просто-напросто забыл об утренней истории.

Новая жертва Океанопулосовой мании исцеления была встречена вялыми аплодисментами, переходящими в случае мистера Кашлинса в овацию. Но доктор в своём обычном мягком стиле прекратил это буйство, поинтересовавшись у Кашлинса, какого чёрта он лупит ножом по тарелке, которую не покупал. Оживление немного поутихло, и полковник поинтересовался у сидящей рядом леди Драгстор:

— Дадут нам сегодня пожрать или нет, как вы думаете?

— Лично я вам никогда бы не дала! — захохотала леди Драгстор, выпуская изо рта чудовищные клубы зелёного дыма.

— Дорогая Бесс, — дружески обратился доктор к Бесси Драгстор, в девичестве Крэк. — Мне кажется, сегодня вы переусердствовали со своей самокруткой.

Присутствующие обратили взгляды на леди Драгстор, которая, и правда, сегодня была похожа на пучок лежалой редиски.

— Все путём, док! — тепло улыбнулась вдова лорда Драгстора, будто бы заявлявшего на смертном одре, что несказанно рад открывшейся, наконец, возможности отправиться на тот свет. Разумеется, при условии, что Бесси остаётся на этом.

— Самокрутки самокрутками, доктор, — заявил полковник, — но зачем мы здесь, по-вашему, собрались?

— В самом деле, Шульц, поторопите нашу лесную девушку, — обратился доктор к дворецкому.

Не успели собравшиеся за столом обменяться и парой гадостей, как Шульц вернулся с сообщением:

— Обед будет готов часа через два, сэр. Судя по морковке. Есть что-то вроде пирожков с картофелем, но решать надо немедленно. Терпение кота, как говорится, небеспредельно.

— Возмутительно! — возмутился доктор и в поисках решения осмотрел стены. — Батюшки! — без всякого предупреждения закричал он словно персонаж Эдгара Аллана По и протянул руку (хорошенько заехав при этом Кашлинсу по носу) в направлении настенных часов.

Те показывали что-то вроде пяти.

— Шульц! — В голосе доктора послышались нотки, прекрасно знакомые всем его четырём бывшим жёнам. — Какого… — доктор попытался взять себя в руки, — чёрта вы лупите в гонг, когда попало?! Я вас спрашиваю?! Мистер Кашлинс, вас не затруднит перестать лягаться?

Ответить на такой замысловатый вопрос было чрезвычайно трудно, но Шульц блестяще вышел из положения, оставив вторую его часть на усмотрение Джереми Кашлинса.

— Позволю себе напомнить, сэр, что гонг в данный момент находится в ремонте у Мэтью Безрукинга в Даксборо. Для подачи сигналов я временно использую свою ракетницу времён греческой кампании. Признаться, я очень удивился, обнаружив всех вас в столовой, сэр.

— Но кто же в таком случае звонил? — задумчиво спросила мисс Бусхалтер, нежно поглаживаемая одним из Скруджей.

— Да погодите вы с вашими идиотскими вопросами! — посоветовал Бусхалтерше полковник и принялся за Шульца: — Помнится, летом сорок первого года при отступлении с Крита из канцелярии второго эскадрона 67-го Чеширского кота… то есть полка, чёрт возьми!.. пропала совершенно новая ракетница. Уж не её ли вы имеете в виду, а, Шуллер?

— Осмелюсь доложить, господин полковник, в упомянутое вами время я находился в Салониках. На Крит мы прибыли…

Но полковник не дал Шульцу закончить рапорт:

— Ага! Значит, вы были в Салониках, а ракетницу украли на Крите… Не кажется ли вам, господа, что здесь какая-то неувязка?

Полковник вовлекал в своё расследование штатских.

— Полковник! Сигнал был подан не из ракетницы, — сказал Кашлинс, рассеивая дым сражений, клубившийся в голове Пепсодента. — Но кто подал сигнал? И зачем?

Вопрос остался без ответа. Хотя не кто иной, как полковник Пепсодент мог бы внести полную и исчерпывающую ясность. Ведь это именно он подал сигнал к построению на обед, разумеется совсем того не желая. Более того, даже не подозревая об этом. Просто, вставая с кресла в гостиной в намерении прогуляться по парку, полковник слегка ударился головой о висевший на стене щит неведомого крестоносца. Вот этот-то звук, который можно было слышать в самых отдалённых уголках графства, и был принят всеми за гонг на обед. Самое удивительное, что полковник впоследствии утверждал, будто в столовую его привёл вовсе не гонг, который он слышал не вполне отчетливо, а естественное чувство голода.

Тем временем преследуемый котом Шульц на свой страх и риск притащил из кухни блюдо румяных, благоухающих пирожков. Ибо это были единственные пока плоды (как ни безграмотно это звучит) умелых конечностей Марьи-Деесдемоны Кукконен. И компания жадно закусила под увлекательный рассказ полковника Пепсодента о некоем лейтенанте Пайнэппле, либерализм которого в отношении подчинённых (особенно это касалось капрала Сандерсона, который до отступления с Крита имел обыкновение сидеть в канцелярии за вторым столом слева от входа с, надо вам сказать, довольно-таки наглой рожей) и привёл к утрате ценной ракетницы. В конце рассказа полковник всё-таки сунул ложку мёда в бочку дегтя, сообщив, что эта позорная история так и не достигла ушей сэра Уинстона Черчилля. Так что тот умер, слава Богу, в неведении.

В конце концов обед был подан и съеден без каких-либо происшествий, достойных упоминания. Хотя ближе к развязке произошёл-таки один забавный эпизод. За десертом мистер Скрудж-ст. по рассеянности подавился футляром от очков миссис Уоплдопл. Старушка неосторожно положила его рядом с тарелкой Скруджа-младшего, которую Скрудж-старший весь обед упорно принимал за свою.

Ночь нежна?

А потом наступила ночь. Нежная, как роман Скотта Фицджеральда, которого никто здесь по разным причинам не читал, а миссис Уоплдопл так про него даже и не слыхала. И вообще она предпочитала музыку. Поэтому сейчас, в первом часу ночи, устроилась поуютнее в пыльном кресле у себя в комнате и врубила «Радио Один», столь высоко ценимое трудными британскими подростками. Под сатанинские завывания «Скид Роу», принимаемые за божественный ноктюрн Шопена, старушка обратилась мыслями к счастливым дням своего нортумберлендского детства. Те славные деньки, ничем не омрачённые, если не считать самоубийства отца, сумасшествия матери и утомительных запоев дяди Гарри, предстали перед глазами миссис Уоплдопл… в лице полковника Пепсодента. Тот примчался из соседней спальни («в пижаме, Боже! и с этой своей немыслимой саблей на боку!») и орал сейчас, что не потерпит Бетховена себе на ухо посреди ночи!

— Ну хорошо-хорошо, Реджинальд! — Она иногда называла полковника этим именем, хотя того звали просто Хэмфри Элиас Теодор Майкл. — Я сделаю потише, если вы настаиваете. — И она выключила радио. — Ну вот, теперь почти ничего не слышно, — грустно сказала самой себе миссис Уоплдопл, ибо полковник уже убежал.

Ворвавшись к себе в комнату, полковник Пепсодент рухнул на походную кровать под маскировочной сеткой и приказал себе немедленно заснуть назло всем представителям венской симфонической школы. Саблю он повесил в изголовье, чтобы, как всегда по утрам, как следует треснуться лбом о её помятые ножны. После минутного раздумья о незавидной участи Океанопулосовых клопов, которым Пепсодент решил дать завтра последний бой, он погрузился в типичный сон отставного полковника кавалерии Её Величества. Доктор Хьюго Океанопулос спал как дитя. Под кроватью. Две кружки валерианового настоя сделали своё дело, и доктор освободился на эту ночь от леденящих душу кошмаров с полковником Пепсодентом и миссис Мари-Роз Уоплдопл в главных ролях. День завершился на редкость удачно: под вечер Эшли Скрудж уехал на станцию на тракторе некоего Франтишека Смрковского, местного фермера, так как «Бентли» на месте не оказалось. (Кстати, молодой Скрудж придерживался экстатической манеры вождения. Некоторые ещё называют её дебильной. Поэтому, когда мотор древнего «Джона Дира» взревел как сумасшедший, и Скрудж в дыму и пламени рванул с места, пан Франтишек закрыл глаза, опустил голову и начал тихо молиться на языке дедов и прадедов. И молился до тех пор, пока сердце не подсказало ему, что молодой Скрудж уже прибыл на станцию, а маневровому тепловозу удалось-таки увернуться от лихо тормозящего трактора.) Умудрённый жизненным опытом Шульц высказал предположение, что, судя по всему, «Бентли» угнал кто-то из деревенских сорванцов, и обещал прояснить этот вопрос завтра. А доктор на радостях показал класс и, расставаясь со Скруджем, назвал его Памблтоном. То есть не использовал ни одной буквы из настоящей фамилии Эшли!

Клариссе же в минуту расставания чертовски хотелось то ли плакать, то ли выпить, а может быть, даже прокатиться со Сруждом до Лондона. Но эти трактора такие тесные! В общем, Клариссе хотелось, но она сдержалась. Эшли пообещал присылать по ксероксу в день, и Кларисса печально улыбнулась ему в ответ. Потом, уже в тракторе, они обнялись. Страдания мисс Бусхалтер достигли апогея, когда «дорогой Эшли» ослабил объятия и усадил её на рычаг управления трактора… Даже сейчас, во сне, Кларисса содрогалась. Однако тут мы уже вторгаемся в малогабаритное пространство души очаровательной мисс Бусхалтер. Оставим же юное создание в его (как это ни странно) постельке и посмотрим, что поделывают остальные обитатели замка в преддверии трагедии, вот-вот готовой разыграться здесь. Сэр Тимоти Скрудж, разумеется, спал. Совершенно очевидно, что факт этот не нуждается в каких-либо разъяснениях и комментариях. Поэтому ограничимся простой констатацией: Скрудж-старший спал.

Соседний Кашлинс, никогда не отличавшийся склонностью к авантюризму, тоже не смог придумать ничего лучшего в этот полночный час. Ему даже в голову не пришло почитать на ночь Шелли или заняться мастурбацией. К примеру. Заслуживает, однако, внимания поза, в которой его застиг сон. Описать её было бы под силу разве что мистеру Стивену Кингу, да и то лишь в минуту творческого озарения. Мы же и не берёмся. Отметим лишь, что привидение графа Крэншоу (бывшего хозяина замка), слонявшееся ночи напролёт по местам своих кровавых злодеяний, должно быть по гроб жизни благодарно судьбе за то, что она уберегла его от встречи со спящим Джереми Кашлинсом именно этой ночью. Один вид Кашлинсовой вставной челюсти, зажатой в скрюченной руке наподобие бумеранга, мог навсегда лишить несчастного «палача Бертрама» (так называли Крэншоу газеты семнадцатого века) дара речи. И кто бы тогда вместо него жутко завывал здесь тёмными ненастными ночами? Кто бы орал тогда в пустынных коридорах («Расплаты час настал! Иди сюда, скотина!»), я вас спрашиваю?!

По счастливому стечению обстоятельств, призрак неважно себя чувствовал в последнее время. Вызванный на прошлой неделе Океанопулосом однокурсник-патологоанатом Джилберт-Джонатан Пуз, виконт Уилбэрроу [2], заподозрил цирроз. К счастью, не очень запущенный. Тем не менее мнительный Крэншоу мизантропически засел в своём офисе в западном крыле замка и безвылазно торчал там ночи напролет, пренебрегая как своими прямыми обязанностями, так и приглашениями Хьюго Океанопулоса на кружечку портера.

Похоже, кончились весёлые ночки, когда доктор в обнимку с тенью Крэншоу поднимались по скрипучим лестницам на второй этаж замка, чтобы у дверей кого-нибудь из пациентов представить избранные сцены из репертуара «Кровавого Берти». (Особенно хорош был эпизод «Возмездия в Чулане» с последующим сожжением туркменского ковра.) Но нет худа без добра: в эту ночь «Кровавый Берти» избежал встречи с Джереми Р. Кашлинсом, которая неизвестно ещё чем могла закончиться.

Кто там у нас ещё остался из обитателей замка в эту ночь? А! Леди Драгстор, «стервоватая Бесс», как называл её покойный лорд Горацио во времена их медового месяца на Лазурном Берегу. Счастье, кстати говоря, продлилось всего два дня. До знаменитого «Адского Штурма», который и вызволил лорда Драгстора из лап новобрачной. Эта операция (известная также под названием «Битва в Ницце») до сих пор считается одной из самых грандиозных в истории французских частей специального назначения. Итак, леди Драгстор не спала в эту тревожную ночь. Лёжа на ковре с тяжеленной гаванской сигарой в зубах, она ждала звонка своего многолетнего поставщика марихуаны Али Забулддина Хошкуды. В этот поздний час Али Забулддин должен был объяснить леди Драгстор, зачем это он, скотина, мешает индийскую коноплю с козьим навозом, а потом ещё, сволочь такая, пытается всучить это месиво ей, внучке адмирала Файеруотера?! Звонка долго не было, и Бесси Драгстор, чтобы не терять времени даром, занялась приготовлением героинового отвара, рецепт которого получила вчера в письме от школьной подруги. Помешивая варево в котелке и пробуя насчёт соли, леди Драгстор услышала привычный звук падения кота в кастрюлю с черепаховым, на этот раз, супом. Потом всё снова успокоилось до поры до времени, т. е. до звонка вероломного Забулддина. Отборный костромской мат, понёсшийся в тишине ночи из комнаты леди Драгстор (в своё время Бесси проучилась два семестра в Университете Патриса Лумумбы, где и познакомилась с аспирантом Хошкуды), как ни странно, не разбудил никого из прислуги, располагавшейся в комнатах неподалёку.

Ибо Шульц, прочитавший, как всегда на сон грядущий, пару страниц из «Полевого устава рейхсвера», давно уже крепко спал согласно п. 19 «Обязанностей часового на посту». А неприступная девица Марья-Деесдемона Кукконен храпела на своём топчане так, что с вековых сосен в дремучих финляндских лесах валились еловые шишки.

Нелегальный майор Баблов.

Резидент ГРУ в Даксборо майор Саня Баблов сидел в гостиной своего дома (Претория-роуд, 234) и пытался сообразить, почему газета, лежащая перед ним на столе, напечатана по-английски и, главное, почему он понимает абсолютно всё, что там написано. С отвращением дочитав восторженный репортаж какого-то Джоша Сникерса о тренировке какого-то «Куинс Парк Рейнджерса», обошедшейся на этот раз без девочек, наркотиков и поножовщины, майор плеснул джина в гранёный стакан и на негнущихся ногах отправился в дальний путь. Разглядывая незнакомую (и от этого ещё более отвратительную) обстановку совершенно неизвестного ему дома, он мучительно пытался сообразить, куда забросила его нелегальная жизнь на этот раз.

Стакан уже был невыносимо пуст, и майор собирался в обратный путь, когда на глаза ему попалась большая фотография, на которой какой-то пузатый, небритый мужик то ли обнимал, то ли душил полногрудую улыбающуюся блондинку с фингалом, загримированным по всем правилам искусства mаке-ир. Причём улыбка красавицы не сулила ни фотографу, ни вообще кому бы то ни было на свете ничего хорошего. Скорее, даже наоборот. Приглядевшись пристальнее, майор Баблов покрылся мелкими липкими капельками пота, среди которых тут же забегали отвратительные кривоногие мурашки. Постояв какое-то время в паралитической задумчивости, майор сделал шаг в сторону и всё-таки заглянул в пыльное зеркало на стене. И ужасное, ужасное подозрение, в котором он не осмеливался себе признаться (так что пока даже и не догадывался о нём), подтвердилось самым что ни на есть роковым образом — на фотографии был действительно он. И ещё какая-то тётка. Майор Баблов содрогнулся всем телом, и несколько молодых, неопытных мурашек свалилось на пол. Потом он закрыл глаза, подождал с полчасика и осторожно открыл. Но только один, как учил подполковник Замкомбатов на третьем курсе. Сюжет фотографии не изменился! Тогда он побежал куда глаза глядят к столу и трясущимися волосатыми руками налил себе из другой бутылки. К счастью, их там было не сосчитать.

Потом он сидел на диване, стонал и глазел по сторонам, пока не обнаружил в липкой, благоухающей джином луже на столе мятый британский загранпаспорт. Тогда он схватил эту гадость, подержал в потных ладонях и, затаив дыхание, медленно раскрыл. Как будто это был прикуп, от которого зависело, выйдет он сегодня из казино в штанах или всё-таки уже нет. С фотографии в паспорте, нагло ухмыляясь (может быть, даже — вызывающе нагло), на него смотрел всё тот же мудак… то есть мужик… то есть он сам.

Тогда, шевеля обожжёнными джином губами, майор стал читать напечатанный в паспорте текст, из которого следовало, что: а) зовут его Джеймс Лэдли Хупер, б) ему тридцать шесть лет и в) он гражданин Соединённого Королевства Великобритании и Северной Ирландии. Выяснив эти отвратительные подробности, Саня выругался настолько длинно и грязно, что поначалу даже испугался, но потом всё-таки записал слово в слово на обороте счёта за газ. Мало ли… Покончив с писаниной, он бросил паспорт под стол и стаканов уже больше не считал.

Баблов & Допотопов.

Вечером, в кромешной тьме, посреди кошмара про очередь за свежей треской в Сосновой Поляне (юго-запад Санкт-Петербурга, Россия), его разбудил телефон. Включив свет, Хупер каким-то чудом нашёл беснующийся под столом аппарат. Подняв трубку, он услышал: «А жизнь-то супер, мистер Хупер!» Это был Дэнни, Дэнни Рубиройд, один из его людей.

— Чего тебе, дурень? — хрипло отозвался майор.

— Ничего. Просто ты вчера говорил, что сегодня идём ловить кота.

— Какого кота?

Хупер, наконец, выдрал ногу из рукава плаща.

— Какого-то кота.

— Зачем?

Хупер, наконец, отстегнулся от каминной решётки и отбросил наручники подальше к чёртовой, что называется, матери.

— А хрен его знает! Так мы идём или нет? Если нет — я в кабак пойду.

Таков был ответ Рубиройда.

— Иди, — согласился Хупер и положил трубку. Потом добавил: «в жопу». Но это уже для себя, шёпотом. Потому что Хупер был опытный разведчик.

Потом на журнальном столике у дивана (среди бутылок, окурков и левого ботинка) он разыскал рваную записную книжку в когда-то коричневой обложке. Полистав её негнущимися пальцами, он уставился в безмерно корявую запись на последней странице: «1) поймать Носкова и заменить микрофон; 2) завязывать с джином! пока не поздно завязывать с джином! 3) позвонить Мэрион, как дела». Картина начала вырисовываться.

Мэрион — это его жена, капитан внешней разведки Маша Тихобрюхова. Она сейчас в отпуске у матери, в этом (Хупер постоянно забывал, как называется тёщин колхоз) под Бобруйском. И стоило только Маше шагнуть за британский порог, как Хупер и Рубиройд превратили первый же свой запой в оргию поистине калигулианского масштаба, и на какое-то время тишайший Даксборо стал разнузданным Вечным городом… «Но надо работать, надо работать», — напомнил себе Хупер. Он попробовал было задуматься о коте, и ему бы это, скорее всего, удалось, если бы какая-то сволочь внутри не повторяла без конца: «Надо работать, надо работать, надо работать». В ответ Хупер саданул джина, посмотрел в записную книжку и вычеркнул тезис номер два. Теперь он уже всё помнил. Носков — это толстый русский кот из Хобби Холла, и очень себе на уме. Живёт под боком у придурка Хьюго Океанопулоса, которым давно и, скорее всего, напрасно интересуется внешняя разведка. Начальники Хупера в Управлении почему-то уверены, что «доктор Хьюго» далеко опередил отечественную психиатрию на путях создания какого-то «Мирового Дебила, за которым будущее». Поэтому ещё в Питере на кота надели ошейник с микрофоном, который теперь надо заменить — в последнее время он что-то начал барахлить.

В дверь позвонили. Хупер стебанул джина, распихал полуавтоматические пистолеты по карманам пижамы, накрыл ковриком пулемёт под лестницей и подошёл к двери.

— Кто там? — спросил он, когда окончательно убедился, что глазка ему сегодня не отыскать. (Спокойствию Хупера сейчас позавидовал бы даже замерзающий без водки якут.).

— Почтальон Печкин, — послышалось снаружи.

Тогда Хупер в сердцах плюнул себе на тапок (но промахнулся) и рывком открыл дверь, вообще-то, в менее драматических обстоятельствах, открывавшуюся наружу. На пороге лежал улыбающийся Дэнни Рубиройд. И одет он был как выживший из ума Арлекин.

— Чего ты припёрся? — сурово спросил Хупер и попытался почесать ухо. Но не нашёл.

Дэнни поднялся, разгрёб свои светлые патлы и показал шишку на лбу.

— Был сейчас у Дикинсона… так этот мудила Картридж опять мне в лоб заехал… и опять седьмым шаром.

— Да ну? — заинтересовался Хупер и нашёл проклятое ухо. Но уже забыл, зачем.

— Ага. И, как всегда, от борта.

— Думаешь, за этим что-то кроется? — ещё сильнее заинтересовался Хупер и оставил ухо в покое. Но осталось чувство какого-то неудовлетворения. — Думаешь, Картридж на что-то намекает? Может, контакт хочет наладить?

— Да хрен его знает, чего он хочет! Но не промахнулся ещё ни разу.

— Он который раз тебе в лоб попадает?

— Четвёртый… или пятый, я не считал, — сказал Дэнни.

— Не считал! — возмутился Хупер. — Мне с тобой, что ли, ходить считать?

— Да ладно, я сам теперь… — примирительно сказал Дэнни. — Короче, когда у меня башка отзвенела, я вспомнил, что ты вроде зайти просил.

— Ничего я не просил. Галлюцинации у твоей башки.

— Ладно, — сказал молодой шпион и пошатнулся, — тогда я пошёл.

— Заходи, раз пришёл, — проворчал Хупер и впустил парня в дом.

Попав в дверной проём всего лишь с третьей попытки, Дэнни бодро направился вверх по лестнице, но Хупер не менее бодро поймал его за портки и развернул в правильном направлении. Дэнни влетел в гостиную.

— Ты что, перестановку сделал? — удивлённо спросил он, показывая на группы бутылок в разных концах комнаты.

— Тебе-то что? — уклонился от прямого ответа Хупер.

Никогда он не спешил раскрывать карты, не стал и на этот раз.

Они уселись на диваны, и Хупер на правах хозяина стал разливать, а Дэнни вытащил из-под себя Колю, прелестную французскую бульдожку. (Однажды, глядя ей в глаза, Рубиройд заявил Хуперу: «Думаю, в аду нас встретят существа с такими вот, примерно, лицами». Хупера тогда крайне шокировало это «нас». Что касается имени собаки, то названа она была в честь одного полковника внешней разведки, бывшего начальника Хупера, которого звали Николай Яковлевич. Впервые увидев щенка, Хупер поразился их феноменальному сходству.) Налюбовавшись, парень нежно погладил сонную зверушку и осторожно запихал её под подушку. В результате этих манипуляций Коля захрапела ещё неистовее.

Хупер уставился на собаку и задумчиво произнёс:

— Её же вроде Мэрион к соседке отвела…

— Значит, не отвела, — предположил Дэнни.

— Значит, не отвела, — согласился Хупер.

Они выпили по первой.

— Ну так что? — спросил Дэнни.

— В смысле?

— Ну про кота-то… — пояснил подручный Хупера, пока тот наливал.

— А… кот — это Носков из Хобби Холла. У него микрофон забарахлил. Надо заменить.

Дэнни внимательно посмотрел на Хупера. Хупер внимательно посмотрел на Дэнни. Тогда Дэнни взял стакан, да и вылил его содержимое прямо себе в рот.

В том же примерно духе поступил и Хупер. Потом сказал:

— Завтра утром всё и провернём.

— Завтра так завтра, — не стал спорить Рубиройд, закусывая крошками со стола.

Хупер поднялся и, титаническим усилием воли сохранив равновесие, похлопал Дэнни по голове. Имея в виду плечо. Этот парень ему нравился, и, чем дальше, тем больше. А после третьего стакана Хупер так растрогался, что чуть было не назвал Дэнни Фёдором. Как его, собственно говоря, и звали уже двадцать семь лет. Просто Федя об этом забыл. Забыл сразу после того, как прошлой зимой с высокого дуба в лесу под Ноттингемом на него рухнула радистка Паша. (Там связь была хреновая, помех много, а Паша — дура каких свет не видывал. Хупер её потом в лондонскую резидентуру обменял на две коробки «Мальборо» (2 × 50 × 10 × 20 шт). Пускай там на Биг-Бен лазит!) Хупер не раз ставил перед командованием вопрос о необходимости информировать старшего лейтенанта Фёдора Допотопова об истинном положении вещей. Вернуть ему, так сказать, представление о рязанских корнях. А то ведь так и проживёт жизнь, думая, что он замудонец Дэнни Рубиройд! Но командование пока не одобряло. В последней шифровке Хуперу рекомендовали подождать до седьмого ноября. А там уж, как бы в награду…

Хупер растолкал Дэнни, и они пели «И полети к родному дому, отсюда к родному дому», пока Коля не завыла. Тогда Дэнни снова отрубился, а Хупер включил телевизор. (У него теперь была новая спутниковая система — подарок местного бандеровца Мыколы Нечитайло, которого он в очередной раз прищучил.) Видимость была хорошая, а вот новости с Родины… Правда, в самом конце выпуска в глубине экрана с двумя чемоданами в руках пробежал Путин. Но на сердце было по-прежнему тревожно: в России смута, и когда ещё питерские Кремль возьмут?..

Хупер вырубил телевизор и, подвинув Колю, бросился на диван, чтобы погрузиться в недосмотренный накануне кошмар. Дело там, в двух словах, было в том, что у Хупера уже подходила очередь за треской в универсаме на улице Тамбасова, когда вдруг выяснилось, что номер у него написан не на правой руке, как у всех, а на левой. Короче, Хупера обвинили в мошенничестве. Какая-то косматая баба сзади орала благим матом, что он, гадина, сам себе номер написал, что он, сволочь такая, сроду здесь не стоял, и призывала немногочисленных в толпе мужиков набить ему, наконец, морду. И сколько Хупер ни воздевал свою левую ладонь с номером 172 на ней, у стояльцев в очереди были каменные лица. А кое у кого и опухшие.

Похищение кота. Часть первая.

Утром, пока Хупер блевал в ванной, Дэнни украдкой позвонил портье в отеле «Аль-Бабуин» в Касабланке. Это был его старый канал связи с бабушкой Аграфеной Тихоновной (портье потом перезванивал ей с базара в Рязань), и за подобные штуки Хупер раньше неоднократно объявлял Фёдору выговоры и удерживал квартальную премию, которую они потом вместе пропивали. Теперь же всё это просто потеряло смысл: Фёдор давно уже превратился в Дэнни Рубиройда и помнил только номер в Касабланке, но не цель своих звонков, а портье, которого звали, кажется, Карим-ага (или нога?..), перевербовали то ли китайцы, то ли корейцы. И в настоящее время он работал в штаб-квартире «Кока-Колы» в Атланте уборщиком с доступом к мусорным бачкам в конференц-зале.

После долгих, едва слышных гудков в Касабланке кто-то сказал:

— Алло.

— Ну, — сказал Дэнни, понятия не имевший, с кем он разговаривает и зачем.

— Алло, — повторил кто-то в Касабланке и что-то забормотал по-арабски.

Удивлённый Дэнни послушал-послушал да и послал бормотуна в задницу. Когда он клал трубку, из ванной вышел Хупер.

— Опять в Марокко звонил? — гневно спросил он.

— Я насчёт погоды узнавал, — соврал Дэнни с непринуждённостью ведущего программы «Время».

— На хрена тебе… — не договорил Хупер и снова побежал в ванную.

— Мало ли дождь будет! — крикнул ему вдогонку Дэнни.

Потом они попили кофейку (Хупер ни с того ни с сего заявил, что похмеляться с утра нелепо) и пошли искать машину. На случай провала Хупер никогда не оставлял её в гараже. На случай провала Хупер оставлял свой «Воксхолл» чёрт знает где. На этот раз он притулил старикана в луже под деревом примерно в миле от дома.

Проезжая мимо своего резидентского гнёздышка, Хупер неожиданно вспомнил, что не гулял с Колей да, кстати, и не кормил своего четвероногого друга. Так что пришлось посылать Дэнни. В смысле — чтобы он исправил досадный промах. Наблюдая (со светлой улыбкой), как подчинённый гоняется за резвой собакой, не желавшей возвращаться домой в такое чудесное утро, растроганный Хупер мысленно составлял рапорт о присвоении старшему лейтенанту Допотопову очередного воинского звания. Тем временем подающий надежды разведчик загнал Колю в дом и соображал теперь, как открывается (и открывается ли вообще) банка элитного собачьего корма «Цезарус Примус», которому нередко отдавал должное и сам Хупер в благословенные дни, когда жены не было дома. Наконец, улыбаясь и облизываясь, Дэнни вышел из дома и заковылял к ограде, а Хупер смахнул навернувшуюся слезу чьими-то промасленными кружевными трусиками.

Дэнни забрался в машину, распространяя по салону аппетитный запах дорогущего «Цезаруса Примуса», и у Хупера невыносимо зачесалось в носу. Отчихав своё, он спросил сиплым голосом:

— Ты Коле-то хоть оставил?

Будущий капитан внешней разведки сделал вид, что не только не понимает по-английски, но даже не понимает, что это по-английски.

— Слушай, Мак, — сказал он тепло и искренне (со времён падения радистки Паши Дэнни порой называл Хупера МакАлистером, но тот не возражал — так было даже лучше в смысле конспирации), — я это… отгулы хочу отгулять… после дела, конечно.

— Какие отгулы?

— Мои. За Шотландию.

Весной Хупер посылал Дэнни в шотландские горы за самогоном.

— А какого дела?

Хупер всё ещё не успокоился насчёт «Примуса».

— По поводу кота.

— Кота?

— Кота в Хобби Холле.

— В Хобби Холле?

На самом-то деле майор ГРУ Хупер просто испытывал на прочность выдержку старшего лейтенанта ГРУ Рубиройда. Проводил так называемый «рэгулярный трэнаж». Как в своё время это делал с ним самим гвардии капитан Кухарчук, весьма злое животное. Но молодой друг резидента выдержал нелёгкое испытание, можно сказать, с честью. А то, что он злобно вытаращился на Хупера, слегка затрясся и чуть не задушил себя ремнём безопасности, да ещё и заорал во всё горло: «Ты достал меня, сволочь пьяная!» — так это мелочи, «нэполадки, якись могуть быть поправлэны», если придерживаться терминологии того же гвардии капитана Кухарчука, чрезвычайно злого животного.

— Ладно, — сказал Хупер, включая зажигание. — Кажется, нам пора.

И рванул с места с таким рёвом и грохотом, что миссис Джулия Монтекки-Смит, пенсионерка из коттеджа напротив, задремавшая вчера вечером на унитазе, проснулась и смогла, наконец, приступить к повседневным домашним хлопотам.

На перекрёстке Бонд-стрит и Эбби-роуд Хупер еле успел дать по тормозам — в дюйме от «Воксхолла» с криками о помощи пронёсся рыжий толстяк в пижаме наизнанку. А сразу за ним — высокий джентльмен во фраке, с огромной кочергой в узкой и нервной руке скрипача. Хупер тихо выругался и повернул бледное как поганка лицо к Дэнни. Тот был цвета баклажана.

— Сволочь Холмс! Не успел из лечебницы выйти — опять за старое! — злобно проговорил майор.

Дэнни, работавший продавцом-консультантом в «Скобяном Супермаркете Бормана», кивнул головой:

— Он к нам на прошлой неделе заходил. Кочергу выбирать. Я тогда сразу понял — для бедняги Ватсона.

И они поехали дальше.

— Ну что, споём, что ли? — предложил вдруг Хупер.

— Давай, — согласился Дэнни. — Только не эту твою хреновину!

Имелась в виду любимая песня пьяного Хупера под удивительным названием «Еврейское казачество восстало», от которой у Рубиройда мозга за мозгу заходила.

— Да ладно лечить-то, — сказал майор.

И тишина Даксборо огласилась жестокой пародией на легендарное «Июльское утро». Причём Хупер визжал за Байрона, а Дэнни подвывал за Хенсли и лупил ногами по днищу за Керслейка. Перед самым поворотом на Кокс Фэнтэстик их остановил Томми Сосискович, местный констебль.

— Так не пойдёт, ребята, — сказал он, заглядывая в салон, где Дэнни притворился спящим.

— Zdrаvо, drиzе, [3] — добродушно отозвался Хупер. — Что, Томми, не спится?

— Да уж! — согласился тот и вроде как собрался вытаскивать квитанции.

— Да ладно тебе! — Улыбка Хупера не помещалась в зеркало заднего вида. — Это Дэнни во сне орал. Опять у Дикинсона перебрал. Да ещё в лоб ему там дали. Так что, сам понимаешь, нелегко пришлось парню. Сейчас его домой отвезу, и всё будет и rеdи [4]. Ты уж не серчай.

— Ладно, — сказал констебль, — поезжайте тихонько. Кстати, там вот, когда фальцетом, надо вот так.

И он взял самую высокую ноту и держал её, наверно, минуту и держал бы ещё неизвестно сколько, если бы тут в него не врезался какой-то дед на велосипеде. Поднявшись с асфальта, Томми поднял лихого деда (им оказался Тоби Никсон, профессиональный нищий, подвизавшийся в квартале Сосисковича), прислонил его горбом к фонарному столбу и, наконец, вытащил из кармана пачку квитанций.

— Привет, Тоби! Увидимся, Томми! — хором сказали Хупер с Рубиройдом и помчались в сторону Родео-драйв.

Кто вы, Мr. Ноореr?

И пока друзья-нелегалы разыскивают дорогу в Хобби Холл, пару слов о Хупере.

По легенде, Джеймс Лэдли Хупер был писателем-фантастом. Поэтому месяцами мог ни хрена не делать, пить где угодно, драться с кем угодно и давать самые бредовые интервью самым глубокомысленным еженедельникам. Во время нечастых его наездов в Лондон тамошняя богема расползалась кто куда — даже в моменты творческого кризиса рука у Хупера была тяжёлая. Писал же он только на одну тему — о жизни на планете 123-го Интер-Национала в созвездии Центрального Бюро. И жизнь там была как с похмелья, такое у Хупера создавалось впечатление. Он, кстати, так и не понял, почему, хотя много об этом думал, посиживая в сортире. Так что смысл происходящего в романах Дж. Л. Хупера пока что, к сожалению, ускользал от их автора. Но не от критиков. Нет, не от них. Те-то общими усилиями нашли у него этих смыслов штук восемь. А однажды кто-то даже написал статью, в которой утверждалось, что всё у Хупера — сплошной Смысл. Во как! Так что и сам Хупер не терял надежды — авось что-то и прояснится со временем. А пока, чтобы не сесть в лужу, когда вдруг прояснится, он решил писать с юмором, ибо это вариант беспроигрышный — если что, всегда можно сказать: «Да я же просто стебался, уроды!» Правда, юмор у него был довольно мрачный и какой-то даже чёрный. Вроде ночи в Крыму, когда вам собрались бить морду на набережной. Несмотря на запредельную для туземцев фантастичность (а положа руку на сердце — просто готическую бредовость) романов Хупера, на самом деле они были строго документальны — он всего-навсего делился с наивной британской публикой воспоминаниями о своей юности, проведённой в Питере, на Сенной. Тиражи были приличные, бабки солидные, не говоря уже о всяких там рецензиях и посвящённых ему семинарах. А пару лет назад два шведских деда, с которыми он случайно запьянствовал на Лазурном Берегу, чуть было не выдвинули его на Нобелевскую премию, когда в полицейском протоколе, составленном на всю их компанию, напротив фамилии Хупера обнаружилось слово «писатель». Деды даже накорябали в одну стокгольмскую газету (Хупер забыл название, что-то вроде «Свинска Дагблядет»), что вот, мол, полюбуйтесь, что творят козлы-французы с будущими лауреатами Нобелевской премии по литературе в своих полицейских застенках. И по всей Швеции прокатилась волна митингов и демонстраций в защиту Хупера. Узнав об этом, Центр пригрозил майору-литератору переводом в джунгли Гондураса. Так что по возвращении из Франции Хуперу пришлось учинить дебош на презентации в издательстве «Стерва & Минерва», с которым у него был пожизненный контракт. Потом в эксклюзивном интервью «Гардиан» он объяснил свой срыв тем, что немного понервничал, ну и, соответственно, немного перебрал из-за, как ему тогда казалось, некоторой приблатнённости образа Предводителя «Вставших с колен» в презентовавшемся тогда романе «Тhе Воttоm оf Fеnуа» [5]. Когда же наивный интервьюер-критик, предварительно сняв очки, поделился с фантастом-ГРУшником альтернативным взглядом на приблатнённость этого персонажа, Хупер набил ему морду. Чтобы уж, как говорится, наверняка. И на радость компетентным кругам в Москве, получил не премию, а четыре месяца тюрьмы. Из которой его, кстати говоря, выпустили уже через месяц по требованию профсоюза надзирателей, которых он немного достал.

Stеаling оf Тоm-саt. Раrt Тwо.

В конце концов, как ни плутал Хупер по просёлкам графства Саррэй, они всё же добрались до ворот проклятого Хобби Холла. Если это, конечно, был Хобби Холл. «Да нет, вроде он», — подумал Хупер, в то время как Дэнни ничего не подумал, потому что ему было наплевать.

— Теперь будем ждать, — сказал Хупер, когда они замаскировали машину в придорожных кустах и лопухах.

— Долго? — спросил Дэнни Фёдорович. (Так про себя называл его теперь Хупер.).

Парень только что нашёл под сиденьем бутылку шотландского вискаря и теперь не знал, как поделиться своей радостью с Хупером. Чтобы тот его не убил. Ибо у майора была идиотская привычка организовывать пьянки по собственной прихоти, без какого бы то ни было давления извне. И в этой своей привычке он, бывало, доходил до крайних степеней самодурства. Однажды на глазах Дэнни Хупер напоил до полусмерти старика-почтальона, и начинающему шпиону пришлось потом два дня разносить за него почту по всему Даксборо.

— А сколько Родина потребует! — захохотал Хупер.

В предвкушении, между прочим, бутылки, которую он сейчас совершенно неожиданно найдёт и удивит старшего лейтенанта Рубиройда пьянкой-сюрпризом.

Дэнни, в общем-то уже неплохо принюхавшийся к боссу, в который раз удивился его способности опошлить самое что ни на есть. У парня даже мелькнула мысль: «Один выпью!» Но, разумеется, он отдавал себе отчёт, что на такое не способен. Тем более в тылу врага.

Тем временем Хупер, прекрасно, как уже сказано, информированный о существовании бутылки, которую сам туда («Куда?!») положил, шарил тайком под сиденьями, кряхтел и не мог проклятую найти.

— Сбегай-ка к воротам, — строго сказал он через какое-то время, когда стало ясно, что втихаря бутылку не отыскать. — Посмотри, может, котяра уже там ошивается.

— А зачем ему вообще за ворота выходить? — раздражённо спросил Дэнни, у которого горела душа.

— А затем, — ответил майор таким тоном, что графство Саррей показалось молодому человеку каким-то неуютным.

— Ладно, — сказал он, открывая дверцу. — А сколько там торчать-то?

— Я свистну, — пообещал Хупер, наивно думая, что поиски займут не более минуты. Дэнни тайком поправил бутылку в кармане куртки, на спине которой крупными жёлтыми буквами было написано название тюрьмы (Аlсаtrаz), и побрёл к воротам. Не успел он и трёх шагов сделать, как Хупер кинулся на пол.

Короче, чтобы не тянуть: кончилось тем, что Дэнни, которому надоело торчать у ворот с тяжеленной бутылкой в кармане, вернулся к машине и обнаружил там Хупера, намертво застрявшего между передними сиденьями. На вопрос, что происходит, Хупер ответил таинственно:

— Да вот, закатилась…

Тогда старший лейтенант тихонечко опустил бутылку в карман за своим сиденьем, вытащил попавшего в ловушку Хупера и удивлённо сказал:

— Смотри-ка, «Dоиglаs оf Drиmlаnrig Rоsеbаnк 20 Yеаrs Оld Singlе Саsк Lоwlаnd Singlе Маlt 1970»!

— Где? — моментально отозвался Хупер.

И только потом, сильно потом, стопки после четвёртой, Хуперу вдруг пришло в голову, что не мог же он проглядеть бутылку в кармане сиденья. И он внимательно посмотрел на Дэнни. Но Фёдорычу уже было на всё наплевать.

Похищение кота. Часть третья.

Кот появился, когда в бутылке оставалась уже только вторая половина, которая почему-то оказалась гораздо меньше первой. Выйдя за ворота, он сел и уставился на «Воксхолл», в котором ГРУшники коротали свой нелегальный день за литром дорогущего шотландского самогона. Дэнни, который после инцидента в Шервудском лесу практически ничего о Носкове не помнил, увидел его первым и сказал с удивлением, переходящим в восхищение:

— Жирный какой котяра!

— Солидный, — ласково отозвался Хупер, — но зимой он ещё круче был.

Потом позвал кота:

— Иди сюда, киска.

Носков нехотя встал и пошёл к ним. Золотые заклёпки драгоценного ошейника из крокодиловой и бегемотовой кожи засияли на ярком полуденном солнце, которое так любил Винсент Ван Гог, которого так любил его брат Тео.

— А откуда ты узнал, что он вообще сегодня выйдет? — спросил Дэнни, передавая стопку.

— Да уж узнал! — не совсем смиренно сказал Хупер. — Года три назад мы с Ником Трэмором… помнишь Трэмора?.. (Дэнни помотал головой и уронил бутерброд с килькой.) Угостили его тут за воротами докторской колбасой из посольства. С тех пор забыть не может. — Он нежно погладил подошедшего, наконец, Носкова. — Говорят, каждый день у ворот бродит.

— Да ну! — не поверил Дэнни.

— Вот тебе и ну! Мы же с Ником в колбасину целый шприц валерьянки засадили.

— Круто!

— Да уж! У доктора-то, видать, не допросишься, а, Носков? — спросил кота Хупер, потом повернулся к Дэнни и сказал: — Вот он, звериный оскал.

— В смысле?

— Ну, сам-то доктор, говорят, валерьянку стаканами хлещет, а вот чтобы коту дать…

(Тут Хупер был явно несправедлив к доктору. Тот не баловал кота валерьянкой вовсе не от жадности. Просто от валерьянки у Носкова на следующий день просыпался такой аппетит, что доктор, в глубине души гуманист и романтик, боялся, что кот лопнет прямо у него на глазах. Котяра со своей стороны тоже давно врубился, что нежный, волнующий аромат, постоянно исходящий от доктора, — это просто иллюзия. Прекрасная, но никакого отношения к нему лично не имеющая.).

Носков встал на задние лапы (редчайший случай!) и потёрся о штанину Хупера. Майор снова погладил кота, вылез из машины и принялся шарить по карманам.

— Твою мать! — закричал он вдруг так громко, что кот посмотрел на него с недоумением, а Дэнни снова уронил бутерброд с килькой.

— Что такое? — спросил младший из нелегалов, заподозрив неладное.

— А то такое! — гневно закричал Хупер. — Вот то такое! Я микрофон в других штанах оставил!

У Дэнни потемнело в глазах. «Наверно, с перепою», — попытался успокоить себя молодой разведчик.

— И что теперь?

Хупер стоял молча, как боксёр, которому только что отшибли и то немногое, что у него ещё оставалось. Потом, как бы выходя из состояния прострации, он тряхнул головой и сказал:

— Давай колбасу.

Дэнни вытащил из бардачка увесистый кусок и протянул Хуперу. Тот сунул пропитанную валерьянкой колбасу коту под нос (Носков моментально оживился) и бросил её на заднее сиденье. Разумеется, кот оказался в машине гораздо раньше колбасы. И дверь за ними захлопнулась.

— Придётся везти его в Даксборо, — горько сказал Хупер, залезая в машину, и жестом показал Дэнни, что наливать-то можно и повыше. — Кстати, и настройки сразу отрегулируем.

И, вернув Фёдору пустую стопку, майор включил зажигание. Мотор вроде завёлся, но сзади нарастал какой-то вибрирующий реактивный звук, и они повернули головы. Колбасы уже не было, а кот на заднем сиденье храпел так, что инженеров «Воксхолла» хотелось поздравить с изобретением практически бесшумного двигателя.

Тогда Хупер сказал скрипучим голосом:

— А всё-таки сразу видно, что кот русский, да? Простой такой парень, без всяких там… и колбаса тоже… наша колбаса, одним словом. — Он посмотрел на Дэнни блестящими глазами, потом высунулся в окно и плюнул в английскую пыль, словно римский легионер, проходящий под триумфальной аркой. — А это значит, Дэнни, что им нас никогда… понимаешь, никогда…

Он утопил педаль газа, и обречённый «Воксхолл», рождённый в обречённой стране, рванул в обречённый Даксборо.

Нежданный облом.

Когда Хупер тормозил у дома, приснопамятный дед-почтальон, вовремя заметивший резидентский «Воксхолл», успел уже на рысях завернуть за угол. Но набранной высокой (можно сказать, фантастической) скорости «деда Энди», как звали несчастного его внуки, на всякий случай не сбавлял до самой Строберри-Филдз.

Дэнни внёс кота в дом, положил на диван в гостиной, врубил «Металлику» погромче и пошёл на кухню готовить чай. А Хупер заметался по всему дому в поисках штанов с микрофончиком и, разумеется, тут же наступил на Колю, почивавшую на ковре в спальне. Собака проснулась и, радостно хрюкая, забегала за хозяином, постоянно попадаясь ему под ноги. И всё же свалить на пол прошедшего специальную подготовку Хупера ей удалось далеко не сразу. В конце концов, удовлетворённая содеянным, Коля лизнула распростёртого на полу резидента в нос и собралась отдохнуть. Тут-то она и обнаружила храпящего на диване кота.

Собака Коля, как, впрочем, и большинство французских бульдогов, относилась к жизни достаточно позитивно и в существовании в этом мире кошек особенной проблемы не видела. Собственно говоря, ей было на них наплевать. За исключением, разумеется, случаев, когда слабоумные создания покушались на содержимое её миски. Тогда уж Коля давала волю страстности, которой обречена вся земная тварь со времён грехопадения. Но, так как в данный момент кот никуда не лез и ни на что не покушался, а, в общем-то, дрых без задних ног, Коля просто обнюхала толстяка и примостилась рядом с ним на диване. И вскоре к баритональному храпу умиротворённого валерьянкой кота присоединился басовитый храп наигравшейся собаки.

Дэнни вошёл с чаем и, споткнувшись о Хупера, вывалил на него поднос с печеньем и любимыми чашками Мэрион. (Теперь уже, к сожалению, бывшими.) Зато, похвалил себя юный нелегал, из чайника в другой руке не пролилось практически ни капли! Но Хупер что-то не очень-то этому радовался. К счастью, ни одного из грубых, обидных слов босса, потихоньку впадавшего на полу в ярость, Дэнни не услышал — ребята из «Металлики» только что приступили к припеву, и тут уж никакому Хуперу их не переорать.

Когда они, наконец, уселись за стол (но сначала восставший с пола майор сбегал к музыкальному центру и прекратил беснование негодяя Хэтфилда и его дружков), Хупер сказал с горечью:

— Портков не могу найти.

— И что теперь? — заинтересованно спросил Дэнни, вгрызаясь во что-то отдалённо напоминавшее кекс.

— Теперь мы в жопе! — не стал скрывать действительного положения вещей Хупер.

И положил в чашку Дэнни семь ложек сахара.

— В каком смысле? — спросил Дэнни, слизывая джем с коленки.

— Да во всех! — продолжал смотреть правде в глаза старший по званию участник чаепития, аппетитно прихлёбывая из пустой чашки.

— Ну и что делать? — спросил Дэнни, вываливая на штаны новую порцию джема.

Сначала он хотел задать этот вопрос дрожащим, как бы, голосом. Но потом передумал.

— Да хрен его знает! — ответил Хупер таким тоном, что у собеседника уже не могло возникнуть и тени сомнения, что это действительно так. — Разве что…

И он побежал в ванную. А вскоре оттуда послышались крики, которые по соображениям не только нравственным, но даже и безнравственным не могут быть обнародованы.

Итак, майор ГРУ Хупер вернулся в гостиную со свежепостиранными штанами в руках.

— Ты только посмотри на эту дуру старую! — закричал он и сунул штаны под нос Дэнни.

Тот никогда ещё не смотрел на этот вид одежды с такой точки зрения. В смысле, ему никогда ещё не доводилось рассматривать штаны как существительное женского рода. Поэтому Дэнни задумался. К счастью, Хупер имел в виду нечто совсем другое.

— О, миссис Робинсон! — закричал он вдруг, и Дэнни вспомнил эту чудесную старинную песню. — Старая сволочь! Ведь выстирала, выстирала микрофон! — понёс Хупер какую-то отсебятину, и Дэнни сообразил, что тут уже ни Саймоном, ни тем более Гарфункелем не пахнет.

— Да что такое-то? Скажи ты мне, наконец! — взмолился Дэнни, бедный Дэнни, который боялся с этим Хупером спятить.

— Миссис Робинсон, дура, приходящая по вторникам, — мрачно сказал Хупер и сел на кота. Но тут же вскочил на ноги, полез в карман постиранных штанов и бросил на стол перед Дэнни какую-то маленькую железную железяку.

— Ми-кро-фон, — констатировал Дэнни и пошёл в угол за джином.

Уильям Дарлинг в поисках смысла бытия.

Уильям Сомерсет Дарлинг проснулся этим утром в ещё более тяжёлом состоянии, чем обычно. Сбылось, сбылось вчерашнее пророчество Джун о том, что, «если он опять попрётся в свой вонючий, похабный, омерзительный паб с этим подлым, гнусным, отвратительным замудонцем Бадди, то снова нажрётся там как свинья, а то и похуже». Вчера Уилли с Бадди осуществили последний вариант. То есть — похуже. Причём сильно похуже. Поэтому сейчас Дарлинг отнюдь не спешил изображать из себя проснувшегося Уильма С. Дарлинга, а выбрал тактику выжидания. Она была проста и заключалась в неспешном осмотре места пробуждения полуоткрытым, но зорким, как у ночной совы, глазом.

Сначала Дарлингу показалось, что вчерашнее их с Бадди намерение «махнуть отсюда куда глаза глядят, хоть в Африку», осуществилось на все сто процентов. Ведь в это утро он обнаружил себя на куче вонючего, грязного тряпья в окружении пустых коробок из-под какой-то гадости. «Кстати, кто такой Бадди?» — задал себе Дарлинг вертевшийся на языке вопрос. «Бадди мой старый и верный друг», — неожиданно вспомнил Дарлинг после довольно продолжительного размышления. Тогда он принял решение и пополз на поиски старого и верного друга. Но, треснувшись лбом о какую-то железяку в пути, выкинул Бадди, свою единственную надежду, из головы. Кстати, голова в это утро у Дарлинга была скорее чугунная, чем дубовая. И всё-таки он заставил её думать! Так что вскоре у него появилась другая и, может быть, ещё более привлекательная цель. Надо было немедленно найти женщину по имени Д…Джун! Что-то подсказывало Дарлингу, что это его жена. А значит, она ждёт его не дождётся дома. Где-то в Англии… Дарлинг заплакал. Он никогда не учил географию, возможно, даже не подозревал о существовании этой науки, поэтому сейчас не имел ни малейшего представления о том, сколько ему придётся ползти из проклятой Африки в ненаглядную Англию. Но уж точно не один день. Может быть, даже не одну неделю. Хотя, что такое неделя, Дарлинг сейчас тоже не знал.

Рыдая, он покинул душный африканский сарай, давший ему приют в эту тревожную ночь, и под палящими лучами туземного солнца пополз домой в родимую Англию. В пути отважный Дарлинг больше всего опасался встречи с дикими носорогами из-за их, как он слышал, неуравновешенного характера. То и дело ему приходилось обозревать окрестности — не появится ли на горизонте одна из этих сволочей? Но всё обошлось, и никто не тронул Дарлинга до самой Англии. Он уже почти добрался до дверей своего дома в Кенсингтоне, когда, будто гром среди ясного неба, услышал:

— Дарлинг, скотина! [6].

Первые несколько лет это словосочетание, которое соседи ежедневно слышали из уст миссис Дарлинг, казалось им немного надуманным. Но со временем и они пришли к пониманию простой истины — лучших слов, чтобы начать разговор с Уильямом Дарлингом, просто не придумаешь.

Итак:

— Дарлинг, скотина! — Это была, разумеется, миссис Дарлинг. — Почему тебе надо ползти именно сюда? Почему? Скажи мне, чудовище, и я всё прощу. Чем тебе плохо было в соседском гараже?

Уильям Сомерсет Дарлинг понял, что пора принимать душ и отправляться на работу.

В тени кактуса.

Он уже забрался в такси, когда милая раскрасневшаяся Джун выскочила на улицу со сковородкой в руке. Видимо, собиралась сказать ещё пару слов на прощание. Уилли помахал жёнушке рукой, а таксист, тоже немного напуганный, рванул с места, словно гангстер, только что разобравшийся с бандой подонков в нью-йоркских доках. Переезжая через Темзу, они чуть не рухнули с моста. Лондон, прекрасный летний Лондон мельтешил вокруг, и Дарлинга немного мутило. Было бы преувеличением сказать, что он заблевал всё, что попадалось им на пути, но пару раз окошко пришлось открыть. И Дарлингу оставалось только надеяться, что тот отвратительный натюрморт, в который он превратил группу японских туристов, увешанных фотокамерами и буквально ещё секунду назад весёлых и радостных, не отразится катастрофически на британо-японских отношениях.

И вот они у цели. Вырвав банкноту из потной руки Дарлинга, таксист помчался куда глаза глядят, а Уильям Сомерсет Дарлинг после непродолжительного раздумья ринулся через улицу. Как ни странно, его попытка завалиться в контейнер негритянского мусоровоза у противоположного тротуара успехом не увенчалась. Зато уж пробка, возникшая на Силли-роуд в связи с перемещениями Дарлинга по проезжей части, удалась на славу! Её даже показали в вечерних новостях по всем каналам.

Наконец он добрался до дверей родимого полицейского участка. Там уже можно было не обращать внимания на летевшие со всех сторон окурки и проклятия, среди которых особенно резали слух ядрёные шотландизмы и заковыристые ирландизмы. «Понаехали тут!» — пронеслось в голове Дарлинга. Но, как пронеслось, так и унеслось. Уж кого-кого, а Уильяма Дарлинга трудно было упрекнуть в шотландофобии или там ирландофобии. Он даже французов считал за… Ну да ладно, не об этом речь.

В полицейском участке, куда ворвался Дарлинг, царили старший инспектор Джек Уинтерсаммер и его кактусы. Ибо единственным на свете занятием, достойным настоящего мужчины, начальник Дарлинга считал разведение кактусов и их селекцию. Страсть кактусоводства настолько захватила этого человека, что ни на что другое у него не оставалось ни времени, ни сил. Поэтому участок Уинтерсаммера с давних пор считался одним из лучших в Лондоне, а может быть, и во всём Соединённом Королевстве. Преступный же мир метрополии был вынужден проворачивать свои тёмные, грязные делишки без всякой надежды на внимание со стороны знатного кактусовода.

Был, правда, случай. Как-то во время допроса один из наиболее закоренелых злодеев гангстерского подполья уколол нос о новый гибрид Уинтерсаммера, набиравшийся жизненных сил на подоконнике. Однако это было недоразумение. «Нелепый случай», как выразился Джек в интервью «Дэйли Мэйл». «Вставая на честный путь, парень просто решил понюхать мою прекрасную Марию Стюарт. Так я её назвал», — разъяснил ситуацию репортёрам Уинтерсаммер. И хотя коммунистическая «Утренняя Зорька» разразилась статьёй «Пытка кактусом. Куда заведут британскую полицию её садистские наклонности?», служебное расследование не выявило никакого злого умысла (и умысла вообще) в действиях старшего инспектора Джека Уинтерсаммера. Дело было закрыто. Статья же «Зловещая тень кактуса», в которой та же «Утренняя Зорька» задавалась вопросом, «до чего дохрапится Британия в мрачной тени уинтерсаммеровских кактусов?», не произвела на общественность Королевства особенного впечатления. Джека Уинтерсаммера оставили в покое, и кактусы зацвели с новой невиданной силой.

Когда Уинтерсаммер с парой молодых кактусят в руках наткнулся в коридоре на своего детектива Уильяма Дарлинга, он был прямо-таки поражен насыщенным и в то же время нежным оттенком синяка у того под глазом. Подведя Уильяма поближе к окну, Джек погрузился в созерцание палитры красок, буйствовавших на лице подчинённого. Время от времени Уинтерсаммер прикрывал глаза, покачивал головой и, могло показаться, даже похрюкивал. Если бы такие действия не вступали в противоречие с высокой должностью, которую он тут занимал. «Как Джун удаётся добиваться такого волнующего сочетания малинового с лиловым? Загадка…» — думал он.

— Чудесно! — прошептал Уинтерсаммер, поборов первый приступ восторга. — Давно мечтал о чём-то подобном. Понимаешь, дружок, никак не мог найти этот оттенок для нового сорта. Но теперь-то я вижу, что это будет за чудо! Вот она — «Ряса Кардинала»! Название-то придумал давно, а вот с цветовой гаммой… с цветовой гаммой были проблемы. До сегодняшнего дня. Но теперь-то всё пойдёт как по этому… как его?.. Ну, которое намазывают на этот… Ну, ты меня понял. — Уинтерсаммер улыбнулся так благодушно, что, если бы кто-нибудь из начальства увидел его в этот момент, у Джека были бы серьёзные неприятности. — Спасибо, порадовали старика. Передай Джун, что это её лучшая работа. Вне всякого сомнения. Чудо! А, кстати, чего ты тут болтаешься? Передумал с отпуском?

Тут Дарлингу пришли на, если так можно выразиться, память некоторые обстоятельства вчерашнего торжества. В самом деле! Вчера Бадди провожал его в отпуск. И, кстати, куда-то с тех пор подевался. А сегодня Уильям должен ехать в Дакс… быр… как там его? Словом, к бабушке. Старушенция давно грозится внести фундаментальные поправки в завещание, если он не навестит её после стольких лет разлуки. Джун ехать отказалась, «чтобы не сойти там с ума», как она выразилась. Значит, перед отъездом он ещё успеет заскочить на полчасика в паб.

Подсобив Уинтерсаммеру с кактусами и простившись со всеми ещё раз, Уильям Дарлинг покинул участок и направился в ближайший бар, чтобы как следует набраться там сил перед безрадостной поездкой к бабушке. 

Под копытом Терпкого Козла. Джером и русские.

Бар, куда он направил свои стопы, назывался «Терпкий Козёл» и находился буквально в двух шагах от кактусария Джека Уинтерсаммера. Последние шесть лет практически каждый вечер Дарлинга поджидал в «Козле» некий Джером-Индеец. И, надо отдать ему должное, Уильям крайне редко обманывал ожидания молчаливого бармена.

Лет семь тому назад Джером Большое Ведро работал вождём небольшого индейского племени в Дакоте. Всё шло неплохо, но однажды в недобрый час Джером отправился в Вашингтон, округ Колумбия, на слёт вождей Нечерноземья, и там сорвался. Начался этот кошмар на банкете у вице-президента Соединённых Штатов (там какие-то люди таскали сквозь толпу вождей подносы со стаканами огненной воды) и продолжался неизвестно сколько. Как-то утром Джером Большое Ведро обнаружил себя в полупустом вагоне вашингтонского метро в поразительно мокрых штанах. Не успел он удивиться этому неприятному факту, как мрак забвения снова поглотил его. В конце концов Джером пришёл в себя в Лондоне, в баре «Терпкий Козёл», где, как выяснилось, уже три недели работал сменным барменом. Но самый тяжёлый удар обрушился на вождя чуть позже. Во время ничем не примечательного скандала с миссис Оливией Факингхэм-Лодж, хозяйкой бара, неожиданно выяснилось, что вот уже десять дней, как они женаты. Крепчайшая оплеуха, полученная новобрачной в качестве запоздалого свадебного подарка, явилась довольно слабым ответом на чудовищный удар судьбы, обрушившийся на самого Джерома.

Индеец бросил пить.

Каждое утро до работы он спускался в метро и часами изучал там схему станций. К сожалению, совершенно не умея читать, он никак не мог отыскать город Вашингтон на проклятой схеме. В конце концов, с помощью одного уборщика Джером выяснил жуткую вещь: города Вашингтона на схеме лондонской подземки нет! И, насколько помнил уборщик, никогда не было. В тот же вечер пьяный швейцарский матрос объяснил Джерому в баре, что в Штаты на метро вообще не добраться. Тут нужен пароход или, в крайнем случае, самолет. Узнав эту новость, Джером так расстроился, что даже не стал выяснять, что это за штуки такие. Он просто погрузился в отчаяние. В самый его мрак. Выразилось это среди прочего в зверских недоливах, на которые постоянные клиенты, вроде Дарлинга, старались не обращать внимания, так как жалели Джерома. Что касается редких случайных посетителей, то вождь просто брал у них деньги, ничего не давая взамен. Чем приводил их в исступление, а бывшую Факингхэмшу, ныне миссис Большое Ведро, в полный восторг.

На этот раз Уильям Дарлинг перешёл улицу без особых происшествий. Ибо телефонная будка, которую он случайно повалил на асфальт вместе с её зазевавшимся обитателем, находилась уже на противоположной стороне Глэм-роуд. Постояв немного в толпе, собравшейся вокруг опрокинутой будки, и наглазевшись как следует, детектив вошёл в бар. За годы, проведённые здесь плечом к плечу с Джеромом-барменом, Уильям действительно не слышал от него ни слова и объяснял это глубиной отчаяния, которым был охвачен дакотский вождь. Вот и сейчас в ответ на добродушное приветствие Дарлинга индеец только скрестил на груди руки и, слегка наклонив голову, уткнул свой ястребиный нос в тарелку с бутербродами миссис Большое Ведро, отчего те заблагоухали с новой омерзительной силой.

Дарлинг уже приступал к предпоследней из намеченных на это утро полукружек, когда в бар вошли двое. Любой другой, окажись он на месте Дарлинга, в два счёта заметил бы новых посетителей в совершенно пустом в этот час баре. Но на месте Дарлинга оказался сам Дарлинг. И он, разумеется, ничего такого не заметил. Даже в среде лондонской полиции детектив Уильям Дарлинг выделялся полным отсутствием какой бы то ни было наблюдательности. А уж с памятью у него было ещё хуже, чем у самого Уинтерсаммера, о склерозе которого ходили легенды.

Рассказывали, что несколько лет тому назад Джек Уинтерсаммер арестовал на автобусной остановке собственного тестя, приняв его за человека, которого разыскивали тогда в связи с ограблениями в Йоркшире. Потом, когда всё выяснилось, в семье Джека состоялся довольно солидный скандал с битьём посуды. Дело в том, что арест тестя состоялся буквально за день до празднования 50-й годовщины свадьбы родителей жены. На торжество Джек, разумеется, не попал. А старикан так и сошёл в могилу, не простив зятю этой пустяковой оплошности. Говорят, на могильной плите мистера Диллинджера, уинтерсаммеровского тестя, можно и сегодня увидеть странную и таинственную надпись: «Я встану, Джек!» Впоследствии, когда среди домашних кактусов Уинтерсаммера разразилась эпидемия гриппа, он долго ломал голову над причинами этого кошмарного бедствия и начал было подозревать жену, возможно мстившую за поруганную честь папаши. И только через пару недель вдруг неожиданно вспомнил, что года за два до эпидемии они с Джейн (или всё-таки Сюзан?), кажется, разошлись.

Но вернёмся к Дарлингу. С ним однажды произошла такая история. Как-то в субботу его послали наблюдать за перемещениями по Лондону двух бедуинистого вида наркокурьеров с Ближнего Востока. Джек Уинтерсаммер легкомысленно понадеялся (потом он говорил о каком-то временном затмении, которое на него нашло), что простыни и наволочки, в которые кутались арабы, не позволят Дарлингу потерять их из вида. Просто Уинти тогда ещё плохо знал Уилли. Моментально потеряв арабов, Дарлинг вскоре потерялся и сам. Причём он так основательно заблудился в родном Лондоне, что к его поискам пришлось привлекать два патрульных вертолета. Но не вертолеты нашли Дарлинга. К вечеру того же дня Дарлинг был обнаружен на трибуне «Стэмфорд Бридж Граунд», где он самозабвенно поддерживал футбольную команду «Миддлсбро». Один на всём стадионе. Сорокатысячная толпа лондонцев болела, разумеется, за земляков из «Челси». В ответ на ехидные замечания двух констеблей, которые его отыскали, Дарлинг заявил, что просто перепутал в суматохе цвета футболок и принял мудаков из «Миддлсбро» за корифеев из «Челси».

Таков был Уильям Дарлинг.

Однако вернёмся в бар, ибо Дарлинг сейчас там. Как нам уже известно, сначала он не обратил на пришельцев ни малейшего внимания. Но, когда всё-таки обратил, то уж обратил. Игнорируя в школьные годы уроки зоологии («Бедная миссис Бронтё! Что-то она сейчас поделывает после выхода из сумасшедшего дома?»), Дарлинг сейчас понятия не имел, кого из представителей животного мира напоминают ему эти двое. С уверенностью можно было сказать только одно: это были русские. Их выдавали белые носки. В последнее время Дарлинг много слышал о русских, которые начали толпиться в Европе, совершенно забросив колбасные очереди на своей несчастной родине.

Желая немного отвлечься от мыслей о бабушке, Дарлинг принялся наблюдать за парой. И ему сразу бросилось в глаза, что ребята полны решимости напиться с самого что ни на есть утра. «За этим-то они сюда и припёрлись», — моментально сообразил Дарлинг, мозг которого временами начинал работать на удивление продуктивно.

Чудовищное количество алкоголя, полученное русскими от Джерома в обмен на две пачки 50-фунтовых купюр, привело Дарлинга в состояние трепетного восторга. Подобные чувства, наверное, испытывает ушастый мальчишка, стащивший у папаши порнографический журнал в намерении полистать его на досуге, покуривая заранее припасённую сигару. Русские забрали свою бутылку и молча направились к дальнему столику в углу. На полпути один из них повернулся к стойке и в двух словах пригласил Дарлинга присоединиться к начинающемуся торжеству. Уильяму и в голову не пришло ломаться.

За столом выяснилось, что бутылки коньяка «Rеmу Маrtin» (в русской транскрипции — «Мартын»), с детства казавшейся Дарлингу такой большой, хватает всего лишь на три стакана. Если, конечно, наполнить их до краев. Они подняли стаканы в знак приветствия.

— Уильям Дарлинг, — представился Дарлинг.

— Вася, — сказал русский.

— Коля, — сказал другой.

Они выпили за знакомство, и Вася пошёл за второй бутылкой. Но и в «Неnnеssу» помещалось не более трёх стаканов. «Странно», подумал Дарлинг, который никогда не пренебрегал возможностью подумать, пока был в состоянии. Потом Вася принёс три бутылки. «Чтобы не болтаться туда-сюда», — пояснил он. Тут Дарлинг решил немного передохнуть. Его вдруг неудержимо потянуло под стол, где, как он совершенно справедливо полагал, можно было полчасика вздремнуть. Но Вася не советовал останавливаться. Это, по его словам, сбивало дыхание. И так как сбивать дыхание не входило в планы Уильяма Дарлинга, по крайней мере сейчас, они выпили ещё по стаканчику.

Дарлинг рухнул под стол. А Вася принялся вспоминать неведомый, но прекрасный город Троеколымск за Уралом. По его словам, жизнь там была гораздо более интересная и весёлая, чем «в этой вонючей Барселоне», где они, оказывается, в данный момент находились. В самом конце рассказа про какого-то Сидора, которому откусили тот самый палец, которым он никак не хотел указать место, где спрятал бабки, Уильям вылез из-под стола. Ему до боли в животе захотелось в чудесный Троеколымск. Он живо представил себе этот утопающий в глубоких июньских снегах город, и ему стало невыносимо жалко бессмысленно потраченных вдали от него лет. Дарлинг зарыдал. Тогда Коля, до этого молчавший молчанием камня, вдруг забормотал, полез в карман, вытащил что-то оттуда и протянул Дарлингу.

— Что это? — спросил Уильям.

— Конфета, — сказал Вася.

— Конфета?

— «Мишка на севере».

— Кто такой Мишка?

— Неважно. Один кореш на дальней зоне.

— Ладно, — не стал спорить Дарлинг.

Разворачивая конфету, он вывихнул палец. Четвёртый стакан сразил Дарлинга наповал. Он рухнул на безмолвного Колю и захрапел словно лейборист во время речи министра-консерватора в парламенте Её Величества. 

К бабуле!

Более-менее полное пробуждение наступило на заднем сиденье белоснежного «Ягуара», мчавшего Дарлинга неизвестно куда по правой стороне автострады. Дарлинг вытаращил глаза, видя, как встречные машины шарахаются в стороны от их автомобиля. Васе, сидевшему за рулём, даже не нужно было сигналить. Уильяму Дарлингу, чего греха таить, с малолетства казалось, что движение в Англии в основном левостороннее. Такого же мнения, судя по всему, придерживались и полицейские из дорожно-постовой службы, преследовавшие их «Ягуар» на ржавом «Форде» с отвратительно воющей сиреной. Она-то и разбудила безмятежного Дарлинга.

С похмельным ужасом (страшнее которого мало что найдется на белом свете, не правда ли?) Дарлинг представил себе кошмарное разбирательство с простодушными полисменами из дорожного патруля. Бесславный конец полицейской карьеры так и задвоился перед туманным взором Уильяма Дарлинга. Но ему повезло. В экстазе погони, входя в крутой поворот, полицейские не успели как следует повернуть, и окаянная сирена затихла вдали, пугая своим воем уже не Дарлинга, а какую-то многодетную лису в овраге.

Вася прибавил газа. Протягивая Уильяму банку пива, он жизнерадостно сказал:

— Когда я работал в лондонской резидентуре, они меня частенько, падлы, за правила прихватывали. Теперь-то меня хер прихватишь — ежжу как хочу!

Он сбавил скорость и остановил «Ягуар» о развесистый каштан на обочине. Потом повернул обезображенное улыбкой лицо в сторону Коли:

— Ну чё, куда теперь?

Коля молча посмотрел на Васю. Попытка какого-нибудь быка, будь он хоть семи пядей во лбу, имитировать этот взгляд показалась бы просто смехотворной.

— А ты что скажешь, Билли?

— Я к бабушке собирался… Мы где встретились? В Лондоне?

— В нём.

— Значит, у бабушки я ещё не был… Кажется… Поехали к бабушке.

Вася был не против:

— А где это?

Дарлинг задумался.

— В этом… Сейчас, в данный момент, не помню. Ты пока поезжай на юг, а я, как вспомню, сразу скажу… немедленно… О’кей? Дай пива!

Вася кинул две банки. Одну поймал Дарлинг, вторая попала Коле в лоб и немного сплющилась.

Вася включил радио, и какое-то время они наслаждались «45-й „Прощальной“ симфонией Йозефа Гайдна в исполнении Национального симфонического оркестра Берега Слоновой Кости под управлением Филимона Н’Тумбы». По крайней мере так это назвал ехидный диктор. Каждый думал о своём. Дарлинг, например, вспоминал имена братьев Карапузовых из романа Достоевского. И вспомнил целых два. Третье, Алёшино, никак не вспоминалось. Вместо него в голове Уильяма всплыло название бабушкиной дыры. «Даксборо». Дарлинг сгоряча отбросил его к чёртовой матери. Но слово явилось вновь. Дарлинг сурово зашвырнул его ещё дальше. Вася выключил радио и повернулся к Уильяму. При этом он совершенно отпустил руль.

— Ну, вспомнил?

Дарлинг изо всех сил пытался вспомнить, но на языке вертелся только окаянный Даксборо. Уильям поклялся себе скорее бросить пить, чем произнести бессмысленное слово.

Он сказал:

— Даксборо. Дай пива.

Вася повторил свой трюк. На этот раз банка, предназначавшаяся Коле, пострадала очень сильно.

— Ладно, — сказал Вася. — Пусть будет Дакс… твою мать… как там дальше?.. Но ты ещё подумай.

До самого Даксборо Дарлингу, разумеется, никакого другого слова в голову не пришло. 

В Даксборо приходит беда (Дарлинг).

Лет двадцать уже на въезде в городишко Даксборо прозябал неказистый мусорный бак зелёного цвета. Жизнь его была (и он отдавал себе в этом отчёт) пуста и провинциальна. В ней не было места ни озарениям, ни потрясениям, ни даже мыслям о самоубийстве. В молодости он сильно страдал от этого, но с годами смирился и впал в состояние угрюмого равнодушия, столь характерного для повидавших жизнь пожилых мусорных баков.

Но однажды летом на горизонте появился белый «Ягуар»… Об ужасном столкновении на Виктория-плэйс три дня писали все городские газеты, с каждым днем всё более сгущая краски и приводя леденящие душу подробности и душераздирающие свидетельства очевидцев. Бак и «Ягуар» скончались на месте. А Уильям, Николай и Василий были госпитализированы в Даксборо с лёгкими переломами, небольшими вывихами и пустяковыми дырками в головах.

На следующий день, когда дело уже явно пошло на поправку, в здание местного госпиталя ни с того, казалось бы, ни с сего ворвались агенты отдела МQ16/120 — 488WХZY Агентства по Борьбе со Всевозможным Терроризмом. Вторжение было настолько поспешным, что при входе один верзила-сержант (совершенно случайно, разумеется) толкнул уборщицу миссис Евлампию Фитцлокридж-Твикеншем, задумчиво мывшую пол в коридоре первого этажа. Позднее, в интервью телеканалу Би-би-си, этот в недавнем прошлом здоровяк признался через сурдопереводчика, что даже думать боится о последствиях, если бы дело (Боже, упаси!) происходило этажом выше.

Да, есть ещё леди в британских селениях!

Как бы там ни было, Василий с Николаем были арестованы прямо в палате по обвинению в ограблениях, рэкете и распитии спиртных напитков в комнате матери и ребенка универмага «Хэрродс». Дарлинга же никто не тронул. Может быть, потому, что он спал лицом к стене. Скорее всего, на него просто не обратили внимания.

«Три года полиция нескольких стран безуспешно разыскивала русских по чердакам и подвалам Европы, и только вследствие чёрствости провинциального мусорного бака, который не пожелал посторониться и пропустить мчавшийся „Ягуар“ с бандитами, двое опасных членов шайки (третий, к сожалению, как сквозь землю провалился) были обнаружены спецслужбами в провинциальных газетах и арестованы в Даксборо на юго-востоке Англии…».

Таким, в общих чертах, было содержание статей ежедневных лондонских газет на следующее утро. Более вдумчивые еженедельники задавались вопросом, куда мог подеваться третий член банды (возможно, главарь и заводила!), и советовали спецслужбам повнимательнее приглядеться к содержимому пресловутого мусорного бака.

В ответ на эти гнусные инсинуации руководитель пресс-службы специальных служб Её Величества заявил на брифинге, что методы работы тех учреждений Соединённого Королевства, которые он здесь имеет честь представлять… несмотря на то что олух в третьем ряду, да нет! вон тот, с ушами, так нагло ковыряет в носу… Так вот: эти методы являются личным делом вышеупомянутых спецслужб и не подлежат разглашению да всяким там обсуждениям… Нет, вы только посмотрите на этого болвана!.. Что же касается мусорного бака и его содержимого, то в результате аварии бак был так чудовищно расплющен, что ни о каком его использовании в качестве убежища, даже вами, мистер Блэксаншайн, — я к вам обращаюсь, вы что, уже забыли свою дурацкую фамилию? — и речи быть не может… В заключение официальный представитель спецслужб посоветовал англичанам крепко призадуматься и, по возможности, брать пример с простого, казалось бы, мусорного бака. Чтобы содействовать тем самым искоренению преступности на любимом, как он выразился, острове.

На третий или четвёртый день после прочтения всего этого Дарлинг сообразил, что третьим членом банды, о которой шла речь, является, судя по всему, он сам. Это его немного насторожило, и он решил немедленно покинуть пределы гостеприимной лечебницы, несмотря на то что ему очень, очень понравились местные антрекоты в кокосовом соусе. Ведь, что ни говори, а кто-нибудь в спецслужбах тоже мог сообразить, что третий это он. Наверняка у них там есть аналитический отдел или целое управление. И эти ребята не едят свой хлеб зря.

Для осуществления своего замысла Дарлинг немедленно завёл роман с кастеляншей больницы некоей Гортензией МакКукиш. Конечно же, он не любил эту женщину, чего скрывать. Да и кто в этом, пусть и сумасшедшем, мире был бы в состоянии проникнуться нежным и пылким чувством к существу, похожему скорее на бегемота, чем на слона, да ещё охваченному эпидемией бородавок!

Но для побега Дарлингу была необходима пижама поскромнее, чем та, в которую его здесь нарядили. Что-нибудь менее вызывающее. И он получил то, что хотел. А именно: невзрачную одёжку болотного цвета с полустёртой аббревиатурой «БССР» на груди. Ибо кастелянша ответила на ухаживания Дарлинга (заключавшиеся, кстати, в обыкновенном похлопывании ладонью по заднице) со страстью, достойной пера Мопассана, а то и одного из Миллеров [7]. Для своего малыша Уи-Уи Гортензия МакКукиш была готова на многое. И всё же покинуть больницу Дарлингу удалось не раньше четверга. Ещё недельку ему пришлось поваляться в постели со сломанным в каптерке кастелянши голеностопом.

В четверг вечером на заходе солнца Уильям Дарлинг тайно покинул пределы госпиталя и запрыгал на одной ноге и двух костылях по направлению к Бумтаун-Террас, где жила бабушка. Вид его был ужасен и совершенно не гармонировал с образом тихопомешанного, над созданием которого У. С. Дарлинг плодотворно трудился всю жизнь. 

Элизабет, любимая бабушка внука.

— Здравствуй, дорогая бабуля! — заорал Дарлинг, отбрасывая костыли и припадая к туше преподобного Боттла.

Видимо, непродолжительные отношения с Гортензией сказались-таки на психике впечатлительного полицейского. Ведь принять престарелого священнослужителя за свою бабушку мог разве что какой-нибудь выживший из ума орангутанг. И то лишь в первые минуты после падения с высокого баобаба. Уж очень отталкивающей внешностью наградил Создатель своего верного слугу. Тем не менее Дарлинг так и сказал: здравствуй, мол, дорогая бабуля! Причём сказал довольно громко. По крайней мере вся южная часть городка ужаснулась его крикам.

Преподобный Боттл, человек не робкого десятка (двадцать лет по тюрьмам Среднего Запада кое-что да значат!), так врезал Дарлингу по башке, что того немедленно охватили сомнения насчет родства с предводителем местных англиканцев. Тогда он обратил свой пурпурный взгляд на отвратительного вида старушонку, торчавшую по другую сторону стола. Потоптавшись на траве (дело было в саду), Уильям после некоторого раздумья пробормотал:

— Неужели после стольких лет я снова вижу свою милую…

Старуха и ухом не вела. Она явно не собиралась напоминать внуку своё драгоценное имя. К тому же бабуля довольно крепко спала с картами и стаканом виски в клешнях.

— Элизабет! — пришёл на помощь ласкавшемуся внуку добродушный священник. — Проснитесь же, чёрт возьми! К вам, кажется, приехал внук. Если он, конечно, не врёт.

Но бабушка продолжала изображать из себя графиню из «Пиковой дамы» до того, как к той начали приставать насчёт карт. В конце концов, душераздирающий дуэт Дарлинг — Боттл разбудил милую старушенцию. Она приветливо посмотрела на окружающий её кусочек мироздания и ласково попросила Дарлинга принести свежего чайку.

— Да это же я, бабуля! Твой внук Уильям! — взмолился Дарлинг.

— Не знаю я никакого Уильяма! — довольно мрачно отозвалась старушка, сильно при этом смахивая на Бенито Муссолини, разгневанного проделками итальянских партизан.

К счастью для Дарлинга, внимание бабушки привлёк стаканчик виски у неё в руке. Он-то и привёл старую леди в состояние некоторого умиротворения.

— Что за времена пошли, Джимми! — обратилась миссис Моторхэд к священнику. — По саду шляется кто попало да ещё хамит почем зря! Позвоните в полицию, прошу вас. Кто-то же должен вышвырнуть отсюда этого, — старая леди указала пустым стаканом на внука, — негодяя. Как вы считаете?

Преподобный Боттл утвердительно покачал головой, сметая при этом графин с хересом со стола к чёртовой матери.

— Иметь такого внука — поистине наказание Божье. Ваша правда. — Он посмотрел на притихшего Дарлинга. — У него же всё на физиономии написано, обратите внимание. — Боттл снова пригляделся к блудному внуку. — Нет, я не могу на это смотреть! Молодой человек, вы бы хоть в церковь походили, что ли. Нельзя же, право, с таким лицом врываться к пожилой женщине! Даже если она в силу какого-то невероятного стечения обстоятельств приходится вам бабушкой.

— Уилли! Дорогой! — заорала вдруг старушка.

Тот, кто смотрел мультфильмы про шведского летающего мужика Карлсона, легко может представить себе степень её воодушевления в этот момент.

Привлечённый неистовыми воплями миссис Моторхэд, из дверей трёхэтажной хижины в глубине сада показался дворецкий. Судя по его виду, он скрывался там от козней Интерпола. В руках и под мышками слуга нёс несколько бутылок разной формы. Ибо не первый год ковылял за миссис Моторхэд по дорожке, протоптанной ещё маркизом де Садом, и прекрасно знал, зачем его могут звать. Этого человека трудно было чем-либо удивить. Фамилия его, кстати, была Мёрдер-Инсейн [8], что само по себе говорило о многом.

Налив всем, слуга не забыл и себя. Причём себе он уделил (в силу какого-то неосознанного душевного порыва) даже больше внимания, чем всем остальным вместе взятым. Выпили за здоровье присутствующих. Затем дворецкий удалился на поиски закусок, и дня два его не было видно.

— Ну, рассказывай, малыш, что новенького? — произнесла пожилая леди с такой добродушной улыбкой, что бедному малышу стало не по себе. — Представьте себе, святой отец, мой внук служит в Уимблдон-Корте.

— В Скотленд-Ярде, — поправил бабушку Дарлинг не без сомнения в голосе.

— Мужественные, должно быть, люди нынешние преступники, если отваживаются иметь с тобой дело, мой милый! — сказала бабушка. — Или ты их всех уже переловил?

— Ну не всех, бабуля… — невольно закокетничал Дарлинг.

— Тогда мне жаль уцелевших, помоги им Господь!

Тут преподобный Боттл направил беседу в несколько иное русло. Ни с того ни с сего он заявил, что приступать к маринованию патиссонов лучше всего прямо осенью. Об этом говорит его многолетний опыт. В ответ на удивлённые взгляды собеседников он сказал буквально следующее:

— Да, я вынужден настаивать на этом, ибо истина для меня превыше всего. — Боттл торжественно икнул. — Как бы кощунственно это ни звучало на первый взгляд. Мариновать не откладывая в долгий ящик, молодой человек! — Преподобный пытливо уставился на Дарлинга, который в эту минуту подумал, что второго удара по голове он просто не переживёт. — Мариновать без промедления! Надеюсь, в столице придерживаются того же мнения?

Уильям от всей души надеялся на это, но комок в горле мешал ему ответить. И вместо того, чтобы окончательно развеять сомнения священнослужителя, он только тихонечко пискнул. Преподобный Боттл удовлетворённо свалился со стула.

— В последнее время Боттл становится просто невыносим. Особенно к вечеру, — заметила миссис Моторхэд, обращаясь к внуку, в то время как Дарлинг пытался вытащить костыли из-под окаменевшего на травке священнослужителя. — Вообще-то он человек неплохой, старой закалки, но, к сожалению, свинья.

— Никогда бы не подумал! — прохрипел Уильям, завладевая первым костылем.

— Ну да бог с ним. — Бабушка наполнила все стаканы, до которых смогла дотянуться. — Давай лучше поговорим о тебе. Хотя это тоже тема не из легких. И прошу тебя, прекрати, пожалуйста, улыбаться. Неужели никто не говорил тебе, какое это производит впечатление?

— Нет. А какое?

— Прекрати, Уильям! Немедленно прекрати! Я ещё не настолько оправилась от прошлогодней простуды, чтобы выносить подобные разговоры.

— Хорошо, бабушка, — сказал Дарлинг и принялся рассказывать старушке о своей жизни за последние восемнадцать лет, прошедших с момента их последней встречи.

И чем дольше он говорил, тем вдохновеннее храпела миссис Моторхэд. В конце концов, это начало немного раздражать Уильяма. И если бабушкин храп ещё можно было принять за проявление потаённых родственных чувств, то ледяное молчание Боттла, впавшего в какую-то омерзительную летаргию, не вызывало у Дарлинга ничего, кроме тихого бешенства. В конце концов, ему пришлось взяться за костыль, чтобы как следует врезать священнику по лбу. И это несколько примирило Уильяма с действительностью.

Пробуждённый костылем, Боттл вскочил и засобирался домой. Он ни в коем случае не соглашался остаться ещё хоть на полчасика, мотивируя свой уход необходимостью отшлифовать наиболее проникновенные места в завтрашней проповеди. При этом вдохновенный пастух заблудших англикан энергично потирал свой бугристый лоб. Видимо, уже весь был в думах о предстоявшем ему творческом акте. Тут-то Дарлинг и обрёл свой второй костыль!

Бабушка отвела Уильяма в спальню на первом этаже, напоминавшую своим видом съёмочную площадку малобюджетного фильма о первых днях после ядерной катастрофы. Там они на пару немного поискали постельное бельё, потом слегка покричали Мёрдера-Инсейна, который, не исключено, мог знать, куда оно, к чёрту, запропастилось. И так как дворецкий ничего вразумительного не сказал, поскольку не явился на их крики, Дарлинг улёгся на кровать без простыней и одеял, накрывшись лишь какой-то сомнительной попонкой. Привыкнув за последние дни к костылям, он никак не желал расставаться с ними, несмотря на ласковые увещевания впадавшей в бешенство старушки. Так что её пожелания Уильяму на ночь по понятным причинам не могут быть здесь обнародованы.

Ночь выдалась беспокойной. Много часов подряд Уильяму Дарлингу снилась Гортензия МакКукиш, отвратительно изменявшая ему в каком-то паскудном мотеле с преподобным Джимми Боттлом. На протяжении всего этого кошмара Дарлинг невыносимо страдал от горя и беспомощности: скоты-любовники спрятали его костыли в багажник красного «Мустанга», тут же угнанного болтавшимся неподалёку Микки Рурком. Злодей решил добраться на нём до Чикаго, чтобы грабануть там пару прачечных. 

Хмурое утро.

Громоподобный телефонный звонок вызволил Дарлинга из сетей порнографического кошмара около десяти утра. Полежав несколько минут с выпученными глазами, он нашарил костыли и немного успокоился. Хотя видение МакКукишевых подвязок, развязываемых сладострастным Боттлом, ещё терзало его разгоряченный мозг. Или что там было в голове Дарлинга в это утро.

Он позвал дворецкого. Телефон продолжал звонить как ни в чём не бывало.

— Мне что, самому подойти, а, Инсейн?! — заорал Дарлинг со всем сарказмом, на который был способен с похмелья.

Очевидно, дворецкий ничего не имел против. По крайней мере никаких возражений и протестов со стороны верного слуги миссис Моторхэд не последовало.

Дарлинг в ярости вскочил на ногу и, увлекаемый костылями, бросился на поиски телефона. Тот находился в ближайшей к спальне гостиной, и Дарлинг раз пять вихрем проносился мимо него на костылях. Наконец каким-то чудом ему удалось обнаружить ненавистный аппарат, который ни на секунду не замолкал, пока Дарлинг метался по дому, изрыгая безадресные проклятия.

Дарлинг снял трубку. При этом один из костылей обрушился на драгоценную напольную вазу работы великого Маттео Беспардони. И в мире стало одним шедевром меньше. Впрочем, Уильяму сейчас было не до этого.

— Послушайте, Мёрдер, — прокаркал кто-то в трубке. — Я уже сорок минут пытаюсь дозвониться до миссис Моторхэд. Где вы шляетесь?

— Это не Мёрдер. И уж никак не Инсейн! — холодно произнес Дарлинг, предвкушая наслаждение, с которым он пошлёт собеседника к чёртовой матери уже через пару секунд.

— Я вижу, вы всё-таки пренебрегли таблетками, которые я прописал вам на прошлой неделе… Но учтите, шизофрения — не шутки. Подумайте об этом, Инсейн!

— Моя фамилия Дарлинг, — сказал Дарлинг.

— Шизофрения не шутки. Подумайте об этом, Дарлинг! — сказал Океанопулос. — Минуточку! Какой, к чёрту, Дарлинг? У вас что, уже растроение? Теперь вы Мёрдер-Инсейн-Дарлинг?! Что ж, поздравляю! Вы на правильном пути, мой дорогой. Продолжайте не принимать таблетки, которые я прописал вам на прошлой неделе по просьбе миссис Моторхэд, и всё будет в порядке, уверяю вас. Всё будет прекрасно. Вас будет становиться всё больше, Мёрдер, и жизнь станет просто восхитительной…

— Послушайте, я не знаю, кто вы такой, и совершенно не понимаю ахинею, которую вы тут несёте. Моя фамилия (Дарлинг с ужасом обнаружил, что забыл свою фамилию!)… впрочем, неважно. Я внук миссис Моторхэд. Что вы хотели?

— Ах, вот оно что…

На том конце линии, который облюбовал себе доктор, наступило тягостное молчание. Очевидно, учёный погрузился в обдумывание новых обстоятельств, открывшихся в связи с заявлением Дарлинга.

За те полчаса, которые потребовались Океанопулосу, чтобы собраться с мыслями, Дарлинг успел подобрать костыль, задвинуть осколки вазы за китайскую ширму (порвав при этом золотистую парчу, расшитую чудесными попугаями) и утолить жажду из аквариума с бразильскими пираньями.

— Я доктор Океанопулос, мистер Дарлинг. Звоню из Хобби Холла, — очнулся, наконец, собеседник Уильяма. — Мне необходимо срочно переговорить с миссис Моторхэд по весьма важному делу. Не будете ли вы так любезны позвать её к телефону? Дело весьма срочное.

— Попробую вам помочь, доктор, — добродушно сказал Дарлинг, гнев которого как рукой сняло, когда у аквариума с пираньями он представил себе, как выхватывает преподобного Боттла из объятий Гортензии МакКукиш и сажает его беззащитным задом в аквариум с только того и ждущими рыбками. — Пойду, поищу бабушку. Не вешайте трубку, — сказал Дарлинг и положил трубку на рычаг.

Поиски бабушки заняли часа полтора, не более. Правда, за это время Дарлинг успел начисто забыть, зачем ему нужна старушенция. В конце концов он нашёл её в дальнем углу дома за просмотром «Калигулы» Тинто Брасса по допотопному видео. Казалось, попивая свой утренний портвейн, старушка от души наслаждается этим натуралистическим пасквилем на древнеримские нравы. В момент, когда Уильям Дарлинг показался в дверном проёме на своих роскошных костылях, мужик, изображавший Калигулу, как раз затащил на свадебный стол голую девицу, изображавшую негодование невинности.

Дарлинг тихонько пристроился на подлокотнике бабушкиного кресла. При этом, к несчастью, он уронил один из костылей на ногу увлечённой киноманке. В такой ситуации даже беспечный Дарлинг не мог рассчитывать на тёплые слова в свой адрес. Ответные действия старушки незамедлительно напомнили Уильяму золотые деньки его детства, когда бабушка, изловив внучка, принималась от души колотить его первым попавшимся под руку предметом. Как бы предостерегая от перехода границы разумного в невинных его шалостях.

Сотрясённый костылём мозг Дарлинга заработал с невиданной продуктивностью.

— Бабуля, подойди к телефону. С тобой хочет поговорить какой-то Океанографикос. Говорит, дело важное. Я, собственно, за этим и пришёл, — сказал Дарлинг, исследуя шишку за ухом, которая обещала стать одной из самых значительных в его жизни.

— Так ты, оказывается, за этим пришёл? — удивилась или якобы удивилась миссис Моторхэд. — Мне-то сначала показалось, что ты явился сюда кидаться своими мерзкими костылями. Что ж, извини, я неправильно тебя поняла. (Она выключила видео.) Досмотрим потом.

И она направилась к телефону.

Когда Дарлинг доковылял до гостиной, на бабушке, что называется, лица не было. Впрочем, это её нисколько не портило. Может быть, даже наоборот.

— Что случилось, бабуля? В округе холера? Нашёлся Мёрдер-Инсейн?

— Прошу тебя, Уильям, не строй из себя клоуна. Произошла большая неприятность. Сейчас мне надо собрать все свои силы, и я не в состоянии отвлекаться, глядя, как ты тут паясничаешь. Если ты хоть сколько-нибудь любишь свою бабушку… Впрочем, о чём я?! Но хотя бы в память о бедном дедушке, которого, кстати, именно ты, ты, и никто другой, свёл в могилу своими… Ты помнишь, надеюсь, ту несчастную лягушку, которую дедушка пытался спасти из своей чашки с шоколадом? (Дарлинг, честно говоря, уже забыл животное, о котором шла речь.) Я уж не говорю о нашей соседке миссис Сноуфайр. Ведь из неё слова не вытянешь, когда я посещаю её в сумасшедшем доме в Кентебери! Она же забыла все слова до единого. Все до од-но-го! Кроме твоего имени, мой милый! И уж поверь мне на слово, слышать, как она, забившись в дальний угол, визжит оттуда «Уильям Дарлинг!!!» и не подпускает к себе никого, впечатление не из приятных.

Дарлинг попытался вспомнить подробности похищения индейцами соседской старушонки Эссенции Сноуфайр с последующим заточением её на вонючем болоте пока шли переговоры о солидном выкупе (в те времена он бредил Дж. Ф. Купером [9]), но ничего существенного так и не вспомнил.

— Да ладно тебе, бабуля, — сказал он. — Кто старое помянет, тому глаз вон.

— Кстати, насчёт глаза. — Сокровищница воспоминаний миссис Моторхэд была поистине неистощима. — Глаза мистера Тримайла. Так вот, глаз у него по-прежнему стеклянный, да будет тебе известно! С того самого дня, как чёрт его дернул прогуливать свою несчастную Марию-Антуанетту в окрестностях ядерного полигона в штате Невада, который ты открыл тогда на соседней улице. Помнишь?

Помнил ли Дарлинг глаз мистера Тримайла? Дарлинга и самого интересовал этот вопрос. Но сколько же воды утекло с тех пор! И всё-таки Уильям был благодарен старушке за то, что она сохранила столь свежие воспоминания о благословенных днях, когда он, Уильям Дарлинг, прощался с детством, перед тем как превратиться в сурового мужчину для суровой жизни среди суровых взрослых людей. 

Чайку? (Суровый жребий Дарлинга).

За чаем, когда в Дарлинге и его бабушке уже плескалось около двух пинт портвейна, миссис Моторхэд вернулась к утреннему разговору с доктором Океанопулосом.

— Уильям, — сказала она. — В пансионате доктора Океанопулоса (это наше психоневрологическое светило) произошла жуткая вещь… Ты не мог бы перестать таращить глаза, дорогой? Это сбивает меня с мысли… Так вот, там пропал пациент. Причём очень важный пациент. Тот, от пребывания которого в пансионате зависит судьба исследований доктора. Очень важных исследований… Уильям! Ради бога, почёсываться ты мог бы и в Лондоне! Стоило ли тащиться ради этого в такую даль?.. Доктор не исключает преступления. (Дарлинг судорожно зевнул.) У кота было много недоброжелателей.

— У какого кота, бабушка? — как можно непринуждённее спросил Дарлинг, бросая взгляд на пустой графин из-под портвейна.

— У Носкова, — отрезала миссис Моторхэд.

— Довольно странное имя для кота, ты не находишь? — поинтересовался Дарлинг у своей выжившей из ума (теперь он в этом не сомневался) бабушки.

— Он русский.

— А-а…

Только и сказал Дарлинг, вгрызаясь в датский медовый пряник, как будто на самом деле собирался его раскусить.

— Оставь пряник в покое, в конце концов! — разозлилась бабушка.

Дарлинг и сам уже какое-то время подумывал об этом, так что дважды повторять не пришлось.

— Ну хорошо. Где-то пропал кот по имени Носков. Возможно, не случайно. Не исключено даже, что имеет место преступление. Но мы-то тут при чём? Мало мне было котов в детстве?!

Дарлинг вдруг отчётливо вспомнил проклятого Ронни, кота миссис Пампкинбридж, которого однажды под вечер притащил в бабушкин дом на собственном ухе. Добрых полчаса под вопли Дарлинга и причитания соседок окаянного Ронни отдирали от уха. Неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы миссис Пампкинбридж не пошла на крайние меры. В присутствии посторонних она торжественно поклялась коту, что лишит его минтая в томате на веки вечные, если он немедленно не отпустит бедного малыша. Ронни тут же покинул ухо Дарлинга, а с ним и дом миссис Моторхэд. Так что многострадальное ухо и по сей день оставалось в полном распоряжении Уильяма Дарлинга.

— Мы при том, что доктор Океанопулос любезно согласился заняться моим дворецким, — донёсся до Дарлинга бабушкин голос. — У него раздвоение личности.

— У кого?

— У дворецкого, чёрт возьми! — взревела миссис Моторхэд. — По-моему, это из-за двойной фамилии. Хотя его столько раз били по голове в разных кабаках, что…

— Что?

— А то, болван, что ты служишь в этом… как его… (Дарлинг тоже забыл, как называется Скотленд-Ярд, совсем это вылетело из Дарлинговой головы.) и мог бы заняться расследованием этого дела. Или как вы там называете то, что делается в подобных случаях. Здешние полицейские такие…

Так как слово «болван» было только что произнесено, миссис Моторхэд подобрала другое:

— …идиоты.

— Идиотов везде хватает, бабуля, — многозначительно сказал Дарлинг, сам не до конца понимая, что он имеет в виду.

— Короче говоря, ты немедленно поедешь в Хобби Холл и проведёшь там расследование. В противном случае я напишу в Лондон твоему начальству. Хотя сомневаюсь, что они тебя до сих пор ещё не раскусили!

— И это ты говоришь человеку, который еле передвигается на костылях?! Который…

— А я-то думаю, чего это он тут кривляется на одной ноге? Тебя что, ранили преступники? Бедный малыш! — В голосе пожилой леди Дарлингу померещилась какая-то тень сострадания. — И всё-таки поехать надо. Я уже обещала доктору. Наберись мужества. К тому же тебе там потребуется не нога, а голова, — с нескрываемым сожалением сказала миссис Моторхэд.

— Но, бабушка… — захныкал малыш Дарлинг.

— Никаких «но», мой милый! — прекратила дискуссию бабушка.

Затем она позвонила в Хобби Холл и сообщила Шульцу, который подошёл к телефону, что за детективом Уильямом Дарлингом необходимо прислать авто, так как он в данный момент ранен и передвигается на костылях с трудом.

— С кем? — уточнил Шульц.

— С трудом, — терпеливо повторила миссис Моторхэд, которая безгранично уважала Шульца.

— Понятно, мэм, — сказал Шульц, считавший миссис Моторхэд одной из достойнейших леди Британии. — Машина прибудет через восемь минут.

— Хорошо, Шульц. Мы ещё успеем попить чайку.

Попив чайку, Дарлинг едва держался на ногах. Точнее, на ноге. И Шульцу стоило немалого труда запихать его в «Моррис» со всеми этими чёртовыми костылями, которых было никак не меньше дюжины. На каждом шагу они попадались Шульцу под ноги. Наконец Дарлинг угомонился на заднем сиденье в позе смертельно раненного, но всё ещё опасного льва. Прослезившаяся миссис Моторхэд передала Шульцу узелок с кое-какими вещами для внука. Ибо Дарлинг до сих пор так и не снял свою шокирующую пижамку, которая грозила произвести фурор в заведении доктора Океанопулоса, где и без того проблем хватало. На прощание Шульц заверил миссис Моторхэд, что при первом же удобном случае переоденет её внука в более подобающие одежды, и машина тронулась.

К месту своих грядущих подвигов Уильям Дарлинг прибыл в состоянии полной каталепсии. Сильно, впрочем, смахивающей на тяжёлое алкогольное опьянение. По крайней мере опытный Шульц мысленно поставил именно такой диагноз. Поэтому по прибытии на место он потащил Дарлинга не парадным, а чёрным ходом, справедливо полагая, что излишняя шумиха только повредит ещё не начавшемуся расследованию. 

Досье на Шульца.

Угомонив Дарлинга, Шульц уединился на ночь в своём тесном солдатском будуаре. Войдя в комнату, он погрозил пальцем висящему на стене портрету бундесканцлера, уселся в продавленное котом кресло, напялил очки и развернул свежий номер «Русской Мысли».

Тут надо сказать, что году этак в 43-м Йозеф Шульц пришёл к убеждению (совершенно, кстати, справедливому), что в этом смертельно больном мире русские — практически единственный народ, с которым можно иметь дело. Никакого тебе английского лицемерия, никакого французского жеманства, никакой итальянской… (Шульц забыл слово), но тоже совершенно идиотской. А русские… Если что не так — дадут просто в морду, и дело с концом.

Даже не подозревая о существующих в мире философских теориях, по большей части бредовых, Шульц просто-напросто догадался, что русские и немцы в 20 веке заразились одной и той же отвратительной болезнью и восприняли подлейшую на земле веру — атеизм. И в результате восстали на Бога. А всё потому, что больше всех жаждали правды, да только позабыли, где её искать. Вот жидомасоны их и кинули, как только подвернулась возможность. Кроме того, он был абсолютно уверен, что вся так называемая Мировая История — просто бред сивой кобылы, склеротические воспоминания о несущественном. Ибо все действительно важные события происходят исключительно в человеческом сердце, и только в нём. Это он знал наверняка. Короче говоря, Шульц уважал русских (а может, и любил?) и видел в них товарищей по несчастью. Возможно, именно поэтому однажды тёмной ненастной ночью он вскочил с постели, отыскал в чемодане свой старый русско-немецкий разговорник, хлопнул стакан шнапса и приступил к изучению русского языка. Потом вошёл во вкус, начал слушать «Русскую Службу Би-би-си», покупать «Мурзилку» в ларьке на Пикадилли и даже записался в библиотеку при посольстве Империи Зла. Правда, там его вскоре стали шантажировать «Вестником Свекловода» (№ 7 за 1958 год), который он якобы не сдал вовремя. В ответ на вопрос Шульца («Штоше тепер телайт?») ему открыто предложили сотрудничество на погибель Соединённому Королевству и всему блоку НАТО. К тому времени словарный запас Шульца был ещё слишком мал, поэтому в дальнейшей дискуссии с библиотекаршей-ГРУшницей ему пришлось использовать практически один мат, который он помнил ещё с окопов. Однако с годами русский язык Шульца становился всё более могучим, так что в последнее время он всё чаще стал задумываться, а не пора ли ему, наконец, приступать к Антрюшенке Платонофу?

Неизвестно почему, но Йозеф Шульц, знавший русский, в общем-то, понаслышке, сильно тосковал по Андрею Платонову, придумавшему новый язык, так подходящий нашему времени, когда человек уже ступил одной ногой в ад. Может быть, этот немецкий старик тоже был гением сострадания?.. Кто его знает?..

Шульц и сам не заметил, как задремал над «Русской Мыслью», как всегда изобиловавшей сослагательными наклонениями и деепричастными оборотами. А приснилось ему вот что.

В коридоре послышалась сдержанное мяуканье и толерантная возня. Шульц поднялся, открыл дверь, взял кота на руки, внёс в комнату и посадил на стол. Носков огляделся, нехотя перекусил обнаруженным на столе куском голландского сыра, кряхтя, перелез на кровать, улёгся поудобнее и закрыл глаза. А Шульц сел в кресло, раскрыл газету, в которой излагались мысли, время от времени приходящие в головы русской эмиграции, откашлялся и сказал:

— Фот послушай.

Кот и ухом не повёл.

— Послушай, гофорю, — возвысил голос Шульц, которого порой раздражал самодовольный нигилизм этого русского кота. — Тут про манифест Госутарь Император Николай Алексантрофич ф тефятьсот пятом готу.

Кот открыл один глаз, и Шульц приступил к чтению. 

Расследование, которому не бывать.

Проснувшись на следующее утро, Уильям Дарлинг тут же об этом пожалел. Состояние было тяжелейшее. Это стало ясно в первые же мгновения. «О, смерть! Зову тебя…» — говаривал в таких случаях Уильям Шекспир, пьянчуга из Стрэтфорда (на Эвоне). И лучше его не скажешь. Чтобы поскорее вернуть себе позитивное отношение к миру, Дарлинг немедленно приступил к «седативному медитированию», как он это почему-то называл.

Для начала перед закрытыми глазами Дарлинга появилась кухня в его кенсингтонском гнёздышке. Чуть позже он увидел себя входящим туда под руку с милой Джун. Они весело болтали о том о сём. Потом Дарлинг открыл блестящую круглую дверцу и помог жене пролезть в довольно узкое отверстие стиральной машины. Джун радостно улыбнулась ему через прозрачный пластик, и Дарлинг, послав ей воздушный поцелуй, нажал кнопку запуска всех двенадцати программ. Включая отжим и сушку. Машина работала прекрасно, так что барабан вращался почти бесшумно. На душе стало легко. Всё же для полного спокойствия Уильям врубил кассету с любимым до-мажорным концертом «Блэк Саббат», который умиротворял его как нельзя лучше. Неземной покой проник в каждую клеточку Дарлингова тела. И это было восхитительно!

Уильям открыл глаза и пришёл в себя. Ему было так хорошо и легко, что он и думать забыл о виртуальном прокручивании Джун в электромясорубке, имевшейся для этих целей на кухне. Дарлинг снова чувствовал себя старым добрым Уильямом С. Дарлингом, готовым встретить любой из грядущих вызовов судьбы.

Взгромоздясь на верные костыли, он прошёлся по незнакомой пыльной комнате. Теперь уже ничто не пугало его здесь. Даже собственное отражение в тусклой глубине расколотого викторианского зеркала. Он принялся с интересом разглядывать полные нежного лиризма литографии с картин Иеронима Босха, в изобилии развешанные по стенам комнаты. Внутри Дарлинга было тихо и радостно, внутри Дарлинга восходило солнце.

В дверь постучали, и на пороге появился Шульц. Дарлинг ласково улыбнулся незнакомцу. Наверное, так улыбался своим полночным гостям старина Фома Торквемада [10], когда те заглядывали на огонёк в его холостяцкий подвал.

— Доброе утро, сэр, — сказал человек и улыбнулся так широко, что на какое-то время потерял контроль над мышцами своего старого, доброго, ласкового, приветливого, располагающего, простодушного, честного, порядочного, наивного, славного, милого и т. д. лица.

— Доброе утро, — приветствовал Дарлинг филейную часть Шульца, в то время как остальной Шульц полез под кровать в поисках закатившейся туда челюсти.

— Прошу прощения, сэр. Сию минуту её отыщу, — прошамкал Шульц из-под кровати. — Она у меня очень хорошо блестит в темноте.

— Железная, что ли? — спросил Дарлинг, шаря под кроватью костылём и уже в третий раз натыкаясь на лоб Шульца.

— Что вы, сэр! Кому бы в сорок третьем году пришло в голову выбрать себе железную челюсть? — сказал Шульц, вылезая из-под кровати. — Чистое золото, сэр, чистое золото!

И старик принялся протирать своё сокровище ковриком, подобранным под кроватью.

— В самом деле, — согласился Дарлинг, что-то читавший о калифорнийской золотой лихорадке. — Я как-то об этом не подумал.

Шульц запихал челюсть в рот.

— Доктор Океанопулос просит вас пожаловать к нему в кабинет, сэр. Завтрак будет подан там.

— А что на завтрак? — живо отозвался Дарлинг. — То есть я хотел сказать… Впрочем, уже неважно. Куда идти?

— Направо по коридору, сэр… Но, честно говоря, идти лучше в брюках… В пансионате имеются дамы, прошу прощения. У меня, кстати, есть отличные брюки. Вчера их передала мне миссис Моторхэд, ваша бабушка.

— Боже мой, точно! — вскричал Дарлинг, хлопая себя по лбу. — А я-то думаю, где мы с вами встречались? Ну конечно! И как поживает моя бабушка?

— По-моему, неплохо, сэр, по-моему, неплохо, — сказал Шульц довольно рассеянно.

Ему вдруг показалось, что сыщик в чём-то его подозревает. Иначе к чему этот идиотский вопрос? Так… Значит, ещё не успев надеть штаны, этот Дарлинг уже приступил к расследованию… И Шульц решил быть начеку. Впрочем, он всегда был начеку. Просто сейчас Йозеф Шульц посоветовал себе ввести режим более строгого начеку, чем обычно. Раз уж его тут начали подозревать чёрт знает в чём. Но Шульца голыми руками не возьмёшь! 

Ещё немного о Шульце.

Он вспомнил, как много лет назад, ещё во время войны, фельдфебель по фамилии Кант поймал его в кровати одной красавицы-цыганки. Кант устроил жуткий скандал. Он так орал, что Шульц был вынужден напомнить ему о соблюдении мер секретности в прифронтовой полосе. Тогда только Кант немного поостыл и пошёл искать штаны, которые снял в сенях. Когда он вернулся с новыми угрозами, Шульц доложил ему, что находится в кровати с цыганкой исключительно по службе. Дело в том, что муж красавицы был довольно известным в тех краях партизаном или что-то в этом роде, и Шульц намеревался его схватить. Для этого он и устроил засаду в таком неожиданном для партизанского вожака месте. Фельдфебелю пришлось принять объяснения Шульца к сведению. Обмозговав всё это как следует, он предложил лежать в засаде по очереди, и Шульц был вынужден согласиться. Цыганку никто не спрашивал. Так они и сторожили до утра, пока девица не заявила, что пора ей доить корову. Тогда Шульц с Кантом надели штаны и отправились в казарму. Ибо время завтрака неумолимо приближалось. Разумеется, никакого рапорта от фельдфебеля Канта майор Гегель в то утро не дождался. Да он его, честно говоря, и не ждал, так как помогал красавице-цыганке доить ту самую корову.

Вот что значит (сказал себе ещё тогда и повторил сейчас Шульц) всегда быть начеку.

Потом он принёс брюки, рубашку и пиджак. Пиджак очень понравился Дарлингу. Надев его прямо на костыли, он долго разглядывал себя в зеркале. Потом спросил Шульца, стоит ли нарушать создавшуюся гармонию какими-то невразумительными штанами? Но старомодный Шульц настоял на традиционных формах. И, скрепя сердце, Дарлинг напялил брюки.

Потом, заскочив на полчасика в уборную, он направил свои костыли в сторону берлоги Океанопулоса. За завтраком тот должен был ввести Уильяма в курс происходящих здесь событий. 

В лапах доктора. Часть первая.

— А! — закричал Океанопулос, увидев Дарлинга в дверях. — Добро, как говорится…

Тут он замолчал, потому что забыл, что говорят дальше. Дарлинг тоже понятия не имел, что там и как говорят. Впрочем, сейчас это его меньше всего интересовало. Такое впечатление произвёл на него доктор. Если, конечно, это был доктор. В чём Дарлинг очень и очень сомневался. По крайней мере на первый взгляд собеседник Уильяма походил на самого что ни на есть настоящего завсегдатая психиатрической лечебницы. Причём из тех, кого периодически связывают. Дарлинг, конечно, не был специалистом в области психиатрии, но уж, как надеть на этого парня смирительную рубашку (так, кажется, называется эта штука), он бы сообразил.

«Очевидно, в заведении доктора Океанопулоса царят передовые методы лечения, основанные на полном (может быть, даже слишком полном) доверии к пациентам», — подумал Дарлинг не без тени ужаса.

Тем временем человек приблизился к нему и протянул руку, в которой, к счастью, ничего не было. Он сказал:

— Океанопулос. Очень рад.

— Дарлинг, — прошептал Дарлинг и схватил руку доктора.

— Прекрасно, прекрасно, мистер Дарлинг. Вы очень вовремя, — сказал Океанопулос, увлекая Уильяма к столику в углу.

Они сели за стол, и доктор хлебосольным жестом указал на угощения. Уж как не был взволнован Дарлинг последними событиями, но аппетита это его, слава Богу, не лишило. Вообще, на свете было немного вещей, способных лишить аппетита Уильяма Дарлинга, совсем немного. Дарлинг отставил костыли и приступил к завтраку. И всё-таки детектив был взволнован. Доктор отметил это, наблюдая, как тот при помощи ножа и вилки пытается расправиться с полной окурков пепельницей. Дело в том (и это не ускользнуло от внимания доктора), что вилку его гость держал в правой руке, а нож, соответственно, в левой.

— Ситуация не из лёгких, Даунинг, — сказал доктор и, видя, как трудно тому приходится с пепельницей, подкатил к Дарлингу яйцо вкрутую. Мисс Кукконен бесподобно варила такие яйца.

Дарлинг набросился на яйцо, как будто оно было страусиным, а сам он голодным австралийским какаду.

— Да, я кое-что слышал от бабушки… — сказал Дарлинг, запихивая в рот кусок хлеба с прилипшей к нему салфеткой. — У вас пропал кот. Не исключено похищение, а?

И он нервно подмигнул доктору.

Океанопулос не принял легкомысленного тона Дарлинга и немедленно попытался довести до сознания олуха (теперь он уже не сомневался, с кем имеет дело) всю серьёзность положения.

— Дело в том, дорогой мистер Данди, что это не простой кот, — сказал доктор, на всякий случай отодвигая от Дарлинга тарелку с едой, чтобы тот не отвлекался.

— Учёный? — спросил Дарлинг.

— Учёный здесь я! — раз и навсегда расставил точки над «и» Океанопулос. — Этот кот — основа всей нашей деятельности здесь. Я имею в виду её материальный аспект, разумеется. С пропажей кота мы теряем около сорока процентов финансирования исследований, которые я здесь провожу. Так что прошу вас со всей серьёзностью отнестись к возложенной на вас миссии.

— Конечно, доктор! Сделаю всё, что в моих силах, — заверил Океанопулоса Дарлинг, тихонько придвигая к себе тарелку.

— Что ж, мистер Дарлинг, — неожиданно попал в точку доктор, — очень хочу на это надеяться.

И Океанопулос принялся излагать события, предшествовавшие пропаже кота.

Внимательно выслушав рассказ безумного (вне всякого сомнения!) доктора, Дарлинг сделал для себя два вывода. Во-первых: во всём заведении Океанопулоса не было ни одного существа, которое можно было бы назвать хоть сколько-нибудь вменяемым. За исключением, пожалуй, кота. Тот вёл себя более-менее адекватно. И второе: это, по— видимому, и явилось причиной исчезновения животного, у которого были все основания опасаться за свой рассудок.

Придя к такому заключению, Уильям мысленно поздравил себя со столь удачно проведённым расследованием. Теперь оставалось только разыскать кота, если он скрывается где-то поблизости, и уговорить его не валять дурака и вернуться в лечебницу этого сумасшедшего Океанопулоса.

В этот момент доктор прервал оптимистические раздумья Дарлинга и обратил его внимание на одно обстоятельство:

— Скоро здесь должен появиться мистер Полисчукинг, адвокат кота. Это может серьёзно осложнить дело, мистер Даун.

— Сам ты даун! — воскликнул Дарлинг, а про себя подумал: «А это ещё кто такой?» Хотя надо было сделать всё наоборот.

Но доктор, казалось, ничего не заметил. Он сказал:

— По условиям контракта между мной и покойной княгиней Переедовой-Запойной, бывшей хозяйкой животного, мистер Полисчукинг осуществляет ежемесячный контроль за условиями проживания кота в Хобби Холле. Хотя о каком проживании можно говорить сейчас! После того как…

В этом месте доктор неожиданно разрыдался. Напряжение последних часов без кота дало, наконец, себя знать. Или что-то в этом роде. Отчаяние доктора было так велико, что его даже не удивил вопрос Дарлинга, который тот задал с совершенно невинным видом:

— А что такое Хобби Холл?

Океанопулос только укоризненно посмотрел на Дарлинга сквозь пальцы, которыми он стирал слёзы с перемазанного кетчупом лица.

Чтобы немного разрядить обстановку, детектив задал другой вопрос:

— Доктор, а почему вы возложили эту, как вы её называете, миссию на меня? Бабушка сказала, что здешние полицейские страдают некоторым, как бы это сказать… идиотизмом. Но, по-моему, это ещё не основание для того, чтобы… Короче говоря, где гарантия, что я тоже не идиот?

Доктор прекратил рыдания и энергично закивал головой:

— Совершенно резонная постановка вопроса, мистер Даунинг. Никаких гарантий. Но у нас нет другого выхода. К вашим услугам мы обратились исключительно потому, что хотим избежать огласки. Любой ценой. Даже если — поймите меня правильно — для этого придётся иметь дело с вами.

Дарлинг ничуть не обиделся на беспрецедентную в наше время прямоту Океанопулоса.

— Понятно, — сказал он, удовлетворённый возникшей ясностью. — Что ж, кажется, пора браться за дело.

Тут на лице доктора появилось выражение некоторого… нельзя сказать — ужаса, но как бы испуга за судьбу вышеупомянутого дела.

— Да-да! — поспешно согласился он. — Вчера я уже сообщил персоналу и пациентам, что прибывает новый больной. То есть вы.

— И какой же у меня диагноз? — полюбопытствовал Дарлинг.

— Ну-у… у вас промежуточная, не очень выраженная стадия мании величия и общее размежевание мозжечка. Вот и всё, в общих чертах.

— Размежевание?

— Ну да. Мозжечка.

— Понятно. И как я должен вести себя при таких недугах? — спросил Дарлинг.

— Да как угодно, — махнул рукой Океанопулос. — Кстати, костыли у вас для маскировки?

— Нет.

— А для чего тогда? — удивился доктор.

— У меня сломан голеностоп.

— Ах, вот оно что… — Доктор помолчал. — Видите ли, дорогой Дарлинг, пожалуй, два костыля… это слишком много в вашем случае.

— Что вы имеете в виду?

— Многолетний опыт общения с маниакальными больными (доктор бросил мимолётный взгляд на собеседника) говорит мне, что одного костыля пациенту с вашим диагнозом было бы вполне достаточно.

— Это почему это?!

— Понимаете, маньяк склонен переоценивать свои возможности. Он считал бы, что ему вполне хватит и одного костыля.

— Но я-то не маньяк!

— С чего вы взяли? — Не дождавшись от Дарлинга ответа, доктор продолжил: — Так что, боюсь, и вам придётся пользоваться только одним. Правым или левым, выбирайте сами. Тут у вас полная свобода.

— Что значит, правым или левым?

Дарлинг был обескуражен и перестал соображать.

— Правым или левым костылём, боже мой! — раздражённо сказал доктор.

— А-а… Но, доктор, может быть, я всё-таки похожу на двух? В конце концов, у меня ведь только промежуточная стадия.

Теперь соображать отказывался доктор.

— Какая ещё стадия? О чём вы?

— Ваш диагноз гласит: промежуточная стадия мании величия, — напомнил Дарлинг.

— Да? Ну и что?

— Может быть, на этой стадии ещё возможны два костыля?

Доктор впал в состояние, которое при желании можно было бы назвать задумчивостью.

— Ну что ж, пожалуй, — наконец отозвался он.

У Дарлинга камень с души свалился.

— Тогда за дело!

И он с воодушевлением принялся за пирог с черникой. 

В лапах доктора. Часть вторая. Опция: Кларисса.

Когда покончили с завтраком, Океанопулос предложил Дарлингу сигару. Тот взял четыре. Доктор зачарованно наблюдал, как детектив распихивает сигары по карманам своего пиджака. Поймав взгляд Океанопулоса, Дарлинг улыбнулся:

— Итальянский. Масса карманов. Все, знаете ли, под рукой.

Доктор оглядел кабинет, и ему бросилась в глаза масса предметов, которые наверняка поместились бы в карманах Дарлингова пиджака.

Океанопулос снял телефонную трубку.

— Мисс Бусхалтер, прошу вас зайти в мой кабинет… Боюсь, что через полчасика будет поздно… Ну не знаю, накиньте что-нибудь… Нет, не знаю… Потому что у меня нет никакого мнения о слаксах в горошек… А вот нет! Представьте себе… Понятия не имею… Розовый шарфик подойдет… Уверен, чёрт возьми! Жду… Что?

И доктор принялся объяснять ассистентке, как добраться до его кабинета.

Во время этого тягостного разговора Дарлинг невозмутимо разглядывал диплом Океанопулоса, висевший у того над головой в увесистой рамке и оставлявший кое-какую надежду на скорое падение. Но время шло… Так ничего и не дождавшись от диплома, Уильям принялся размышлять о том о сём. Уже задрёмывая, он вдруг вспомнил про кота, который тут пропал. Дарлинг решил подумать об этом.

Вообще-то он неплохо знал котов, немало повидал их на своём веку и был о них не лучшего мнения, чем Иосиф Сталин о тех, кто постоянно мешал ему строить коммунизм. Например, Дарлинг знавал одного кота, который кормился у его соседей в Кенсингтоне, шляясь при этом где попало по всему Лондону. Чуть завидев Дарлинга, этот негодяй принимался орать, имитируя вой полицейской сирены. Но самое удивительное: ни один башмак, запущенный Дарлингом в кота, так и не был найден. Мерзкая тварь завладевала орудием мести и навсегда утаскивала его неведомо куда.

Дарлинг даже выступал в суде в качестве ответчика по делу о мнимом похищении этого кота. Кажется, его звали Фрэнк. Отвечая на обвинения плешивого адвоката, нанятого соседями, Дарлинг высказал предположение, что скотинка просто ушла на блядки. Как всегда… За это он был немедленно приговорен к штрафу в семь фунтов. По словам слабоумного парня в парике, который, как выяснилось, и был судьей, употреблять такие выражения в судах Её Величества, видите ли, запрещено. Дарлинг не верил своим ушам! Человек же, к которому он весь день апеллировал в поисках справедливости, оказался вовсе не судьей, а мясником на пенсии с Тотнем Корт-роуд. Болван пришел в суд полюбоваться, как засудят обидчика бедной киски, злодея-полицейского. В тот раз Дарлинга оправдали за недостатком улик.

Каково же было его торжество, когда через пару дней котяра явился домой! А торжество Дарлинга было таково, что он просидел у Джерома дольше обычного и по пути домой рухнул с крыши супермаркета (куда забрёл впотьмах) на пальму у входа в этот самый супермаркет. На фотографиях в газетах сидящий на пальме Дарлинг выглядел немного растерянным.

Тут размышления Дарлинга о котах были прерваны вошедшей в кабинет девицей, на которую он и вытаращил глаза.

Сиреневые слаксы в горошек да розовый шарфик, только-то и надетые на мисс Бусхалтер, наверняка показались бы редакторшам глянцевого «Космополитэна» несколько легкомысленными для деловой женщины с утра. Во всём этом явно не хватало стиля. К счастью, в кабинете Океанопулоса находились только Дарлинг с Океанопулосом, абсолютные профаны в вопросах женской моды.

Доктор, привыкший к такого рода передрягам, быстренько накинул на плечи ассистентки медицинский халат, а Дарлинг глубоко затянулся потухшей сигарой.

— Вот что, мисс Бусхалтер, — сказал Океанопулос, когда ему с грехом пополам удалось прогнать мысль об удушении Клариссы. — Это мистер Шарфик… То есть я хотел сказать…

Он посмотрел на Дарлинга, как бы моля о помощи. Но чем же мог помочь ему несчастный Дарлинг, понятия не имевший о том, что хочет сказать доктор?

— Шарфик… — Мелодично пропела Кларисса и записала информацию в блокнотик. — Какая прелесть!

— Да не шарфик! Не шарфик, проклятие! — В конце концов, доктора осенило: — Дарлинг — вот это кто!

В эту минуту доктор Океанопулос жалел только об одном. Он жалел, что его не видит сейчас покойный профессор Мориарти, в своё время предрекавший студенту медицинского факультета Океанопулосу прекрасное будущее в качестве продавца газированной воды.

«Профессор и на этот раз ошибся!» — в который уже раз поздравил себя Океанопулос. Ибо многие годы пророчество Тиберия Огастэса Мориарти не давало ему покоя.

— Ах! Так это мистер Дарлинг, который будет искать этого… Боже мой, как его?.. Который сожрал мою помаду.

Дарлинга насторожило явно неприязненное отношение девицы к коту. И всё-таки он решил вычеркнуть её из ещё не составленного списка подозреваемых. (К этому времени Дарлинг успел начисто забыть свою собственную версию о добровольном уходе кота.) Уж очень ему понравилась Кларисса. Тут был бессилен даже Океанопулосов халат, прикрывавший одну из молочных желёз ассистентки.

— Как поживаете, мистер Дарлинг? — поинтересовалась девица.

— Как поживаете, мисс Бусхалтер? — в свою очередь навёл справки Дарлинг.

— Не, ну а вы-то как поживаете? — настаивала та.

— Да так, знаете… — прекратил препирательства Дарлинг, пристально вглядываясь в многообещающие ягодицы ассистентки.

Тут в беседу вмешался доктор.

— Ванесса, — сказал он Клариссе, — будьте любезны, покажите мистеру Дэмпингу его комнату и представьте, пожалуйста, другим пациентам. (Дарлинг невольно содрогнулся.) И прошу вас, не громыхайте вы так каблуками в коридорах! Крэншоу постоянно жалуется на бессонницу. 

Вторая (в этом месяце) любовь Клариссы.

Кларисса показала Дарлингу его спальню. Да так, что бедняге ничего другого не оставалось, как завалить её тут же на кровать. Костыли сильно сковывали движения и, восходя к вершинам наслаждения, Дарлинг попытался избавиться от них. Но страстная ассистентка так крепко вцепилась в него, что он слился с ней и костылями в одно целое.

Ощущение беспрецедентного счастья не покидало Уильяма С. Дарлинга всё то время, что он возился с Клариссой.

Наконец она покрыла его пятки (Дарлинг с утра так и ходил без носков!) последними поцелуями и затихла поперёк кровати в обнимку с одним из костылей. А измочаленный Уильям откинулся на подушку, не без труда вытащенную из-под беззаботной задницы Клариссы, и тоже собрался отдохнуть. Предаться, так сказать, отдыху. Предаться отдыху всегда было сокровенным желанием Дарлинга, сколько он себя помнил. А сейчас особенно. Но не тут-то было. Разбуженная возней с подушкой Кларисса вновь оседлала Дарлинга, и тут ему действительно пришлось туго. Еще немного, и доктору Океанопулосу пришлось бы подписывать свидетельство о смерти детектива У. С. Дарлинга, если бы в комнату не ввалился какой-то умалишённый в костюме семнадцатого века.

Извергнув на любострастов поток чудовищной брани (в этом аспекте английского языка его знания достигали поистине энциклопедических масштабов!), незнакомец остановился перед композицией из Дарлинга и Клариссы и задался чуть ли не гамлетовским по своей безысходности вопросом: дадут ему в этом содомовертепе поспать, в конце концов, или нет, в конце концов?!

Дарлинг не знал, что и ответить несчастному. Кларисса же сказала:

— Не скандальте, Крэншоу. Вон у вас парик на задницу съехал. Являетесь к девушке чёрт знает в каком виде. (При упоминании о девушке Крэншоу начал озираться в поисках той, о ком шла речь, пока не сообразил, что это просто оборот речи.) А как вы разговариваете! Слава богу, я почти ничего не поняла, — сказала Кларисса и слезла с Дарлинга.

— Но у меня болит голова! Я не могу заснуть уже три недели! — взвыл Крэншоу.

— Будете орать, сообщу в Совет по Привидениям, — пригрозила Кларисса. — Вы вообще проходили последнюю перепись? А с налогами как? Что молчите?

— Ну ладно, Клара, я погорячился.

Было видно, что Крэншоу не на шутку напуган. Дарлингу стало его жалко.

— Кларисса, это же просто недоразумение, — сказал он, пытаясь выгородить бесноватого призрака. — Не так ли, мистер Крэншоу?

— А ты не лезь, — посоветовала мисс Бусхалтер. — Ты его не знаешь, слава богу. А я знаю! Представляю, что бы он сделал со мной на твоём месте лет триста назад. А, Крэншоу?

— При чём тут это, Клара?! — запротестовал призрак.

— Нет, уж вы говорите, раз начали, — потребовала Кларисса, хотя тот вроде бы и не начинал.

— Ну… — промямлил Крэншоу, — кровать, безусловно, не место для таких дел, мисс Клара…

— Что скажете, Дарлинг? Ну-ну, продолжайте.

— Мне кажется, хорошая плётка свиной кожи со свинчатками совсем бы не помешала… Ну и цепи, разумеется. В этом же вся соль! Впрочем, моя тетя Грейс всегда утверждала, что лучше бутылки из-под рома в нужное место в нужное время ничего не придумаешь… Но в любом случае необходимо позвать слуг. А ещё лучше — случайных гостей. Иначе, на мой взгляд, всё это теряет смысл.

— Вот так, Уильям! Мы потратили время впустую! Хорошо, что хоть под конец явился случайный гость… Спасибо, Крэншоу, что вы случайно навестили нас, несмотря на бессонницу. А теперь убирайтесь к чёртовой бабушке или кого вы там знаете из его родственников!

— Ну что ж, — сказал призрак, — извините за беспокойство. Мне действительно пора.

— Всего хорошего, мистер Крэншоу! — сказал Дарлинг. — Надеюсь, ещё увидимся.

И Крэншоу тихонько скрылся за дверью.

— Жуткий старикашка, — промурлыкала Кларисса, обвивая Дарлинга руками, ногами и чуть ли не ушами.

Уильям Дарлинг снова предался страсти. Он так бился о персиковые ягодицы Клариссы Бусхалтер, что растерял все свои костыли. Когда буря улеглась, Дарлинг спросил:

— А кто это приходил-то?

— Куда?

Кларисса вспомнила про Скруджа и думала, что теперь с ним делать.

— Ну, этот, в парике.

— Берти Крэншоу. Наш призрак.

— Расскажи-ка мне про него, — попросил Дарлинг.

И Кларисса рассказала историю графа, как её помнила. 

История Берти Крэншоу, кровавая и назидательная.

Появившись на свет в тысяча пятьсот семьдесят каком-то году, Бертрам Филимон Крэншоу влился в лоно одной из самых знатных семей королевства. Фамилия рода была настолько древней, что никто уже в точности и не помнил, как она звучала во времена своего далёкого генезиса. На памяти же юного Бертрама Филимона все его родственнички, если их как следует покликать, отзывались на что-то вроде «Крэншоу».

К семнадцати годам Берти, предпочитавший любому обществу своё собственное, разными шалостями да проказами извёл всех своих родственников до одного. Кроме, пожалуй, тети Грейс, которую не брали (такое у молодого Крэншоу создавалось впечатление) никакие яды. Таким образом, он стал практически единственным наследником огромных богатств семьи Крэншоу.

А сокровища эти были поистине несметны. Достаточно сказать, что в ящике стола на кухне з́амка хранились две серебряные вилки, а на полке в той же кухне стоял серебряный предмет неизвестного назначения с ручкой. Целыми днями на бескрайних землях молодого графа толпились толпы крестьян. А уж когда они все вчетвером выходили в поле со своими мотыгами, чтобы окучить поспевающие корнеплоды… Это было поистине грандиозное зрелище!

Любимым развлечением графа, помимо портвейна, была охота. Дворяне со всей округи съезжались в Хобби Холл, чтобы поохотиться, побухать и вообще как следует оттянуться с кишевшими в замке баронессами, виконтессами, куртизанками, лесбиянками, актёршами, стриптизёршами, феминистками, одалисками и, наконец, просто проститутками без затей. Ибо все знали, что у Берти Крэншоу лучшая охота в графстве, а может, и во всём королевстве. Бывало, злые собаки графа (Проктэр и Гэмбл) так загоняют зайца Фому, водившегося в окрестных лесах, что бедняга потом неделями не показывается на глаза.

Так и жил себе молодой граф в своём Хобби Холле, попивая душистый портвейн по будням и попивая тот же портвейн, но уже разбавленный шотландским самогоном, по праздникам. Пока не встретил как-то под вечер на старой кентерберийской дороге молодую, но уже одноглазую цыганку. Поначалу Крэншоу собирался просто изнасиловать её, не мудрствуя лукаво, да ехать своей дорогой. Но завязался разговор, и молодуха уговорила графа дать ей руку или, в крайнем случае, ногу, чтобы она ему погадала на счастье. И Крэншоу сдуру согласился. Вот этот-то неосторожный поступок и вывернул наизнанку всю его жизнь. Даже теперь, четыреста лет спустя, Крэншоу плачет как дитя, когда ему снится одноглазая цыганка на дороге.

Цыганка нагадала графу, что у него будет восемнадцать жён, семнадцать из которых он убьёт то ли из ревности, то ли ещё почему. А так как будет много свидетелей этих матримониальных убийств (в доме ведь полно слуг, да ещё по замку вечно шляются какие-то гости со своими собутыльниками), сосчитать заранее число жертв кровавого графа цыганка не взялась. Она сослалась на то обстоятельство, что никогда в жизни не посещала школу, так как семья постоянно переезжает с места на место.

При всём своём скотстве, Берти Крэншоу был доверчив как дитя. Поэтому поверил всему, что напророчила ему цыганка, и даже пообещал щедро наградить её как-нибудь в другой раз, когда она попадётся ему на дороге или в каком-нибудь кабаке. Затем он вихрем помчался домой, чтобы поскорее жениться на первой из восемнадцати жён, упоминавшихся в пророчестве.

Дальше события развивались в полном соответствии с ужасным прогнозом цыганки — молодухи сменяли одна другую сначала в постели Крэншоу, потом на погосте. Кровь лилась рекой. Крэншоу даже пришлось (как ни дико это звучит) уменьшить потребление портвейна. Ведь спьяну трудно было уследить за всеми свидетелями его разборок со сменявшими одна другую жёнами. Короче, за те несколько лет, что Бертрам осуществлял на практике роковое пророчество цыганки, им было создано одно из прекраснейших кладбищ того времени. Среди его могил день и ночь не утихали вопли многочисленных родственников покойных жён графа. Какое-то время Крэншоу даже подумывал о введении некоторых ограничений на посещение кладбища (типа: с 12 до 5, обед с 2 до 3), но по милосердию своему или ещё почему отказался от этой затеи. Может быть, даже в ущерб собственным интересам.

В конце концов, общественность графства забила тревогу. Регулярные и подозрительные кончины жён в замке Хобби Холл стали наводить кое-кого на размышления о причинах происходящего. Дошло до того, что самые прозорливые умы графства чуть было не заподозрили, что в родовом замке Крэншоу творится что-то неладное. Короче говоря, шестнадцатую и семнадцатую жён графа пришлось тащить под венец буквально силком. Говорят, семнадцатая претендентка на каменное сердце Крэншоу так врезала местному епископу дароносицей по лысине (тот всего лишь поинтересовался, как она смотрит на то, чтобы навеки стать верной спутницей графа), что святой отец забыл латынь.

Наконец настал черёд восемнадцатой, и последней, жены. Крэншоу, которому уже порядком надоела вся эта канитель, не придал особенного значения роковому числу. Тем более что от пьянства, которому в последние годы он отдавал каждую свободную минуту, граф совершенно разучился считать. Писать же, как ему помнилось, он никогда толком не умел. Хотя, разумеется, и памяти при такой жизни доверять было нельзя.

Как бы там ни было, с восемнадцатой женой Берти оплошал. Нельзя сказать, что он относился к ней лучше, чем к предыдущим, или что (Боже упаси!) ему вдруг стало её жалко. Просто руки не доходили. Постоянно отвлекаемый игрой в поло, карты, кости, крикет, сквош, регби, бадминтон, гандбол, футбол, настольный теннис (ну и, разумеется, запоями), Крэншоу всё время откладывал роковое выяснение отношений. И дооткладывался. Дело в том, что вскоре после встречи с цыганкой граф законспектировал основные тезисы пророчества на случайно подвернувшемся под руку рулоне туалетной бумаги. Чтобы чего не перепутать. К сожалению, впоследствии по пьянке Берти потерял свиток с конспектом и действовал уже как Бог на душу положит, но, разумеется, в рамках генеральной линии. Уж что-что, а угробить очередную жену Крэншоу не забывал!

Как бы то ни было, восемнадцатая миссис Крэншоу бродила как-то раз по замку в поисках Дуняши, которая ещё на прошлой неделе обещала пропылесосить второй этаж. Тут-то она и наткнулась на таинственный свиток с конспектом графа. Скуки ради молодая графиня напялила очки и принялась расшифровывать несусветные каракули забулдыги-мужа. И уже через каких-нибудь два месяца глаза её полезли на лоб от того, что открылось ей в этих записях.

Перечитав бумагу ещё раз двести тридцать семь, мадам Крыся (полька из Краковяка — местные за Берти не шли ни в какую!) врубилась, наконец, окончательно и тут же сделала кое-какие выводы. Результаты их не заставили себя долго ждать: уже к вечеру граф Бертрам Филимон Крэншоу валялся на собственной кухне за холодильником с совершенно расплющенной головой.

Орудием возмездия мадам Крыся избрала увесистую чугунную сковородку, отвратительно, кстати, помытую ленивой служанкой Мэг.

Так, по словам Клариссы Бусхалтер, закончил свой земной путь граф Бертрам Филимон Крэншоу по прозвищу Кровавый Берти. В наказание за свои мерзкие преступления граф обречён с тех пор на вечные блуждания по коридорам, чердакам и подвалам Хобби Холла. Хотя неизвестно ещё, кому на самом деле хуже — Крэншоу или тем, кого он достаёт своими ночными воплями?

Историю своей жизни граф сам рассказал Клариссе, когда ей не спалось как-то ночью с похмелья. Кроме того, он поведал ей много других гадких историй и сделал несколько отвратительных предложений, о которых ей и вспоминать-то тошно. Хотя иногда они сами вспоминаются.

— То-то я смотрю, голова у него какая-то сплющенная, — сказал Дарлинг, внимательно слушавший Клариссу. — Да, умели в старину сковородки делать, что и говорить!

— Зато теперь тефлоновые, — возразила Кларисса. — Ничего не пригорает.

— Думаю, Крэншоу предпочёл бы иметь дело с тефлоновой, — предположил Дарлинг. — Всё-таки она полегче. По себе знаю.

И поцеловал Клариссу в милую и румяную попку. 

Слабоумные злодеи.

В конце концов, Дарлинг всё-таки вылез из кровати, и Кларисса повела его в гостиную знакомиться с обитателями замка. Пользуясь своим влиянием на всё больше влюблявшуюся в него девушку, Дарлинг за каких-нибудь четверть часа уговорил её надеть хотя бы блузку.

Во время бесконечных блужданий по коридорам замка Уильям думал о Крэншоу. В связи с котом. В результате этих размышлений он пришёл к выводу, что необходимо держаться от мисс Бусхалтер немного подальше, чтобы не наступать ей на ноги так часто, как он это делает в последнее время. Кроме того, он решил без колебаний вычеркнуть несчастного Крэншоу из всё ещё не существующего списка подозреваемых. Было совершенно ясно, что у призрака полно других забот, чтобы заниматься ещё и котом. И самое главное: графу совершенно не требовалась пища — он же был бесплотен. Таким образом, разногласия с котом по поводу еды были абсолютно исключены.

Кларисса, как вскоре выяснилось, ориентировалась в дебрях Хобби Холла ничуть не лучше Дарлинга, который там вообще не ориентировался. Так что очень скоро они заблудились среди коридоров, кладовок и лестниц. И, как всегда, выход из положения нашёл Шульц. Старый солдат заглянул в котельную увернуть какой-то вентиль — на улице по-прежнему стояла немыслимая жара. Когда огонь в топках немного поутих, Шульц собрался уходить. Тут-то он и обнаружил Клариссу и Дарлинга, задумчиво разглядывающих кучу угля в углу. И Шульц вывел их на волю.

В гостиной за игрой в покер собрались сливки британского высшего общества. Доктор специально согнал их сюда, чтобы Дарлингу было легче войти в курс дела. Кларисса представила Уильяма собравшимся и, шепнув «До скорого!», пошла посылать Скруджу телеграмму трагического содержания. Говорить с несчастным по телефону она сейчас не могла.

Между тем увлечённое азартной игрой общество не обратило на Дарлинга ни малейшего внимания, и это дало ему возможность приглядеться к присутствующим, одного из которых ему предстояло в скором времени разоблачить.

Вид окруживших карточный стол и расположившихся в креслах представителей английской знати произвёл на Дарлинга удручающее впечатление. При всех своих недостатках Уильям Дарлинг был всё-таки не слепой. И, глядя на эти лица, он в который уже раз за последнее время проникся нежной жалостью к неизвестному коту, которому годами приходилось вращаться в этом обществе и который, возможно, в конце концов пал его жертвой. В эту минуту Уильям поклялся себе во что бы то ни стало отыскать злодея, покусившегося на Носкова. В том, что тут имело место злодейство, Дарлинг не сомневался.

Тем временем напряжение игры достигло апогея. Полковник Пепсодент только что заехал мистеру Кашлинсу, которого с самого начала подозревали в жульничестве, в ухо. Оскорблённый таким неспортивным поведением Кашлинс покинул стол, предварительно бросив обе свои колоды полковнику в левый глаз. Тот, как ни в чём не бывало, принялся разглядывать, что там припас Кашлинс на чёрный день.

— Проваливайте, проваливайте, — ласково проговорил Пепсодент. — Тузов-то могли бы и поменьше запасти!

— Какая же вы всё-таки, в сущности, свинья, Кашлинс! — констатировала леди Драгстор.

Потом затянулась пару раз и забросила окурок в кадку с пальмой. Дарлинг, проследивший за полётом окурка, невольно восхитился великолепным трёхочковым броском, который сделал бы честь любому из непомерно высокооплачиваемых балбесов Национальной Баскетбольной Ассоциации.

Полковник поиграл саблей.

— Отрубить ему башку к чёртовой матери, как вы считаете?

— Не понимаю, чего вы тянете, — откликнулась Бесси.

И они продолжили игру, в которой следующей жертвой должен был стать, судя по всему, лорд Сопли, боровшийся со сном на другом конце стола.

Кашлинс тем временем приблизился к Дарлингу и принялся внимательнейшим образом разглядывать его костыли. По-видимому, он решил во что бы то ни стало уяснить себе назначение этих странных предметов. Но, увы, ничего так и не пришло ему в голову. Тогда он обратился к Дарлингу:

— Мистер Дарлинг, если не ошибаюсь? — Ещё в Харроу одноклассники нещадно били юного Кашлинса за то, что он всё видел, всё слышал, всё знал и на всех стучал. Вот и сейчас, появление новой жертвы доктора не ускользнуло от внимания Джереми Кашлинса. — Что это за штуки у вас под мышками? Странные какие… — Кашлинс лукаво улыбнулся Дарлингу. Причём раз в пятнадцать лукавее, чем требовалось. — На первый взгляд они напоминают части летательного аппарата, который в Калуге изобретал Леонардо да Винчи. Помните этот фильм по «Четвёртому Каналу»?

Дарлинг не помнил. В его доме просмотр телепрограмм был обязанностью Джун.

— Это костыли, — сказал Дарлинг. — У меня сломан голеностоп.

— Ах, вот оно что… коленостоп, — радостно улыбнулся Кашлинс и, потирая руки, направился в угол почитать газеты.

Во время разговора с Кашлинсом Дарлингу никак не удавалось по-настоящему заняться дедукцией. Постоянно отвлекала чудовищная лысина подозреваемого, мучительно слепившая глаза. Теперь он перевёл взгляд на томную леди Драгстор. Та невозмутимо тасовала колоду с виртуозностью Гарри Гудини, если бы тому пришла в голову нелепая мысль сесть за карточный стол с полковником Пепсодентом. Что-то подобное (Дарлинг думал о леди Драгстор) ему довелось видеть только раз в жизни. Когда к ним в участок доставили роскошную проститутку с рынка в Хаммерсмите. Но у той было тяжёлое, по её словам, детство.

Он посмотрел на партнёров Драгсторши. Один, который с саблей, выглядел стопроцентным идиотом армейской закалки. Такие окружали Дарлинга со всех сторон, когда он пытался служить в 23-м десантном полку после изгнания из университета. Другой был настолько дряхлый, что с первого взгляда в нём угадывался член палаты лордов.

К сожалению, серьёзно заподозрить кого-либо из сидящих за столом пока не удалось, и Дарлинг направил свои костыли в дальний угол гостиной, где затаилась ещё одна потенциальная жертва его расследования.

Это была, разумеется, миссис Мари-Роз Уоплдопл. Давненько мы её не видели! Сидя в кресле, она читала «Задушевную Беседу», журнал для бывших женщин, который, на радость англо-американским старушкам, издавала некая Грузалинда Падишах, отбывающая пожизненное заключение в тюрьме штата Айова. Миссис Уоплдопл только сегодня утром получила свежий номер журнала и сейчас жадно впитывала своими полузасохшими мозгами те пошлые немудрёности, которые Грузалинда посчитала нужным опубликовать на этот раз.

«Задушевная Беседа» заслонила от бедной миссис Уоплдопл весь мир, так что у Дарлинга не было никаких шансов оказаться услышанным, когда он подобрался к старушке и вежливо с ней поздоровался. Глядя на разрумянившуюся за чтением бабку, Дарлинг вдруг вспомнил, как в детстве смотрел фильм про Тарзана. Дело в том, что миссис Уоплдопл за чтением очень напоминала ему кого-то из персонажей этой жизнеутверждающей сказки. Но уж никак не возлюбленную главного героя! Скорее, старушенция походила на существо (Дарлинг забыл, как его звали), которое большую часть фильма просидело на ветвях роскошного дерева, свесив хвост.

Дарлинг хотел уже было тихонько отойти, но тут миссис Уоплдопл неожиданно подняла голову. Видимо, тень костыля упала на страницу журнала.

— Изумительная история, — сказала старая леди, обращаясь к Дарлингу так, будто они были знакомы лет сто и особенно крепко дружили в детском саду. — Одна мексиканка из Мексики усыновила четырёх малюток, двое из которых впоследствии оказались её собственными! Да! Вы представляете? От первого брака!

Дарлинг даже и не пытался представить. Какого чёрта он должен думать о каких-то мексиканский тётках, в то время как английские коты пропадают на глазах?! И всё-таки из вежливости он сказал:

— Удивительная история!

— А при чём тут «Тампакс»? — довольно холодно произнесла миссис Уоплдопл. Было видно, что она разочарована хамским выпадом Дарлинга. Укоризненно посмотрев на молодого наглеца, старушка вновь погрузилась в «Задушевную Беседу» в поисках душевного равновесия.

«Старуха совсем не соображает, — констатировал Дарлинг. — Но как она относилась к коту?».

Этого он пока не знал. 

Кухня. Финляндская девушка Кука-Не.

Познакомившись с пациентами, среди которых, как он и предполагал, один был дурее другого, Дарлинг решил прощупать слуг. Шульца он уже знал, и тот произвёл на него самое благоприятное впечатление. Не хуже того, которое в своё время произвели на юного Дарлинга амстердамские проститутки. (После успешного окончания шестого класса тётя возила Уильяма в Голландию.).

«Хотя, если разобраться, такие вот благостные Шульцы чаще всего и оказываются, в конце концов, коварными преступниками, — предостёрег себя Дарлинг, укравший кучу детективных романов из районной библиотеки. — Ладно, не будем спешить с выводами, никуда Шульц не денется. Не в Парагвай же ему бежать к своим дружкам эсэсовцам. Хотя я бы на его месте…».

Оставив на время Шульца в покое, он решил познакомиться с кухаркой, мисс Кука-Не, или как там её, у которой, кстати, было немало оснований для того, чтобы возненавидеть прожорливого кота самой лютой ненавистью.

Дарлинг побрёл на кухню.

Там он застал Марью-Деесдемону Кукконен за любимым занятием финских девушек — мытьём пола с опилками и чесноком. Кухарка так увлеклась своим делом, что даже не заметила, как неосторожный Дарлинг два раза опрокинул ведро с чесночным раствором. Первый раз у порога, а потом прямо посреди кухни. Только наполняя ведро в третий раз, мисс Кукконен заподозрила неладное. Прервав свою песню (в которой в общих чертах излагалась незавидная судьба молодой хуторянки, муж которой пошёл как-то утром в густой лес по дрова, да так и не вернулся, чего раньше с ним никогда не случалось, так что женщина не знала, что и подумать), Марья-Деесдемона подняла голову и огляделась вокруг. Удивление кухарки, когда она обнаружила на кухне Дарлинга, можно было сравнить разве что с удивлением героини песни, муж которой явился-таки домой. Но не из леса, а из города и вдрызг пьяный. Да ещё и без штанов.

Ведро выскользнуло из ослабевших рук мисс Кукконен. Тут-то Дарлинг и испытал ощущения матроса с попавшего в шторм корабля, когда на него «обрушивается солиднейшая из волн, свирепствующих в бушующем океане». (Так, кажется, выражался непревзойдённый классик английской литературы Юзеф Теодор Конрад Коженевский?) Вычерпывая чесночный раствор из ушей, перед тем как вплотную заняться брюками и пиджаком, Дарлинг поприветствовал кухарку одной из фраз, которые используются беднейшими слоями португальского крестьянства для убеждения темнейших слоёв португальского вьючного скота в необходимости трогаться с места. Кухарка, увы, знала португальский не лучше английского, поэтому и не смогла оценить всю свежую прелесть использованного Дарлингом диалекта предгорий. Это удивительно, но в спокойной обстановке Дарлинг и сам-то знал по-португальски только два слова: «Бенфика» да «Спортинг».

— Ну, чего пришёл? — Марья по-матерински принялась выжимать костюм прямо на Дарлинге. — Теперь вот весь мокрый, как глупый дурак.

— Вы кухарка? — закричал Дарлинг, пытаясь вырваться из проворных лап Кукконен. — Что вы тут болтаете? Вы по-английски говорите?

Впервые в жизни Дарлинг серьёзно испугался, что сходит с ума.

— Ты мне не вертись! Вертеться потом будешь, когда я тебя выжму. Хочешь в мокрых штанах всю жизнь ходить? Не хочешь? Так стой тогда!

И Марья-Деесдемона отшвырнула к печке костыли, на которые опирался Уильям Сомерсет Дарлинг, потому что они ей мешали. Дарлинг рухнул прямо в лужу. В почти уже выжатом костюме. Марье стало жалко своих трудов. Этот мальчишка над ней издевается! Задумал поиграть.

— Ну и лежи тогда. А я пойду тесто ставить, да надо ещё салат заправлять. Что-то он мне сегодня не нравится. Говорила же этому глупому на рынке, что у него петрушка засохшая, дак он только глаза таращит да болтает чего-то. А чего, и сам, наверное, не знает. Глупые вы тут все, да я уж привыкла. Ну, ты лежи, коли тебе нравится, а я пойду.

И она отправилась проведывать тесто.

Во время монолога дикой кухарки Дарлинг смотрел на неё из лужи и ни разу не моргнул. Так совсем юные младенцы смотрят на нежное материнское лицо, склонившееся над уютной кроваткой. Они смотрят так потому, что впервые в жизни пытаются разгадать Великую Неразгаданную Тайну. Ещё не подозревая о том, что тайну эту разгадать нельзя.

На кухне давно уже никого не было, а Дарлинг всё ещё лежал в луже. Все бури стихли в его душе. Он видел, как с крыши капают капли, потому что уже тепло, светит солнце, и последний снег тает. Весенний полдень, и мама ждёт его дома, и, когда он явится, она даст ему пирога, а возможно, и подзатыльник, если он будет совсем уж мокрый. И перед ним вся, такая таинственная, жизнь. И у него ещё есть возможность никогда не становиться тем отвратительным Уильямом Дарлингом, которым он вскоре станет. Надо только не упустить этот миг. Надо только не забыть эти капли с крыши, это тёплое солнце и этот весенний ветер. И всегда надо помнить это нежное прикосновение счастья…

С тихими слезами Уильям пополз к своим костылям, которые должны были привести его… Куда? Поднимаясь на ногу, Дарлинг не знал, куда ему идти. Да он и не хотел этого знать. Всхлипывая, Уильям долго пристраивал костыли под своей мокрой плотью. Как будто они могли помочь ему в обретении душевного равновесия. Тщетная надежда! Повиснув на костылях, он побрёл в гостиную. 

Полковник в собственном соку.

— Ну что вы на меня уставились, как баран на новые подмётки? — спросил полковник Пепсодент мистера Кашлинса в гостиной. — Может, думаете, что я спятил? Так вы недалеки от истины! Только спятил не я. А знаете кто, Кашлинс? Вы! Вы, и никто другой!

Полковник победоносно оглядел помещение, увидел дремавшего в углу лорда Сопли и, кажется, усомнился в своём тезисе об эксклюзивном безумии Кашлинса.

— Ну, может, и ещё кое-кто. Но вы-то в первую очередь. Понятно?

Монолог полковника был продолжением беседы с Джереми Кашлинсом, в ходе которой тот сообщил, что сегодня его должен навестить племянник, и полковнику представится, наконец, возможность лично убедиться в преимуществах образования, которое нынешняя молодежь получает в Итоне.

В ответ на это смехотворное заявление полковник заметил, что если Кашлинс идиот, то это вовсе ещё не значит, что в Итоне английского парня могут научить чему-то стоящему. Настоящее образование дают только в военных училищах, и он, Пепсодент, наилучшее тому доказательство!

Вот тут-то Кашлинс и уставился на полковника, как баран на новые подмётки.

А через пару минут в гостиной появился мокрый насквозь Дарлинг. Полковник Пепсодент неодобрительно посмотрел на него.

— Раньше в кастрюли с супом у нас падал исключительно кот. Кстати, что-то давненько его не видно, — сказал полковник. — Теперь, судя по всему, этим займётесь вы. Вот вам ваши Итоны! — укорил он Кашлинса. — В армии служили?

Пепсодент снова обращался к Дарлингу.

— В 23-м десантном полку, вплоть до его расформирования, сэр.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего. Просто полк расформировали, и я там больше не служу.

— Понимаю… Но что, чёрт возьми, это значит?! — начал раздражаться полковник. — Что значит рас… и так далее?

— А! Это значит, что полка больше нет, — пояснил Дарлинг.

— Ну слава богу! — с облегчением сказал полковник. Он имел в виду, что всё, наконец, понял. — А что с ним случилось?

— Трудно сказать, сэр. Ходили слухи, что командование не одобряло методы нашего полковника в руководстве личным составом. Он, видите ли, считал, что во время учений нельзя ни мыться, ни бриться. В целях маскировки. Кроме того, он отсылал назад всю до последнего рулона туалетную бумагу, которую нам доставляли в район дислокации. Но думаю, последней каплей стала пропажа полкового знамени. Хотя старшина Чайковский, наш интендант, и утверждал, что прекрасно помнит, как забирал его из прачечной.

— Да, неприятная история, — с горечью произнёс полковник. — Надеюсь, она не повлияет на боеспособность наших вооруженных сил в целом. Нам сейчас как никогда необходимы сплочённость рядов и твёрдая дисциплина. Вы только посмотрите, что творится в мире! — предложил он присутствующим. — В Албании поднимают голову албанцы, в Боснии — босяки… Нет, я в чём-то даже понимаю вашего полковника. Если мы все сейчас начнём мыться да, понимаешь, бриться…

Пепсодент не стал продолжать, чтобы не пугать понапрасну присутствующих здесь штатских. Не хватало ещё паники! Он сменил тему:

— Хотите поносить мой полевой мундир, пока ваши штатские тряпки сохнут? — Полковник проникся какой-то разновидностью сурового сочувствия к товарищу по оружию. — В этом мундире я бился против Роммеля в Африке. Только не просыпьте песок из карманов!

И Дарлинг не смог отказаться от великодушного предложения старого солдата. Или идиота. Уж как вам будет угодно.

— Сейчас появится Шуберт, и я отправлю его за мундиром. Да, Африка! — Полковник предался воспоминаниям, хотя никто его об этом не просил. — Помню, в редкую минуту затишья между атаками… я как раз оторвал тогда все пуговицы на кителе, чтобы Резерфорд попришивал их в целях тренировки, растяпа. Так вот… прибегает Блэкмор и докладывает, что у нас пропал танк. Ну, я призываю его к спокойствию и отсылаю назад. Пересчитать ещё разок. Накануне, я прекрасно это помнил, у нас их оставалось штуки три. Думаю, может, малый чего напутал… Нет, представьте себе! Действительно не хватает одного танка. Тут уж не до шуток! Всё-таки танки производили на немцев неплохое впечатление, и они не очень-то к нам лезли. А как узнают, что танки у нас куда-то деваются… Вообще, обстановка была довольно напряженная, надо вам сказать. Однажды, например, ужин задержали часа на полтора. Представляете?! А тут ещё это… Короче говоря, я дал команду искать. А что было делать? Перекопали полпустыни. Люди работали как лошади. Тогда-то (я убеждён в этом до сих пор) Резерфорд и закопал мои красные тапочки, скотина! Он, видите ли, панически боялся, что они станут ориентиром при налёте вражеской авиации. В общем, ничего не нашли. Люди жутко вымотались. Слава богу, немцы так увлеклись наблюдением за нашей возней, что забыли про свою атаку, в которую ходили перед ужином. Ну… тут ужин, то да сё. Настроение, сами понимаете, ни к чёрту. И в это время Мямлинг привозит ящик джина из Альгамбры. На том самом, кстати говоря, танке, который мы весь день искали. Тут уж я его распёк после первых тостов, будьте уверены! Что ж вы, говорю, Мямлинг, записку не оставили, что уезжаете на танке? Можно ведь было Пинкертону продиктовать. («Это наш писарь», — пояснил полковник.) Но Мямлинг клянётся, что записку оставлял. Не такой уж он, мол, идиот. Стали искать. Никакой записки. И вдруг Резерфорд вспоминает, что днём вокруг моей палатки крутился лейтенант Берроуз из полковой разведки. Тут-то всё и встало на свои места! У этого парня постоянно были неприятности с желудком. От него из-за этого две жены ушли. Так вот всё и выяснилось… Потом этого Берроуза накрыло снарядом в отхожем месте, когда он сидел там с приказом об отступлении в руках. Слава Богу, приказ продублировали по радио, а то бы мы до сих пор там торчали, — закончил свой рассказ полковник.

— Где, в отхожем месте? — уточнил Кашлинс, как бы давая понять, что всё это заинтересовало его до крайности.

— Под Альгамброй, Кашлинс, под Альгамброй, — снизошел до слабоумного Пепсодент.

В этот момент в гостиной показался Шульц.

— Вот что, Шуман, — обратился к нему полковник, — принесите-ка мой африканский мундир мистеру Дарлингу, а то он у нас немного промок. Хе-хе!

— Майн Готт! — Шульц попятился к двери. — Что случилось, мистер Дарлинг?

— Да ничего особенного, Шульц. Кухарка опрокинула на меня ведёрко воды, только и всего, — добродушно сказал Дарлинг. Он хотел подбодрить Шульца, который выглядел расстроенным. — Тащите мундир.

Шульц исчез.

— Скажите, полковник, а почему вы думаете, что Берроуз уединился в отхожем месте с приказом об отступлении? Ведь в него же попал снаряд, как вы сказали.

Кашлинс был весь ещё во власти Пепсодентова рассказа.

— А с чем же он там, по-вашему, уединился? Слово-то какое придумал, мерзавец! — гневно воскликнул полковник. — Если приказ не был обнаружен в папке для приказов, а Резерфорд уже неделю как не топил печку. А?! Или вы, может быть, намекаете, что Берроуз уединился там не с приказом, а с вами? Может быть, вы лучше знаете, где и с чем уединился Берроуз, чем я, его командир?!

— Что вы, полковник, я просто хотел внести ясность… — примирительно сказал напуганный Кашлинс.

— Внесли?

— Внёс.

— Ну тогда заткнитесь!

Чрезмерная реакция полковника была вызвана тем, что он всё ещё не простил Кашлинсу его последней подлости. А именно: вчера за завтраком слабоумный безумец попросил полковника дать ему почитать ту смешную книгу, над которой он так заразительно хохотал весь вечер. «Какую ещё книгу?» — злобно спросил Пепсодент, не прочитавший за свою жизнь и полутора книг. «Ну, ту, по поводу которой я стучал вам вчера вечером в стену», — тихо ответил Кашлинс. «Ах, вот оно что?! — закричал Пепсодент. — Не дам! Не дам ни за что и никогда! — Он засверкал глазами. — Поняли, Кашлинс? Если поняли, то зарубите себе на носу. Вот как сойдёт этот прыщ, — полковник неожиданно ткнул пальцем, но, увы, Кашлинс успел отшатнуться, — так сразу и зарубите!» Полковник был в очередной раз взбешён. Не мог же он, в самом деле, признаться, что вчерашний его смех (довольно, кстати говоря, демонический) был вызван отнюдь не чтением (полковник в тот вечер был далёк от чтения как никогда!), а тем, что, забравшись в ванну, он с наслаждением тёр свои распаренные пятки небольшим куском египетской пирамиды. (Однажды во время позиционных боёв в пустыне Аль-Бутыль Пепсодент умышленно обозначил невзрачную пирамиду какого-то малоизвестного фараона как цель для прямой наводки.).

В гостиную вошел Шульц с мундиром полковника в руках. Дарлинг поднялся, оторвал от себя прилипшее кресло и, тихонько постукивая костылями, чтобы не разбудить унесённого сном лорда Сопли, пошёл за Шульцем.

— Да… — задумчиво сказал Кашлинс. — Сидишь себе в отхожем месте, и вдруг снаряд…

В коридоре им повстречался Океанопулос. Кажется, мокрый костюм Дарлинга ничуть его не удивил. Ведь кто как не доктор прекрасно знал местную обстановку?

— Я вижу, вы уже начали расследование, — весело сказал он. — Небольшая заминка?

— Зашел на кухню… Наверное, немного напугал кухарку, — ответил Дарлинг.

— Да, она у нас пуглива. Ну что ж, лиха беда начало!

Этой русской поговорке Океанопулоса научил один человек на Мальте, когда вербовал его в очереди за зонтиками от солнца. К сожалению, они тогда не сошлись в цене. 

Искушение старушкой.

Пока Дарлинг переодевался, прыгая по всей комнате на одной ноге, Шульц собирал постельное белье с кровати. Уж очень много помады оставила на нём мисс Бусхалтер.

— Ну как? — спросил Дарлинг, когда был готов.

Шульц присмотрелся. Что-то было не так. Не спеша, он прошёлся вокруг Дарлинга… Так и есть!

— Насколько я знаю, ширинка на брюках офицерского состава английского корпуса в Африке находилась спереди, мистер Дарлинг. Вы, конечно, не можете этого помнить, но я уверен, — мягко намекнул слуга.

— Чёрт возьми, Шульц, да вы просто ходячая энциклопедия! — восхитился Дарлинг.

Общими усилиями они исправили ошибку.

— Что у нас там с обедом? — поинтересовался Дарлинг.

Шульц посмотрел на часы, оставшиеся у него на память об одном американском майоре, которому не повезло как-то раз во время боёв за Сицилию.

— Через часик, сэр. Вы вполне еще успеете отдохнуть.

И он удалился, унося бельё.

Дарлинг прилёг на кровать. Ему надо было подумать, хотя очень не хотелось. Всё же он поборол своё сопротивление и принялся размышлять о том, что происходит в лечебнице доктора Океанопулоса, где пропадают коты. Дарлинг поймал себя на мысли (между прочим, это был очень редкий случай), что, если бы не Кларисса Бусхалтер, он тоже постарался бы пропасть отсюда как можно скорее.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Дарлинг, обрадованный тем, что ему помешали.

В дверь постучали сильнее.

— Войдите! — заорал Дарлинг.

В дверь постучали громоподобно.

— Проклятие!

Дарлинг поскакал к двери на одной ноге. Причём сначала не на той, на какой надо.

Дверь уже готова была развалиться под ударами из коридора, когда в последнюю секунду он успел её открыть.

На пороге стояла миссис Уоплдопл.

— Задремали? — прокричала она, завидев Дарлинга.

— Чёрта с два!

— Ах, вот оно что… Я оторвала вас от чтения… Прошу меня извинить! — проорала старуха, надвигаясь на неповоротливого без костылей Дарлинга. — Нам надо с вами посекретничать.

«Боже мой! — подумал Дарлинг. — Да её слышат сейчас в Шотландии!».

— Ну что ж, давайте посекретничаем, раз надо! — прокричал он в ухо миссис Уоплдопл.

— Что?!

— Посекретничаем, говорю! — заорал Дарлинг, словно грешник в аду.

— Благодарю вас, я не курю! — гаркнула в ответ старуха.

Она уселась в кресло и принялась секретничать. В основном её крики были посвящены полковнику Пепсоденту, чудовищная сущность которого, безусловно, открылась бы Дарлингу, если бы он ещё в начале разговора не умудрился запихать в уши вату из подушки. Таким образом, отдалённый шум прибоя, доносящийся до него, не добавил ничего нового к тяжёлому впечатлению от первой встречи с легендарным ветераном.

Закончив свой рассказ, миссис Уоплдопл удивлённо уставилась на доктора Океанопулоса, который появился в дверях, примчавшись на её крики из другого крыла замка. За спиной его толпились ещё несколько фигур. Особенной мрачностью среди них выделялся Крэншоу.

— Что тут происходит, Дарлинг? — поинтересовался доктор.

Дарлинг непринуждённо улыбнулся, вытаскивая вату из ушей.

— Что?!

— Я говорю, что у вас тут?

— Вы что, доктор, не слышали? Уоплдоплиха орала как резаная! — раздражённо сказал Крэншоу, пытаясь проникнуть в комнату. — А вы, Дарлинг, другого времени не нашли! Я только-только заснул!

— Молодой человек интересовался рецептом моего лимонного пирога! — впадая в скрытность, закричала миссис Уоплдопл. Среди людей в коридоре она увидела полковника. — В чём дело? Кстати, мне давно пора принимать пилюли.

И она стала протискиваться сквозь толпу в дверях. Когда все разошлись, к Дарлингу заглянул Крэншоу.

— Не ожидал от вас, Дарлинг, — сказал он. — Зачем вам эта старуха? Хотя, может быть, я слишком отстал от жизни… И всё-таки, что вы собирались с ней делать, что она так орала?

— Не болтайте ерунды, Крэншоу! — возмутился Дарлинг. — Она рассказывала мне про Пепсодента.

«А почему, кстати?» — мелькнуло у него в голове.

— А что про него рассказывать? И так всё ясно. — Было видно, что призрак не верит ни одному слову Дарлинга. — Ну не хотите говорить, не надо. Пойду, попробую заснуть, чёрт вас всех подери!

И он ушёл. 

Посрамление полковника Пепсодента.

К шести все собрались в столовой. Доктор попросил тишины для объявления.

— Завтра, — сказал он, гневно сверкая глазами на Джереми Кашлинса, который возился с вазой на дальнем конце стола, — из отпуска выходит миссис Глэгг. Мисс Бусхалтер, прошу вас разыскать, наконец, график процедур, чтобы у нас больше не было инцидентов подобных тому… Вы меня, надеюсь, понимаете, Кашлинс?

Кашлинс опрокинул вазу на стол.

— Но, доктор, — сказал он, — согласитесь, что восемь уколов в день это чересчур. Согласитесь.

— Согласиться с вами мог бы какой-нибудь профан. Меня и не просите. Я стою здесь на страже вашего здоровья, Кашлинс, и уж позвольте мне стоять в той позе, в которой я считаю нужным. Итак, завтра прибывает миссис Глэгг. (Кашлинс побледнел и закрыл глаза.) Она немедленно возобновит уколы.

— Опять в задницу? — поинтересовался полковник, который не мог допустить, чтобы инициативу в научном споре захватывал какой-то придурок Кашлинс.

— Жаль, что процедурный лист полковника вами утерян, как, впрочем, и многое другое, мисс Бусхалтер, — саркастически улыбаясь, произнес доктор. — Полковник теперь не знает, какое место подставлять миссис Глэгг. Надеюсь, это поправимо. Сверьтесь, пожалуйста, с нашей страничкой в Интернете. По-моему, я недавно вводил туда информацию.

— С чем свериться? — спросила Кларисса, сидевшая довольно далеко от доктора и поэтому многого не расслышавшая сквозь нарастающий храп Скруджа.

— С Интернетом, с чем ещё? — добродушно сказал доктор.

— Да ладно вам, док! Мне совсем нетрудно лишний раз показать задницу этой Глэгг. И не таким показывали! — заявил полковник.

— Как вам будет угодно, — довольно равнодушно ответил доктор.

Давным-давно уже он пришёл к выводу, что лечить Пепсодента всё равно, что отдать свои акции в управление какому-нибудь папуасу из Калькутты, чтобы тот играл с ними на нью-йоркской фондовой бирже. Если его туда, конечно, пустят.

И тут раздался всплеск, вроде тех, что производят дельфины, обрушиваясь в воду метров с шести на радость детворе в дельфинарии. Это старина Скрудж неожиданно проснулся и уронил ложку в тарелку с супом. Овощи и вермишель так и остались лежать на голове и плечах Пепсодента, в то время как жидкость медленно, но верно, стекала ему в сапоги.

— Проклятие! — взревел полковник, которому на секунду показалось, что он снова попал под обстрел в болотах под Верденом.

Он выскочил из-за стола и, гремя саблей, то ли кинулся, то ли ринулся из столовой.

«Как бы не напился опять, — подумал доктор. — Не забыть бы напомнить Шульцу, чтобы продолжал разбавлять его виски валерьянкой». 

Юный поганец Риппер.

Размышления доктора прервал Шульц, явившийся со вторым блюдом. Обслужив всех, он сказал:

— Доктор, там какой-то юный джентльмен приехал навестить дядю. К сожалению, он никак не мог вспомнить его фамилию, но свою назвал сразу. Его фамилия Риппер.

— Господи! Да это же Джонни, сын моей дорогой сестры Бегонии! — вскричал Кашлинс, пугая не только Скруджа, но и Клариссу, только что нежно ущипнутую Дарлингом.

— Вот что, Шульц, — сказал Океанопулос, легким подзатыльником возвращая Кашлинса на его место за столом, — предложите ему пообедать с нами… и… если он все-таки согласится… ну что ж, ведите его сюда.

Все замерли в ожидании неминуемого прихода Джонни, о котором были изрядно наслышаны от его дяди. И Джонни вошёл! Если кто бывал на концертах «Ганз*н*Роузез» и видел, как старина Аксл врывается на сцену, он может составить себе кое-какое представление о появлении Джонни Риппера на подмостках Хобби Холла. В столовой наступила гробовая (так это, кажется, называется) тишина. Тише, насколько нам известно, не бывало даже во Дворце Съездов Пхуньяна во время выступлений товарища Ким Пуп Сука. Дело в том, что юный Риппер принадлежал к той ветви движения английских постпанков, которые сами порой пугаются своего отражения в зеркале. Глядя на Риппера, Дарлинг вспомнил категорический запрет Главного Королевского Ветеринара использовать конную полицию для разгона сборищ этих ребят — в психике благородных животных наступали какие-то необратимые изменения.

— Боже мой! — воскликнул доктор, в то время как Кларисса взвизгнула, а миссис Уоплдопл просто-напросто уронила голову в тарелку.

Зелёный гребень на голове Джонни достигал люстры, а кольцо в носу — великоватое даже с точки зрения наиболее радикально настроенных его друзей — свисало до подбородка.

— Ну, что уставились? — приветствовал юноша присутствующих. — Может, вам ещё «здрасте» сказать? Как дела, дядька? — осведомился он у доктора Океанопулоса, садясь на место, ещё хранящее тепло полковника.

— Джонни, дорогой, я здесь! — воззвал Джереми Кашлинс к племяннику, в котором (это бросалось в глаза) души не чаял.

— Слышь, ты… — начал было Джонни, но тут его внимание привлек бифштекс, подсунутый Шульцем. — Молодец, гад, так бы и давно! — похвалил старика мальчуган.

Он снова обратился к дядюшке:

— А ты чтоб больше ни гугу. Усёк?

И юный Риппер начал оттягиваться бифштексом.

Тут слово взяла леди Драгстор:

— Слышь, ты, пидор! — так начала Бесси. — Да сюда смотри, гнида! — И она сориентировала ребенка в пространстве, заехав ему в ухо поварёшкой. — Ты что себе позволяешь, а? Крутой, что ли, не в меру?

После этих предварительных вопросов леди Драгстор перешла к повествовательной форме:

— Ещё слово, и я тебе глаз на жопу натяну. Ты у меня без яиц отсюда убежишь, — обрисовала она ближайшие перспективы юноши. — Короче, я тебя предупредила.

И она вонзила нож в стол.

Тут пелена спала с глаз юного Риппера, и он уставился в пространство… Через несколько минут, когда ужас почти уже покинул его смятенную душу, он тихим голосом обратился к Дарлингу:

— Будьте любезны, сэр, передайте, пожалуйста, хлеб, сэр.

Дарлинг, уже жалевший парня, дал ему сразу два куска.

— Вы уж очень строго с мальчиком, леди Драгстор, — прохныкал Кашлинс.

Та только рукой махнула, понимая, что слабоумие Кашлинса простирается за пределы даже её возможностей.

— Кстати, это твой дядя, — обратилась она к Джонни. — Узнаёшь дядю?

— Узнаю дядю, — прошептал ребенок.

— Ну так поздоровайся с ним!

— Здравствуй, дорогой дядя Джереми. Я приехал навестить тебя и привёз привет от мамочки, — чуть слышно бормотал Риппер, в глубине души уже разочаровавшийся в своём постпанковском прошлом и твёрдо решивший посвятить себя служению добру в будущем. Только бы эта строгая тётя не убила его невзначай за какой-нибудь промах… Он и не вспоминал уже о том, что приехал занять у дурака-дяди деньжат.

— Так-то лучше, — улыбнулась леди Драгстор, закуривая сигарету, запах которой показался Рипперу очень неприятным. Хотя ещё полчаса назад он с удовольствием курнул бы марихуаны.

Тут появился Шульц с блюдом в руках. Независимо от того, что стояло на блюде, в двух шагах позади Шульца должен был шествовать Носков. Это была проверенная временем традиция. Но кот не появился. И всем присутствующим за столом (кроме, пожалуй, Джонни и Дарлинга) стало не по себе. Ибо, что такое Англия без традиций и что такое обед в Хобби Холле без кота? 

Безумно откровенная беседа.

— Ну, Данкинг, вы напали на след? — спросил Океанопулос, когда они уединились под вечер в его кабинете. — Подозреваете кого-нибудь?

— Да.

— Кого же?

— Вас!

Доктор не поверил своим ушам.

— Знаете, Даунинг, ваша бабушка мне кое-что про вас рассказывала… но всё-таки я не думал, что вы до такой степени…

Доктор не мог подобрать слова.

— Ну-ну, продолжайте, доктор. Смелее, — приободрил его Дарлинг.

— Осёл.

— Понятно, — невозмутимо произнёс Уильям. — Но ведь это всего лишь домыслы моей дорогой бабули, которая, в общем-то, не так уж и хорошо меня знает.

— Поэтому я и сказал — осёл, — парировал доктор.

— В таком случае я вынужден кое-что вам объяснить, — сказал Дарлинг. — Дело в том, что, обвиняя вас, я имел в виду обстановку в Хобби Холле. А ведь заправляете тут вы! Кого вы, к чёрту, здесь собрали? И после этого вы спрашиваете, куда девался кот? Да куда угодно! — В голосе Уильяма Дарлинга появился пафос, не характерный для него со времён детского сада. — Куда глаза глядят! Кто, скажите мне на милость, может вынести царящую здесь обстановку? Что это за Кашлинс, в конце концов?!

Доктор отчасти согласился:

— Ну, что касается Кашлинса… Но кого же мне прикажете лечить? Коля с Горбачёвым, что ли? Так они, насколько мне известно, в лечении не нуждаются. С их точки зрения.

— Тут уж я вам помочь не могу. Хотя, на мой взгляд, лечить можно кого угодно. Грубо говоря, первого встречного. Подходите к человеку на улице, говорите с ним пару минут и смело ставьте диагноз. В Лондоне, по крайней мере, дела обстоят именно так. В конце концов, в нашем парламенте 635 депутатов! Откройте приём там.

— Заманчиво, чёрт возьми! — В глазах психиатра засияли искорки вдохновения. — Но нереально.

— Короче говоря, — возвращая доктора на землю, сказал Дарлинг, — кот ушёл сам. Я в этом уверен, что бы вы мне тут ни говорили. Не хлебом, знаете ли, единым!

— Но ведь это был не кот, а, скорее уж, свинья! — упорствовал доктор. — Вы бы видели, с каким чудовищным цинизмом он украл и сожрал рождественскую индейку в прошлом году! Тут вы верно подметили: не хлебом единым. У меня до сих пор волосы дыбом!

— Рождественскую или не рождественскую… — начал было Дарлинг, но тут в кабинет ворвалась Кларисса Бусхалтер.

— Доктор, я вошла в Интернет! — с порога закричала она.

— И что?

— Я его случайно стёрла… — Она была не совсем уверена. — Кажется…

— Твою мать! — заревел Океанопулос, вскакивая. — Что завтра прикажете делать миссис Глэгг с задницей полковника… Как его? Ну, вы меня понимаете… Хотя сомневаюсь! С задницей нашего полковника. Колоть или не колоть — вот в чём вопрос!

В своём возбуждении доктор пошёл на прямой плагиат.

— Боже мой! — вскричала мисс Бусхалтер и почти без чувств упала в кресло, где сидел Дарлинг. — Там было столько косметических страниц!

Доктор выскочил из кабинета и помчался к компьютеру. Тем временем Дарлинг пытался сообразить, как бы ему утешить безутешную Клариссу. Но ничего не приходило в голову, пока он не наткнулся рукой на сосок её правой (или левой, сейчас это было неважно) груди.

— Вот что, милая, — сказал Дарлинг с нежностью, на которую в данной ситуации был бы не способен даже австралийский медведь коала. — Выкинь ты всё это из головы. Подумаешь — стёрла Интернет! Да пропади он пропадом! Я его сам давно собирался стереть, всё руки не доходили.

Дарлинг с детства панически боялся компьютеров и, честно говоря, очень смутно представлял себе, что такое Интернет. Но он любил Клариссу, и, если она этот Интернет стёрла, значит, так было нужно. А если и не нужно, то — наплевать. Интернетом больше, Майкрософтом меньше, а он без Клариссы жить не может.

Кларисса свернулась калачиком на коленях Дарлинга и поливала галифе полковника, неоднократно облегавшие ту самую задницу, судьба которой после катастрофы в Интернете стала такой неопределённой, горючими слезами.

Явился доктор.

— Кларисса, — сказал он, сморщившись, как близорукая обезьяна, выбравшая слишком кислый лимон. — Ваши шутки становятся всё более…

Он поискал-поискал слово, да и плюнул.

— Вы хотите сказать… всё в порядке? — спросил Дарлинг. Кларисса же только пару раз хлопнула ресницами. — Ложная тревога?

— В порядке. Она просто выдернула шнур питания. Интернет по-прежнему существует.

— И что же он говорит насчёт задницы полковника? — улыбнулся Дарлинг. — Колоть?

— Вне всякого сомнения! — с нескрываемым удовлетворением воскликнул доктор. 

Бесси и Джон. Несостоявшаяся месть.

Бесси Драгстор бродила по замку в поисках сумочки из кожи пёстрого киргизского шнупса. В сумочке этой ждала своего часа вечерняя доза отменного героинизированного концентрата, к которому в последнее время пристрастилась вдова счастливого лорда Драгстора. И вот час настал, а сумочки, твою мать, нигде нет! Она перевернула всё в своей комнате, обыскала столовую, гостиную и Шульца. Сумка как в воду канула!

«Неужто опять Кашлинс? — подумала леди Драгстор и добавила несколько слов вслух: — Упёр сумочку! Мерзкая свинья! Пегий кардинал!».

Дело в том, что в последнее время Бесси стала замечать явные признаки влюблённости в неё балбеса Кашлинса. Даже не столько в неё, ибо Кашлинс был слишком робок и не слишком сообразителен, сколько в её вещи. На периодически пропадавшие из гардероба тряпки Бесси было наплевать. Хотя среди них попадались и интимнейшие предметы вроде прозрачных ажурных трусиков, которые Кашлинс какое-то время носил в нагрудном кармане пиджака в качестве носового платка. Однажды, когда пришла пора сморкаться, и Кашлинс то ли в склеротическом припадке, то ли из залихватских побуждений вытащил трусики леди Драгстор из кармана, с ним случились судороги. Океанопулос тут же вкатил ему пятнадцать уколов вместо обычных восьми… И вот теперь это животное покусилось на сумочку! Леди Драгстор была вне себя от ярости.

В коридоре ей попался бывший постпанк Риппер. Весело напевая, мальчуган мыл окно какой-то чрезвычайно вонючей жидкостью из ржавого дырявого ведра. Он был настолько увлечён своим делом, что не сразу заметил леди Драгстор, которая неслась по коридору в направлении комнаты доживавшего последние минуты Кашлинса. Вне всякого сомнения, несчастный был обречён. Но Кашлинса спас случай. Пробегая мимо Риппера с его тряпками, губками и перчатками, Беатрис Драгстор угодила ногой в ведро с пенным, зловонным раствором, приготовленным в точном соответствии с инструкцией компании «Всемирное Бескомпромиссное Мытьё». (На своём пути к истине и добру мальчуган решил не пренебрегать даже мелочами. Поэтому раствор для мытья окон, приготовленный им, оказался даже более мерзким и вонючим, чем мог надеяться совет директоров компании-производителя в своих самых дерзновенных мечтах.).

Проехав в ведре ярдов шестьдесят, леди Драгстор притормозила у кадки с геранью и уставилась на отрока без всякого гнева, отнюдь, но с некоторым недоумением.

И время остановилось! В жизни молодого Риппера настал момент истины. Ужаса, подобного нынешнему, он не испытывал ещё никогда. До сих пор самым страшным эпизодом в своей жизни Джон Риппер справедливо считал неудавшуюся попытку изнасилования француженки-гувернантки. Ему было тогда лет пять или шесть, и Адель, как обычно, зашла в детскую почитать на ночь адаптированный перевод «Луки Мудищева». Отбросив медведя, Риппер накинулся на гувернантку и… ничего не смог сделать. По сей день Джонни было стыдно перед мадемуазель за то разочарование, которое постигло её в ту ночь по его вине. Как наивен, самонадеян и глуп он был!

Всё это промелькнуло в голове Джона Риппера, пока он открывал последнее недомытое окно в своей жизни. Оставляя мокрые следы на полу коридора, Беатрис Драгстор неумолимо приближалась к нему. Цель её была ясна. Слишком ясна.

Риппер прыгнул радикально — головой вниз. Откуда, скажите на милость, такая целеустремленность в столь юной и неопытной душе?

Леди Драгстор вскрикнула что-то вроде «Ах, мать твою!» и выглянула в окно. Внизу, на изумрудной траве газона, рядом с кустом кроваво-красных роз, распростёрлось лежащее (а может быть, лежало распростёртое — сейчас ей было не до формулировок!) тело приходящего садовника Честертона. Неумолимый рок привёл его в этот вечер под окна Хобби Холла, откуда так неожиданно вывалился юный Риппер. Трагизм случившегося подчёркивало то обстоятельство, что в течение трёх дней, которые Честертон пропьянствовал на свадьбе внука, вышеупомянутый рок никуда его не приводил. И уж во всяком случае, он не приводил его сюда.

«Се человек! Приходишь вскопать грядки, а на голову тебе уже летит Джон Риппер! Вот она — тщета сует хобо сапуенса!».

Такие примерно мысли пронеслись в голове леди Драгстор, пока она искала взглядом ещё не до конца сформировавшееся, но уже остывающее тело молодого Риппера.

Но Риппера нигде не было. Он убежал.

Тогда Беатрис Драгстор вздохнула, высморкалась в окно и пошла по коридору, совершенно забыв про несостоявшуюся месть безумному Кашлинсу. На пути в свою комнату она размышляла о несовершенстве человеческой природы вообще и о неудобстве хождения в мокрых колготках по холодным плитам коридора в частности. Про несчастного Честертона она как-то забыла.

Тот тоже себя не помнил. Да и неудивительно. Любой на месте садовника позволил бы себе небольшую передышку для обретения былой формы. Полежав с полчасика на земле без видимых признаков жизни, Сиквел Честертон бодро поднялся и, подхватив лопату, направился домой. По дороге он напряжённо размышлял, как бы ему уговорить Лиззи (чтоб ей пусто было!) купить ему дюжину пива. Коль уж времена джина, по её словам, прошли.

А юный Риппер в это время расставлял запятые в своём прощальном письме к мисс Сондре Полухиггинс-Цент, где умолял её в память о нём повременить какое-то время с абортом. Хотя бы до тех времён, когда её избавят, наконец, от алкогольной зависимости. В постскриптуме он заверял свою любовь, что угощал Марию-Терезию ван Ханегем-Чук гамбургером в прошлый четверг на заправке «Шелл» в Питерборо исключительно потому, что собственными глазами видел запись в меню: «Гамбургеры позавчерашние!» Потом часа три Риппер смотрел в стену. Сквозь слёзы. Пока не заснул. Приснился ему какой-то толстый, наглый, полосатый кот. Урча от жадности, зверюга пожирал гамбургеры в кафе при заправке до тех пор, пока заведение не обанкротилось. 

Дипломированная миссис Глэгг.

Изможденный Клариссой Дарлинг встал очень поздно и пропустил множество событий, разнообразивших жизнь обитателей Хобби Холла в это утро. Главным было, безусловно, прибытие медсестры Глэгг. Джереми Кашлинс, не спавший всю ночь, первым увидел такси у подъезда и, прячась за шторой, впился безумным взглядом в дверцу автомобиля. У несчастного ещё теплилась надежда, что из таксомотора выйдет не миссис Глэгг, а кто-нибудь другой и, глотая слёзы, объявит, что самолёт, на котором медсестра возвращалась из Бразилии, взорвался в воздухе, рухнул в океан и погрузился в бездонную пучину. Причём ни о каких спасательных работах не может быть и речи из-за штормового ветра, проливного дождя и прожорливых акул.

Дверца открылась, и показалась миссис Глэгг. Как всегда толстая и румяная. Увидев в окне Кашлинса, она сдержанно улыбнулась и похлопала пухлой рукой по внушительных размеров сундуку, в котором хранила шприцы и ампулы. Тут Кашлинс не устоял на ногах и рухнул на пол. Впоследствии миссис Глэгг придётся перевязать растяпе голову. Но это потом, а сейчас ей надо было ещё разобраться с водителем такси, который просто обезумел в своём чудовищном корыстолюбии. В конце концов, наглец был отправлен искать дураков в другом месте, а миссис Глэгг при помощи подоспевшего на крики Шульца воцарилась в комнате первого этажа с табличкой «Дракулия Глэгг, дипломированная медсестра» на двери.

Не успела вышеупомянутая дверь закрыться за медсестрой и дворецким, как они оказались в объятиях друг друга. Причём Дракулия Глэгг повела себя в этой ситуации гораздо более страстно, чем её партнер по объятиям Йозеф Шульц. Очевидно, за время отпуска медсестра набралась кое-какого опыта у раскованных диких обезьян, которых в Бразилии, как известно, полным-полно. 

Трава забвения. Разоблачение Дарлинга (в смысле, тайна раскрыта).

Лишь только Уильям Дарлинг, разрешив неразрешимую, казалось бы, головоломку, открыл тюбик «Колгейта» и приступил к поискам зубной щётки, как на пороге ванной появилась томная от вчерашней передозировки леди Драгстор. Бесси нашла-таки вчера свою сумочку и, разумеется, отпраздновала чудесную находку по полной программе. К Дарлингу она заглянула сейчас, так как обнаружила, что у неё напрочь кончилась марихуана.

— Слушайте, Уильям, у вас есть травка? — деловито осведомилась Бесси у Дарлинга, который в этот момент как раз поздравлял себя с тем, что, вставая, каким-то чудом сообразил натянуть трусы.

— Нет. У меня сигары Океанопулоса… — хрипло сказал он. — Неплохие, кстати.

— Не валяйте дурака, Дарлинг. У вас, конечно же, есть марихуана. Ну не жадничайте! Сегодня вы меня выручите, а завтра — я вас, — монотонно произнесла вдова баловня судьбы и завязала бантик на своём прозрачном пеньюаре. Настолько прозрачном, что Дарлинг даже вспотел.

— Послушайте, Бесси, — сказал Дарлинг довольно нервно, так как только сейчас заметил, что вместо трусов на нём надет лифчик Клариссы, да и тот наизнанку, — с чего вы взяли, что у меня есть марихуана?

И он поправил чашечки лифчика, делая себя совершенно неотразимым.

Бесси Драгстор мельком взглянула на то, во что превратил себя Дарлинг в результате своих непристойных манипуляций, и раздражённо произнесла:

— Дарлинг, чёрт возьми! Вы должны дать мне один косячок. Один косячок, понимаете? Мне это сейчас просто необходимо.

— Но, Бесси! У меня нет марихуаны!

— Есть!

— Нет!

— Есть!!!

— Но почему?!

— Потому что вы полицейский! Значит, у вас полно марихуаны. Иначе зачем ещё люди идут служить в полицию?

Дарлинг рухнул на унитаз. Тут уж не помогли и костыли. Его тайна раскрыта! Теперь доктор и бабушка… Ему конец! Пот заструился по лицу Дарлинга, и он автоматически стёр его подвернувшимся под руку лифчиком. Потом отбросил ненужный предмет в сторону и встал перед леди Драгстор во весь рост.

— Вот что, Бесси, в полиции я не служу, но марихуана у меня есть. Сначала я пожадничал, но теперь вижу, что погорячился. Идите к себе в комнату, а я пока сбегаю за пакетиком. Договорились?

Дарлинга осенило обратиться к Океанопулосу. Наверняка у того есть марихуана. Иначе чем объяснить его поведение?

— Договорились, — улыбнулась Бесси Драгстор и дружески ущипнула Дарлинга за источник всех радостей и бед в этом мире.

Уильям начал судорожно собираться к Океанопулосу. Он долго метался по комнате в поисках проклятого лифчика, пока не сообразил, что в данной ситуации можно ограничиться брюками, рубашкой и костылями.

Когда он ворвался в кабинет доктора, тот как раз собирался пригубить первый на сегодня бокал валерьянки. День предстоял тяжёлый.

— Доктор! — закричал с порога Дарлинг. — Одолжите грамм двести конопли. На будущей неделе верну.

Доктор все ещё смаковал валерьянку.

— Поторопитесь, пожалуйста! — воззвал Дарлинг.

— Что за спешка, Дарлинг? — удивился Океанопулос.

— Доктор!!!

В эту минуту Уильям походил на ветхое пугало, застигнутое в огороде ураганом.

— Ну хорошо-хорошо! — Доктор полез в шкаф и вытащил оттуда мешок фунтов на двадцать. — Только не проболтайтесь Бесси Драгстор.

Дарлинг схватил шепотку вполмешка и засунул её в карман галифе Пепсодента.

— Спасибо, доктор, очень выручили. С утра, знаете ли, мне иногда бывает не по себе…

— Не за что, — добродушно сказал Океанопулос.

Сломя костыли Дарлинг помчался к Бесси. 

Косячок под кофеёк.

Та уже приготовила кофе и поджидала Дарлинга на софе в позе куртизанки Ренуара.

— Ну наконец-то! — сказала она. — Вы не очень-то спешили. А заставлять женщину ждать, тем более вдову…

И она расхохоталась, словно Клеопатра, которой сообщили, что танки Антония неумолимо приближаются к Александрии.

— Давайте скорей!

Не успел Дарлинг и глазом моргнуть, как ему была предложена самокрутка толщиной с колонну на Трафальгарской площади. Они затянулись по разу.

— Что за дрянь у вас в травке? — поморщилась Бесси. — На зубах скрипит.

«Проклятие! — воскликнул Дарлинг внутри самого себя. — Это же песок, в котором Пепсодент с Роммелем возились в Египте!».

Когда самокрутки кончились, и они выплюнули весь песок, который там был, Дарлинг спросил:

— Бесси, а почему вы вообразили, что я служу в полиции? Это же так нелепо!

— Служить в полиции, разумеется, нелепо. Вы абсолютно правы. Но вы-то там служите! И не отпирайтесь. — Она подала Дарлингу зеркальце со столика. — Посмотрите сюда, мой милый. Что вы там видите?

— Ну…

Дарлинг и сам уже был не рад, что затеял этот разговор.

— Вы видите там полицейского, не правда ли?

— Но, Бесси, я не вижу там никакого полицейского!

Дарлинг непринуждённо, как ему показалось, улыбнулся.

— Зато я вижу, что лавры Кашлинса кое-кому не дают здесь покоя! И вы туда же, Дарлинг?

Дарлинг обиделся:

— Бесси, я принёс вам травки, а вы…

Казалось, он сейчас заплачет.

— Ну ладно, будет вам! Я не хотела вас обидеть. И не собираюсь я никому говорить, что вы полицейский. Вы мне симпатичны, и я не желаю вам зла, — сказала Бесси Драгстор, и лорд Горацио зааплодировал ей на небесах. 

Прозрение доктора. Лучше поздно, чем… как там дальше?

Дракулия Глэгг вошла в кабинет Океанопулоса всё ещё переполненная воспоминаниями о мозолистых руках трудяги Шульца. Она посмотрела на доктора сквозь мощные стёкла старомодных очков и не отметила особенных ухудшений в состоянии бедняги. Упадок наступал постепенно, и для того, чтобы заметить разительные перемены, надо было покинуть доктора на более длительное время. К сожалению, такой возможности у миссис Глэгг пока не было.

— А, миссис Глэгг! — радостно приветствовал свою правую руку Океанопулос. — Как провели время? Многим боливийцам разбили сердца? Ха-ха!

Дракулия Глэгг понятия не имела, водятся ли в Бразилии боливийцы. Ей, по крайней мере, не попадалось ни одного. Поэтому она не стала развивать эту тему, а сказала:

— Прекрасно, сэр! Чувствую себя помолодевшей на двадцать лет.

И хихикнула басом.

Доктор Океанопулос попытался было представить себе помолодевшую миссис Глэгг, но это оказалось выше его сил.

— Ну что ж, рад это слышать… Нам предстоит много работы, дорогая миссис Глэгг. Пациентов прибавилось, и всех надо лечить, хотя они этого и не хотят. Упорствуют, изображают из себя…

Доктор задумался. А кого, в самом деле, изображают из себя его пациенты? Фантазия и на этот раз отказала Океанопулосу. Но, в конце концов, он не Лех Толстой и уж тем более не Максим Достоевский, чтобы вот так, сию минуту, проникнуть во внутренний мир этих несчастных созданий. Тем более что миссис Глэгг со своим шприцем уже здесь.

— Да, уколы! — пробормотал доктор, возвращаясь из путешествия по захламленным подвалам своего сознания. — Мисс Бусхалтер введёт вас в курс дела. Я передал ей новый процедурный лист. Надеюсь, он ещё не потерян.

— Хорошо, сэр, — сказала миссис Глэгг, для которой бредовые идеи Океанопулоса не являлись чем-то новым. — Я немедленно приступаю к своим обязанностям.

Когда Глэгг ушла, Океанопулос продолжил свои размышления. Он вернулся мыслями к пациентам и с удивлением обнаружил вдруг, что его деятельность лишена всякого смысла. Более того, она вредна и пагубна. Взять хотя бы Кашлинса… [11] Ведь, поступая сюда, Джереми Росинант Кашлинс был обыкновенным слабоумным мужчиной средних лет, каких миллионы. Теперь же это подлинный титан безумия!

«Нет ли в этом вины доктора?» — подумал доктор, как бы глядя на себя со стороны.

И Океанопулос не отважился додумать эту мысль до конца.

Около часа просидел учёный с кружкой валерианового настоя в руке, отрешённо глядя в стену. Он страдал, и на лице его застыла странная гримаса. Такое выражение лица можно видеть в одном русском фильме. Там председатель коллективного хозяйства в какой-то пустынной сельской местности неожиданно обнаруживает на бескрайнем заснеженном поле, которому он отдал все свои силы и всю свою страсть, одиноко взошедшую брюкву. И вот они молча стоят друг против друга — Человек и его Творение. А под равнодушным зимним небом расстилается бесконечная белая равнина, и в завывании соседских волков слышится недоумение.

Океанопулос отогнал от себя это полное трагизма видение и бодрой походкой направился к двери. Он решил продолжить борьбу. 

Дракулия Глэгг: уколы и клизмы.

А в это время миссис Глэгг уже вступила в битву. Первые шесть уколов Кашлинс перенёс довольно стоически, но потом вдруг закапризничал и начал вырываться как самый настоящий эпикуреец. И если бы не Шульц, процедура могла остаться незавершённой. К счастью, на момент решающей схватки дворецкий был полон сил, а Кашлинс — не полон. В результате Шульц взял верх, и Кашлинс получил всё, что ему полагалось от миссис Глэгг.

Следующим на очереди был полковник. Он явился — как всегда — в прекрасном настроении и порадовал присутствующих несколькими свежими шутками, лучшей из которых в это утро была такая:

— Миссис Глэгг, — обратился полковник к медсестре, — вы видели там попугаев?

— Разумеется, полковник. Спускайте брюки.

— А они вас?

— Наверное. Думаю, да. Спускайте же брюки.

— И что?

— Что?

— Что теперь?

— А что теперь? Не понимаю вас…

— Теперь… — Полковник Пепсодент неожиданно и страшно захохотал. — Теперь они не могут говорить?! Теперь!!! — Полковник кричал, как все обитатели сельвы, вместе взятые. — Попугаи в Бразилии!.. я не могу!.. Попугаи там… в этой… больше… не говорят?! По…пу…помогите… о!.. онемели!!!

И он начал извиваться в конвульсиях.

Медсестра Глэгг сдержанно улыбнулась:

— Полковник, прошу вас спустить брюки. Мне необходимо сделать вам укол. Шульц, да помогите же мне!

Последние слова медсестры стали катализатором нового приступа восторженных судорог у Пепсодента.

— Шульц! — кричал он из последних сил, задыхаясь и кашляя. — Попу!.. Попу!.. Попугаям в Бразилии… конец! С попугаями… о! Пугаями… покончено! Шульц!!!

Шульц, как всегда, не подкачал. Быстренько избавив полковника от брюк, в которых тот окончательно запутался на этом празднике остроумия, дворецкий уложил его на живот, под прямую наводку. Тут-то миссис Глэгг и нанесла свой разящий укол. Полковник начал затихать.

— Да, Шульц, — сказал он, застегивая брюки, — теперь в Бразилии уже не услышишь весёлого карканья попугаев.

С лордом Сопли всё прошло как нельзя лучше. Он не проснулся ни до, ни во время, ни после процедуры, чем очень облегчил миссис Глэгг выполнение её профессиональных обязанностей. Таким образом, при первой же встрече с новым пациентом медсестра прониклась к нему симпатией, которую, не впадая в преувеличение, можно назвать безграничной.

Женская половина страждущих отделалась на этот раз таблетками и клизмами. Хотя Бесси Драгстор и намекала на какие-то рекомендации доктора Океанопулоса, якобы высказанные им по поводу морфина. Но миссис Глэгг твёрдо заявила, что никаких указаний на этот счёт от доктора не получала, а значит, и говорить не о чем.

Бесси попыталась спорить.

— Но вы же знаете доктора, дорогая, — сказала она миссис Глэгг. — Он мог просто забыть.

— Но я-то в своём уме! — ответила медсестра.

И это был убийственный аргумент.

— Нет, это просто сумасшедший дом! — воскликнула Дракулия Глэгг, когда они с Шульцем остались в процедурной одни.

Дворецкий на мгновение вылез из ущелья на необъятной груди возлюбленной и молча покачал головой. Ибо в такой постановке вопроса для него не было никакой новизны. 

Горький хлеб резидента.

Носков прожил в доме Хупера с неделю. И эти дни показались майору-подпольщику Баблову самыми длинными и трудными во всей его жизни. Да и в самом деле, что он видел-то до этого? Так, ерунду, мелочи совка. Детский сад, в котором на него со стены впервые лукаво посмотрел Лысый. Школу, где на уроке истории ему сказали, что, если тебя что-то не устраивает, надо браться за топор, а про Хомякова не рассказали ничего. Комсомол, где секретарь школьной организации научила его такому разврату, что теперь ему иногда снится Генри Миллер [12], на коленях призывающий покаяться. Университет, где приходилось выковыривать из земли умученную колхозниками картошку, знакомиться с бредом Ленина, чтобы потом пересказывать его циничным подонкам, охотиться в добровольной народной дружине на себе подобных и выслушивать назойливые предложения гэбэшников стучать на всех, кто попадётся на глаза. И, наконец, шпионское училище, этот Парфенон лицемерия, куда пришлось поступить, чтобы заниматься фарцовкой на более-менее законных основаниях. Правда, они сами его выбрали, а он… он постеснялся плюнуть им в рожу.

Итак, Носков прожил в его доме неделю. «Что это было? — спрашивал себя потом Хупер. И не находил ответа. — Что-то вроде плена Вавилонского», — сказал он себе много позже, когда начал читать Библию.

На следующее утро после водворения кота в доме Дэнни подозрительно рано ушёл на работу. Он даже от пива отказался, и наплевать ему было на предупреждения Хупера, что будет он там глупой белой вороной в своей смене. (У «Бормана» ребята крепко бухали. При входе в «Скобяной Супермаркет» нередко можно было видеть пикетчиков из местного филиала «Анонимных Алкоголиков» с плакатами типа «Ты пей, да тайком!» и «Тише вмажешь — дольше будешь!» И то правда — куда это годится, когда пьяные продавцы на покупателей с монтировками кидаются?) Так Хупер остался один на один с Носковым. Коля не в счёт, потому что, загнанная котом под диван, она ничем не могла ему оттуда помочь. И вообще она предпочитала делать вид, что её тут нет. А если и есть, то это не она. Так что Носков воцарился в доме и практически сразу развязал беспрецедентный террор. Хупер такого даже в кино не видел. Например, на кухню ему теперь можно было заходить только с одной целью — покормить кота. Покормить, но не накормить. Майор не вчера родился, поэтому неосуществимых задач перед собой не ставил. Но какой же неприятной новостью это стало для Коли, у которой там с незапамятных времён стояла любимая миска! Далее: Носков практически никогда не мяукал. У Хупера даже возникло подозрение — зверюга не осознаёт себя котом. Из гордыни, разумеется. Чудовище, если ему было что-нибудь нужно (а нужно ему было, практически, всегда одно и то же), просто вставало на пути резидента Главного (между прочим!) Разведывательного Управления и молчало или, если было настроение, рычало как бенгальский тигр.

Но больше всего в поведении кота Хупера раздражала его манера ходить за ним по пятам по всему дому. В сортир, в подвал — куда угодно, коту было всё равно. Проанализировав ситуацию, резидент догадался, что причиной тут был навязчивый страх. Кот панически боялся потерять контроль над ситуацией и пропустить момент, когда кто-нибудь где-нибудь что-нибудь без него сожрёт. Но, в конце концов, Хупер был заслуженный шпион, резидент, за много лет нелегальной жизни привыкший к таинственности, конфиденциальности и приватности. Особенно в таких местах, как вышеупомянутый сортир. Так что преследования кота просто сводили его с ума. Хупер начал прятаться по разным углам и закоулкам (нашлись, кстати, 12 бутылок джина, спрятанных в своё время от Мэрион в совершенно невероятных местах), но кот неизменно находил его в любом закутке, в любом ящике комода. Находил и усаживался перед Хупером с выражением тихой скорби на бесконечно наглой морде. И это было невыносимо. В конце концов, Хуперу пришло в голову попробовать убедить кота в недопустимости такого поведения, и он начал с ним разговаривать. Но риторически совершенные монологи писателя, изобилующие цитатами из Аристотеля, Кьеркегора, Похуямы и Шлюхенбахера (позднее Хупер вставил кое-что в свой оглушительный роман «Бездна отчаяния», получивший премию Британского Общества Психиатров), не произвели на кота ожидаемого впечатления. Он вроде бы и слушал, но выводов, на которые надеялся Хупер, не делал. То же самое и с Моцартом, которым одно время пытался увлечь кота сходивший с ума резидент. К счастью, Хупер вовремя сообразил, что ещё немного такой просветительской деятельности, и он спятит бесповоротно, раз и навсегда. Напуганный такой перспективой, Хупер плюнул на угодившего в мировоззренческий тупик кота и обратился к своим резидентским обязанностям, от которых тот его постоянно отвлекал.

Целый день Хупер занимался проклятым микрофоном — он всё ещё надеялся его починить. С похмелья, видимо. Короче говоря, майор разобрал окаянную маленькую железяку на части, аккуратно разложил их на столе и принялся сушить феном жены. И кто знает, может быть, из этой затеи что-нибудь и получилось бы, если бы не кот, который весь день бродил по дому в поисках чего бы сожрать. У Коли глаза на лоб лезли, а у Хупера началась жуткая аллергия на кошачью шерсть. Наверно, поэтому он и чихнул так страшно, когда склонился над высушенными детальками, чтобы их пересчитать. Когда Хупер открыл глаза, считать уже было практически нечего. Тогда он выключил фен и погнался за котом, который подошёл посмотреть, кто там так чихает. А Коля погналась за ними обоими, чтобы в случае чего помочь Хуперу, если он один не справится. Так они и бегали втроём по всему дому, пока не зазвонил телефон.

Это была Люси Триммер по кличке Нонстоп, разнузданная секретарша из его издательства. Рассказав вкратце про очередного подонка, который сначала валялся у неё в ногах, даже брил их иногда по её просьбе, а потом вдруг взял себе за правило лупить её почём зря шлангом от пылесоса, она напомнила Хуперу про «Мышиную возню в курятнике». Тут майор вспомнил незаконченное ещё эссе с таким названием и подзаголовком «О современном культурном кошмаре, терзающем дрыхнущее Королевство», которое он давным-давно обещал написать для журнала «Британская Хрень», как раз и посвящённого подобным вопросам. И (пропади всё пропадом!) Хуперу снова пришлось пообещать — всё-таки секретарша отдавалась ему пару раз из уважения к его «свежему постхичкоковскому стилю». По крайней мере она это объясняла именно так. 

Dаnnу & Ноореr: у разбитого корыта.

Когда на третий день Дэнни вернулся к резидентскому очагу, входная дверь была открыта настежь. Он вошёл и глазам своим не поверил: Хупер и Коля тихо сидят на пороге кухни и внимательно наблюдают за Носковым, который на столе расправляется с не успевшей даже разморозиться рыбой-палтусом.

— Слава КПСС! — поздоровался Дэнни с хозяевами.

И вместо обычного своего «Иди ты в жопу!» Хупер поднял на него потухшие глаза и тихо спросил:

— На мокрое пойдёшь?

Дэнни, которому ещё пять минут назад казалось, что это с ним произошло непоправимое, посмотрел на кота и спросил:

— Так далеко зашло?

— Дальше некуда, — ещё тише ответил Хупер, а Коля прижалась к нему всем телом.

Когда Хупер в общих чертах описал Рубиройду положение вещей, тот первым делом предложил джин тоником больше не разбавлять. Не та, мол, ситуация. Хупер подумал и согласился. Потом спросил:

— Ну а ты как?

— А чего я? — Дэнни покосился на Носкова. Тот зашёл в комнату проверить, не жрут ли они тут втихаря. — Меня Борман выгнал, скотина.

— За что?

— Да в футбол с Киганом на стоянке поиграли. В обед.

— Ну и что? — Хупер снова налил до краёв. — У вас же это вроде поощряется. Вместо пьянки.

— Поощряется-то поощряется… да кто ж его знал, что это Борманов «Додж»… ну, который мы изуродовали… Вот же мудак! — неожиданно возбудился Дэнни Фёдорович. — Ведь купит, сволочь, чего ни попадя, и — хрясь на стоянку! А ты поди разберись!

— Ну и дураки же вы там, — сказал Хупер. — Хотя плевать. Всё равно тебя на следующей неделе в Лондон забирают.

— Чего это? — испугался Дэнни. — Там же Паша!

— Капитаном быть хочешь, а Пашу боишься? Какой же из тебя, на хрен, капитан?!

— Такой же, какой из тебя, на хрен, майор! — закричал Дэнни. Потом тихо сказал: — А я, может, уже и не хочу.

И покосился на кота, который снова зашёл в гостиную убедиться, не жрут ли они тут всё-таки втихаря.

(И Дэнни действительно вскоре отправился в Лондон. Там у него было много грязной работы, но только одна забота — день и ночь следить за Пашей, потому что они опять шпионили вместе. И это сильно его измочалило. Но однажды он встретил на автобусной остановке бородатого русского деда в рясе и с крестом на груди. Они разговорились на скамейке — Дэнни спрашивал, а дед отвечал, — и юный нелегал вдруг понял, что человек этот совершенно не способен лгать. И это его потрясло. И как-то сам собой перед ним открылся новый, светлый и радостный мир. Когда они расставались, священник записал ему адрес русской церкви в Лондоне, потому что Дэнни хотел ещё много чего узнать. В ту ночь он почти не спал, а на следующее утро вдруг вспомнил, что зовут его Фёдор Допотопов, и вообще вспомнил всё, и ему стало тошно и страшно. Но, к счастью, была и надежда — ведь дедушка утверждал, что надежда точно есть. А потом возгорится и любовь. И он стал ходить в храм, где этот человек служил Богу, и многое там открылось Фёдору, и он начал постепенно узнавать эту странную незнакомку — замёрзшую свою душу. А на службе начались неприятности, потому что нельзя же, в самом деле, работать Богу и мамоне. Но Фёдор был простой парень, так что даже и не пытался. Он просто плюнул на этого мамону, раз он такой урод, и старался про него даже не вспоминать. Паша тоже не подкачала и ещё разок сыграла важную роль в его жизни. Нет, она не падала на него больше, отнюдь, и даже ничего на него не роняла. Просто однажды угостила его отравленной сигаретой, которую берегла для себя на случай, «если контрразведка бабушки Лизы [13], наконец, врубится». Потом, навещая Феденьку в больнице, Паша требовала, чтобы он поклялся ей на Библии, что простил её и верит, что она просто перепутала пачки. Оказывается, она была к нему неравнодушна и даже вставила в одну шифровку свой стих про него. Среди прочего там было и такое: «О, рыцарь плаща и кинжала! Ты мужественно сведенья собрал. Тобой гордится Русская Держава и Сидорчук, товарищ генерал». Фёдор, который уже здорово изменился, конечно же, её простил и даже сам попросил у неё прощения за то, что, не зная её доброго сердца, так её боялся. Потом англичане всё-таки откачали Фёдора, а русские комиссовали, хотя и тем и другим это далось нелегко. И теперь он дьяконом в одной деревенской церкви в России.).

— Ладно, — сказал Хупер, — завтра отвезём котяру назад. Со старым микрофоном.

— Со старым? — с сомнением в голосе спросил Дэнни.

— Да, со старым! Со старым! В России кризис, а мы тут будем на котов микрофоны новые вешать. Так, что ли?!

По тупому взгляду, которым на него смотрел Дэнни, Хупер догадался, что полностью убедил собеседника.

— Ну вот и ладно, — сказал майор. — Эта тема закрыта. А сейчас сгоняй в лавку за треской, а то я там уже примелькался. 

Тоmоrrоw Nеvеr Кnоws.

Но назавтра у них ничего не получилось — куда-то делся ошейник. Они его полдня искали, но, разумеется, так и не нашли. Тогда они пошли выпить пива в саду, потому что в последнее время там было как-то спокойнее, и стали думать, что теперь делать.

— А на хрена ты его снял-то с дурака? — спросил Рубиройд, прикуривая две сигареты.

Хупер взял одну, затянулся и сказал:

— Он не дурак.

И внимательно посмотрел на Дэнни Фёдоровича, как бы сравнивая его с кем-то. Впрочем, может быть, парню это просто показалось сквозь мутный стакан.

— А не мог ты его в кабаке заложить? — продолжал приставать Рубиройд. — Он же дорогущий вроде. Заклёпки-то на вид золотые. А?

Вопрос был прямой, но, в общем-то, реалистичный. Поэтому Хупер не стал орать, а просто тихонечко так закричал:

— Ты кому это говоришь, пацан?! Какие кабаки?! Какое заложить?! — Тут он замолчал, задумался и с горечью, которая отравила Дэнни последний глоток, сказал: — Я, кстати, про закладку-то… твою мать!

Хупер вдруг вспомнил, что позавчера должен был заложить в пустой булыжник в парке Королевы-матери подробнейший план канализации Даксборо, который им наконец с таким трудом удалось достать. Курьер из Центра уже полгода торчит в Брюгге в ожидании звонка о состоявшейся закладке. А тут недавно сам звонил, уточнял пароль. Забыл, говорит, за столько месяцев.

— Да ты что? — не поверил Дэнни. — А чего?

— А того!

— Ни хрена себе! — воскликнул Дэнни. — И когда теперь?

— В следующую среду, кажется. Ты, кстати, напомни, а то у меня с башкой что-то в последнее время.

— Ладно. А нельзя его тогда без ошейника вернуть? — не унимался юный друг майора. — Кстати, откуда он взялся-то, ошейник этот? Никогда не поверю, что такую дорогую хреновину жадные московские жлобы нацепили на кота, который в эмиграцию… чтоб он тут в ней по Англии шлялся. Да они лучше удавятся! Подделка, да? Артефакс?

— Сам ты артефакс. Настоящий ошейник. Графиня его в Питере купила, в антикварной лавке. А уж потом наши мудаки засадили в него микрофон, когда она в Смольный на встречу выпускниц попёрлась. Шебутная, говорят, была бабка!

— Графиня? — удивлённо спросил Рубиройд, который, благодаря всё той же Паше, не помнил никакой графини.

— Ну да, покойная графиня. Бывшая хозяйка кота. Она там вроде училась когда-то.

— Где?

— В Смольном институте, при царе.

— Что-то я не пойму, — сказал Дэнни, сдувая пену на Хупера. — Так коту сколько лет-то?

— Года четыре, наверно, — ответил Хупер и тоже сдул пену, но менее удачно, потому что ветерок был в его сторону.

— Сам же говоришь — при царе…

— Да это графиня при царе! — закричал Хупер. — А потом она в Англию свалила. Пересидеть. А недавно вернулась в Питер и купила кота. А к нему ошейник. Понял? А в ошейнике этом, говорят, ещё Виссарион Белинский ходил.

Тут Дэнни совсем уж вытаращился на Хупера.

— В смысле — со своей таксой, — пояснил майор.

— Ну вот! Ну и классно! Давай его себе на память оставим, когда найдём. (Хупер нисколько бы не удивился, если бы выяснилось, что парень Белинского принимает за Дзержинского.) А кота без ошейника отдадим.

— Можно и без ошейника… — задумчиво сказал Хупер. — А если до Москвы дойдёт? Он же на балансе.

— Кто? — спросил Дэнни и, пока Хупер собирался с мыслями, промочил горло половиной стакана.

— Ошейник. В нём же микрофон. Да ты чего из моего стакана-то дуешь?!

Хупер отобрал стакан и поскорее допил, что там было.

— Ой, извини. А мой где? — спросил Дэнни и внимательно осмотрел довольно большой кусок Англии в непосредственной близости от себя.

— Да вон же твой. Да не этот! Вот этот.

— Так у кого он на балансе? — спросил довольный Дэнни.

— Кто? — спросил Хупер, глядя на чахлый куст можжевельника, который прямо на глазах превращался в цветущий мексиканский кактус.

— Ошейник, — наугад сказал Дэнни, немножко подзабывший тему разговора, и угадал.

— Что — ошейник? — рассеянно спросил Хупер, думая про себя чуть ли не с ужасом: «Чего это кактус-то расцвёл?!».

— У кого на балансе? — задал Дэнни свой следующий вопрос после следующего стакана.

— Да хрен его знает, у кого! У кого-то на балансе.

И они ещё полчаса говорили про баланс. Очень горячо, заинтересованно и компетентно. И это могло бы вызвать удивление, если бы ещё большее удивление не вызывало количество пивных бутылок, валявшихся вокруг собеседников. Наконец, Хупер предложил новую тему:

— Как же мы теперь с тобой доктора будем контролировать?

— А что такое?

— Ну, без ошейника-то.

— А что, без ошейника доктора никак?.. Кстати, какого доктора?

И Рубиройд уставился на Хупера пытливым взглядом.

— А ты не знаешь, какого доктора?!

Хупер, наконец, отыскал собеседника и вернул ему его пытливый взгляд. Только в ещё более пытливой форме.

— Не знаю… — сказал Дэнни таким тоном, что Хупер, уже прилично его изучивший, сразу понял: «Вот оно, начинается». — Слушай, у нас там вроде оставалось полбутылки со вчерашнего… со вчерашней…

— Хрен с тобой, неси, — вздохнул Хупер.

И они напились, как заведующий клубом с баянистом. 

Аnоthеr Jоllу Моrning.

А на следующее утро Коля принесла ошейник. Это, оказывается, она уволокла его на второй этаж и спрятала там под кроватью. А теперь, видно, совесть заговорила. (Кстати, она у Коли чуткая была, не то что у некоторых. Иногда Хупер даже завидовал своей собаке, но не решался себе в этом признаться. С другой стороны — что это за шпион, разгуливающий под ручку с собственной совестью? Это же курам на смех, утешал себя Хупер.) Как бы там ни было, Коля принесла ошейник и положила его на пол перед котом. Тот как раз облизывался после завтрака и на подарок даже не посмотрел, а Коле дал лапой по носу. Чтобы не подходила так близко. Тогда Коля обиделась, залезла на диван и уткнулась мордой в подушку.

Тут в гостиную вошёл Дэнни, обрадовался и надел ошейник на кота. А тут и Хупер вылез из кладовки, в которую занесла его вчера судьба. Пока резидент таращился на ошейник, Дэнни принёс с кухни миску тушёного мяса и поставил её перед котом, а Колю поманил на кухню. Потому что минуты три у неё всё-таки было — кот только что позавтракал и, закусывая тушёнкой, никуда торопиться не будет. Так что майор Хупер со старшим лейтенантом Рубиройдом не спеша поднялись на чердак, включили там в тайной комнате приёмник с магнитофоном и произвели запись. Потом воспроизвели, и результат превзошёл самые смелые ожидания — чавканье было бодрое и вполне отчётливое. Хупер с Рубиройдом молча обнялись.

— Наверно, микрофон просто грязью забило, — хриплым голосом сказал Дэнни и отвернулся. — А я его тряпкой…

— Молодец! Но прислуга-то в Хобби Холле на что? — пробормотал Хупер, едва сдерживая слёзы. — Мы, что ли, следить за ним должны?

— А кто? — удивился Дэнни.

И Хупер понял, что, действительно, хватил через край.

— Вообще-то, да, — согласился он. 

Грустный Соmе Васк.

Вечером они повезли Носкова назад. Провожавшая их Коля по случаю избавления от ига выглядела весёлым и счастливым щенком. «Так помолодела — не узнать!» — радовался за неё Хупер. По дороге под буйный храп кота, снова павшего жертвой валерьяновой колбасы, нелегалы разговаривали о чём попало.

— Слушай, Мак, — повернулся Дэнни к Хуперу, — а что это за хрень-то была такая?

— Какая? — спросил Хупер и посмотрел на соратника, делавшего (такое создавалось впечатление) слишком большие глотки.

— Ну, которой мы тут неделю занимались, — сказал Дэнни и отдал бутылку. — Кот этот… доктор какой-то…

— Сам не понимаю, — сказал Хупер.

— А если в Москве узнают, что мы неделю тут с этим котом простебались?

— Да пошли они все! — разозлился вдруг Хупер. — Говорю тебе — это ошибка.

— Что ошибка? — Дэнни протянул Хуперу зажжённую сигарету. — Где?

Хупер с удовольствием ответил в рифму:

— В …!

— Не, ну серьёзно, — приставал Дэнни Фёдорович.

— А серьёзно, мне кажется, что наши уроды в Москве до того там заворовались да заблядовались, что чего-то, на хрен, перепутали.

— Чего перепутали?

— А хрен его знает, чего! Только не должна разведка заниматься такими придурками, как доктор. И котами такими!.. Особенно котами! — И он обернулся назад. — Даже такие мудаки, как мы с тобой. Понял? Не должны.

— А чем же нам тогда заниматься? — расстроился Дэнни.

И тут Хупер сказал совсем уж странное:

— Да вообще пора подвязывать.

Дэнни надолго замолчал. Наконец, ему надоело слушать кота, который напоминал ему своим храпом какое-то место из Модеста Мусоргского, которого Дэнни терпеть не мог, и он сказал:

— Давно хочу тебя спросить — ты где так по-английски научился? Ведь не отличишь от какого-нибудь замудонца уоррикширского!

Хупер повернул голову и внимательно посмотрел на Дэнни.

— В смысле языка, — пояснил тот.

— У нас в коммуналке англичанка жила. Мисс Риверс. Джоанна Сэди Риверс. Я как говорить начал, так мы с ней и болтали потом пятнадцать лет.

— Да ладно! Откуда у вас англичанки говорящие?

— Она идейная была старушка. Сначала в Коминтерне, потом в Ухте, в лагере, потом в Питере преподавала. Домой уже не поехала, — сказал Хупер и улыбнулся. И улыбка у него получилась светлая. — У неё здесь никого не осталось. Она из Ковентри была. Знаешь, что из него дружки твоего Бормана сделали?.. А ты?

Спросил Хупер и тут же вспомнил, что Дэнни-то до сих пор принимает себя за англичанина. Так что вопрос получился дурацкий, а может, и провокационный.

«Интересно, он по-русски-то помнит хоть что-нибудь?» — подумал майор.

— Я в школе, — как ни в чём не бывало ответил Дэнни.

— Понятно, — сказал Хупер.

(На самом-то деле английскому языку будущего Рубиройда научил рязанский слесарь-сантехник Семён Мылов, его отчим. Самому-то Сене было по барабану — что английский, что туркменский (может, туркменский даже лучше). Зато уж драл он Фёдора как сидорову козу! Хотя, казалось бы, зачем пасынку рязанского слесаря-сантехника английский язык? Абсурд! Но всё очень просто в этой жизни: Сеня Мылов страстно любил футбол. А так как рязанский «Большевик-Пищевик», за который должен был болеть Сеня, играть в эту игру не умел, слесарь заинтересовался футболом английским. Так что по субботам маленькому Феде приходилось переводить Мылову всё, что болтали в своих репортажах для программы «Grаndstаnd» комментаторы «ВВС Wоrld Sеrviсе». И так они оба увлеклись этим делом, что уже каждую субботу торчали у приёмника, а если не было тура, то ходили как в воду опущенные. В такие дни Фединой матери самой приходилось выносить ведро и прибивать на кухне гвоздь для полотенца. Так что со временем и она тоже стала ярой болельщицей. А уж когда Мылову дали пятнадцать суток за критику руководства ЖЭКа в рабочее время (да ещё отягощённую рукоприкладством в нетрезвом состоянии), сантехник подался в кухонные диссиденты. И пришлось Фёдору переводить отчиму уже не только примитивную скороговорку недалёких футбольных комментаторов, но и гнусные наветы высокообразованных (а следовательно, далёких) врагов советской власти на прекрасном английском языке. Ибо Семён Мылов решил прояснить для себя смысл происходящей в России трагедии. А слушать Би-би-си на русском ему в голову не приходило, да и глушили её. Таким образом, «ВВС Wоrld Sеrviсе» в их квартире не затыкалась ни днём ни ночью. Результатом всего этого стали немыслимые для Рязани успехи ученика Допотопова на ниве английского языка. Так что уже в девятом классе учительница по этому предмету, души в нём не чаявшая Клавдия Порфирьевна, познакомила Фёдора со своим сожителем, сотрудником рязанского КГБ майором Раскольниковым.).

— Так что, получается, ты ничего за это время от кота в Москву не передавал? — спросил Дэнни. (Баблов уже два года каждую неделю отправлял в Центр аналитическую записку о происходящем в Хобби Холле.).

— Почему не передавал? Ещё как! — ответил Хупер.

— Но кот же у нас был.

— Ну и что? Я у Мэрион с полки книжку взял.

— Какую ещё книжку?

— «В поисках утраченного темени». Какого-то… забыл… мудака французского.

Хупер просто решил пошутить. Зачем-то. Хотя в шутке его, как всегда, была только доля шутки. Потому что на месте полоумного француза Пруста русский писатель Дж. Л. Хупер так бы эту хреновину и назвал. Темени-то там, действительно, не хватало!

— Не может так книжка называться! — не поверил Дэнни. — Наверно, племени?

— Какого ещё, в жопу, племени?!

— «В поисках утраченного племени», наверно. Ну, про индейцев там или про этих…

— Сам ты индеец! — возмутился Хупер. — Ты сколько книжек-то в жизни прочитал?

Дэнни задумался.

— Штук восемь, что ли.

— То-то и оно! И собрался с писателем спорить? (Они помолчали немного, размышляя, что же всё-таки имел в виду Хупер.) У Мэрион там ещё комиксы были. Про уток говорящих. Я сначала их взять хотел, но там вообще — сюр! А эту полистал — как раз то, что надо! У доктора же сумасшедший дом всё-таки, а не утиная ферма. Так что вот из этих «Поисков» и херачил всю неделю. А там такая, я тебе скажу, хрень, что наши ещё год, а то и два будут разбираться. Ничего, пускай попотеют, козлы московские!

И Хупер кровожадно улыбнулся.

— Но теперь-то с микрофона будешь? — спросил Дэнни. — Всё же в порядке теперь — кот-то опять на связи.

— Не знаю, Дэнни, не знаю, дорогой, — серьёзно сказал Хупер и остановил машину. — Ну вот и всё. Прощай, котяра!

Они вышли из «Воксхолла» и пошли к воротам. Хупер нёс беспробудного Носкова, а Дэнни — мягкую подушку с дивана. По такому случаю Хупер и её не пожалел. «Подумаешь, Мэрион пару дней поорёт, зато кот ночью не простудится». Что касается подушки как улики, то Хупер, которому до смерти осточертела вся эта нелегальная возня, давным-давно отучил себя обращать внимание на подобные вещи.

Они остановились у ворот, и Хупер сказал:

— Ну, почеши ему, что ли, за ушком на прощание.

Дэнни почесал, но кот даже не шелохнулся. А Хупер смотрел на кота, храпящего у него на руках, и Дэнни казалось, что ещё мгновение — и он его поцелует. Но ничего такого не произошло. Хупер просто просунул кота сквозь прутья ворот и уложил на подушку, заранее приготовленную Дэнни Фёдоровичем на травке.

Они ещё немного постояли у решётки и посмотрели на русского кота в лучах заходящего английского солнца. Тот, безмятежно раскинувшись на своей подушке, казался воплощённым умиротворением, которого так не хватает героям нелегальных битв на заросших чертополохом полях невидимой войны. И это их тронуло до глубины души. Что бы они там потом ни болтали по пьянке.

Заводя мотор, Хупер сказал:

— Может, в Лондон до утра? Надо развеяться.

— Опять с блядями?

— Может, и с ними. Как дело пойдёт.

— Коля же одна дома!

— Да мы быстро. Одна нога здесь…

— Поехали, — сказал Дэнни. 

Асhtиng, леди и джентльмены, котяра вернулся!

Когда Шульц постучал в дверь комнаты Дарлинга, тот стоял у окна и наблюдал за котом плотного телосложения, который медленно (если не сказать — степенно) брёл по густой траве парка. Время от времени животное равнодушно поглядывало на окно, в котором торчал Дарлинг, и облизывалось. «Чертовски наглая зверушка», — подумал про себя Уильям, которому вдруг показалось, что котяра видит его насквозь. И ему стало не по себе от мысли, что в глазах животного он, Уильям Дарлинг, ничего собой не представляет.

«Но каков наглец! Шляется здесь, в то время как…».

— Я принёс вам костюм, сэр, — сказал Шульц, входя.

— Прекрасно, Шульц. Вы, как всегда, на высоте. Обратите внимание, какая наглая скотинка!

Он поманил Шульца к окну, ибо тот встал посреди комнаты и уставился на Дарлинга.

— Вон там, в парке.

Шульц подошёл к окну и посмотрел в направлении, указанном детективом.

— Да ведь это же Носков!

Последний раз Шульц так орал при форсировании Днепра, когда русская мина ни с того ни с сего разворотила задницу Брюкеншнайдеру.

— С вашего разрешения, сэр!..

И он кинулся прочь из комнаты.

«Батюшки! — воскликнул внутренний голос где-то в глубине Дарлинга. — Мне и в голову не пришло…».

Он видел из окна, как толстый кот и почтенный старик приближаются друг к другу по траве парка. Сойдясь, они обнялись. Дарлинг не верил своим глазам, но собственными глазами он видел: они обнялись! Потом Шульц отвернулся, затряс плечами и зарыдал, а кот сел на землю и принялся чесать за ухом. Было видно, что он тоже растроган. Но больше всего Дарлинга поразило удивительное чувство такта животного. Кот чесал за ухом, как ни в чём не бывало. Как будто поблизости не было никаких рыдающих стариков, никаких растроганных Шульцев. Когда дворецкому немного полегчало, кот перестал чесаться и, не спеша, направился к дверям Хобби Холла. Утирая слезы, Шульц последовал за ним.

Доктор, когда ему доложили о чуде, вовсе не побежал сломя голову приветствовать кота, а хлопнул стакан валерьянки и завалился на диван. Ведь от счастья тоже умирают. И кто как не Океанопулос, угробивший собственную тётю телеграммой об успешной сдаче экзамена по анатомии, знал это как нельзя лучше. После всех треволнений последних дней доктор решил поберечь свою сердечную мышцу и до поры до времени отложил волнительную встречу с беглым котом. Перед тем как отдаться исцеляющему сну, Океанопулос мысленно прописал себе на ближайшее время пять стаканов валерьянки.

Когда Дарлинг явился на кухню, там был аншлаг. Носков возился с бараньей ножищей на столе, ничуть не смущаясь обилием публики вокруг. Все хотели посмотреть на страдальца, и в результате возникла небольшая давка. Кашлинс умолял полковника слезть с него, так как с пола, по его словам, ничего не было видно. А миссис Уоплдопл громогласно выражала недоумение, как может Кашлинс в такую минуту ползать по полу, вместо того чтобы во все глаза следить за происходящим. В конце концов пристыженный Кашлинс забрался по костылю Дарлинга на буфет и принялся следить за событиями оттуда.

— Заговорила всё-таки совесть! — радостно завопила миссис Уоплдопл. — Заговорила!

Незаметно сжав руку Дарлинга в толпе, Кларисса шепнула:

— Как он похож на позднего Мастроянни! Видишь эту усталость во взгляде?

В эту секунду кот повернул голову в сторону зрителей. К несчастью, усталость в его взгляде была полностью скрыта от Дарлинга развесистым ухом полковника Пепсодента.

— По-моему, он больше напоминает Черчилля на обеде у Сталина в Ялте, — прошептал в ответ Дарлинг, пригибая мешавшее ему ухо полковника к плечу полковника.

Бесси Драгстор крикнула кухарке из толпы:

— Ну дайте же ему ещё чего-нибудь! Не голодать же коту в такой день!

Марья радостно улыбнулась, видя, что бараньей ноге пришёл конец. Не теряя времени, она вытащила из-под фартука небольшого жареного кролика. При этом пространство кухни на мгновение озарилось сиреневым светом её панталон.

Кролик не явился для кота какой-то неразрешимой загадкой и в считаные минуты последовал за бараньей конечностью. После этого, как ни упрашивали его присутствующие, кот отказывался от всего, что ему предлагали. Кроме, пожалуй, рагу. Ирландское рагу было его слабостью. Но дальше дело не пошло. Никакая сила на свете не смогла бы заставить Носкова съесть ещё хоть кусочек в ближайшие полчаса.

Тогда Марья-Деесдемона, которой были знакомы подобные меланхолические состояния у животного, при помощи жестов стала втолковывать присутствующим, что пора им уже убираться с кухни, и публика начала неохотно расходиться. Только Джереми Кашлинс на шкафу никак не мог взять в толк, чего хочет эта старушка и к кому она, собственно, обращает свою варварскую мимику. И тут начинавшей уже сатанеть мисс Кукконен посчастливилось машинально покрутить пальцем у виска. Кашлинс напряг внимание. Не было сомнения, что кухарка сейчас обращается именно к нему. Пользуясь моментом, мисс Кукконен заложила левую руку за лямку передника, а правую протянула к двери таким выразительным жестом, что ему позавидовал бы не один памятник популярному в России революционеру Ульянову. Тут уж не нужна была и кепка! Для удобства наблюдавшего за ней со шкафа Кашлинса Марья на какое-то время застыла в этой монументальной позе. В результате у напрягшего всё своё внимание Кашлинса зародилось смутное подозрение, что пора, кажется, уходить. Со временем подозрение переросло в уверенность, и Джереми Кашлинс нехотя убрался с кухни.

Утомлённый всей этой вакханалией, кот давно уже спал под столом. 

Раскаяние в столовой.

В столовой только и говорили, что о чудесном повторении библейского сюжета в стенах Хобби Холла. Юный Риппер даже прочитал памятное место из Библии, где говорилось о возвращении блудного сына. Как уверял молодой человек, что-то толкнуло его вчера ночью выучить именно этот отрывок. Хотя сначала он намеревался продолжить изучение Деяний Апостолов. Все обратили взгляды на доктора. Тот встал с бокалом в руке.

— Да, дорогие друзья и вы, Кашлинс, ибо и к вам обращаю я свою речь, в то время как вы, Кашлинс, снова пытаетесь довести меня до белого каления. Но в этот радостный, благословенный день, Кашлинс, вам это не удастся!

Доктор начал свою речь таким вступлением потому, что выведенный последними событиями из равновесия Джереми Кашлинс затянул вдруг какой-то одному ему известный псалом на мотив, не известный даже ему самому.

Доктор продолжил:

— Кто был этот кот нам и кем были этому коту мы? Вот о чём должны быть наши помыслы сейчас… Не зря явился он к нам вновь, простив прошлое, но забыв ли? Да и можно ли забыть те муки, а, полковник?!

— Доктор! Я говорил тогда и повторю сейчас, что, когда шутки ради я побрил Носкова в то злосчастное утро, я понятия не имел, что усы у кошек отрастают так медленно, — с непередаваемой горечью произнёс полковник Пепсодент. — Поверьте слову солдата, это была самая неудачная шутка в моей жизни!

И он сел на место, склонив голову на рукоятку сабли.

— Надеюсь, полковник, это станет вам уроком на всю жизнь… А вы, Беатрис Драгстор? Как вы теперь сможете смотреть ему в глаза (я имею в виду кота), не содрогаясь от воспоминаний?! Как у вас рука поднималась кормить его стриптотрахтолонбуталом?.. Где вы его, кстати, берёте в таких количествах? Майский номер «Ланцета» утверждает, что запасы его в мире крайне незначительны. Впрочем, вы ведь не читаете «Ланцет», — печально констатировал доктор. — Так вот, вы знаете, как доверчив Носков. Метёт всё подряд! Я хотел сказать — ест всё, что ему ни дай, бедняга. Как же вы могли, Беатрис Драгстор?!

В другой обстановке вышеупомянутая Беатрис Драгстор так послала бы любознательного доктора, что он впредь сто раз бы подумал, прежде чем задавать ей самый невинный вопрос. Но сейчас она только горько улыбнулась в ответ и дрожащей рукой запихала в ноздрю пригоршню белого порошка. Казалось, Бесси была совершенно раздавлена воспоминанием о тех двух неделях, когда они с котом экспериментировали с непатентованными наркотиками. Носков тогда совершенно сошёл с рельсов. Злобный и кровожадный, выходил он из комнаты леди Драгстор на охоту и ночи напролёт гонялся по коридорам за несчастным Крэншоу. Причём в криках призрака слышался не наигранный, а подлинный драматизм.

В конце концов, деморализованный Крэншоу наотрез отказался покидать пределы своей комнаты. Когда же Шульц по поручению доктора принёс ему ночной горшок, чтобы добровольное заточение не стало невыносимо мучительным, призрак расхохотался ему в лицо. Крэншоу не утешило даже звание «Привидение Месяца», которого он был удостоен в те дни журналом «Усадьбы и Привидения». (Корреспондент журнала провёл в Хобби Холле незабываемую бессонную ночь, оглашаемую топотом Носкова и безумными воплями Крэншоу.) Долго ещё призрак сторонился кота.

— А вы, Кашлинс?! — Исполненный зловещим пафосом, доктор пошатнулся, но взял себя в руки и продолжил список злодеяний: — Ведь месяц (ме-сяц!) вы преследовали животное своим замогильным «кис-кис»! Зачем вы гонялись за котом со своей идиотской баночкой?

— Но я же пытался угостить его витаминизированным кормом, который мне прислала сестра, когда я сообщил ей, что у нас тут появилась киска. Откуда же мне было знать, что там бриолин?! — возмутился Кашлинс. — Из аннотации на банке понять это было совершенно невозможно. Вы же сами, доктор, неоднократно пробовали по моей просьбе содержимое банки и, насколько я помню, не отрицали, что это может быть корм для кошек! Мы с вами сомневались.

— Да! — вскричал Океанопулос. — Сомневались мы, но преследовали кота вы! Кашлинс! У меня нет ни времени, ни желания спорить с вами. Скажу только, что, если вам ещё раз посчастливится получить от сестры какую-нибудь баночку, наслаждаться её содержимым будете вы один. Это я вам обещаю!

Кашлинс угрюмо замкнулся в себе.

Возможно, он даже не слышал замечания миссис Уоплдопл. Та прокричала:

— Какую печальную историю вы рассказали, доктор! Но что же стало с бедной Клементиной? Боюсь, я упустила этот момент в вашем рассказе.

Доктор рухнул в кресло. Прямо как старший Скрудж, собравшийся вздремнуть часок-другой. Между прочим, в силу какой-то стариковской причуды лорд Сопли регулярно выбирал для отдыха именно то кресло, в котором уже расположился кот. Нередко это становилось причиной вспышек ярости у обычно весьма уравновешенного животного. Судя по всему, кот не чувствовал себя достаточно комфортно под костлявым седалищем престарелого лорда.

Застыв в кресле с выражением невыносимого страдания на лице, доктор попытался собраться с мыслями. Но ничего, кроме эпизода с участием миссис Уоплдопл, ему в голову не пришло. Он вспомнил, как глухая старуха закрыла кота в комоде у себя в комнате. Носков забрался туда в надежде заморить червячка перед обедом, и только на следующий день Шульц спас обезумевшего кота из заточения. Жуткое мяуканье, на которое, в конце концов, и явился дворецкий, было охарактеризовано вязавшей в кресле миссис Уоплдопл как гробовая тишина. Она так и сказала не верившему своим ушам Шульцу:

— Бедный котик сидел там тихо, как мышка. Ах, если бы я только знала!

И таких случаев доктор мог бы припомнить десятки. В самом деле, жизнь кота в Хобби Холле была нелегка. «Не хватает ещё вспомнить безобразную сцену в постели Клариссы!» — подумал доктор. К счастью, до этого не дошло. Наконец, Океанопулос прервал свои раздумья и снова поднялся с бокалом в руке. Шульц в четвёртый или пятый раз с тех пор, как самый учёный из присутствующих за столом погрузился в молчание, наполнил его бокал.

— Что было, то было, — констатировал Океанопулос. — Но с этой минуты у всех нас появилась прекрасная возможность… подлейте-ка мне, Шульц… Да не упустит её никто!

И доктор осушил бокал. 

Бесси Драгстор: слеза о России.

Ближе к вечеру Бесси Драгстор всё же добралась до своей комнаты. Сегодня вдова счастливчика Горацио решила устроить себе «девичьи смотрины». Так она не без юмора называла нехитрую процедуру разглядывания себя в зеркало шкафа с целью выяснить, как идут дела. В смысле — не пора ли на какое-то время тормознуть с героином и пересесть на что-то более освежающее. Беатрис разделась догола, уселась по-турецки на стол и задумалась о том, что она, собственно, ещё пару минут назад собиралась делать. Так и не дождавшись от себя ничего конкретного, она скрутила ядрёную самокрутку, закурила и огляделась по сторонам. Повсюду валялись тряпки, но ничто пока не радовало глаз. Она уже начинала задрёмывать, когда собственный храп неожиданно разбудил её. Тогда Бесси вытаращилась в пространство, и её внимание привлёк неказистый песцовый жакетик тысяч за восемьдесят, одиноко валявшийся в углу. Надевая пушистую вещицу, она почему-то вспомнила румяных московских тёток своей молодости. В таких же, только стёганых, ватниках морозными зимними ночами (когда Бесси возвращалась из кабака или ментовки в общагу журфака… Или филфака? Она уже забыла, с какого факультета этого самого Лумумбы её отчислили) гребли они белый русский снег в чёрную русскую даль. Под присмотром красной русской луны. Широкими скрипучими лопатами… Бесси слезла со стола, всхлипнула и высморкалась в рукав. А чуть позже две огромные мутные слезы навернулись на два огромных красных глаза и рухнули на два больших мозолистых пальца двух длинных, давно не бритых ног. (Увы, умилённая и растроганная, она не успела их убрать, так что завтра будет слегка прихрамывать.) Бесси безумно захотелось питерского «Беломора», которым угощали её эти жизнерадостные тётки. «О, как филигранно они ругались матом!» Она вздохнула, запахнула полы жакета и подошла к шкафу. Посмотрев с минуту на своё отражение в зеркале, Беатрис Драгстор состроила любимую гримасу «Я спятила буквально только что» и констатировала: «Хороша!» Впрочем, без всякого самодовольства. Потом распахнула полы жакета и застыла в позе то ли покосившейся статуи Свободы, то ли девицы из заведения для одиноких мужчин, собравшейся, наконец, взгромоздиться на шест… Тут мы прервём описание этой трогательной сцены. Просто чтобы не ставить под удар существование тысяч так называемых счастливых браков, которые и являются таковыми только потому, что состоящие в них мужчины никогда не видели голой Бесси Драгстор в меховой телогрейке нараспашку… И вот, когда она уже готова была вынести себе очередной оправдательный приговор, зеркальная дверца шкафа открылась, и к её стройным ногам вывалился обмотанный разноцветными колготками Джереми Р. Кашлинс…

…но Бесси не догнала его, ибо в этот вечер Кашлинс обогнал ветер. 

Самопожертвование Риппера.

Утро начиналось божественно. Ни свет ни заря Океанопулоса разбудил юный праведник Риппер. Он сообщил решившему было зарезать его доктору, что уезжает в Лондон, а оттуда в Африку. Тогда Океанопулос уселся поудобнее на подушке и принялся выслушивать утренние бредни юноши, который, судя по всему, так твёрдо встал на путь добра, что персонал в аду потерял всякую надежду на давно назначенную встречу с ним. Оказывается, с момента своего чудесного превращения, в котором такую памятную роль сыграла леди Драгстор, Джон Риппер только и делал, что звонил каждую свободную от добрых дел минуту в лондонский благотворительный фонд «Надежда Пока Без Штанов». Фонд этот занимался отправкой добровольцев в самые отдаленные уголки Чёрного континента. За их счёт. Там благородные молодые люди должны были отдавать все силы популяризации супов и каш быстрого приготовления среди дремучего местного населения. И вот фортуна, наконец, улыбнулась Рипперу! Сегодня в четыре утра он дозвонился до фонда и получил уверения от тамошнего сторожа, что будет немедленно отправлен в Африку, как только переступит порог благотворительного учреждения. Сторож дважды пообещал своё самое активное содействие и только после этого бросил трубку. Так что Риппер пришёл прощаться.

Растроганный доктор напутствовал юного миссионера такими словами:

— Мой дорогой Джонни, зная некоторых членов вашей семьи, я ничуть не удивлён тем, что вы явились ко мне (в полпятого утра, заметьте!), чтобы сообщить о принятом вами решении. Откровенно говоря, чего-то подобного я ждал с момента вашего появления в Хобби Холле.

Говоря это, доктор ежесекундно зевал, раздвигая челюсти наподобие свирепого африканского льва. Ибо на протяжении всего разговора Океанопулос не переставал надеяться на скорую встречу молодого Риппера с парочкой этих царей саванны. Доктор прямо-таки видел эту забавную сцену… Потом на место трагедии слетятся пеликаны, чтобы насладиться объедками. Потом… Что будет потом, доктора не интересовало.

— Жаль только, что вам не удалось уговорить дядю отправиться вместе с вами. Думаю, у него были бы неплохие шансы на ближайших выборах вождя какого-нибудь племени. Тогда бы ваши дела пошли как по маслу.

— Что вы, доктор! Дядя Джереми, конечно, очень увлекающаяся натура. Но он быстро остывает. Ему постоянно нужны новые впечатления и идеи.

— Идеи? — недоверчиво переспросил доктор.

— Ну да! Помню, тётя Мадж рассказывала мне, как в детстве он увлекся коллекционированием марок. Дядя уже собрал коллекцию из двух штук, когда, отклеивая третью марку от конверта, который он вытащил из соседского почтового ящика, буквально впал в бешенство. Марка никак не отклеивалась, и это положило конец дядиному интересу к коллекционированию. В сердцах он порвал конверт и выкинул его на помойку вместе с альбомом для марок. Но самое ужасное было в другом. Письмо, которое уничтожил дядя, было направлено нашему соседу с Даунинг-стрит, 10 [14]. В нём мистеру Скрю-Драйверу предлагалось занять освободившийся в правительстве пост министра финансов. Представляете?! — Мальчуган вытаращил оба глаза (и карий, и тот, что с фингалом) на только что начавшего зевать Океанопулоса. Доктору, в свою очередь, тоже пришлось вытаращиться на Джонни. Так что закрыть рот Океанопулосу удалось не раньше, чем юный Риппер продолжил свой монолог. — Три дня Великобритания прожила без министра финансов! Правительство, очевидно, думало, что мистер Скрю-Драйвер размышляет. Хотя это тоже странно. Делая такое предложение нашему соседу, правительство должно было его хоть немного знать.

— Да, такие предложения незнакомым людям не делают, — согласился доктор. — Но почему ваш Скрю-Драйвер в порядке, так сказать, исключения не мог денёк-другой подумать?

— Дело в том, что это было не в его вкусе, сэр. По словам тёти Мадж, этот Скрю-Драйвер довольно плохо соображал.

— Понятно, — сказал доктор.

— К счастью, — продолжил Джонни, — когда соседу пришло второе письмо с тем же предложением, дядя Джереми уже напрочь утратил интерес к филателии.

Из всего сказанного доктор сделал неутешительный для себя вывод, что бедняга Кашлинс ещё не готов миссионерствовать на просторах Африки. Доктору оставалось только поздравить тамошних жителей, и без того не обласканных Провидением, с такой неожиданной удачей. Он сказал:

— Ну что ж, Джонни, вам виднее. Желаю успеха на том благородном поприще, которое вы избрали. А мы тут со своей стороны попытаемся поставить вашего дядю на ноги. И, кто знает, может быть, он ещё присоединится к вам на просторах Африки. Прощайте, Джон Риппер!

И доктор пожал синюю от татуировок руку благородного юноши.

— Но как же вы доберётесь до Лондона в столь ранний час?

Доктор вдруг вспомнил, что сейчас только пять утра. С другой стороны, он не видел ни малейших оснований для того, чтобы Джон Риппер задерживался в Хобби Холле ещё хоть на пару минут.

— Пробегусь до железнодорожной станции! — по-африкански безмятежно улыбнулся Риппер. — Говорят, здесь всего семь миль. 

Безумствующие за столом. Часть первая.

Отъезд молодого Риппера в Африку не мог быть, с точки зрения доктора, не чем иным, как самым что ни на есть добрым предзнаменованием. Поэтому Океанопулос сразу же после его ухода спокойно заснул, свернувшись калачиком под подушкой. Во сне доктор видел буйный расцвет Хобби Холла. При этом он одобрительно похрапывал.

Океанопулос ошибся. Причем ошибся страшно, роковым, так сказать, образом. Вообще-то, в жизни доктора можно было по пальцам пересчитать случаи, когда его прогнозы хоть в какой-то степени сбывались. В основном это касалось предсказаний о том, какой будет завтра день недели. При условии, разумеется, что Океанопулосу удавалось выяснить, какой день сегодня.

Итак, за завтраком Шульц положил перед доктором только что полученную телеграмму. Вот этот-то жалкий клочок бумаги и развеял неадекватно благодушное настроение, в которое доктор впал с утра. Держа телеграмму на изрядном расстоянии от себя и совсем невдалеке от бугристого носа полковника Пепсодента, доктор в который раз горько пожалел об очках, украденных у него лет пять тому назад полицейским в Калькутте. Вздохнув, он принялся читать. Читал доктор секунды две, не более. Именно по прошествии этого времени румяная ватрушка, которую Океанопулос положил себе в рот перед тем, как взяться за телеграмму, была изрядно напугана его истошным криком. И вместо того, чтобы отправиться вниз по пищеводу, ватрушка в панике заметалась по горлу Океанопулоса. Хотя уж её-то содержание телеграммы ни в коей мере не касалось. К счастью, самообладание не до конца покинуло Хьюго Океанопулоса, и из последних сил он исторг из себя нервную ватрушку. Пролетая над столом, та не причинила никому никакого вреда. Слетевший с миссис Глэгг парик не в счёт. Доктор тысячу раз просил медсестру не надевать его. Хотя бы во время приёмов пищи.

Через пару секунд ватрушка затерялась в недрах оказавшегося поблизости Носкова.

— Что случилось, доктор? — поинтересовалась миссис Глэгг, прилаживая парик к голове.

Доктор угрюмо молчал. И виной тому на этот раз были отнюдь не отвратительные завитушки на голове миссис Глэгг. На этот раз — не они. Дело, судя по всему, было куда серьёзней.

— Неужели Босния? — спросил полковник и покосился на кота, который прекратил жевать и собрался спрыгнуть со стола.

Атмосфера в столовой стала напряжённой. Кларисса прижала руку к груди и обнаружила там холодные пальцы Уильяма Дарлинга.

— Чепуха! — сказал тот немного нервно. — Весточка из дома? Плохие новости, доктор?

Доктор молчал, словно боец Вьетконга в лапах американских головорезов, которые всё равно по-вьетнамски ни бельмеса.

— В конце концов, Океанопулос, вы можете хоть на секунду перестать валять дурака и объяснить нам, что происходит? Здесь некоторые интересуются, — сказала из своего зелёного облака леди Драгстор.

Но даже этой мужественной женщине не удалось разомкнуть уста доктора.

На том конце стола, где примостились Кашлинс с миссис Уоплдопл, начиналась паника. Хотя не исключено, что Джереми Кашлинс принялся за строительство пирамиды из малосольных огурцов чисто машинально. С другой стороны, миссис Уоплдопл никогда не отличалась особым пристрастием к горчице, которую хлебала сейчас ложками.

Неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы на кухне (как обычно в это время) не чихнула мисс Кукконен. Доктор вышел из оцепенения. Да и немудрено. Не обратить внимания на то, как мисс Кукконен чихает, было просто невозможно. Это не удавалось даже несколько глуховатой миссис Уоплдопл. Она всегда в такой момент обращала внимание присутствующих на мышку, которая «скребется на кухне, да так громко!». За этим неотвратимо следовало ироническое уточнение полковника Пепсодента о «тараканах в голове вы знаете кого».

Однажды невинная, казалось бы, привычка кухарки чихать по утрам даже стала причиной запроса в парламенте. Местный депутат поинтересовался у министра обороны, что это за взрывы гремят каждое утро в окрестностях Даксборо? Когда же действительные причины регулярных сотрясений земной коры стали известны широкой общественности, газета графства выступила со статьёй, в которой рекомендовала Океанопулосу «перенести свои человеконенавистнические эксперименты в менее густонаселённую местность». В качестве таковой газета предлагала Бурятскую Лапландию под Киевом.

Итак, доктор Океанопулос вышел из оцепенения. (Можно только догадываться, какими красками обогатился бы образ любимца британской детворы старикана Вия, если бы литератор Николай Гоголь присутствовал сейчас за столом.).

Доктор открыл глаза и протянул руку куда-то в направлении между Кашлинсом и портретом средневекового дворянина, который, если художник верно ухватил сущность позировавшего, недалеко от Кашлинса ушёл. Еле слышно Океанопулос произнёс:

— В полдень здесь будет Полисчукинг.

На присутствующих это сообщение (надо смотреть правде в глаза) не произвело ровным счётом никакого впечатления. И Кашлинс опрокинул вазу с персиками на дремавшего по соседству лорда Сопли вовсе не потому, что у него затряслись руки. Такие штуки Джереми Кашлинс проделывал более-менее регулярно. Кстати, если бы доктор не был так взволнован в эту минуту, он наверняка задался бы вопросом, каким образом Кашлинсу удалось перевернуть несчастную вазу, стоявшую на таком расстоянии от него и казавшуюся практически неуязвимой?

Обитатели Хобби Холла как ни в чём не бывало продолжили завтрак. И только поведение престарелого лорда Сопли несколько выпадало из царившей за столом атмосферы всеобщего оживления, если не сказать воодушевления. Благородный отец Эшли Скруджа неожиданно перешёл на храп, очень напоминавший тот, что издают отдыхающие по пещерам великаны из японских мультфильмов.

Доктор окинул взглядом стол, и сердце его защемило от мысли, что он пригрел на груди клубок змей. Особенно циничным в эту МИНУТУ ему показалось поведение леди Драгстор, которая беззаботно покуривала своё зелье невдалеке от подавившегося ветчиной Кашлинса. Каждую затяжку Бесси непринуждённо закусывала сёмгой.

Океанопулос попытался сконцентрироваться на предстоящем визите адвоката. Но в голову лезли только обрывки шотландских матерных частушек, о существовании которых доктор не вспоминал, пожалуй, со врёмен начальной школы. Помнится, их пел тогда на переменах Эдди МакБрайд по прозвищу Свин. Как-то раз парень попытался исполнить свои частушки и на уроке, но мистер Гроббз сказал, что так дело не пойдёт. Он вызвал Свинова отца в школу, и назавтра все ожидали каких-нибудь изменений в вечно меняющемся облике Эдди. Фонаря под глазом или чего-нибудь в этом роде. Но, как ни дико это звучит, на следующее утро Эдди явился в школу без каких-либо следов дискуссии с отцом на лице. Более того, в туалете он показал избранным друзьям, в число которых входил и Хьюго Океанопулос, свою неприкосновенную, по его словам, задницу. Ребята не верили своим глазам: на ней действительно не было и следа упрёков мистера МакБрайда-старшего! Свин рассказал изумлённым одноклассникам, что вчера отцу было не до него. Он пришел домой поздно, совершенно пьяный и на вопрос Эдди, что, мол, и как, сказал только, что у мистера Гроббза совершенно отсутствует слух и петь с ним дуэтом сущее наказание.

«Эх, славные были денечки! — подумал Океанопулос. — Лучшего друга, чем Эдди МакБрайд, у меня не было. Отличный парень! Интересно, выучил он, в конце концов, таблицу умножения? Теперь он, кажется, вице-президентом где-то в Южной Америке. Что это я вспомнил Свина?.. Ах да! Полисчукинг! Надо будет встретить его во всеоружии». 

Бенефис Кашлинса.

— Кстати, — учёный решил порадовать присутствующих новым сообщением. Хотя они этого и не заслуживали, как только что выяснилось. Но таков уж был старина Хьюго Океанопулос. Таиться не умел или не хотел, кто его знает. — Наш юный друг… как его?.. Томми Рикер… отправился сегодня с утра в Африку и просил передать всем привет… А вам, Кашлинс, ещё и письмо. Держите.

Хватая письмо, Джереми Кашлинс учинил на столе невиданный разгром. Пока присутствующие разыскивали среди осколков и луж свои тарелки (у кого они уцелели), дядя Джереми решил поближе познакомиться с весточкой от дорогого Джонни. Он вожделенно уставился на листок бумаги, вырванный у Океанопулоса, словно перед ним в салате из омаров лежало не письмо полуграмотного племянника, а, по крайней мере, любовная записка времен Рамзеса Третьего. Сам же углубившийся в чтение Кашлинс сильно смахивал на великого археолога Шлимана, чрезвычайно заинтересованного телеграммой кредиторов, обнаруженной посреди раскопок… В конце концов, леди Драгстор надоело это немое шевеление губами, и она перевернула листок. Ей показалось, что Кашлинс совершенно не умеет читать вверх ногами. И дело пошло быстрее.

Минут через пятнадцать Джереми Кашлинс положил письмо обратно в салат и обратился к миссис Уоплдопл и лорду Сопли, единственным, кто дождался окончания его борьбы с каракулями племянника:

— Мой племянник Джон Риппер пишет мне, что на днях уезжает… — Кашлинс поискал нужное место в письме и, надо отдать ему должное, потратил время не зря: — …В Африку. Если я правильно понял вторую букву в третьем слове… Боже мой! — Кашлинс уже не считал нужным скрывать охватившую его экзальтацию. — Какое благородство! Он будет ходить без штанов, но… — Дядя Риппера сделал паузу, которой вполне хватило бы на пару фильмов Тарковского. — …С Надеждой! Слышите, миссис Уоплдопл, с Надеждой! — кричал Кашлинс старушке, которая доброжелательно ему кивала.

К несчастью, разыгравшийся наподобие шторма храп лорда Сопли практически заглушал крики беснующегося Кашлинса.

— Неужели?! — воскликнула старушка не без воодушевления. — Ваш племянник начал подавать надежды? Ну наконец-то! В конце концов, что ему оставалось делать при таком дяде, не правда ли?

Вдумываться в смысл сказанного полоумной старухой Кашлинс не стал. «Только время зря потеряешь», — решил он.

— Побегу вызывать такси до Лондона. Надо проводить Джонни. Тем более что остальные его родственники кто в Монте-Карло, кто в тюрьме. А в такую минуту надо показать мальчику, что…

Что надо показать мальчику в такую минуту, осталось тайной за семью печатями, ибо Кашлинс убежал.

— Знаете новость, Шульц? — закричала миссис Уоплдопл дворецкому, который вошёл в столовую и замер, глядя на разгром, учинённый Кашлинсом. — Джонни Риппер отправился в Монте-Карло навестить какого-то родственника в тюрьме. Тот, насколько я поняла, ходил по княжеству Монако без штанов… Если можно так выразиться… Ах, эти дьявольские казино! Покойный мистер Уоплдопл тоже, бывало, проигрывал там довольно крупные суммы. Но ходить в таком виде по городу!.. Нет, в наше время это было невозможно!

— Вот оно что… — задумчиво сказал Шульц, который никогда не бывал в Монако, куда так и не добрался вермахт [15], и не знал, с чего ему начать уборку на столе. — А ваза-то и двух дней не простояла! Надо думать, вся эта нервотрепка вывела-таки мистера Кашлинса из себя.

Обитатели Хобби Холла разбрелись кто куда, как стадо баранов, если такое выражение здесь уместно. Дипломированный же их пастырь, доктор Хьюго Океанопулос, засел в углу своего кабинета, чтобы, как и задумывал, встретить назойливого адвоката Полисчукинга во всеоружии. Так он это называл. 

Призрак у доктора. Разочарование.

Но вместо адвоката к нему вдруг припёрся Крэншоу. Придерживая шпагу, злодей-призрак тихонько просочился в дверную щель и бесшумно подошёл к столу, за которым доктор из последних сил боролся с одолевавшим его, как всегда, сном. Постояв немного в мрачном раздумье, Крэншоу поправил грязный бант на веками не мытой шее и вдруг истерически откашлялся. Не открывая глаз, доктор сказал:

— Наивные уловки, мой друг!

— Неужели? — сказал призрак и, обойдя вокруг стола, встал у доктора за спиной. Он уже собирался напугать его до полусмерти криком обезумевшего от голода жирафа, когда Хьюго Океанопулос уронил голову на разбросанные по столу бумаги и сладострастно захрапел.

— Проклятие! — закричал Крэншоу и отвесил доктору могучую оплеуху.

Но рука с татуировкой «Тауэр, блок 7, камера 12. Подавитесь нашей пайкой, гады!», как уже не раз бывало, прошла сквозь ненавистную румяную лысину и повисла в пустоте над столом. Тогда призрак снял парик, зажмурился и начал изо всех сил дуть на бумаги, приготовленные Океанопулосом для адвоката. Разумеется, ни одна из проклятых бумажек даже не шелохнулась.

— Наивные, повторяю, уловки, — сказал доктор во сне и улёгся поудобнее.

Скептически улыбаясь, Крэншоу вознёс костлявые свои руки над головой Океанопулоса… и в это самое мгновение храп доктора достиг регистров поистине патетических. Услышав такое, и великий Бетховен, скорее всего, снял бы шляпу. А там, глядишь, и запил бы, снедаемый завистью и сокрушением о своей никчёмности.

— Да что ж это, бля…, такое?! — трагически воззвал призрак ко всем постояльцам ада.

На этот душераздирающий вопль доктор (после небольшого анданте) отозвался буйным и сокрушительным фортиссимо. Тогда граф, содрогнувшись всем телом внутри штопаного-перештопаного камзола, окинул пылающим взором стены кабинета и принял единственно верное в этой ситуации решение. Разбежавшись, Крэншоу перепрыгнул стол с храпящим за ним доктором и бросился в открытое настежь окно.

Только побродив с полчасика по аллеям парка и послушав умиротворяющее карканье голодных ворон, Берти Крэншоу немного пришёл в себя.

«Чего я к нему попёрся-то? — размышлял граф, разглядывая свои драные ботфорты и совершенно забыв о цели своего визита к доктору. — Сколько раз говорил себе держаться от него подальше». 

«Жюльетта-девственница».

В ожидании звонка своего бывшего жениха Эшли Скруджа возлюбленная Уильяма Дарлинга Кларисса Бусхалтер лежала на постели в своей комнате и читала роман «Жюльетта-девственница» некоей Гликерии ван Хрюнинг. На прошлой неделе Кларисса наткнулась на этот бестселлер в книжной лавке Мыколы Морриса Нечитайло на окраине Даксборо. И была прямо-таки заворожена невероятным, немыслимым в наши дни названием этой книги.

— Это фантастика или что-то из мифологии? — спросила хозяина лавки довольно образованная для своих мозгов Кларисса.

Мыкола, не терпевший, когда его отрывали от воспоминаний о зелёном селе Запортчаны, откуда он ещё мальчишкой ушёл на войну полицаем, довольно злобно ответил, что понятия не имеет. У него совершенно нет времени читать всякое дерьмо, поделился своими обстоятельствами с девушкой мистер Нечитайло. Кларисса тут же купила роман.

Сейчас она читала, водя пальцем между строк:

«…Жюльетта поджидала МакНамару. Сердце её томилось неизвестностью. Но и любовью. Но больше неизвестностью. Неизвестно было, что можно ожидать от страстного МакНамары сегодня вечером. А ведь встреча, если память ей не изменяла, была назначена именно на сегодняшний вечер.

Волнуясь, девушка поправила лифчик фирмы „МакДоннел-Дуглас“, облегавший каждую уважающую себя грудь в этом сезоне.

„Неужели он снова попытается овладеть мной, как позавчера… кажется?.. Да, позавчера, — думала Жюльетта. — Вчера мы с Дороти ходили в турецкую кофейню. Какие там наглые рожи!.. Но что же мне ответить Румберто (так, кажется, правильно произносится его имя), когда он снова потащит меня на остановку пятого автобуса, чтобы отвезти на танцы в «Каналья-Палас?»“

Тут сердце её затрепетало от неожиданного появления молодого красавца в пёстрой тюбетейке на взмыленном стремительным бегом по пустырям Род-Айленда затылке. Дюжина шрамов, разбросанных там и сям по его загорелому мужественному лицу, недвусмысленно подчёркивала его закоренелую мужественность. Девушка глубоко вздохнула, несмотря на то что в инструкции к лифчику фирма-производитель настоятельно рекомендовала не делать этого. Но до инструкций ли было сейчас Жюльетте? Вид любимого сводил её с ума! Всё в нём, включая и головной убор, который мало кто носил этой осенью в Нью-Йорке, делало МакНамару неотразимым в глазах юной Жюльетты. Как назло, собираясь на свидание, она забыла очки в сейфе адвокатской конторы „МакКензи, Пратт и брат“, где работала уборщицей по особо важным делам. Так что своего любимого Жюльетта скорее почуяла, чем увидела. Почуяла по недвусмысленному аромату мужских духов „Капут, Майн Готт“ знаменитой немецкой фирмы „Глухомайнц“.

Румберто с некоторых пор не пользовался никакими другими марками. Аромат „Капута“ в последнее время не раз вырывал его из лап нью-йоркской полиции, которой, по словам МакНамары, не было ровным счётом никакого дела до остальных десяти миллионов жителей Нью-Йорка. Но теперь стоило только Румберто попасть в участок, как первый попавшийся капитан немедленно освобождал его, любезно провожая до порога. А патруль, притащивший МакНамару, засаживал под домашний арест. Подлечить насморк.

Влюблённые страстно обнялись на совершенно безлюдной в этот час улице в центре Манхэттена.

— Как поживаешь, крошка? — ласково обратился Румберто к Жюльетте, судя по всему. Ибо никаких других крошек поблизости вроде бы не было.

Сознание того, что её любят, пронзило избранницу МакНамары насквозь. А потом ещё и окатило с головы до ног волной неземного восторга. Так что не скоро собралась Жюльетта с силами, чтобы ответить любимому. Румберто даже было закурил. Но, услышав милый щебет влюблённой в него девушки, тут же забросил окурок в окно на семнадцатом этаже соседнего небоскрёба.

— Ах, милый, — прощебетала разгорячённая предвкушением счастья Жюльетта, — я весь день сегодня, это самое, думаю о тебе… Да! У меня даже глаз дёргался и руки тряслись. Представляешь, я вывалила ведро мусора прямо на голову какому-то старичку, когда он выходил из такой длинной чёрной машины у нашего подъезда. Совсем вылетело из головы, где у нас мусоропровод…».

Что ответил неотразимый МакНамара на это недвусмысленное признание в любви и ответил ли вообще (может быть, он просто пустился в пляс посреди Нью-Йорка?), навсегда останется тайной. По крайней мере для Клариссы. 

Кларисса и её Скрудж.

В комнате мисс Бусхалтер зазвонил телефон. Это был Эшли Скрудж, к которому Кларисса с некоторых пор уже не питала тех чувств, которые только что потрясли и сотрясли, как нам известно, девушку по имени Жюльетта.

— Эшли, ты? — сказала в трубку Кларисса, запихивая роман в комнатную туфлю, чтобы утратить его навеки.

— Я… в принципе, — довольно мрачно проговорил Эшли Скрудж, до которого, видимо, дошли кое-какие слухи о последних событиях в Хобби Холле.

— Что значит, в принципе? — возмутилась Кларисса, которая, в принципе, узнала Эшли, но была ещё не до конца в этом уверена. В конце концов, звонивший мог оказаться и Томми Найтингейлом, который в своё время тоже знавал цвет нижнего белья мисс Бусхалтер. — Скажешь ты мне, наконец, ты это или не ты? Или я бросаю трубку!

Кларисса оглядела комнату в поисках наиболее приемлемого направления для метания телефонной трубки.

— Ну я, я! — воскликнул на другом конце провода Эшли Скрудж, решивший не делать из своего звонка особенного секрета. — Как поживаешь?

— Спасибо, Эшли, неплохо. Но нам надо поговорить…

— Мы и так вроде говорим, — предположил Скрудж.

— Мы говорим не о том! Ты вообще пока что порешь чушь, а я ещё не собралась с мыслями, чтобы говорить о главном.

— Могла бы и собраться, — с упрёком в голосе пробормотал Эшли. — Неделю назад я послал тебе ксерокс, что позвоню сегодня. По-моему, у тебя было достаточно времени. Хотя смотря чем ты там занимаешься в моё отсутствие.

— В твоё отсутствие я занимаюсь работой. И не такой уж лёгкой! Ты ведь, кажется, встречался с мистером Кашлинсом и его приятелем полковником Пепсодентом? («Впервые слышу, — подумал Эшли. — Кто это такие, интересно?») Так что должен бы понимать, что это такое! И вместо того, чтобы попрекать меня всякими глупостями, мог бы просто выразить сочувствие. Если оно у тебя, конечно, имеется. Имеется у тебя сочувствие или нет? Говори прямо!

Эшли прямо сказал, что имеется. Хотя, честно говоря, не совсем понимал, о чём идет речь.

— Ну хоть за это спасибо. Так что ты хотел?

Совершенно сбитый с толку, Скрудж и сам был бы не прочь получить ответ на этот вопрос.

— Честно говоря, милая… — Он погрузился в раздумья, которые, естественно, ни к чему не привели. — Видишь ли, дорогая…

Эшли решил было повторить попытку запуска своего мыслительного аппарата, но Кларисса не дала ему шанса.

— Знаешь, милый, — не без грусти и нежности сказала она. — Мне сейчас совершенно некогда. Позвони завтра. Может быть, к тому времени что-нибудь придёт тебе в голову. Неважно что. (Кларисса почувствовала, что в ближайшие полчаса Эшли Скрудж будет заливаться слезами. Ей стало так жалко малыша!) Я всему буду рада. Ну пока, любимый! — соврала Кларисса напоследок, когда стало ясно, что со Скруджем сегодня не разобраться. Они оба ещё не готовы. Может быть, завтра. 

Дорогие сердцу воспоминания. (Крушение Фифтинайна).

Кларисса уставилась в потолок. С детских лет это было её любимым занятием. На душе девушки в данный момент было нелегко. В такие минуты она всегда старалась вспомнить что-нибудь забавное из своего прошлого. На этот раз ей привиделось одно давнее-предавнее воскресенье, когда Монти Фифтинайн, её отчим, полез красить фронтон их дома в тупике Процветания. Кларисса захохотала.

Она снова видела перед собой мистера Фифтинайна, который только что закончил своё многочасовое восхождение на леса. Так, кажется, называлась эта авангардистская конструкция, на создание которой он потратил восемь выходных. На покорённой вершине Монти Фифтинайн обнаружил абсолютную пустоту. Ведро с краской и кисти остались внизу! Тут маленькая Клара подошла поближе, чтобы не упустить ни одного эпизодика назревавшей трагедии.

Сначала Монти просто орал из-под крыши всякие слова, большинство из которых Кларисса не понимала. Но текст был не так уж и важен. Вся прелесть заключалась в мимике и жестах мистера Фифтинайна. Тут было на что посмотреть!

Наконец Монти заметил Клариссу и обратился непосредственно к ней:

— Кларисса, чёрт возьми! Ты ведь видела, окаянная, что я забыл ведро с кистями на земле! Я уверен, уверен, проклятие! — Мистер Фифтинайн был довольно убедителен в своей убеждённости. — Почему же ты, мерзавка, не напомнила мне взять их с собой?

— Вы кого спрашиваете, мистер Монти? — невинно осведомилась Кларисса снизу.

— Тебя, тебя, окаянная!

— А… Я просто не поняла. А кто такая мерзавка?

— Ты, кто же ещё!

После этого яростного выпада Монти всё-таки решил взять себя в руки. Оскорблениями делу не поможешь. Теперь он полностью зависел от ребёнка, и, насколько он знал Клариссу, ничего хорошего это не сулило.

— Я тогда так думал. Но сейчас я думаю совершенно иначе, — ласково сказал Фифтинайн.

— Когда думали? — спросила девочка. — Когда полезли наверх без ведра?

— Чёрт возьми, Кларисса! Неужели нельзя обойтись без воспоминаний?!

Мистер Фифтинайн присел на карточки, но с лесов ещё не упал. Надо было немного подождать.

— Давай лучше подумаем, как нам быть, — предложил он.

— Давайте, — не стала ломаться Кларисса. (Просто надо выманить Фифтинайна чуть-чуть правее.) — Что думать?

Это был стопроцентный ход! Монтегю Фифтинайн обожал руководить Клариссой, потому что считал себя гораздо, гораздо более умным, чем девочка.

— Сейчас я кину тебе верёвку с крюком. Вот она у меня здесь, слава богу! («Лучше бы он тогда на ней повесился», — подумала вспоминавшая всю эту белиберду Кларисса. Настроение её давно уже было превосходным.) Поймаешь?

— Да, капитан Блад!

Кларисса, знавшая, что будет дальше, неспроста назвала так все ещё целого и невредимого Фифтинайна.

— Лови!

Это было одно из последних слов несостоявшегося маляра перед долгим отрезком жизни, который он провёл в полном молчании.

— Крюк зацепился! — жалобно крикнула Кларисса.

— Где? — нервно поинтересовался Фифтинайн из поднебесья.

— Вот здесь, за эту…

Кларисса пыталась заинтриговать простофилю. Это было необходимо для успеха дела.

— Ты можешь объяснить, чёрт возьми, где? — настаивал Фифтинайн. — Я отсюда не вижу!

— Не знаю, как эта штука называется. — Голос Клариссы стал глухим от предвкушения счастья. — Посмотрите сами!

Монтегю Фифтинайн сделал свой последний шаг на лесах.

Свист, с которым он разрезал воздух, устремляясь к земле, немного напугал Клариссу, которая никогда в жизни не попадала под бомбежку. Ведь она родилась в счастливые времена.

Наконец Монти достиг земли. Кларисса осторожно подошла к прилетевшему.

— Вы в порядке, мистер Монти? — поинтересовалась она, почти уже жалея о своей затее. Всё-таки Монти иногда помогал ей по математике, хотя сам уверенно считал только до десяти.

Всем своим видом Монти Фифтинайн, лежавший на земле в немыслимой даже для полицейского сериала позе, показывал, что не в порядке. Совсем не в порядке, мисс Клари!

Кларисса расстроилась. Потом она вспомнила, чему их учили в школе на уроках полезных дел. Одно такое дело она, конечно, уже совершила, но нельзя останавливаться на достигнутом, не уставала повторять им миссис Ланч. Кларисса уселась на грудь Монти, которую в этот день и час вполне можно было принять и за спину. Перед тем как приступить к искусственному дыханию, она принялась считать пульс покорителя вершин.

Только при счёте пять тысяч девятьсот пятьдесят девять Монтегю Фифтинайн открыл глаза. 

Роковой разговор. Убийство любви (или что там испытывал Эшли?).

Вспоминая этот забавный эпизод своего полузабытого детства, Кларисса уже не хохотала. Она тихо улыбалась и была в эту минуту прелестна. Славные, милые деньки! Их уже не вернуть. Кларисса собралась было всплакнуть, но тут зазвонил телефон. Так не вовремя!

— Кларисса? Это опять я, — сказал Эшли Скрудж.

— Да, опять ты, — не стала спорить Кларисса, которой сейчас было чертовски грустно.

— Я тут кое-что вспомнил.

— Да?

Грусть Клариссы в эту минуту напоминала луч света в тазу с холодной водой. Об этом физическом явлении упоминала в одном из своих произведений ещё Франсуаза Саган [16].

— Ты просила позвонить завтра, помнишь? Но я решил сегодня. А то ещё, не дай бог, забуду.

— Ну говори, — сказала Кларисса таким голосом, что, если бы Эшли не торопился изложить информацию, которую мог в любой момент забыть, он бы испугался.

— Я тут на днях получил телеграмму. Кажется, от тебя.

— От меня? — Клариссе было явно наплевать. — Ну прочитай.

После недолгой возни в местах, где обитал Эшли Скрудж, незнакомый мужской голос произнёс:

— Полюбила… точка… другого… точка… звони… точка… Кларисса.

— Вы что там, пьянствуете? — поинтересовалась Кларисса.

— Нет, что ты! — отмёл подозрения Эшли. Это был опять он. — Это мой дворецкий Монтгомери. Дело в том, что он лучше помнит содержание телеграммы. Я её куда-то засунул, не могу найти. А у него прекрасная память, знаешь ли. Вчера, например, когда я вернулся с прогулки, он очень вовремя напомнил мне, что мы выходили со Слотером. Это мой шпиц, — пояснил Скрудж. — К счастью, пёсик недалеко ушёл от дома. Занимался на углу с какой-то сенбернаршей…

— Меня не интересуют собаки, Эшли. Нам тут достаточно кота.

— Но я вовсе не про собак, дорогая! Я про тебя! — пылко забормотал Скрудж. — Ведь, если эта телеграмма от тебя, а всё-таки, согласись, что Кларисса — это ты… тогда получается, что ты, Кларисса Бусхалтер, моя любимая, полюбила этого… как его… спасибо, Монтгомери… другого! Да или нет?

— Да! — сказала Кларисса, у которой уже не было сил препираться с впадавшим в безумие ревности Скруджем.

— Так! — сказал тот. — Таким образом, ты не отрицаешь, что посылала эту жуткую телеграмму с отвратительным сообщением о том, что полюбила… э-э… спасибо, Монтгомери… другого?

— Нет, не отрицаю, — вяло сказала Кларисса. Она чертовски устала от этого разговора.

— Тогда я завтра приеду! — выпалил Скрудж. И, кажется, сам удивился такому своему порыву.

— Зачем? Ведь прошлого не вернёшь… Впрочем, как хочешь.

Кларисса заплакала.

До самого гонга на ланч убитый горем Скрудж слушал по телефону рыдания своей бывшей Клариссы. 

Бой с Полисчукингом.

Затаившись в своём кабинете, доктор Океанопулос поджидал адвоката. Ни в полдень, ни в четверть первого тот не появился.

«Наверное, опять лазает по мусорным бакам», — подумал Океанопулос, прекрасно изучивший повадки коварного адвоката.

И на этот раз чутье не подвело учёного. Едва переступив порог кабинета, адвокат заявил:

— Исследовал сейчас содержимое мусорных баков во дворе и не обнаружил там ни одной банки из-под специализированного корма для кошек. Чем вы кормите бедного кота, мистер Океанопулос? И кормите ли вообще?

Океанопулос не в первый раз сталкивался с подобными инсинуациями Полисчукинга, вся деятельность которого в последние годы сводилась к попыткам поставить под сомнение безмерную любовь доктора к коту.

— Я был бы искренне рад за вас, дорогой мистер Полисчукинг, если бы вам когда-нибудь представилась возможность питаться так, как этот кот. — Океанопулос не зря всё утро готовился к встрече с адвокатом. Самообладание доктора было беспредельно. — Думаю, вы не отказались бы от баночки лиссабонских сардинок в оливковом масле утром. Каждым, заметьте, утром! — подчеркнул доктор.

И потерявшему инициативу Полисчукингу пришлось-таки проследить за указательным пальцем Океанопулоса, поднятым в направлении потолка.

Но Фрэдди Полисчукинг тоже не зря годами болтался по лондонской коллегии адвокатов. Он тут же нашёл что сказать в назидание наглецу:

— Не думаю, дорогой мистер Океанопулос, что вашим пальцем удастся заткнуть все, фигурально говоря, дыры, которые образовались в обшивке корабля ваших обязательств по отношению к опекаемому мной коту. Не думаю.

В эту минуту доктору оставалось только надеяться, что сам-то Полисчукинг понял кое-что из сказанного. Хотя полной уверенности не было.

— Да? — задал общий вопрос Океанопулос, пытаясь выиграть время. Потом сказал: — Какое вам, собственно говоря, дело до моего пальца, которым, по-вашему, чего-то там не заткнуть? Занимайтесь лучше своими прямыми обязанностями!

Казалось, он начинал горячиться.

Тогда Полисчукинг на всякий случай отодвинулся в угол вместе с креслом. От греха, как говорится, подальше. Опыт предыдущих дискуссий с неуравновешенным психиатром взывал к инстинкту самосохранения адвоката.

— Что ж, вполне разумное предложение. — Адвокат внимательно посмотрел на доктора, как будто сомневаясь, что от того могло исходить что-либо, связанное с деятельностью мозга. — Займусь своими прямыми, как вы их называете, обязанностями. Могу я ознакомиться со счетами по содержанию кота за последний месяц? — нанёс Полисчукинг заранее подготовленный удар.

Океанопулос мысленно обнял себя, вспомнив, каких трудов ему стоило вырвать из Клариссы те бумаги, о которых с таким самонадеянным торжеством спрашивал сейчас адвокат.

Когда доктор в первый раз обратился к секретарше с требованием предоставить ему документацию по коту, Кларисса Бусхалтер сделала круглые глаза. Прямо Мэрилин Монро, удивленная домогательствами президента Кеннеди!

— Какую документацию, док?

Она была сама невинность. Причём невинность на той стадии своего развития, когда самого понятия «грех» ещё не существует. Неудивительно, что несколькими последующими вопросами Клариссе удалось довести доктора до состояния исступления.

Наконец (не без помощи Шульца), она привела учёного в более-менее приемлемый для продолжения дальнейшей деятельности вид. И главную роль тут сыграло высказанное Клариссой мнение, что валяться на полу и дрыгать ногами может позволить себе какой-нибудь трёхгодовалый ребенок, но уж никак не выпускник медицинского факультета Оксбриджа. Или Кэмфорда?.. Неважно.

Потом все вместе они приступили к поискам бумаг. При этом доктор периодически начинал реветь, чем сильно отвлекал Клариссу от дела. Счета, разумеется, нашёл Шульц. Что его дёрнуло раскопать землю в горшке с цветущей магнолией, он и сам не знал. Но счета оказались там. Пару дней назад Кларисса свернула их кулёчком и воткнула в землю. Таким образом она пыталась решить проблему питания воздухом корневища растения.

Доктор Океанопулос небрежно бросил бумаги на стол.

— Что это?! — вскричал Полисчукинг, пробежав глазами первые строчки верхнего листа.

Доктор, восседавший в кресле, что твой Наполеон на барабане под Москвой, на секунду отвлёкся от своего торжества, взял удививший адвоката листок бумаги и прочитал вслух:

«Если ты, скотина, немедленно не вышлешь деньги на Кларенса, я позвоню брату. Надеюсь, ты не забыл ещё удар Грэга с правой…».

Что-то такое Океанопулос припоминал. Видимо, это было письмо его второй жены Миннесоты.

«Чёрт возьми, — подумал доктор в некотором смятении. — А где же счета?».

— Извините, Полисчукинг, это личное письмо одной пациентки.

Доктор полез в ящик стола и вытащил оттуда перемазанные землей бумажки, которых домогался адвокат.

— Вот, держите.

— Вы что, их в землю закапывали? Как клад? — удивился Полисчукинг. — Они вам так дороги?

— Я думал о вас, — сказал Океанопулос, не оценивший иронии в словах собеседника. — Они дороги вам.

— Ах, вот как! Ну что ж, вы очень любезны. Теперь, с вашего разрешения, я откланяюсь, чтобы ознакомиться с документацией, так бережно вами сохранённой… Надеюсь, Шульц проводит меня в помещение, которое я занимаю во время своих визитов?

— Несомненно, — сказал Океанопулос, сердце которого разрывалось от мысли, что он остается коротать дни без Полисчукинга. — Он ждёт вас за дверью.

— Кстати, что это за «Крендель Венский» по семнадцать пенсов? — спросил от порога адвокат, который уже с головой погрузился в бумаги. — Впрочем, мы поговорим обо всём подробно. Потом, когда будет ясна общая картина. 

Дарлинг и ещё кое-кто.

Повеселевший Уильям Дарлинг покинул пределы уборной. Полуторачасовая борьба с лёгким запором принесла, наконец, плоды, на которые в глубине души рассчитывал мужественный детектив. (Влюбившись в Клариссу, Дарлинг ещё зачем-то и пить бросил. Естественно, это немедленно отразилось на его пищеварении.) В коридоре второго этажа ему неожиданно встретилось немногочисленное шествие, состоявшее из Полисчукинга с Шульцем. И вот, столкнувшись лицом к лицу с адвокатом, Уильям Дарлинг утратил веру в будущее, только что с таким трудом обретённую в стенах уборной. Да и немудрено.

Мы не станем описывать здесь внешность пресловутого адвоката. В конце концов, среди читателей этой немудрёной книги могут оказаться и дети, а мы не сторонники запугивания подрастающего поколения. Не надо сбрасывать со счетов и того, что подобные лица не так уж часто встречаются в реальной жизни. Поэтому, не вдаваясь в мучительные подробности, скажем коротко: адвокат был похож на енота, застигнутого пьяным полицейским патрулем на пустынном шоссе в Аризоне и понявшего в связи с этим, что настал его последний час. Вот, собственно, и всё, что касается внешности адвоката.

Уильям Дарлинг закрыл глаза и прислонился к одной из стен второго этажа Хобби Холла. Разумеется, он с удовольствием прислонился бы сразу ко всем имеющимся в замке стенам, но такой возможности у него, как вы понимаете, не было.

Мрачно взглянув на стоящего у стены инвалида и обходя костыли стороной, Полисчукинг продолжил разговор с дворецким:

— …И вот что, Шульц, приведите-ка мне через полчасика кота. Хочу на него полюбоваться. По уверениям доктора, он в отличной форме.

— Слушаюсь, сэр, — только и сказал Шульц.

Они пошли дальше. На повороте Полисчукинг оглянулся на всё ещё стоявшего у стены инвалида.

«Уж не для него ли этот „Крендель Венский“ по семнадцать пенсов?» — тревожно подумал адвокат.

Когда Шульц появился на кухне, кот безапелляционно спал под столом. Утренняя битва с мясопродуктом завершилась полным триумфом, и простодушный толстяк наслаждался сейчас плодами нелёгкой победы. Мисс же Кукконен стояла руки в боки у плиты и делилась кое-какими нехитрыми мыслями с распростёршимся в пароксизме беспробудности триумфатором.

— Пошел бы, что ли, какую-нибудь кошку это… Какой ты ленивый! У нас в Тююнсуунхааре такого кота держать бы не стали. Выгнали бы на мороз, и дело с концом. Тут морозов нет, а ты бездельник. Всё спишь. Вроде этого, который целыми днями спит в комнате с книгами. Дак у того, наверно, деньги есть. А у тебя нет. Откуда у кота деньги? Кот должен работать. Ловить мышек и таскать их на порог. А потом мяукать — вот, мол… Понимаешь? Тогда ему дадут еды и пустят спать на печку. Хочешь на печке спать?

Увы, Марья-Деесдемона Кукконен так и не дождалась от кота вразумительного ответа на это заманчивое предложение. Тогда она вздохнула и пошла по своим делам. А кот, если и испытал чувство утраты в связи с уходом собеседницы, вида не подал. Вообще, он был не очень-то эмоционален, этот Носков. Особенно во сне.

Прослушав монолог кухарки, Шульц в очередной раз поблагодарил небеса за то, что во время скитаний по полям Мировой Войны так и не попал в края, где водятся такие вот Кукконены. Что-то говорило Шульцу, что унести оттуда ноги ему бы не удалось. Уж очень сильное впечатление производил на мужественного солдата каждый мимолетный контакт с Марьей-Деесдемоной.

Пошевелив кота, Шульц сказал:

— Вставай, камрад, надо идти к адвокату.

Камрад и ухом не повел.

Тогда Шульц вздохнул и принялся тормошить вконец разоспавшееся животное.

3десь самое время рассказать подлинную историю кота. В любом случае полчасика у нас есть. 

Подлинная история кота. Часть первая.

Носков родился на севере Европы и с самого начала был полосатым норвежским лесным котом. Звали его то ли Йоханом-Хольбергом, то ли Одваром-Хенриком. Сейчас это уже не имеет значения. Фамилия его была Сван. В те не очень далёкие времена многодетное семейство Сванов проживало при бензоколонке некоего Трюгве Самуэльсена, толстого румяного дядьки в самом расцвете лет, который с утра до вечера бродил по своей заправке с зажжённой сигарой во рту. Бизнес шел неважно: покрытые инеем местные жители не отваживались посещать опасное место, азербайджанские же огнепоклонники были редкими гостями в тех местах. Поэтому не занятый ничем особенным Самуэльсен пил горькую. Холодильник же на его кухне всегда был к услугам семьи Сванов.

Бывало, семейство котов часами просиживало в кафе при заправке в ожидании момента, когда Трюгве Самуэльсэн отыщет электрическую плиту и освежит в своей памяти принципы её включения. Чтобы приготовить, к примеру, яичницу с молоком. Неизменно самым заинтересованным зрителем этого печального фарса был юный Йохан-Хольберг-Одвар-Хенрик, с малолетства наделенный недюжинными способностями едока. Старый Трюгве, к сожалению, не понимал этого или понимал, но не придавал значения. Люди, как известно, считают животных не способными на высокие чувства и сильные страсти. Как бы то ни было, старина Самуэльсен частенько засыпал на пути от плиты к холодильнику. Когда же ему не спалось на ходу, он выходил за дверь, чтобы вдохнуть глоток-другой бодрящего норвежского воздуха, запив его глотком-другим крепчайшей шведской водки, которую на этот случай держал в сугробе у входа.

Короче говоря, ни о каком регулярном питании с таким кулинаром, как Трюгве Самуэльсен, не могло быть и речи. Поэтому госпожа Гретхен Сван, тихая дородная матрона, вообще-то склонная прощать мелкие слабости недалекому людскому племени, всё чаще была вынуждена соглашаться с супругом, господином Расмусом Сваном, заявлявшим в приватных беседах, что своим поведением старый мудак Трюгве всё больше напоминает ему одну из тех свиней, которых ежедневно показывают в новостях датского телевидения.

Юный Сван, о котором наш рассказ, по малолетству не принимал участия в обсуждении возмутительного поведения старины Трюгве. Но тоже считал, что всему есть предел. Кормить — так кормить, а не кормить… Ни разу ещё молодой Сван не отважился додумать эту мысль до конца, ибо фатализм был ему абсолютно чужд и в чём-то даже омерзителен.

Выход из положения нашёлся сам собой. Однажды зимой на окаянной заправке появился огромный лесовоз из Финляндии. Скорее всего, чужеземец сбился с пути. Другого объяснения появлению грузовика на заправке Самуэльсена просто так, с ходу, не придумаешь. Потрясённый таким невероятным событием, Трюгве Самуэльсен решил заправить отважного финна по льготному тарифу 1938 года. Про этот тариф ему не раз рассказывал отец в перерывах между приступами белой горячки, которая прямо-таки преследовала Самуэльсена-старшего, сколько Трюгве его помнил. Так что, пока водитель бормотал что-то в сотовый телефон, старикан трясущимися от волнения руками залил ему оба бака, ящик для инструментов и штаны прекрасной немецкой соляркой, которую лет двадцать тому назад купил у брата покойной жены. К сожалению, впоследствии он набил этому брату морду из-за какого-то пустяка, и теперь уж такой солярки не достанешь! Заправляя лесовоз, Трюгве так волновался, что раза четыре у него гасла сигара.

Финскому человеку очень понравился тариф 1938 года. Он пожал старику руку и угостил молодого Свана, болтавшегося поблизости, куском вареной колбасы. Вот этот-то порыв необузданной щедрости и стал поворотным пунктом в судьбе юного Хольберга-Хенрика. Пока водитель с хозяином заправки пили кофе, или что там нашлось у Трюгве на этот торжественный случай, котёнок залез в кабину лесовоза и уснул там на полке в предвкушении неминуемой, как ему казалось, сытости в будущем.

Проснулся он уже в пути. Проснулся и немедленно разыскал ту самую колбасу, которая позвала его в дорогу. Тут-то шофёр и обнаружил кота, шуршавшего фольгой, но не обнаружил колбасы, на которую тоже имел кое-какие виды. Финляндец помотал головой, остановил лесовоз и предался неторопливым, но мрачным размышлениям. Когда по прошествии некоторого времени отсутствие колбасы и присутствие кота составили в его финской голове неразрывную логическую связь, шофёр разразился такими проклятиями, каких молодой кот, плохо ещё знавший жизнь, сроду не слыхал. 

Подлинная история кота. Часть вторая.

Расстались они нельзя сказать, чтобы очень тепло. Всё же, справедливости ради, надо отметить, что финляндец выкинул кота из кабины не посреди пустынной норвежской тундры, покрытой непролазными лесами и кишащей прожорливым, наглым зверьём, находящимся под охраной Всемирного Фонда Дикой Природы, а на заправке, очень похожей на ту, которой владел старина Самуэльсен. Только здесь было полно машин и народа.

Вылетевший из грузовика малолетний Сван с первого взгляда очень понравился хозяйке заправки, женщине с финским именем, которое невозможно произнести ни на каком другом языке, кроме финского, и которое, в связи с этим, так и останется не произнесённым. Она стала кормить котёнка, которого назвала Маннергеймом в честь бывшего генерал-лейтенанта Российской армии, впоследствии дослужившегося на родине аж до маршала. (Может быть, потому, что там просто больше нечего было делать?) Как бы там ни было, хозяйка кормила кота как лошадь этого самого маршала, возможно даже экономя на клиентах. В благодарность за это толстевший на глазах Маннергейм сторожил в кафе полку с журналами про голых тёток, которые пользовались бешеным успехом у болтавшихся на заправке мальчишек.

Но недолго отъедался на новом месте будущий Носков. Вскоре в его судьбе наступил новый поворот. В конце зимы хозяйка заправки получила скорбную и радостную весть о том, что её двоюродная бабушка Туя (не путать с породой дерева!) Веласкес-Риихимяки скончалась на Барбадосе, оставив после себя прекрасно налаженную сеть публичных домов. Надо было немедленно отправляться в тёплые края. Быстренько продав заправку и собрав чемоданы, хозяйка в суматохе отъезда совсем забыла про кота. А тот, когда вот-вот должно было прибыть такси, отправился в кладовку проверить, не осталось ли там чего скоропортящегося. И порыв ветра захлопнул дверь за хозяйственным котом.

Короче говоря, на Барбадос Маннергейм не попал. А через пару дней херра [17] Кескисуомеенлаппалайнен, новый хозяин заправки, с удивлением выпустил стосковавшегося в кладовке кота на волю. Насколько помнил этот человек, фамилию которого сейчас просто нет времени повторять, ни о каких котах в договоре купли-продажи не было ни слова. Поэтому мрачный херра избрал в отношениях с однофамильцем маршала довольно сухую и официальню линию. Ни о какой сердечности не могло быть и речи. Рацион кота был варварски (другого слова не подберёшь) ограничен одной сосиской в день! Согласитесь, это несколько сужало горизонты. 

Подлинная история кота. Часть третья.

Избавление от мучителя пришло с женщиной по имени Таня. Она была русская и случайно оказалась на заправке по пути из губернского сумасшедшего дома. В качестве переводчицы Таня сопровождала туда начальника одной русской строительной организации, которая за гроши копала посреди Финляндии глубокий судоходный канал. И вот однажды Ивану Кузьмичу срочно понадобилась консультация опытного психиатра после того, как он познакомился с последними инструкциями из Москвы.

Толстый полосатый котёнок очаровал переводчицу. Она кормила его гамбургерами, пока не кончились деньги, а потом с разрешения хозяина забрала на строительство канала. Угрюмый, плешивый херра оживлённо махал русским вслед пока их машина не скрылась за дальней горой. При этом он так радостно улыбался, что тут может быть только одно объяснение — в минуту расставания этот жестокосердый человек умножал одну сосиску на количество дней в году.

Так Сван-Маннергейм стал Носковым. Это был рай на земле. С развевающимися по ветру ушами котёнок бежал от дома к реке, чтобы погулять, и от леса к дому, чтобы поесть. Однажды в пути его чуть не похитил злой финский ястреб. Но кот даже не заметил этого — ведь дома его поджидало филе из гренландской трески. Повторяю, жизнь была прекрасна, и Носков объедался до удушья. Но в один прекрасный день всё кончилось. Русские вдруг докопали свой замечательный канал и собрались домой, в Россию.

Перед границей Таня спрятала Носкова в шубу, так как у кота не было документов, подтверждающих его право на въезд в Российскую Федерацию, или как там называлась эта страна, где он надеялся отъедаться и дальше. Всё бы обошлось, если бы не пограничная собака, принявшаяся истошно лаять на машину, в которой тихо, как мышка, посиживал Носков. Солдат, сослуживец собаки, которому стало неудобно за невоздержанность животного, начал было пинать своего четвероногого друга увесистым валенком, надетым по случаю мороза. Но собака не унималась. Тогда солдату пришлось-таки взглянуть краем глаза, что там такое в машине. И кот был обнаружен.

Явился таможенный чин и с глазу на глаз сообщил Тане, что ввозить в Россию кота без документов, как это ни печально… Таня предложила ему взятку. У неподкупного таможенника глаза на лоб полезли от незначительности суммы, которую предлагала ему хозяйка нелегального кота. Немного придя в себя, таможенник поинтересовался, любит ли гражданка животное? Она любила его безумно, но наличных больше не было. И, увы, Носкова конфисковали. Обливаясь слезами, Таня расцеловала переходящего в государственную собственность кота в обе щёки и поехала влачить своё существование дальше. Носкова больше не было, а дома её ждал всего-навсего забулдыга-муж. Кто бы мог подумать, что этот толстый равнодушный кот вносил столько смысла в её жизнь? 

Подлинная история кота. Часть четвёртая.

В последующие дни Носкову довелось-таки хлебнуть горюшка вместе с впадающей в дистрофию русской армией. Кот голодал, как какой-нибудь генерал-майор. Достаточно сказать, что за всё это время ему ни разу не попалось на глаза ничего похожего на тресковую печень в банках! Кстати говоря, Марфа, собака, обнаружившая Носкова, не раз и не два прокляла тот день и тот час — кот буквально не вылезал из её сиротской миски. И всё же настал день, когда страданиям пришёл конец. Однажды утром кота неожиданно отправили в Санкт-Петербург вместе с ещё кое-каким конфискатом. Кто отправил и почему, выяснить не удалось, но факт остаётся фактом: через пару дней Носков был продан на таможенном аукционе престарелой княгине Переедовой-Запойной.

После 70-летней эмиграции старушка посетила Родину с целью приобрести что-нибудь исконно русское. На память. Тут-то ей и подвернулся Носков. И очаровательная бабуля трогательно купила кота за полторы тысячи долларов наличными. (На такую же примерно сумму один видный деятель Таможенного комитета вскоре соорудил у себя на даче довольно представительный камин.) Старушке-княгине без проблем выдали разрешение на вывоз, в котором зверь значился не имеющим художественной ценности котом по имени Носков. Княгиня даже не стала менять эту вульгарную кличку на что-нибудь более благозвучное.

Во-первых, получив в молодости утончённое воспитание, она понятия не имела, что значит слово «носок». А во-вторых, кот оказался однофамильцем популярного в своё время террориста Порфирия Носкова, застрелившего в 1909 году дядю княгини, тольяттинского губернатора Арона Моисеича Кулдыщенко, во время церемонии открытия общественной пельменной.

Таким образом, пройдя карантин, котяра ступил лапой на благословенную землю Соединённого Королевства, где коротала свой век старушка. Там, вопреки чаяниям княгини, Носков так и не научился мурлыкать ей на ушко (совершенно, кстати, глухое) «песенки несчастной России-матушки». Да и с какой стати?

И вот теперь на одной из кухонь юго-восточной Англии кота пытается разбудить небезызвестный нам Йозеф Шульц. 

Адвокат и его апломб.

Кот открыл глаза и от души пожалел о том, что он не бенгальский тигр. «Сожрать бы этого Шульца, и дело с концом!» Шульц пожал плечами и сказал:

— Адвокат приехал. Пошли.

Даже обсуждать такие вещи Носков отказался. Зевнув, как музыкальный критик во время увертюры, он положил голову на лапы и мечтательно закрыл глаза. Тогда Шульц взял его под мышку и понёс к адвокату. Из-под руки дворецкого кот окинул прощальным взглядом просторы любимой кухни. Они поднялись на второй этаж.

Шульц внёс кота в комнату и опустил на пол. Носков осмотрелся, зевнул и выбрал кресло помягче. Поза, в которой кот развалился, не оставляла сомнений, что ни в каких дискуссиях и словопрениях он принимать участия не намерен.

— А, Шульц! Принесли кота? — несколько более оживлённо, чем можно было ожидать от находящегося в своём уме человека, воскликнул адвокат.

— Так точно! — сказал Шульц, который на идиотские вопросы с давних пор привык отвечать именно так.

— Ну что ж, посмотрим!

И Полисчукинг уставился на кота, как будто это была картина Клее, сюжет которой он никак не мог взять в толк.

— Как на ваш взгляд, он не слишком исхудал? Я имею в виду, за последний месяц.

Шульц давно уже не подозревал адвоката ни в чём, кроме закоренелого идиотизма, поэтому сказал прямо:

— Ничуть, мистер Полисчукинг. Ничуть, сэр.

— Да? Боюсь, не смогу согласиться с вами, Шульц. Боюсь, не смогу… — Адвокат вытаращился в пространство как филин, разбуженный пьяными бойскаутами. — Налицо явные признаки дистрофического развития подкожной клетчатки. Если она у бедняги вообще осталась.

Он подошёл к бедняге и ухватил его за остатки клетчатки на загривке. Того, что Полисчукинг называл клетчаткой, было так много, что кот даже не проснулся.

— Ну да ладно. Не в клетчатке дело, — сказал адвокат задумчиво и вернулся за стол к своим бумагам. — Боюсь, дело гораздо серьёзнее, чем мы с вами предполагали, Шульц.

Но старый солдат ничего такого не предполагал. Поэтому мысленно и послал Полисчукинга с его предположениями, куда бы вы думали?.. Совершенно верно.

— Хорошо, Шульц, — сказал адвокат в ответ на необнародованные мысли старика. — Можете идти. Скажите мне только напоследок, что это за «Крендель Венский»? — Полисчукинг уставился на Шульца, как будто подозревал его в тайном хлебопечении по ночам. — Что за «Крендель» мелькает тут в счетах? Вы не в курсе? По семнадцать пенсов… Не знаете? Никто не знает! Это невероятно! — возмутился адвокат. — Ну ладно, можете идти.

И Шульц пошёл своей дорогой, от души радуясь тому, что уж Полисчукинга-то он на ней в ближайшее время не встретит.

А тот погрузился в бумаги на столе и забормотал. Время от времени адвокат поднимал голову и обращался к коту с каким-нибудь замечанием, полным бухгалтерского сарказма. Кот не сказал ни слова. Наконец Полисчукинг закончил свои исследования и, подхватив Носкова, отправился разыскивать Океанопулоса, чтобы задать ему парочку леденящих душу вопросов. 

Адвокат и его облом.

Он обнаружил доктора на том же месте и в той же позе, что и пару часов назад, когда они так тепло расстались. Посадив кота на стол и обрушив увесистый портфель на ногу учёного (который с этого момента начал постепенно выходить из состояния прострации), Полисчукинг поудобнее устроился в кресле и уставился на Океанопулоса, как бы даже узнавая его.

— Ну, доктор, порадовать мне вас нечем, — таинственно произнёс адвокат, заглядывая в мутные глаза психиатра.

Океанопулос погладил кота со всей нежностью, которая была допустима в присутствии постороннего. Постороннего мудака, сказал бы доктор.

— Совсем нечем? Вы меня пугаете.

Доктор прижал кота к груди, показывая, в чём и у кого он ищет утешения в этот нелёгкий час своей жизни. Но чёрствое животное и не думало отвечать лаской на лирический порыв учёного. Вместо этого кот раздражённо закряхтел и заелозил по обширному животу Океанопулоса. Тогда доктор отпустил его ко всем чертям и уставился на Полисчукинга. Левый глаз его при этом лучился сарказмом.

— Что же такое опять случилось?

— Как ни небрежно ведутся в вашем заведении записи, касающиеся финансовой стороны здешнего бытия… Вы следите за моей мыслью, доктор? (Полисчукинга насторожила появившаяся на лице Океанопулоса гримаса.) Короче говоря, я выяснил, что два дня в этом месяце несчастный кот ничего не получал на завтрак, обед и ужин. Не говоря уже о пятичасовом чае! Как вы объясните этот возмутительный факт, доктор Океанопулос? Не является ли это прямым нарушением воли покойной княгини Переедовой, как вы считаете? Советую вам набраться, наконец, мужества и признать…

Доктор набрался мужества и сказал:

— Эти два дня кот был на диете. Я прописал ему укрепляющую диету Дженсона и Пуддинга. Можете ознакомиться с записью в истории болезни кота.

— Это ещё кто такие? — нервно поинтересовался Полисчукинг.

— Дженсон и Пуддинг — матросы с фрегата «Невыразимый», — пояснил доктор. — В августе 1764 года капитан Уилмор Питерсон впервые прописал эту диету двум своим матросам, высадив их на необитаемом острове Распопагора в Индийском океане. На пустынном острове не было никакой растительности, даже водорослей. Через два месяца тот же фрегат взял Дженсона и Пуддинга на борт. Разумеется, после того как профсоюзная организация корабля взяла их на поруки. (Полисчукинг слушал доктора, затаив дыхание.) В судовом журнале капитан Питерсон с удовлетворением отмечает, что двухмесячная «абсолютная», как он её называет, диета пошла его матросам на пользу. В своих записях капитан утверждает, что характеры его подчиненных разительно изменились в сторону улучшения. Никто с тех пор не видел ни Дженсона, ни, что самое удивительное, Пуддинга пьяными на вахте.

Если Полисчукинг и воспринял поучительную информацию, то воспринял её по-своему:

— Так у вас что, кот начал пить?

— Проклятие!

Доктор почувствовал, что адвокат доведёт-таки его сегодня. Глотнув валерьянки, он как можно спокойнее закричал:

— Это успокаивающая диета! Понимаете?! Успокаивающая, чёрт вас подери! Скажите, что вы поняли, или я за себя не ручаюсь! Повторяйте: успокаивающая! Повторяйте немедленно!

— Я понял, понял! — в панике закричал адвокат. — Успокаивающая.

— Ну наконец-то, — со вздохом облегчения проговорил доктор. — Вы меня опять чуть было не довели, Полисчукинг. Держите вы себя в руках!

— А в связи с чем кота пришлось успокаивать? — коварно спросил коварный адвокат.

— Ни с чем. Просто периодически успокаивать надо всех. Это первейший закон психиатрии. А я, как вам известно, психиатр. Вот я и провёл коту курс лечения, который пришёл мне в голову… То есть который я посчитал нужным. И это уж не ваша компетенция!

После некоторой паузы Океанопулос поинтересовался:

— Счета сошлись?

— Сошлись. Но я не понимаю предназначения встречающегося в них «Кренделя Венского». Поймите меня правильно, доктор, я ни в коем случае не утверждаю…

— Да вы что, с ума меня свести собрались, а, Полисчукинг?! — взревел психиатр. Потом закрыл глаза и прочитал вслух парочку тибетских мантр. Тогда только ему полегчало. — Давайте-ка поговорим об этом в следующий раз. Я наведу к тому времени справки, и, уверен, всё выяснится. Согласны?

Вконец запуганный адвокат согласился, и доктор вызвал ему такси до станции.

Уже в лондонском поезде Полисчукинг завязал разговор с сидевшей напротив миловидной старушкой, которая очень сильно смахивала на знаменитую мисс Марпл [18]. Возможно, потому, что, в сущности, это и была знаменитая мисс Марпл собственной персоной. В прекрасном настроении старушенция возвращалась в Лондон из Клопстоп-он-Си, где пару недель гостила у любимой племянницы, а заодно и проводила небольшое расследование, в результате которого половина населения городка оказалась за решёткой. Так вот, адвокат поинтересовался у неё, может ли «Крендель Венский» стоить семнадцать пенсов в розницу и что это вообще такое — «Крендель Венский»? Сначала мисс Марпл тактично делала вид, что не расслышала вопроса, потом стала искать очки, чтобы уже в них искать слуховой аппарат, который якобы потеряла. Когда же Полисчукинг начал настаивать, перепуганная старушка поспешно перебежала в соседнее купе, где, на её счастье, четверть часа назад произошло таинственное убийство. 

Нелегалы. Последняя встреча.

В начале осени (то есть, как ни странно, уже за хронологическими рамками этой правдивой книги) Саня Баблов приехал навестить своего друга Федю Допотопова в Лондон. Там в это время уже вовсю гремел будущий губернатор далёкого отмороженного угла России. И Англия только что отсмотрела серию репортажей из устья Темзы, где «Бухта Откатов», одна из яхт смиренного олигарха, чуть не утопила «Внучку Посейдона», единственную на весь бельгийский флот подводную лодку.

У майора Баблова было целых два повода повидать товарища по нелегальному подполью. Во-первых, он узнал, что Фёдор стараниями Паши снова залёг в госпиталь и чуть ли не при смерти, и, во-вторых, его самого жена выгнала из дома. («Не насовсем, надеюсь», — сказал он Герою Советского Союза Тэдди Хопкинсу, на ферме которого под Шеффилдом решил пока перекантоваться.) Хотя случай был довольно тяжёлый. Приехав из отпуска, не встреченная мужем в аэропорту Маша (у Баблова были отключены телефон, мобильник, факс, ксерокс, пейджер и даже холодильник с пылесосом) открыла дверь своим ключом и…

Со слезами на глазах Баблов прочитал потом в «Буревестнике Даксборо» репортаж о госпитализации его самого и двух девчат по вызову, которые так пострадали от Маши в то памятное утро. Сам-то Баблов ничего не помнил — любящая супруга вырубила его первым. Потом, когда он уже вышел из больницы, у них состоялся, конечно, разговор. Но все попытки майора снова затеплить огонёк в их семейном очаге наталкивались на ледяное (как айсберг, не замеченный с «Титаника») молчание и трёхэтажный (как дома в центре Даксборо) мат. Сам же Баблов в процессе дискуссии регулярно получал по начинающей лысеть голове деревянным молотком для отбивания мяса. Ему (если быть до конца честным) даже надоело это убогое однообразие в аргументации собеседницы. Когда же он предложил к рассмотрению тезис о необходимости наладить отношения хотя бы в «священных интересах Родины, ради которой мы тут…», Маша напала на него с включённым на полные обороты японским миксером. Баблов тогда еле ноги унёс.

Сейчас два товарища сидели на скамейке в парке лондонского госпиталя «Джекил и Хайд» и предавались воспоминаниям о былом. Для начала, правда, Фёдор повспоминал немного, кто это пришёл-то к нему? Кто же это припёрся-то? (Причина была, очевидно, в том, что просветлённая память молодого человека не желала больше хранить воспоминаний о гнусностях и мерзостях прошлой окаянной жизни.) Но нельзя сказать, что процесс реанимации прошлого отнял у Фёдора слишком много времени. Уже через каких-нибудь полчаса он радостно тряс загипсованную руку своего бывшего начальника, а тот кричал на весь парк из пластмассового панциря, закрывающего грудь и шею: «Отпусти, Федька, отпусти, говорю!» Ну и ещё немного матом, так что из окна второго этажа высунулись два болгарских санитара-шпиона. И Баблову пришлось замолчать.

Фёдор постучал пальцем по доспехам Хупера и спросил:

— Ты чего это вырядился?

Тот поправил корсет незагипсованной рукой и сказал:

— Машка напала.

— Что такое опять? — спросил Фёдор.

— Вот то-то и оно, что опять! — с непередаваемой горечью воскликнул майор. Потом уставился на освещённые солнцем верхушки деревьев и продекламировал:

Короткие красивые слова, Их говори, и льдинка будет таять, А можно ещё руки целовать И в окна лазить с мокрыми цветами. Когда она признает, наконец, В тебе приехавшего на кобыле принца, Сплетёт из роз и кактусов венец, Ты, может быть, захочешь утопиться. Но был бы это адекватный шаг, Естественный для непредвзятых взглядов? На самом деле надо сделать так: Спросить себя: «А може, пани бляда?»

— Так это ты, что ли, Машку поймал? — недоверчиво спросил Допотопов.

— Увы!..

— Да ты что?! — не поверил Фёдор. — Врёшь!

— Я говорю: «Увы! Она меня». Ты дослушай сначала, а потом ори.

— А при чём тогда «бляда»? Это по-польски, что ли?

— Да это просто символ. Образ. Когда в реанимации лежал, пришёл образ, — грустно сказал Баблов, к которому никто, кроме образа, в больницу не приходил.

И в слезе разведчика, скатившейся по небритой щеке в пластмассовый ошейник, отразились жёлтые галоши проходившего мимо английского деда.

— Ты-то как? — спросил майор, когда друзья снова уселись на скамейку, с которой вставали, чтобы вытащить деда из лужи, — на беднягу с дерева прыгнула толстая игривая белка.

— Нормально. Через недельку выписывают. Если Паша, конечно, чего-нибудь снова не учудит, — ответил Фёдор и ласково улыбнулся.

— Её что, пускают к тебе?! — удивился Саня.

— Вы, Баблов, находитесь в свободной стране. Ко мне и Маргарет Тэтчер пустят, если что, — сказал Федя.

— Если что? — с превеликим трудом повернув голову в своём ошейнике, спросил Баблов и уставился на пока ещё не комиссованного, а значит, всё ещё сотрудника ГРУ Допотопова.

«Ошейник становится символом времени, — подумал тот, — все мы рабы». Но Баблову ничего такого не сказал, потому что уже целый месяц жаждал любить ближнего, а ближним в данный момент оказался Саня Баблов. Но и сон, который ему приснился под утро, он Баблову рассказывать не стал.

Прошлой ночью Фёдору приснилась Паша. Она сидела со связанными за спиной руками (указание старшей медсестры — желая погладить Фёдора по голове, Паша несколько раз отключала его от жизненно важных приборов) в изголовье кровати, на которой лежал обмотанный трубочками и проводами Фёдор, и, нежно глядя в его закрытые глаза, читала стих:

Над пропастью, где мы стоим с тобой, Нет ни травинки, чтобы уцепиться, А в небе, бесконечном как любовь, Безмолвная, как смерть, летает птица. Нам страшно от того, что мы одни, А мир вокруг непостижим и тих, Заходит солнце, мы следим за ним Средь шорохов и слёз, и ночь уже в пути. И ветер поднимается ночной И разметает листья над дорогой, Которой возвращаются домой Все дети Бога, мёртвые без Бога.

И Допотопов знал во сне, да и сейчас знал, что это он написал. И был рад, что душа его тоскует по святыне. Но сейчас он подумал: «Отставив к стенке ржавое ружьё, гэбьё стихи слагает. Ё-моё!» — имея в виду себя с Бабловым. Потом подумал и исправил «гэбьё» на «жлобьё» — они с Саней, к счастью, не гэбэшники! Хотя «жлобьё» тоже как-то не очень… Но ничего, кроме французского «мудьё», ему сейчас в голову не приходило. Тогда, плюнув на муки творчества, он сказал:

— Так ты теперь без связи? Пашку хочешь взять?

— Типун тебе на язык! — содрогнулся Баблов. — Я у Хопкинса сейчас на ферме, у него две рации. Одна в коровнике, а где вторая, он на днях обещает вспомнить. Ты-то Хопкинса помнишь?

— Дедулю? — улыбнулся Фёдор. — Ещё бы!

— И он тебя не забыл. И вряд ли когда забудет.

Тут Хупер вдруг захохотал и затрясся, поскрипывая корсетом. Так что болгарам-санитарам снова пришлось высовываться. Да только опять зря — Баблов показал им кукиш.

— Ты чего? — удивился Федя.

— Вспомнил, как вы с Рейтсмой из Памелкиного варенья самогон гнать собрались.

Кавалер ордена Боевого Красного Знамени Памела Стрэнд была третьей женой Тэдди Хопкинса. (Две предыдущие досиживали свои пожизненные сроки за шпионаж.) А Глюк Рейтсма — голландский бомж, которого они завербовали, когда ездили ставить капканы в технопарке под Утрехтом. Начальство подозревало, что там, в одной лаборатории, какие-то уроды какие-то набалдашники для каких-то ракет стряпают. А Глюк тогда эти капканы украл и хотел продать через лавку Мустафы Урюка в Неймегене. А того не знал, что Мустафа-то на Хупера уже сто лет работает… Короче говоря, Дэнни с Глюком поставили как-то у Хопкинса в чулане бражку, а бутыль-то и разорвало — Рейтсма туда тайком чего-то не того подсыпал. В результате у Хопкинса полдома унесло. Старик тогда о Рейтсму с Рубиройдом чуть не весь свой садовый инвентарь поломал. А потом, когда Хупер срочно приехал, угрожал ему, что пойдёт в прокуратуру, да не просто так, а со звездой Героя Советского Союза на кремовом пиджаке. Хуперу тогда пришлось организовать временную банду, и они грабанули два ювелирных в Роттердаме — деду на ремонт.

— Да, было времечко! — сказал Фёдор. — Рейтсма-то где теперь?

— Я его на одну голландскую платформу устроил.

— Куда? — не понял Фёдор.

— На земснаряд. «Весёлый Амстердам» называется.

— В смысле — все обкуренные? И кем?

— Капитаном.

— Кем?! — изумился Фёдор. — Да ты видел, как он на велосипеде ездит? Не видел? А я видел! А земснаряд это тебе не велосипед.

— Короче, он сейчас где-то в Индийском океане дно углубляет. И пусть себе углубляет, — сказал Баблов. — Нам-то что? Главное, что от нас подальше.

— Бедный Индийский океан! — воскликнул Допотопов. — А это чья идея-то, океан углублять? Они там что, совсем одурели?

— Да это голландцы для какой-то индийской военно-морской базы дно углубляют. Наши мудаки ни при чём на этот раз, — сказал Баблов. — Как ни странно.

— Понятно, — сказал Федя. Помолчал, а потом добавил: — Жалко индусов.

— Ты насчёт Глюка, что ли? — не понял Баблов.

— Ну да. Как бы у них кусок Индии в океан не съехал. 

Пашенька.

И тут подошла Паша. Ни тот ни другой её не заметили, потому что последние триста метров она кралась по кустам. И вот, перепрыгнув через скамейку, молодуха-разведчица неожиданно плюхнулась своей, кстати говоря, очень и очень… между Бабловым и Допотоповым.

— Привет, мальчики! — радостно сказала она и поцеловала Фёдора в щёку. Потом повернулась к Баблову и постучала трёхдюймовым ногтем по его пластмассовому панцирю. Ибо в момент её появления майор повёл себя как черепаха, и головы пока ещё не было видно. — Товарищ майор! — И она тихонечко постучала ещё раз.

Баблов, наконец, высунул голову из ошейника и сказал пару слов, отыскать которые даже в богатейшем словаре Александра Сергеича не так-то легко. А скорее всего, просто невозможно. Увы, Александр Сергеич!

— Что с вами? — спросила Паша, имея в виду панцирь Баблова.

— А с вами что, товарищ Бахчисарайская? — спросил тот, имея в виду всю известную ему жизнь Паши, которую звали, кстати, Павлина Леонардовна.

Она была правнучкой жандармского полковника Викентия Перетятьева, который в 1918 году, поразмышляв над складывающейся в России ситуацией, счёл за благо взять девичью фамилию двоюродной сестры жены и превратиться в эмигранта первой волны. Таким образом, Паша родилась в Англии и чувствовала себя здесь как рыба в воде. Правда (иногда думал Баблов), когда от рыбы требуют ещё и выполнения функций радистки, это уже, как говорится, перебор.

— А что такое? — Паша оглядела свой минималистский наряд и подтянула резинки красных чулок чуть ли не до кружев фиолетовых трусиков. — «Дольче и Габбана».

— А мне показалось «Содом и Гоморра». Извините, не разобрался, — угрюмо сказал Баблов и засопел.

«Засопел всё-таки старик, засопел!» — отметил про себя Фёдор.

— Да где уж вам, мужикам, — снисходительно сказала добрая Паша и одной рукой потрепала кудри Феди, а другой — лысину Сани.

Баблов снова притопил голову в панцире.

— Так что с вами всё-таки, товарищ Хупер? — ласково спросила Паша.

— Государственная тайна, — сказал Баблов, осторожно вытаскивая уши на свет Божий.

— У тебя-то как, Пашка? — перевёл разговор на другое Фёдор.

— В смысле?

— Ну, с олухом-то твоим? — тактично уточнил Допотопов.

По заданию Центра Паша выходила замуж за герцога Фредерика-Родерика Глостера-Свински, члена палаты лордов. Ходили слухи, что этот дедуля знает множество государственных секретов, и Паше надо было их поскорее из него вытащить, пока он их совсем не забыл. Баблов об этом ещё не знал да, в принципе, и знать не хотел. В последнее время Баблову хотелось только покоя.

Паша состроила гримасу, но, как ни странно, стала ещё привлекательней.

— Фредди по-прежнему без ума.

— Ты имеешь в виду, от тебя или?..

— Или, — безапелляционно сказала Паша.

— Значит, скоро свадьба?

— Не знаю. Как Москва…

— А чего Москва? Они, что ли, будут дату назначать?

— А кто? Мне, что ли, это нужно?

Паша жертвовала своей молодостью и красотой ради… «А чего, собственно, ради? — иногда думала она и терялась в догадках. — Федька меня не любит, а этот Фредди-Родди, мало того что похож на… (Она, кстати, так и не поняла, на кого похож герцог. Хотя этим летом каждое воскресенье ходила в зоопарк и практически уже знала всех его обитателей. А некоторых и полюбила, как, например, панду Джинджера.) Может, он вообще ни на кого не похож, потому что ничего подобного больше и на свете-то нет? Уже 67 лет дураку, а бабок только три миллиона. Говорит, дочки да внучки обобрали пока он по советам директоров разных транснациональных корпораций дрых. Короче, одно слово — Свински», — думала Паша, и ей становилось грустно. 

Fаrе thее wеll, аnd if fоr еvеr still fоr еvеr fаrе thее wеll!

(Джордж Гордон Байрон по совершенно другому поводу).

Тут к ним подошёл бородатый санитар-сикх в роскошном тюрбане и сказал:

— Ми… ми… миста…

Они смотрели на него во все глаза, и, ободрённый таким вниманием, сикх продолжил:

— Ру… ру… ру…

— Давай к делу, Пуп, — сказал Фёдор. — Что такое?

— Мис… мис… мис…

— Миссис Обтэйбл! — угадал Допотопов.

— Да-а-а! — радостно закричал сикх и чуть не потерял свой тюрбан.

— Ну, чего она? Давай, не спеша.

— К… к… к… — сказал сикх и решил передохнуть.

— Клизму, наверно, тебе приготовили, — предположил Баблов, ничего другого от медицины (тем более английской) не ожидавший.

— Клизму? — спросил Фёдор недоверчиво.

— Н… н… н! — отверг нелепое предположение сикх.

— Может, кардиограмму? — спросила Паша, уверенная, что Феденька, несомненно, достоин большего.

— Да-а-а! — ещё громче закричал тот, которого то ли звали, то ли дразнили Пупом.

— Ладно, Пупсик, спасибо, — улыбнулся Фёдор. — Скажи — сейчас приду.

И сикх ушёл, чуть ли не в восторге.

А они поднялись со скамейки, и Паша крепко прижалась к Фёдору всем-всем и положила раскрашенную в цвета португальского флага голову ему на плечо. И тут Баблов заорал на весь парк, но совсем не от мук ревности. Просто, вставая на цыпочки, Паша отдавила ему сразу обе ноги.

— Ой, извините, — сказала Паша, глядя на Федю затуманенными глазами, полными слёз.

— Ничего, — сказал Баблов, — бывало и хуже.

И он вспомнил пасмурный ноябрьский день на заправке под Кардиффом. Паше тогда и надо-то было всего лишь капнуть пару капель спецсредства в пиво МакЛоха — человека, которого они собирались вербовать. Разумеется, она перепутала и кружки, и дозировку. Майор тогда просидел в сортире до полуночи, и тема вербовки отпала сама собой… У Баблова больше не было сил вспоминать, поэтому он просто похлопал радистку по заду (достойному, на его взгляд, кисти самого Питера Пауля Рубенса; а вот был ли сам Рубенс его достоин? На этот вопрос у Баблова ответа не было), чтобы она, наконец, отцепилась от Фёдора и раскрыла ему объятия. Тогда Фёдор отставил Пашу в сторонку и обнял пластмассовые латы дорогого своего майора. Так они и стояли какое-то время в полной тишине, а потом и темноте, потому что, пока они стояли, наступил уже поздний вечер. Наконец Паша, которая боялась темноты, кое-как их расцепила, и Допотопов сказал хриплым голосом:

— Коле привет передавай.

— Обязательно, — сказал Баблов.

— Носкова-то увидишь?

Казалось, Федя совсем раскис.

— Надеюсь, — пробормотал Баблов чуть не плача.

— Ну, ему, сам понимаешь, чего-нибудь вкусненького, — прошептал Фёдор.

— Кого ты учишь, — всхлипнул Баблов.

И пошёл прочь, не оглядываясь и не разбирая дороги, так что едва не отдавил ухо одному из болгарских санитаров, залёгших за клумбой. Хотя, может, это и не болгары были? 

Любовь и призрак.

Ночью накануне приезда Скруджа Кларисса целиком и полностью отдалась Дарлингу. Тот распорядился драгоценным подарком таким образом, что портрет мистера Дориана Грэя, провисевший над камином в спальне лет семьдесят, с неописуемым грохотом рухнул на пол. Синяк, появившийся под глазом мистера Грэя, в сумерках казался лиловым. Потом любовники лежали на полу и нежно ласкали друг друга среди обломков кровати и обрывков простыней. По комнате кружил пух из подушек, устилая развалины и тела влюблённых прелестным белым ковром.

— Посмотри, как красиво, милый, — нежно шепнула Кларисса в искусанное ухо Дарлинга.

— Где? — спросил тот, пытаясь вытащить охапку пуха из глаза.

— Крэншоу, — шепнула Кларисса ещё нежнее.

Она сменила тему, когда увидела призрака. Тот укоризненно качал головой в дверном проёме. Мисс Бусхалтер приветливо улыбнулась графу и тут же заснула.

Призрак собрался было что-то сказать, но Дарлинг метнул в него левый башмак. И промахнулся. Сил уже совсем не оставалось. Весь в пуху, Крэншоу скорбно удалился.

А всё ещё переполненный нежностью Дарлинг принялся ласково гладить Клариссу и в темноте случайно угодил рукой в одно из отверстий на юном теле возлюбленной. Это шаловливое прикосновение исторгло из крепко спавшей Клариссы истошный крик поистине неземной радости. От этого-то крика, судя по всему, и свалилась в дымоход задремавшая на трубе ночная сова, которую наутро Шульц обнаружил в камине.

Этим же утром Дарлинг тоже кое-что обнаружил: костыли пришли в полную негодность! Вчерашняя буря разнесла их в щепки. 

Безумствующие за столом. Часть вторая.

За завтраком доктор напился. Да это и понятно — ведь сегодня был четверг. Даже не притронувшись к овсянке, он встал из-за стола и, отвергая помощь Шульца, зашатался в направлении лестницы. Там, в районе дверного проёма, Океанопулос ни с того ни с сего подверг стену столовой испытанию на прочность.

В качестве орудия удара доктор использовал свой собственный многодумный лоб. Однако стена устояла, и, удовлетворённый этим обстоятельством, учёный отправился вверх по лестнице, улыбаясь, что называется, до ушей.

— Так, — заметила леди Драгстор, ни к кому конкретно не обращаясь. — Сегодня, стало быть, четверг…

И весёлая вдова полезла в джинсы за кисетом.

Шульц прикрыл дверь, ибо грохот, сопровождавший скитания доктора по лестнице, мог разбудить отдыхавшего над овсянкой лорда Сопли. А это было бы нежелательно.

Сегодня в Хобби Холле должен был появиться Эшли Скрудж, и это обстоятельство с самого утра будоражило нервы Клариссы. Кроме того, она была вся в синяках после вчерашнего. И вот, как только доктор отгромыхал своё на лестнице, Кларисса взялась за графин, который так сильно повлиял сегодня на мировоззрение Океанопулоса.

После третьего бокала ей стало грустно, да так, что пришлось залезать на колени к Дарлингу и уже оттуда наполнять четвёртый бокал. Ласковый Дарлинг поглаживал свою маленькую Клариссу по загривку, в то время как она рассеянно играла в футбол хлебными мячиками. В качестве ворот Кларисса избрала тарелку полковника Пепсодента и забивала голы один за другим. Полковник, показавший себя отвратительным голкипером, вытаскивал пропущенные мячи из тарелки и раздражённо поглядывал на потолок.

В конце концов, игра в одни ворота наскучила Клариссе, тем более что Пепсодент начал, кажется, что-то подозревать. Тогда мисс Бусхалтер отшатнулась от стола и осуществила своё давнее намерение свалиться на пол. До сих пор заботливый Дарлинг довольно успешно удерживал Клариссу на собственных коленях, но сейчас детектив был слишком увлечён разделыванием куска говядины, засушенного мисс Кукконен наподобие цветка в гербарии отличницы.

Коллекция синяков Клариссы пополнилась новым и очень впечатляющим экземпляром. Тут уж Дарлингу стало не до говядины. Тем более что в глазах зрителей, внимательно наблюдавших за очередным чудачеством Уильяма, у него не было абсолютно никаких шансов разрезать лакомый кусочек. Тогда, бросив нож и вилку, влюбленный Дарлинг поднял Клариссу с пола и понёс её прочь из столовой. Странно, но без костылей он совершенно перестал хромать. Из-за плеча любимого Кларисса дружески махала обществу рукой, а кое-кому даже посылала воздушные поцелуи. В свою очередь остающаяся за столом публика доброжелательно улыбалась покидающей столовую мисс Бусхалтер.

Увы, церемония прощания была смазана в самом конце. На выходе Дарлингу, как он ни старался, не удалось предотвратить сумасбродную попытку Клариссы разрушить кирпичную стену столовой своей хорошенькой головкой. Инцидент произошёл совсем недалеко от того места, где доктор Океанопулос уже ходил сегодня на штурм пресловутой стены, и кое-кому из присутствующих, не бившихся в это утро головой об стену, пришло в голову, что доктор всё-таки очень сильно влияет на поведение окружающих. То есть, по сути дела, является подлинным вожаком здешнего общества. Оставалось только надеяться, что и в дальнейшем он будет использовать свои недюжинные способности исключительно на пользу прогресса и цивилизации.

Полковник вышел из-за стола и подошёл к стене, так много пережившей сегодня утром.

— С такой стеной без миномёта, пожалуй, делать нечего, — сказал он. — Два фута кладки. Как вы считаете, Беатрис?

— Ах, полковник, откуда мне знать? — рассеянно ответила леди Драгстор.

Она так и не поняла до сих пор, хочется ли ей, чтобы полковник повторил сейчас безрассудный, но такой милый в своей безрассудности поступок доктора и Клариссы?

— Ух! — шутливо воскликнул полковник и ещё более шутливо боднул стену своей безнадежной в каком-то смысле головой.

Потом он вернулся на место и продолжил исследование блюда, которое мисс Кукконен создала в минуту вдохновения из брюквы, чернослива и малосольных бананов.

— Кстати, а куда подевался Кашлинс? — спросил полковник, с некоторым отвращением вытаскивая из-за воротника шкурку банана, залетевшую туда в результате его манипуляций.

— Осмелюсь доложить, мистер Кашлинс телефонировал сегодня около шести утра из полицейского участка в аэропорту Хитроу, — сказал Шульц. — По недоразумению, он был интернирован там штурмовой группой, которая, собственно говоря, и была вызвана для нейтрализации мистера Кашлинса. Дело в том, что мистер Кашлинс решил провожать мистера Риппера до самого кресла в самолете, а кто-то из персонала принял зонт мистера Кашлинса за многоствольную базуку. Началась паника. Впрочем, сейчас всё позади, и мистер Кашлинс спешит в любимый Хобби Холл, как он выразился.

— Хорошенькое дело! — Полковник оттолкнул от себя осточертевшие ему за последнее время бананы в брюкве. — Негодяй пытается угнать самолет, а его после этого спокойненько отпускают. Вот ослы! А ведь, казалось бы, чего проще: свяжитесь со мной и я вам открою глаза на Кашлинса. Да так, что вы их потом три дня будете таращить. Но нет! И вот, изволите видеть: Джереми Кашлинс на свободе!

Полковник задохнулся в гневе. Потом он обратился к старушке Уоплдопл, которая с напряжённым вниманием прислушивалась к бредовой, как показалось Шульцу, речи полковника.

— У нас в спецслужбах с некоторых пор засели ослы, миссис Уоплдопл. Поздравляю вас!

— Кто? — спросила старушка, которая обожала Байрона [19] и поэтому считала, что полковник цитирует недостаточно точно. Конечно, он читает поэму по памяти, но всё же…

— Ослы! Ослы с ушами. А вы что думаете по этому поводу, Беатрис? У вас, кажется, в своё время были неприятности со спецназом, не так ли?

Беатрис Драгстор, которая никогда не мешала полковнику сходить с ума сколько ему вздумается, сказала рассеянно:

— Ну… это были французы. И если уж вы требуете характеристик, то они, скорее, оказались свиньями. — Воспоминание несколько замутило и без того не слишком ясный взгляд леди Драгстор. — Да… пожалуй, свиньями. Представьте, полковник, они приковали меня наручниками к батарее центрального отопления… И стоило мне только попытаться освободиться (я перекусила такую железную штучку), как они втроём принялись вязать меня по рукам и ногам какими-то цепями. Так что все разговоры о какой-то там особенной галантности французов по отношению к женщинам не стоят выеденного яйца. Кстати, на суде один из этих идиотов устроил совершенно недопустимую для мужчины истерику по поводу своих яиц, якобы приведённых мной в полную негодность. Видимо, пошляк рассчитывал на пенсию. На моё счастье, судьёй оказалась совершенно фригидная баба. От одного упоминания о яйцах она пришла в такое бешенство, что немедленно выставила болвана за дверь. Вот вам французы!

Здесь в разговор вмешалась миссис Глэгг, до этого занимавшаяся исключительно креветками в сметане да, пожалуй, ещё тибетской клубничной брынзой. Вставая из-за стола, медсестра гостеприимно пригласила всех присутствующих к себе в кабинет. Через полчасика. 

Доктор и призраки.

Доктор, наконец, проснулся на полу своего кабинета, вытащил голову из корзины для бумаг и (проверив её содержимое, но не найдя ничего интересного) собрался идти к графу. Давно уже хотел он поговорить с погрязшим в депрессии призраком. А тут ещё недавно ему приснился дурацкий сон, в котором Крэншоу, зайдя к нему в кабинет, пытался его то ли напугать, то ли придушить. Доктор не помнил в подробностях содержания этого смехотворного, бездарного кошмара, но что-то в этом роде. Короче, надо разобраться с парнем, решил он. Потому что, если Крэншоу окончательно спятит, хлопот потом не оберёшься. В одуревшей Англии развелось столько правозащитных организаций, стоящих на страже интересов якобы угнетаемых привидений, что как бы в тюрягу не загреметь, если что. Доктор вспомнил жуткую историю одной бабки из Йоркшира, которую прочитал в газете. Там два привидения, торчавшие в доме некой Флориды Флинт с тех самых пор, как их когда-то повесили, подали на неё в суд за то, что она совершенно игнорирует платные порноканалы. И нанятый призраками трансвестит-адвокат доказал-таки судье-лесбиянке, что просмотр исключительно мелодраматических сериалов и кулинарных шоу не может удовлетворить духовных запросов его клиентов и, кто знает, возможно, даже провоцирует депрессию. Иначе как объяснить тот факт, что вот уже который год привидения боятся ходить ночью по дому? В результате бабку приговорили к полугодовой подписке на кабельный канал «Эх, Лютый Грех!», которого даже водопроводчики побаиваются.

Содрогнувшись от всего этого, доктор зашёл в лабораторию, стебанул валерьянки и направился в офис Крэншоу. Тот, насколько он помнил, располагался в западном крыле замка под крышей. А идти туда надо было по мрачному пыльному коридору второго этажа, увешанному портретами каких-то полуголых тёток с выпученными глазами. Проходя мимо, Океанопулос в который раз напомнил себе спросить у Крэншоу, что это за тётки такие? Хотя, судя по застывшему в их глазах ужасу и обилию фингалов, ответ мог быть только один — это жёны графа. На полпути доктор вдруг обнаружил, что из одежды на нём только халат да тапочки, и это его удивило. Ведь он шёл к призраку с миссионерской, так сказать, целью, желая просветить несчастного и наставить, наконец, мудака на путь истинный. Так это, кажется, называется. «Ладно, — решил доктор, — если спросит, скажу, что специально так оделся, чтобы избежать официальности и поговорить по душам».

Наконец он добрался до берлоги Крэншоу и постучал в дубовую дверь, на которой лет триста назад кто-то старательно и не без изящества вырезал староанглийское матерное слово, которого, к стыду своему, доктор не знал. Хотя отнюдь не был профаном в области англосаксонской культурной традиции и в студенческие годы неизменно входил в первую тройку матерщинников медицинского факультета. А любой английский пациент, имевший дело с английскими врачами, скажет вам, что это серьёзное, весьма серьёзное достижение. Итак, несмотря ни на что, Океанопулос постучал в дубовую дверь призрака.

— Кого там чёрт несёт? — послышался из-за двери приветливый голос графа.

Настолько приветливый, что, окажись сейчас на месте доктора кто-нибудь менее толстокожий, пришлось бы Шульцу поползать тут с тряпкой.

— Это я — Хьюго, — крикнул доктор, которому даже в голову не приходило бояться призрака, которого он и за призрака-то не считал.

Почему? Ну, во-первых: Океанопулос позиционировал себя (с тех самых пор как вычитал это слово в газете) апологетом так называемого научного, проще говоря материалистического, мировоззрения и, следовательно, не имел никакого права верить в привидения. Во-вторых: за годы, проведённые в Хобби Холле, доктор так и не нашёл времени по-настоящему задуматься над тем, кто же такой этот чёртов Крэншоу на самом деле? Постоянно что-то отвлекало. Иногда (правда, очень редко — доктор, в общем-то, знал свою дозу) ему приходило в голову, что граф всего лишь его личная галлюцинация. Почему она доступна и другим обитателям замка, доктора в такие минуты не интересовало. Что с дураков возьмёшь? И, наконец, в-третьих: пары валерьянки, постоянно окутывающие материалиста-психиатра, напрочь стирали в его мерцающем сознании зыбкую границу между мирами. Этим и тем.

Но почему же, спрашивается, всего лишь пять минут назад Хьюго Океанопулос размышлял о Берти Крэншоу как о призраке? И даже вспоминал двух других призраков и какую-то ещё бабку? Может, по рассеянности временно забыл своё мировоззрение и перестал позиционировать себя тем, кем всегда позиционировал? Лучше всего, конечно, спросить об этом у самого доктора. Только нужно выбрать момент, когда он ещё не натрескался валерьянки… Ладно, сейчас не до этого, потом как-нибудь. 

В офисе Крэншоу.

— Заходи, — сказал призрак.

Океанопулос вошёл и уставился на графа, восседавшего в кресле с растрёпанной женской головой в руках.

— Опять ты за старое, Берти? Сколько можно? — спросил доктор просто так, чтобы что-то сказать. Ибо, переступив порог, вдруг с удивлением обнаружил, что совершенно не в курсе, зачем пришёл к призраку.

— В смысле? — спросил Крэншоу и внимательно посмотрел на собеседника.

И недоумение его не показалось доктору игрой. «Действительно ведь не врубается», — подумал он.

— А где остальная миссис… это, кстати, кто? — без особого интереса спросил Хьюго.

— Фанни Айлэнд. Не узнаёшь, что ли? — Граф был по-прежнему удивлён. — В сортир пошла, а зачем — не скажу. Не твоё это дело, Хьюго. Понял?

— Да мне плевать, — сказал доктор. — Только чего без головы-то?

— Некоторым без головы даже лучше. Спокойнее как-то, — захохотал призрак и, поглядывая на доктора, начал причёсывать рыжие лохмы Фанни.

— Ладно, — пробормотал Океанопулос. — Скажи мне лучше, какого хрена у нас по коридорам дружки твои по ночам шляются?

— Какие ещё дружки? Нет у меня друзей. И никогда не было, — сказал призрак чистую правду.

— А Кашлинс говорит, видел вчера Кромвеля в коридоре. Якобы шёл весь обмотанный туалетной бумагой и шатался.

— Это кто такой? — спросил Крэншоу, и тон его был абсолютно искренним. Он действительно не знал. — Может, из профсоюза кто? Так я их давно послал. Взносы заряжают — спятить можно!

Доктор и на этот раз поверил графу. Тем более что сам ещё со школьной скамьи был уверен, что Кромвель это тот мужик, который в начале тридцатых играл то ли за «Вулверхэмптон», то ли за «Ноттс Каунти». В полузащите, кажется.

— Насколько я помню… — не очень уверенно начал доктор.

А вот это была ошибка! Ничего-то доктор не помнил. То есть — абсолютно. И ведь сколько раз он призывал себя не использовать это идиотское выражение («насколько я помню») — вечно с ним в лужу садишься! Тогда доктор Хьюго зашёл с другого бока:

— А где у тебя наш договор?

— Какой ещё договор? — пробубнил Берти, разглядывая, что у него получилось из головы Фанни.

— Наше с тобой соглашение о толерантности враждующих сторон, — сказал доктор именно такую вот чушь и вытаращился на призрака.

— Чего-чего? — спросил Крэншоу и поправил локон на голове своей то ли седьмой, то ли восьмой жены.

— Бумага, которую нам Полисчукинг состряпал.

И доктор показал пальцем на листок бумаги, приколотый кинжалом к стене над кроватью. Хотя только что сам спрашивал, где он.

— А, этот бред с ошибками? Но ты же психиатр, как я слышал. Куда же ты смотришь, Хьюго? — И граф тоже показал на бумагу, которую, кстати говоря, никогда не подписывал, потому что просто не имел такой возможности. — Куда же ты смотришь, мой бедный друг?

При слове «бедный» доктор содрогнулся, но взял себя в руки и спросил совершенно будничным тоном:

— А, кстати, куда ты клад-то закопал? Я запамятовал.

— Хрен тебе, — тоже абсолютно спокойно сказал призрак. — Мой клад.

За время их знакомства доктор задавал этот вопрос тысяч двадцать раз, и всегда он начинался с этого невинного «а, кстати». Что касается ответов призрака, то они радовали своим художественным разнообразием. Куда только Берти не посылал доктора за эти годы!

— Ладно, — сказал доктор, — пойду.

Вопрос свой он задал, ответ получил. Чего тут дальше-то торчать?

— Заходи, если что, — добродушно сказал Крэншоу и повернул голову Фанни к доктору. Голова равнодушно посмотрела на психиатра и пространно зевнула. Было абсолютно ясно, что Хьюго Океанопулос её не интересует.

Тут доктор побледнел, выскочил за дверь и понёсся по коридору, сверкая пятками. Как же он мог?!.. В самом деле, как же он мог забыть про кастрюлю валерьянки, оставленную в лаборатории на медленном огне?! 

Возвращение Эшли Скруджа.

Приехал Эшли. Не менее бодро, чем месяц назад, он вылез из пропылённого южно-английской пылью «Бентли» и подтянул штаны. (Как бы давая понять тем, кого это касается, что никого он тут не боится.) Закрывая дверцу небрежным движением, подсмотренным у Роберта де Ниро, Скрудж-младший так зашиб левую ногу, что добрых полчаса прыгал на правой, оглашая окрестности Хобби Холла такой ядрёной матерщиной, какой здешние края не слыхивали со времён норманнского нашествия. Таким образом, у нас появилось время, чтобы пояснить, в результате каких загадочных обстоятельств Эшли Скрудж прибыл сюда на той самой машине, которую у него украли в прошлый раз.

На самом деле родовой автомобиль Скруджей вовсе не был угнан кем-то из деревенских сорванцов, как предполагал в своё время Шульц. Всё было гораздо прозаичней. В тот памятный вечер некто Бернард Клейстер Шоу тайно отбуксировал «Бентли» на свою ферму «Сочный Огурчик» милях в пяти от Хобби Холла. Там он намеревался (после небольшого ремонта, разумеется) приспособить фамильную реликвию Скруджей то ли под передвижной курятник, то ли под зимнюю будку для собаки. К тому времени, когда на ферму нагрянули полицейские во главе с Шульцем, он ещё толком не решил. Во время разбирательства в деревенском участке мистер Шоу категорически заявил, что в жизни не видел более ржавой колымаги и что его просто смех разбирает, когда ему говорят, что на этой помойке кто-то недавно ездил. Лично он завести её не смог. При его-то опыте! Поэтому и пришлось цеплять эту штуку к трактору.

Шоу требовал, чтобы его заявление было слово в слово занесено в пратакол, как он его называл. Деревенский констебль Питер Маринелло, у которого от уроков английского остались разве что смутные воспоминания о беспросветных двойках, понятия не имел, что делать с запятыми, которыми явно злоупотребил в своей речи болван Шоу. Поэтому на подпись фермеру он дал бумагу следующего содержания: «С Бентли ошибся. Не знал. Прошу прощенья. Ваш Бернард Клейстер Шоу». Б. К. Шоу, очки которого погибли 15 мая прошлого года под копытом Саманты во время вечерней дойки, бумагу подписал. По старой дружбе он принял на веру слова Маринелло, что «ничего такого там нет». На этом инцидент был исчерпан, а «Бентли», снова обретший своих законных хозяев, полиции пришлось перегонять в Лондон.

Разумеется, услышав вопли Скруджа, Шульц немедленно отправился в путь. Они встретились как старые приятели. Эшли, которого всё ещё чертовски мучила боль в левой ноге, на которой он сейчас прыгал, так как правая устала, не забыл вручить Шульцу свой подарок — толстенную кубинскую сигару «О муэрте» [20] в серебряном футляре. Старик с благодарностью принял сигару, тем более ценную для него, что он сроду не курил и мог, таким образом, хранить подарок мистера Скруджа сколько угодно долго.

Потом Эшли Скрудж, как в добрые старые времена, забрался на Шульца, и тот неспеша отправился в путь. Это было волнующее зрелище. Сгорбленный неумолимым временем и увесистым Эшли старик и не унывающий ни при каких обстоятельствах упитанный джентльмен на нём. В пути Эшли рассказывал Шульцу последние лондонские анекдоты. Так что до дверей Хобби Холла старик смеялся, практически не умолкая, а пару раз прямо-таки расхохотался. Это, надо думать, и явилось причиной обоих падений Скруджа-младшего на кирпичную дорожку парка. 

Битва при камине.

Шульц внёс Эшли в гостиную и поставил на пол. До ближайшего кресла тот добрался сам.

«Удивительно, — подумал Дарлинг, уже часа полтора поджидавший Скруджа в гостиной, — все поклонники Клариссы хромают… Сногсшибательная девушка!».

— Позвольте представить вам мистера Дарлинга, — сказал Шульц, в отсутствие доктора взваливший на себя бремя радушного хозяина.

— Сэр Скрудж, — пояснил он на случай, если бы тот принял Скруджа за что-то другое.

Дарлинг подошёл к засевшему в кресле Скруджу и обменялся с ним рукопожатием. Потом непринуждённо облокотился на пыльную каминную полку и, уронив пару безделушек, расставленных ещё первой женой Океанопулоса до того, как у неё открылись глаза, задумался, что бы такое сказать этому болвану Скруджу. Эшли же вообще не собирался говорить, ибо решил как следует поразмыслить над своими репликами в грядущем диалоге с Клариссой.

«Кстати, неплохо было бы выяснить, какого такого другого она здесь полюбила?».

— Послушайте, Шульц, — обратился Скрудж к дворецкому, который вроде как собрался уходить. — Не могли бы вы сообщить мисс Бусхалтер, что я поджидаю её в гостиной?

— Дело в том, что мисс Бусхалтер недавно прилегла отдохнуть, сэр, — откликнулся Шульц. — У нас тут было что-то вроде ревизии.

«Молодчина Шульц! — мысленно похвалил старика Дарлинг. — Врёт как по писаному».

— Ах, вот оно что… — пробормотал Эшли, совершенно не представляя, что бы ещё такое сказать. — Кстати, как поживает папа? — случайно вспомнил про патриарха рода Скруджей его заботливый сын.

— О! Ваш отец бодр как никогда! Как никогда, сэр. Уж вы мне поверьте!

«Неужели поверит?» — подумал Дарлинг.

Если Скрудж и не поверил, то виду не подал.

— С вашего разрешения, джентльмены, я пойду. Куча дел.

Очевидно, Шульц решил не уступать в бодрости Скруджу-старшему. Он ушёл.

В гостиной воцарилось молчание. Через некоторое время собеседники уставились друг на друга.

«С такими ушами на яхте можно ходить без парусов, — подумал Эшли. — Интересно, пользуется он этим своим преимуществом?».

«Что это у него нос на сторону?» — в свою очередь задался вопросом Дарлинг.

Наконец, он поборол волнение, о котором чуть было не забыл, разглядывая уморительную внешность Скруджа.

— Вы ведь Эшли Скрудж, не правда ли? — прямо спросил он сидящего напротив скомороха.

Тот не нашёл оснований отрицать этот очевидный факт.

— Ну вот… а я — Уильям Дарлинг. Понимаете?

— Да. Шульц мне что-то говорил на этот счёт. Собственно, в вашем присутствии. Так что, можно сказать, вы этому свидетель.

— Я — Дарлинг! Понимаете? Дарлинг! — настаивал собеседник.

«Господи! Что ему надо? — Внутренний голос Скруджа задрожал. — Может, он из какой-нибудь рок-группы? Что за самореклама?».

Тут Дарлингу пришло в голову, что даже такой остолоп, как Эшли Скрудж, давно должен был бы понять, с кем имеет дело.

— Разве Кларисса не рассказывала вам про меня? — спросил он Скруджа с непонятной тому ноткой изумления в голосе.

«Наверно, это и есть тот самый Кашлинс, приятель полковника Пепсодента! — осенило вдруг Эшли. — Но почему он выдает себя за какого-то Дарлинга?».

— Послушайте, мистер Дарлинг, я, право, не понимаю, почему Кларисса должна была что-то рассказывать мне о вас? В конце концов, в порядке исключения, могли же мы разговаривать о чём-нибудь другом!

Примерно раз в три-четыре года Эшли удавались подобного рода шутки. Но Дарлинг не оценил искромётного юмора Скруджа.

— Но телеграмму-то вы получали?

— Да, разумеется…

И тут перед глазами Эшли поплыли корявые буквы роковой телеграммы: «Полюбила. Точка. Другого…» — и так далее.

Эшли вскочил с кресла и замахнулся им на собеседника.

— Так это вы, скотина?! — поинтересовался он у Дарлинга, когда увидел, что кресло пролетело мимо головы негодяя.

— Увы! — воскликнул тот, уворачиваясь от викторианского столика, выбранного Скруджем из-за присущей ему увесистости. — Послушайте, Скрудж! — Дарлинг торопился довести до возбуждённого сознания Эшли главную мысль. Пока тот возится с индийской напольной вазой, довольно увесистой на вид штуковиной. — Она меня любит!

По свисту пролетевшей над головой вазы Дарлинг понял, что такого рода аргументы Скрудж принимать во внимание не желает. Это удивительно, но миновавшее Дарлинга произведение неизвестного гончара угодило прямо в лоб появившемуся в гостиной Джереми Кашлинсу… Обернувшись на грохот за спиной, Дарлинг поразился застывшему на лице Кашлинса выражению. Это был взгляд сфинкса. 

Битва в гостиной (продолжение предыдущей битвы).

Тем временем звуки битвы привлекли в гостиную кое-кого из обитателей Хобби Холла. Человека три-четыре.

Эшли неожиданно успокоился. Дело в том, что под рукой у него оставался только неказистый четырёхместный диванчик, и справиться с ним в одиночку (он это сразу понял) ему не удастся. Тогда он сел на пол и закрыл лицо руками.

— Это вы, Скрудж, тут развлекаетесь? — спросила леди Драгстор, протискиваясь сквозь толпу в дверях. — Приехали навестить папашу?

Скрудж молчал. Разве что тихонечко подвывал сквозь зубы.

Кашлинс, наконец, рухнул на пол.

«Долго же он раскачивался», — промелькнуло в голове Дарлинга, когда он вылезал из-под ломберного столика в углу. Отряхиваясь, Уильям своротил телевизор на пол.

— Боже мой! — прошептала миссис Уоплдопл так, что у присутствующих зазвенело в ушах. — Сегодня же Си-Си должен был делать предложение Мэйбл! Насчёт продажи её доли акций, — пояснила старушка.

Она имела в виду маньяков из Санта-Барбары или ещё откуда. Но её никто не слушал, хотя, разумеется, все её прекрасно слышали.

— Что тут происходит, Дарлинг? — спросил полковник.

Пока тот собирался с мыслями, Пепсодент решил использовать паузу, чтобы застегнуть брюки. В кабинете миссис Глэгг у него, разумеется, времени для этого не было.

— Ну так что? Или вас тут зашибли креслом, и вы не можете говорить? — Полковник огляделся по сторонам и удовлетворённо добавил: — Как и несчастный Кашлинс.

Дарлинг не знал, что сказать, и это не ускользнуло от внимания Пепсодента.

— Ну что же вы молчите, Дарлинг? Нашалили, так наберитесь мужества и объясните нам, в конце концов, что тут происходит? Почему этот молодой человек, — он указал на Скруджа, — так воет?

— Мы тут немного поспорили… — неуверенно начал Дарлинг. — Мистер Скрудж был не во всём со мной согласен. Ну и нервы у него слегка сдали. Думаю, сейчас он в порядке.

В подтверждение этого предположения Скрудж разразился на полу горючими слезами.

— Скажите-ка, Дарлинг, а куда девался торшер? — довольно сухо осведомилась миссис Глэгг, обожавшая читать «Дэйли Мэйл» в кресле под торшером по вечерам.

— Да бросьте вы, Глэгг! — воскликнул полковник. — До торшеров ли сейчас?! Лично мне сейчас не до торшеров! А если вас в данный момент интересуют исключительно торшеры, то это говорит только о вашей чёрствости… Впрочем, всем известна ваша манера делать уколы!

Глэгг обиженно поджала губы и замолчала, но непредвзятый наблюдатель заметил бы, что глазами она продолжает шарить по комнате в поисках осветительного прибора.

Появился Шульц. После негромкого восклицания по-немецки он подобрал Скруджа с пола и уложил беднягу на диван.

«В последнее время старикан только и делает, что таскает парня с места на место», — отметил про себя Дарлинг.

Рыдания сотрясали Эшли Скруджа. Кое-какие уцелевшие в гостиной вещи тряслись вместе с ним.

Бесси Драгстор, золотое сердце, присела на краешек дивана рядом с Эшли и принялась гладить его по голове, как маленького. Обильно посыпая при этом лысину Скруджа горячим голубоватым пеплом.

Тем временем Шульц занялся Кашлинсом. Того-то никто не жалел и, уж тем более, не гладил ласково по несмышлёной голове. Возможно, именно поэтому Джереми Кашлинс никак не хотел возвращаться к реальности из своего сладостного забытья. 

Скрудж на руинах любви.

Шульц прислонил рыдающего как клоун на ярмарке Скруджа к стене и постучал в дверь. Через некоторое время из комнаты Клариссы раздалось приветливое «А-ам!», и Шульц вошёл. Вслед за ним в спальню мисс Бусхалтер пробрался и Скрудж. Совершенно ослепший от слёз, он сразу же обратился к махровому халату на вешалке с давно выношенным упрёком:

— Как ты могла, Кларисса?

Старик укоризненно покачал головой и развернул полное трагизма туловище Скруджа на 180 градусов. Потом добрый гений Хобби Холла подмигнул Клариссе и покинул помещение, где вот-вот должна была разыграться одна из самых тягостных сцен, которые Эшли Скрудж устраивал на своём веку.

— Ах, это ты, Эшли? — осведомилась Кларисса голосом Элизы Дулиттл, каким та говорила до того, как из неё сделали то, что сделали.

— Кларисса, как ты могла?! — настаивал Скрудж.

— Иди ко мне, малыш, я всё тебе объясню, — сказала Кларисса довольно проникновенно для девушки, мучающейся похмельем. — Только не наступи на кота.

Скрудж тронулся в путь. И как Носков от него ни уворачивался… Видимо, слёзы, горючие слёзы всё ещё застилали глаза Эшли Скруджа.

Не без раздражения кот потащил свой кусок торта под кровать.

Эшли присел на одеяло рядом с Клариссой, совсем, казалось, не замечая её отчаянных попыток высвободить ногу. Так он был расстроен.

— Ты разбила мне сердце, — заявил Скрудж, устраивась поудобнее на чём-то жёстком под собой.

— А ты чуть не сломал мне ногу, милый — сказала Кларисса, освобождая, наконец, ногу из-под гнёта Скруджева зада.

— Разве теперь, когда моё сердце разбито, это так уж важно? — поинтересовался Эшли на грани хамства.

Собственно говоря, он имел в виду, что жизнь его с некоторых пор утратила всякий смысл. Кларисса так и поняла, поэтому ничуть не обиделась на безобразное замечание мистера Скруджа-младшего. Разве что чуть-чуть.

— Эшли, пойми! — Кларисса была взволнована. — Я была захвачена страстью! Собственно, я и сейчас ей захвачена. И это сильнее меня! Что же делать, милый Эшли?

— Пошли этого Дарлинга к чёртовой матери и поехали в Лондон! — воскликнул Скрудж от всей души.

В конце концов, Кларисса сама спросила у него совета, и он дал ей этот совет!

— Ах, Эшли, ты не понимаешь! — воскликнула в свою очередь Кларисса, как будто её до глубины души поразил тот факт, что Эшли Скрудж чего-то не понимает.

Тогда Эшли схватил Клариссу за руку и принялся страстно её гладить, ничуть не смущаясь тем обстоятельством, что это была, собственно говоря, нога. Причём даже не Клариссина, а его собственная. Девушка, расстроенная очередным свидетельством нешуточного горя Скруджа, милосердно заменила его ногу на свою руку в его горячих ладонях. Казалось, он даже не заметил подмены.

— Кларисса! — взвыл отвергнутый Скрудж и так топнул ногой, что кот поостерёгся вылезать из-под кровати. А между тем кусок торта давно уже кончился.

— Что, милый? — нежно спросила та, к которой Эшли Скрудж только что так страстно воззвал.

— Что делать?! — трагически воскликнул Скрудж, хотя среди его предков наверняка не было ни одного русского.

— Не знаю, Эшли, ей-богу, не знаю. Может, примешь ванну? Ты весь в пыли, — задумчиво сказала Кларисса вовсе не потому, что к этому времени очерствела сердцем. Просто с Эшли Скруджа постоянно валилась какая-то паутина.

— Полотенце там есть? — делая вид, что успокаивается, поинтересовался Скрудж.

— Да. Только не бери шампунь в голубом флакончике.

— А какой брать?

— Любой другой.

Кларисса нежно улыбнулась.

— А голубой для кого? — с мукой в голосе уточнил Эшли.

— Голубой — от себореи, — пояснила Кларисса лысому Скруджу.

Пока Скрудж плескался в ванне, в комнату заглянул Дарлинг. После мимолётных объятий он поинтересовался состоянием дел. Кларисса вздохнула:

— Эшли совсем спятил.

— Представляю, — сказал Уильям, хотя с первых минут знакомства со Скруджем утвердился во мнении, что спятил-то тот довольно давно. — Это он там поёт в ванной?

Кларисса прислушалась.

Из-за двери действительно раздавалась очень знакомая мелодия. Это Скрудж во всё горло распевал грустную песню из нового полнометражного мультфильма. 

Дебаты о Клариссе.

— Послушайте, Скрудж, — обратился Дарлинг к тенору, когда тот появился в дверях. — Давайте поговорим начистоту. Не возражаете?

Пока Скрудж таращил глаза на ненавистного соперника, Кларисса подала ему халат, с которым он сегодня уже разговаривал. Обмотанный одним полотенцем, Эшли не очень-то соответствовал трагизму ситуации. Продевая ногу в рукав, он мрачно заметил:

— Вы сволочь, Дарлинг!

— Сейчас дело не в этом. Попробуйте сообразить, Скрудж…

Поистине, Дарлинг требовал невозможного.

— Что я должен соображать?! — закричал Эшли. — Сначала вы подло крадёте у меня Клариссу, а потом требуете, чтобы я что-то там соображал! Не кажется ли вам, что вы зарвались, Дарлинг? Советую вам умерить свои требования!

— Но я не требую от вас ничего особенного! Просто пораскиньте мозгами. (В этот момент Кларисса почти ненавидела Дарлинга. Она считала, что он слишком суров с бедным Эшли.) Кларисса вас не любит.

— Это правда, Кларисса?

Казалось, Скрудж воспринял новость с некоторой горечью.

— Эшли!

Кларисса заплакала. Злобно поглядывая друг на друга, соперники принялись ласково утешать её. В конце концов, мисс Бусхалтер вырвалась из их объятий и обрела дар речи, чтобы заявить следующее:

— Эшли, дорогой, я действительно люблю Уильяма. Как ни чудовищно это звучит.

— Для вас, — добавил для ясности Дарлинг.

— Вас не спрашивают, осёл! — в свою очередь уточнил Скрудж. — Кларисса, продолжай, пожалуйста. Хотя ты говоришь какую-то ерунду.

— В жизни не слышал более разумной речи, — заметил Дарлинг.

— Кларисса, я не слушаю этого болвана.

— Скрудж, мне ваши титулы ни к чему, так что можете ими не разбрасываться.

— Вы, наверно, просто в морду хотите? — осведомился Скрудж. — Так надо понимать?

— Понимайте, как хотите. Только советую вам не ошибиться!

— Дайте же мне слово сказать, чёрт возьми! — заорала мисс Бусхалтер.

— Подожди, Кларисса! — остановил её Эшли. — Кажется, твой дружок хочет в морду. Я не далёк от истины, а, Дарлинг?

— С удовольствием оторву вам башку, — поделился тот своими ближайшими планами.

В этот момент из-под кровати появился Носков. Муки голода достигли той степени, когда кот уже не мог переносить их безропотно. Тем более что скандал, судя по всему, затягивался.

— Эшли, не наступи на кота!

Увы! Кларисса опоздала со своим предостережением.

Тогда Дарлинг подхватил Носкова на руки и, пока Кларисса изо всех сил дула на отдавленную лапу животного, в нескольких словах описал внезапно открывшуюся ему сущность Эшли Скруджа:

— Какая же вы всё-таки скотина, Скрудж!

— Действительно, Эшли, — сказала расстроенная Кларисса. — Топтать несчастного кота сейчас, когда на душе и так тяжело…

Вышеупомянутый несчастный угрюмо завозился на руках Дарлинга, не желая находиться в одном помещении с мучителем.

Со словами нежности, местами переходящими в откровенное сюсюканье, Дарлинг опустил кота на пол, и тот отправился к двери. В это мгновение Скрудж решил поправить свою пошатнувшуюся репутацию и широко распахнул дверь перед не ожидавшим такого развития событий котом. Это была уже катастрофа!

Перенести полученный удар на ногах Носкову не удалось. Как подкошенный он рухнул на пол. Возможно, впервые в жизни перед котом замаячила чудовищная перспектива пропустить обед. Ведь Эшли Скрудж, судя по всему, решил его сегодня доконать!

— Эшли, прекрати! — закричала Кларисса.

А Дарлинг (наконец-то!) дал Скруджу давно заслуженную тем оплеуху.

Шатаясь, как пьяный, Скрудж вышел из комнаты и побрёл по коридору куда глаза глядят. С грехом пополам поднявшись, кот направился в другую сторону. Во что бы то ни стало он решил добраться сегодня до кухни. 

Отравленный (в переносном смысле) обед.

За обедом Эшли не произнёс ни слова. Лицо его было, как бы это лучше сказать… опустошено горем. В самом деле, на нём практически отсутствовало какое бы то ни было выражение. С одной стороны, это даже ему шло. Пропала, наконец, та неподдающаяся описанию гримаса, которая приводила людей, окружающих Эшли в жизни, в состояние какой-то горестной задумчивости. С другой стороны, Шульц несколько раз обносил Скруджа очередным блюдом, очевидно принимая его за какой-то неодушевленный предмет обстановки.

Обед протекал вяло, что называется, без огонька. После недавней встречи с индийской вазой Джереми Кашлинс был явно не в форме, и ожидать от него каких-либо вдохновенных действий на этот раз было, по меньшей мере, нереалистично. Доктор тоже был довольно мрачен, если не сказать нелюдим. При этом он пил клюквенный морс стаканами и дважды обращал внимание Шульца на пустой графин.

Только миссис Уоплдопл немного скрашивала мрачную атмосферу за столом своими традиционными воплями неизвестно о чём. Но, в конце концов, и ей пришлось замолчать, вняв мольбам полковника Пепсодента. Весь обед тот настоятельно рекомендовал старушке «заткнуться наконец».

После обеда обитатели Хобби Холла разошлись по своим комнатам, и в замке воцарилась тишина. Время от времени её нарушали только нелепые реплики персонажей бесконечного мексиканско-мавританского сериала «Какое несчастье!». С экрана нового телевизора в гостиной эти загорелые умалишённые взывали к состраданию засевшей в кресле миссис Уоплдопл. И та, в общем-то, шла им навстречу, когда удавалось расслышать, в чём, собственно, дело. Одного не могла понять старушка — почему, когда на экране кипят такие страсти, практически все персонажи сериала предпочитают говорить шёпотом? 

На развалинах любви. Подвиг Эшли.

Эшли Скрудж помялся с полчасика у дверей Клариссы и вошёл.

— Кларисса! — сказал он, озираясь в поисках кота. Наступить на скотину сейчас было бы просто неуместно! — Хочу сказать тебе пару слов.

— Ты уже всё сказал, Эшли. Не стоит повторяться.

Кларисса внимательно наблюдала за Скруджем из кресла в углу.

Эшли прошёлся по комнате и повалил туалетный столик.

— Даже если ты разломаешь здесь всю мебель, это ничего не изменит, — предупредила его Кларисса.

— Я пришёл сюда не за этим! — с нажимом сказал Скрудж.

— В самом деле? — удивилась Кларисса. — Зачем же ты пришёл?

Она ещё никак не могла простить ему недавних издевательств над котом.

— Я пришёл сообщить, что принял решение… — Эшли уставился на свой правый ботинок, который, почему-то, был надет на левую ногу. Немного подумав, он решил не отвлекаться на ерунду. — Моя любовь к тебе слишком сильна, чтобы мелочно настаивать на взаимности.

И, хотя Кларисса ничего пока не поняла, общее впечатление от слов Эшли было неплохим.

— Ты не мог бы выражаться яснее?

— По-моему, яснее некуда, — сказал Скрудж. — Я буду свидетелем на свадьбе. Я так решил. — Он помолчал, потом вынул носовой платок и высморкался. Трагически и громогласно. — Это будет акт самоотречения.

Кларисса внимательно посмотрела на Скруджа.

Она вдруг вспомнила историю своей школьной подружки Кэти Уошэндгоу. После того как придурок Зигги Уэттон отправил её в отставку, Кэти решила стать пожарной. И отговорить её от этого замысла было практически невозможно. Для начала Кэти подожгла трёхэтажный коттедж родителей Зигги. Когда на суде её спросили, зачем она это сделала, Кэти со слезами на глазах заявила, что хотела спасти «скотину Зигги» из огня. В результате, пояснила она, его любовь к ней возродилась бы из пепла. К сожалению, никакого возрождения былой любви не произошло. Пепла же получилось изрядно.

«Вот какие штуки иногда вытворяет любовь с человеческими мозгами», — подумала Кларисса, рассматривая своего недавнего кумира.

Похоже, Эшли Скрудж тоже вставал сейчас на тернистый путь безумия.

— На какой свадьбе, дорогой? — спросила Кларисса.

— Как на какой?

Скрудж очень ловко изобразил непонимание.

— На какой свадьбе и свидетелем чего ты хочешь быть? — стараясь не раздражать Эшли, спросила Кларисса.

— Я буду свидетелем на твоей свадьбе.

Он сделал ударение на слове «твоей». Потом добавил:

— С подонком Дарлингом.

— Ах, вот оно что? — сказала Кларисса, которая до сих пор над этим как-то не задумывалась. — Как это мне самой в голову не пришло? Странно…

— Пригласить меня свидетелем? — мрачно поинтересовался Скрудж.

— Нет. Выйти замуж за Дарлинга. Хорошо, я подумаю. 

Можно ли спятить, поговорив по телефону?

Дарлинг позвонил бабушке. Трубку взял дворецкий.

— Мёрдер? Как поживаете, старина? Позовите-ка мне бабушку.

— Это Инсейн, — поправил Дарлинга слуга. — Миссис Моторхэд пошла навестить каноника Боттла. Он сломал ногу.

— Какая неприятность! — искренне огорчился Дарлинг. — Тогда передайте бабушке, когда вернётся, что у меня-то нога прошла и завтра я уезжаю в Лондон. Ну, пока, Инсейн, до скорого!

— Всего хорошего, сэр. Прошу прощения, с кем я разговаривал?

— Вы разговаривали с внуком вашей бабушки. То есть с внуком миссис… Господи, как её?! Моторхэд! Она моя бабушка, а моя фамилия Дарлинг. Вы меня совсем запутали, Мёрдер!

— Инсейн, сэр.

— Ну хорошо, пусть будет по-вашему. Пока!

— Ещё два слова, мистер Дарлинг.

— Слушаю вас.

Во избежание ошибки Дарлинг на этот раз никак не назвал собеседника.

— Дело в том, что вчера, получив безрадостную весть о неприятности с каноником Боттлом… он, видите ли, упал на углу Понд-стрит и Нью-Гросери-роуд, там рядом аптека Троттера, чтоб вам легче было ориентироваться, и сломал ногу, по крайней мере, старый Троттер поставил именно такой диагноз, хотя лично я сильно сомневаюсь, что последние двадцать лет старина Троттер в состоянии отличить закрытый перелом ноги от обыкновенной простуды, но, тем не менее… так вот, ваша бабушка вспоминала вас в связи с костылями, которые теперь, безусловно, потребуются его преподобию.

Тут только Дарлинг сообразил, что бабушкин дворецкий мертвецки пьян.

— Понимаю. Мёрдер, — сказал Дарлинг, в это же мгновение соображая, что обращается-то он к Инсейну. — К сожалению, мои костыли пришли в полную негодность. Можно сказать, я их сломал.

— Ох, как жаль! — раздалось в трубке. — Может быть, вы ещё не в курсе, но как раз вчера каноник Боттл сломал ногу…

Они разговаривали ещё часа полтора, но бабушка так и не появилась.

Ближе к вечеру Дарлинг забрался в кровать Клариссы, и та во время одного из перекуров сообщила ему новость о неожиданном благословении Скруджа. 

Последний завтрак.

За завтраком Дарлинг объявил о своих намерениях в отношении Клариссы Бусхалтер. Кларисса потупила взор и захихикала, в то время как Скрудж-младший неистово зарыдал на дальнем конце стола. Среди всеобщих поздравлений и рукоплесканий особенной радостью, как это ни странно, светилось лицо доктора.

— Какой же вы молодец, Дарлинг! — Так в коротком тосте описал свои чувства Океанопулос.

— Браво, Дарлинг! — кричали Бесси Драгстор и полковник.

Растроганная миссис Глэгг во всеуслышание пообещала подарить молодым «практически неиспользованную клизму из шри-ланкийского каучука», а Джереми Кашлинс побежал в свою комнату за хлопушкой, которую припас на Новый год. Но раз уж такое дело… И он взорвал её прямо над ухом миссис Уоплдопл.

— Что-что? — переспросила старушка, но никто не услышал её в царившем за столом радостном шуме. 

Душераздирающее прощание.

Эшли Скрудж сидел за рулём «Бентли» и слушал по радио рекламу собачьих консервов. Он только что простился с отцом, которого по этому случаю разбудил Шульц. На душе у молодого Скруджа было тоскливо. Что ждёт его в будущем? Кроме тюрьмы, разумеется. Здесь всё было более-менее ясно. Со дня на день Эшли должны были посадить на пару лет из-за какого-то подписанного им в своё время финансового документа.

Эшли плохо помнил свою подпись, поэтому на суде совершенно искренне её не узнал. Однако коварные представители обвинения внушили-таки слабоумному судье Хрью, что отвратительные каракули на мятом листке бумаги — дело рук Эшли Скруджа. Точнее, «его не дрогнувшей (волосы встают дыбом при мысли об этом!) руки», как выразился наглый прокурор. Адвокат Скруджа, мистер Гарлем-Глобтроттер, не находил слов для выражения своего возмущения этим наветом. Да так и не нашёл.

Двери открылись, и на пороге Хобби Холла показались Кларисса и Дарлинг во главе толпы провожающих. Шульц вынес чемоданы и принялся помогать Скруджу в его бесплодных поисках ключа от багажника. Всё это несколько отвлекло Эшли от грустных мыслей, но, разумеется, не настолько, чтобы ему не бросилась в глаза омерзительная ухмылка на лице Уильяма Дарлинга.

Слово взял доктор:

— Дорогие мои юные друзья! Надеюсь, да нет, я просто уверен, что вы ещё вернетесь под гостеприимную крышу Хобби Холла. Что касается нас, то мы всегда будем вам рады. Ей-богу, возвращайтесь! — тепло сказал Океанопулос, очевидно забыв на какое-то время о профиле своего заведения.

Все зааплодировали, а миссис Уоплдопл подбежала к стоявшим рядом миссис Глэгг и мистеру Кашлинсу и горячо расцеловала обоих с криком «Очаровательная пара!».

Полковник Пепсодент молча пожал Дарлингу руку и несколько смущённо похлопал Клариссу по заду, а Бесси Драгстор крепко обняла всех троих. Кашлинс путался под ногами, снимая событие на несуществующую плёнку своей видеокамеры. Он неистово кричал:

— Правее, Дарлинг, вы не в фокусе!

Из окна кухни Марья-Деесдемона Кукконен махала клетчатой тряпочкой, а из-за её плеча выглядывал кот с увесистой сарделькой в зубах.

Только Крэншоу нигде не было видно. Он спал.

В конце концов, ключ от багажника был найден в кармане Скруджа, где тот таскал его до поры до времени. Шульц уложил вещи и сообщил Дарлингу, что можно ехать.

— Спасибо, Шульц! — сказал Дарлинг и крепко пожал старику руку. — Никогда вас не забуду!

— Вы душка, Шульц! — воскликнула Кларисса и поцеловала дворецкого в щёку.

— Вам виднее, мисс, — ласково сказал Шульц.

Влюбленные сели в машину, где Эшли Скрудж мрачно разыскивал в потемках педаль газа. Они ехали в Лондон. Там Кларисса собиралась первое время пожить у матери и заодно помочь ей в уходе за парализованным Монти. Дарлинг же намеревался провести пару дней в своём бывшем гнёздышке. Пока Джун не прекратит орать, и можно будет заняться разводом. 

Долгожданный эпилог.

Этим же летом Шульц с Носковым сидели как-то вечером на ступеньках крыльца Хобби Холла и грелись в лучах заходящего тёплого солнышка. Оба смотрели в парк. Взгляд кота был более внимательным, взгляд старика — более душевным. Часа через полтора на ветку единственного в парке дерева уселась престарелая, толстая ворона. В своём огромном клюве пернатая дура держала граммов четыреста «Чеддера».

Носков разволновался.

— Брось, камрад, — сказал Шульц. — В холодильнике полно сыра.

И кот успокоился.

Примечания.

1.

Стоя как-то раз перед зеркалом, великий голландский художник отрезал себе ухо.

2.

Whееlbаrrоw — по-русски просто-напросто «тачка».

3.

Здравствуй, товарищ (серб. ).

4.

В порядке (серб .).

5.

В вульгарном переводе — «Жопа Фени». На самом деле — много глубже: аллюзия на принятый среди так называемой российской элиты способ коммуникации — «по фене ботать».

6.

Dаrling (англ. ) — дорогой.

7.

У них там этих Миллеров как собак!

8.

Убийство-Сумасшедший (англ. ).

9.

Американский аналог Аркадия Гайдара.

10.

Выдающийся испанский инквизитор 15 века.

11.

Тут доктор не удержался от полновесного глотка валерьянки.

12.

Непревзойдённый мастер жизнерадостной порнографии.

13.

Её Величества Королевы Великобритании Елизаветы Второй.

14.

Резиденция британского премьер-министра.

15.

Ещё как добрался!

16.

Французская то ли писательница, то ли ещё кто.

17.

Господин (финск .).

18.

Персонаж Агаты Кристи, бабушка-детектив.

19.

Английский романтик. Лорд.

20.

Или смерть (исп .).

Оглавление.

Хобби Холл, или Приключения русского кота в Туманном Альбионе. Явление Скруджей. У врат Хобби Холла. Таинственный кот и его тайна. Доктор Хьюго. Тайна сливного бачка. Расследование в гостиной. Sсhиlz да Маrjа. Рождение любви. Обед на восемь извилин. Ночь нежна? Нелегальный майор Баблов. Баблов & Допотопов. Похищение кота. Часть первая. Кто вы, Мr. Ноореr? Stеаling оf Тоm-саt. Раrt Тwо. Похищение кота. Часть третья. Нежданный облом. Уильям Дарлинг в поисках смысла бытия. В тени кактуса. Под копытом Терпкого Козла. Джером и русские. К бабуле! В Даксборо приходит беда (Дарлинг). Элизабет, любимая бабушка внука. Хмурое утро. Чайку? (Суровый жребий Дарлинга). Досье на Шульца. Расследование, которому не бывать. Ещё немного о Шульце. В лапах доктора. Часть первая. В лапах доктора. Часть вторая. Опция: Кларисса. Вторая (в этом месяце) любовь Клариссы. История Берти Крэншоу, кровавая и назидательная. Слабоумные злодеи. Кухня. Финляндская девушка Кука-Не. Полковник в собственном соку. Искушение старушкой. Посрамление полковника Пепсодента. Юный поганец Риппер. Безумно откровенная беседа. Бесси и Джон. Несостоявшаяся месть. Дипломированная миссис Глэгг. Трава забвения. Разоблачение Дарлинга (в смысле, тайна раскрыта). Косячок под кофеёк. Прозрение доктора. Лучше поздно, чем… как там дальше? Дракулия Глэгг: уколы и клизмы. Горький хлеб резидента. Dаnnу & Ноореr: у разбитого корыта. Тоmоrrоw Nеvеr Кnоws. Аnоthеr Jоllу Моrning. Грустный Соmе Васк. Асhtиng, леди и джентльмены, котяра вернулся! Раскаяние в столовой. Бесси Драгстор: слеза о России. Самопожертвование Риппера. Безумствующие за столом. Часть первая. Бенефис Кашлинса. Призрак у доктора. Разочарование. «Жюльетта-девственница». Кларисса и её Скрудж. Дорогие сердцу воспоминания. (Крушение Фифтинайна). Роковой разговор. Убийство любви (или что там испытывал Эшли?). Бой с Полисчукингом. Дарлинг и ещё кое-кто. Подлинная история кота. Часть первая. Подлинная история кота. Часть вторая. Подлинная история кота. Часть третья. Подлинная история кота. Часть четвёртая. Адвокат и его апломб. Адвокат и его облом. Нелегалы. Последняя встреча. Пашенька. Fаrе thее wеll, аnd if fоr еvеr still fоr еvеr fаrе thее wеll! Любовь и призрак. Безумствующие за столом. Часть вторая. Доктор и призраки. В офисе Крэншоу. Возвращение Эшли Скруджа. Битва при камине. Битва в гостиной (продолжение предыдущей битвы). Скрудж на руинах любви. Дебаты о Клариссе. Отравленный (в переносном смысле) обед. На развалинах любви. Подвиг Эшли. Можно ли спятить, поговорив по телефону? Последний завтрак. Душераздирающее прощание. Долгожданный эпилог. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20.