Из морга в дурдом и обратно.

День варенья.

Был аванс — Была пирушка: Преферанс, Друзья, подружка… Утром после преферанса: Ни подружки, ни аванса, Ни друзей… Одни бутылки С пустотой. И боль в затылке!
Александр Вишнёв.

— Наш Центр неотложной детоксикации предназначен для больных со случайными отравлениями. Ну-ка, доктора, кто перечислит мне виды случайных отравлений?

— Лекарственными препаратами… — сразу же подала голос перфекционистка Бурчакова.

Бурчакову недолюбливали. За перфекционизм, за постоянно выпяченную нижнюю губу, за постоянные напоминания о том, что ее фамилия происходит от украинского слова «бурчак» — журчащий ручей, а не от глагола «бурчать».

— Как зажурчит этот ручей — сразу кипятком писать хочется, — говорил нахал Абгарян.

Бурчакова на это выпячивала губу еще сильнее и говорила в пространство нечто абстрактное про горные аулы, мешки с деньгами и купленные дипломы. Абгарян ржал, как застоявшийся жеребец, и напоминал, что его род живет в Москве аж с начала восемнадцатого века.

— Может, и раньше жили, — скромно добавлял он, — только достоверных свидетельств не сохранилось.

Бурчакова фыркала, но дискуссию не продолжала. Сама она приехала в Москву из города Балей Читинской области и отчаянно этого стеснялась.

— …В том числе наркотическими и психотропными препаратами, а также алкоголем и его суррогатами, грибами и ядами растительного и животного происхождения и различными химическими веществами.

— А также ядами прижигающего действия, — добавил Абгарян.

— Это входит в понятие «различные химические вещества»! — огрызнулась Бурчакова.

Абгарян предпочел промолчать.

— Можно сказать, что к нам везут все, кроме суицидов, потому что психосоматики у нас нет, — сказала заведующая токсикореанимацией. — Наш центр является частью…

— Стареешь, Артур, — поддел Абгаряна Данилов. — Теряешь боевой задор.

— Настроение просто сегодня хорошее, — улыбнулся во все свои тридцать два зуба Абгарян, — связываться неохота. Ты мне потом поможешь кое-что из машины принести?

— Молоток, топор и пилу? — предположил Данилов, указывая глазами на Бурчакову.

В укоризненном взгляде Абгаряна читалось: «Ну и шуточки у вас, поручик!».

— Сейчас вы разделитесь на пары и получите по больному. Ознакомитесь, понаблюдаете и в конце дня сделаете мне краткий доклад. Как, что, согласны ли вы с обследованием и терапией, ваши предложения. И так будет каждый день. Я постараюсь, чтобы неделя, проведенная в токсикореанимации…

— …Стала для нас незабываемой… — прошептал Абгарян.

— …Дала вам как можно больше, ведь с отравлениями всем вам придется сталкиваться, где бы вы ни работали.

Будут какие вопросы — обращайтесь ко мне или к дежурному врачу Константину Дмитриевичу, вот, кстати, и он.

Легок на помине…

Абгаряну с Даниловым достался словоохотливый сантехник сорока семи лет, отравившийся коктейлем из водки и снотворных таблеток.

— Я слышал не раз, что народ запивает водярой таблетки, чтобы лучше забрало, но сам никогда не пробовал.

А тут пришел с работы, сунулся в холодильник — а там всего полбутылки. Шурин, скотина такая, заглянул пообедать и заодно водочки халявной тяпнул. А время позднее, а ночной магазин у нас за две остановки, а соседи, кто с понятием, все уже спят, а мне хорошенько добавить надо, ведь я устал как собака…

— А зачем вы двадцать таблеток выпили? — спросил Данилов. — И двух хватило бы…

— От жадности, — признался мужик. — Увлекся. Да и водки мало было. Чисто клювик смочить… ничо — полежал, отдохнул, выспался как человек, опять же — организм мой промыли как следует, нет худа без добра. А сегодня обещали в отделение перевести. Сказали — как только место освободится, так и того… а на той неделе можно и домой…

— Что за человек? — сразу по выходе из зала удивился Абгарян. — Старуху без таблеток оставил, врачам проблем подкинул, сам чуть не помер от остановки дыхания… И все из-за того, что не догадался дома лишнюю бутылку заначить… Ладно, давай, Вова, одну задачу решим. Условия такие: есть именинник, есть компания, есть море выпивки и немного закуски. Вопрос — где бы все это половчее организовать? В анестезиологии, как обычно, будет до ночи торчать наш руководитель. Там нам посидеть не дадут. Где тогда?

— Так у тебя сегодня день варенья? — наконец-то дошло до Данилова. — Чего ж ты молчал, партизан?

— А что — за неделю объявлять? Зачем? Потом сюрприз всегда интереснее.

— Как — зачем? Мы бы тебе подарок купили…

— Подарки — это лишняя головная боль, — усмехнулся Абгарян. — Сначала вы думаете, что мне подарить, потом я думаю, что мне делать с подарком. К чему эти условности? Ты лучше скажи, куда провизию тащить?

— А что, если прямо здесь? — предложил Данилов.

— Здесь?! — вытаращил глаза Абгарян.

— А что такого? Скажем, что у тебя день рождения, пообещаем сидеть тихо и убрать все за собой… Хочешь, я спрошу?

— У заведующей?

— Зачем напрягать начальство? У дежурного врача.

— Он тебя пошлет — скажет — первый день, как пришли, и уже…

— Пошлет так пошлет. Тогда поищем другое место.

Спросить-то можно?

К радости Данилова, дежурный токсиколог отнесся к просьбе с полным пониманием. Наверное, оттого, что еще не забыл, как сам был интерном или ординатором.

На вид Константину Дмитриевичу можно было дать лет тридцать, не больше.

— Я дам вам ключ от нашей «аппаратной», которая на самом деле является секретной палатой класса люкс, — пообещал Константин Дмитриевич. — Но с уговором — не шуметь и чтобы никаких следов вашего праздника не осталось.

— Можете не сомневаться, — заверил Данилов. — Все будет в лучшем виде. Когда можно будет начинать?

— Заведующая уходит где-то в половине четвертого.

Как только — так сразу…

— Артур, куда нам столько? — В багажнике абгаряновской «девятки» Данилов увидел три пакета с бутылками и шесть не менее объемистых пакетов с едой. — Или не все берем?

— Не все я бы один принес! — хмыкнул Абгарян. — Как говорится — лучше пусть останется, чем не хватит.

Не забудь, что доброго доктора с медсестрами надо угостить, и вообще у меня круглая дата — двадцать пять лет!

Четвертак! Так что не сачкуй, бери и тащи! А то я уже замерз!

Данилов взял и понес. В «аппаратной» их уже ждали остальные интерны. Как ни странно, но на празднование дня рождения Абгаряна осталась даже Бурчакова. «Не иначе как для того, чтобы выбрать подходящий момент и подсыпать имениннику яду, — подумал Данилов. — Или слабительного».

Двоих интернов вырвала из рядов начинающаяся эпидемия гриппа, поэтому на празднике, вместе с именинником присутствовало восемь человек. Четверо мужчин и четверо женщин — идеальная пропорция для вечеринки. Сильный пол помимо Данилова и Абгаряна представляли интерны Коростылев (кличка «Буратино») и Майоров (кличка «Тормоз»). Женщины делились на два если не враждующих, то по крайне мере противостоящих лагеря (ох уж эта милая черта повсюду создавать группировки!) — Бурчакова со своей задушевной подругой Леной Аникановой, анемичной девой с глазами в пол-лица, против двух Оль — Смирновой и Барановой. Оли были москвичками, Бурчакова и Аниканова — провинциалками, Оли были те еще язвы, а Бурчакова и Аниканова страдали гипертрофированной обидчивостью. И к тому же все четверо боролись за негласное звание «Мисс интернатура»… В общем, противоречий хватало.

Однако противоречия не помешали девушкам усесться рядком на самое удобное место — застеленную койку, оставив парням два стула и подоконник.

Предусмотрительный Абгарян купил все, что подлежало нарезке, уже нарезанным, поэтому стол (вернее — тумбочка) был накрыт очень быстро — минуты за две. В три этажа. Бутылки из конспиративных соображений поставили в угол.

— Джаст э момент! — Именинник сложил в один из освободившихся пакетов бутылку водки, бутылку шампанского, батон хлеба, по упаковке с колбасой и сыром, баночку оливок и скрылся за дверью.

— Пошел вносить арендную плату, — пошутил Коростылев.

Игорь Коростылев был высок, коренаст и немного звероподобен. Кличку «Буратино» он получил не за внешний вид и не за какие-то черты характера, а только благодаря отчеству. Дед Игоря, убежденный коммунист, назвал своего первенца Карлом в честь основоположника Карла Маркса. Ну а кто был сын папы Карло? Конечно же Буратино!

— Разве был такой уговор? — удивился Сережа Майоров.

Вот он-то, в отличие от Коростылева, заработал кличку «Тормоз» своим собственным умом, вернее — некоторой его недостаточностью. Наблюдая за Тормозом, Данилов не переставал удивляться тому, какая ирония судьбы занесла этого увальня в анестезиологи-реаниматологи, специальность, в которой постоянно приходится быстро соображать и быстро действовать. Ему бы в рентгенологи. Сиди себе, снимки описывай да динамику оценивай.

— Это закон жизни, — снисходительно пояснил Коростылев. — Тебя уважили — и ты уважение окажи. А то твой день рождения придется в подвале праздновать.

— У меня день рождения в июле. — Тормоз мечтательно закатил глаза. — Мы как раз в отпуске будем… Неужели лето снова наступит?

За окном, словно в ответ на глупый вопрос, пошел снег.

— Все в порядке, — известил вернувшийся Абгарян. — Гудеть можем хоть до утра, только чтоб тихо.

Трудное искусство гулянок в медицинском учреждении к окончанию института постигается в совершенстве.

Гулять надо с душой, с размахом, так, чтобы было что вспомнить, но при всем том не шуметь, чтобы не привлекать внимания пациентов. Ну, и администрации тоже.

Хорошо патологоанатомам — сидят они обычно в отдельно стоящем корпусе, клиентура у них спокойная, ни на что не реагирующая, родственники не досаждают… Гулять можно на всю катушку! В реанимации так уже не развернешься — во-первых, далеко не все здесь не реагируют на звуки, тем более громкие, а во-вторых, на соседних этажах могут услышать шум.

Отсюда вывод — учитесь осваивать спецнавыки. Говорить тихо (а когда выпьешь, это ой как нелегко!), посудой не звенеть, сексом на скрипящих предметах обстановки не заниматься. Будь невидим и неслышим, тогда твоему празднику никто не помешает.

Разумеется, шампанское открывали тихо, без хлопков и выстрелов в потолок, что не помешало трем бутылкам закончиться очень скоро. Пили не из фужеров, а из чашек и кружек, своей обыденной посуды. Предусмотрительный Абгарян не забыл и про одноразовые стаканчики, но все дружно сочли, что пить алкоголь из пластика «невкусно».

— Хорошее шампанское, Артурик, — похвалила Бурчакова. — Пьется так хорошо…

— Это брют, — Абгарян послал ей персональную улыбку, — мой самый любимый сорт шампанского.

— И мой тоже, — ответила Бурчакова.

«Еще немного, и они подружатся, — подумал Данилов. — Как мало надо людям для того, чтобы найти общий язык. Впрочем, не так уж и мало — почти по триста грамм шампанского».

От выпитого в головах приятно зашумело.

— Какой ты молодец, Артурик! — восхитилась Смирнова. — Такой день мерзкий, настроение мерзкое, а ты нам праздник устроил! Дай я тебя поцелую!

Именинник с удовольствием подчинился и был перецелован всеми дамами. Крупная и сильная Баранова так сжала его в объятиях, что послышался хруст.

— Ты ему ничего не сломала? — поинтересовалась Бурчакова.

— Это у него молния на ширинке лопнула, — не моргнув глазом, парировала Баранова. — Мужчины любят энергичных женщин.

— Покажи ширинку! — потребовал купившийся Тормоз.

— Разбежался, — проворчал Абгарян, направляясь в угол, к бару.

Он вернулся с бутылкой коньяка.

— Молдавский, — извиняющимся тоном объявил он, разливая коньяк по сосудам. — Армянского не было.

— Один хрен, все в Подмосковье разливают, — махнул лопатоподобной ладонью Коростылев.

Завязалась тихая, но ожесточенная дискуссия о сравнительных особенностях коньяков разных стран. Данилову даже пришлось придержать именинника, чтобы тот не набросился на флегматичного Коростылева.

Флегматичный-то он флегматичный, а махнет рукой — и привет Артурику, двадцать шесть лет отмечать уже не придется.

Тормоз, опровергая свою кличку, среагировал мгновенно и по делу — открыл вторую бутылку коньяка.

— Как сказал поэт Уитмен, чем ругаться, лучше выпьем! — сказал он. — За дружбу и корпоративную солидарность!

— Не путай! — строго одернул его Буратино. — Дружба и корпоративная солидарность — это совсем не одно и то же.

— Я знаю.

— Тогда как можно пить за них разом? Только порознь!

Порознь — так порознь. Выпили сначала за дружбу, а следом — за корпоративную солидарность.

— Надо немного прибраться, — озаботилась Аниканова.

Она встала, намереваясь собрать пустые лотки из-под еды, но пошатнулась и рухнула на колени Барановой.

— Ортостатический коллапс! — констатировал Абгарян.

— Я в полном порядке. — Совместными женскими усилиями Аниканову усадили на койку. С одной стороны ее подпирала Бурчакова, а с другой — Баранова. — Это просто голова закружилась. Бывает.

— Страшно вспомнить, сколько времени я не курил! — Абгарян встал и похлопал себя по карманам, проверяя, на месте ли сигареты и зажигалка.

— Я с тобой! — Тормоз слез с подоконника.

Данилов и Буратино как некурящие остались развлекать дам. Развлекали долго, рассказывали анекдоты, вспоминали студенческую жизнь, обсудили пару новых фильмов, выпили, закусили, еще выпили и только тогда спохватились, что курильщиков нет уже более часа.

— Тормоз он на то и тормоз, чтобы тормозить, — сказал Коростылев. — Но на Эдика это не похоже.

Данилов освежился, умывшись холодной водой, и отправился на поиски. В токсикореанимации царило спокойствие — настоящее сонное царство. Медсестра, сидевшая на посту, приветливо улыбнулась Данилову (не иначе как тоже успела отпраздновать абгаряновский день рождения) и, не дожидаясь вопроса, сказала:

— Попросила ваших товарищей переводного больного в отделение отвезти, так их до сих пор нет. Не знаю что и думать. Долго ли этажом ниже спуститься…

— Сам удивляюсь, — ответил Данилов. — Говорите — этажом ниже?

— Да, — подтвердила медсестра. — Главное, чтобы они кресло-каталку нашу вернули, не оставили в отделении. А то ведь не найдешь потом. Народ у нас ушлый — соскоблят нашу метку или просто поверху свою поставят, и все! А кому выплачивать? Наденьке! А у меня зарплата маленькая…

— Все понял, — ответил Данилов. — Постараюсь найти вашу каталку.

Он спустился по лестнице этажом ниже и поинтересовался в обоих отделениях, расположенных там, не привозили ли к ним переводного больного из токсикореанимации. Оказалось, что не привозили. «Наверное, они перепутали и отвезли его на этаж выше», — решил Данилов.

Увы — и там не было ни переводного больного (скорее всего — того самого любителя запивать водкой пачку снотворного), ни каталки, ни Тормоза с Абгаряном. Чудеса чудес и всяческие чудеса!

Данилов вернулся в токсикореанимацию и узнал, что коллеги так и не вернулись. Коростылев, доблестно развлекая дам, играл с ними в бутылочку. Данилов посмотрел на его физиономию, перемазанную помадой разных цветов, и предпочел отправиться на дальнейшие поиски «пропавших без вести».

Он поднялся на лифте на самый верхний этаж и начал спускаться вниз с заходом во все отделения, миновав только гинекологическое. Даже если Артуру и вздумалось пошутить подобным образом, привезя мужчину в гинекологию (Тормоз сроду бы не догадался сотворить такое), то отделенческие сестры эту шутку не поддержали бы.

Он дошел до первого этажа, но так никого и не нашел. Зато нашел охранника — лысого дядечку, занятого разгадыванием кроссворда. Данилов подсказал ему тяжелое заболевание дыхательной системы из пяти букв, первая «а» (сам охранник, кроме «аборт» ничего подобрать не мог), и узнал, что за последние четыре часа двое «сотрудников» никого на кресле-каталке из здания не вывозили.

— А ведь есть другой выход? — вспомнил Данилов.

— Он закрыт, ключи у меня. — Охранник потряс в воздухе связкой ключей. — Ищите в здании. А как будет военный трёхмачтовый корабль с полным парусным вооружением? Шесть букв, вторая «р».

— Фрегат! — ответил Данилов и толкнул дверь, ведущую наружу.

Ему почему-то захотелось обойти вокруг корпуса.

Ежась от холода (мокрый снег только усиливал впечатление), Данилов не обошел, а обежал терапевтический корпус, но никого не нашел.

Подумав о том, что приятели могли заснуть в машине Абгаряна (мало ли что в голову взбредет?), Данилов добежал и до машины, оказавшейся пустой. Пришлось бежать обратно, согреваясь при помощи экспрессивных выражений нецензурного плана. Заодно и протрезвел.

В вестибюле первого этажа Данилов наткнулся на уже переодевшихся «на выход» коллег.

— Мы там все убрали, ключ отдали доктору, еду тоже оставили ему, а бутылки Игорь спрятал в своем шкафчике, — обстоятельно доложила Бурчакова. — А ты нашел ребят?

— Нет, — развел руками Данилов.

— Как?! — дружно ахнули дамы.

— Так!

— Одежда их в раздевалке, — сообщил Коростылев. — Странно все это…

— Прямо мистика, — добавила Смирнова. — Деньги и съестное в больницах часто пропадают, но чтобы люди… А у них есть мобильные телефоны?

Мобильные телефоны в то время были у многих, но все же не у каждого. И пользовались ими не при каждом удобном случае, а только в случаях важных, срочных. Соответственно и номера мобильных телефонов сообщались далеко не всем.

— У Абгаряна я видела мобильный, но номера его я не знаю, — сказала Бурчакова. — Как все странно…

— Я их еще поищу, — сказал Данилов. — Самому странно.

— Удачи тебе, — Коростылев протянул Данилову руку, — а я девчонок до метро провожу.

Данилов посмотрел им вслед. Несмотря на количество выпитого, коллеги держались хорошо, как и подобает врачам, — шли ровно, не спотыкаясь и не пошатываясь.

Интуиция подвела — пробежка по двору не принесла никакой пользы. Оставалось призвать на помощь логику.

Данилов остановился посреди пустого коридора и стал соображать.

Уехать они не могли, раз одежда их осталась здесь.

Машину Абгарян после всего выпитого по-любому бросил бы возле больницы, но без куртки он бы не ушел.

И Тормоз тоже не ушел бы домой в халате и не попрощавшись. Тормоз вообще очень обстоятельный и правильный.

Судя по всему — из корпуса они не выходили и из окон не выпадали. Значит — они где-то здесь.

В инопланетян, дыры в реальности и всякие там чудесные перемещения в пространстве Данилов не верил.

Учеба в медицинском вузе вообще не располагает к потустороннему и непостижимому. Студенты-медики и молодые врачи всегда знают что, как и почему. Это уже потом жизненный опыт заставляет их пересмотреть свои взгляды и порой в корне изменить мировоззрение.

На всякий случай Данилов сходил проверить запасной выход из корпуса, но охранник не соврал — дверь действительно была заперта. Тогда Данилов вернулся к охраннику и поинтересовался, не вывозил ли кресло-каталку с больным один мужчина в белом халате. В ответ услышал, что кресло-каталка мимо охранника вообще не проезжала. Ни с больным, ни без него. Помянув недобрым словом медсестру, которой вздумалось нагрузить людей, вышедших на перекур, Данилов поднялся в токсикореанимацию.

— Я уже и сама вниз спускалась — ни больного, ни каталки, — сообщила медсестра. — Куда они делись?

Данилов рассказал о своих безрезультатных поисках.

— А в подвале в были? — спросила медсестра. — Хотя что им в подвале делать?

Данилов спустился в подвал.

Потыкался в запертые двери, не нашел ни одной открытой. И ни одной живой души тоже не нашел. Полный облом.

К этому моменту Данилов совершенно протрезвел.

Недоумение и растерянность уступили место азарту.

«Я найду их во что бы то ни стало», — решил Данилов и продолжил поиски.

Контрольный заход в раздевалку ничего не дал — одежда товарищей висела на месте.

Охранник при виде Данилова молча покачал головой — не было никого, мол.

Мужской и женский туалеты первого этажа были пусты, дверь поликлинического отделения заперта. Наплевав на условности, Данилов поднялся на лифте в гинекологическое отделение и спросил у обоих дежурных медсестер, не привезли ли к ним, конечно же по ошибке (нет, это не шутка — три человека пропали и впридачу кресло-каталка) мужчину из токсикореанимации.

Медсестры хором ответили, что не привозили, и посмотрели на Данилова с сочувствием, переходящим в сострадание — то ли передежурил доктор, то ли перепил, а может, и то, и другое разом.

«Чердак!» — вдруг осенило Данилова.

Действительно — как же мог он забыть про чердак?!

В подвале был, а на чердаке — нет. О том, как втащить на чердак кресло-каталку и зачем это делать, Данилов не подумал.

Оказалось, что он поднялся по лестнице только для того, чтобы толкнуть запертый люк и полюбоваться на полоску бумаги с круглой печатью, которой этот люк был опечатан. Судя по дате — три недели назад. Снова облом.

Данилов вспомнил о том, что надо бы позвонить матери. Тратиться на звонок по мобильному телефону не стал — позвонил из ближайшей ординаторской. Пришлось соврать, что остался на дежурстве.

— У тебя хоть есть чем перекусить? — спросила мать.

— Выше крыши, — заверил Данилов и, не дожидаясь дальнейших вопросов, дал отбой.

Дежурный врач флегматично пил чай.

— Скажите, а в вашем корпусе люди никогда не пропадали? — спросил Данилов.

— И не только в корпусе, — не поворачивая головы, ответил врач. — У нас по всей больнице люди пропадают…

Данилов насторожился.

— …Это ж не стационар, а помойная яма, трясина, — продолжил врач. — Попал сюда, значит — пропал.

Уже не выбраться. Вот я раньше работал в клинике гражданской авиации. Это ж небо и земля. Там — да, современный стационар во всем его великолепии…

Данилов тихо вышел из ординаторской и так же тихо закрыл за собой дверь. Врач все продолжал свой монолог, наверное не заметил, что остался без собеседника.

А может, и не сильно в нем нуждался, ведь все, что мы говорим, мы в первую очередь говорим для себя.

«Елки-палки, лес густой», — подумал Данилов.

Еще один визит в токсикологию. Медсестра сказала, что коляска стоит около двенадцати тысяч и выплачивать за нее ой как неохота.

Осмотр раздевалки ничего не дал — куртки на месте, ботинки тоже, а хозяев нет.

Только сейчас Данилов ощутил, насколько он устал.

Да, что ни говори, а денек был богат событиями.

«Отдохну здесь, — решил он, кое-как устраиваясь на кушетке. — Посплю полчасика, а потом на свежую голову решу, что и как делать дальше».

Заснул он сразу же, что называется, не успел голову до кушетки донести, но проспал недолго, не больше часа, потому что от неудобного и непривычного положения руки-ноги и шея затекли и начали болеть. Да и сны снились неприятные, суматошные, сны, от которых так и тянет проснуться. Какие-то поиски с собаками, блуждания по бетонному лабиринту, черные комнаты, злобные лица, короче, то, что называется емким словосочетанием «хрень всякая».

Пока Данилов примеривался, как бы половчее встать, чтобы не сразу свалиться, в раздевалку пришли люди.

Судя по голосам — мужчина и женщина.

Судя по поведению — одержимые страстью в прямом смысле этого слова. Едва закрыв за собой дверь, они застонали, судя по звукам, начали лихорадочно освобождаться от одежды и тут же, без всяких предварительных ласк, приступили к делу на кушетке.

Данилова закрывал от них ряд шкафов, но он и по звукам прекрасно представлял, что сейчас происходит возле входа. Скрипел под телом (или — телами?) дерматин, елозила по полу кушетка, женщина стонала, а мужчина издавал звуки, более похожие на рычание.

Положение было дурацким, а что делать? Не выходить же теперь, в самый разгар страстного совокупления?

Здравствуйте, я ваш дядя, а зовут меня Вова Данилов!

Картина «Не ждали», художник Илья Репин. Действующие лица другие, смысл тот же.

Данилов тихо, как дух бесплотный, перешел из лежачего положения в сидячее (ох и трудно было сделать это практически бесшумно!) и с наслаждением потянулся, да так, что в его молодом организме что-то хрустнуло. Ретивые любовники не обратили на этот звук никакого внимания, они уже прошли большую часть пути, ведущего к наслаждению, и теперь неслись к этому самому наслаждению на всех парах.

Данилов попытался наметить дальнейший план поисков (ну, прямо хоть в милицию заявляй), но звуковое сопровождение совершенно не способствовало мыслительному процессу. Вернее — способствовало, но совершенно иному, полному эротических видений. «Люди развлекаются, а я бегаю по больнице как заведенный, — вздохнул Данилов. — Ничего себе день варенья! Не день варенья, а день горчицы с хреном!».

Наконец прозвучало тревожное «Только не в меня!», и процесс пошел на спад. Данилов немного удивился — в силу своей малоопытности (для пересчета женщин, с которыми у него что-то было, хватило бы пальцев одной руки), он думал, что фразу «Только не в меня!» женщины произносят исключительно в анекдотах. Оказалось, что и в жизни тоже.

— Ты мне всю прическу растрепал, — укорил женский голос.

— Я же не нарочно, — ответил мужчина.

— Ты ничего никогда не делаешь нарочно… Ладно, пошли, а то нас там, наверное, уже ищут.

— Кому мы нужны? «Скорая» подъехала бы — услышали…

«Услышали бы вы, как же! — усмехнулся про себя Данилов. — Это вас было слышно на весь коридор».

После того как хлопнула дверь, он медленно сосчитал в уме до тридцати и вышел из раздевалки.

Коридор был пуст.

Данилов в который уже раз поднялся в токсикореанимацию. На этот раз, едва открыв дверь, он наткнулся на доктора Константина Дмитриевича.

— Вы дежурите? — удивился тот.

— Нет, пытаюсь найти двух товарищей, а заодно и вашего больного вместе с каталкой, — ответил Данилов.

— Утром все найдется, — обнадежил Константин Дмитриевич. — Утро — оно мудренее вечера. Небось в отделении приняла нашего «переводника» дневная медсестра, а вечерняя не в курсе. Ничего, утром придут заведующие со старшими сестрами и все тайное станет явным. Идите домой, поспите хоть полночи. На моей памяти это не первый такой случай. У нас же не больница, а филиал Бедлама в Сокольниках. А Галине я уже дал по ушам за то, чтобы она свои обязанности ни на кого не перекладывала. Сама бы отвезла — и вопросов бы не возникло.

— С больным, допустим, понятно. Но где же мои товарищи?

— Небось заперлись где-нибудь в процедурном кабинете и продолжают бухать. — Нет, Константин Дмитриевич был неисправимым оптимистом, из тех, кого ничто не может выбить из седла. — Дело-то молодое. Я в вашем возрасте, — последние слова были сказаны тоном, подчеркивающим пропасть между возрастами, — по три дня мог в больнице пропадать. Особенно если было с кем.

— А я почему-то тревожусь, — сказал Данилов.

— И напрасно! — заверил Константин Дмитриевич. — Очень скоро убедитесь, что я был прав.

За спиной Данилова загрохотала каталка — «скорая» привезла в реанимацию очередную «отраву». Константин Дмитриевич занялся делом, а Данилов в растерянности дошел до лестницы и начал спускаться по ней. В голове не было ни одной конструктивной мысли. Нет, одна мысль присутствовала — мысль о том, как хорошо иметь под рукой розыскную собаку с замечательным нюхом, но ее (мысль, а не собаку) навряд ли можно было считать конструктивной.

«А может, и не было никакого дня рождения? — промелькнуло в голове. — Может, все это сон? Вот сейчас ущипну себя за ногу и проснусь…».

Ущипнул. Сильно. Целых три раза. Не помогло.

Зато вспомнил о том, что опросил всех, кого только можно, но забыл про дежурного лифтера, «водителя» грузового лифта, вернее — двух грузовых лифтов. А ведь именно на грузовых лифтах и возят каталки, хоть с пациентами, хоть без. Досадное упущение.

— Вроде были, — наморщил лоб лифтер. — Двое и мужика на кресле везли…

Лоб у лифтера был высоким, а вот интеллекта в глазах проскальзывало мало. Как раз столько, сколько нужно для этой ответственной профессии.

— Врачи еще навеселе были. — Данилов зашел с другого бока, стремясь выудить хоть что-то из памяти лифтера.

— Обкуренные? — уточнил тот.

— Поддатые, — поправил Данилов.

— Тут с полудня пол больницы поддатыми ходят. — Лифтер растянул губы в подобие улыбки. — А некоторые — те так прямо с утра. Наш прежний главврач сам не просыхал и другим пить не мешал. Это ж привычка, а привычка — она сильнее человека.

— За то и сняли, наверное, — предположил Данилов.

— Нет, не за пьянку. Случай вышел…

Слово «случай» было произнесено столь многозначительно, что просто невозможно было не спросить:

— Какой случай?

— В приемную самотеком большого человека привезли, покушение на него было, машину взорвали. А приемное наше сплоховало — помощь толком не оказали, перекисью полили из пузырька да и перевели в институт к Склифосовскому. Ну, а тот как оклемался, то обиделся и нажал там. — Многозначительный взгляд в потолок. — Взяли нашего Владимира Осиповича да под зад ему коленом. Сашку Галкина, который приемным заведовал, тоже за компанию уволили. Такие вот пирожки. А дружков твоих я не припоминаю. Может и видел, а внимания не обратил. Мое дело маленькое — двери закрыл, кнопку нажал, двери открыл…

«Вот уж работенка, — подумал Данилов. — Еще хуже, чем охранником».

Идей больше не было, силы, восстановленные недолгим сном, убывали, завтра, а если точнее — то уже сегодня ждал новый рабочий день. Поэтому Данилов принял единственно верное решение — пойти и выспаться.

Но уже не в раздевалке, а в более-менее сносных условиях — в одной из свободных ординаторских. Врачи обычно дежурят по одному на два-три отделения, поэтому найти свободную ординаторскую не составляет проблем.

Ординаторская нашлась во втором терапевтическом отделении.

— Ваши не объявились? — спросила постовая сестра, как и все прочие сестры, бывшая в курсе даниловских поисков.

— Нет, — вздохнул Данилов.

— Мужики все такие, кто на сутки пропадет, кто на неделю, а некоторые так вообще выйдут за хлебом и навсегда. С концами…

— Ну, здесь-то немножко другая ситуация, — вступился за гендерную честь Данилов.

— Ситуация, может, и другая, — согласилась медсестра, — а мужики все одинаковые. В ординаторской не курите, ладно?

Данилов достал из шкафа одеяло и подушку, раскрыл изрядно потертый и нещадно скрипевший диван (да, сексом на таком ложе не займешься — весь корпус на шум сбежится) улегся и попытался внушить себе, что все будет хорошо. Он, собственно, не столько маялся дурными предчувствиями, сколько терзался любопытством — ну куда же могли деться Абгарян и Тормоз?

Интересно, как бы решил эту загадку Шерлок Холмс? Наверное, начал бы с заключения о том, что раз они не покидали корпуса, то, значит, они здесь. Или же, наоборот, заявил бы, что раз их не удалось найти в корпусе, то, значит, они где-то за его пределами…

Тут к Данилову пришел сон. На этот раз спокойный, умиротворяющий, без сновидений. Сон праведных или как он там еще называется?

Проснулся он в семь утра, вместе со всем отделением, со всей больницей и первым делом поспешил в токсикореанимацию. Открыл дверь, не увидел, как надеялся, стоящего возле нее кресла-каталки и только и смог выдавить из себя:

— Не нашли?

— Больного нашли, — ответила медсестра, набиравшая в шприц раствор из ампулы.

— Где?

— В первой терапии! — Медсестра явно не спала всю ночь и оттого держалась недружелюбно, даже сурово. — Там такой бардак! Положили чужого больного и ни гу-гу! И на то, что у них в отделении чужая история болезни лежит, тоже никто внимания не обратил! Ну не дуры, а?

— А доктора нашлись?

— Нет, доктора не нашлись. Хотя я очень желала посмотреть им в глаза и спросить — как такое могло случиться?

Данилов понял, что больше ничего интересного он не узнает, и пошел в первую терапию — поговорить с «найденышем», которого можно было назвать и «подкидышем». Увы, сам пациент, действительно оказавшийся тем самым любителем водки в сочетании со снотворным, ничего путного сказать не мог.

— Они меня оставили и ушли. И каталку с собой забрали, это я хорошо помню.

Вот и вся информация. Кот наплакал, называется.

В четверть девятого начали собираться интерны. Первым явился Коростылев. Узнал о приключениях, точнее — мытарствах Данилова и сказал:

— Жопа!

— Может, сейчас придут… — помечтал Данилов, глядя на куртки и обувь пропавших товарищей.

— Восстанут из ада, — глупо пошутил Коростылев.

Народ подходил, выслушивал краткий рассказ Данилова и ужасался.

В половине девятого новость сообщили Тарабарину, заведующему анестезиологическим отделением и по совместительству руководителю интернатуры. Тарабарин не на шутку встревожился и объявил о таинственном исчезновении двух интернов на утренней больничной конференции.

— Что тут думать, Виталий Мартынович, действовать надо, — сказала заместитель главного врача по лечебной работе. — Позвоните домой, и если их там нет и сведений о том, где они, тоже нет — будем обращаться в милицию. Люди просто так не пропадают. Даже в стационаре.

Никто не понял смысла последней фразы, но переспрашивать не стали. Заместитель главного врача не любила вопросов с мест. Она вообще предпочитала задавать вопросы, а не отвечать на них, дела исключение разве что для главного врача, своего, как говорили в средневековой Европе, владыки и сюзерена.

Народ зашептался: опять эти интерны отличились.

Порой кажется, что не будь в больницах интернов и ординаторов, там бы вообще ничего не происходило бы.

Случилось чепэ? Ну конечно же это интерны…

— А у нас вчера две простыни пропало, — многозначительно сказала заведующая приемным отделением. — Причем сразу.

По лицу ее было заметно, что она видит прямую связь между таинственным исчезновением двух интернов и не менее тайнственной пропажей двух простыней. Простыни, если разобраться, важнее, потому что за них кому-то придется выплачивать. А за интернов выплачивать некому — пусть пропадают на здоровье, только в казенные простыни при этом не заворачиваются.

Справедливости ради надо заметить, что платить из своего кармана за недостающие простыни и наволочки (так же, как за подушки и одеяла) сотрудники не любят.

Куда проще на следующем дежурстве стащить простыню у зазевавшейся бригады «скорой помощи». Ну, а те у другой бригады позаимствуют или же в приемном отделении разживутся недостающим. Иногда — в том же самом.

Круговорот материальных ценностей — увлекательнейший процесс, который пока еще только ждет своего исследователя.

У двери кабинета Тарабарина всех возвращающихся с пятиминутки ждал сюрприз. Даже не один, а сразу два сюрприза — интерны Абгарян и Майоров. Живые, невредимые и даже в хорошем настроении.

— Эй, клоуны, что за цирк вы вчера устроили? — заорал на весь коридор Коростылев.

— Цирк устраиваете вы, Игорь! — тут же одернул его Тарабарин. — У меня в отделении не принято так… кричать. Давайте зайдем в кабинет и там уж первым делом узнаем, какая нечистая сила…

Майоров с Абгаряном переглянулись и заржали.

— Вы мне собьете всех с рабочего ритма, — проворчал строгий руководитель, поворачивая в замке ключ. — Заходите и здесь уже смейтесь. Только в меру, чтобы потом плакать не пришлось…

Рассказ Абгаряна был коротким, но краткость компенсировалась эмоциональностью.

— Отвезли мы, значит, больного…

— Куда отвезли — помните? — перебил Тарабарин.

— Честно скажу — сейчас и не вспомню, — виновато улыбнулся Абгарян. — Помню одно — в палату завезли, на койку усадили, все честь по чести, не в коридоре бросили. Так вот, выходим мы, и этот вот юморист, — Абгарян указал пальцем на Тормоза, — предлагает мне покататься на кресле по двору. Вроде как проветриться. Настроение у меня было приподнятое — день рождения как-никак, вот я и согласился…

— Да ты просто визжал от радости! — вставил Тормоз.

— Не было такого! — отмахнулся Абгарян. — Я вообще визжать не умею! Вышли мы во двор…

— А охранник мне сказал, что не видел никого с каталкой, — прокомментировал Данилов.

— Хватит меня перебивать! — вспылил Абгарян. — Расскажу до конца — тогда и перебивай сколько вздумается! Охранник твой, если хочешь знать, газету читал! Очень увлеченно! Потому нас и не видел. Вышли мы, значит, покатали друг дружку вокруг корпуса, один раз просто так, другой — на время, типа — соревнование, а потом этот провокатор…

— Сам ты провокатор! — обиделся Тормоз.

— Я — жертва провокации! — поправил Абгарян. — Так вот, этот гражданин сказал, что за три минуты сможет прокатить меня вокруг всей больницы. Я произвел в уме несложные расчеты и сказал, что меньше чем в шесть минут он не уложится. Мы поспорили на двести долларов…

— Ставочки у вас, однако. — Тарабарин покачал головой.

— Я был уверен, что уложусь в три минуты…

— А я был уверен в обратном. Мы выкатили наше кресло на улицу, охрана на нас не обратила никакого внимания — мы же в халатах были, значит — все нормально, я сел, засек время, и мы поехали. Ну, конечно, нам было весело и мы издавали всякие веселые крики…

— Которые очень не понравились милицейскому патрулю, — вздохнул Тормоз.

— А поскольку мы были без документов, то нас вместе с этим несчастным креслом, будь оно проклято, забрали в отделение! Мало того что забрали, так еще попытались шить нам угон коляски…

— И вы до утра сидели в милиции! — ахнула Бурчакова. — А мы все так волновались! Владимир всю ночь бегал по больнице, искал вас…

— Ну, ночью я, положим, спал, а вечером — да, пришлось побегать, — уточнил Данилов. — А вас как отпустили — с концами или под подписку о невыезде?

— С концами, разумеется, — ответил Тормоз. — Это ж даже на мелкое хулиганство не тянет. Если бы мы еще матерные слова орали, а то так…

— Каталку мы уже вернули, — добавил Абгарян. — В первую очередь. Народ так обрадовался, что пообещали когда потребуется дать нам ее на полчасика.

— Это еще зачем? — удивился Тарабарин.

— Как «зачем», Виталий Мартынович? Нас же на полпути забрали! Должны же мы решить спор! Двести долларов на дороге не валяются, и потом дела надо доводить до конца.

— Я вот отосплюсь, колеса смажу и в две с половиной минуты уложусь! — пообещал Тормоз.

Доктор Данилов в морге. или невероятные будни патологоанатома.

«If thought is life And strength and breath: And the want Of thought is death…»
William Blake, «The Fly».
«Если сила жизни в мысли, То и смерть сокрыта в ней…»
Уильям Блэйк, «Муха».

«Сначала они извлекают мозг через ноздри железным крючком. Этим способом удаляют только часть мозга, остальную же часть – путем впрыскивания (растворяющих) снадобий. Затем делают острым эфиопским камнем разрез в паху и очищают всю брюшную полость от внутренностей. Вычистив брюшную полость и промыв ее пальмовым вином, мастера потом вновь прочищают ее растертыми благовониями. Наконец, наполняют чрево чистой растертой миррой, касией и прочими благовониями (кроме ладана) и снова зашивают. После этого тело на семьдесят дней кладут в натровый щелок. Больше семидесяти дней, однако, оставлять тело в щелоке нельзя. По истечении же этого семидесятидневного срока, обмыв тело, обвивают повязкой из разрезанного на ленты виссонного полотна и намазывают камедью (ее употребляют вместо клея). После этого родственники берут тело назад, изготовляют деревянный саркофаг в виде человеческой фигуры и помещают туда покойника».

Геродот, «История». (Перевод Г. А. Стратановского).

Пролог.

Тринадцать заповедей паталогоанатома.

1. Не верь врачам, залечившим пациента до летального исхода.

2. Будь почтителен с тем, кто уже отправился в последний путь.

3. Никогда не отчаивайся, если не можешь найти причину смерти; указывай, какую пожелаешь, ведь ты – последняя инстанция.

4. Пьянство на рабочем месте – не порок, а одна из издержек профессии.

5. Спи сном праведника, ведь ты всегда и во всем прав.

6. Не ищи смысл жизни во время вскрытия.

7. Всегда помни о смерти – твоем поставщике.

8. Если твой пациент начинает предъявлять жалобы, гони его из морга.

9. Прежде чем знакомиться с девушкой, придумай себе менее пугающую специальность.

10. Не уверен – не вскрывай!

11. Не жалей сил для поиска истины. Чем больше найдешь, тем больше унесешь.

12. Поговорку «Семь раз отмерь – один раз отрежь» придумали идиоты.

13. Скальпель в твоей руке не просто нож, а оружие возмездия.

Глава первая. Кафедра.

На суетливого молодого человека в слишком теплой кожаной куртке Данилов обратил внимание еще в вагоне. Бледное лицо с глубоко запавшими глазами, испарина на лбу, резкие повороты головы, судорожные движения рук. Парень явно искал то, что можно украсть и обменять на дозу.

Если хочешь выйти из общественного транспорта со всеми своими вещами — внимательно смотри на тех, кто рядом. И не обольщайся ничьим добропорядочным видом. А если сосед выглядит подозрительно — удвой бдительность.

Данилов машинально проверил телефон и бумажник.

Мобильник лежал в чехле, прицепленном к поясу, а бумажник — во внутреннем, застегнутом на «молнию», кармане жилета.

После «Красносельской» парень в кожанке переместился ближе к центральному выходу — наверное, посчитал ехавших в вагоне пассажиров бесперспективными.

Данилов, которому надо было выходить на «Сокольниках», встал за ним и, принюхавшись, не удивился тому, что обладатель потертой куртки, грязных, обтрепанных джинсов и стоптанных «в лапти» кроссовок пользуется дорогим одеколоном. Чуть ли не у каждого опустившегося человека сохраняется какая-нибудь одна привычка из прежней, нормальной, жизни. Эта «соломинка» не только помогает своему обладателю выделиться в среде таких же опустившихся людей, но и служит призрачной гарантией того, что еще не все потеряно, что жизнь еще может наладиться.

Данилов вспомнил дядю Мишу, алкоголика, некогда жившего в соседнем дворе, а ныне покоящегося на Николо-Архангельском кладбище. Дядя Миша, когда-то бывший начальником экспериментального цеха одного из секретных научно-исследовательских институтов, пропил все свое имущество до последней простыни, но сохранил радиоприемник «ВЭФ-202», которым его наградили за успехи в социалистическом соревновании.

— Это память! — говорил он. — А без памяти человек не человек, а так… субстанция.

Выходя на своей станции, Данилов потерял «косуху» из виду и снова заметил его только на лестнице. Оказавшись на улице, «косуха» остановился и принялся деловито хлопать себя по карманам, будто стараясь найти сигареты и зажигалку; по сторонам он при этом смотрел очень внимательно.

Данилов ускорил шаг, чтобы успеть перейти дорогу на зеленый свет, но при его приближении светофор издевательски замигал и переключился на красный; пришлось остановиться.

Когда снова загорелся зеленый, Данилов приготовился уже сойти с тротуара, как вдруг услышал позади громкое и гневное:

— Отдай! Отдай телефон, сволочь!

Слева от Данилова, чуть не сбив его с ног, пробежал человек, разглядеть которого толком не удалось. Лишь по знакомому запаху одеколона Данилов понял, что это наркоман в кожаной куртке. Следом за «косухой» бежала высокая брюнетка в синем брючном костюме. Девушка явно отставала — тяжело держать скорость на высоких каблуках.

«Вот гад!» — Данилов сорвался с места и устремился вперед, на бегу перекинув мешавшую сумку с левого бока за спину. Девушку он обогнал сразу же, еще на проезжей части, и успел увидеть, как «косуха» побежал в глубь квартала. «Понятное дело, не побежит же он вдоль дороги», — подумал Данилов.

Завидев бегущего доктора, прохожие отшатывались.

«Косуха» свернул налево за «Макдоналдсом». Данилов удовлетворенно отметил, что расстояние между ними понемногу сокращается: «Вот я молодец, а также спортсмен — бегущего наркомана почти догнал».

На улице Барболина Данилов был уже в трех метрах от похитителя телефона.

— Стой! Все равно догоню! — крикнул Данилов и сразу же пожалел об этом: надо было беречь дыхание, а не орать попусту.

«Косуха» обернулся на бегу, оценивая перспективу. Секундой позже украденный телефон полетел влево, на газон, а сам похититель метнулся направо, на какую-то из Сокольнических улиц.

Данилов не стал продолжать погоню. Он остановился около телефона, поднял его и внимательно осмотрел, пока восстанавливалось дыхание. Дорогому, новенькому на вид смартфону повезло: упав на мягкую траву, он совсем не пострадал. Страшно представить, что было бы, приземлись он на асфальт. Мысленно поблагодарив «косуху» за предусмотрительность, Данилов сунул телефон в один из жилетных карманов, оправил рубашку, выбившуюся из-под ремня, и уже спокойным шагом двинулся обратно. Он внимательно смотрел вперед, стараясь углядеть стройную стриженую брюнетку в синем костюме.

Увы: Данилов дошел до вестибюля метро, потоптался около него минут пять, но так и не встретил хозяйку телефона. Взглянув на часы, он решил вечером поискать владелицу по номерам, сохраненным в памяти телефона.

В этом году первое сентября выдалось на славу: было сухо, солнечно, но не жарко. Данилов удивился тому, что внезапно исчезли все дети с цветами, но сразу же сообразил, что школьные «линейки» давно уже начались.

«Интересно, как там Никита? Донес ли букет до школы?».

Вчера вечером парень долго отказывался брать в школу принесенный Еленой букет из одиннадцати роскошных красных роз, которые предназначались классной руководительнице Валентине Антоновне. Никита терпеть ее не мог, считая «дурой и врединой». Данилов, пару раз видевший Валентину Антоновну, полностью разделял его мнение. В конце концов Никита позволил матери уговорить себя, но Данилов, успевший хорошо изучить характер мальчика, не исключал, что по дороге в школу парень может вручить букет первой же девушке, которая обратит на себя его внимание.

Троллейбус не только подошел к остановке одновременно с Даниловым, но и оказался почти пустым. Владимир сел у окна и так глубоко задумался, что чуть было не проехал свою остановку. Выручила память: когда-то именно здесь, в сто тридцать третьей городской больнице, носившей имя профессора Остроухова, свежеиспеченный доктор Данилов проходил интернатуру по анестезиологии и реанимации.

«Все возвращается на круги своя, — усмехнулся про себя Данилов. — Был интерном — стал ординатором.

Прогрессирую, и это главное». Владимир слегка хорохорился, в глубине души его беспокоила не только смена профессии, но и сопутствующие обстоятельства…

— Несмотря на время, прошедшее с момента окончания учебы, вы показали превосходный результат, — сказал во время собеседования профессор Мусинский. — Девяносто три правильных ответа из ста даст не каждый сотрудник нашей кафедры. Но вот ваше решение меня лично очень удивляет. Податься в патологоанатомы после стольких лет работы врачом… Если не секрет, то каковы были мотивы, побудившие вас, Владимир Александрович, поступить к нам в ординатуру?

Заведующий кафедрой, несмотря на относительную молодость (пятьдесят с хвостиком), был въедлив и дотошен. Во всем он прежде всего ценил ясность. Впрочем, патологоанатому положено быть именно таким.

— Я устал от лечебной работы, — ответил Данилов. — К тому же меня всегда привлекала патологическая анатомия.

— Интересно узнать, чем именно? — оживился Мусинский, обводя взглядом остальных членов комиссии. — У нас же, мягко говоря… не очень эстетично.

— В медицине эстетам делать нечего, — улыбнулся Данилов. — А патанатомия, на мой взгляд, самая интересная область медицины. Для думающего человека, конечно. Постоянно решаешь загадки, анализируешь, делаешь выводы… очень увлекательно.

— Так, ясно, — заведующий кафедрой покивал головой. — Значит, на «скорой помощи» или в анестезиологии вам было мало загадок? Или там вы действовали не думая?

— Отчего же — не думая, — Данилов понял, что «по предмету» его больше спрашивать сегодня не будут. — Думал, но от этого приятного процесса меня то и дело отвлекали различные сопутствующие обстоятельства. Настал день, и захотелось побольше спокойствия. Меньше суетиться — больше думать…

Исповедоваться на собеседовании Данилову не хотелось.

— А вы читали «Окончательный диагноз» Артура Хейли? — Мусинский явно был мастером как каверзных, так и неожиданных вопросов.

— Читал, давно, еще в студенческие годы.

— Впечатлило?

— Нет, — честно признался Данилов. — Не впечатлило.

— Это хорошо, — одобрил заведующий кафедрой. — А почему?

— Поединок умов не этично накладывать на конфликт нового и старого, особенно в медицине, — Данилову самому понравилось, как емко и сжато он сформулировал ответ.

— Спасибо, — после нескольких секунд молчания сказал заведующий кафедрой, давая понять, что собеседование окончено.

С двумя пятерками — по итогам тестирования и собеседования, — место в ординатуре Данилову было обеспечено. Чудесное, бесплатное место, не только финансируемое из федерального бюджета, но и приносящее своему обладателю стабильный ежемесячный доход в размере двух с половиной тысяч рублей.

— Бешеные деньги — это не большие деньги, а те, получая которые можно сбеситься, — сказала Елена.

— Ничего, — отмахнулся Данилов. — Я же еще и работать буду. По специальности.

— На «скорой»? — удивилась Елена. — Но ты же сам говорил…

— Правильно говорил, — подтвердил Данилов. — На «скорую» не вернусь. Подработка у меня классная — фельдшером-лаборантом в патологоанатомии.

— Вова! — только и выдохнула Елена. — Ты что — с ума сошел? Подрабатывать лаборантом в морге? С врачебным дипломом в кармане?

— Так это же подработка, — пожал плечами Данилов. — В трудовую она не пишется. Да и что плохого — буду оформлять документацию, готовить фиксаторы и микропрепараты, следить за приборами, точить ножи…

— Какие еще ножи?

— Микротомные, какие еще. Заодно буду потихоньку входить в курс дела. На практике. По-моему, очень полезно.

— Ох, Данилов… — вздохнула Елена и перевела разговор на учебу, не дав Данилову сказать, сколько он будет получать, подрабатывая на должности лаборанта.

Вместе с надбавками и премиями на полставки у него должно было выходить вполне прилично. Во всяком случае, так обещал заведующий патологоанатомическим отделением, жена которого работала на одной кафедре с Полянским. Именно Игорь и пристроил Данилова в совместители, когда выяснилось, что работать тому, в сущности, негде.

С пациентами Данилов не хотел иметь дела так же, как не хотел играть по вечерам на скрипке в какой-нибудь полупафосной харчевне. Музыка и прием пищи были в его понимании несовместимы. А работать было необходимо: что он будет за мужик, если не сможет кормить семью. Предложение друга оказалось как нельзя кстати, да и заведующий моргом Данилову понравился. Нормальный сорокалетний мужик, без особенных амбиций и начальственного чванства.

— Отделение у нас непростое, текучесть кадров большая, дисциплина хромает, — признался заведующий Юрий Юрьевич, — поэтому нормальных сотрудников я не обижаю. Поощряю как могу, лишь бы работали добросовестно.

Непростым отделение было потому, что являлось централизованным — обслуживало не одну больницу, а несколько. Больше работы, больше писанины, больше суеты…

— Над графиком, конечно, придется поколдовать… — слегка погрустнел заведующий.

Данилов понимал проблему. В патологоанатомических отделениях дежурят только санитары, по одному на каждое. Врачи и лаборанты работают днем, считая отсутствие ночных дежурств основным бонусом своей службы. А еще их практически никогда не вызывают ночью на работу.

Принимая Данилова, имевшего диплом врача, но не имевшего сертификата по гистологии, заведующий совершал одно нарушение. Привязывая график работы Данилова к его учебе в ординатуре — второе.

— Ладно, буду ставить вам все субботы, а остальное время раскидаем… Вас же интересуют деньги, а не количество отработанных часов?

— Часы меня не интересуют, — подтвердил Данилов.

— Тогда поступим так. В заявление укажите не ноль пять ставки, а «до ноль пяти», приходить будете ежедневно во второй половине дня и заниматься препаратами, поддерживать в порядке оборудование, заполнять бумажки. По субботам приходите с утра. Сделали дело — идите домой. Учитывая, что ваш график несколько, хмм, условный, при необходимости вы можете пропустить какой-то день, только не забывайте заранее меня предупредить. Надеюсь на понимание. Вас рекомендовали как вменяемого человека. Мне надо, чтобы работа была сделана как надо. Все остальное — решаемо. Усердие вознаграждается материально.

— Я все понял. Надеюсь, вы будете мной довольны.

О такой подработке можно было только мечтать: пришел, сделал, ушел. Тихо, спокойно, никто не напрягает.

Главное, чтобы деньги платили и еще чтобы никакой правдолюбец не настучал куда следует о нарушении трудового законодательства и финансовой дисциплины.

Впрочем, последнее мало волновало Данилова: раз заведующий сам предлагает поступить подобным образом, значит, его начальство это негласно поощряет.

— Через месяц станет ясно, приработаетесь вы или нет, — сказал Юрий Юрьевич, давая понять, что разговор окончен.

Данилов не сомневался, что все будет в порядке. Необходимые лаборанту навыки он приобрел еще в институте, в студенческом кружке на кафедре гистологии. А это как умение ездить на велосипеде — на всю оставшуюся жизнь…

По больничной территории Данилов почти бежал — он не любил опаздывать, тем более в первый день. Впопыхах сунулся в здание морга, где располагалась кафедра патологической анатомии, с центрального входа, но охранник, безошибочно распознав в Данилове своего, отправил его к служебному входу.

Сотрудники попадали в отделение через подвал, откуда мимо раздевалки можно было пройти прямо к небольшому залу. Данилов на ходу достал из сумки халат и, не сбавляя темпа, надел его прямо поверх жилета. Часы на запястье показывали пять минут десятого. «Все-таки опоздал».

Но из распахнутой двери доносился нестройный гул голосов, свидетельствующий о том, что собрание еще не началось. Войдя внутрь, Данилов увидел, что все пять стульев в «президиуме», стоящие вдоль длинного обшарпанного стола, еще пустуют.

Данилов уселся в последнем ряду у бокового прохода.

— Доброе утро, — сказал он соседке справа.

Та обернулась и, встретившись взглядом с Владимиром, ответила:

— Доброе утро.

Данилову захотелось ущипнуть себя за руку, чтобы прогнать наваждение. Рядом с ним сидела та самая девушка, хозяйка смартфона, оттягивавшего карман даниловского жилета. Сомнений быть не могло — та же стрижка. Теперь уже Данилов кроме стрижки смог разглядеть все остальное — от серо-голубых глаз до ямочек на щеках. Симпатичная, даже нет — красивая, определенно красивая.

Желая убедиться окончательно, Данилов перевел взгляд на ноги соседки и увидел синие брюки.

— Мы с вами знакомы? — Девушку явно покоробила бесцеремонность Данилова.

— Нет, — улыбнулся Данилов. — Но вот уже полчаса или даже больше, как я просто мечтаю с вами познакомиться.

Дружелюбный взгляд соседки сменился равнодушно-отстраненным, ямочки на щеках разгладились, точеный подбородок слегка выдвинулся вперед. Девушка немного помедлила с ответом, явно раздумывая — осадить нахала словами или же ограничиться презрительной улыбкой.

Данилов расстегнул пуговицу на халате, сунул правую руку в жилетный карман и протянул соседке ее пропажу.

— Узнаете?

— Узнаю, — пролепетала та. — Мой телефон… Откуда он у вас? Ах, это же вы… Вас я не запомнила, но вот сумку вашу… Спасибо!

Она взяла телефон, повертела его в руках и убрала в сумочку.

— Пожалуйста! — ответил Данилов, и следуя раз и навсегда усвоенному правилу, гласившему, что мужчина должен представляться первым, назвал себя: — Владимир Данилов, ординатор первого года.

— А я Ирина, — улыбнулась соседка. — И, представьте себе, тоже ординатор первого года.

— Надо же, сколько совпадений, — пошутил Данилов.

— Да уж, кому рассказать — не поверят. А что вы сделали с грабителем?

— Когда он выбросил ваш телефон, я прекратил погоню.

— Фантастика! — от удивления и радости глаза Ирины расширились чуть ли не в пол-лица. — И вы просто так взяли и побежали за сволочью, укравшей чужой телефон? Не побоялись?

— Признаюсь честно, — Данилов никогда не любил корчить из себя героя, — все произошло так неожиданно, что я ничего не успел понять. Вдруг осознал, что бегу за этим типом. Ну, а раз уж побежал, то надо догнать.

Или хотя бы получить телефон.

— Вы — мой герой! — восхитилась Ирина и тут же добавила: — Не спешите пугаться, это вас ни к чему не обязывает. Просто я расскажу…

— У меня к вам есть одна просьба, — Данилов склонился к уху Ирины и понизил голос, потому что в зал вошел заведующий кафедрой сотоварищи. — Не рассказывайте об этом хотя бы здесь, на кафедре. Я буду стесняться.

— Хорошо, — столь же тихо ответила соседка. — Я расскажу только маме…

— Маме можно, — разрешил Данилов.

— Я рад поздравить всех собравшихся с началом нового учебного года… — На собеседовании Мусинский говорил тихо, но сейчас его голос звучал громко и раскатисто. — Для начала познакомимся с новичками, а затем перейдем к делам.

Кроме Данилова и Ирины на кафедру пришли еще трое ординаторов. Алену Харченко, невысокую блондинку в очках, Данилов внутри себя окрестил Отличницей, и, как показало будущее, не ошибся. Высокий, весь какой-то прилизанный Денис Абанин получил прозвище Красавчик, а худой и взъерошенный Илья Цуркан был назван Воробьем. Ирине, фамилии которой Данилов не расслышал, прозвище как-то не подобралось.

После ординаторов настал черед аспирантов, на которых знакомство с новичками и закончилось. Мусинский представил новичкам профессора Каштанову, заведующую учебной частью, а с остальными сотрудниками предложил знакомиться по ходу дела.

Каштанова тут же попросила слова, поздравила новеньких с приходом на «самую замечательную кафедру на свете» и попросила ординаторов задержаться после собрания. Данилову она понравилась еще на собеседовании: полная, улыбчивая, доброжелательная; казалось, что с такой женщиной легко работать, да и жить, пожалуй, тоже.

Дальше стало неинтересно — сотрудники кафедры по очереди говорили о своих проблемах, не понятных Данилову. Он переглянулся с соседкой и, увидев, что той тоже скучно, возобновил беседу.

Для начала обменялись базовой информацией: рассказали друг другу, кто, когда и какой вуз окончил. Ирина оказалась обладательницей красного диплома, избравшей для себя научную стезю. Ее жизненный план был построен вокруг карьеры: до тридцати непременно защитить кандидатскую диссертацию и сразу же браться за докторскую, чтобы к тридцати пяти годам стать профессором, а к сорока получить свою кафедру. Планами Ирина делилась с доверчивостью вчерашней студентки. Данилов вспомнил, что у Полянского на шестом курсе была точно же такая программа, и с трудом сдержал улыбку. Кандидатом наук Игорь стал, хоть и с некоторым опозданием, но вот о заведовании кафедрой он уже, кажется, и не мечтал. Во всяком случае — давно уже не заводил разговоров на эту тему. Теперь защита докторской с обретением профессорского поста была венцом его карьерных планов.

Затем перешли к семейному положению. Данилов узнал, что его собеседница продолжает врачебную династию и попутно узнал ее фамилию — Захарьина.

— Правда, к тому самому профессору Захарьину наша семья никакого отношения не имеет, — сразу же уточнила Ирина. — Прадед родом из забайкальских казаков.

Жила Ирина с матерью, главным врачом детской поликлиники. Об отце упомянула лишь вскользь, сказав, что он, несмотря на возраст, продолжает оперировать.

Данилов в ответ сообщил, что женат и воспитывает сына, который навряд ли продолжит врачебную династию, так как колеблется в выборе профессии между адвокатом, программистом или банкиром.

— Что, так вот сразу, и банкиром? — не поверила Ирина.

— Да, так и сразу, — подтвердил Данилов. — Очень серьезный молодой человек. Но не исключено, что в итоге остановится на программировании, это же ведь так здорово — сутки напролет просиживать за компом, да еще и деньги за это получать…

После окончания собрания ординаторы первого года пересели в первый ряд, поближе к Каштановой.

— У всех есть с собой карандаши и альбом? — первым делом поинтересовалась она.

Карандашей и альбома не оказалось только у Данилова. Он хорошо помнил, что вся учеба на кафедрах гистологии и патологической анатомии связана с рисованием — зарисовкой препаратов с целью лучшего запоминания, — но не думал, что карандаши понадобятся уже в первый день.

— Карандаши с альбомом должны быть у всех и всегда! — предупредила Каштанова. — Наш заведующий, Георгий Владимирович, в любой момент может показать вам нечто интересное, и он будет крайне расстроен, если вы это тотчас же не зарисуете. Вы можете оставить принадлежности на кафедре, чтобы каждый день не носить с собой. Но — чтобы были у всех. Это первое. Второе — ординаторы первого года должны посещать лекции для студентов и исправно их конспектировать. Советую заранее ознакомиться с тематическим планом и накануне лекции прочитать соответствующую главу в учебнике.

Так будет больше пользы. Лекции читаются не у нас, а в конференц-зале главного корпуса. Не опаздывайте, пожалуйста. И упаси вас бог сказать Георгию Владимировичу или, того хуже — Анне Павловне, что вы знаете все, о чем говорится на лекциях и потому не видите смысла в их посещении. За пять минут вам докажут, что вы не знаете ровным счетом ничего. Со всеми вытекающими.

Вопросы есть?

— Есть, Светлана Сергеевна, — сказал Красавчик. — А разве Анна Павловна читает лекции?

— Да, когда Георгий Владимирович занят. Теперь третье, и, наверное, самое главное. Вы пришли сюда учиться, а не валять дурака. Институт уже позади, то, что вы упустите сейчас, вам уже не удастся узнать. И забудьте про студенческую привычку полгода валять дурака, а потом устраивать мозговой штурм. Таким путем устойчивых знаний не получить. Только ежедневный труд позволит вам овладеть избранной специальностью в полном объеме. Все меня поняли?

— Да, — хором ответили ординаторы.

— Во время тестирования и собеседования на кафедре сложилось хорошее мнение обо всех из вас, — улыбнулась Каштанова. — Надеюсь, что мы не разочаруемся.

На Данилова ощутимо повеяло школой. «Вольдемар, Вы же сами этого хотели», — напомнил он себе.

Сердито жужжа, в стекло билась крупная муха, которой наскучило летать по залу. Ей было невдомек, что существуют ситуации, в которых настойчивость не помогает, а только отнимает силы.

— В час двадцать первая лекция, — сообщила Каштанова. — теперь можете отдохнуть минут десять, а затем возвращайтесь сюда. Сегодня с вами будет заниматься Дмитрий Алексеевич Ерофеев, ассистент кафедры. Все свободны!

Перерыв был как нельзя кстати: Данилов из последних сил боролся с внезапно накатившей дремотой.

Глава вторая. Первая секция.

— Пойдемте в малую секционную, там вас ждет сюрприз, — сказал ассистент Ерофеев ординаторам, ждавшим его в коридоре.

Никто не стал уточнять, какой именно. В секционном зале, то есть в зале для вскрытия трупов, их мог ждать только мертвец.

За два дня ординаторы успели познакомиться с кафедрой, прослушать одну лекцию, побывать на парочке практических занятиях и получить «научное задание». Им нужно было подготовить материалы для научных статей.

Сами статьи писали аспиранты и ассистенты, а профессора с доцентами подписывали их и «продвигали» в журналы — так обеспечивалась преемственность в работе кафедры. В перечне авторов указывались все — от профессора до ординатора; а каждая опубликованная статья подтверждала авторитет написавшего, будучи хоть и небольшой, но научной работой.

Ассистент Ерофеев был человек-ртуть. Он ни секунды не стоял спокойно, без дела: если руки его внезапно оказывались свободны, но начинал дергать себя за бороду или протирать стекла очков. Передвигался он так быстро, что ординаторы едва за ним поспевали.

Сюрпризом оказался труп мужчины, на вид лет шестидесяти — шестидесяти пяти.

— Вот вам задание на сегодняшний день! — сказал Ерофеев, перебирая фартуки, висевшие на стене. — Так… перчатки тоже есть… Все есть! Можете облачаться и приступать. Ваша задача — установить причину смерти и при этом не изуродовать труп. Когда закончите — позовете.

При поступлении все вы показали себя людьми сведущими, пора посмотреть, как вы умеете применять знания на практике.

— Дмитрий Алексеевич, а где история болезни? — спросила Ирина.

— А зачем вам история болезни? — Ерофеев изобразил крайнее удивление. — Только зря время терять. Мало ли, что там написали лечащие врачи? Может быть, они дилетанты и профаны, которые пытаются навязать вам свое мнение? Привыкайте рассчитывать только на себя.

— Но мы хотя бы должны представлять, где и что нам искать… — сказала «отличница» Алена, но Ерофеев не дал ей договорить.

— Разумеется — должны! Непременно — должны! Значит так, на вопрос «где?» отвечаю «здесь!», — ассистент указал правой рукой на труп. — А на вопрос «что?» отвечаю «причину смерти!». Еще вопросы будут?

Ординаторы молчали.

— Тогда — нож в руки и вперед! — подбодрил их Ерофеев. — Хотите — с песнями, хотите — без. А мне пора.

— Такой молодой и уже такой вредный! — высказалась Ирина, когда Ерофеев ушел.

— Одно от другого не зависит, — заметил Денис. — Ты что, вредных детей не видела?

— Давайте займемся делом! — ответственная Алена уже надевала фартук.

Спустя пять минут ординаторы стояли вокруг стола.

Как-то само собой вышло так, что скальпелями вооружились Алена и Данилов. Резать не спешили — обменивались мнениями.

— Скорее всего — онкология, — предположил Денис. — Истощение налицо.

Покойник и впрямь был из тех, про кого говорят «кожа да кости». Рот слегка приоткрыт, глаза закрыты, губы синие, правое плечо немного ниже левого. Вот и все данные внешнего осмотра.

— Давайте-ка перевернем его, — предложил Данилов.

Илья и Денис помогли ему перевернуть труп на живот, но осмотр тыла ничего не дал.

— Почему обязательно онкология? — возразила Ирина. — Почему, например, не туберкулез?

— Туберкулез можно исключить, — сказал Данилов. — Сразу.

— На каком основании? — Ирине явно хотелось поспорить. — Или ты ясновидящий экстрасенс? Тогда, может, скажешь сразу диагноз?

— Действительно, а почему не туберкулез? — заинтересовалась Алена.

— Потому что туберкулезные трупы сюда не попадают, — объяснил Данилов. — Для них есть свой морг, при седьмой туберкулезной больнице.

— Знаем такую тут неподалеку, — сказал Денис.

— Меня вообще Сокольники как район не впечатляют, — отвлеклась от темы Ирина. — Туберкулезная больница, городской противотуберкулезный диспансер, кожно-венерологический диспансер и тюрьма!

— Поверь, нефтезавод гораздо хуже всего перечисленного, — сказал Илья, снимавший квартиру в Капотне.

— Но ведь здесь городской патологоанатомический центр, — возразила Алена. — И труп могли по каким-то соображениям привезти сюда.

— Навряд ли, — покачал головой Данилов.

— А где подушка? — вспомнил Денис.

Твердая «подушка» в клеенчатой наволочке лежала под столом. Данилов поднял ее и положил под шею трупа с таким расчетом, чтобы было удобнее вскрывать черепную коробку.

— Предлагаю работать не всем сразу, а в обычном порядке, — сказал Данилов. — Желающие поработать с головой есть?

— Начинай, а я буду ассистировать, — предложил Илья.

Покойник был лыс, что облегчало задачу. Стараясь вести скальпель плавно, Данилов сделал на голове трупа длинный разрез — от правого уха к левому. Вышло неплохо. Пока Данилов осматривал взятую со стола с инструментами рамочную пилу, похожую на обычную ножовку, Илья подготовил поле: натянул кожу на лицо и затылок.

Данилов зафиксировал голову трупа левой рукой, а правой стал пилить — очень осторожно, даже почтительно, стараясь не повредить мозг. Слишком ретивый пильщик мог сорвать крышку черепа вместе с содержимым.

Остальные ординаторы молча ждали, пока Данилов закончит.

Распил получился ровным, почти образцовым. Отложив пилу, Данилов взял долото, вставил его в распил и покачал. Раздался негромкий хруст. Илья подал молоток.

Данилов переместил долото туда, где щель была уже, и коротко, но сильно стукнул по нему молотком. Снова захрустело.

Молоток был не простой, а анатомический. Небольшой, цельнометаллический, хромированный. Внизу рукоять заканчивалась крючком, предназначенным для окончательного вскрытия черепной коробки. Как только Данилов вставил крюк в щель, Илья взял труп за руки и налег на него всем телом, чтобы покойник не свалился со стола. Данилов нажал на молоток. На сей раз раздался не хруст, а громкий звук, прозвучавший в тишине, словно выстрел. Свод черепа упал на стол, сверху вывалился мозг.

Данилов взял в правую руку «мозговой» нож — обоюдоострый, с длинным плоским и закругленным на конце лезвием, — затем схватил мозг левой рукой, потянул его и перерезал черепные нервы.

С мозгом и ножом в руках Данилов перешел к малому столу, предназначенному для работы с органами. Положив мозг на стол, Данилов перерезал ножом мозолистое тело, соединяющее оба полушария, и мозг распался на две половины.

— Чувствую я, что здесь мы что-то найдем! — сказал Данилов и принялся нарезать мозг тонкими пластинками. Каждый срез внимательно осматривался всей компанией до тех пор, пока в левой височной доле не обнаружились признаки кровоизлияния. Обширного, явно ставшего причиной смерти.

— Быстро мы управились! — обрадовался Денис.

— Какое там — управились, — осадил его Данилов. — Мы только начали. Или ты уверен, что наш друг больше ничем не болел?

— Да нет, не уверен, — Денис пожал плечами.

— Тогда пойдем дальше! — сказал Данилов, возвращаясь к столу.

Илья приподнял труп за плечи, давая Данилову возможность переложить «подушку» под спину, так, чтобы покойник расправил плечи и слегка выгнулся вперед.

В таком положении удобнее делать вскрытие и извлекать органы.

Данилов снова взял в руки скальпель и разрезал кожу от кадыка до лобка. На пару с Ильей они завернули кожу книзу — на профессиональном жаргоне это называлось «снять куртку». Настал черед другой, ножевой, пилы. Данилов аккуратно пилил ребра, вырезая грудину, а закончив, уступил место Илье. Тот довольно быстро извлек внутренние органы и выложил их на столе рядом с мозгом.

— А теперь предлагаю разделиться! — распорядилась Алена. — Так будет быстро и не скучно. Я возьму себе печень. Нет возражений?

Возражений не было. Данилову, как уже много сделавшему, достался желудок — пустой, практически без содержимого, с небольшим рубцом на слизистой оболочке.

— Язвенная болезнь желудка, ремиссия, — сообщил коллегам Данилов.

— А тут метастазов ку-у-уча, — протянула Ирина. — Ищите источник…

К часу дня секция была закончена. Дениса отправили за Ерофеевым. Тот пришел, долго копался в органах, долго рассматривал в микроскоп препараты, которые приготовили Алена с Ириной, и наконец, сказал:

— Вроде как все верно! Молодцы!

— А теперь-то покажете нам историю? — спросила Ирина.

— Конечно, — рассмеялся Ерофеев. — Вам же секцию оформлять, как же тут без истории болезни… Сейчас принесу. А вы пока посмотрите вот это. Интересно — сумеете опознать?

Он достал из кармана стеклышко с каким-то препаратом и положил его предметный столик микроскопа под зажимы.

— Возможно, что ваши мнения разделятся, — улыбнулся Ерофеев и скрылся за дверью.

— Какой-то день загадок, — поморщился Денис. — До экзаменов, кажется, еще далеко…

— Чувствую я, что вся ординатура будет одним сплошным экзаменом, — сказал Данилов. — И не могу сказать, что мне это не нравится. Так интереснее.

Алена уже сидела за микроскопом и рассматривала препарат. Через пару минут она поднялась и уступила место Ирине.

— Узнала? — спросил Илья.

— Пусть все посмотрят, а потом обсудим, — ответила Алена.

— Можно сделать иначе — пусть каждый запишет свой вариант ответа, а потом сравним, — предложил Данилов.

Идея всем понравилась.

Вернувшийся с историей болезни Ерофеев тоже не имел ничего против. Собрав все пять листочков, он бегло просмотрел их, скомкал и швырнул в урну.

— Сначала порадовали, а потом немного разочаровали! — Ерофеев погрозил ординаторам пальцем. — Все пятеро написали полную чушь, причем каждый — свою.

Что ж, закономерно. Это правда бывает одна, а глупость вариабельна и многогранна. Предлагаю посмотреть препарат еще раз. Обратите внимание на крупные полигональные клетки с эозинофильной цитоплазмой.

— Саркома! — Алена в расстройстве хлопнула себя по лбу. — Какая же я дура! Это же саркома!

— Да, это саркома мягких тканей, — подтвердил Ерофеев. — Ладно, как оформите секцию, так можете разбегаться. Сейчас пришлю санитара.

Согласно правилам, каждый труп после вскрытия должен быть соответствующим образом подготовлен к выдаче для захоронения. Хлопотное это дело — подготовка трупа. Трудоемкое.

Первым делом, для того чтобы труп не «потек», чтобы из него не вылились никакие жидкости, нужно было тщательно высушить все полости. Затем следовало зашить задний проход, а у женщин еще и влагалище.

Ненужные патологоанатомам органы, не взятые для учебных или научных целей, следовало положить внутрь тела. Никто не заботился о соответствии естественному расположению — незачем; селезенка могла оказаться в черепной коробке, а мозг — в брюшной полости. Оставшиеся пустоты следовало заполнить гигроскопичным материалом — ватой, опилками или хотя бы газетами.

Отвисающую нижнюю челюсть нужно было подпереть чем-нибудь со стороны шеи. Можно было сделать и лучше — сшить губы вместе незаметным швом.

Шить вообще приходилось много: надо было ушить все разрезы. Шили не хирургической, а обычной большой иглой; некоторые патанатомы предпочитали изогнутую. И все шили хирургическим шелком, дешевым и прочным.

Спиленную черепную крышку закрепляли гвоздиками, после чего возвращали на место кожу и зашивали разрез. Недостающие кости или суставы заменяли деревянными вставками или гипсовыми муляжами согласно правилу, гласящему, что твердое должно быть твердым, а мягкое — мягким.

Собранный и зашитый труп обмывали под проточной водой с мылом, обтирали и «штукатурили»: брили, причесывали, гримировали. Тут были очень кстати прижизненные фотографии покойника. В конце труп одевали и укладывали в гроб — и тогда только отдавали родственникам покойного.

С сегодняшнего дня Данилов начинал работать. Накануне он звонил Юрию Юрьевичу, и тот сказал, что все равно проторчит на работе до вечера, поэтому сам представит Данилова коллективу и введет в курс дела. После занятий Данилов наскоро перекусил в «Макдоналдсе» и спустился в метро. Ехать было удобно — без пересадок.

И время хорошее — до часа пик еще далеко. Можно было почитать или подумать.

Данилов был очень удивлен тем, как его мать отреагировала на крутой профессиональный вираж. Против ожидаемого Светлана Викторовна не ужаснулась и не бросилась отговаривать сына. Наоборот — выдержала паузу и сказала:

— Что ж, может быть так и надо.

— Вот уж не думал, что ты со мной согласишься, — признался Данилов.

— Вова! — с укоризной сказала мать. — Во-первых, это твое собственное дело. Тебе решать, тебе жить. Во-вторых, не исключено, что это твое призвание. Может, ты наконец возьмешься за ум и по примеру Игоря сядешь за диссертацию. В-третьих, в жизни каждого мужчины наступает момент, когда бес пинает его в ребро…

— Хватит, мам, — Данилов поднял обе руки в жесте безоговорочной капитуляции.

— Нет, я уж докончу, раз начала. В-четвертых, твоя работа на «скорой» мне никогда не нравилась! Бомжи, аварии, всякие опасности… Я каждый раз ждала тебя с дежурства, как с войны. Особенно после того, как тебя чуть ли не убил этот проклятый китаец! И анестезиология — не самый лучший выбор. Я же знаю, что все анестезиологи постоянно дышат газами, которые дают своим больным. А тут хоть тихая спокойная работа…

— Никаких дежурств.

— Да, именно — никаких дежурств. Да и ординатура тебе не помешает. В наше время врач без ординатуры — это и не врач вовсе.

— Тут ты не права, — возразил Данилов.

— Зато я права в главном — к середине жизни ты наконец взялся за ум!

Данилов не раз убеждался в том, что жизнь просто обожает устраивать сюрпризы. Уверен в чем-то? Получи совершенно противоположный результат! Ждешь одного?

Получай другое! Выстроил четкий план действий? Забудь о нем! Данилову казалось, что Елена согласится с ним, а мать будет против, но вышло наоборот. Или почти наоборот.

Елена была настроена критически. Патологоанатомия в ее представлении была скучным, унылым занятием — ни для ума, ни для сердца. Еще больше она не могла смириться с тем, что Данилов словно перечеркнул свой чуть ли не десятилетний опыт врачебной работы и начал карьеру с нуля, да еще и нашел сомнительную подработку на фельдшерской должности. Данилову несколько раз казалось, что вот сейчас Елена не выдержит и скажет что-то вроде: «Лучше бы ты в охранники или в дворники пошел!».

Елена говорила другое:

— Вовка! Вся твоя проблема, извини меня, конечно, не стоит и выеденного яйца! Тебе бы сходить к нормальному психологу, выговориться, снять стресс, проветрить мозги и продолжать работу. На фиг тебе сдалась ординатура по патологоанатомии? Ты же там от тоски подохнешь! Тебе же всегда нравилась живая работа с людьми!

— Да, нравилась, — в сотый, наверное, раз подтвердил Данилов. — А теперь не нравится. Так вот вышло. Ты еще некрофилом меня назови!

— Ты не некрофил, ты — подросток! Упрямый, не желающий прислушаться не только к добрым советам, но и к самому себе!

Хорошо хоть, что у обоих хватало ума окончить разговор, не доводя до ссоры. Всякий раз Данилов надеялся, что Елена не станет больше возвращаться к этой теме, но напрасно. Достаточно было маленькой искорки, чтобы тут же разгоралось пламя.

Юрий Юрьевич выдал Данилову халат и ключ от одного из шкафчиков в раздевалке, затем представил его коллективу в лице дежурного санитара Валеры, лысого флегматичного толстяка, а затем показал, где находятся нужные кабинеты. Их было немного — бумажный архив, где хранилась медицинская документация и чистые бланки; архив для микропрепаратов и биопсийного материала; лаборатория для приготовления препаратов; кладовка с реактивами и дезинфицирующими средствами.

— Вообще-то дезсредства положено хранить вместе с инвентарем для уборки, — зачем-то сказал заведующий, — но у нас повелось так.

Данилов не возражал, ему было все равно. Он думал, что заведующий некоторое время будет рядом контролировать процесс, но тот показал неотработанный материал и ушел к себе.

Данилов начал работать. На неделе он проштудировал литературу по специальности, освежил в памяти методы и пропорции и уже через пять минут почувствовал себя настоящим лаборантом-гистологом. Небольшая заминка вышла с бланками, но Данилов запорол всего два, после чего уже не ошибался с графами.

Разок в дверь заглянул Валера. Встретив взгляд Данилова, успокаивающе махнул рукой — мол, работай, не буду мешать. Данилов так и не понял, что это было — контроль или случайность.

В девятом часу Владимир закончил с последним препаратом, отнес отработанный материал в архив, подивился тому, что и здесь на дверки холодильников принято лепить разные сувенирные магнитики. В следующий заход принес в архив готовые микропрепараты и сложил их в отдельную ячейку вместе с бланками. Затем вернулся в лабораторию, убрал за собой, осмотрел для порядка микротом (прибор для получения срезов животных и растительных тканей, залитых в парафин), нашел, что тот работает исправно, и отправился в раздевалку.

В коридоре Данилов встретил Валеру.

— Уже отстрелялся? — спросил тот.

Данилов развернулся и пошел за Валерой. Дойдя до двери с пластиковой табличкой «Комната отдыха», Валера толкнул ее и отступил в сторону, одновременно сделав приглашающий жест рукой:

— Прошу!

— Спасибо, — поблагодарил Данилов и вошел внутрь.

Там было на удивление уютно. Удобный, не старый еще раскладной диван, стол, покрытый чистой клеенкой, три металлических винтовых стула, небольшой телевизор, подвешенный на кронштейне к потолку, тумбочка в углу, раковина у двери, небольшой кактус на подоконнике.

— Садись на диван, — распорядился Валера. — Выпьем по сто пятьдесят за знакомство, и пойдешь домой.

— А удобно ли? — как и положено новичку, усомнился Данилов.

— Более чем! — заверил Валера, доставая из тумбочки две стопки и полупочатую бутыль молдавского коньяка.

Следом за выпивкой на столе появилась закуска — плитка горького шоколада. Валера определенно знал толк в сочетании напитков и закусок. Данилов поймал себя на мысли о том, что санитару больше бы подошла бутылка водки и граненые стаканы вместо хрупких стопок.

— По чуть-чуть, чисто символически, ведь мы на работе, — сказал Валера, неверно истолковав улыбку Данилова.

Сев на один из стульев и разлив коньяк по рюмкам, санитар провозгласил традиционное:

— За знакомство!

Выпили, закусили шоколадом.

— Юю сказал, что ты раньше на «скорой» работал, а теперь в ординатуре учишься, так ведь?

— Так, — подтвердил Данилов, не любивший рассказывать в подробностях свою биографию.

— У нас хорошо, — сообщил Валера. — Сам не пойму, чего отсюда все сваливают. Можно подумать, что в других местах лучше.

— Хорошо там, где нас нет, — вставил Данилов, чтобы не показаться невежливым.

— Я здесь уже шестой год, — Валера отломил от плитки очередную дольку и, сунув ее в рот, зачмокал от удовольствия. — Люблю сладкое, по мне это видно.

Данилов почувствовал расположение к Валере. Причиной тому был не коньяк и не шоколад — ему всегда нравились люди, умеющие смеяться над собой.

— Я ведь тоже когда-то учился на врача, — поведал Валера, — в Саратове. Отчислили с третьего курса — завалил летнюю сессию. Пересдать тоже не удалось, пришлось идти служить. Вот так…

Валера разлил оставшийся коньяк.

— А после армии? — поинтересовался Данилов.

— А после армии женитьба, поиски хорошей работы, и как видишь! — Валера обвел рукой вокруг, словно демонстрируя свои достижения. — Вот такие пирожки. Ну, давай за все хорошее!

После того как коньяк был выпит, мужчины минут десять поговорили «за жизнь» — обо всем и ни о чем. Беседу прервал звонок.

— Привезли кого-то, — Валера не торопясь вымыл стопки, убрал их в тумбочку, отправил пустую бутылку и обертку от шоколада в корзину для мусора, стоявшую под раковиной, и только тогда пошел открывать.

По дороге из раздевалки Данилов заглянул в приемную. Валера разговаривал с незнакомым мужчиной в форме парамедика.

— Всего хорошего! — сказал он Данилову. — Будем считать, что знакомство состоялось.

— И тебе не кашлять!

На выходе Данилов попрощался с угрюмым усатым охранником и поспешил домой, предвкушая горячие бутерброды с кофе, душ и прочие радости жизни.

Глава третья. Если Бог даст…

Нет ничего зазорного или унизительного в том, что ординаторы сидят на лекциях и практических занятиях вместе со студентами. Повторение — мать учения. Вдобавок, отпустив студентов, преподаватели нередко просят ординаторов задержаться и поучаствовать в разборе каких-либо сложных или редких случаев по теме занятия.

У каждого своя манера преподавания — кто-то, подобно Ерофееву, любит загадки и каверзы, а кто-то просто делится своими знаниями.

Первые три недели Данилову казалось, что дураков на кафедре профессора Мусинского нет. Все преподаватели были умными, деловито-собранными, дружелюбными.

Не кафедра, а аристократический салон.

Ординаторы занимались решением клинико-морфологических задач по расстройствам кровообращения, когда из коридора послышались громкие крики. Можно было разобрать отдельные фразы:

— Что он себе позволяет?! Нашел дуру!.. Молчать не стану!

Ассистент Граблина, проводившая занятие, на посторонний шум никак не отреагировала, даже не выглянула в коридор.

— Что там такое, Надежда Алексеевна? — спросила Ирина, отрываясь от микроскопа.

— Ничего особенного, — поморщилась Граблина. — Доцент Стаканникова почтила нас своим присутствием.

— Доцент Стаканникова? — переспросила Алена. — Она с вашей кафедры?

— Наталья Анатольевна читает лекции стоматологам, — пояснила Граблина, — и руководит нашей базой в шестьдесят пятой больнице. Здесь она бывает редко.

К счастью.

Крики продолжались долго, минут десять, пока, наконец, после «А вот и Георгий Владимирович!» не наступила тишина.

— Давайте немного отдохнем, — предложила Граблина и, не дожидаясь ответа, встала и вышла из лаборатории.

— Стаканникова — это песня, — сразу же после ее ухода сказал Денис. — Неужели вам стоматологи про нее не рассказывали?

— Нет, — ответила за всех Ирина.

— У тети огромные амбиции, докторская степень и нет не то что заведования, но и профессорского звания, — продолжил Денис. — Плюс недостаток мужского внимания. В общем, редкая стерва.

— Знаешь что?! — сразу же вскинулась Ирина. — Не надо увязывать характер женщины с избытком или недостатком мужского внимания! Это по меньшей мере…

— Успокойся, пожалуйста, — попросил Денис. — Я просто хотел сказать, что у человека, ни разу не бывшего счастливым в любви, портится характер.

— Это одно и то же! — возразила Ирина. — Мы тебя прекрасно поняли.

— Давай лучше про Стаканникову, — попросил Илья.

— Что — заинтересовало? — съязвила Ирина.

— Нам в шестьдесят пятой придется провести два месяца. Ты что — план не видела? И я уже чувствую, что эти месяцы станут незабываемыми.

— Вы правы, коллега, — подтвердил Денис. — Там-то мы узнаем о себе всю правду, а точнее, что мы — безмозглые тупицы, лентяи и патанатомы из нас, как из печени кость!

— Из печени кость? — Данилов никогда не слышал подобного выражения.

— Ее любимая присказка. Она еще и не такое может выдать…

— Интересно, в чем причина сегодняшнего скандала? — спросила Алена.

— Причина всегда одна, — Денис махнул рукой. — Стаканникову опять обошли, обделили или обидели. Потерпи немного — скоро все узнаешь.

На два часа было назначено кафедральное совещание — конечно, с обязательной явкой ординаторов и аспирантов.

В худой, натянутой словно струна, брюнетке в строгом, без излишеств, сером костюме, вошедшей в зал вместе с Мусинским, нетрудно было опознать доцента Стаканникову. Ее можно было бы назвать красивой, если б не надменно-брезгливое выражение, искажавшее черты лица.

Отказавшись от предложенного ей Мусинским места в президиуме, Стаканникова уселась в первом ряду, напротив заведующего. Сидела она в позе примерной ученицы: прямая спина, взгляд устремлен вперед.

— Начнем, — сказал Мусинский, дождавшись тишины в зале.

Стаканникова тут же встала и заняла место за кафедрой.

— Наталья Анатольевна… — покачал головой Мусинский.

— Несмотря на то что Георгий Владимирович просил меня не поднимать этот вопрос на сегодняшнем совещании, я все же поступлю по-своему, — заявила Стаканникова. — Пусть даже и вне регламента!

Дама оказалась прирожденным проповедником с великолепно поставленным голосом и гипнотизирующим взглядом бездонных карих глаз.

— Если кто не знает — администрация шестьдесят пятой больницы по своему почину, без согласования с кем-либо, отобрала у нашей кафедры две учебные комнаты! — Стаканникова выдержала паузу, явно ожидая взрыва негодования.

Собравшиеся молчали. Лишь несколько человек, подобно Стаканниковой, явившиеся на заседание без халатов, видимо, сотрудники филиала, негромко высказались с места в стиле: «Это ужасно!».

— Но ведь мы уже все обсудили, Наталья Анатольевна, — развел руками Мусинский. — Эти комнаты были предоставлены нам временно, до приобретения больницей томографа. Администрация сделала любезность…

— Это были наши комнаты, Георгий Владимирович!

И любой настоящий руководитель, — Стаканникова выделила голосом слово «настоящий», — никогда не отдаст помещения без борьбы! Того и гляди, нас завтра вообще выставят на улицу! Что — прикажете ютиться здесь?! Сидеть на голове друг у друга?

— Теперь до шести не закончим, — не понижая голоса, высказался в пространство доцент Поленов.

— Я прекрасно понимаю причину вашего нетерпения, Кирилл Владимирович, — губы Стаканниковой растянулись в ехидной улыбке, — но ничем помочь не могу.

По залу прошуршал тихий смех: женитьба пятидесятилетнего Поленова на одной из своих студенток стала любимой темой для шуток — обычно дружелюбных и не обидных.

Поленов благоразумно не стал отвечать, только пожал плечами.

— Хорошо, что вы предлагаете, Наталья Анатольевна? — уступил Мусинский. — Выделить вам эти две комнаты здесь?

— Я предлагаю написать письмо в Департамент здравоохранения с жалобой на самоуправство главного врача шестьдесят пятой больницы и просить поддержки в ректорате…

— Ректорат-то тут чем поможет? — удивился Мусинский.

— Как это чем, Георгий Владимирович! — в свою очередь изобразила удивление Стаканникова. — Если департамент не пожелает вмешиваться, то придется обращаться в министерство. Я надеюсь, что до этого не дойдет, но кто его знает? Малинин — настоящий самодур. Когда я его спросила о том, не боится ли он испортить отношения с главным патологоанатомом Москвы, он ответил, что это не повод…

— Наталья Анатольевна! Я бы попросил вас никогда не выступать от моего имени без моего ведома! — нахмурился Мусинский.

— Но я…

— Минуточку! — попросил заведующий кафедрой. — Ординаторы и аспиранты могут быть свободны.

— Эх, не удалось нам досмотреть шоу, — притворно грустно вздохнул Денис, спускаясь по лестнице в подвал.

Данилов промолчал — его совершенно не интересовали производственные конфликты.

— Как Георгий Владимирович только ее терпит? — удивилась Ирина.

— Связываться не хочет, — ответил Данилов. — Если она по поводу двух не принадлежавших ей комнат способна дойти до министра, то при попытке от нее избавиться…

— Она обратится к президенту! — закончил Денис.

— Не иначе, — согласился Данилов.

— Все к лучшему, — подал голос оптимист Илья. — Шоу мы не досмотрели, зато освободились часа на полтора раньше…

«Можно позволить себе пообедать где-нибудь основательно», — подумал Данилов. Традиционный обед из двух гамбургеров (недорого и до вечера хватает) ему давно уже приелся. Захотелось немного роскоши — например, бизнес-ланча из трех блюд.

Данилов никогда не жил на широкую ногу, но ограничивать себя во всем так, как сейчас, ему приходилось только в студенческие годы. Необходимость считать каждый потраченный рубль не тяготила, а просто угнетала.

И еще больше угнетало сознание того, что впереди два таких года.

Впервые в жизни Данилов пожалел о том, что так и не выучил толком ни один иностранный язык. Можно было бы заниматься переводами. Не слишком большой, но в целом неплохой заработок для ответственного человека, умеющего организовать свое время.

Не знаешь, что и лучше — нервничать по поводу невеликих доходов или всякий раз, занимаясь с пациентом, терзаться сомнениями, вызванными неуверенностью в себе. Недаром говорится, что победитель тяжело переносит поражение.

Смириться с таким положением Данилову помогало лишь осознание правильности своего решения. Не представляя себя вне медицины, Владимир тем не менее не мог больше работать с живыми людьми — мнительность и неуверенность в себе одолевали его настолько, что мешали принять правильное решение. Оставалось одно: работать с мертвыми, которым уже не навредишь, и с присланным на исследование материалом.

Составление заключения по данным гистологического исследования было делом очень ответственным, ведь от его правильности зависел чей-то диагноз, а очень часто и жизнь. Достаточно было, например, пропустить признаки онкологического процесса, чтобы сильно осложнить жизнь пациенту. Но эти соображения Данилова совсем не смущали. Он не видел людей, он работал с присланным материалом: исследовал срез или каплю на предметном стекле и давал заключение. Это не напрягало.

Несколько лет назад Данилову не пришлось бы становиться патологоанатомом через ординатуру — хватило бы и трехмесячных курсов переподготовки. Однако в министерстве сочли, что для подавляющего большинства врачей трех месяцев недостаточно, и изменили правила, оставив лазейку только для избранных — хирургов, урологов и онкологов.

«Ладно — прорвемся, — в который уже раз подбодрил себя Данилов. — Опять же — ординатура будет за плечами, а это очень полезно для карьеры. И до тридцати пяти лет мне еще далеко…».

Зайдя последовательно в пару кафе возле больницы, Данилов отправился в опостылевший «Макдоналдс».

Там, по крайней мере, было чисто и не пахло ни прогоркшим, ни подгоревшим.

Сам Данилов не помнил первых кооперативных кафе, появившихся в середине восьмидесятых годов прошлого века, но его мать утверждала, что в них кормили хоть и дорого, но очень вкусно.

— И куда все подевалось? — сокрушалась Светлана Викторовна. — Казалось, что дальше будет только лучше, а вышло наоборот.

Мать не преувеличивала. В огромной Москве Данилов мог не, задумываясь, назвать не более пяти-шести мест, в которых вкусно кормили. Все прочие годились только для кофепития и разговоров.

— Все дело в конкуренции и дорогой аренде, — объяснял Полянский, которого работа в Институте питания попутно сделала знатоком современного общепита. — В итоге дело заканчивается тем, что нерадивые официанты разносят то, что приготовили из полуфабрикатов неопытные повара.

Данилов не был согласен с этим утверждением, но спорить не пытался. Какой смысл обсуждать причины, если его интересует только результат.

На работе сегодня пришлось попотеть: завалили материалом.

— У нас так — то пусто, то густо, — сказал Юрий Юрьевич, заглянув в лабораторную комнату к Данилову.

— Что-то я не замечал, чтобы было пусто, — пошутил Данилов.

— Это вы еще густо не видели, — серьезно сказал заведующий и ушел к себе.

Данилов продолжил заливать материал парафином.

«Надо бы брать с собой плеер, — подумал Владимир. — С музыкой всяко веселее».

Вдруг откуда-то со стороны входа донеслись безумные крики, переходящие в вопли. «Что за день, — вздохнул Данилов. — На кафедре орут, здесь тоже орут».

Он вытер руки полотенцем, лежавшим здесь же, на столе, и пошел на шум.

Его помощь не понадобилась. Валера при молчаливой поддержке стоявшего рядом охранника уже почти погасил скандал.

— …Повторяю — сейчас тело вам никто не отдаст, — говорил он двум женщинам, очень похожим друг на друга. — Если вы не хотите, чтобы вашу маму вскрывали, то прямо с утра напишите заявление на имя главного врача…

— Мы напишем, а вы тем временем сделаете вскрытие! — взвизгнула та, что постарше.

— Зачем нам терять время? — поддержала ее младшая. — И без того есть чем заняться!

— Дежурный врач такие вопросы не решает, — миролюбиво ответил Валера.

— А за деньги? — старшая полезла в сумочку.

— Я трупами не торгую, гражданка! — Валера потерял терпение. — Сказано — завтра, значит — завтра! Успеете. Все равно раньше обеда до вашей мамы не доберутся!

— Ну вы хоть пометочку сделайте, — попросила младшая.

— Сделаю, сделаю, — пообещал Валера и довольно невежливо вытолкнул посетительниц в коридор. — Леша, проводи!

Охранник ушел за женщинами.

— Ну и денек сегодня, — Валера отер лоб рукавом халата. — С утра только и делаем, что лаемся. У одного жмура две золотые коронки пропали…

— Это как? — Данилов присел на обтянутую клеенкой кушетку — ноги, гудевшие от стояния за рабочим столом, настойчиво требовали отдыха.

— Да так… — Валера сел рядом, уперев кулаки в колени.

«Совсем, как борец сумо», — подумал Данилов.

— Привезли деда с двумя зубами желтого металла, если верить тому, что написали при приеме, а на выдаче у него этих зубов не оказалось.

— Так куда же они делись?

— Вова, ты чего! — Валера окинул Данилова снисходительным взглядом. — Скоммуниздил их кто-то из своих, ясное дело. Не пропил же их дедушка!

— Надо же… — Данилова передернуло от одной мысли о краже золотых коронок у покойника. — И чем все закончилось?

— Чем-чем, — проворчал Валера. — Да ничем. Скандалом. Что они себе думают? Хотят, чтобы я оплатил им пропажу. Так пусть сначала докажут, что коронки были золотыми. Может, там обычный металл с напылением…

— Тогда зачем их красть?

— Наши люди — как сороки. Что ухватят, то к себе и тащат. Коронки ладно, по весне с одного трупа искусственный глаз украли. Кому и зачем понадобился — ума не приложу. Разве что себе в жопу вставить и народ пугать?

Ой, мать! Только с зубами разобрались, как дневной напарник во дворе разбился. Прикинь — вез пустую каталку, споткнулся и об нее же мордой приложился. Да так хорошо, что с сотрясением в травму положили. Пришлось за двоих отдуваться. Ну а про мелочи, вроде того, что кислотой облить пообещали, я вообще молчу…

— Кислотой-то за что? — ахнул Данилов.

— За то, что в кардиореанимации молодой мужик от инфаркта помер. Жена так и сказала — похороню и вернусь разбираться со всеми. И со мной в первую очередь.

— Почему? — так и не понял Данилов. — Ты же его не лечил.

— По кочану! Потому что я в белом халате, потому что рожа у меня сытая и наглая и потому, что я пока живой, а ее муж — нет. Вот такие пирожки. Надоело все так, что хочется бросить все и уйти в таксисты. Пусть в деньгах потеряю, зато спокойнее жить стану!

Последняя фраза сильно удивила Данилова, полагавшего, что таксист в любом случае должен зарабатывать больше, чем санитар морга, но задавать вопросы больше не хотелось. Пора было возвращаться к препаратам.

— Ты потом не исчезай, — сказал Валера вдогонку, — расслабимся немного.

— Да мне как-то… — замялся Данилов, которого угощали уже дважды: с другими дежурными санитарами тоже пришлось выпить «за знакомство».

— Отказы не принимаются! — санитар погрозил толстым пальцем.

— Но мне неудобно…

— Неудобно штаны через голову надевать! — заржал Валера. — Я же тебе от души предлагаю, как своему в доску, а ты выкаблучиваешься.

— Больше не буду, — пообещал Данилов, закрывая за собой дверь.

На этот раз Валера накрыл на стол прямо в приемной и пригласил присоединиться охранника Лешу, с которым у него явно были хорошие, если не дружеские, отношения. Санитар выставил литровую бутылку водки, по банке маринованных огурцов и грибов, тарелочку нарезанного сала, упаковку ветчины и, разумеется, душистый бородинский хлеб.

— Настоящий мужской обед! — одобрил охранник Леша.

— Ужин, — поправил Валера. — А для меня лично — завтрак. Я сегодня еще ничего не ел…

После первой заговорили о наступающей зиме.

— Хорошо зимой будет, — Валера с наслаждением потянулся, да так, что кости хрустнули.

— Почему это? — полюбопытствовал Данилов.

— Главным образом потому, что, если холодильник сломается, жмуры не потекут: в подвале и так холодно будет.

— Кто о чем, а вшивый о бане, — проворчал охранник, с аппетитом поедая сало. — Хоть за едой можно о работе не говорить.

— Можно, — согласился Валера. — Зимой люди катаются на лыжах…

— И ты тоже? — спросил охранник.

— И я.

— Тебя, слонопотама, небось только усиленные лыжи и выдерживают, — поддел охранник.

— Представь себе — лыжи у меня обычные! — окрысился Валера, зачерпывая столовой ложкой из банки с грибами.

Вилок не было; впрочем, Данилов давно подметил, что ложками есть вкуснее.

После второй Валера вдруг спросил:

— Вова, а что ты делаешь по ночам?

— Сплю, — ответил Данилов. — Сном праведных.

— А способен ты, к примеру, ночью не спать?

— Спрашиваешь! — хмыкнул Данилов. — Я столько лет на «скорой» отработал…

— Значит, если когда-нибудь я попрошу тебя подменить меня часиков так до шести утра, то ты не откажешься? В шесть, максимум в полседьмого, я буду здесь как штык. Естественно, не затак, а за деньги.

— Если тебе очень надо, то я могу, — после недолгого размышления ответил Данилов.

— Ему очень надо! — осклабился охранник. — У Валеры ревнивая жена и очередная девушка, которую можно посещать только в рабочее время.

— Сам пойми — не сюда же мне ее приглашать, — пригорюнился Валера. — Она вообще-то думает, что я сосудистый хирург.

— Во даешь! — восхитился охранник. — Сосудистый хирург, надо же!

Валера выглядел таким расстроенным, что Данилов не мог ему отказать.

— Иногда я могу, — осторожно сказал он. — Только не очень часто…

— Да мне хотя бы раз в неделю! — Валерину печаль как рукой сняло.

— Раз в неделю — легко, — подтвердил Данилов.

«Вот ты уже и до санитара докатился, Вольдемар».

Мысль оказалась непонятной — то ли шутливой, то ли горькой. Данилов поспешил разлить по третьей.

— За друзей! — провозгласил Валера и, поставив стопку на стол, добавил, словно боясь, что Данилов передумает: — Делать практически нечего, сиди себе, да отдыхай за полторы тысячи.

— Сколько? — поразился Данилов, которому сумма показалась заоблачной.

— Ну и то, что на карман упадет станешь оставлять себе, — быстро сказал Валера. — Насчет начальства не беспокойся. Для Юю главное, чтобы все было спокойно-достойно. Ну что, по рукам?

— По рукам!

Данилов и Валера обменялись рукопожатием.

— Тогда в четверг я могу рассчитывать? — Валера веселел прямо на глазах.

Данилов молча кивнул.

— Не забудь виагры прикупить, — посоветовал охранник.

— Гад ты, Леша, — беззлобно огрызнулся Валера. — Пьешь мою водку и мне же хамишь. Ступай на пост, беречь мой покой.

«А жизнь-то налаживается! — подумал Данилов. Перспектива поспать до утра в морге за полторы тысячи не могла не радовать. — А если Валера захочет посещать свою пассию по два раза в неделю, вернее — если предоставить ему такую возможность, — то за месяц получится плюс двенадцать тысяч к зарплате. Неплохой, в сущности, приработок. А Валера еще о каких-то падающих на карман деньгах говорил…

Осталось сделать самую малость — объяснить Елене причину своих регулярных ночных отсутствий». Данилов так и не смог решить по дороге домой — сказать жене все как есть или же сослаться на аврал и большую занятость. Впрочем, разговор так и так пришлось бы отложить на завтра — к возвращению Данилова Елена уже спала.

Глава четвертая. Первая ночь.

Так бывает: думаешь, что знаешь человека всего, досконально, до последней черточки, но вдруг он поражает тебя каким-то новым, ранее неведомым талантом. Или недостатком.

Елена, оказывается, могла предсказывать будущее, а Данилов об этом не знал.

— Дежурный сотрудник, — произносить слово «санитар» Данилову почему-то не хотелось, — попросил меня время от времени подменять его до утра. Так что завтра я ночевать не приду. Прямо оттуда поеду на кафедру.

— Разве так можно? — удивилась Елена.

Ее как администратора настораживали подобные подмены.

— Допускается, — уклончиво ответил Данилов. — Да и потом — дело несложное. Патологоанатомическое отделение — самое спокойное из всех. Привезут труп — сверю соответствие маркировки с документацией и приму. Позвонят родственники — дам сведения о наличии интересующего их трупа. Вот и все.

— Не боишься? — Елена прищурила левый глаз и испытующе посмотрела на Владимира.

— Чего тут бояться? — не понял Данилов.

— Того, что в первое же твое так называемое дежурство кто-то из знакомых по «скорой» привезет тебе труп. И пойдут разговоры о том, до чего, мол, дошел доктор Данилов — санитарит в морге. Разговоров хватит на полгода.

— Собака лает — ветер носит. К тому же среди «труповозов» у меня знакомых нет.

Бригады транспортировки умерших и погибших граждан (сокращенно ТУПГ, или «труповозы»), которых на всю Москву около двадцати, базировались на трех подстанциях, одна из которой занималась только перевозкой трупов, а две другие обслуживали и живых, и мертвых.

Бригада ТУПГ состоит из двух человек: водителя-санитара и фельдшера. Когда-то давно вместо фельдшера был второй санитар, но потом его заменили, повысив статус бригады. Во время работы на «скорой» Данилову не раз приходилось слышать рассказы о баснословных заработках «труповозов», ради которых многие врачи работали на бригадах ТУПГ в должности фельдшера. Правда, ни с одним таким врачом Владимир не был знаком.

— Я знаю, почему я это делаю, ты тоже знаешь, а мнение общества меня никогда не интересовало. Можно подумать, что я в сутенеры пошел!

— Данилов, ты отстаешь от жизни! — деланно рассмеялась Елена. — Сутенеры в наше время — уважаемые люди. Благородные поставщики секс-услуг!

— У каждого свое понимание жизни, — пожал плечами Владимир.

Утром он нашел на кухонном столе записку: «В холодильнике для тебя бутерброды в фольге, возьми на работу» — и улыбнулся растроганно, подумав, что забота — это очень приятно. Бутерброды с сыром и копченой колбасой брать с собой не захотел — съел их прямо за завтраком, рассудив, что на ночь ему хватит пачки печенья, которое, кстати, нужно было вспомнить купить.

День на кафедре выдался суматошным: Мусинский улетал в Лиссабон на очередную международную тусовку патологоанатомов, и вся кафедра готовилась к этому. Одни, как и положено, в последний день, готовили какие-то материалы для заведующего, другие что-то переводили. Ординаторов нагрузили научными журналами и оставили в одной из учебных комнат «повышать уровень».

Пользуясь случаем, Денис, Илья и Елена тихо убежали.

Данилов с Ирой остались. Владимиру некуда было торопиться, а за Ирой в половине третьего должен был заехать кавалер.

Они добросовестно просмотрели журналы, поболтали о жизни и о том, как хорошо должно быть на международных симпозиумах и конференциях: четыре часа слушаешь интересное, а потом развлекаешься в свое удовольствие.

— Я бы тоже не отказалась рвануть куда-нибудь на три дня, — вздохнула Ирина.

— Какие проблемы? — Данилов отложил очередной просмотренный журнал и решил, что на сегодня с него хватит. — Или загранпаспорта нет?

— Есть, только толку с него? — поморщилась Ирина. — Для поездки нужна компания, а мне хронически не везет в этом.

— Если бы я не был таким старым, то я бы мог подумать, что это намек, — улыбнулся Данилов. — Или нет, не намек, а приглашение съездить куда-нибудь вместе.

— А если бы я не была бы такой юной, — в тон ему ответила Ира, — то я могла бы подумать, что слышу завуалированное приглашение.

Они оба рассмеялись.

— Но если уж начистоту, то ты — единственный из ординаторов, с кем мне приятно общаться, — неожиданно сказала Ира.

— Я польщен.

— Нет, серьезно. Все остальные — тоска зеленая. Денис — самовлюбленный павлин, Илья — пенек, Ленка — дотошная зануда. А ты — совсем другой. И к тому же у нас есть общая тайна, а это сближает.

— Это верно, — согласился Данилов. — Я не был бы столь категоричен в оценках наших коллег, но ты заметно от них отличаешься. В лучшую сторону.

— И чем же? — Ира кокетливо склонила голову набок.

— Ты держишься естественно, это располагает.

— И всего-то! А я надеялась услышать о себе много хорошего.

— Не услышать от меня плохого — это все равно, что услышать от другого много хорошего, — заверил ее Данилов.

Конечно же он забыл купить печенье. Вспомнил о нем уже на работе, когда готовил микропрепараты, и решил, что это к лучшему. На ночь есть вредно, а ночью — тем более.

В половине десятого Данилов закончил наводить порядок на рабочем месте и отправился к Валере, читавшему спортивную газету в приемной.

— Еще рано, — сказал Валера, на секунду отрываясь от чтения. — Иди, прихвати часок на диванчике. До одиннадцати.

— Как скажешь.

В комнате отдыха Данилов уселся на диван, закинул ноги на один из стульев и тотчас же заснул — сказалась многолетняя врачебная привычка.

В пять минут двенадцатого его разбудил Валера, уже успевший переодеться.

— Я пошел. В журнал привезенных не записывай, просто вкладывай в него направления и сопроводиловки, а я утром оформлю. Не забудь сверять наличие коронок и колец. На всякий пожарный — мой мобильный номер на столе под стеклом. Будут непонятки — звони.

— Я лучше до утра подожду, — ответил Данилов, представляя, как его звонок застигает Валеру в самый ответственный момент.

— Мое дело предупредить.

Данилов встал, одернул халат и наткнулся на удивленный взгляд Валеры.

— Ты куда?

— В приемную.

— Зачем? Продолжай спать. Если кого привезут — Леша разбудит.

— А если будут звонить?

— Перезвонят утром, — Валера протянул руку. — Ну, сладких тебе снов.

— А тебе… — Данилов замялся, подбирая подходящее выражение, но так и не найдя его, ограничился банальным пожеланием: — Всего хорошего!

— Чуть не забыл, — рука Валеры скользнула в карман его джинсовой курки и сразу же переместилась в нагрудный карман даниловского халата. — Твой гонорар.

— Спасибо.

Когда Валера ушел, Данилов переложил три пятисотенные банкноты в бумажник. По старой скоропомощной привычке он всегда держал при себе деньги, документы и ключи от дома — так было надежнее.

Приняв прежнюю позу, Данилов прикрыл глаза, надеясь тотчас же заснуть, но на этот раз быстро не получилось. Около четверти часа в голове вертелись разные мысли, большей частью — совершенно бессвязные.

В конце концов Данилов прибег к одному из испытанных средств: начал повторять про себя поговорки и изречения на латыни. Мертвый язык всегда отлично его усыплял; не подвел и на этот раз.

Охраннику не пришлось будить Данилова — Владимир проснулся сам, как только прозвенел звонок. Взглянул на часы — пятнадцать минут третьего.

В приемной охранник Леша беседовал с невысоким мужичком в синей скоропомощной форме.

— Добрый вечер! — оживился мужичок при виде Данилова и доложил: — Бабуля восьмидесяти трех лет.

Умерла дома, в поликлинике не наблюдалась, направление, милицейский протокол — все как положено.

Документы лежали на столе.

Все умершие на дому при отсутствии признаков насильственной смерти и невозможности установления диагноза заболевания, приведшего к смерти, и непосредственной причины смерти подлежат патологоанатомическому вскрытию. Проще говоря, если человек умер дома и причина его смерти врачам ясна, то можно обойтись без вскрытия. Если не ясна, но следов насилия на теле нет — вскрытие проводит патологоанатом. При подозрении на насильственную смерть труп исследует судебно-медицинский эксперт.

Судебно-медицинские эксперты — это патологоанатомы криминальной направленности. Судмедэкспертом работать тяжелее — им приходится вскрывать не только свежие, но и разложившиеся трупы, у них не бывает несрочной работы, а еще им приходится дежурить по ночам.

— Заносите, — разрешил Данилов, просмотрев бумаги.

Двумя минутами позже каталку с трупом, упакованным в специальный черный пластиковый пакет, вкатили в приемную. Сзади ее толкал водитель Куваев, с которым Данилов какое-то время проработал в одной бригаде в бытность линейным врачом. Увидев Данилова, Куваев зажмурился, потряс лохматой головой, открыл глаза и спросил:

— Владимир Александрович, вы ли это? Или мне мерещится?

— Не мерещится, Дима, это я, — Данилов вспомнил пророчество Елены. — Привет!

— Надо же! — деликатный Куваев воздержался от рукопожатия. — Кому расскажу — не поверят! А что — тут по-любому лучше. Да и в деньгах, наверное, не потеряли. Но главное — спокойней. Я вот как ушел в труповозы, так просто помолодел…

Куваев был в общем-то неплохим мужиком, но вот своей болтливостью мог любого довести до белого каления. Он говорил и говорил все то время, пока Данилов сверял маркировку с документами.

Покойников маркируют клеенчатыми бирками на запястье — пишут фамилию, имя, отчество, возраст умершего, дату его смерти и цель направления трупа в патологоанатомическое отделение.

— Все в порядке, — Данилов расписался в приеме.

Фельдшер кивнул ему на прощание и вышел на улицу. Водитель, которого никто не слушал, оборвал свой монолог на полуслове и заспешил следом.

— А все-таки — как вы здесь оказались? — спросил Куваев, обернувшись с порога.

— Просто подменяю хорошего человека, — откровенно признался Данилов — У него неотложные дела.

— А-а! — по выражению лица Куваева было видно, что он Владимиру не поверил. — Ну, до следующего…

— Всех благ.

Данилов дождался, пока Леша запрет дверь, и с его помощью отвез труп в хранилище.

— Выкладываем сюда, — посоветовал охранник, указывая на ближний к дверям стол. — Все равно Валера как заявится — пойдет сверять. Он у нас ответственный товарищ.

— Я уже это понял, — усмехнулся Данилов.

Переложив труп, он откатил каталку на ее дежурное место у входа, вернулся в приемную, скрепил сопроводительные документы скрепкой и сунул их под обложку «Журнала приема и выдачи трупов патологоанатомического отделения». Заодно ознакомился с висевшим на стене перечнем медицинской документации.

Список впечатлял. В него входили:

1. Протокол патологоанатомического вскрытия трупа.

2. Бланки Врачебного свидетельства о смерти.

3. Бланк-направление на патогистологическое исследование.

4. Журнал приема и выдачи трупов патологоанатомического отделения.

5. Журнал выдачи бланков «Врачебного свидетельства о смерти».

6. Журнал ежедневного учета трупов.

7. Алфавитная книга регистрации трупов, поступивших на вскрытие.

8. Журнал учета невостребованных трупов.

9. Журнал учета инфекционных заболеваний, выявленных на вскрытии.

10. Журнал регистрации патологоанатомических вскрытий.

11. Журнал регистрации приема и выдачи историй болезни и амбулаторных карт поликлиник.

12. Алфавитная книга биопсийного и операционного материала.

13. Журнал регистрации исследования биопсийного и операционного материала.

14. Журнал учета поступления и расхода спирта.

15. Журнал регистрации проведения занятий с персоналом отделения по технике безопасности и противопожарной безопасности.

16. Журнал регистрации занятий по работе патологоанатомического отделения в условиях контакта с особо опасными инфекциями.

17. Журнал регистрации учетного лабораторного оборудования, инструментария, аппаратуры.

18. Журнал учета хозяйственного инвентаря отделения.

19. Журнал функциональных обязанностей сотрудников патологоанатомического отделения.

«Эх, не хватает двадцатого пункта для круглого счета», — подумал Данилов, отметив также, что при приеме на работу Юрий Юрьевич не ознакомил его под расписку с функциональными обязанностями лаборанта. И даже не познакомил со старшей сестрой отделения. Или у них тут старший санитар?

Ровно в шесть часов Данилов проснулся, умылся, причесался, провел ладонью по щеке и полез в сумку за бритвенным станком и гелем. Покончив с бритьем, включил электрический чайник и отправился в туалет. Охранник Леша, широко раскинувшись в кресле, храпел на весь коридор — не очень громко, но пронзительно, с подсвистом. «Небось полипы в носу», — подумал Владимир.

Вернувшись в комнату отдыха, Данилов застал там Валеру, уже переодевшегося в халат и рабочую пижаму и буквально сияющего от удовольствия.

— Ну как? — спросил Данилов вместо приветствия.

— Хорошо! — выдохнул Валера. — А у тебя?

— Один труп. Женский. Документы в журнале.

— Лады, пойду взгляну на него. А ты пока душ прими да позавтракай.

— Да я лучше пойду, — сказал Данилов, которому ужасно хотелось не столько горячего завтрака, сколько полноценного обеда из трех блюд. — Ты не посоветуешь, где здесь поблизости пожрать можно? Так, чтобы не отравиться.

— По дороге к метро слева в красном доме пельменная. Вход со двора. Весьма достойно, особенно с учетом цен. Сам там питаюсь.

— Спасибо.

— Так я могу рассчитывать на продолжение? — спросил Валера, пожимая руку Данилову.

— Можешь, — ответил Данилов. — Особенно если обеспечишь меня комплектом постельного белья и время от времени будешь его менять.

— Какие проблемы, — подмигнул Валера. — Все будет в лучшем виде. Сегодня же получу и суну в твой шкафчик.

— Тебе оставить ключ? — Данилов полез в карман джинсов.

— Да я скрепкой открою и закрою, — ответил Валера. — Какие проблемы.

— Никаких, — согласился Данилов и поторопился в рекомендованную Валерой пельменную. С каждой минутой есть хотелось все сильнее.

Пельменная не разочаровала — там было чисто, недорого и вкусно. Столы были хоть и «стоячие», но располагались удобно, так, чтобы посетители не толкали друг друга под руку. Лучшей же рекламой заведению служило то, что, несмотря на ранний час, зал был почти полон.

Не исключено, что наплыву клиентов способствовало либеральное отношение персонала к разливу крепких напитков под столом, чем грешила примерно половина присутствующих.

Данилов съел салат из капусты с яблоками, запил чашкой обжигающего куриного бульона (из курицы, а не из кубика!), съел две порции пельменей и почувствовал себя свежим и бодрым. «Все-таки ночное дежурство в морге с одной-единственной побудкой — это вам не дежурство на „скорой помощи“ или в роддоме, — подумал он удовлетворенно. — Курорт, можно сказать. Хочешь спи, хочешь — научной работой занимайся».

«А что, это мысль!» — продолжал он размышлять, шагая к метро. При каждом патологоанатомическом отделении есть музей, коллекция препаратов, предназначенная для учебных и научных целей. Можно смотреть, тренировать глаз, изучать, сравнивать, распознавать… Тратить время с пользой.

Подтянуть знания стоило. Данилов чувствовал, что немного уступает другим ординаторам. У него был большой практический опыт, а они лучше помнили то, что совсем недавно учили в институте. Патологоанатому не следует ограничиваться одной лишь патологической анатомией.

Нужно разбираться в гистологии, физиологии, как нормальной, так и патологической, в биохимии… Это только студенты первого курса, и то не все, поначалу думают, что достаточно выучить учебник по своей специальности и можно начинать работать. Стоит ли при таком раскладе учиться шесть лет, а потом еще проводить один год в интернатуре или два — в ординатуре? Ведь любой учебник можно вызубрить за полгода.

Впрочем, доводилось Данилову встречать коллег, которые совершенно не владели своей специальностью, но тем не менее продолжали работать. Достаточно было вспомнить доктора Бондаря со «скорой», сводившего причины всех болезней к употреблению жареной картошки и считавшего снотворное лучшим из лекарств, годным на все случаи жизни. В общем, это работало: пока больной просыпался, у Бондаря уже заканчивалась смена, и на повторный вызов ехал кто-то другой. Ну а если совсем не просыпался — что ж поделать, такова жизнь.

В вагоне метро Данилова ждало неожиданное развлечение: две пожилые дамы увлеченно, а главное, так громко, что не слышать не было никакой возможности, обсуждали целебные свойства мочи. Многие из пассажиров брезгливо морщились, но Данилова дискуссия на подобную тему смутить не могла. Напротив — заинтересовала, ведь дамы выдавали такие перлы!

— Если вкус не нравится, то можно добавить немного сахару, — поучала одна. — Только ни в коем случае не магазинного — он весь из свеклы делается…

— Тростникового? — понимающе кивала другая.

— Упаси вас бог! Только все испортите! Добавлять можно только виноградный сахар, думаю, что не надо объяснять почему?

— Ну-у-у… а почему?

— Потому что виноградный сахар — это чистая глюкоза! А весь остальной — глюкоза пополам со всякой дрянью!

— А мед можно?

— Мед плохо растворяется, а подогревать нельзя. Вся польза испарится…

Не зная, о чем именно идет речь, можно было бы подумать, что собеседницы увлеченно обсуждают какой-то целебный настой.

— Принимать по глоточку. Залпом пить не стоит. Глоточек, через четверть часа — еще глоточек, и так до самого сна. И не оставлять на свету — эти антио… антикси… антиоксиданты на свету окисляются! То есть шлаки-то так и так выведутся, но в плане омолаживания эта порция уже не сработает.

«Великолепно! — подумал Данилов. — Принимая внутрь шлаки, выведенные из организма, мы, оказывается, выводим другие шлаки. Вот оно как! Клин клином».

— Посмотрите на меня! — призывала свою собеседницу более «грамотная» дама. — Разве мне дашь мой возраст? Все говорят, что я выгляжу значительно моложе!

И это все благодаря правильному образу жизни и лучшему из лекарств, за которым не надо бежать в аптеку!

Свой возраст она сообщить забыла, поэтому окружающим пришлось верить ей на слово.

На «скорой помощи» Данилову время от времени попадались пациенты, пытавшиеся лечиться собственной мочой. Хуже всего пришлось отставному подполковнику авиации, который пытался вылечить «целебным напитком» язву двенадцатиперстной кишки, в итоге растравил ее до кровотечения, с которым и был госпитализирован.

Лежа в машине под капельницей, страдалец даже пытался затеять с Даниловым «научную» дискуссию, но не вышло — Владимир работал молча и разговаривал только с фельдшером. Ничего, сдали в стационар живым.

— И упаривать на огне нельзя!

— А как же тогда?

— Поставьте, не накрывая крышкой, и пусть себе выпаривается естественным путем. Главный принцип — все должно быть естественно. Без химии!

«Раньше, услышав подобную ересь, врачи направляли пациентов к психиатру, а теперь все это можно услышать по телевизору», Данилов подумал о том, что далеко не все в жизни со временем меняется к лучшему.

— Моя племянница избавилась таким образом от эрозии шейки матки…

Данилов начал пробираться к выходу — на следующей станции ему надо было выходить.

Глава пятая. Некондиционныи труп.

Теория неразрывно связана с практикой. Но все равно удивительно, когда вопрос, разобранный поутру с преподавателем, вечером приходится решать самому.

— Никогда не поступайтесь своими немногочисленными привилегиями! — внушал ординаторам ассистент Ерофеев. — Раз уж вы пошли в патологоанатомы, не имейте дела с разложившимися трупами. Не отбивайте у коллег-судмедэкспертов их законный кусок хлеба.

Ординаторам нравились занятия, которые проводил.

Ерофеев. Это был живой, увлекательный обмен мнениями, во время которого преподаватель ненавязчиво подавал информацию, а ординаторы незаметно ее усваивали. Лекции доцента Боженко были куда более скучными: Анна Павловна излагала материал и следила, чтобы студенты его конспектировали, не более того. Пошутить во время лекции или рассказать нечто отвлеченное было для нее невозможно. Подобный шаг нарушил бы таинство лекции.

— Дмитрий Алексеевич, а исключения из этого правила бывают? — сразу же спросила дотошная Алена.

— Да вы не вскакивайте, пожалуйста, всякий раз, мы же не в школе. Бывают, но очень редко. Например, у вас сломается в жару холодильник, и трупы начнут портиться… Тогда уж — возитесь с ними сами. А так — запомните, что вы должны работать только со свежими трупами.

Даже если вам привезут вздувшийся труп вместе с милицейским протоколом, в котором говорится об отсутствии насильственных следов, не принимайте. Пусть везут в судебно-медицинский морг. Потому что патологоанатом с гнилостно измененными трупами не работает. Каждый такой труп заведомо подозрителен в отношении насильственной причины смерти. А то иногда возникает такая интересная, можно сказать, патовая ситуация. Милиция отпишется, что на трупе, пролежавшем неделю летом в квартире, нет следов насильственной смерти, а поликлиника откажется выдавать свидетельство о смерти — труп-то с изменениями, и попытается отправить его на патологоанатомическое вскрытие… Ирина Николаевна, разве я сказал что-то смешное?

— Извините, Дмитрий Алексеевич, — смутилась Ирина. — Я просто вспомнила один рассказ Шукшина, в котором спорили, кто должен делать в магазине прилавок — плотники или столяры.

— Хорошая ассоциация, — одобрил Ерофеев. — Тоже жизненная. В каждой профессии существуют свои профессиональные заморочки. Кстати, а почему вы все выбрали патанатомию, а не судебную медицину?

— Чтобы не вскрывать разложившиеся трупы, — сразу же ответил Денис.

— Очень веская причина, — Ерофеев притворился, что принял ответ за чистую монету. — Остальные думают так же?

— Нет, — Алена все не могла расстаться с привычкой непременно вставать во время ответа, — меня патологическая анатомия привлекает как исследователя.

— Но терапия или, скажем, урология — это ведь тоже вечный поиск диагноза, выбор правильного лечения, наблюдение за пациентом, — возразил ассистент. — Почему именно патологическая анатомия?

Алена молча пожала плечами.

— Всегда лучше быть тем, кто ставит оценки, чем тем, кому их ставят! — вырвалось у Данилова.

Алена посмотрела на него с такой ненавистью, что он тут же пожалел о своих словах. Ни одна шутка не стоила того, чтобы наживать себе врагов из-за нее.

— Это ваша мотивация? — улыбнулся Ерофеев.

— Отчасти — да, — легко соврал Данилов. — Но логический поиск привлекает меня в первую очередь.

— Хорошо, а что скажете вы? — Ерофеев посмотрел на Илью.

— Не люблю я клиническую работу, — серьезно ответил тот. — Жалобы, суета, вечные дрязги… А здесь — спокойно занимаешься своим делом.

— Ну, буду вынужден вас разочаровать, — Ерофеев вздохнул, словно подчеркивая, как ему не хочется кого-то разочаровывать. — Дрязг и у нас хватает. Вместе с суетой.

— Почему? — не поверил Илья.

— А вы никогда не задумывались, как строятся отношения патологоанатома с коллегами-клиницистами и администрацией клиники? — Ерофеев отложил карандаш, который уже полчаса вертел в руках, снял очки и начал протирать стекла полой халата. — Вы представляете себе сложность вашего положения?

— Нет, — признался Илья. — Никакой особой сложности я не вижу.

Данилов, благодаря своему врачебному опыту, сразу же понял, к чему клонит Ерофеев, но предпочел промолчать. Вопрос ассистента был скорее риторическим.

— Должно быть, вы видите себя такими умными экспертами, призванными находить чужие ошибки и с важным видом поучать коллег? Ну, это я, конечно, утрирую, но тем не менее… Администрация ценит вас как классного эксперта, коллеги уважают за ум и знания, и вообще — когда вы входите в темную комнату, в ней сразу же становится светло!

Очки вернулись на место, а карандаш снова очутился в руках Ерофеева.

— На самом же деле, — продолжил он, — администрации от вас нужно только одно — чтобы вы не создавали лишних проблем. Главное — что? Не выносить сор из избы! Поэтому если вы начнете рьяно искать во время секции то, чего не нашли лечащие врачи, и завалите больницу расхождениями диагнозов, то я вам не завидую.

Вылетите из больницы как пробка из бутылки. Не уйдете сами — администрация вам поможет. У нее обычно получается.

— Лучше со всеми ладить, — вставил Денис.

Выражение его лица свидетельствовало о том, что уж он-то знает, как надо себя вести, чтобы не нажить неприятностей с первого дня самостоятельной работы.

— Не спорю, — кивнул Ерофеев. — Но имейте, пожалуйста, в виду, что всем в больнице от вас нужно только одно: совпадение клинического и патологоанатомического диагнозов. Так вот, предположим, что пациента усердно лечили от язвенной болезни желудка, а на вскрытии вы нашли инфаркт миокарда примерно недельной давности. Третья категория расхождения диагнозов налицо! Заведующий отделением вместе с лечащим врачом пытаются всяко вас ублажить, заместитель по лечебной работе напоминает, что процент расхождений и без того превышен, главный врач прямо заявляет, что мертвых уже не вернуть, а надо думать о живых, то есть о нем и о прочих сотрудниках. Вы уступаете, ведь у вас доброе сердце и покладистый характер. И потом — мертвых действительно не вернуть, и вообще — они же не нарочно его угробили. Так уступаете или нет?

Ординаторы молчали, и только Данилов отрицательно покачал головой.

— Предположим, что вы пошли на нарушение и подтвердили клинический диагноз. А родственники умершего взяли да и написали жалобу в департамент. По горячим следам. И потребовали повторной экспертизы, отказавшись забирать труп для похорон. Такое случается не так уж и редко. Поднялся шум, покойника тут же привезли к нам, в городской центр, и сам Георгий Владимирович провел повторное исследование… Кто получит по шапке больше всего? Вы! И хорошо, если только за халатность, а не за заведомо ложное заключение. А все те, кто подбивал вас на это, будут усиленно делать вид, что они здесь ни при чем. Вот и делайте выводы.

— И какой же выход? — спросила Ирина.

— Выход, как и вывод, такой: можно не утруждать себя поиском сопутствующих заболеваний, не выявленных при жизни. Можно усложнить или облегчить диагноз в интересах родного стационара. Можно многое, но никогда нельзя притворяться совершенно слепым, потому что всякое расхождение третьей категории — это потенциальный конфликт. И не надо по своей воле становиться в нем крайним.

Не ссорьтесь с лечащими врачами и администрацией по пустякам, но и не идите у них на поводу в главном! Держите баланс, если можно так выразиться. Вы меня поняли?

Возражений не последовало.

— Простите, что разбил ваши иллюзии, — Ерофеев повернулся к Илье, — но, как говорится, чем раньше, тем лучше. А теперь мне хотелось бы узнать, — взгляд ассистента перешел на Ирину, — почему вы избрали для себя нашу специальность.

— Потому что она мне нравится, — не задумываясь, ответила Ирина. — А что определило ваш выбор, Дмитрий Алексеевич?

— Честно говоря, сам не знаю, — Ерофеев наконец-то сломал карандаш и потянулся за следующим. — Вообще-то меня больше всего привлекала клиническая фармакология, но на шестом курсе я взял да и решил подавать документы сюда, к Георгию Владимировичу. Наверное, поначалу мне больше нравилась сама кафедра, нежели ее профиль. Здесь, за редким исключением, очень приятный коллектив… Точного ответа на этот вопрос я не знаю, наверное, поэтому так люблю задавать его ординаторам.

— А я бы никогда не пошла бы в фармакологию, — шепнула Данилову Ирина. — Там же надо ставить опыты на животных.

— Клиническая фармакология ставит опыты только на людях, — слух у Ерофеева был острым.

— Извините, я не имела…

— Ничего страшного. Давайте прервемся на десять минут, а потом обсудим один случай, а вернее — посплетничаем на заданную тему…

Ерофеев вышел из кабинета. За ним потянулись курящие Денис и Илья. Алена достала из кармана халата коммуникатор и углубилась в чтение. По тому, как часто менялось выражение ее лица, Данилов подозревал, что Алена читает сентиментальные романы.

Он подумал, что надо бы сказать ей что-нибудь хорошее, чтобы сгладить впечатление от давешней шутки, но в голову ничего не приходило.

— Интересно, что он нам приготовил? — подумала вслух Ирина. — Сплетня на заданную тему…

— Я думаю, что последний случай в сто двадцатой больнице, — не отрываясь от экрана сказала Алена.

— А что там случилось? — заинтересовалась Ирина.

— Да все там оказались молодцы. И огребли все вместе, — разъяснять Алена не пожелала.

Она угадала. Речь действительно зашла о сто двадцатой больнице, одной из самых больших в Москве. Многопрофильная и скоропомощная, она тем не менее считалась далеко не самым лучшим столичным стационаром.

Естественно, в крупном стационаре, принимающем пациентов и планово, и экстренно, смертность была выше, чем в тихой больнице, насчитывающей четыре-пять отделений и принимающей несложных пациентов, причем только в плановом порядке. А раз смертность выше, то, значит, и больница хуже. Изначальную разницу в тяжести состояния поступающих пациентов народное мнение не учитывало.

К тому же сто двадцатая больница несколько лет назад прославилась не только на всю Москву, но и на всю страну. Однажды утром в приемный покой доставили в крайне тяжелом состоянии некого гражданина с закрытой черепно-мозговой травмой. Чуть позже врачи-реаниматологи клинического госпиталя ГУВД Москвы, прибывшие в сто двадцатую больницу вместе с сотрудниками милиции, обнаружили пациента за пределами реанимационного отделения, полностью подготовленного для забора у него почек. При этом у пациента было давление и билось сердце. Вместо того чтобы спасать его жизнь, врачи предпочли разжиться годными к пересадке почками, несмотря на то что закон разрешает забирать органы лишь после составления акта констатации биологической смерти. В итоге нескольким врачам пришлось сменить место работы в принудительном порядке и несколько последующих лет заниматься менее квалифицированным трудом.

— Мужчина сорока лет поступил в стационар по «скорой» с диагнозом сотрясение головного мозга под вопросом и в состоянии алкогольного опьянения около десяти часов вечера, — начал от двери Ерофеев, еще не успев сесть за стол. — До следующего утра его продержали в приемном отделении. Вроде как наблюдали, но вот в чем конкретно заключалось это самое наблюдение, неясно.

— Скорее всего — ни в чем, — Ерофеев уселся и продолжил вертеть карандаш. — Историю болезни на него завели только в семь утра, якобы он только что поступил с диагнозом «алкогольная кома». Сопроводительный талон «скорой» вложили в историю, хотя там было написано совсем другое. Подняли в реанимацию. Там дежурный реаниматолог заподозрил острое нарушение мозгового кровообращения и срочно дернул невропатолога. Невропатолог снял нарушение и подтвердил алкогольную кому. Нейрохирургам не показывали, хотя на сделанном рентгене черепа (кто его назначил — непонятно, история болезни об этом умалчивает) виден линейный перелом.

Назначения снимка нет, описание рентгенолога тоже отсутствует, но сам снимок есть. Пациента сутки усиленно «промывали», а потом он умер.

Небольшая пауза давала ординаторам возможность задать вопросы, но все молчали.

— На вскрытии нашли перелом костей свода и основания черепа, очаги кровоизлияния в головном мозге и еще кое-что по мелочам. Содержание алкоголя на вскрытии — по нулям. Кстати, при жизни у него кровь на алкоголь так и не взяли.

— Кранты! — емко высказался Илья.

— Вроде того, — кивнул Ерофеев. — Неправильная, несвоевременная и проведенная не в полном объеме диагностика помешала установить правильный диагноз и привела к смерти пациента. Стопроцентное расхождение диагнозов третьей категории. И как по-вашему, могли бы больничные патологоанатомы сделать вид, что не заметили перелома черепа?

— Тогда бы им пришлось и алкоголь обнаружить, — сказала Ирина.

— Разумеется, — согласился Ерофеев. — Сказав «а», говори и остальные буквы. Интересно, что заместитель главного врача по лечебной работе пыталась убедить весь департамент, что здесь налицо не третья, а вторая категория расхождения диагнозов. Да, постановка правильного диагноза в данном лечебном учреждении была возможна, но тем не менее диагностическая ошибка существенно не повлияла на исход заболевания. Все равно бы больного лечили чисто симптоматически и в итоге он бы умер. Как вам такая точка зрения?

— Не очень, — сказала Алена. — Утверждать, что он умер бы в многопрофильной клинике, имеющей свое нейрохирургическое отделение, просто-напросто глупо.

Особенно для начмеда. Получается, что уровень ее стационара ниже плинтуса.

— Но как попытка отвести от себя громы и молнии — вполне уместно, — возразил Денис. — Нельзя же сразу признавать себя виновной. Ну, не себя лично, а свою контору.

— Я думаю, что восьмичасовое пребывание больного с подозрением на сотрясение в приемном отделении, да еще и без оказания ему помощи, повлечет за собой худшие последствия, чем расхождение диагнозов, — сказал Данилов. — Так что ей нет особого смысла менять категории расхождения…

— Настоящий боец всегда сражается до конца, иначе он и не боец вовсе, — улыбка Ерофеева затерялась в бороде, — Но с приемным пусть разбираются другие. Мы говорим о диагнозе. Это очень хороший пример того самого шила, которое невозможно утаить в мешке…

Труп привезли в полночь, ровно через час после ухода Валеры. За это время Данилов успел поужинать крекерами с чаем. Спать не хотелось, возможно, чай был слишком крепким — два пакетика на обычную чашку, — но Данилов все равно разложил диван, застелил его новым (Валера не подвел) комплектом постельного белья с больничными печатями, взбил свалявшуюся подушку, найденную в ящике дивана вместе с одеялом казарменного образца, и улегся читать «Правильное оформление диагноза», одним из соавторов которой был профессор Мусинский. Книгу он взял в конце занятий у Ерофеева.

— Только не заиграйте, — строго сверкнул глазами из-под очков Дмитрий Алексеевич, — экземпляр мой личный, с автографом Георгия Владимировича.

«Дорогому ученику и прекрасному человеку на добрую память» — было написано на развороте размашистым почерком Мусинского. Профессор явно не был оригиналом дарственных надписей.

Чтение увлекло Владимира, правда, ему то и дело приходилось возвращаться на несколько страниц назад.

Дверной звонок вынудил доктора отложить книгу и отправиться в приемную.

Запах ударил в нос еще на подходе. В книжках трупную вонь почему-то называют «сладковатой» — и кому, интересно, первому пришло в голову такое сравнение?

Обычный запах разлагающегося мяса, ни сладковатого, ни горьковатого.

— Там придурок какой-то, — доложил Данилову охранник Саша, поджидавший его в коридоре.

Нижнюю часть лица охранник укутал несвежим носовым платком, отчего у него вышло: «Пыдугуг кокото».

— Ны успел я двей откыть, как они каталку фкатили…

— Разберемся, — Данилов вошел в приемную.

Возле каталки с трупом стоял молодой парень в синей форме. Мелированные волосы, длинная челка, серьга в ухе, стеклянный взгляд, глупая улыбка на лице.

— Вот привез вам огурца! — сказал он Данилову и рассмеялся.

— Документы! — потребовал Данилов, стараясь дышать редко и неглубоко.

— Вот! — парень протянул мятые листы и снова засмеялся.

Делать ему замечания было бы глупо — обкурившихся травы это только веселит.

Данилов быстро просмотрел документы. Ерофеев говорил как раз о таких случаях: семьдесят два года, умерла дома, милиция ничего подозрительного при осмотре не нашла, в поликлинике последние три года не наблюдалась. Направлена на патологоанатомическое вскрытие.

— В патологоанатомические морги разложившиеся трупы не берут, — медленно и четко, чуть ли не по слогам, произнес Данилов, глядя прямо в глаза парню. — Вези в судебный…

— Что я вам — почтальон? — возмутился тот. — Куда наряд дали, туда и привез!

— Так он же воняет! — Данилов повысил голос.

— А у меня, может, насморк, — осклабился укурок и снова заржал.

Живому человеку в приеме было куда труднее отказать, чем покойнику.

— Саша! — позвал Данилов. — Помоги-ка.

Вдвоем с охранником они вывезли каталку на улицу, к стоявшей там машине с красным крестом. Около машины, не обращая внимания на моросящий дождь, расхаживал, разминая ноги, водитель. Загорелый, скуластый — настоящий степной всадник. «Тебе бы табуны гонять, а не покойников возить», — сочувственно подумал Данилов. Увидев, что каталка возвращается с грузом, водитель быстро подошел к задним дверцам машины и распахнул их.

— Напарник у вас странный, — сказал Данилов водителю.

Тот понимающе кивнул.

— Вот документы, — Данилов протянул документы парню, но тот демонстративно спрятал руки за спину.

Владимиру пришлось положить их на труп, точнее — на черный пакет, в который он был упакован. — Мы пошли.

— А мы поехали! — сообщил парень, берясь за ручку передней правой дверцы. — Шариф, что ты встал там?

— Подожди! — Данилов схватил его за руку. — Куда это «поехали»? А труп?

— Труп ваш, каталка тоже ваша, — водитель залез в салон и повернул ключ зажигания, но охранник встал прямо перед машиной. — Моего тут ничего нет. Пустите!

Руку вырвать не удалось — Данилов держал крепко.

— Я ее по наряду привез! — стоял на своем укурок.

— Как привез, так и увезешь! — ответил Владимир.

Трижды обменявшись мнениями, Данилов почувствовал, что разговор зашел в тупик и ему надо действовать самому, пока окончательно не промок.

— Саша, помоги загрузить!

Отпустив парня, Данилов потянул каталку к задним дверцам, рывком распахнул их и, не обращая внимания на суетившегося рядом укурка, взялся за ноги трупа, собираясь загрузить его в единственную из четырех свободных секций. Охранник, отворачиваясь, чтобы дышать пореже, взял труп за плечи. Окоченевшие трупы грузить несложно, это не обмякшее тело коматозного больного.

— Подняли! — скомандовал Данилов.

Черный пакет разъехался посередине, явив взорам обнаженное тело — мужское, с однозначным первичным половым признаком.

— Погоди-ка, — Данилов опустил труп обратно на каталку и обернулся к укурку, который как раз собирал бумажки, разлетевшиеся по асфальту. — Так это же мужской труп.

Он забрал у парня промокшие документы и сличил данные с клеенчатой биркой, болтавшейся на правом запястье покойника.

Направление было выписано Тимошиной Агриппине Кондратьевне, семидесяти двух лет от роду, а на носилках, если верить бирке, лежал Палильский Михаил Александрович, одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения.

— Ты трупы перепутал, мудила! — в сердцах высказался Данилов. — Давай быстрей сюда Тимошину и убирайся к чертовой матери!

Дождь усилился.

— Я сейчас найду, — водитель выключил зажигание, вылез и подошел к Данилову. — Разрешите.

Вначале он с помощью охранника перегрузил труп с каталки в машину, а затем потянул на себя другой, лежавший в соседней секции.

— Помогите, — попросил он Данилова и Сашу.

Укуренный фельдшер стоял сбоку и наблюдал за процессом. Правда, уже не улыбался — сказывалось отрезвляющее действие свежего воздуха и холодного дождя.

— А это точно наша? — ворчливо спросил Данилов. — Может, сверим сначала?

— Ваша, ваша, — заверил водитель. — Один женщин, другие три мужичины. Достанем и проверим.

Водитель дело говорил: невозможно было прочитать написанное на бирке, пока труп лежал в секции. Данилов помог переложить труп на каталку и развернул пакет.

Тело оказалось женским и каким нужно: на бирке восхитительным каллиграфическим почерком было выведено «Тимошина Агриппина Кондратьевна».

— Разобрались наконец, — констатировал Данилов. — Спасибо.

— Пожалуйста, не жалко, — ответил водитель, захлопывая дверцы.

Фельдшер молча уселся на переднее место.

— Вот урод! — покачал головой охранник, берясь за ~Q~ ручки каталки. — Это же надо так отличиться.

— Я тоже хорош, — улыбнулся Данилов. — Надо было сразу свериться. Обошлось бы без пререканий.

— Привыкнешь еще, — обнадежил охранник. — На автомате будешь все делать.

— Да у меня вообще-то нет такой цели, — привыкать к роли дежурного санитара морга Данилову совсем не хотелось.

Сгрузив труп в хранилище, Владимир вернулся в приемную и аккуратно разложил сопроводительные документы на столе.

— До утра высохнет, — обнадежил охранник. — Все будет путем. Это вот когда родственникам чужой труп выдадут, а те его заберут — тут, конечно, визг до небес стоит.

— А разве такое бывает? — Данилову доводилось слышать подобные истории, но он всегда считал их выдумками. — Родственники же не слепые.

— Не слепые, — согласился охранник. — Но смерть меняет людей, да и приезжают забирать не всегда самые близкие. Иной раз является какая-нибудь седьмая вода на киселе. А некоторые вообще смотреть на покойников боятся. Один случай в мое дежурство был — выдали бабульку, да не ту. Только в крематории ошибку обнаружили.

— Вернули?

— Вернули, со скандалом. А тут уже другие скандалили, той покойницы родственники. Им тоже не ту вынесли, но они сразу заметили, что это не та, и говорят — а где та, а им говорят, что та не та…

— Ты еще не запутался? — улыбнулся Данилов. — Спать пора.

— Пора, — согласился Саша. — Чувствую, что после такой катавасии нас до утра никто не побеспокоит.

— Сплюнь, — попросил Данилов, но охранник напророчил верно — до утра больше никого не привозили.

Лишь одновременно с приходом Валеры бригада «скорой помощи» привезла труп мужчины, умершего у них в машине, но это Данилова уже не касалось.

Глава шестая. Подозрения.

— Тут он открыл глаза и возвел их к нерадостному, уходящему в темь потолку покоя. Как будто светом изнутри стали наливаться темные зрачки, белок глаз стал как бы прозрачен, голубоват. Глаза остановились в выси, потом помутнели и потеряли эту мимолетную красу[1]. Подумать только — как точно, как образно и вместе с тем как уважительно Михаил Афанасьевич пишет о смерти!

У доцента Кислой был свой пунктик: смерть и все, что с ней связано.

— Лариса Александровна — человек своеобразный и увлекающийся, — однажды сказал о ней заведующий кафедрой.

Доцент Кислая могла ответить на звонок по мобильному посреди занятия или даже собрания. Спокойно, не понижая голоса, сказать «Да, я слушаю», а дальше — что-нибудь неуместное:

— Маша, это же так здорово, когда у тебя есть человек, с которым можно не притворяться, а просто быть самой собой! Без стремления казаться лучше. Вести себя, как тебе хочется, говорить, что хочется, ходить перед ним в футболке и стоптанных тапочках, есть курицу руками…

Никому другому не было позволено так себя вести; но Кислую не одергивал никто, даже заведующий. Не потому, что любили, а потому, что знали: это бесполезно. Лариса Александровна будет хлопать чрезмерно накрашенными ресницами, пожимать плечами, смотреть умоляюще, но разговор доведет до конца. Как и все прочие свои затеи. Обделив эту достойную женщину здравым смыслом, природа наделила ее великим упорством. Именно колоссальное упорство превратило тихую скромницу в доцента кафедры патологической анатомии.

Кислую Данилов невзлюбил сразу, потому что во время ее занятий у него обязательно начинала болеть голова. Он не знал, что было тому виной: то ли визгливый голос Ларисы Александровны, то ли ее личная энергия, то ли разнообразная ерунда, которую она говорила и вытворяла во время занятий, — но от головной боли, возникающей на ее лекциях, не помогали даже таблетки.

Но сегодня голова у Данилова болела из-за Елены, из-за того, как вела себя его драгоценная гражданская супруга.

Нет ничего странного в том, что люди годами живут вместе без соответствующих печатей в паспортах. Как говорится — не в документах дело, а во взаимопонимании.

Но когда женщина, уже одобрявшая идею похода в ЗАГС, вдруг говорит: «А что это изменит? Сейчас совсем нет времени. И вообще, давай не будем торопиться», это настораживает и заставляет серьезно задуматься.

Вдобавок женщина, которая всегда жаловалась на усталость от своей ответственной службы (а заведовать подстанцией и впрямь нелегко), внезапно приобретает вкус к регулярным встречам с подругами вечером после работы. Приходит не слишком поздно — ведь дома ее ждет ребенок, а иногда и муж, пораньше вернувшийся с подработки. О встречах ничего не рассказывает, ограничиваясь дежурной фразой вроде «почесали языки и разбежались». И снова курит, несмотря на то что расставалась с этой привычкой по своему собственному почину и продержалась несколько месяцев.

Но больше всего Данилова озадачило то, что Елена постепенно перестала интересоваться его делами. Спросит:

«Как ты сегодня?», услышит в ответ дежурное: «Нормально», и все! Жену даже не удивила сумма, которую Данилов заработал в патологоанатомическом отделении; а Владимир был уверен, что Елена обрадуется. Добрейший Юрий Юрьевич выписал Данилову премию, существенно превышавшую совместительский оклад. Вместе с деньгами, полученными за ночное дежурство вместо Валеры, вышло очень прилично.

Дома витал запах тайны, запах пряной сосновой горечи; и удивительно было не то, что от всего этого у Данилова болит голова, а то, что она еще не взорвалась.

Данилова подмывало задать Елене прямой вопрос — он любил ясность и ценил те преимущества, которые она предоставляет. Но, начав спрашивать, он стал бы прокурором, а Елене пришлось бы защищаться или оправдываться. Ничего из этого не получилось бы хорошего.

— Я надеюсь, что все вы читали «Смерть Ивана Ильича»? — Кислая скользнула по лицам ординаторов рассеянным, словно устремленным в себя, взглядом.

Ординаторы закивали — из вежливости, без энтузиазма.

— Но не будем отвлекаться, — спохватилась Кислая. — Итак, ни для кого не секрет, что клинико-анатомический анализ с дачей объективного и всестороннего заключения — это не просто наша с вами ежедневная рутинная работа. Это огромной важности научная… нет не научная, а научно-практическая задача. Можно сказать, что патологоанатом — гарант повышения качества лечения!

— Но не для того, кто в данный момент лежит у него на столе, — негромко сказал Денис.

— Совершенно верно, — согласилась Лариса Александровна. — Но ведь тем, кого станут лечить завтра, непременно пойдут на пользу ваши выводы, не так ли?

— Да, конечно, — Денис на некоторое время потерял желание острить.

В этом и заключалась сущность педагогического метода доцента Кислой. Любое, даже самое дурацкое, высказывание «с места» она принимала как серьезное. Вдавалась в объяснения, вступала в дискуссию, и с выражением лица типа «как можно этого не знать» доказывала очевидное собеседнику, поставив его в весьма неловкое положение.

Данилов сначала не думал о том, что в жизни Елены появился другой мужчина, но постепенно эта мысль стала приходить ему в голову все чаще и чаще. И пусть у него не было прямых оснований для того, чтобы заподозрить измену, но сомнения, сомнения…

— Ваши отношения, благодаря их не совсем стандартному развитию, были застрахованы от множества подводных камней, — туманно выразился Полянский, которому Данилов рассказал все начистоту.

Полянского порой заносило, и он начинал говорить путанно и непонятно.

— Игорь, не впадай в словоблудие! — взъелся Данилов. — Ты не на ученом совете, а я не твой шеф. Какое там «не совсем стандартное развитие» и «подводные камни»? Говори по-человечески или молчи, если сказать нечего!

Полянский, добрая душа, не обиделся, потер ладонью лысину, отчего она заблестела еще больше, и сказал просто:

— Вы так давно знаете друг друга, что пора бы научиться доверять.

— Это все, что ты можешь мне посоветовать? — изумился Данилов.

— Да, все, — подтвердил Полянский. — А тебе вообще не кажется странным советоваться по таким поводам с законченным холостяком?

— Напротив, только человек, не погрязший в семейном быту, может правильно взглянуть на проблему. Не через темные очки и не через розовые. — Владимир действительно так думал.

— Принесу еще пива! — вспомнил Полянский о роли гостеприимного хозяина. — Брынзы еще нарезать?

— Нарезать, и побольше, — Данилов любил брынзу. — А если у тебя найдется еще одна баночка оливок…

— Найдется! — крикнул из кухни Полянский. — Берег на собственную свадьбу, но тебе разве откажешь!

Вновь уставив журнальный стол запотевшими бутылками и тарелочками с закусками, Полянский пристально посмотрел Данилову в глаза и посоветовал:

— Выбрось из головы эти мысли. А то ведь и себя накрутишь, и Елену. Оно тебе надо?

— Мне нужно знать истинное положение дел! Особенно сейчас, когда я нахожусь на карьерном… перепутье.

— Когда мужик начинает зарабатывать меньше, ему кажется, что весь мир ополчился против него, — улыбнулся Полянский, сворачивая крышку с бутылки. — Это пройдет. Тем более что ты не дурака валяешь. И знаешь что, Вовка? — Полянский подался вперед. — Я прекрасно понимаю твое желание уйти в патологоанатомы. Я вообще удивляюсь, как тебя хватило на все эти годы на «скорой» и потом еще в роддоме. Сплошная нервотрепка плюс огромная ответственность!

— Ну, ответственности, положим, и на патанатомах лежит немеряно…

— Это другое! — отмахнулся Полянский. — Короче, чтобы ты снова меня не перебил, давай выпьем за тебя.

Чтобы все у тебя получилось, как надо.

— Давай!

Друзья чокнулись бутылками.

— Как совместительство — не напрягает? — слегка снисходительно, как и положено благодетелю, поинтересовался Полянский.

— Наоборот — отдыхаю душой. Особенно когда замещаю ночью одного Казанову местного значения. Это у меня, так сказать, регулярная халтура. Что ты улыбаешься?

Данилов подумал, что Полянский смеется над ним в роли дежурного санитара, но причина оказалась иной.

— Я представил, как сейчас где-то Елена разговаривает с подругой и говорит ей: «Вовка регулярно не ночует дома. Якобы замещает какого-то санитара в морге. Как ни пытаюсь, не могу в это поверить».

— Очень умно! — скривился Данилов и поспешил сменить тему. — Лучше расскажи, как там ваш Федосеев? Не собрался ли на пенсию?

— Скорее я соберусь! Валентин Семенович вечен, как пирамиды! Недавно сказал: «Вот доработаю до восьмидесяти пяти, если бог даст, и уйду на покой». Знаешь, что он в Мюнхене недавно отмочил?.. — О родной кафедре и своей роли на ней Полянский мог говорить бесконечно…

— Через полчаса жду вас в секционном зале, — Кислая решила отдохнуть. — Судя по тому, что в истории болезни настоящая чехарда взаимоотрицающих диагнозов, вскрытие будет очень интересным. Обещала присутствовать Анна Павловна в компании с начмедом и заведующим реанимационным отделением.

— А каков основной диагноз? — спросила Ирина.

— Тромбоэмболия легочной артерии, но с таким же успехом можно написать «ХЗ».

«ХЗ», то есть «хрен знает», пишут в историях болезни лишь в анекдотах. Если врачам так и осталось неясно, от чего умер пациент, то в истории болезни все равно пишется наиболее вероятный диагноз. А там уже патологоанатом скажет — совпали диагнозы или нет, лечили пациента или убивали.

Вскрытие действительно оказалось интересным, но совершенно по другой причине. Едва был отвергнут диагноз тромбоэмболии легочной артерии, как заместитель главного врача по лечебной работе обрушилась с упреками на заведующего отделением реанимации.

— Виктор Альбертович, что вы теперь мне скажете? — характерная народная поза «руки в бока, одна нога вперед» делала дородную и краснолицую заместительницу главного врача похожей на базарную торговку.

Щуплый Виктор Альбертович в задумчивости теребил куцую бородку и молчал — видимо, ждал, когда начальница успокоится.

— Я хочу услышать ваш ответ! — настаивала заместитель главного врача. — Где тромбоэмболия?

— Ольга Борисовна, давайте дождемся окончания секции, — попросила доцент Боженко. — Виктор Альбертович никуда не убежит, и вообще…

— Вы правы, Анна Павловна, — вздохнула Ольга Борисовна, — но руководить некомпетентными людьми так тяжело…

Не успели «зрители» — больничный патологоанатом, два доцента кафедры, аспирант Сабутин и ординаторы, — вернуться к секции, как подал голос заведующий реанимацией.

Бойтесь гнева терпеливого человека!

— Вы совершено правы, Ольга Борисовна! — от обиды голос Виктора Альбертовича срывался на крик. — Очень тяжело руководить некомпетентными людьми! Чего только стоит ваш любимчик Баклеев! У него на все один-единственный ответ: «Нах!»…

— Заведующий ультразвуком, — шепотом пояснила Данилову Ирина.

Она могла бы не шептать — обличитель кричал в полный голос:

— Его так и зовут — «доктор Нах»! И всякий раз, когда мне приходится добиваться срочного обследования, я должен по часу его уговаривать!

— Виктор Альбертович!

— Я уже сорок два года Виктор Альбертович! — заведующий реанимацией не собирался успокаиваться. — Рентгенологи еще хуже — они ничего, кроме своей нагрузки, не видят! Долгушин полдня трахает своих сотрудниц…

— Заведующий лабораторией, — пояснила Ира.

— … А остальное время просиживает за компьютером у себя в кабинете! Позавчера на консультацию, как раз по поводу этого вот случая, — холеным пальцем Виктор Альбертович ткнул в сторону секционного стола с лежащим на нем трупом, — я прождал невропатолога два часа. Это на срочную консультацию! Но если…

— А сами вы что — святой?! — рявкнула заместитель главного врача. — Или вы думаете, что ваши развлечения с медсестрами тайна двух океанов? А разве во второй терапии не умер недавно мужчина с инфарктом, дожидаясь, пока вы его осмотрите?

— Надо было не ждать, а поднимать!

— Так вы же сами сказали Капелюхиной, что пока не осмотрите больного, везти его к вам нельзя! А уж по поводу компьютера лучше бы постыдились! Чья бы корова мычала!

— Чего мне стыдиться, после того как вы прилюдно меня оскорбили! — Виктор Альбертович картинно развел руками. — Что я вам — школьник?

У Данилова сложилось впечатление, что Виктор Альбертович присмотрел себе новое место работы и сейчас просто высказывает наболевшее, чтобы напоследок громко хлопнуть дверью. Чувствовалось, что он действительно на пределе.

Скандал продолжал набирать обороты. Попытки призвать участников дискуссии к порядку успехом не увенчались — они увлеченно перечисляли грехи и ошибки друг друга, обильно поливая грязью родную больницу. Данилов не услышал ничего нового; в какой-то момент ему показалось, что он не на кафедре патологической анатомии в сто тридцать третьей больнице, а в девятом роддоме, где недавно работал. Все то же самое…

Догадался Данилов верно: заведующий реанимацией громко прощался. Устав от пререканий, заместитель главного врача спросила:

— Виктор Альбертович, надеюсь, вы понимаете, что после всего сказанного мы с вами навряд ли сможем работать вместе?

— Ни единого дня! Сегодня же принесу вам заявление, Ольга Борисовна!

— Но две недели вам придется отработать! По кодексу.

— Вы же только сказали, что мы с вами не сможем работать…

Данилов почувствовал, что больше не выдержит, поймал взгляд Анны Павловны и указал глазами на дверь. Та кивнула. Данилов вышел в коридор. Занятие было сорвано, обе доцентки остались внутри только из принципа.

А окончательный диагноз можно было узнать завтра, почитав в тишине ксерокопию истории болезни.

Само по себе вскрытие, без анализа истории болезни, — всего лишь полдела. Настоящий патологоанатом не ограничится чтением диагноза, с которым труп направляется на вскрытие. Он непременно изучит всю историю болезни, чтобы воссоздать до мельчайших подробностей всю работу по постановке диагноза. Правильный диагноз — это правильное лечение. Недаром древние римляне говорили: «Qui bene diagnostit — bene curat», что переводится как «Кто хорошо диагностирует — хорошо лечит».

На свежем воздухе Данилову лучше не стало. Головная боль утихла, но заболела душа. Все собралось воедино — и непонятное поведение Елены, и недостаток средств, и тот самый случай в родильном доме, вынудивший Данилова сменить специализацию… Припутался сюда даже китаец, когда-то ударивший Данилова по голове обрезком металлической трубы. Если бы не он, то не было бы этих постоянных головных болей, да и многого чего не было бы. Излишняя мнительность — это одно из проявлений посттравматической энцефалопатии…

«Стоп! — оборвал себя Данилов. — Остановись, мгновенье. Какая тут, к черту, излишняя мнительность? Косяк в роддоме ты, Владимир Александрович, упорол не из мнительности, а по невнимательности. И если ты понимаешь все правильно, то понимаешь и то, что, уйдя из роддома, поступил так, как надо было поступить. И с Еленой действительно творится что-то неладное, это очевидно. Так что оставим мнительность соседям и займемся анализом ситуации».

Этим Данилов развлекался по дороге до метро — и совершенно зря: на душе легче не стало, а голова заболела пуще прежнего.

— О безысходность, имя твое — отчаяние, — сказал Данилов «Красной Шапочке» — сотруднице метрополитена, стоявшей возле турникетов.

Та недоуменно посмотрела на него, но ничего не ответила — должно быть, и не такое слышала.

Спускаясь по лестнице, Данилов пообещал себе, что подождет еще неделю, максимум две, и, если за это время в его отношениях с Еленой, вернее, в отношении Елены к нему, ничего не прояснится, тогда… Тогда, наверное, он попробует с ней поговорить. Конечно, придется задавать нежелательные вопросы, но другого выхода Владимир не видел.

Данилов позавидовал героям сериалов: как легко они решали семейные проблемы! У них обязательно были лучшие друзья или сведущие подруги, которые внимательно слушали, опровергали домыслы и дозывали своим запутавшимся визави, что все у тех хорошо, да не просто хорошо, а вообще замечательно… А под конец оставляли влюбленных наедине — лепетать трогательные глупости и доказывать друг другу свою любовь не только словами.

Никаких таких умных говорливых друзей у Данилова не было, а была только проблема, с которой он не мог справиться, потому что не мог ее понять.

От грустных мыслей Владимира отвлекло происходящее в вагоне. Рядом с ним сидела симпатичная девушка с плетеной корзиной на коленях. В корзине, укутанный то ли небольшим пледом, то ли большим шарфом, дремал роскошный рыжий кот. Шум поезда, как и все, что творилось вокруг, было коту безразлично, он явно не впервые катался в метро.

Напротив девушки встал обычный парень лет двадцати — кожаная куртка, джинсы, кроссовки, стильно состаренная сумка из мешковины, свисающая чуть ли не до колен. То, что ему хочется познакомиться с хозяйкой кота, было видно сразу. Несколько минут он готовился к атаке, а когда поезд отъехал от «Комсомольской», громко сказал, глядя на кота:

— Какая прелесть! Какая красота! Я в восхищении! Ну.

Просто сражен наповал!

Девушка улыбнулась, не поднимая глаз.

— Нет, честно, я даже не мог представить, что на свете существует подобное совершенство! — продолжал восхищаться парень.

Девушка подняла голову и снова улыбнулась.

— Неописуемая красота! Само совершенство…

Данилов прикусил нижнюю губу, чтобы не засмеяться. Он догадывался о том, что сейчас последует. Прикол был стар, как московский метрополитен, а, может быть, даже и старше, но девушка, кажется, его не знала. Данилова очень интересовало, как она отреагирует на дальнейшее. Для однокурсника Виталика Лазуткина подобный способ знакомства обернулся сочным фингалом под глазом. Бедолагу угораздило нарваться на мастерицу рукопашного боя. «На вид — ну просто Мальвина! А оказалась чокнутой валькирией!» — сокрушался Виталик…

Поднялся с места мужчина, сидевший справа от девушки. Парень тотчас же уселся на его место. Его горящий восхищением взгляд то и дело перемещался с девушки на кота и обратно. Девушка улыбалась.

— Можно погладить? — робко, словно не веря, что ему позволят, спросил парень.

— Можно, — улыбнулась девушка и даже слегка развернула корзинку, чтобы молодому человеку было удобнее погладить кота.

Кот продолжал спокойно спать. «Мне бы такие нервы», — позавидовал Данилов.

Молодой человек протянул руку, пронес ее над кошачьей головой, положил на плечо девушки и осторожно его погладил.

— Что вы делаете? — возмутилась девушка — негромко, не сбрасывая руки юноши.

Все выглядело очень трогательно. Если бы Данилов был пожилой сентиментальной вдовой, то он непременно бы прослезился и пожелал юной паре вечной любви.

Увы, Данилов был давно женатым циником средних лет, поэтому он только украдкой подмигнул парню.

Глава седьмая. Улика.

— Ты представить себе не можешь, чем занимался Антон Николаевич! — в голосе матери слышалось искреннее сожаление.

Хороших участковых врачей, умных, толковых и снисходительно относящихся к людским недостаткам, очень мало. И потеря такого врача становится настоящей трагедией для любого его пациента, даже для того, кто бывает в поликлинике два-три раза в год.

Светлана Викторовна простудилась («да, конечно, я сама виновата, не надо было после ванны сушить волосы на сквозняке») и вчера вызвала на дом участкового врача. Увы, вместо милейшего доктора Назарова, который выдавал больничный сразу на десять дней, а про анализы и флюорографию не вспоминал почти никогда, к Светлане Викторовне пришла незнакомая девица.

— И это наш участковый врач! — возмущалась мать. — Выписала кучу анализов, «экэгэ», рентген легких, консультацию кардиолога, а больничный — всего на четыре дня!

— Ничего страшного, мам, — попытался успокоить Данилов. — Не придешь в норму — вызовешь ее еще раз.

А обследоваться иногда следует…

— Стоит, но не в нашей поликлинике!

— Соглашаться на анализы или нет — это твое право…

— Как бы не так — она сказала, что если я не обследуюсь, то получу в больничный отметку о нарушении режима!

— Мне сходить в поликлинику? — предложил Данилов.

— Зачем?

— Ну, поговорить с коллегами насчет тебя…

— Вова, знаю я твое поговорить, ко мне потом на дом приходить побоятся.

— Разве…

— Да и потом, что я — сама не могу за себя постоять?

За кого ты меня принимаешь? Давай, я лучше расскажу тебе, за что выгнали Антона Николаевича. Есть время слушать мою болтовню?

— Я могу даже приехать…

— Нет, это исключено! — наотрез отказалась мать. — Не надо контактировать с заразной больной. Тем более что еды у меня много и лекарств — полная тумбочка.

Итак, слушай — оказывается, наш Антон Николаевич зарабатывал на прививках.

— Как это? — изумился Данилов, перекладывая трубку из одной руки в другую.

Данилов знал, что участковых терапевтов регулярно посылают делать прививки в различные учреждения, расположенные на их территории. Прививки бывают разные — от дифтерии или, например, от гриппа; люди их делать не любят и всячески пытаются от этого увильнуть.

Поэтому непонятно — как можно ухитриться зарабатывать на прививках.

— Он брал взятки деньгами и натурой за то, чтобы не делать прививок, а только отмечать их на бумаге. Большей частью это происходило в мелких продовольственных магазинах, парикмахерских и тому подобных заведениях. В стоматологическую поликлинику, сам понимаешь, он лишний раз не совался — там и народ грамотный, и главные врачи друг с другом хорошо знакомы.

Ходил он на прививки не только на своем участке, а чуть ли не по всему району. По собственному тайному почину, разумеется. Причем ходил не абы как, а четко сверяя свои действия с планом прививок обоих терапевтических отделений, чтобы не столкнуться с кем-то из коллег или же не явиться через день после него…

— Откуда такие подробные разведданные? — поразился Данилов материнской осведомленности.

— Так доктор новая, как ее, Анна Михайловна, и рассказала. Говорит, что Назаров занимался этим несколько лет. А тут не то перепутал, не то забыл — и столкнулся в парикмахерской, куда пришел якобы на прививки, с врачихой из другого отделения, с которой у него были непримиримые противоречия. Пришлось ему уйти.

— Ну, мастер! — восхитился Данилов, никогда не слыхавший о подобном способе заработка.

Доктор Назаров ему нравился. Толковый, не вредный, неизменно вежливый пожилой господин. Грустно было терять такого участкового врача. Еще неизвестно, насколько умнее окажется его преемница, но вот то, что она не столь покладиста, уже было ясно.

— А девушка обещала меня стационировать, если я не возьмусь за ум. Кстати, а разве сейчас принято говорить «стационировать»? Я все время слышу «госпитализировать». «Стационировать» говорили в годы моей молодости…

— Значит, они длятся до сих пор.

— Да, разумеется, хороший сын не может сказать иначе.

— Я не просто хороший, а самый лучший сын. Завтра я все равно к тебе заеду, — пообещал Данилов. — Где-то в середине дня. Утром позвоню — зачитаешь список нужного.

— Но я ведь, как это сейчас модно говорить, «эпидемиологически неблагополучна»… — попыталась возразить мать.

— Я приму профилактическое средство, — пообещал Данилов.

— Только не переусердствуй, — голос матери стал строгим, — а то я очень переживаю — как бы ты ни спился там, в своем морге.

— Это переживание мне знакомо, — хмыкнул Данилов. — Я должен был спиться еще в институте, затем на «скорой», затем в роддоме…

— Там вероятность была гораздо меньше, — заметила мать.

— Почему?

— В морге очень спокойно, и вашим…э-э-э…

— Пациентам.

— Пусть так — пациентам, — не стала спорить Светлана Викторовна, — безразлично в каком виде вы их… оперируете. Поэтому соблазн велик…

— В какой-то степени — да, — согласился Данилов. — Но я не позволяю себе расслабиться.

— Ты уж постарайся, хотя бы ради меня. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

«В поликлинику все же надо зайти, — решил Данилов, закончив разговор. — Познакомиться, подарить коробку конфет. А то будут каждый раз проблемы…».

Он вспомнил очередной смешной текст из Интернета — «десять самых прикольных взяток участковому терапевту». Сокровища были такими:

1. Два печенья, очерствевших до полной окаменелости. Взяткодатель — пропитой мужчина средних лет. Повод — выдача больничного листа на дому без показаний, да вдобавок и задним числом.

2. Початая бутылка индийского виски — мутного напитка темно-желтого цвета. Взяткодательница — интеллигентная преподавательница одного из столичных университетов. Повод — просила направить ее маму в стационар на «парочку неделек» без каких-либо показаний, чтобы дочь смогла «спокойно съездить отдохнуть».

3. Евангелие на эсперанто. Взяткодатель — молодой продавец. Повод — оформление санитарной книжки без осмотра и сдачи анализов.

4. Ручная дрель середины прошлого века в нерабочем состоянии. Взяткодатель — начинающий пенсионер. Повод — направление на ВТЭК для получения второй группы инвалидности без всяких к тому показаний.

5. Бодрый пушистый и вонючий хомяк вместе с «домиком» — трехлитровой банкой. Взяткодательница — женщина лет пятидесяти, техник ДЕЗа. Повод — выдача больничного листа на дому без показаний.

6. Пакет сушеных апельсиновых корок. Взяткодательница — молодая женщина, воспитатель детского сада. Повод — оформление санитарной книжки без осмотра и сдачи анализов.

7. Стакан тыквенных семечек. Взяткодатель — еще один пропитой мужчина средних лет. Повод — выписка рецептов на спиртосодержащие настойки.

8. Пакет крысиного яда. Взяткодательница — пожилая сотрудница санэпидстанции. Повод — выдача больничного листа на дому без показаний.

9. Колода игральных карт. Взяткодатель — молодой менеджер. Повод — оформление справки для посещения бассейна без очереди, без осмотра и без сдачи анализов.

10. Потертый собачий ошейник с таким же потертым поводком. Взяткодатель — мужчина лет 60—65. Повод — оформление санаторно-курортной карты «без хождения по врачам и сдачи анализов».

Данилов вернул трубку радиотелефона на базу и полез в шкаф за скрипкой. Захотелось не просто поиграть для души, а поупражняться в новом. Например, разучить одну из сонат Изаи.

Ноты лежали под футляром. При помощи нехитрого проволочного приспособления, изобретенного Даниловым, они удобнейшим образом крепились к подвешенному на стене телевизору.

Едва коснувшись смычком струн, Данилов забыл обо всех своих проблемах. Погружение в музыку сродни наркомании, оно переносит человека в другой мир, в другое измерение, в другую жизнь. Разница лишь в том, что в одном случае действует химия, а в другом — настоящее волшебство.

Получалось неплохо для любителя, играющего эту вещь второй раз в жизни. Кончив сонату, Данилов вернулся к двум наиболее трудным местам и отыграл каждое по два раза, с удовольствием отмечая, что получается все лучше. Эх, если бы можно было брать скрипку на ночные дежурства…

Никто не запрещал ему этого; но ночная игра на скрипке в морге непременно привлекла бы внимание окружающих к «дежурствам» Данилова. А музыка в морге не смущала Данилова. Искусство везде уместно. Как сказал Шостакович: «Любите и изучайте великое искусство музыки. Оно откроет вам целый мир высоких чувств, страстей, мыслей. Оно сделает вас духовно богаче. Благодаря музыке вы найдете в себе новые неведомые вам прежде силы. Вы увидите жизнь в новых тонах и красках».

Но больше всего Данилову нравились слова шекспировского Лоренцо:

«Заметь себе: когда несутся дико В степях стада иль молодых коней Лихой табун: они безумно скачут, Ревут и ржут; то кровь играет в них Горячая. Но стоит им заслышать Лишь звук трубы или иной какой Звук музыки — как вкопанные станут Мгновенно все, и одичалый взгляд Под силою мелодии прелестной В смирение и кротость перейдет. Вот отчего и говорят поэты, Что песнями своими привлекал Орфей деревья, волны и утесы; Нет на земле живого существа, Столь жесткого, крутого, адски злого, Чтоб не могла хотя на час один В нем музыка свершить переворота. Кто музыку не носит сам в себе, Кто холоден к гармонии прелестной, Тот может быть изменником, лгуном, Грабителем; души его движенья Темны, как ночь, и как Эреб, черна Его приязнь. Такому человеку Не доверяй…»

(Уильям Шекспир, «Венецианский купец».

Перевод П.И. Вейнберга).

Хлопнула входная дверь — Елена и Никита вернулись с субботнего похода по магазинам. Данилов положил скрипку на кровать и вышел в коридор.

— А у меня вот что! — Никита гордо потряс большой картонной коробкой; в ней что-то загрохотало.

— Коньки? — догадался Данилов.

— Коньки, — подтвердила Елена и слегка подтолкнула сына в спину. — Так и будем стоять в прихожей?

Никита опустил коробку на пол и стал стягивать куртку. Данилов отправился на кухню — ставить чайник.

Демонстрация покупок сменилась ужином, ужин — просмотром старого доброго и никогда не надоедающего «Человека за бортом». Обычный субботний вечер.

После того как они однажды проспали ночь с незапертой входной дверью, Данилов завел привычку проверять это перед сном. Приняв душ, он надел подаренный Еленой на день рождения махровый халат и зашел в прихожую. Дверь была заперта. Данилов повернулся, чтобы идти обратно и нечаянно задел сумку Елены, стоявшую на полке под вешалкой. Сумка упала на пол, и из нее вывалились ключи от машины, губная помада и продолговатая синяя коробочка. Елена, достав ключи от дома, позабыла застегнуть «молнию».

Данилов поднял упавшее и, перед тем как убрать в сумку коробочку, рассмотрел ее. «Хм, „Паркер?“ — удивился Владимир и открыл; в коробочке был обтянутый кожей футляр, а в нем — ручка, толстая, перламутровая, с золотым пером, дорогая и явно мужская.

Данилов захлопнул футляр, придерживая крышку, убрал его в коробочку, а ее — в сумку. «Иглу в яйцо, яйцо в утку, утку в зайца, зайца в сундук, и на самую высокую ель…» — Не застегивая сумку, Данилов вернул ее на полку и пошел в спальню.

Елена читала в постели — не привычный детектив, а какую-то брошюру в серой обложке.

— Что читаешь? — поинтересовался Данилов.

— Новые инструкции, — скривилась Елена. — На работе вдумчиво не почитаешь…

— Это да.

Данилов взял стоявший на подоконнике ноутбук.

— Ты решил предпочесть любовные игры компьютерным? — игриво улыбнулась Елена.

— Я решил выпить кофе, — ответил Данилов. — А это чтобы не скучать. Ты будешь кофе или чай?

— Нет, я буду тебя ждать, — Елена продолжила изучать инструкции.

Данилов отправился на кухню, включил ноутбук и, пока тот загружался и подключался к Интернету, сварил себе кофе.

Сев за стол, Владимир начал искать в сети такую же ручку, как та, что лежала в Елениной сумке; нашел и, увидев цену, присвистнул от изумления: «Почти двадцать две тысячи рублей, не хухры-мухры…».

Недопитый кофе медленно остывал в чашке, а Данилов продолжал сидеть и смотреть в погасший экран ноутбука. Последний раз ему было так плохо в больнице, когда он пришел в себя после травмы черепа и чувствовал, будто прошлая, хорошая жизнь закончилась и теперь будет другая. Неизвестно какая, но, вне всяких сомнений, не такая светлая, как раньше.

Голова не болела или, может, болела, но Данилову было не до нее. Он впервые в жизни понял, что такое подлинные муки ревности, столь подробно описанные в литературе. Настоящая ревность совсем не походила на литературную. Не хотелось допытываться у Елены, кому предназначалась в подарок дорогущая ручка, и среди ночи мчаться на разборку с негодяем. И так было ясно, что не ему. Во-первых, день рождения Владимира давно прошел, а до Нового года было еще далеко. Во-вторых, Данилову совершенно ни к чему была такая ручка. Договоров с партнерами он не подписывал, перьевыми ручками сроду не писал, да и вообще — ординатору такой аксессуар не нужен.

Минутный порыв исключался — и цена не та, и подарки Елена всегда делала практичные, нужные. Она во всем была гораздо практичнее Данилова.

Подарок сослуживцу? Знакомому? Соседу? Если бы ручка стоила в двадцать раз меньше, то Данилов мог бы предположить такое. Но подарки за двадцать две тысячи не дарят всем подряд.

Вывод не просто напрашивался — он вопил, заявляя о себе во весь голос. У Елены был… Слово «любовник» больно резануло по сердцу, и потому Данилов заменил его эвфемизмом «другой мужчина». Итак, у Елены есть другой мужчина, с которым она проводит вечера и которому она приготовила дорогой подарок. Сомнений больше не было.

Когда-то, в той, прошлой, жизни, Данилов считал себя абсолютно не ревнивым человеком. Он не ревновал Елену к ее бывшему мужу, отцу Никиты, и его не коробило то, что Елена до сих пор носила «чужую» фамилию.

Но ревность к настоящему оказалась такой же яростной, как пламя лесного пожара.

Данилов попытался трезво проанализировать ситуацию, но мешали эмоции. И было только одно средство их подавить.

Он достал из буфета стакан, а из холодильника — початую литровую бутылку водки, банку с солеными огурцами и кусок полукопченой колбасы.

Стакан опустошил залпом. Посидел, не двигаясь, дожидаясь, пока приятное тепло доберется до сердца, и закусил огурцом — хрустким, острым. Накатили воспоминания…

Третий курс. Практическое занятие по пропедевтике внутренних болезней. Доцент Дворжик освежает знания в студенческих головах.

— Различают несколько видов перкуторного звука, отличающихся друг от друга по своим характеристикам…

Дворжик, высокий, худой и сутулый, похож на знак вопроса. Студенты не любят его за вздорность и злопамятность. У Данилова с Дворжиком отношения не сложились с первого же занятия.

— Негромкий, короткий и высокий тон, возникающий при перкуссии над плотными и напряженными тканями, называется тупым звуком, — вещает Дворжик.

Данилов, стоящий за его спиной, беззвучно стучит себя по голове.

— Громкий, продолжительный и низкий звук с некоторым музыкальным оттенком, именуется тимпаническим или барабанным, поскольку напоминает звук, возникающий при ударе в барабан. Такой звук слышен при перкуссии над полыми органами, содержащими воздух…

Данилов изображает, будто стучит по голове Дворжика. Доцент оборачивается и визжит:

— Вон отсюда! Встретимся на зачете!

Данилов молча выходит и слоняется по коридору, ожидая конца занятия. Спустя три минуты из учебной комнаты выходит Елена.

— Тебя-то за что? — удивляется Данилов.

Серьезная Елена никогда не проказничает во время занятий.

— Решила составить тебе компанию и показала Вопросительному Знаку язык, — смеется Елена. — Пойдем прогуляемся, что ли…

Немного успокоившись, Данилов собрался с мыслями и спросил себя, чего же хочет он сам. Нужна ли ему Елена и желает ли он, чтобы она вернулась к нему? Сказать «нет» мешала любовь, ответить утвердительно мешала обида. Это был тупик.

Вздохнув, Данилов перешел к следующему вопросу. Почему Елена скрывает свою связь? Что ей мешает заявить о том, что в ее жизни появился другой мужчина? Данилов тотчас же вернется к матери, а Елена сможет жить с любимым. Разводиться ей с Даниловым не надо — они так и не удосужились оформить свои отношения. И делить нечего — ни детей, ни имущества. Все очень просто. Недолгий сбор вещей, прощальный завтрак и все…Неужели все?..

Второй стакан прояснил мысли, но ослабил ноги и руки. Данилов откусил кусок колбасы, пожевал, проглотил и продолжил размышлять.

Почему Елена до сих пор молчит и скрывает свой адюльтер?

Причин могло быть две.

Первая — она еще не определилась, кто ей нужен больше. Это позволяло Данилову надеяться; главным было ничего не испортить. Не устраивать разборок, не выступать с обвинениями, вообще не создавать никакого негатива. Только позитив, и ничего более! Рано или поздно Елена поймет, что второго такого, как Владимир, ей не найти. Другому мужчине придется удовольствоваться подаренной ручкой. Пусть смотрит на нее и вспоминает свою былую любовь.

— Страдание очищает душу, братан, — сказал Данилов воображаемому сопернику — представительному мужчине в дорогом костюме. Лица у соперника не было — только переливающееся радужное пятно.

Теперь можно было вернуться к приоритетам и ответить «да!» на главный вопрос. Да, да, да и тысячу раз да!

Он хотел, он жаждал остаться с Еленой.

Настоящий мыслитель, сколько бы он ни выпил, никогда не ограничится односторонним рассмотрением проблемы. Данилов пожевал еще колбаски и перешел ко второму, неприятному и невыгодному для него, варианту.

Предположим, что Елена уже определилась. Поняла, что любит другого, а к Данилову у нее было не настоящее чувство, а так — влюбленность длиной в несколько лет. Возможно такое? Конечно, почему бы и нет. Данилов, в конце концов, не стодолларовая банкнота и не золотой слиток, чтобы нравиться всегда. Обычный человек со своими недостатками и сложностями.

Молчит же Елена не из коварства или врожденной лживости (ни того, ни другого Данилов за ней сроду не замечал), а из жалости и благородства. Видит, что у Владимира тяжелый период в жизни, понимает, как мучается муж, и не хочет добавлять ему страданий.

— Хорошая же она все-таки женщина, — Данилов возобновил разговор с соперником. — Повезло тебе, мудаку… нет, не повезло, потому что она тебя не любит. А знаешь почему? Потому что она любит меня! Вот как!

Соперник явно обиделся на оскорбление и медленно растаял в воздухе.

Разобравшись с мыслями, Данилов почувствовал огромный прилив жизненных сил. Изнутри его так и распирало желание действовать, только вот ноги и руки почему-то были вялыми и почти не слушались.

Однако он смог наполнить стакан и поднести его ко рту, не расплескав ни капли. Как ни странно, появился аппетит. Данилов налег на закуску.

В бутылке еще оставалась водка, но Данилов здраво рассудил, что на сегодня ему хватит, и с третьей попытки сумел поставить бутылку на полку в холодильнике. Не забыл захлопнуть дверцу, вымыл стакан и чашку, убрал их на место и размашисто протер тряпкой стол, на котором лежала закуска. Ноутбук, правда, благоразумно оставил на столе.

Данилов удовлетворенно оглядел кухню и, оставшись довольным царящим на ней порядком, выключил свет. Никакого негатива! Елена должна понять, какое совершенство живет рядом с ней! Да, именно совершенство.

Данилову так понравилось это слово, что по дороге в спальню он попробовал напеть: «Ах, какое блаженство, ах, какое блаженство, знать, что я совершенство, знать, что я — идеа-а-ал!»[2] Не вышло — язык, уставший от напряженных дум, заплетался так же, как и ноги.

«Старею», — подумал Данилов и чуть было не заплакал от жалости к себе. Стариться не хотелось ужасно.

Из-под закрытой двери спальни не выбивался свет — Елена не дождалась и легла спать в одиночестве. Нехорошо вышло. Данилов попенял себя за то, что слишком уж засиделся за ужином.

Осторожно, чтобы не задеть ничего в темноте, Данилов дошел до своей половины кровати и, не снимая халата, рухнул в нее. Заснул он еще в движении.

Елена не спала. Как только Данилов лег, она встала, приоткрыла окно, чтобы свежий воздух хоть немного развеял алкогольные пары, и долго стояла у окна, не обращая внимание на катящиеся из глаз слезы. Так и не вытерев лица, легла в кровать, долго ворочалась с бока на бок и забылась беспокойным сном только в пятом часу.

Глава восьмая. Приличное предложение.

Это на свадьбе драка — ожидаемое, прогнозируемое и традиционное событие. На кафедре университета — совсем наоборот, чрезвычайное происшествие. Настолько необычное, что с обоими участниками пожелал встретиться заведующий кафедрой.

Кабинет у Мусинского был хорошим, настоящим профессорским. Традиционные дубовые панели, шеренги дипломов, два стилизованных под старину книжных шкафа, огромнейший письменный стол, основательные стулья, тяжелые плотные шторы на окнах. О современности напоминал только большой телефонный аппарат со множеством кнопок, сдвинутый на самый край стола, чтобы освободить как можно больше места для бумаг и папок.

Заведующий встретил драчунов не строго, а скорее приветливо, разве что кофе не предложил; жестом пригласил их сесть, выдержал паузу и начал:

— Много чего было на нашей кафедре, но чтобы два ординатора, взрослые, воспитанные люди, били друг друга по лицу прямо во время занятия — такого я не помню.

И никто не вспомнит, потому что такого не было ни-ког-да! Это же, — руки Мусинского взлетели вверх, — ка-фед-ра! Храм науки! А в храме, молодые люди, надо вести себя соответственно.

«Молодые люди» сосредоточенно рассматривали узор на ковре, лежащем у них под ногами.

— Нет, скажу честно, если бы я застал вас в одной из учебных комнат… за прелюбодеянием, то я удивился куда меньше, — признался профессор.

Данилов представил себе картину собственного прелюбодеяния с Денисом, и его передернуло. Дениса, судя по выражению его лица, подобная перспектива тоже не обрадовала.

— Это хоть можно понять, — развивал свою мысль Мусинский. — Нахлынула жажда любви, и человек уже не в силах ей противиться…

Судя по слухам, ходившим на кафедре, жажда любви была вечным состоянием и вечным бичом Георгия Владимировича.

В настоящее время он переживал самый пик романа с Яной Белопольской, ассистенткой кафедры, работавшей под началом доцента Стаканниковой в шестьдесят пятой больнице. Яну Данилов не раз видел на кафедре. Большие глаза, чувственные алые губы, грива светлых вьющихся волос, большая грудь, красивая попка, длинные ноги… Интересно, сумел бы Мусинский обаять такую красавицу, не будь он ее начальником? Данилов был уверен: ни за что.

— Но если светлые чувства сдерживать не обязательно, то агрессию выплескивать нельзя! Учитесь владеть собой, молодые люди, ведь вы представляете собой культурную элиту!

«Представляете собой культурную элиту», — Данилов покатал неуклюжее выражение на языке. Ему совсем не хотелось быть элитой. Напротив, хотелось еще раз заехать Денису в зубы. Посильнее, чем в первый раз, уже не сдерживаясь…

Занятие доцента Кислой с ординаторами шло своим чередом до тех пор, пока Лариса Александровна не завела разговор о карьере.

— Ах, вам не понять, каково это — наметить себе определенный рубеж, выстроить план на значительный отрезок жизни, и, подойдя к нему, осознать, что так ничего и не успела сделать.

Тема была не новой. Помимо смерти и всего, что с ней связано, Лариса Александровна любила порассуждать и о том, как трудно умному человеку защитить докторскую диссертацию, когда со всех сторон его окружают враги.

Всякий раз при этом она подчеркивала, что намерена стать доктором наук точно таким же образом, как когда-то стала кандидатом. То есть — не используя ни связи, ни женские чары, ни подкуп. Честно внести свой вклад в науку и пожинать плоды.

— Почему же не понять? — не утерпел Денис. — Некоторым очень даже понять…

И многозначительно, с нескрываемой ехидцей, посмотрел на Данилова, сидевшего за соседним столом.

— Это не остроумно и не уместно, — ответил Данилов. — Рекомендую не делать меня впредь мишенью для шуток.

— Хорошо, — неожиданно согласился Денис и, как бы про себя, заметил: — Негуманно проезжаться по тому, по кому уже проехалась жизнь.

Что он имел в виду, Данилов уточнять не собирался. Сказано было достаточно. Дождавшись, когда преподаватель объявит перерыв, он крепко взял Дениса под руку и вывел на лестничную площадку. Бить не хотел, хотел внятно и без свидетелей объяснить, что повторное выступление подобного рода добром не закончится.

Денис же явно был уверен, что его будут бить, и поэтому решил ударить первым. Оказавшись в защищенном от посторонних взоров пространстве, Денис вырвался и резким, хорошо поставленным ударом заехал Данилову в солнечное сплетение.

Владимир успел увернуться, и удар пришелся вскользь. Денис по инерции подался вперед и был остановлен кулаком Данилова, угодившим ему в челюсть. Левой рукой Данилов бил не хуже, чем правой. Он даже ударил не в полную силу, чтобы ненароком не выбить Денису один или несколько зубов.

Парень упал, и в этот момент между ними возник Илья.

— Я так и думал, что этим дело кончится, — сказал он, пытаясь оттеснить Данилова от поднимающегося с пола Дениса.

Вот и вся драка. На память о ней у Дениса остался небольшой кровоподтек. Всего-то дел, а шуму…

Кислая устроила вернувшимся в кабинет «дуэлянтам» громкую истерику — отменную, с заламыванием рук и слезами, — а по окончании бенефиса потащила нарушителей спокойствия к Каштановой.

— Гормон играет, — поставила диагноз Светлана Сергеевна.

Кислую заведующая учебной частью попросила успокоиться, а драчунов призвала жить в согласии, после чего порекомендовала всем «возобновить учебный процесс». Данилов счел было инцидент исчерпанным, но уже в самом конце дня по их с Денисом души явилась Катерина, секретарь Мусинского.

— Георгий Владимирович хочет поговорить с вами.

Прямо сейчас.

Некрасивое, со сросшимися на переносице бровями, лицо ее было по обыкновению бесстрастным.

Делать было нечего — пришлось идти. Данилов не сомневался, что Мусинский начнет читать им проповедь.

Так оно и вышло.

— Могу ли я узнать, что вы не поделили? — спросил заведующий кафедрой. — Лариса Александровна так и не дала ответа на этот вопрос. Сказала, что разволновалась и подробностей не помнит.

Отвечать никто не хотел.

— Такая страшная тайна? — всплеснул руками Мусинский.

— Ничего страшного, просто мы поспорили по одному богословскому вопросу, — Данилов ответил своим любимым выражением, которое всегда выручало его в тех случаях, когда правду говорить не хотелось, а молчать было невежливо.

— Вы уже успели прийти к согласию? — Мусинский не обиделся или не подал вида. — Или же пока нет?

Данилов и Денис почти синхронно пожали плечами, избегая при этом смотреть друг на друга.

— Все с вами ясно, — погрустнел заведующий кафедрой. — Тогда прошу вас, молодые люди, учесть следующее… Если нечто подобное повторится, я имею в виду драку на кафедре или на территории больницы вообще, то я гарантирую вам массу неприятностей. Выгнать из ординатуры не выгоню, но нервы потреплю изрядно. Вполне возможно, что, защищаясь от меня, вы подружитесь.

У меня все.

«Молодые люди» встали, попрощались и ушли. Денис отправился прямиком в раздевалку, а Данилову пришлось вернуться в кабинет за сумкой.

Ординаторы уже ушли. В кабинете обстоятельно чаевничала Лариса Александровна — с пряниками, пастилой, сушками и конфетами.

— Досталось вам? — спросила она у Данилова.

— Не очень.

— Хотите чаю?

— Нет, спасибо, мне пора, — Данилов с сумкой на плече пошел к двери.

— Подождите, — на самом пороге остановила его доцент.

Данилов остановился и повернулся к ней.

— А вы молодец, — неожиданно сказала Кислая. — Я вот так не умею, чтобы за каждую гадость — сразу по морде.

— Этому несложно научиться, но вот отвыкнуть очень трудно, — улыбнулся Данилов.

— От хороших привычек отвыкать не следует, — улыбнулась в ответ доцент. — Жаль, что вы не хотите чаю.

— Извините, Лариса Александровна, но у меня в самом деле нет времени, — улыбка Данилова стала еще шире. — Мне на работу пора.

— Вы там тоже деретесь? — Кислая игриво подняла левую бровь.

— Пока бог миловал, — Данилов трижды постучал по косяку. — Всего хорошего.

— И вам тоже, — Лариса Александровна взяла кусок пастилы.

«А она не такая уж и дура», — подумал Данилов, закрывая за собой дверь.

Ему всегда было приятно менять мнение о людях с плохого на хорошее.

Когда Владимир спустился в раздевалку, Дениса там уже не оказалось. Конфликт можно было считать исчерпанным. Данилов переоделся, вытащил из сумки зонт — с неба лило как из ведра — и в этот момент в футляре, прицепленном к поясу, завибрировал мобильный телефон.

Никто не звонил ему в середине дня для того, чтобы просто поболтать. Перед тем как ответить на звонок, Данилов взглянул на экран: Елена.

— Слушаю тебя.

— Вовка, у тебя как сейчас со временем?

— Нормально.

— Тогда слушай. Я тут случайно нашла тебе неплохую халтурку…

— А это обязательно обсуждать по телефону? — Данилов не любил долгих телефонных разговоров.

— Ты сейчас в Сокольниках?

— Да.

— Тогда лучше по телефону. Знаешь сорок второе медучилище на Остроумовской?

— Проезжал мимо…

— Так вот. Там срочно ищут преподавателей. По сестринскому делу и безопасности жизнедеятельности. У них провал — кто-то надолго заболел посреди семестра, кто-то уволился. Речь идет об очно-заочном отделении, то есть вечернем. Занятия с полпятого до полдесятого. Директор не прочь взять совместителя, лишь бы быстро…

— Я-то тут каким боком? — Данилов постарался представить себя в роли педагога, окруженного юными девами, и не смог.

— Как это каким боком! Ты же врач, да еще с большим опытом практической работы. Что ты — уход за больными не сможешь вести? Не смеши меня!

— Это ты меня смешишь, — парировал Данилов. — Если я сын педагога, то это еще не означает…

— Вова! — перебила Елена. — Повторяю — работа в Сокольниках, близко от твоей кафедры. Начинает ся она с половины пятого. Это же просто подарок судьбы!

— А сколько там платят?

— Это тебе скажут на собеседовании. Можешь прямо сегодня подъехать к Зюзиной Марии Федоровне, это замдиректора по учебной работе. Запиши… Записываешь?

— Сегодня не получится, — сухо сказал Данилов. — Я тороплюсь. Раньше приду, раньше уйду. Спасибо за предложение. С твоей стороны это просто жертвенный подвиг.

— Почему?

— Отправлять меня вращаться в кругу молодых девчонок…

— Данилов, я серьезно! — по голосу было ясно, что Елена сердится. — Есть удобная, приличная подработка…

— Ах, приличная! — взвился Данилов. — Приличная!

Вот в чем дело! С этого и надо было начинать! А то, чем я занимаюсь сейчас, это, значит, неприлично!

— Данилов! — Елена уже не говорила, а кричала в трубку. — Я не спорю — любой труд почетен, но когда врач санитарит по ночам в морге…

— Извини, аккумулятор разрядился, — буркнул Данилов и выключил телефон.

Несмотря на дождь, он решил пройтись до метро пешком — ярость, клокотавшая внутри, требовала хоть какого-нибудь выхода, хотя бы движения. Зонт Владимир убрал в сумку — дождь приятно охлаждал голову.

— Приличная работа! — время от времени восклицал он, не замечая того, что говорит вслух. — Приличная, видите ли! Можно подумать!

Постепенно ярость улеглась. В метро Данилов спустился промокшим до нитки, но уже способным мыслить логически. «А ведь это, в сущности, очень благородно с ее стороны, — мелькнула мысль, — пристроить меня туда, где много девушек. Наверное, она хочет, чтобы наше расставание было для меня безболезненным».

Данилов вообразил картину своей женитьбы на какой-нибудь смазливой студенточке медицинского училища, которой на днях исполнилось восемнадцать, и не смог удержаться от смеха. Старушка, ждущая поезда рядом, старушка обеспокоенно обернулась.

— Все нормально, — сказал ей Данилов. — Разве что вам не мешает показаться врачу…

— С чего бы это? — благообразная на вид старушка, как это часто бывает, оказалась сварливой.

— У вас губы синюшные, — серьезно пояснил Данилов. — Цианоз называется.

— Сам иди врачу покажись! — нахмурилась собеседница. — Ржет тут как нехолощеный жеребец и еще оскорбляет…

Подошедший поезд заставил ее замолчать.

«Вечером дома будет разбор полетов, — подумал Данилов. — Беседа о высоком статусе врача и недопустимости его роняния. Или — как правильнее? — недопустимости его утраты? Нет, это не то, я же не утратил статус, а лишь, как считают некоторые, опустил его до санитарского… Надо у матери спросить, почему „снижение“ говорить можно, а „роняние“ — нет. И как назло, Валеру сегодня замещать не надо…».

Данилов думал, что, проведя несколько ночей у своей пассии, Валера угомонится и уже не будет нуждаться в заменах, но ошибся: тайная любовь от времени становилась только крепче.

— Нет лучшего омолаживающего средства, чем внебрачные связи, — глядя на себя в зеркало, любил повторять Валера. — Все морщины разгладились.

— Конечно, — поддел его Данилов, — раздалась вширь твоя физиономия нешуточно, кожа натянулась, какие могли остаться морщины? — Валера и впрямь прибавил к своим полутора центнерам не меньше полупуда…

Домой не тянуло, заданий было мало, поэтому Данилов работал не спеша. Покончив с приготовлением микропрепаратов, он набрал в музее кучу интересных «стеклышек» и около часа рассматривал их под микроскопом.

«Эх, если бы можно было на месяц утащить все музейные экспонаты домой вместе с микроскопом! — думал он. — Разложить на столе атлас, подбирать соответствующее „стеклышко“, сравнить, обдумать… На кафедре или на работе знания не усваиваются так хорошо, как дома — окружающая обстановка мешает».

Домой Данилов приехал к девяти часам вечера. Елена была дома — на вешалке висел ее плащ, а на полке стояла сумка. Данилов открыл дверь своим ключом, вошел и сообщил:

— Это я.

— Ужинать будешь? — донеслось из кухни. — Есть жареная картошка.

— Буду, — миролюбиво ответил Данилов.

Елена была не в духе, иначе непременно вышла бы его встретить. Провоцировать ее на скандал Данилову не хотелось, так же, как и не хотелось устраивать диспут на тему: «Какая работа приличествует врачу». Хотелось съесть что-нибудь горячее и вкусное, выпить рюмку-другую, закончить ужин чашкой кофе, принять душ и завалиться спать. Ну, может быть, еще почитать с четверть часа на сон грядущий.

— А что у нас к картошке? — поинтересовался Данилов, входя на кухню.

— Курица, — не оборачиваясь, ответила Елена, мывшая посуду.

— Прекрасно!

Данилов взял только что вымытую Еленой тарелку, положил из стоявшей на плите сковороды поджаренную крупными кусками с хрустящей корочкой картошку, из соседней кастрюли достал кусок тушеного куриного филе, поставил тарелку на стол и полез в холодильник за горчицей и водкой.

Елена обернулась, выразительно посмотрела на бутылку и продолжила мытье посуды. Данилов убрал водку обратно и сел за стол.

— Очень вкусно! — сказал он Елене, вытиравшей руки.

— Я рада, что тебе понравилось.

Елена заварила кипятком пакетик чая и села напротив Данилова.

— Как ты считаешь, — начала она, — вежливо ли обрывать разговор, тем более деловой?

— У меня разрядился аккумулятор.

— Данилов, твои шуточки, вернее, выходки хорошо мне известны. Но не кажется ли тебе, что человек, желающий сделать для тебя нечто полезное, не заслуживает подобного обращения?

— Каатся! — с набитым ртом промычал Данилов.

— И почему ты так сразу и наотрез отказался от моего предложения? Там же, помимо удобного графика и удобного расположения, платят довольно неплохо. У преподавателей куча всяких надбавок…

— Я знаю, — подтвердил Данилов. — Мне мама рассказывала.

— Тогда почему ты так отреагировал?

— Да нормально я отреагировал, Лен! — Данилов начал терять терпение. — Ты предложила, я отказался. Замяли, проехали, забыли!

— Но почему? — упорствовала Елена. — И почему ты был столь резок?

— Да не был я резок! — поняв, что доесть спокойно ему не дадут, Данилов отодвинул от себя тарелку и положил перед собой на стол сцепленные в замок руки. — Просто я не люблю, когда меня пытаются уговорить или заставить. Сказал нет — значит нет! А уж заводить разговор про то, что доктору не пристало санитарить в морге, это не бестактно, это подло!

Слово вырвалось случайно, Данилов хотел сказать «пошло».

— Прости! — с неимоверным сарказмом сказала Елена, вставая из-за стола.

Она ушла, оставив нетронутой свою чашку с чаем. Данилов услышал, как хлопнула дверь спальни, придвинул к себе тарелку и продолжил ужин, запивая его чаем жены: не пропадать же добру.

Когда тарелка опустела, Данилов вымыл посуду, снял с крючка джезву и стал варить себе кофе.

— Добрый вечер, — Никита пришел выпить воды.

— Добрый-добрый, — ответил Данилов. — Как дела?

— Не очень, — признался Никита и, понизив голос, добавил: — Мать как с цепи сорвалась сегодня…

— Не думаю, что это выражение следует применять к близким людям, — заметил Данилов, не отводя глаз от джезвы, чтобы не упустить тот момент, когда пена начнет подниматься. — Можно сказать — «нервничает» или «немного не в себе», нет, лучше все же «нервничает».

— Нервничает она по-другому, — возразил Никита, наливая в стакан воду из фильтра-кувшина. — А сегодня именно то, что я сказал. Даже подзатыльник мне дала…

— Да ну! — не поверил Данилов. — За что?

— Сел за стол с немытыми руками.

— Ее можно понять и простить, — Данилов снял джезву с плиты и перелил кофе в чашку. — Будем считать случившееся единичным случаем.

— Вы плиту не выключили.

— Спасибо. Тебе не надо помочь с уроками?

— Нет, я уже все сделал. А правда, что у покойников усы и борода растут после смерти?

— Неправда, просто немного усыхает кожный покров и оттого волосы на лице становятся чуть длиннее, ведь часть волоса скрыта в толще кожи.

— Ясно. А так, чтобы борода за ночь отросла до пояса, не бывает?

— Поменьше смотри ужастиков, — посоветовал Данилов. — Лучше спать будешь.

— Я и так хорошо сплю, — ответил язвительный отрок и ушел к себе.

Пока кофе остывал, Данилов позвонил матери. Разговор старался вести бодрым, веселым голосом, чтобы не вызвать ненужных вопросов; и ему это вполне удалось.

Елена на кухне больше не появлялась. Данилов слышал, как она пошла в ванную и как вышла оттуда, слышал ее традиционную вечернюю перебранку с Никитой, никак не желавшим вовремя ложиться спать.

«Нет, надо договорить, — решил Данилов, — а то все растянется на несколько дней. Оно мне надо?».

Елена никак не отреагировала на появление Данилова — она лежала поверх покрывала и смотрела «Карнавальную ночь» — поднимала себе настроение.

Данилов улегся рядом, минут пять посмотрел фильм, а когда Гурченко начала петь, сказал:

— Не обижайся, пожалуйста, наболтал я лишнего…

Елена взяла лежавший под правой рукой пульт, наполовину убавила звук, посмотрела на Данилова и спросила:

— Так ты пойдешь на собеседование? Время не ждет.

— Нет, не пойду, — очень мягко, словно разговаривая с маленьким ребенком, ответил Данилов.

— Почему?

— Потому что я не гожусь в преподаватели. Я несдержан и обидчив. Вот, не далее, чем сегодня, я подрался с одним из наших ординаторов.

— Из-за женщины? — Елена прищурила глаза и стала похожа на приготовившуюся к прыжку кошку.

«Она еще меня и ревнует! — поразился Данилов. — Или просто делает вид? Но как натурально…».

— Нет, он просто ляпнул то, чего не следовало…

— Тебе сколько лет, Данилов? — Елена повернулась на бок и посмотрела на Владимира так, словно раньше никогда его не видела.

— Много, — вздохнул Данилов. — Как раз за не очень корректный намек на мой возраст, мой противник и получил по морде.

— Завтра облей его кипятком, — серьезно посоветовала Елена. — Не изменяй своему стилю.

— Тебя послушать… — поморщился Данилов. — Кстати, ты сама себе противоречишь.

— Это почему же?

— Если я склонен поливать людей кипятком налево и направо, то разве я гожусь в педагоги? Хотя ты прекрасно знаешь, что кипятком как оружием возмездия я пользовался всего раз в жизни, когда облил Бондаря.

И вообще — давай закончим пререкаться! Засыпать надо в благостном состоянии, чтобы снились хорошие сны.

— Мне давно уже ничего хорошего не снится.

Елена снова легла на спину, прибавила звук и стала смотреть фильм дальше. Данилов пошел в ванную — лечить головную боль контрастным душем.

— Вот ведь как бывает, — поделился он со своим отражением в зеркале. — То жизнь как жизнь, а то — какое-то наваждение.

Отражение подмигнуло — не грусти, мол, все будет хорошо. Данилов сделал вид, что поверил.

Глава девятая. «Заработок».

— В хранилище с утра гроб стоит, — сказал Валера. — А в гробу лежит бабка Арсеньева, Калерия Филипповна, семнадцатого года рождения. Раньше таких называли ровесниками Октября.

— Мне-то до нее какое дело? — Данилов принимал дежурство.

— За ней едут, едут, да все никак не доедут. Или же специально в ночь выезжают, чтобы к утру добраться до семейного склепа где-нибудь под Саратовом. Короче — звонили час назад, интересовались, есть ли кто дежурный…

— Ты мне порядок выдачи тел объясни…

— Это я и собирался сделать. Согласно инструкции, выдача трупов из патологоанатомического отделения родственникам умершего или уполномоченным ими лицам производится по предоставлении ими гербового свидетельства о смерти и паспорта получателя, — отчеканил Валера. — В журнале приема и выдачи трупов зарегистрируешь дату выдачи трупа, фамилию, имя, отчество и номер паспорта получателя — по водительским правам труп не выдают, — а также номер гербового свидетельства о смерти с указанием выдавшего его ЗАГСа. И не забудь написать в журнале место захоронения трупа. Можешь со слов, лишь бы было указано. Ну и про зубы желтого металла и прочие ценности тоже не забывай, когда они есть. У Арсеньевой, правда, ни зубов, ни ценностей нет, дочь еще в отделении зубные протезы забрала.

— Ясно.

— Бабка обмыта, уложена, накрашена, духами опрыскана… Ваше с Сашкой дело — гроб сюда, — Валера топнул ногой о пол приемной, — выкатить. Со скорбным благообразным выражением лица, без ухмылочек…

— Я понимаю.

— И получить благодарность за труды. Все услуги по бабке оплачены, так что деньги возьми себе. И учти, — подчеркивая серьезность своих слов, Валера погрозил Данилову пальцем, — сколько бы тебе ни дали, Сашке больше трех сотен не откидывай, так у нас принято. А то разбалуются, к хорошему быстро привыкают. Вот и все.

— А какие-нибудь документы выдаем вместе с трупом? — уточнил Данилов.

— Нет, только труп в гробу. Свидетельство у них уже на руках.

Пожав Данилову руку, Валера ушел. Спустя минуту после его ухода на столе зазвонил телефон. Данилов поднял трубку.

— Але, это морг? — спросил женский голос.

— Морг.

— Мы через час будем у вас, подготовьте к выдаче тело Калерии Филипповны Арсеньевой.

— Уже готово. Приезжайте.

— А вы нам ее сразу найдете и отдадите? — удивилась незнакомка.

— Да, а как иначе.

— Ну, не знаю, — замялась женщина. — В аэропортах вон сколько приходится багажа ждать…

Данилов положил трубку и отправился в комнату отдыха — читать детектив из средневековой японской жизни. Ложиться спать не было смысла, сначала следовало выдать труп.

Самый умный японский сыщик еще не успел толком вникнуть в хитросплетение интриг сегунского «гарема», как прозвенел дверной звонок. Перед тем как выйти в коридор, Данилов взглянул на себя в зеркало и остался доволен. Выражение лица уставшего за день человека было каким надо — скорбным и благообразным.

— Мы за Арсеньевой, — ухоженная женщина, с ног до головы одетая в черное, протянула Данилову свидетельство о смерти. — Я звонила недавно…

За ее спиной переминался с ноги на ногу полный мужчина в черном кожаном плаще, таком потертом, что он вполне мог помнить времена социализма.

Данилов взял свидетельство. Все было правильно — Арсеньева Калерия Филипповна, год рождения совпадал.

— Ваш паспорт, пожалуйста.

Женщина порылась в маленькой лакированной сумочке («чего там рыться-то», — подумал Данилов) и протянула паспорт.

— Только быстро, пожалуйста, а то нам во Владимир ехать…

«Все как предсказал Валера. Только вот с городом не угадал».

— Я быстро, — пообещал Данилов, раскрывая «Журнал приема и выдачи трупов патологоанатомического отделения».

Он заполнил графы, вернул документы и сказал:

— Подождите, сейчас вывезем.

— Толя, помоги, — распорядилась женщина.

Мужик в плаще шагнул вперед. Данилов представил, как тот заходит в залитое белым светом люминесцентных ламп хранилище, видит гроб в окружении обнаженных трупов, устремляет взор ввысь и тихо или громко, это уже как выйдет, обрушивается на пол. «Возись еще с ним, в чувство приводи. А, не дай бог, расшибется — так в травму отправляй. Травматологическое отделение — оно здесь, рядом, пятый этаж соседнего корпуса, но сколько с этим самотеком из морга будет возни. Опять же — и у мужика свои хлопоты, и Валеру палить незачем», — подумал Владимир, а вслух сказал короче:

— Туда посторонним нельзя! Мы сами.

— Только недолго… — снова завела свою песнь женщина.

— Мигом, — пообещал Данилов, не спросив: «Если вы так торопитесь, отчего не приехали раньше?».

Гроб оказался сосновым, легким, да и весила Калерия Филипповна немного — килограмм шестьдесят. Данилов с Сашей без труда погрузили гроб на особую, усиленную и низкую, «ритуальную» каталку, стоявшую здесь же, в хранилище.

— Ой, как быстро, — восхитилась женщина. — Толя, зови водителя. Вы нам поможете в автобус погрузить?

— Помогу, только сначала убедитесь, что все верно. А водителя не надо, пусть у автобуса стоит. Мы сами вывезем.

Толя ушел. Данилов и охранник сняли с гроба крышку. Женщина всхлипнула.

— Мама!

Крышка вернулась на место.

— Распишитесь здесь.

Женщина, не глядя, расписалась в журнале.

Как только гроб поставили в автобус, дама снова полезла в сумочку.

— Спасибо, — ее рука скользнула в карман даниловского халата.

— И вам спасибо, — рука вернулась в сумочку, а оттуда — в нагрудный карман черной формы охранника.

«Так лучше, — подумал Данилов. — Делиться не придется, а значит, и обид никаких не будет».

Он опустил руку в карман и попытался определить, какую сумму ему дали. Кажется, Чехов писал о том, что доктора умеют на ощупь определять достоинство банкнот. Данилову определить не удалось — он смог только пересчитать. Банкнот было шесть: «Скорее всего — четыре сотенных и два полтинника».

В приемной оказалось, что банкноты были пятисотрублевыми. Три тысячи. Данилов переложил деньги в карман джинсов и попробовал прикинуть — из чистого любопытства, — сколько зарабатывает Валера за дежурство, ведь днем у него было много работы. Получалось, что санитары моргов зарабатывали больше многих врачей.

За недолгое время своей работы здесь Данилов уже успел узнать, что санитары в патологоанатомических отделениях делятся на две категории — «элиту» и «шестерок».

Элита работала с родственниками умерших. Выслушивала просьбы и пожелания, обещала, что все будет в лучшем виде, помогала оформлять документы, бальзамировала и гримировала покойников… Короче говоря — делала чистую работу, оставляя черную шестеркам.

Нынешнее бальзамирование сильно отличается от того, которое делалось в Древнем Египте, но египтянам нужна была вечная мумия, а современным людям достаточно было, если труп благополучно долеживал до похорон.

Вот самый простой и распространенный способ современного бальзамирования. Если труп не вскрывали, в его артерии при помощи большого шприца вводят консервирующую жидкость — смесь формалина с карболовой кислотой и еще кое с чем, состав мог варьироваться; по кровеносной системе она распространяется по всему организму. Со вскрытым трупом возни больше. Органы несколько часов выдерживаются в консервирующем растворе, крупные сосуды вначале тщательно перевязываются и только потом заполняются раствором.

В комнате отдыха Данилов тщательно вымыл руки, выключил свет, лег на заранее застеленный диван и тотчас же заснул. Ему приснилось, что они с Еленой поженились и отправились в свадебное путешествие на море — то ли в Турцию, то ли в Египет, то ли еще куда.

И там, во время первого же совместного купания, Елена уплыла далеко-далеко. Плыла она настолько быстро, что Данилов за ней не поспевал. Испугавшись, что Елена может исчезнуть навсегда, Данилов принялся еще старательнее работать руками и ногами и… проснулся, чтобы услышать очередной звонок из приемной.

На этот раз «труповозка» привезла труп на временное сохранение по социальным показаниям — покойница жила в коммунальной квартире. Вместе с телом приехала племянница покойной. Очень редкий случай — «труповозы» никогда не берут сопровождающих.

По поведению племянницы сразу было видно, что, несмотря на свою молодость (Данилов не дал бы ей и тридцати лет, а возраст он определял точно), она работает на начальственном посту. Дождавшись, пока Данилов закончит осматривать труп, племянница тоном, исключающим всякую возможность возражения, сказала:

— Доктор, тетю нужно сохранить до похорон в надлежащем виде!

Секундная пауза. Строгий взгляд из-под модных очков — хорошо ли, правильно ли ее поняли?

— Ее единственная дочь живет в Бельгии. Я уже позвонила ей, но прилететь прямо завтра она не сможет.

Дня через два, если не через три. У нее бизнес.

Данилов понимающе кивнул: бизнес есть бизнес, действительно, что может быть важнее?

— Распишись, — нетерпеливо попросил пожилой фельдшер-«труповоз», чувствуя, что разговор может затянуться надолго.

Данилов расписался. Фельдшер ушел.

— Я готова сейчас же оплатить все расходы по сохранению, — племянница достала из сумки бумажник, размерами и строгим видом походивший на мужской.

— Не надо, — быстро сказал Данилов. — Все это с утра. Я не решаю подобные вопросы.

— Неужели на это нужны какие-то особые полномочия? — племянница закатила глаза, покачала головой и немного поиграла бровями, изображая крайнее удивление.

— Таков порядок, — отозвался Данилов.

— Тогда хотя бы положите тетю в холодильник! — умоляющий взгляд, дрожащий голос. — А то знаю я, как это у нас делается: скинете не глядя у горячей батареи!

«Откуда они берут эти байки? — подумал Данилов. — Одной выдача трупа кажется столь же долгой, как выдача багажа, другая уверена, что трупы сваливают возле горячих радиаторов. Поистине, неисповедимы пути людского воображения…».

— В хранилище нет горячих батарей, — ответил Данилов. — Оно не нагревается, даже наоборот — охлаждается.

— Я не вчера родилась, — огрызнулась девица. — У нас повсюду, где должно быть тепло — жуткий холод.

А там, где должно быть холодно…

— Жуткий жар, — закончил за нее Данилов.

— Вот именно, — племянница достала из бумажника две тысячерублевые банкноты и протянула их Данилову со словами: — Вы положите тетю в нормальный, работающий, холодильник и скажите мне, к кому я должна завтра подойти. И во сколько. Желательно пораньше, до работы.

Данилов секунду-другую поколебался, но деньги взял: отчего же не взять, если дают.

— Я прямо сейчас положу ее в холодильник. В работающий, — пообещал он. — А сюда вы можете приехать прямо в семь часов. Здесь будет Валера. Он решает все вопросы.

— Прямо как мистер Вульф в «Криминальном чтиве», — сказала племянница. — Тогда — до свидания.

— Всего доброго.

Проводив племянницу и заперев за ней дверь, Данилов разбудил заснувшего было охранника и с его помощью отвез труп в хранилище.

Вдоль одной из стен стояли в ряд трехсекционные холодильники для трупов, по сути своей ничем не отличавшиеся от обычных. Стальной корпус, теплоизоляция, компрессоры. Их поддоны и вообще все внутренние детали, в том числе и стенки, были изготовлены из оцинкованной стали. На полу холодильной камеры были желобки и отверстие для слива. Отличительной чертой холодильников являлся вентиляционный блок, который стерилизовал и дезодорировал воздух в холодильнике.

И разумеется, идеальная изоляция, чтобы трупный запах не выходил наружу.

Лампочки внутри тоже были и работали исправно. Холодильники могли использоваться как для недолгого хранения трупов при температуре около ноля градусов, так и для долгосрочного хранения при минус двадцати. Надежное, хорошо сконструированное оборудование.

Камеры и секции были пронумерованы, чтобы можно было сразу найти нужный труп.

Покойница легла в седьмую секцию. Данилов вернулся в приемную, приложил к документам записку с номером секции, сделал соответствующую отметку карандашом в журнале и снова пошел спать.

На этот раз снов не было. Лег — и провалился в темноту, из которой его вытащил Валера.

— Как ночь?

— Хлебная, — ответил Данилов.

— Тогда можно тебе и не платить? — пошутил Валера, протягивая три пятисотки.

— Нашел альтруиста, — в тон ему ответил Данилов, забирая деньги.

Он проснулся бодрым и веселым: и поспал, и заработал. Три тысячи да две тысячи, да стандартная такса за дежурство — это почти что квартальный заработок ординатора. Данилов слышал, что в Советском Союзе ординаторы получали в месяц около ста рублей, которых вполне хватало на скромную жизнь. Современную стипендию съедал проездной и несколько скромных обедов в фастфуде.

Данилов привел себя в порядок и поехал на кафедру, не забыв позавтракать в пельменной, где он уже успел стать завсегдатаем.

«Как же много в жизни зависит от денег, — подумал он, выходя из метро. — Как я раньше этого не замечал?

Наверное, начинаешь замечать безденежье только тогда, когда денег не хватает даже на мелкие радости жизни».

В раздевалке Данилов столкнулся с Денисом, уже одетым в халат. «Вот рожа, — лениво подумал Владимир. — Хоть снова бей его в челюсть или еще куда». Дениса передернуло, но он мгновенно взял себя в руки и деревянным голосом произнес:

— Доброе утро.

— Доброе утро, — столь же равнодушно ответил Данилов.

Обошлись без рукопожатия — на это у обоих не хватило дружелюбия. Владимир посторонился, освобождая Денису проход.

Порой обмен ударами приносит куда больше пользы, чем длительные словесные перепалки. Наверное, есть в мужских драках какой-то скрытый смысл…

Данилов переоделся и пошел в секционный зал — на вскрытие, которое проводил Ерофеев вместе с одним из штатных больничных патологоанатомов. Послеоперационный сепсис у мужчины семидесяти двух лет. Дочь умершего грозила больнице судом и прочими неприятностями. Интересно было посмотреть, как Ерофеев будет проявлять «гибкость ума» при полном сохранении объективности.

«Нет, что не говори — у судебного эксперта есть перед патологоанатомом одно преимущество, — заключил Данилов. — Он имеет дело с последствиями преступных действий, а патологоанатом — с последствиями работы своих коллег, большей частью знакомых ему лично.

А своих судить и оценивать всегда тяжелее».

На следующей неделе Данилова ждала двухнедельная работа в судебно-медицинском морге номер тринадцать, находившемся при семьдесят пятой городской больнице.

По мнению заведующего кафедрой, каждый ординатор должен был получить хотя бы общее представление о смежной специальности, прочувствовать различие и сходство между ними, и вообще — быть в курсе. Мало ли как повернется жизнь, мало ли куда занесет она патологоанатома. Не исключено, что когда-нибудь придется давать заключение и по криминальному трупу. Да и вообще — случается так, что начинает врач вскрывать сугубо бытовой труп и обнаруживает, что он — криминальный, подлежащий передаче судебным медикам.

В судебно-медицинский морг ординаторов отправляли не группой, а попарно или поодиночке. Данилов оказался в паре с Ириной и счел это оптимальным вариантом: и по делу поговорить можно было, и на отвлеченные темы пообщаться. Практикум по судебной медицине должен был начаться со среды. В тринадцатом морге Данилову доводилось бывать в студенческую пору, он даже помнил имена некоторых сотрудников, правда, не был уверен, что узнает их при встрече.

Данилов вдруг вспомнил, что дома у матери где-то должна валяться старая, но очень толковая книжка «Основы техники судебно-медицинского исследования трупов», купленная лет десять назад в букинистическом отделе. Надо бы проведать мать, а заодно и книжку найти.

Данилов подивился свойствам человеческой памяти — он хорошо помнил внешний вид книги, помнил залом на одном из углов, помнил полусведенную библиотечную печать на титульном листе, помнил то, что четырнадцатая страница была чем-то залита, наверное, чаем; но вот куда он положил книгу — не помнил совершенно. Только был уверен, что она где-то дома…

Поздно вечером во вторник Данилов случайно набрел в сети на очень интересную статью, описывающую злоупотребления, творившиеся в одном из моргов украинского города Харькова.

Чего там только не было! Если верить автору, пожелавшему сохранить свое имя в тайне, незаконное предпринимательство было буквально поставлено на поток.

Люди делали деньги на покойниках; счет шел на десятки тысяч гривен.

Подложные заключения, согласно которым насильственная смерть становилась естественной; сокрытие вещественных доказательств, якобы утерянных в морге; выдача заключения без вскрытия тела, на основании одного лишь осмотра; превращение смерти от передозировки наркотических средств в смерть от кровоизлияния в мозг для того, чтобы родственники умершего наркомана могли получить страховку; подмена образцов тканей, взятых для исследования; и многое другое…

Один из приведенных в статье примеров, в котором забитый до смерти чудесным образом превратился в умершего при падении с лестницы, напомнил Данилову старый анекдот: «Клянусь вам, гражданин судья, потерпевший поскользнулся и сам случайно упал на мой нож.

И так семнадцать раз».

На все услуги морга существовал прейскурант. И на вскрытие без очереди, и на выдачу трупа в приличном виде, и на бальзамирование трупов… Часть неправедных денег шла наверх в виде «налогов» и «отчислений», и именно в этом, как был уверен автор, заключался секрет длительного процветания подпольного бизнеса.

— Да это же просто пещера Али-Бабы! — сказал вслух Данилов, дочитав статью до конца.

Экран ноутбука никак не отреагировал на его слова.

Данилов побродил по сети еще немного и наткнулся на более интересную статью о том, как в славном городе Ельце заместитель начальника местного бюро судебно-медицинской экспертизы организовал убийство своего «конкурента», заправлявшего самым крупным в районе бизнесом по оказанию ритуальных услуг. Труп несчастного нашли в подвале его собственного дома. Убийца постарался инсценировать смерть от несчастного случая — будто бы человек упал, спускаясь в подвал, ударился головой о железный угол лестницы и умер, — но ему не удалось обмануть следователя.

Заместитель начальника бюро судебно-медицинской экспертизы по совместительству тоже занимался ритуальным бизнесом, правда, оформленным на собственного шурина. Желая стать монополистом, он сговорился с одним из школьных приятелей и пообещал ему за убийство конкурента три тысячи долларов (вот уж поистине смехотворная сумма для такого дела!). Приятель, благодаря пьянству превратившийся в законченного маргинала, согласился. На скамью подсудимых школьные друзья сели вместе…

На пятой статье, рассказывавшей о том, как судмедэксперт из Калининграда за пятнадцать тысяч долларов превратил двойное убийство в двойную же смерть от несчастного случая, Данилова потянуло в сон. Он посмотрел на часы и заторопился в душ. До подъема оставалось меньше пяти часов, а завтра, помимо прочего, надо было снова дежурить за Валеру.

Глава десятая. Легкий Флирт и дурная ночь.

Оказалось, что с момента последнего визита Данилова тринадцатый морг успел преобразиться из обычного, в меру обшарпанного учреждения в настоящую больницу двадцать первого века. С евроремонтом, дорогими светильниками, не менее дорогой мебелью и новейшим оборудованием.

Поначалу Данилову показалось, что, придя по правильному адресу, он волшебным образом попал совершенно в другое место, настолько разительными были перемены. Ира тоже была удивлена.

— Дворец! — коротко высказалась она, обводя глазами обстановку. — Настоящий дворец!

Только запах, витавший в коридорах дворца, остался прежним — пахло смертью и разложением, хотя и не так сильно, как могло бы: обновленная вентиляция отлично работала. Летом, в жару, под конец торгового дня, на любом из рынков возле мясных прилавков запах был куда хуже.

— Где можно найти доцента Астраханцева? — спросил Данилов у охранника, сидящего возле входа.

— Кабинет в конце коридора справа, — буркнул тот.

У нужной двери с табличкой «Доцент кафедры судебной медицины, кандидат медицинских наук Астраханцев Анатолий Николаевич» стоял унылый лысый небритый тип. Он то и дело зевал, и тогда исходящий от него запах перегара заметно усиливался. Данилов угадал в нем санитара.

— Вы к Толику? — спросил унылый. — Кого забираете?

— Никого, — ответил Данилов. — Мы ординаторы-патанатомы.

— Тогда ждите, — разрешил унылый.

— А где тут у вас переодеваются? — Данилов взял с собой не только халат, но и зеленый комплект-двойку, рубашку с брюками, оставшийся от работы в родильном доме. — В подвале?

— Вам переодеваться здесь! — скрюченным пальцем, на котором выдавались суставы, унылый показал на дверь кабинета и ушел в себя, потеряв всякий интерес к Данилову и Ире.

Ждать пришлось долго — с четверть часа.

— Где ты шляешься? — оживился унылый, увидев вдали очередную фигуру в белом халате, едва сходившемся на объемистом животе.

«А тут у них демократия, — подумал Данилов. — Толик», «шляешься»… И это доценту кафедры».

— Будто не знаешь, как у нас… — Астраханцев оборвал фразу и обратился к Данилову: — Вы от Георгия Владимировича? Ординаторы?

— Да, — хором ответили они.

— Хорошо, — Астраханцев достал из кармана халата ключ, отпер дверь, толкнул ее вперед и сделал приглашающий жест рукой. — Прошу, переоденьтесь, а мы пока с коллегой побеседуем в коридоре. Одежду повесьте в шкаф.

— Иди первая, — Данилов, посторонился, пропуская Иру в кабинет.

— Да вы что — не врачи, что ли? — удивился Астраханцев. — Переодевайтесь вдвоем, так быстрее! Или прикажете нам до обеда по коридору прогуливаться?

— Мы в молодости такими стеснительными не были, — добавил унылый.

Данилов вошел в кабинет вслед за Ирой.

— Действительно, чего нам стесняться? — улыбнулась девушка, однако на виду у Данилова переодеваться не стала. Она открыла дверцу шкафа и воспользовалась ею как ширмой. Данилову пришлось переодеваться прямо у входа, чтобы не вторгаться в приватное пространство.

— А ты странный, — вдруг сказала Ира, возясь за дверцей.

— Почему?

— Не делаешь комплиментов, не подбиваешь клинья, — короткий смешок. — Денис вон на второй день нашего знакомства, еще на первом курсе, предложил мне с ним переспать…

Данилов ничего не ответил.

— Я его отшила, — продолжила Ира. — Не люблю таких слащавых сиропных красавчиков а ля Том Круз.

А Илья осмелел только в ординатуре, в универе он был тихоней, — Ира на секунду выглянула из-за дверцы. — Представляешь, пообещал мне фантастически незабываемую ночь…

Данилов продолжал молча переодеваться.

— Я спросила, что он будет со мной делать, но его фантазия не пошла дальше «свяжу и зацелую». Мальчик пересмотрел эротики. А ты смотришь эротику?

— Нет, — честно ответил Данилов, застегивая халат. — Не смотрю. И жесткое порно тоже не смотрю.

И никогда не связывал женщин, за исключением пары шизофреничек на вызове. И знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Соблазнительница из тебя никакая. Не стоит рассказывать мужчине о том, что тебя домогались другие мужики, а ты им отказала.

— Почему?

— Потому что мужчины трепетны и мнительны. Он может испугаться, что ты и ему откажешь, и потеряет к тебе интерес. Или же не захочет долго тебя обхаживать…

— А как же любовь? — Ира вышла из-за дверцы, достала из шкафа вешалку-плечики и стала аккуратно вешать на нее свою одежду.

— Любовь — это другое, — Данилов подошел к шкафу.

— А как правильно соблазнять? — Ира посмотрела на Данилова так, что по его позвоночнику пробежало легкое тепло.

— Смотреть вот так, как сейчас, и рассказывать, как тебе нравятся мужчины моего типа, — Данилов сунул вешалку в шкаф.

— Коллеги, вы скоро? — Астраханцев постучал в дверь.

— Уже идем! — отозвался Данилов.

Астраханцев гулял по коридору в одиночестве.

— Пойдемте скорее, — поторопил он. — А то ничего не увидите. Маски взяли?

— Взяли.

— Скажите пожалуйста, Анатолий Николаевич, а у вас есть ароматическая мазь, которой под носом мажут? — спросила Ира.

— Нет, нам такая не нужна, мы привыкшие, — Астраханцев открыл дверь, ведущую на лестницу. — Нам вниз. Да и потом на сегодня у нас запланированы нормальные трупы.

— А на завтра? — не отставала Ира.

— А на завтра купите себе флакончик каких-нибудь вонючих духов, — посоветовал Астраханцев. — Если уж вам так надо.

В подвале ремонт был похуже — кремового цвета краска на стенах, недорогая шершавая плитка на полу, цепочка люминесцентных ламп на потолке. Никаких изысков, двери тоже простые, без отделки «под дуб» и медных ручек. Зато пахло здесь сильнее, причем запах уже можно было разложить на две составляющие — гнилостную и формалиновую. Ординаторы на ходу надели маски.

— Анатолий Николаевич, вы будете нас вести? — спросил Данилов.

— Да, — кивнул Астраханцев, — останавливаясь возле двери с табличкой «Секционный зал № 2». — Мы занимаемся с посторонними ординаторами по кругу, и сейчас как раз моя очередь. Заходите…

В зале было очень светло и очень оживленно. Пахло терпимо. Все четыре стола были заняты — на трех вскрывали, а на самом дальнем обмывали из шланга уже собранный труп. Вода стекала со стола на пол и извилистыми ручейками уходила в отверстие слива.

— Вот наш убитый, — Астраханцев подошел к столу, возле которого стояли две женщины — седая и брюнетка. Одеты они были одинаково — в белые халаты, зеленые непромокаемые фартуки, зеленые шапочки. Лица женщин были скрыты под масками. На столе лежал труп полного молодого мужчины лет тридцати. Живот его расплылся по столу и оттого покойник сильно напоминал грушу с руками и ногами. — Верочка, остановись на секунду…

— Пойду покурю, — седая положила скальпель на край стола и пошла к выходу, щелкая снимаемыми с рук перчатками.

— А я вам нужна, Анатолий Николаевич? — неожиданно низким басом спросила брюнетка.

— Нет, мы только посмотрим и обсудим. — Астраханцев был единственным в зале без маски.

Брюнетка тоже ушла.

— Каждый из вас по поручению следственных органов может быть привлечен для судебно-медицинской экспертизы, — начал Астраханцев. — Если, конечно, судмедэкспертов нет под рукой. Ваша задача — если даже и не ответить на все вопросы следователя, то хотя бы сделать все так, чтобы потом судебные эксперты на основании представленных вами материалов смогли ответить на эти самые вопросы. Короче говоря — не накосячить. А теперь, что вы мне скажите по поводу этого трупа? На вскрытый череп не обращайте внимания, я специально просил Веру Карловну до нашего прихода не трогать главного.

— Колото-резаное, — Данилов показал рукой на рану в правом подреберье.

— Да, вы правы, — кивнул доцент. — Можно не ворочать тело — это единственная рана. В судебно-медицинской практике повреждения колюще-режущими орудиями встречаются чаще других. Какие два главных вида колюще-режущих орудий вам известны?

— Обоюдоострые и одностороннеострые, — ответила Ира.

— Верно. Колото-резаные раны имеют линейно-щелевидную форму, которая при расхождении краев может превратиться в веретеноподобную форму. Края колоторезаной раны всегда какие?

— Ровные, — сказала Ира.

— Да, а углы в зависимости от лезвия бывают разными. Отличительный признак колото-резаной раны от резаной? — Астраханцев посмотрел на Данилова.

— Значительное преобладание глубины над линейными размерами на коже, — сказал Данилов.

— Да вы готовые судебные эксперты! — похвалил Астраханцев. — Разрез на коже обычно больше ширины клинка, так как одновременно с колющим происходит и режущее действие. Поэтому по размерам раны судить о ширине клинка нельзя. Вы можете только указать, что ширина клинка не более такого-то размера, беря за основу размер раны на коже. Также не всегда возможно судить о длине клинка по глубине раневого канала, поскольку клинок может быть введен в тело не целиком, а частично. Это прошу запомнить хорошо, на всю оставшуюся жизнь. А теперь скажите мне, что приходит вам в голову при виде этой раны. Вот, возьмите. — Астраханцев вытащил из кармана халата две пары резиновых перчаток и протянул их ординаторам.

Те надели перчатки и по очереди потрогали указательными пальцами края раны.

— Пальцы внутрь не совать, — предупредил доцент. —

Возьмите зонд.

Зонд с другими инструментами лежал на приставном столике. Данилов взял его и ввел в рану; глубина была приличной, чуть ли не двадцать сантиметров.

— Нож с односторонней заточкой, острый, с толстым обухом. Лезвие широкое, не короткое. Можно предположить кухонный нож.

— Можно, — согласился Астраханцев. — А почему нож с односторонней заточкой и толстый обух?

— Так форма у раны клиновидная.

— Прекрасно! Дальше вы представляете — замеряем, затем иссекаем раневой канал, внимательно осматриваем на предмет обнаружения посторонних частиц и не забываем…

Ординаторы молчали.

— Когда закончим с раной, то…

— Пишем заключение? — предположила Ира.

— Продолжаем вскрытие и ищем, нет ли какой другой причины смерти! — всплеснул руками Астраханцев. — А то попадаются любители — констатируют смерть от огнестрельного ранения, а покойник на самом деле умер от инфаркта. А это, согласитесь, большая разница для подсудимого — попала его пуля в живое тело или в уже мертвое, не так ли?

— Вы закончили? — к столу подошли Вера Карловна и брюнетка.

— Да, пойдем к другим.

Астраханцев перешел к соседнему столу.

— Что тут у вас?

— Висельник, — ответил мужчина, орудовавший ножом в брюшной полости. — С шеей я уже закончил.

— Обратите внимание на то, как разрезают кожу, — Астраханцев указал на шею трупа. — А для чего обязательно вырезают кожный лоскут с бороздой?

— Заспиртовать как улику? — предположила Ира.

— Нет, в деле достаточно фотографий и заключения судмедэксперта. Кожу со странгуляционной бороздой отделяют от мягких тканей и просматривают на свет для того, чтобы определиться — покойник был вдет в петлю живым или мертвым. Если борозда прижизненная, то по краям ее вы увидите расширенные и переполненные кровью сосуды, и нередко — мелкие кровоизлияния. Кроме того, фрагменты странгуляционной борозды непременно берут на гистологию. Освежите в памяти эту тему и зарубите себе в памяти, что при повешении странгуляционная борозда всегда-всегда направлена наискось снизу вверх! Кстати, знаете мой любимый вопрос на экзамене?

«Какими могут быть варианты расположения странгуляционной борозды при повешении в невесомости».

— Никакими, — сразу же ответил Данилов. — В невесомости повеситься не удастся.

— Верно. Пойдемте, здесь нам больше делать нечего.

Следуя за доцентом, Данилов и Ира вернулись в его кабинет.

— Перчатки уже можно снять, — улыбнулся Астраханцев. — Урна под раковиной. Есть ли у вас какие вопросы по сегодняшним трупам? Нет? Тогда оставшееся время прошу посвятить самостоятельному освежению в памяти темы поздних трупных изменений. Можете делать это у меня в кабинете — литература в шкафу, — а можете и у себя дома. Завтра рекомендую воздержаться от завтрака, простите мне этот неуклюжий каламбур.

— Почему? — не поняла Ира.

— Чтобы не заблевать секционный зал, — пояснил Астраханцев. — Вот вам ключ, надумаете уходить — отдайте его охраннику. Халаты и пижамы можете оставить в шкафу. Не пропадут.

Данилов с Ирой переглянулись.

— Да мы, наверное, сразу пойдем, — сказал Данилов. — Дома заниматься удобнее, и вас не будем стеснять.

— Как хотите…

— Хороший дядька попался, — сказала Ира на улице, зачем-то оглядываясь на серую четырехэтажную коробку морга.

— Да, не дятел какой-нибудь, — согласился Данилов.

Так, перебрасываясь ничего не значащими фразами, они дошли до метро.

— Ты не думай лишнего, — сказала Ира, обернувшись к Данилову на эскалаторе. — У меня просто было игривое настроение. Захотелось легкого флирта.

— Я и не думаю, — ответил Данилов. — Сам не прочь пофлиртовать, когда настроение хорошее.

— А почему оно плохое? — нахмурилась Ира. — Надеюсь, не из-за меня?

— Конечно, не из-за тебя, — заверил ее Данилов, но дальше тему развивать не стал.

Неожиданно освободившиеся часы совершенно не радовали. И еще — почему-то не хотелось сегодня ехать на работу. Не тянуло.

Внизу ординаторы распрощались — им нужно было в противоположные стороны. Данилов вдруг вспомнил, что целую вечность не был в центре. Захотелось пройтись по бульварам и вообще походить по улицам, просто так, без цели. День выдался самый подходящий: хоть и прохладный, но сухой, солнечный, редкий для поздней московской осени, которой пора уже было переходить в зиму.

Доехав с пересадкой до Трубной площади, Данилов первым делом изучил афишу Школы современной пьесы, потом зашел внутрь и купил два билета на следующую субботу. Повезло — места достались отличные, середина третьего ряда. Обошлись два билета в три тысячи рублей, но удовольствие того стоило. К тому же после спектакля так удобно можно было бы обсудить собственные проблемы и наконец поговорить по душам. Должен же кто-то сделать шаг навстречу… Пусть Елена и не выкажет огромной радости при виде билетов, но все равно не откажется пойти в театр. Данилов был уверен, что не откажется.

Выйдя из театра, Данилов пересек проезжую часть и оказался на бульваре, почти пустом и оттого еще более привлекательном. Улыбнувшись двум мальчикам садовского возраста, носившимся взад-вперед, пока их матери сидели на скамейке, Данилов подавил желание побежать с ними наперегонки и размеренным шагом пошел дальше.

— Ты не поверишь, как устала от такой жизни, — донесся до него голос одной из женщин. — Сидеть дома гораздо тяжелее, чем работать…

— Так всегда можно устроиться дворником, — сказал вслух Данилов. — Работа на воздухе, на людях и рядом с домом.

Женщины его не услышали, тем более что говорил он тихо, чуть не шепотом.

Только во время прогулок получалось подолгу не думать ни о чем. Рассеянно смотреть по сторонам и идти вперед. Если вдруг захочется загрузить мозг работой — можно считать шаги. Надоест тихий бульвар — можно свернуть на шумную улицу. Смена впечатлений — великое дело…

У станции «Китай-город» Данилов взглянул на часы и заторопился на работу. Обедать он собирался в своей пельменной. При любых обстоятельствах обед там должен был обойтись втрое дешевле, чем в центре Москвы.

Ровно через час он потянул на себя тяжелую железную дверь и кивнул охраннику Саше. Удивительно, но неизменно приветливый и дружелюбный охранник никак не отреагировал на приветствие.

— Добрый день! — Данилов решил подкрепить жест словами, но Саша продолжал смотреть прямо перед собой широко открытыми глазами.

Прежде, чем идти в раздевалку, Данилов завернул в приемную.

— Привет! Слушай, что там с охранником? — спросил он, пожимая руку санитару. — Сидит как памятник.

— Не обращай внимания, — махнул рукой Валера. — Он с утра такой. Двух слов сегодня не сказал. Но если пнуть — делает, что попросят. Влюбился, наверное, или умер кто из близких. Захочет — скажет. Ты-то как? Ночь отстоишь сегодня?

— Мы же договаривались, — Данилов пошел переодеваться.

Охранник сидел в прежней позе. Владимир попытался поставить ему диагноз, но бросил это занятие за недостаточностью данных. Потом так увлекся делом, что о странностях охранника и думать забыл. Время пролетело незаметно.

Около семи часов зазвонил мобильный. На экране высветился номер матери.

— Привет! — сказал Данилов.

— Вова, я на минуточку. Составляю планы на воскресенье и хотела бы пригласить вас на обед. Можешь заказать, что приготовить. Из моего репертуара, разумеется.

— Приду только я —Елену с Никитой, кажется, пригласили куда-то, — соврал Данилов. — Так что можешь обойтись жареной картошкой с котлетами.

Устраивать большие семейные посиделки не хотелось.

Мать заметит натянутость в отношениях и расстроится.

Переживать будет долго, намекая на то, что могла бы помочь советом, и так далее.

— Договорились. Тогда жду тебя к двум.

— Хорошо, — Данилов вытащил из аппарата для просушки готовые микропрепараты, выбрал один, поглядел на свет, хмыкнул и начал заполнять бланки.

Из-за разбитого под самый конец стеклянного пузырька с остатками фуксина пришлось дольше провозиться с уборкой, а потом еще долго тереть пальцы щеткой, стараясь отмыть их от пятен красителя. Наконец Данилов закончил. Хотел он одного — чашки крепкого кофе, пусть даже и растворимого. Заперев лабораторию, Владимир пошел в комнату отдыха и застал там Валеру.

—И в самом деле, что-то неладное с Сашкой, — озабоченно сказал Валера. — Ходит, как зомби. Может, укол ему какой организовать? Аминазин там или галоперидол?

— А он не наркуша? — спросил Данилов, наливая кипяток в чашку.

— Не замечал. Сашка больше выпить любитель. А ведь те, кто колется, — не пьют.

— Не всегда, — Данилов вспомнил одного из своих постоянных клиентов со «скорой помощи», амфетаминового наркомана Илью по кличке Дюбель, который в отсутствии «винта» не брезговал водочкой. — Может, их старшему позвонить?

— Видел бы ты их старшего! — скривился Валера. — Мужик прошел через все горячие точки и в каждой оставил по извилине. Чугунный человек! У него на все только один ответ: «Ну?» Ладно, давай выпьем на посошок…

Сегодня Валера пил лимонный «Абсолют».

— Хорошо живешь, — оценил Данилов, закусывая водку пряником.

Выбор закусок у Валеры сегодня был невелик — пряники да сушки, причем все немного черствое.

— По второй? — предложил санитар.

— Хорошего понемножку, — отказался Данилов. — Теперь кофе пить буду.

— Тогда я один выпью.

Валера опрокинул рюмку и ушел, хрустя сушкой.

Кофе на водку ложился хорошо — не только бодрил, но и согревал. Когда чашка опустела, Данилов вымыл ее и пошел на разведку.

В здании царило спокойствие, нарушаемое негромким храпом охранника. Саша спал сидя, удобно пристроив голову на сложенных на столе руках. «Вот и славно, — подумал Данилов. — Проспится — отойдет. Наверное…».

Стараясь не шуметь, он проверил, закрыты ли двери в вестибюле и в приемной и пошел в комнату отдыха, чтобы, по любимому выражению Полянского, «отдать себя в лапы Морфея».

Около часа ночи Данилов проснулся — ему показалось, что по коридору проехала каталка. Он прислушался, но никаких звуков больше не услышал. Ни звонка в дверь, ни голосов, ни шагов. «Померещилось», — решил Владимир, перевернулся на другой бок и сразу же заснул.

Примерно через час проснулся снова. Не от звуков, а из-за того, что от двери явственно тянуло холодом. Поеживаясь, вылез из-под одеяла и вышел в коридор. Там было холодно, как на улице. Создавалось впечатление, что открыта входная дверь.

Так и оказалось — дверь, ведущая из приемной на улицу, была распахнута настежь. Так же, как и дверь, отделявшая приемную от коридора.

— Саша! — громко позвал Данилов.

Никто не ответил. На посту у входа Саши не было.

Данилов вышел из приемного на пандус и огляделся.

Никого не было, только в окнах корпуса напротив мелькали тени. Он вернулся обратно, запер дверь на засов и отправился на поиски охранника. Обошел весь первый этаж, но так никого и не нашел. Попутно обнаружил отсутствие каталки и открытую дверь в хранилище. Свет в хранилище был включен.

Данилов выключил свет и закрыл дверь. На второй этаж подниматься не стал — интуитивно почувствовав, что там никого нет. Вернулся в приемную и достал мобильник.

— Валера, — сказал он, когда после дюжины звонков Валера наконец-то ответил. — У нас проблемы: Сашка сбежал. И каталку с собой прихватил. И в хранилище заходил, пока я спал. Как бы не с трупом на каталке он нас покинул.

— Через сорок минут буду, — Валера мгновенно понял серьезность произошедшего. — Если кто явится, то я побежал Сашку искать, а ты просто заработался и остался ночевать.

— Хорошо.

Данилов убрал мобильный обратно и уселся за стол — ожидать дальнейшего развития событий.

Оно не заставило себя долго ждать. Минут через десять в дверь постучали — требовательно, оглушающее громко, кажется, даже ногами.

— Кто там? — спросил Данилов, подойдя к двери.

— Начальник смены! — ответил хриплый мужской голос.

Начальник смены оказался коренастым мужиком с грубыми чертами лица и лысой головой, испещренной шрамами. Данилов сразу понял, что перед ним «чугунный человек». За спиной начальника, отступив на шаг, стояла свита: два молодых охранника.

— Вы кто? — Чугунный Человек исподлобья посмотрел на Данилова и, не дожидаясь ответа, задал следующий вопрос. — А где Валера?

— Я за него, — цитатой из старой комедии ответил Данилов.

— А вы кто?

— Совместитель.

— Фамилия?

— Данилов.

— А Валера где?

— Пошел Сашу искать.

— Валера еще до двенадцати ушел, как обычно, — подал голос один из свиты. — А Сашка через полтора часа с каталкой проехал.

— А меня ты разбудить не мог?! — начальник обернулся и погрозил парню кулаком. — Если бы из отделения не позвонили, то я только утром обо всем узнал бы! У-у, погоди еще.

— А что, собственно, случилось? — спросил Данилов, чувствуя себя неловко оттого, что его уличили во лжи.

— Это я у вас хотел спросить! — повысил голос начальник. — Почему наш сотрудник вдруг среди ночи грузит на каталку труп и везет его на прогулку?

— Ума не приложу, — развел руками Данилов. — Я проснулся, а его нет.

— Проснулся! — презрительно передразнил начальник. — Пока вы спали, он его до метро довез! Представляете эту картину? Ночь и труп на каталке едет… Только мертвых с косами вдоль дороги не хватает! А вы тут спите!

— А что бы мне не спать? — Данилов тоже повысил голос. — Тут не реанимация, в конце концов, время не поджимает. И вообще, я охранниками не командую. Какие ко мне вопросы?

— К вам — никаких, — слегка утих начальник. — Раз уж вы спали. Вопросы будут к Валере. И у меня, и у главного врача. Я за своих сотрудников отвечаю, а дежурный санитар — за своих жмуриков и свой инвентарь. Каталками и покойниками я не заведую, слава те Господи.

Ишь, что придумали… Пошли!

Охранники ушли. Данилов собрался запереть дверь, но решил, что это лишнее — все равно сейчас еще кто-нибудь явится.

Так и вышло. Следом за охраной прибежал ответственный дежурный по больнице — краснолицый мужчина с козлиной бородкой.

— Что у вас тут творится?! — с порога завизжал он. — Почему я должен ночью разбираться с вашими трупами?!

Что мне, больше делать нечего?!

Данилов молчал. Ответственный дежурный побесновался минут пять и убежал, пообещав прямо сейчас позвонить главному врачу.

«Звони, звони, — подумал Данилов. — Вот уж главный обрадуется. Еще и спасибо скажет».

Затем вернулся один из молодых охранников — не тот, что заложил Валеру, другой.

— Начальник велел Сашкин пост осмотреть, — сказал он.

«Не осмотреть, а обыскать, — подумал Данилов. — На всякий пожарный».

Парень несколько минут повозился на посту и ушел.

С четверть часа никого не было, Данилов даже заскучал; потом явился Валера, красный как помидор и пыхтящий как паровоз.

— Тебя охранник выдал, — сказал Данилов.

— Я уже в курсе, — Валера присел на край стола, отдышался и продолжил: — Сашка в милиции, вместе с дедом Бахаревым.

— С кем?

— Ну с трупом, который он украл. Бирка-то на нем осталась. Начальнику охраны всю информацию выдали.

Будет теперь шуму.

— Ответственный дежурный прибегал…

— Он-то чего?

— Поистерить.

— Ладно, — вздохнул Валера. — Ты, Вова, это… уматывай отсюда прямо сейчас. Так всем спокойнее будет.

Вот, держи…

Из кармана своей кожаной куртки Валера достал две тысячные банкноты и протянул Данилову.

— Я их сегодня не заработал, — покачал головой Данилов.

— Почему это? — искренне удивился Валера. — Ты тут ни при чем. Это я виноват — не стоило сегодня отлучаться. Или надо было действительно старшому насчет Сашки сказать. Бери же!

Данилов взял деньги и полез в карман за сдачей.

— А вот этого не надо, — остановил его Валера. — Пятьсот тебе на такси. Ночь же.

— Но…

— Все в порядке! Иди, переодевайся и сваливай, пока сюда целая комиссия не нагрянула!

Частника на старой, заезженной шестерке Данилов поймал удивительно быстро. Не успел поднять руку, как услышал скрип тормозов. Узнав, куда надо ехать, водитель поначалу запросил тысячу, но быстро снизил цену до пятисот.

— Я к дэнгам спакойна атнашус, — сказал он, врубая передачу. — Можна и за пятсот, когда дорога свободный.

За двадцать минут Данилов успел в подробностях ознакомиться с биографией водителя. У себя на родине джигит был личным шофером вице-президента, но из-за козней и интриг лишился работы и теперь вынужден был таксовать в Москве.

— Ты нэ сматры что я на такой машыне ехаю, — горячился водитель. — Я мэрсэдэс вадыл, бээмвэ вадыл, сааб, крайслэр…

— «Порше» и «бентли» не водил? — с серьезным видом поинтересовался Данилов.

— Нэт, — огорчился водитель, — нэ вадыл. Что — хароши машина?

— Очень.

— Эх, нэ было у нас такой.

Шум открываемой среди ночи двери испугал Елену.

— Вова, что случилось?! — Она выбежала в прихожую босиком, в ночной рубашке, но с тяжелым бронзовым подсвечником в руках.

Подсвечник со вставленной в него свечой всегда стоял на одном и том же месте в спальне на случай отключения электричества.

— Ничего страшного, — улыбнулся Данилов. — Ты прекрасно выглядишь.

— Ты явился среди ночи, чтобы сказать мне это?

— Да, разве это не повод?

— Есть будешь? Или только чай?

— Нет, спасибо. Ничего не хочу. Только — в душ и спать. Кажется, моим ночным дежурствам пришел конец.

— Я рада, — Елена ушла в спальню…

Данилов немного ошибся — конец пришел не только ночным дежурствам, но и самой подработке. Около полудня ему на мобильный позвонил Юрий Юрьевич и попросил прямо сегодня привезти заявление об увольнении по собственному желанию. Голос у заведующего отделением был усталый и немного раздраженный.

— Если меня уже не будет — просуньте заявление под дверь кабинета, — сказал он в завершение разговора и сразу же отключился.

Глава одиннадцатая. Надежды.

Сразу же после смерти запускается природный механизм самоуничтожения тела. Под действием различных ферментов внутренние органы начинают, образно говоря, переваривать себя. Они становятся дряблыми, желеобразными.

Ферментам помогают микроорганизмы, результатом их деятельности становится гниение. Микроорганизмы размножаются, проникая во все ткани и органы и питаясь ими.

Труп, на вскрытие которого доцент Астраханцев привел Данилова и Иру, вонял еще на подходе к секционной.

Отдельной, так называемой грязной, секционной, с шлюзом-тамбуром.

Мужчина пролежал дома около трех недель. Лежал при наглухо закрытых окнах, неподалеку от батареи отопления. Тепло стимулировало гнилостные процессы, а закрытые окна и хорошо подогнанная входная дверь долго не давали запаху разложения распространиться по дому.

Когда Астраханцев открыл дверь, ведущую из коридора в тамбур, вонь стала невыносимой. Ира побледнела, лоб ее покрылся испариной. Данилов, которому на «скорой» несколько раз приходилось возить донельзя грязных бомжей, покрытых гноящимися ранами, подумал о том, что некондиционные трупы пахнут все же хуже.

— Надевайте фартуки и можете заткнуть носы ватой, — Астраханцеву, кажется, смрад не досаждал совершенно; видимо, доктор успел привыкнуть.

Фартуки висели на стене, рядом со стеклянной полочкой, на которой лежали початая упаковка ваты, широкий и узкий бинт, несколько полосок лейкопластыря, а между ними стояли пузырьки с йодом, перекисью и зеленкой.

— Пункт первичной обработки ран, — прокомментировал Астраханцев, пока ординаторы надевали фартуки и помогали друг другу завязать их на спине.

Носы затыкать не стали. Одернули фартуки, натянули на руки перчатки и, задержав дыхание, вошли в секционную.

Труп был ужасен: сине-зеленый, раздувшийся, с просвечивающими через натянутую кожу сосудами. Кожа на боках расслоилась. Образовавшиеся пузыри были заполнены мутной желто-бурой жидкостью, похожей на гной.

Один или два пузыря успели лопнуть, другие пока еще ждали.

Раздувшаяся шея словно исчезла, казалось, что голова покойника сидит прямо на плечах. Увеличившиеся глазные яблоки резко выпячивались наружу, между толстых, словно карикатурных, губ свешивался влево огромный черный потрескавшийся язык.

Огромные конечности покойника (газы, всюду газы!) были раскинуты в стороны, мошонка своими размерами напоминала голову.

— Красавец, — выдохнула Ира, цепляясь за руку Данилова, чтобы не упасть.

Студентам на кафедре судебной медицины демонстрируют разложившиеся трупы — учебный процесс, как-никак. Но одно дело, зажав нос, из-за спин более стойких однокурсников смотреть на преподавателя, а другое — подойти вплотную к «разложенцу» и начать вскрытие.

Осматривать, переворачивать, разрезать, выпуская наружу зловонные газы, копаться в склизких внутренностях… Мало с чем можно сравнить это сомнительное удовольствие.

— Если уж невыносимо — можете выйти, — снизошел Астраханцев. — Еще один труп мне здесь ни к чему.

— Все нормально, — Ира постаралась взять себя в руки, но даниловскую не отпустила.

— Я намеренно пригласил вас за полчаса до начала вскрытия, чтобы обратить ваше внимание на кое-какие нюансы. Подойдите поближе…

Астраханцев встал у головы покойника. Данилов — справа от него, Ира — слева.

— Проведем наружный осмотр на предмет поиска ран и прочих следов внешнего воздействия. Разумеется — прижизненных. Ворочайте осторожно!

Осмотр занял несколько минут.

— Ну, что? — поторопил Астраханцев, наблюдавший за действиями Данилова и Иры не сходя с места. — Есть или нет?

— Нет, — ответил Данилов.

— Посмотрите лучше, — посоветовал доцент, указывая на недлинную «рану», проходящую наискось у левого соска трупа. — Вот это что такое?

— Кожа под давлением газов лопнула, — ответил Данилов.

— Обоснуйте, — потребовал Астраханцев.

— Ну, во-первых, следует обратить внимание на края… — начал Данилов.

Пока он отвечал, Ира стояла с закрытыми глазами и пыталась перебороть тошноту. Ей это удалось, хотя и с трудом.

— А вы молодцы, держитесь, — похвалил Астраханцев. — Первый раз тяжело, второй — противно, а третий — уже в порядке вещей.

Данилов вдруг понял, что трупный запах, а если точнее, смердящая вонь, больше не досаждает ему. Притерпелся, перевозбужденное обоняние решило взять тайм-аут.

— Сейчас уже придет доктор Равлик, — посмотрев на часы, сказал Астраханцев. — Есть желание ассистировать ему?

— Есть! — ответила Ира.

— Вот и прекрасно. В час я жду вас у себя.

Астраханцев ушел.

— Прогуляемся? — предложил Ире Данилов.

— Не стоит, — преувеличенно бодро ответила Ира. — Потом же возвращаться придется. Как же хорошо, что я стала патологоанатомом, а не судебным врачом!

— Ну, пока еще не стала, — поддел ее Данилов.

— О, помощников бог послал! — прозвучало от дверей.

Доктор Равлик оказался тем самым унылым типом, которого Данилов вчера принял за санитара.

— Зовут меня Виктор Тарасович, — представился он, вооружившись скальпелем.

— Ирина.

— Владимир.

— Ну, начнем!

Скальпель вонзился в труп, и Данилов сразу же ощутил дурноту. Он рано обрадовался тому, что обоняние якобы притупилось.

Работал доктор Равлик профессионально, быстро и четко. Участие ординаторов было чисто символическим — принять, подержать, переложить.

— Трансмуральный инфаркт! — оповестил он, поднимая вверх разрезанное сердце, похожее на бурую медузу.

Данилов знал, как выглядит участок некроза на сердечной мышце, но на том, что лежало в широкой ладони Равлика, ничего толком не увидел. Осталось поверить на слово…

— Голову у «разложенцев» я всегда оставляю напоследок, — сказал Равлик, поднимая пилу.

— Почему? — спросил Данилов.

— Да потому, что мозги — скоропортящийся товар.

Чего там искать?

Мозги и впрямь успели превратиться в зеленовато-бурую студенистую слизь.

— Трансмуральный нижний инфаркт, — подвел итог судмедэксперт, заканчивая вскрытие. — Смерть от естественных причин.

— А как его зашивать будут? — поинтересовалась Ира. — Он же весь расползается.

— А зачем? — удивился Равлик. — Таких выдают родным в закрытых герметичных гробах, которые в народе называются цинковыми. Складывают туда в разукомплектованном виде — земля все примет. Этот еще красавчик, вот, помню, в августе был у меня один труп, пролежавший месяц в реке и изрядно обгрызенный раками… М-м-м! — Равлик закатил глаза кверху и почмокал, словно гурман, пробующий экзотическое блюдо.

— Так я нашел в нем пулю, порылся — и нашел! Дело — оно мастера боится! Ну все, можно и покурить…

— Такое впечатление, что я вся пропиталась этим запахом! — сказала Ира, поднимаясь по лестнице.

— Можно душ принять.

В каждом морге непременно есть душевая.

— Принять можно, только вот полотенца у меня нет, — развела руками Ира.

— Тогда давай выйдем на улицу — хотя бы проветримся, — улыбнулся Данилов.

— Это мысль! — поддержала Ира.

Они вышли на крыльцо прямо в халатах. Дальше идти не хотелось — шел дождь. Постояв под козырьком минут пять, ординаторы вернулись в здание.

— Теперь можно жить, — сказала Ира. — Есть, наверное, до вечера не захочется.

— Странно, что до сих пор никто не догадался водить в морг экскурсии из желающих похудеть, — Данилов пошутил, но Ира восприняла его слова, как намек.

— Я поправилась? — всполошилась она, оглаживая себя по животу и бедрам. — Точно!

— Нисколько не поправилась, — поспешил исправиться Владимир. — Наоборот — даже похудела и осунулась после сегодняшнего.

— Какое там осунулась! — фыркнула Ира. — Даже не стошнило. Но наш доцент прав — теперь уже нет ужаса при мысли о разложившемся трупе.

— Подожди, — предостерег Данилов. — Ты еще не видела того, которого обгрызли раки…

Астраханцев сидел за своим столом, сосредоточившись на экране жидкокристаллического монитора.

— Никак не пойму, где должен быть этот проклятый артефакт! — нисколько не стесняясь того, что проводит рабочее время за игрой, пожаловался он ординаторам. — А без него никак… Враги одолевают. Ну, ладно.

С видимым сожалением доцент оторвался от экрана и протянул ординаторам два листочка.

— Блиц-тест, — пояснил Астраханцев. — Минута на ответ!

Время, правда, засекать не стал — начал перекладывать с места на место папки, лежащие на столе.

Вопросы были легкими. Данилову достались вот такие:

«А. К уважительным причинам, позволяющим врачу, привлеченному для экспертизы, отказаться от ее производства, относятся:

1. Некомпетентность в судебной медицине;

2. Нежелание производства экспертизы;

3. Заинтересованность в результатах дела;

4. Врачебная специальность терапевта;

5. Врачебная специальность педиатра;

6. Отсутствие сертификата по специальности «судебная медицина».

Б. При описании органа на вскрытии не надо указывать:

1. Вес органа;

2. Размер органа;

3. Цвет органа на разрезе;

4. Характер и особенности поверхности органа;

5. Наличие и концентрацию алкоголя в органе;

6. Консистенцию органа.

В. Развитие трупного окоченения не зависит от:

1. Причины смерти;

2. Температуры окружающей среды;

3. Телосложения;

4. Наличия ожирения;

5. Пола;

6. Возраста».

Судя по тому, как быстро Ира вернула лист доценту, ее вопросы тоже были простыми.

— Молодцы! — похвалил Астраханцев, бегло посмотрев ответы. — Не смею вас больше задерживать. Вечером почитайте про огнестрельные ранения и транспортную травму. А завтра с утра определимся, кого вам показать.

Можете идти…

— Либерализм здесь зашкаливает, — сказала Ира в коридоре.

— Мы же не свои, а нечто вроде общественной нагрузки, — ответил Данилов. — Мусинский попросил, ему пошли навстречу. Программа нашей ординатуры пребывания в судебно-медицинском морге не предусматривает.

— Но для общего развития это полезно.

— Очень полезно, — согласился Данилов…

В свое, теперь уже бывшее, патологоанатомическое отделение Данилов приехал рано — еще не было трех пополудни. Заведующего Владимир застал в его кабинете.

Юрий Юрьевич держался сухо и деловито. В его серых глазах меланхолия боролась с усталостью. Ответил на приветствие, предложил сесть, но упорно смотрел не на Данилова, а куда-то в сторону.

— Не стоило вам с Валерой разводить эту анархию, — вздохнул Юрий Юрьевич, принимая у Данилова заявление. — Где тонко, там и рвется…

— Простите, — смутился Данилов. — Бес попутал. Да и кто мог предположить, что охранник выкинет такой номер!

— Никто не мог, — подтвердил заведующий. — Но вот — оказался шизофреником, состоящим на учете в пээндэ. В охранники устроился по липовой медицинской справке, сейчас такую на каждом углу можно получить.

Запоздалое осеннее обострение.

— Его еще не отпустили? — вырвалось у Данилова.

— Его госпитализировали. А так претензий к нему нет.

Украденный покойник вернулся к нам вместе с инвентарем в целости и сохранности, даже бирка не пропала. Так что все ограничится внутренними мерами. Но внутренние меры будут суровыми!

— До свидания, — Данилов встал. — Спасибо за все, Юрий Юрьевич.

— Пожалуйста, — Юрий Юрьевич продолжал смотреть мимо Данилова. — Зарплату завтра отправим на карточку. Премии, правда, не ждите.

— Я понимаю, — Данилов вышел в коридор и мягко закрыл за собой дверь.

На вахте Владимир попрощался с усатым охранником. За время его работы они не обменялись и десятком слов, но сегодня всегда молчаливого стража спокойствия словно прорвало.

— Всех перетрахали сегодня, ты не один под раздачу попал, — сообщил он, протягивая Данилову руку. — Не переживай, что тебя поперли — это гнилое место того не стоит.

— Да я и не переживаю, — признался Данилов, пожимая твердую ладонь. — А что с Валерой?

— Уволился прямо с утра. Уже и манатки свои забрал. С концами. Ну, будь здоров, лепила!

В этом слове не было издевки — одно лишь свойское дружелюбие.

— И тебе не болеть! — ответил Данилов.

Он вышел на улицу, завернул напоследок в пельменную, съел под двести грамм две порции пельменей и поехал домой. Пора было начинать поиски работы.

«Полянский меня устроил на работу — вышел облом. Елена предлагала — я отказался. Теперь сам, только сам…» — думал он всю дорогу.

Данилов плохо представлял себе, какая ему нужна работа. Точнее, он знал главное требование: удобный график плюс более-менее приличный ежемесячный заработок. Все остальное большого значения не имело. «Вольдемар, а не пойдешь ли ты в охранники?» — спросил самого себя Данилов и тут же ответил, ничуть не кривя душой: «Да ради бога! Это же временная подработка, от которой ничего не требуется, кроме денег!».

Пока доехал до дому, он успел протрезветь и обрести ясность мыслей.

Дома никого не было: Никита гулял, Елена работала.

С чашкой крепкого кофе Данилов уселся на кухне за ноутбук и начал поиск работы.

С охраной вышел облом — охранники требовались на суточные дежурства, и никак иначе.

«А чего ты сразу начал с охраны? — укорил себя Данилов. — Это же был резервный вариант, причем далеко не из лучших. Давай-ка, дружок, поищи врачебные вакансии!».

Таких в сети нашлось великое множество — как основных, так и совместительских. Только вот подходящих не было.

Никита вернулся и удивился, увидев Данилова дома:

— Болеем?

— Уволился, — ответил Данилов.

Понятливый мальчик больше с вопросами не приставал. Сделал себе «бутерброд счастья» — толстый кусок сыра, такой же кусок колбасы, сверху кетчуп, — съел его прямо у холодильника и ушел играть в очередную «стрелялку».

Данилов решил сделать перерыв. Освежился под душем, под конец включил совсем холодную воду и минуты три провел под хлесткими, колючими струйками.

Взбодрился основательно, даже почувствовал голод. Перекусил двумя яблоками и возобновил поиски.

Незадолго до прихода Елены Данилов наткнулся на вакансию, выглядевшую весьма заманчиво:

«Фитнес-клуб „Лаггонаро“ приглашает на работу врача.

Обязанности:

Оказание первой медицинской врачебной помощи клиентам и персоналу клуба.

Проведение фитнес-тестирования клиентов клуба, расчет физической нагрузки, составление программы питания.

Ведение документации — Медицинской карты клиента, Журнала тестирования и т.п.

Требования:

Высшее медицинское образование (лечебное дело).

Опыт работы практическим врачом не менее 3-х лет. Пунктуальность, ответственность, коммуникабельность, презентабельная внешность, грамотная, правильная речь.

Гражданство РФ.

Отсутствие вредных привычек.

Знание диетологии приветствуется.

Условия:

Оформление согласно ТК РФ, социальный пакет График работы: пн-пт с 16-00 до 24-00, вс — с 8-00 до 24-00 (возможно совместительство).

Ежемесячный оклад 35 тыс. руб. По окончании испытательного срока выплачиваются премии по итогам работы.

Бонус: бесплатная карта в наш фитнес-клуб (Класс D — бассейн, банный комплекс, тренажерный зал), льготное ДМС.

Резюме просьба направлять по адресу: HR@laggonaro.ru или по факсу (495) *** ** ** с пометкой «для Беляевой Натальи».

Данилов каждый день по дороге видел этот клуб — голый стеклянный куб на полпути к метро.

Владимир еще раз перечитал вакансию, отыскивая подводные камни, но так и не нашел. Кому-то мог показаться неудобным график, но Данилову был нужен именно такой.

Пятнадцать минут ушло на составление резюме, в котором Данилов указал не только знание диетологии, но и функциональной диагностики, в которой на самом деле неплохо разбирался. Нагрузочные пробы — быстрая ходьба по дорожке или гонки на велотренажере, — непременно должны были входить в процедуру тестирования клиентов фитнес-клуба.

Пришла Елена и сразу же задала главный вопрос:

— Вы уже ужинали?

— Нет, тебя ждали! — ответил Никита.

— Ставлю воду на пельмени! — доложил из кухни Данилов.

«Пельмени на обед, пельмени на ужин…» — про себя усмехнулся он. Впрочем, выбора не было — пельмени готовились быстрее всего.

— Вари побольше — я зверски голодна!

Данилов поставил кастрюлю на плиту, внимательно проверил резюме — нет ли ошибок? — и отправил его электронной почтой. Он выключил ноутбук, унес его в спальню и тут вспомнил, что до сих пор не пригласил Елену в театр. Ночью она сразу легла спать, а утром, в спешке, Владимир и не вспомнил о билетах.

— Как ты относишься к походу в театр в следующую субботу? — спросил он, заглянув в ванную, где Елена мыла руки.

— О! — удивилась она. — Какая неожиданность! С чего бы это?

— Да так, — уклонился от прямого ответа Данилов. — Давно ведь не были.

— С удовольствием, — Елена закрыла воду, сняла с крючка полотенце и стала тщательно вытирать руки.

Доктора всегда и моют, и вытирают руки очень тщательно, но сейчас Данилову показалось, что Елена тянет время. Зачем?

Данилов решил, что неожиданное приглашение обрадовало Елену, но, встретившись с ней глазами, никакой радости не заметил.

Чувствуя, как в душе оборвалась и вибрирует очередная струна, Владимир отправился к шумевшей на плите кастрюле, в которую пора было закладывать пельмени.

За ужином разговаривали мало — беседа как-то не клеилась.

— Ты не спросила, куда и на какой спектакль мы идем, — наконец не выдержал Данилов.

— Ты так редко приглашаешь меня в театр, что важен сам процесс, а не пьеса и актеры, — ответила Елена.

Владимиру захотелось немедленно изорвать билеты в клочья. Желание было таким сильным, что он едва усидел на месте.

— Что с тобой? — взглянув на Данилова, спросила Елена. — Отчего ты вдруг покраснел?

— Это от горячей еды, — неуклюже соврал Владимир.

О спектакле больше не заговаривал.

Неожиданно зазвучала внутри давно слышанная песня:

«Словеса чудес, чудеса словес, Иглы птиц штопают небеса Словно тает лес и теряет вес Все, во что ты не веришь сам, На таком пути может нас спасти, Может всех спасти лишь одна любовь, Коль в нее поверишь вновь! Ветер надежды держит парус на рассвет…»

А. Градский. «Песня о надежде».

Глава двенадцатая. Ответственная работа.

— К подбору сотрудников компания относится очень ответственно, ведь хорошая команда — основа стабильности в бизнесе!

Наталья Беляева, представившаяся Данилову руководителем отдела персонала, очень старалась походить на современную деловую женщину. Костюм, прическа, манеры — все у нее было высококлассным. Кроме речи. Наталья произносила звук «г» на украинский манер, путала ударения и несколько раз повторила «у нас тут на районе все схвачено».

Закончив свое получасовое сольное выступление, она испытующе посмотрела на Данилова и поинтересовалась:

— Вам все понятно?

— Да, все, — подтвердил Владимир и, желая развеять недоверие, мелькнувшее в карих глазах собеседницы, резюмировал: — На работу приходить вовремя и трезвым.

По клубу не слоняться и вообще без дела из кабинета не выходить. Документацию вести аккуратно. С клиентами быть вежливым. Приход и уход отмечать в журнале на ресепшн.

— И никакого интима в рабочее время…

— Да, разумеется.

— Как на работу устраиваться, так все ангелы, — вздохнула Наталья. — А потом начинается. Кто полотенца красть начнет, кто с клиентом подерется, а до вас доктор в вечернюю смену работал, так тот вообще курил в кабинете.

— Ужасно! — Данилов не смог удержаться от иронии. — Доктор — и курит в кабинете!

— Он траву курил! — округлила глаза Наталья. — И пивом ее запивал. А потом Свету-администратора изнасиловать хотел! Доктор называется!

— А что — доктора не люди? — вырвалось у Данилова.

— Люди, люди… — поспешила согласиться руководитель отдела персонала. — Но корпоративные правила надо соблюдать.

— Можно считать, что обязанности мы прояснили, — Данилов вернул разговор в деловое русло. — Хотелось бы узнать условия.

— Вы странный, — прищурилась Наталья. — Обычно все начинают с условий …

— Да вроде как сначала надо определиться — подходит тебе работа или нет, а уж потом обсуждать условия, — ответил Владимир.

Работа ему подходила. Осмотры клиентов с определением допустимой нагрузки — пустячная в сравнении с писаниной в роддоме, — медицинская документация, удобный график. И лечить никого не придется, разве что оказать первую помощь утонувшему в бассейне, но это совсем другое дело. Можно сказать — не работа, а синекура.

— Условия такие. Оформление официальное, согласно кодексу. Работа получается на полторы ставки, ну, почти на полторы. Зарплата — тридцать пять брутто…

— Простите?

— Тридцать пять тысяч без вычета налогов. У вас карточка есть?

— Есть.

— Зарплаты у нас переводятся только на карточку. Наличными выдаются премии. Вопрос о размере премии решает лично владелец клуба. Обмениваться мнениями, кто сколько получает, у нас не принято. Долго и часто болеть тоже не принято. Больничные мы оплачиваем. Про бонус вы в объявлении прочитали… Ах, да — компания оплачивает тридцать процентов полиса добровольного медицинского страхования в компании «Медако-иншуранс», если вы пожелаете его приобрести.

— Мне все подходит.

— Вы нам, как мне кажется, тоже, — Наталья растянула губы в дежурной улыбке. — Я напишу отчет о нашем собеседовании и представлю его Аркадию Ефимовичу. Если он захочет с вами встретиться — я вам позвоню.

— А если не захочет? — поняв, что собеседование окончено, Данилов встал.

— Значит, вы пролетели как фанера над Парижем, — Наталья улыбнулась снова, но не так усердно, как до того. — Но, мне кажется, что у вас есть шанс. Москвич, с опытом работы, которому нужен именно вечерний график, и не толстый.

— Про толстых в вакансии ничего не говорилось.

— Все сотрудники компании должны олицетворять здоровый образ жизни. Всего хорошего.

— Спасибо, до свидания.

Данилов вышел из кабинетика руководителя отдела персонала с таким чувством, будто его уже приняли на работу. «Значит, так и будет, — подумал Владимир. — Интуиция не врет». В тот злополучный день он чувствовал, что не нужно ехать на работу в патанатомию… Ладно, что сделано, то сделано. А тут, кажется, и приятней, и доходнее, чем в морге».

Выйдя из здания фитнес-клуба, Данилов достал мобильный и набрал номер Полянского. Они еще не общались с момента скоропалительного увольнения Владимира из патологоанатомического отделения.

— Привет, Игорь! Как жизнь?

— Нормально, сижу статейку редактирую. А ты как? Наслышан про твои подвиги в морге…

— Если бы мои — то не так обидно бы было. Но это дело прошлое. Скажи, я могу, если понадобиться, разжиться у тебя книжками по диетологии? На время, конечно.

Полянский был педантом: книги помечал личным экслибрисом — причудливо сплетенными буквами «И» и «П», — и «заигрывать» их никому не позволял.

— Можешь? А ты что, поваром в дом престарелых устраиваешься? — заржал Игорь, явно радуясь возможности отвлечься. — Или в телеведущие решил податься?

— Как только определюсь — расскажу, — пообещал Данилов. — Ну так что насчет книжек?

— Да пожалуйста, приходи и выбирай.

— Спасибо. Ладно, не буду тебя отвлекать. Конец связи.

— Не пропадай надолго. Пока.

Данилов пошел на остановку…

— Удачно? — спросила Елена, как только Владимир вошел.

Утром Данилов сказал ей о том, что к шести часам вечера идет на собеседование и, возможно, задержится, заодно пришлось рассказать и про вакансию. Елена подумала и одобрила, слегка посетовав на то, что при такой жизни Данилов будет приходить домой лишь для того, чтобы выспаться. Особой печали в ее голосе Владимир не услышал.

— Пока не ответили. Жду решения владельца.

— Ясно, а как там вообще?

— Да так, как везде в подобных местах, — Данилов пожал плечами. — Респектабельно, то есть пафосно и вычурно. Пол под мрамор, стены под палисандр, кожаная мебель в холле, зеркал много. На ресепшне — милые девочки, у входа — суровый стражник.

— А что обещали?

— Вроде все так, как и было написано в вакансии.

— Данилов, это здорово! — Елена, казалось, забыла о том, что сегодня утром была недовольна графиком работы врача фитнес-клуба. — Буду держать за тебя кулаки.

Ладно, пойду, продолжу свое скучное занятие…

— Какое именно?

— Готовлю выступление на очередном собрании по улучшению работы.

— Есть, что сказать?

— Все заведующие подстанциями должны что-то сказать. Вот и мучаемся.

— А Никита где?

— У товарища. Делают вид, что вместе делают уроки.

За ужином Данилов листал учебник судебной медицины — Астраханцев, по обыкновению, попросил «освежить в памяти» отравления ядами, точнее — их посмертные признаки. На даниловский аппетит это занятие никак не влияло — он в считанные минуты съел большую порцию приготовленной Еленой солянки.

«…При исследовании трупов людей, умерших от отравления соединениями ртути, можно обнаружить некроз слизистой оболочки желудка и толстого кишечника, деструктивные изменения в почках, очаги дистрофии в печени, сердечной мышце, а также в железах внутренней секреции…».

Данилов попытался вспомнить хотя бы один детектив, в котором жертву отравили каким-нибудь соединением ртути, но так и не вспомнил. Авторы детективов, а вслед за ними и убийцы, предпочитали использовать цианистый калий, стрихнин или мышьяк…

Приглашение на встречу с владельцем фитнес-клуба пришло на следующий день. Вернувшись с занятий, Данилов первым делом включил ноутбук и проверил почту: кроме клуба, он отправил свое резюме еще в два места.

Одно — в страховую компанию, которой требовались агенты для продажи полисов медицинского страхования, причем обязательно врачи и обязательно с московской или подмосковной регистрацией. График страховая компания обещала свободный. Другое резюме ушло в торговую сеть, приглашавшую врача «на неполную занятость» для организации и контроля медосмотров. Данилов не очень-то и понял, зачем для составления графиков и контроля их соблюдения непременно нужно высшее медицинское образование (на его взгляд, для этого вполне было достаточно школы), но резюме отправил.

Приглашение впечатляло:

«Уважаемый Владимир Александрович!

Мы рады сообщить Вам, что вы успешно прошли первый тур конкурсного отбора.

Ваша встреча с Генеральным директором компании состоится в 17-00 … по адресу…

Неявка к назначенному времени расценивается как отказ от намерения получить работу в нашей компании.

С Уважением, Наталья А. Беляева, Руководитель Отдела Персонала Зао «Лаггонаро»».

— А если я не смог бы завтра подъехать к пяти? — вслух спросил Данилов. — Хозяйчики, мать их за ногу…

Каждый прыщ корчит из себя Генерального директора всея Руси. Назначают время и все тут. Косит под очень занятого человека, а сам небось не меньше часа будет полоскать мозги своей доморощенной философией. Кажется, сейчас это называется, «миссия компании».

Подобного пафоса Данилов навидался за время работы на «скорой». Пальцы веером, каноническое «да я, знаешь кто?!», мегазавышенные требования, показное, неискреннее, сочувствие: «Вам-то хоть прибавили, или все за копейки надрываетесь». Сначала это раздражало, но со временем Данилов привык.

«Надо бы галстук нацепить», — подумал Владимир и сразу же отказался от этой идеи. Тем более что насчет галстуков в приглашении ничего не написали, значит, можно явиться в свитере и джинсах.

В приемную генерального директора Данилов вошел без пяти пять.

— Вы Данилов? — не здороваясь, спросила девица, гордо восседавшая за единственным столом.

— Данилов.

— Снимайте куртку и повесьте на вешалку, — скомандовала девица, — и присядьте. Аркадий Ефимович скоро вас примет.

«К Бинскому я больше не пойду. Ни в курточке, ни без курточки», — вспомнилось из «Адъютанта его превосходительства».

— А вы какой доктор? — полюбопытствовала девица, бесцеремонно разглядывая Данилова.

— Хороший, — буркнул Данилов.

— А по специальности? Вдруг когда понадобитесь…

— Понадоблюсь, непременно понадоблюсь, — согласился Данилов. — Дай бог, чтобы нескоро. Я по нынешней своей специальности патологоанатом.

Секретарша ойкнула и больше вопросов не задавала.

Ровно в пять (босс оказался человеком пунктуальным) на столе запищал телефон. Девица поспешно сняла трубку.

— Слушаю, Аркадий Ефимович… Да…Хорошо.

Она молча провела рукой по воздуху. Данилов встал, подошел к двери и потянул ее на себя.

Кабинет, против ожидания, был небольшим и роскошью не блистал. Белые стены, довольно простецкий стол, средних размеров панель на стене. Должно быть вся роскошь предназначалась только клиентам.

Аркадий Ефимович оказался невысоким и бритым наголо, причем по-настоящему деловым, умеющим ценить время. Встал, потряс руку Данилова, предложил сесть и с ходу начал о деле:

— К тому, что говорила вам Наталья, хочу добавить одно. В отношении нагрузки ориентируйте клиентов с умом, предостерегайте от чрезмерных подвигов. Мне не нужно, чтобы клиент в первый же день надорвался и угодил в больницу, а то и на кладбище. Мне нужно, чтобы клиент сюда ходил долго. И каждому, словно невзначай, намекайте, что без движения он скоро загнется. Вы меня поняли?

— Понял.

— У вас глаза умного человека, — констатировал Аркадий Ефимович. — Вы подходите для ответственной работы. Ко мне есть вопросы?

— Нет.

— Когда вам удобно будет приступить?

— С понедельника.

— Хорошо, в понедельник так в понедельник, — Аркадий Ефимович побарабанил по столу кончиками пальцев. — Скажите Марине, что я велел сфотографировать вас на бейдж. Оставьте в отделе персонала свои размеры.

Счастливо!

Данилов не стал уточнять — догадался, что так зовут девицу в приемной.

Вся встреча не продлилась и трех минут.

Марина усадила Данилова на фоне стены и сфотографировала обычной карманной камерой.

— А теперь ступайте к Наталье в отдел персонала. Она вас оформит.

Данилов снял с вешалки куртку, но надевать не стал, кивнул Марине на прощанье и пошел оформляться.

— Я же говорила, что все будет хорошо! — улыбнулась Наталья при виде Данилова. — Садитесь и пишите.

Бланк заявления и ручку она уже приготовила.

Данилов вписал себя в заявление, поставил дату и расписался.

— Паспорт, ИНН и пенсионное при себе? — спросила Наталья.

— Только паспорт, — Данилов достал документ из внутреннего кармана куртки, лежавшей у него на коленях, и протянул Наталье.

— В понедельник не забудьте принести, — Наталья подняла крышку копировального аппарата, стоявшего прямо на полу, и положила туда раскрытый паспорт Данилова. — В первый день придете на час раньше, чтобы Снежана, наш дневной врач, ввела вас в курс дела. Она же отдаст вам бейдж, халаты и сабо.

Наталья встала, многозначительно посмотрела на Данилова и, дождавшись, когда он тоже встанет, протянула ему руку:

— Поздравляю вас со вступлением в дружную семью сотрудников нашей компании.

— Спасибо, — Данилов осторожно пожал ее ладонь.

— Жду вас в понедельник!

— Паспорт верните, — напомнил Владимир.

— Простите, — Наталья отдала ему паспорт. — Рада за вас!

— А уж я-то как рад! — улыбнулся Данилов.

Он не лукавил: приятно было решить серьезную проблему.

«В воскресенье надо непременно побывать у Игоря, — подумал Данилов. — Заберу литературу, а заодно обмоем мою новую работу».

В ближайшем супермаркете Владимир купил праздничной еды: две большие замороженные пиццы, бутылку армянского коньяка, тортик. Душа просила праздника. Данилов вспомнил — и это очень его обрадовало, — что завтра вечером они с Еленой идут в театр…

Но тут проснулся внутренний голос и все испортил.

«Ты, Вольдемар, ведешь себя словно страус, нет — как халтурщик, который красит проржавевшую трубу, желая выдать ее за новую. И хуже всего — действительно веришь в то, что косметические меры могут привести к серьезным изменениям».

«Что же ты предлагаешь?» — спросил Данилов.

Обычно разговоры с самим собой забавляли его — это было прикольно и немножечко странно; но сегодня он почувствовал досаду, переходящую в раздражение.

«Карты на стол! — потребовал голос. — Разговор начистоту, без обиняков! Разбитые горшки не склеивают.

Их выбрасывают и заводят новые! А вся эта твоя дипломатия есть не что иное, как попытка выдать желаемое за действительное! Спроси — и получишь ответ!».

«Я подумаю, — пообещал Данилов. — Обязательно».

Голос умолк. Владимир начал размышлять и задумался так основательно, что в автобус не на той остановке и вместо дома уехал к метро. Вместо того чтобы сразу вернуться, он забрел на местный рынок и зачем-то купил полкило изюма и полкило кураги. Затем вдруг спохватился, что пицца тает, и заторопился домой. От былого хорошего настроения не осталось и следа, но еду удалось довезти.

— Тебя взяли! — догадалась Елена, принимая у Данилова пакеты.

— Да, и по этому поводу — небольшой семейный праздник!

— Как хорошо, что я затянула с ужином, — Елена унесла пакеты на кухню.

— Поздравляю! — вышел из своей комнаты Никита. — А там для родственников скидок нет? Чтобы в бассейн на халяву ходить.

— На халяву — это уже не скидка, — рассмеялся Данилов, которого всегда веселила детская меркантильность. — Я уточню, но, кажется, бесплатный бассейн светит только мне.

— Жаль, — Никита скрылся в своей комнате.

— Приходи есть пиццу! — крикнул ему Данилов.

Когда Владимир, вымыв руки, появился на кухне, Никита уже сидел за столом и канючил:

— Мам, ну сколько еще ждать!

— Запомни, — учила его Елена, накрывая на стол. — В духовку блюдо ставят только после того, как она разогреется до нужной температуры. Иначе блюдо не приготовится, а высохнет.

— Я с голоду умру…

— Бедный мальчик, нам так будет тебя не хватать, — вздохнула Елена.

— Из врачей получаются весьма циничные и совершенно безжалостные родители, — пошутил Данилов, доставая из настенного шкафчика рюмки и стаканы. — А уж если твоя мама не простой врач, а руководящий…

— То это полный абзац! — закончил Никита, торжествующе глядя на мать.

— Сейчас кто-то получит, — пообещала Елена, открывая духовку…

Когда ужин был окончен, а посуда помыта, Данилов наполнил две оставшиеся на столе рюмки и, подняв свою, сказал:

— Давай выпьем за то, чтобы у нас с тобой все было хорошо!

— А разве у нас что-то плохо? — уголки губ Елены дрогнули, обозначая улыбку. — По-моему, у нас все хорошо, — но рюмку взяла и отпила глоточек.

— Нет, не плохо, — покривил душой Владимир, — но всегда хочется, чтобы было еще лучше. И не пора ли нам наконец определиться со свадьбой?

Он чувствовал, что торопится, торопится неоправданно и неуместно, но, начав, уже не мог остановиться.

— С твоим новым графиком о свадьбе и думать нельзя, — отшутилась Елена.

— А если серьезно?

— Если серьезно, то я пока еще не решила.

— Почему?

— Какая разница? — Елена умела уходить от ответов на те вопросы, которые ей не нравились. — Вернее — что это изменит?

— Ну это поставит точку в наших отношениях…

— Не хотелось бы, — вздохнула Елена, отпивая из рюмки.

— Да я не то сказал… В смысле — расставит все по местам.

— Бумажка вместе со штампом в паспорте не могут расставить по местам ничего. Ни-че-го!

— Ну, как знаешь… — отступил Владимир, допивая свой коньяк.

— Данилов, налей еще! — неожиданно потребовала Елена, протягивая ему рюмку.

Владимир удивился, но просьбу выполнил. Опустевшую бутылку поставил на пол. Как раз сегодня доцент Астраханцев поведал им с Ирой, откуда пошел этот обычай. Оказывается, завели его казаки, оказавшиеся в далеком 1814 году в Париже. У французских трактирщиков было принято рассчитываться по пустым бутылкам, стоявшим на столе. Ушлые казаки быстро смекнули, как можно сэкономить, и стали прятать часть бутылок под столом.

— За тебя, Данилов! — в последнее время Елена называла его только по фамилии. — Пусть у тебя все будет хорошо! Ты заслуживаешь.

— Спасибо!

Они чокнулись. Елена второй раз удивила Владимира, выпив весь коньяк залпом. В третий раз он удивился, услышав ее вопрос:

— Признайся-ка, ты кому-нибудь, кроме меня, делал предложение?

— Ты уже спрашивала об этом, — напомнил Данилов.

— Так делал или нет?

— Нет, не делал.

— Никому?

— Никому.

— Никогда?

— Клянусь! — Данилов поднял правую ладонь и тут же добавил: — Разве что неосознанно, в пьяном угаре, но это не считается.

— Тогда запомни, — Елена мгновенно стала серьезной. — Если ты хочешь, чтобы твое предложение было принято, то делай его на пике отношений, а не тогда, когда все устоялось…

— И обрыдло?

— Я этого не говорила, — покачала головой Елена.

— Но подразумевала?

— Прекрати! — потребовала жена. — Дай договорить!

Я хочу сказать, что когда все устоится, очень трудно объяснить самой себе, зачем вдруг нужно идти в загс регистрировать свои отношения, если до сих пор мы прекрасно обходились без этого.

— В твоих словах есть определенная доля здравого смысла, — согласился Данилов. — Но мы же вместе обсуждали…

— Вот именно, что обсуждали! — Елена встала и пристально посмотрела на Владимира. — А предложение делают иначе! Просто берут и говорят: «Давай поженимся»!

И ведут подавать заявление. Можно обойтись без цветов, колец и романтического ужина в пошлой ресторанной обстановке. Важно просто сказать эти слова вовремя и так, чтобы язык не повернулся ответить «нет». И ни в коем случае — не непосредственно перед тем, как трахнуть!

— Лучше после, — сказал Данилов. — Перед половым актом мужчины бывают слишком возбуждены для того, чтобы делать серьезные заявления. Вот после — совсем другое дело.

— Дурак, и не лечишься, — обиделась Елена.

— Мне поздно лечиться, — ответил Данилов, — придется доживать так.

— Совершенствоваться никогда не поздно.

Елена ушла. Проводив ее взглядом, Данилов обратил внимание на то, как соблазнительно покачиваются ее бедра, и ощутил мощный прилив желания. Уже месяц, если не больше, у них с Еленой не было секса. То она засыпала раньше Владимира, то, наоборот, засиживалась за книжкой или над всякими служебными бумагами до утра, то сильно уставала за день…

Дождавшись, когда Никита заснет, Данилов обнял Елену и притянул ее к себе.

— Брось свой детектив, — попросил он. — Я так по тебе соскучился…

— Давай не сегодня, а то меня что-то знобит, — Елена освободилась из объятий и продолжила читать.

Владимир понял и больше не пытался сблизиться. Раз женщину знобит в теплой постели после двухсот грамм коньяка, тут уж ничего не поделаешь…

Елена уже давно спала, а к Данилову сон все не приходил. Устав ворочаться с бока на бок, Владимир встал и вышел на кухню. Открыл холодильник и с минуту смотрел на стоявший там пакет (мать всегда утверждала, что нет снотворного лучше теплого молока), потом тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и вытащил из полочки на дверце литровую бутылку, в которой еще оставалась водка. На закуску достал банку с маринованными огурчиками. Есть не хотелось, хотелось спать, точнее — хотелось заснуть.

Он плеснул водки в стакан, тут же выпил ее, прислушался к ощущениям и повторил. Когда пришла приятная умиротворенность, налил еще немного и провозгласил тост:

— С ответственной работой вас, дорогой Владимир Александрович!

Опрокинув внутрь третью порцию, Данилов позволил себе сесть за стол и похрустеть огурчиком. Для пущего удовольствия посмотрел за окно. Хорошо любоваться тем, как идет снег, из теплой кухни, особенно если перед этим слегка (или не слегка — какая, собственно, разница?) выпить.

В голове зазвучала одна из любимых песен матери:

«А снег не знал и падал, А снег не знал и падал, Зима была прекрасна, прекрасна и чиста. Снег кружится, летает, летает, И, поземкою клубя, Заметает зима, заметает Все, что было до тебя…»[3]

«Если снег заметет все, что было раньше, то с чем я останусь?» — загрустил Владимир. Он понимал, как жизнь несовершенна, и уже почти не расстраивался по этому поводу. Разумеется, под умные мысли захотелось выпить еще. «Завтра же, то есть сегодня — суббота!» — вспомнил Данилов и в два приема опустошил бутылку.

Водка сработала — Владимира вдруг потянуло спать, да так сильно, что он чуть было не заснул прямо за кухонным столом.

Глава тринадцатая. «Театральная» ссора.

Если спектакль о любви, то как после него не поговорить о чувствах? Невозможно.

На это Данилов и рассчитывал. Правда, после вчерашнего его не тянуло выяснять отношения, но «благородный муж не пасует перед трудностями и не отказывается от своих намерений».

В антракте они с Еленой выпили мартини в театральном буфете.

— Как впечатление? — спросил Данилов.

— Непонятно, зачем такой роскошной женщине этот ханурик, — улыбнулась Елена. — Если хочется о ком-то заботиться, то лучше и естественнее родить ребенка. Ему хоть сопли утирать не противно — материнский инстинкт.

— А мне кажется, что этой своей… — Данилов замялся, подбирая подходящее слово, — …экспрессией она и отпугивает мужчин. Яркого в ней с избытком, а женственности нет. И тепла… Хотя странно — такая женщина по определению не может думать о том, чтобы связать свою жизнь с человеком, который, по ее выражению, немногим красивее ежа. Нет, такая до последнего дня будет ждать принца и только принца.

— Сначала ждешь принца, потом — просто героя, потом — просто мужчину…

— А потом рожаешь ребенка и утираешь ему сопли, — закончил Данилов.

Громкий звонок, возвестивший окончание антракта, прервал беседу, грозившую перейти в спор.

— Их шансы на общее счастье практически равны нулю, — сказала Елена по дороге в зал.

— Красивую сказку тоже приятно посмотреть, — ответил Владимир.

Когда актеры уши за кулисы навстречу собственному счастью, Елена рассмеялась.

— Я смотрела этот спектакль еще в старой версии, — сказала она, не уточняя, с кем и когда, — с другими актерами. Такое впечатление, что сейчас на сцене — их дети, которым проблема одиночества досталась по наследству от родителей.

— Одиночество — страшная штука! — вздохнул Данилов.

Выйдя из театра, Елена сразу же достала мобильный и позвонила домой — Никита был дома, сказал, что поужинал и ложится спать.

— Не закрывай дверь на засов, — напомнила Елена в завершение разговора, — а то нам придется ночевать на лестнице. Тебя ведь не добудишься…

— Пройдемся, — предложил Данилов.

— Холодно, — поежилась жена.

— А мы зайдем куда-нибудь согреться и между делом вызовем такси.

— Данилов, ты слишком расточительный для ординатора! — Елена шутливо погрозила ему пальцем.

— Скопил деньжат, — гордо признал Владимир.

— Откуда?

— В морге много возможностей, — Данилов накинул на голову капюшон. — Коронки в ломбард, печенку с сердцем — в ближайшую пельменную, так и пробавляемся…

— Ну и шуточки у тебя, Вова!

— А ты не спрашивай, откуда деньги, — посоветовал Данилов. — Ты же не налоговый инспектор. Лучше помоги их тратить.

— Это запросто.

Хотелось тепла; они вошли в ближайший ресторанчик.

Елена заказала коктейль из морепродуктов, а Данилов — свиную отбивную с картошкой. Флегматичная официантка пообещала, что все будет готово «ну очень быстро».

— Это же можно приготовить и дома, — заметила Елена.

— Твои морепродукты тоже, и гораздо быстрее, — парировал Данилов.

— Что будете пить?

— Мне белое вино, — не глядя в меню, попросила Елена. — Сухое.

— А мне сто пятьдесят грамм водки, — сказал Данилов, водя пальцем по перечню. — Вот этой, что по рублю грамм.

Официантка кивнула и ушла. В ожидании заказа Данилов позвонил в службу такси и попросил через час подать машину к ресторану.

Минут через десять официантка вернулась с заказом, принеся все разом — и еду и напитки, — на одном большом подносе. Поднос она несла легко, между столиками шла быстро, но тем не менее ничего не уронила и не расплескала. Профессионал!

Немного поболтали о спектакле, а затем — о собственных проблемах. Елена пожаловалась на то, что контингент сотрудников подстанции в последнее время изменился не в лучшую сторону.

— Ты ушел, Саркисян ушел, Федулаев ушел, Могила ушел, а пришли черт знает кто. Все какие-то бестолковые, наглые… И мне кажется, что они выбивают деньги из больных.

— Есть факты?

— Пока что только подозрения, — Елена покачала головой, — но веские. Устаю от этого ужасно. Тяжелее, чем в самом начале.

— Ты справишься, — обнадежил Данилов, радуясь, что им снова есть, о чем поговорить, и боясь разрушить эту хрупкую близость. — Все будет хорошо, вот увидишь.

Бестолковых научишь, наглых осадишь, а рвачей уволишь.

— Твоими устами… — вздохнула Елена, поднимая бокал. — Давай выпьем за наши трудовые успехи, а потом ты расскажешь мне про свою ординатуру. Я же о ней, в сущности, ничего не знаю.

— Давай, — Данилов поднял свою рюмку. — Пусть каждый из нас пройдет по терниям до самых звезд!

— А ты, оказывается, умеешь говорить тосты, — похвалила Елена, поддевая вилкой креветку.

— Я много чего умею.

Некоторое время они молча ели.

— Слушай, а у тебя нет такого ощущения, как будто ты играешь в прятки с самим собой? — вдруг спросила Елена.

Неожиданный вопрос озадачил Данилова.

— Почему — в прятки? — спросил он. — Я играл в прятки только в детстве.

— Тебя не посещает ощущение бессмыслицы? Бессмысленные дни бессмысленно проходят… Неужели тебя не тянет обратно к людям? Почему ты решил, что всю оставшуюся жизнь должен возиться с трупами?

— Лена, не надо, — попросил Данилов.

— Но мы же просто разговариваем, разве не так? Мне казалось, что между нами нет запретных тем. Или они есть?

— Запретных тем нет, — медленно сказал Данилов. — Но есть ненужные…

— Ненужные кому? Тебе? Или мне?

— Это темы, которые не нужно затрагивать. Я, кажется, понятно объяснил тебе мотивы…

— Данилов! Ты раздул в нерешаемую проблему — осложнение от наркоза, которое никак не мог ни предвидеть, ни предотвратить! Ты возвел его в абсолют! — заметив, как сильно дрожат в ее руках нож и вилка, Елена положила приборы на край тарелки. — Ты выдумал невесть что и принял совершенно абсурдное, абсолютно не подходящее, в корне неверное решение!

Елена говорила громко, но зал был пуст, и ее не слышал никто, кроме официантки и бармена — а они профессионально делали вид, что заняты своим делом и ни на что не обращают внимания. Бармен протирал полотенцем стаканы, а официантка неторопливо сервировала один из столиков.

— Ты хоронишь себя заживо. У меня, например, именно такое ощущение!

— Но ведь ты соглашалась со мной…

— Попробовала бы я с тобой не согласиться! Ты о чем, Данилов? Я пыталась мягко, исподволь наставить тебя на путь истинный, но ты же упрям как осел. Нет — как сто ослов!

— Интересно, по каким критериям ты выбираешь истинный путь для меня, — Владимир выделил голосом последние слова.

— Когда-то мне казалось, что я хорошо тебя знаю, — Елена достала из сумочки пачку сигарет и зажигалку.

— Ты продолжаешь курить? — поразился Данилов. — Ну и ну! А я и не замечал!

— Ты много чего не замечал, — Елена щелкнула зажигалкой и с видимым наслаждением затянулась. — Недавно начала опять. С вами и спиться недолго!

— С нами — это с кем?

— Неважно. Закажи, пожалуйста, кофе.

Дым Елена выпускала в сторону, чтобы не слишком травмировать некурящего Данилова.

Владимир подозвал официантку и заказал ей два кофе. В ожидании выпил еще водки и закусил ломтиком картофеля. Елена молча курила. Докурив сигарету чуть ли не до самого фильтра, она загасила ее в пепельнице и задумчиво сказала:

— Все было так романтично, а я все испортила…

— Будем считать, что ничего не было.

— Нет, так еще хуже, — покачала головой жена. — Я уже сказала половину того, что хотела сказать. Даже немного больше. Сейчас я наберусь смелости и скажу остальное. Вечер ведь все равно испорчен…

— Как хочешь, — Данилов почувствовал жжение в затылке. — Надо — так скажи. Вернее — если хочешь сказать, то скажи.

Он перелил остатки водки из графинчика в рюмку и выпил.

— Вот это тоже, — сказала Елена.

— Что — это? — Данилову уже надоели загадки.

— Ты стал много пить. Напиваешься в стельку перед сном, чего раньше я за тобой не замечала.

— Можно подумать, что я делаю это каждый день, — попробовал возмутиться Данилов.

— Скоро начнешь, — пообещала Елена. — Это, кстати говоря, один из признаков душевного разлада…

— Да нет у меня никакого душевного разлада!

— Есть, иначе бы ты сейчас не злился, а смеялся.

Владимир не нашелся с ответом.

— Знаешь, на кого ты похож в последнее время? — продолжила Елена. — На отца Федора из «Двенадцати стульев». Помнишь, как там? — она прикрыла глаза и по памяти процитировала: — Взалкал отец Федор. Захотелось ему богатства. Понесло его по России, за гарнитуром генеральши Поповой, в котором, надо признаться, ни черта нет.

— И какая тут взаимосвязь? — нахмурился Данилов.

Официантка принесла кофе.

— Счет, пожалуйста, — попросил Данилов, взглянув на часы.

— Простая, — Елена достала из пачки новую сигарету. — Ты тоже взалкал. Тебе захотелось химер, и тебя тоже понесло. Ну, признайся, неужели у тебя нет ощущения того, что ты поступаешь неправильно? Что вся эта затея с ординатурой не стоит и выеденного яйца? Что вместо ординатуры по патологоанатомии можно пойти в ординатуру по кардиологии, в конце концов! Кардиология плюс реаниматология — отличная перспектива для такого врача, как ты!

— Ты говоришь так, как будто я — маленький ребенок. Можно подумать, что мне не тяжело было уйти из лечебной медицины, — Данилов осторожно отпил обжигающий кофе и разочарованно отодвинул от себя чашку — напиток чрезмерно горчил и слегка отдавал гарью. — Но я не мог заставить себя продолжить работать анестезиологом. — Каждая пациентка ввергала меня в ступор. Я терялся, я сомневался, я боялся упустить что-нибудь и в то же время понимал, что в таком состоянии я непременно пропущу нечто важное или недооценю его и приму неверное решение. Тебе ли не знать, чем это чревато! Да меня просто трясло от сомнений, волнений и растущего с каждым днем неверия в себя!

Официантка принесла счет.

— Подождите, пожалуйста, — Данилов расплатился, не забыв про чаевые.

— Спасибо, — поблагодарила официантка и ушла, давая клиентам возможность спокойно допить кофе.

— Хочу на свежий воздух! — Елена пригубила свой кофе и тоже не стала его допивать.

— Пошли, — Данилов подал Елене дубленку, а потом накинул куртку и вышел, не застегиваясь.

Подышать свежим воздухом не получилось — машина уже ждала их напротив входа в ресторан.

В салоне Данилов заснул: усталость, водка и умиротворяющий шум двигателя убаюкали его. Лифт не работал, пришлось топать пешком. Прогулка по лестнице разогнала остатки сна, и в квартиру Данилов вошел бодрым, посвежевшим и избавившимся от головной боли.

— Я хочу чаю, — сказала Елена. — Ты как?

— Я — кофе, — ответил Данилов.

После ресторана нестерпимо хотелось кофе и продолжить разговор. Елена, кажется, сказала все, что хотела, и теперь была очередь Владимира.

Данилов варил кофе и продумывал разговор. Фраза «при всех моих недостатках, я никогда не скрывал от тебя ничего важного, касающегося наших отношений» была отвергнута: слишком пафосно. Можно было сказать:

«Чтобы я ни делал, я всегда…» — нет, нельзя. Лучше, наверное, вообще не говорить о себе, просто взять и спросить: «Ты ничего не хочешь мне сказать?» Вот-вот!

Именно так. Это, пожалуй, самый лучший вариант. Простой, искренний и без мельчайшего признака обвинения. Годится!

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — Данилов очень старался справиться с волнением, задавая этот вопрос, и, кажется, ему это удалось.

— Хочу, — улыбка Елены была немного виноватой. — Хочу, но никак не решаюсь…

— Почему? — голос Данилова звучал мягче мягкого. — Если хочешь, то скажи, обязательно скажи.

— Так трудно решиться на это…

— Чего ты боишься? — Данилов протянул руку через стол и коснулся пальцами Елениной щеки. — Я все пойму правильно.

— Обещаешь? — Елена посмотрела ему в глаза, словно пытаясь найти там ответ.

Данилов молча кивнул.

— Хорошо, — после недолгого молчания решилась Елена. — Ты совершенно прав, когда говоришь, что был вынужден изменить свою жизнь под влиянием факторов, от тебя не зависящих. Не могу с этим спорить…

«К чему такое предисловие? — удивился Данилов. — Сколько можно ходить вокруг да около? Пора бы уже и к делу перейти».

— Но выход есть всегда, — видя, что Владимир внимательно слушает, Елена приободрилась. — И хороший врач может помочь тебе с этим справиться…

— Какой врач? — изумился Данилов.

— Психоаналитик, разумеется, — ответила Елена.

«Разумеется» стало последней каплей. Той самой соломинкой, под которой издох верблюд даниловского терпения.

— Ты предлагаешь мне проконсультироваться у психиатра?! — Данилов повысил голос.

— У психоаналитика… Можешь назвать его психотерапевтом.

— Какая разница между жопой и задницей! Неужели все недоступное твоему пониманию следует считать патологией?

— Вова! Данилов!

— Я хрен-те сколько лет Вова Данилов, и не надо делать из меня психа! Сама сходи к психоаналитику и попроси объяснить разницу между нормой и патологией!

Хотелось разбить чашку и разломать в щепки стол. Хотелось биться головой об стену. Хотелось совершить что-то запоминающееся, такое, что навсегда отобьет у Елены желание оскорблять его.

— О, как это гламурно — по всякому поводу бегать к психоаналитику! И что он мне скажет? Спросит, в каком возрасте я начал заниматься онанизмом, проведет три-четыре сеанса гипноза и посоветует гулять перед сном? От кого, но от тебя я этого не ожидал! Чего угодно ожидал, но только не этого!

— Но что тут такого? — глаза Елены постепенно наполнялись слезами. — Успокойся!

— И ты еще спрашиваешь! — Владимир смахнул чашку на пол; дзенкнуло. — И ты еще советуешь успокоиться! Да как ты могла! Нет, это уму непостижимо…

Данилов обхватил голову руками и почувствовал, как она пульсирует в такт сердцебиению. Вибрировало все его тело. Все было как-то неожиданно, и оттого казалось продолжением увиденного спектакля. Такая вот театральная ссора. «Стоп! — приказал себе Данилов. — Так и кондратий хватит — икнуть не успеешь! Ну-ка, вдох-выдох!».

Некое подобие дыхательной гимнастики помогло если не успокоиться, то хотя бы уменьшить напряжение.

— Прости, я не хотела тебя обидеть, — сухо сказала Елена, дождавшись, когда Данилов посмотрит на нее. — Мне просто казалось, что это поможет.

— А я уверен, что не поможет, — сверкнул глазами Данилов. — Наоборот — сделает хуже.

— Тебе жить, — вздохнула Елена и добавила: — Но я все же остаюсь при своем мнении. И если ты решишься, то у меня есть хороший специалист.

«Уж не у него ли ты пропадаешь по вечерам?» — подумал Данилов, но спрашивать не стал. Оказывается, когда узнаешь, что любимая женщина считает тебя психом, многое сразу же становится неважным, незначительным.

— Оставь своего специалиста тем, кому он нужен, — попросил Владимир. — А меня оставь в покое.

Елена встала, подошла к Данилову сзади и положила руки ему на плечи:

— Пошли спать. Утро вечера мудренее.

— Иди, я не хочу, — не оборачиваясь, ответил Данилов.

— А если я не хочу идти спать одна? — Елена наклонилась и шептала прямо в ухо Владимиру.

— Позвони своему психоаналитику, — посоветовал Данилов.

— А ты злой! — Елена непросто отстранилась, но и слегка оттолкнула мужа. — Тебе потом будет стыдно, но может случиться так, что уже ничего не исправишь.

— Иди спать, а? — по-прежнему, не оборачиваясь, попросил Данилов. — Пока мы не вышли на второй круг.

Поверь, ни к чему хорошему это не приведет.

— Спокойной ночи, — вежливо отозвалась жена.

— Спокойной ночи, — слушая ее удаляющиеся шаги, ответил Данилов.

«Какая тут, к чертям, спокойная ночь?» — Рука доктора сама потянулась в буфет за бутылкой. Пожалев о том, что забыл заранее поставить водку в холодильник, Данилов открутил колпачок и — ни к чему обременять себя ненужными условностями, — отхлебнул прямо из горлышка. Еще глоток и еще…

Водка пахла спиртом, но пилась как вода, не согревая, не умиротворяя, не оглушая. Только мир вокруг постепенно тускнел и затихал.

«Нет, в одиночку я сейчас пить не буду, — решил Данилов, ощутив острую нужду в понимающем собеседнике, — Нажрусь у Полянского».

Полянский ждал его к четырем часам дня. Четырнадцать часов можно было погрустить в одиночестве на трезвую, ну, на почти трезвую голову.

— Психоанализ — всемирное зло! — сказал своему отражению в оконном стекле Данилов. — И вообще — нет никакого психоанализа, его выдумали шарлатаны!

Спать он решил на кухне. Устроил поудобнее голову на сложенных руках, закрыл глаза и тотчас же провалился в сон. Он видел Елену в образе знаменитой театральной актрисы; а сам Владимир был ее поклонником, сидевшим в первом ряду с роскошным букетом в руках, но почему-то отчаянно стеснявшимся вручить этот букет…

Театральная обстановка вдруг сменилась учебной.

Шел экзамен по оперативной хирургии, и студент Данилов отчаянно запутался в мышцах, сосудах и нервах предплечья. Цепенея под суровым взглядом профессора Терпугова, он мычал нечто невразумительное и конечно же получил неуд…

Идет вскрытие. Данилов ассистирует доценту Астраханцеву. «Обратите внимание на множественные очаги кровоизлияния в лобных долях, — говорит Астраханцев, демонстрируя срез студенистого головного мозга. — Это последствие сеанса психоанализа. Смерть можно считать насильственной…».

Разбудил Данилова Никита.

— А я, представь себе, решил здесь прикорнуть, — Данилов с наслаждением потянулся. — Для разнообразия.

— Бывает, — понимающе кивнул Никита. — На антресоли надувной матрас валяется, в следующий раз можете спать на нем у меня.

— Спасибо за предложение, — Данилов был искренне тронут и обрадован. — Не исключено, что однажды я им воспользуюсь.

— Свои люди — сочтемся, — подмигнул Никита, открывая дверцу холодильника.

Пользуясь тем, что мать еще спала, он сделал завтрак, руководствуясь собственными предпочтениями — кусок ветчины, обильно политый кетчупом, и стакан томатного сока. Данилов подумал-подумал и взял то же самое.

Никита одобряюще хмыкнул.

— А в морге не страшно работать?

— Нет, с живыми гораздо страшнее, — честно признался Данилов. — А что?

— Да ничего, я просто подумал, что там маньяков много…

— Почему?

— Ну, маньяки же обожают возиться с трупами. Сатанисты,…

— Некрофилы, — машинально подсказал Данилов.

— Вот-вот! — оживился Никита. — Они самые.

— Пока что я ни одного маньяка или некрофила в морге не встречал, — серьезно ответил Данилов. — Разве что одного придурка среди ординаторов.

— И что он делал? — судя по заинтересованному взгляду Никиты, его воображение сейчас рисовало не самые приятные сцены.

— Говорил не по делу.

— А-а-а! — разочаровано протянул мальчик. — Такого добра у нас половина класса…

— Надеюсь, что ты — в другой половине? — притворно нахмурился Данилов.

— Я посередине, — вздохнул Никита. — Мама говорит, что у меня нет характера.

— Характер есть у каждого, только не все об этом знают, — Данилов встал из-за стола. — Пойду, приведу себя в порядок.

Пока он брился и принимал душ, проснулась Елена.

Они общались как очень воспитанные люди: «доброе утро», «чайник вскипел», «спасибо», «пожалуйста», «я не помешаю?», «нет, конечно».

В какой-то момент Владимиру захотелось обнять Елену и попросить ее забыть вчерашний день, словно его и не было вовсе, но Данилов подавил этот порыв.

— Я сегодня еду к Полянскому, — мимоходом сообщил он жене.

— Передавай Игорьку привет, — откликнулась Елена.

Около полудня Владимир вышел из подъезда. Погода не радовала — серые тучи, серое месиво под ногами. Зима понемногу наступала. Данилову предстояло решить два вопроса: как убить время, которого было в избытке и еще немного сверху, и что купить из напитков.

Вариант «засесть в уютном кафе» отпадал напрочь — и без того спустил вчера кучу денег. Билеты в театр, ресторан, такси по заказу… Денег не было жалко, Данилов не был прижимистым, потратил и потратил, какая печаль. Жаль было несбывшихся надежд и собственной фантазии о том, как они с Еленой мирятся…

— У психоаналитика давно были? — спросил Данилов голубей, деловито клюющих брошенную кем-то горбушку.

Невоспитанные голуби притворились, что слишком заняты своим делом.

«Доеду до метро, а там решу, — подумал Данилов. — Не вокруг дома же гулять».

Когда на улице холодно, когда тянет подремать в тепле и не хочется тратить деньги, нет ничего лучше, чем кольцевая линия метрополитена. Сел — и катайся сколько влезет. Заодно можно наблюдать за людьми.

Мужчина лет сорока, усевшийся слева от Данилова, учил своего спутника правильно разбираться в людях.

— Я сразу определяю — москвичка или приезжая, — гудел он.

— Что — паспорт просишь показать? — съехидничал собеседник.

— Нет, просто назначаю свидание «на ноге у башки», «напротив Железного Дровосека» или возле бывшего ресторана «Закарпатские узоры». Если спросит «где-где?» — значит приезжая.

«А что, хороший ведь метод! — подумал Данилов. — Можно еще, например, „у Железного Феликса“ свидания назначать. Или вообще — коварно пригласить девушку поплавать вместе в бассейне „Москва“. Если она скажет:

«Мне надо заехать домой за купальником», то значит — приезжая. Если посмотрит соболезнующее и покрутит пальцем у виска — москвичка. Нет, без проколов не обойдется», — вздохнул Данилов, вспомнив одного из знакомых фельдшеров, москвича в четвертом поколении, который был убежден, что Оружейная палата находится в Эрмитаже. То, что сам Эрмитаж расположен в Санкт-Петербурге, фельдшер прекрасно знал.

Мужчины вышли на «Курской», освободив место подросткам, которые бурно обсуждали, какая «макдачная» в Москве самая лучшая, то есть в какой вкуснее всего кормят. Решили, что та, которая на «Добрынинской», и вышли на этой станции. Данилов с любопытством прислушивался к их спору и доводам. Сам он, по старости и дремучести, был уверен, что все «макдачные», которые раньше назывались «бигмачными», совершенно одинаковы, и никакой разницы между ними нет.

Подростков сменили два молчаливых азиата. Данилов незаметно задремал и проснулся минут через сорок.

— Осторожно, двери закрываются, — объявил голос. — Следующая станция «Таганская».

В раннем детстве Данилов думал, что остановки объявляют вагоны. Почему бы в таком чудесном месте, как метро, не быть говорящим вагонам?

Пора было продумать вопрос напитков. По здравому размышлению Данилов решил взять полтора литра какой-нибудь мягкой, легко пьющейся водки. Такой, под которую хорошо вести долгий, неспешный разговор.

И никакого пива вдогонку. Лучше перебрать водки, чем мешать ее с пивом — в этом Данилов давно успел убедиться на собственном опыте.

Как назло, выбранная Даниловым водка была только в литровой посуде; пришлось взять два.

Стол у Полянского был холостяцким, но с претензиями. Колбаса, сыр, сало, шпроты, острая корейская морковь, соленые огурцы.

— Да это же просто праздник какой-то! — восхитился Данилов. — Дастархан!

— Собственно, словом «дастархан» называется прямоугольная скатерть, — уточнил зануда Полянский. — А скатерти, как видишь, здесь никакой нет.

— Не сверли мне мозг! — цыкнул на него Владимир. — А то пропадет всякое желание хвалить твое гостеприимство!

— Ты садись и пользуйся моей добротой, — Игорь дружеским тычком отправил Данилова в кресло. — А заодно поделись своим горем.

— А почему ты решил, что у меня горе? — спросил Данилов, поудобнее устраиваясь в кресле.

— Не решил, а узнал, Ватсон, — поправил Полянский.

— И как? По лицу?

Игорь молча покачал лысой головой.

— Звонил домой?

— Снова не угадал.

— Сдаюсь, — в подтверждение своих слов Данилов воздел кверху обе руки и потребовал: — Колись!

— Элементарно, Ватсон, — снизошел до объяснения Полянский. — Долгий и печальный опыт общения с мужчинами учит, что доза, принятая вами «на грудь», обратно пропорциональна вашему настроению. Раз уж ты притаранил два литра водяры, то, значит, тебе херово.

— А то что поллитровок в магазине могло не быть, вы допускаете?

— Допускаю, — признал Полянский. — Но в хорошем настроении ты пришел бы с одной литровой бутылкой, а не с двумя. Так что давай выпьем по первой за твою легкую исповедь…

Когда Владимир закончил жаловаться, открыли вторую бутылку.

— Вот поэтому я до сих пор и не женюсь, — проговорил Полянский. — Насмотришься со стороны, и вся охота пропадает. Нет, прав был старик Сократ, когда сказал о женитьбе: «Как ни поступай, все равно пожалеешь».

— Его за эту фразу отравили? — пошутил Данилов.

— Не помню… Знаешь, если хочешь — можешь пожить у меня.

— Зачем это? — от удивления Данилов даже слегка протрезвел. — У меня есть где жить…

— Ну, может не стоит раньше времени расстраивать Светлану Викторовну, — замялся Полянский. — Вдруг у вас все еще наладится…

— Не исключено, — без особой веры подтвердил Владимир. — но жить у тебя я не буду. Разве что сегодня заночую.

— Давай! — оживился Полянский. — У меня как раз есть несколько новых фильмов.

— Под которые так сладко спится, — добавил Данилов.

— Я вспомнил хороший тост, — Игорь наполнил стопки, взял свою и встал.

Данилову тоже пришлось подняться.

— Есть такая красивая грузинская пословица, — тоном заправского тамады начал Полянский. — Вот она…

Бадрижанс ром пр… прд…патрэ…

— Давай сразу перевод, — попросил Данилов.

— Что-то вроде «наличие крыльев заставит запеть и баклажан». Красиво сказано, верно?

— Красиво.

— Так давай пожелаем друг другу, чтобы у нас всегда были крылья, побуждающие нас петь! — провозгласил Полянский, поднимая свою стопку чуть ли не к потолку.

— Давай! — поддержал Владимир.

Пословица ему понравилась — тем более что каждый сам для себя решает, какие крылья побуждают его петь.

Глава четырнадцатая. Ультиматум.

— Близится наше расставание, — сказал доцент Астраханцев, притворно огорчаясь так, будто ординаторы приходились ему родными детьми. — И мне хочется напоследок порадовать вас чем-нибудь особенным, таким, чтобы надолго запомнилось. А может, и пригодится когда.

Вспомните старика добрым словом, мне будет приятно.

— Да мы благодаря вам буквально переполнены незабываемыми впечатлениями, — в тон ему ответил Данилов.

Он сознавал, как от него разит перегаром, немного этого стеснялся — надеялся только, что ко времени приезда в фитнес-клуб последствия вчерашнего сидения у Полянского несколько выветрятся.

— И до старика вам еще очень далеко, — добавила Ира. — Но это не повод не вспоминать вас добрым словом.

— Да будет вам, — поскромничал довольный Астраханцев. — Столько всего хотелось вам показать, но, к сожалению, не оказалось под рукой нужных трупов. То есть, что это я несу? Не к сожалению, а конечно же к счастью!

Да, да — к счастью. Кое-что вы еще увидите, но сначала давайте-ка вспомним воздействие высоких температур на человека. Что является непосредственной причиной смерти в первые часы и даже в первые сутки, в подобном случае?

— Ожоговый шок, — ответил Данилов.

— Доводилось видеть? — спросил доцент.

— Да, всяких, вплоть до «боксеров».

Сгоревшие во время пожара трупы сгибаются, подворачивая под себя руки и ноги — как боксеры в оборонительной стойке. Под воздействием высокой температуры свертывается мышечный белок, мышцы сокращаются.

Природа сделала мышцы-сгибатели сильнее мышц-разгибателей.

— А признаки прижизненности ожогов перечислить можете?

— Попробую, — ответил Данилов. — Ожоги слизистой оболочки рта, глотки, гортани, трахеи вместе с отложениями копоти на ней и, что более показательно — в мелких бронхах и альвеолах. Наличие карбоксигемоглобина в крови. Артериальные тромбы в поврежденных областях…

— А еще? — Астраханцев картинно зажмурился.

— Сохранившаяся кожа на складках в уголках глаз, образующихся при их зажмуривании, — вспомнил Данилов.

— Добавите что-то? — Астраханцев обратился к Ире.

— Копоть в сосудах…

— А еще? — Астраханцев не утерпел и ответил сам: — Наличие ожогов первой и второй степеней указывает на прижизненные повреждения, так как на трупе могут образовываться, возникают только ожоги третьей и четвертой степеней. Вспомнили? То-то же! Это просто. А вот с поисками следов внешнего насилия на обгоревшем трупе порой приходится повозиться. Но пойдемте в секционную — лучше один раз увидеть, чем семь раз услышать.

— Прямо жалко уходить отсюда, — негромко сказала Ира Данилову на лестнице.

— Поступали бы сразу к нам! — услышал Астраханцев. — Мы с радостью принимаем умных и красивых женщин.

Ира зарделась и ничего не ответила.

У сильно обгоревших трупов есть одно преимущество: они не пахнут разложением. Только гарью. Это, конечно, тоже весьма неприятный запах, прилипчивый до ужаса, но ее нельзя сравнить с гнилостной вонью, которую испускает труп, пару недель пролежавший в тепле.

Возле двери в секционную доцент остановился и предупредил:

— Вскрытие не совсем обычное, обгорел у себя на даче полковник из министерства, поэтому вы будете только смотреть.

— Вопросы по ходу задавать можно? — уточнил Данилов.

— Нужно! Без вопросов нет учения.

Обугленный до черноты труп был уже вскрыт. Руки и ноги его вытянулись вдоль туловища. Извлеченный, но еще не иссеченный мозг лежал на другом столе. В воздухе ощутимо пахло гарью.

— А почему он не в позе боксера? — вырвалось у Иры.

— Думаю, что так с ним удобнее работать, — в глазах доцента мелькнули веселые искорки. — Обратите внимание, — Астраханцев указал на длинный разрез на правой руке трупа, — прежде, чем выпрямить конечности, следует внимательно осмотреть их на предмет повреждений.

В том числе и переломов. При переводе из позы боксера в позу покойника неизбежно возникнут те или иные повреждения, совершенно не относящиеся к делу. Переломы костей, разрывы кожи, очень похожие на резаные раны, или даже ампутации. Тела, подвергшиеся действию высоких температур, чрезвычайно хрупки.

Врач, проводящий вскрытие, взял у своего помощника двадцатимиллилитровый шприц с длинной иглой и воткнул иглу в красно-синюшное сердце трупа. «Тот же внутрисердечный укол», — подумал Данилов. Поршень плавно пошел назад. Шприц наполнился густой на вид темно-красной кровью.

— На наличие карбоксигемоглобина, — пояснил Астраханцев. — Можно в принципе и из аорты набрать. На гистологию берем большое количество срезов с ожоговой поверхности из разных мест, по возможности — граничащие с неповрежденной кожей. — Для чего, догадываетесь?

— Чтобы найти прижизненные изменения и отличить их от похожих посмертных? — предположил Данилов.

— И не забудьте с той же целью отправить на гистологию срезы с поверхности корня языка, а также тканей глотки, гортани, трахеи и бронхов, — подал голос врач, проводивший вскрытие. — Для поиска копоти и оценки изменений слизистой оболочки.

— Что требуется от врачей других специальностей при производстве судебно-медицинской экспертизы? — спросил Астраханцев.

— Внимание к изменениям и тщательное взятие образцов на исследование, — чуть ли не хором ответили Данилов и Ира, услышавшие этот вопрос далеко не в первый раз.

Пока изучались извлеченные из трупа внутренние органы, Астраханцев то и дело задавал вопросы:

— Главный признак прижизненного полостного ранения помните?

— Нет, — ответил Данилов.

— Что-то связанное с обугливанием ближнего к ране органа? — не очень уверенно предположила Ира.

— Несвязанное с обугливанием, а… — Астраханцев умолк, но правильного ответа не услышал и продолжил: — А резкое уменьшение в размерах. Под действием высокой температуры орган как бы съеживается…

Покойник, лишенный всего содержимого, равнодушно лежал на секционном столе.

— Слушаю я вас, — хмыкнул судебный эксперт, — и час от часу становлюсь умнее.

— Вот и хорошо! — порадовался за коллегу Астраханцев.

— Ты им еще про осмотр места происшествия расскажи.

— Ну это лишнее, захотят — прочтут сами. Верно, коллеги?

— Верно, — согласился Данилов.

«Только осмотра места происшествия мне не хватало», — подумал он. После разговора с Еленой на сердце лежал тяжелый камень, а сейчас еще добавилось похмелье. Зато вчера вечером в гостях у Полянского было хорошо, иначе и быть не могло, ведь рядом сидел искренний и понимающий друг. Жизнь казалась простой, хотя и немного нервной штукой, и Владимир был уверен в том, что скоро все наладится. Сложится, склеится, устроится самым наилучшим образом, вернется на круги своя и так далее. Сегодня же поутру вместо розовых очков на глазах были черные.

Елене удалось сделать главное: заронить в душу, а точнее, в разум Данилова, зерно сомнения в правильности принятого им решения. Это не просто огорчало, а бесило Владимира. Ему непросто было решиться изменить свою жизнь, и ему не хотелось снова переживать этот процесс. К тому же Данилов всю жизнь старался быть последовательным: коней на переправе не меняют, отмерил семь раз — режь, не задумываясь!

Само собой, он не собирался к психоаналитику. Чего ради идти на исповедь к постороннему человеку, когда можно самостоятельно разобраться со своей жизнью? Владимир думал, что Елена предложила консультацию лишь для того, чтобы задеть его, уязвить. Зачем ей это было надо, Данилов понимал или ему казалось, что понимает. Гораздо проще изменять психу, чем нормальному, любящему человеку. Елена никогда не была стервой и вряд ли стала бы таковой, но угрызения совести нередко побуждают очернить ближнего ради того, чтобы почувствовать себя лучше. Пустяки, дело житейское.

Может, и обычное, но очень обидное для того, кого хотят сделать козлом отпущения. Однако и рвать отношения сразу и навсегда не очень хотелось. Хватит, расходились уже в разные стороны, чтобы потом, уже будучи взрослыми людьми, сойтись снова. Не надо повторять ошибок прошлого…

План вырисовывался простой, ясный и четкий. Елена заслуживала последнего шанса, и Данилов решил ей это предоставить. Он не станет больше пытаться сблизиться, но и не уйдет прямо сейчас. Не исключено, что Елена одумается. Не исключено, что она раскается, поймет, как и насколько была неправа, и тогда Владимир предложит забыть обо всем, что произошло и они станут жить еще лучше, чем раньше.

От меньшего стола врач с помощником вернулись к большому, секционному, и принялись вдвоем ворочать изрядно полегчавший труп.

— С обугленными трупами мороки очень много, — прокомментировал Астраханцев. — Их всегда исследуют очень тщательно, чтобы не пропустить ненароком каких-либо прижизненных повреждений, которые под воздействием огня частично или полностью утрачиваются.

— И очень полезно после работы с органами вернуться к телу и осмотреть его, — добавил врач, не прекращая своего занятия. — А то глаз замыливается…

С негромким треском от трупа отделилась правая голень и осталась в руке ассистента.

— Поаккуратней! — шикнул на него врач.

— Я аккуратно, — гнусаво огрызнулся помощник, кладя конечность на стол.

— Он сам тебе ее отдал? Неужели?

— Как будто я живому ногу оторвал! — возмутился ассистент. — Он уже свое оттанцевал и отбегал, ему теперь полный комплект конечностей ни к чему. Тем более что гроб все равно закроют, чтобы никто нашего красавца не видел.

— Можно взглянуть? — Данилов посмотрел на Астраханцева.

Тот кивнул. Данилов осторожно взял ампутировавшуюся часть ноги, неожиданно легкую. Голень отделилась прямо по коленному суставу — кости не ломались, просто одна отошла от другой. Хрустела, разрываясь, высушенная плоть.

Ира подошла поближе, но в руки конечность брать не стала. Только прошептала:

— Ты что? Без перчаток?

Только сейчас Данилов вспомнил, что забыл надеть перчатки. Обычно он одевался в предбаннике, но сегодня, когда Астраханцев сказал, что ординаторы будут только смотреть на вскрытие, делать этого не стал — вроде как было незачем.

— Ничего страшного, — острота слуха доцента Астраханцева была поистине поразительной. — Отпечатки ваших пальцев не заведут следствие в тупик.

— Да и следствия не будет, — сказал судебный эксперт. — Нарушение мозгового кровообращения со всеми вытекающими. Сигарета, наверное, упала на пол…

— Почему именно сигарета? — сразу же спросил Астраханцев.

— А почему бы и нет? — Врач мотнул головой в сторону стола с органами. — Только на последнем в своей жизни пожаре он так легкие не закоптил бы. Сигарета упала на ковролин или что у него там дома лежало, а сам свалился рядом… Лучше бы он, конечно, упал бы на сигарету — нам бы легче было, но, увы — чего не случилось, того не случилось…

— Ну, как вы, довольны пребыванием на нашей кафедре? — спросил Астраханцев после вскрытия, уже у себя в кабинете.

— Да, — тряхнула головой Ира.

— Довольны, — подтвердил Данилов.

— Тогда оставшиеся два дня можете считать библиотечными, — объявил доцент. — Или выходными — это уж как желаете. Я с завтрашнего дня буду плотно занят.

Они раскланялись напоследок, уверив друг друга во взаимном почтении, и расстались.

— Два дня свободы — это здорово! — радовалась Ира. — Можно даже съездить куда-нибудь. Не составишь компанию?

— Мне до свободы далеко, как до луны, — ответил Данилов. — Я сегодня на новую работу выхожу.

— Куда, если не секрет?

— Почему же секрет? — Владимир пожал плечами. — Никакого секрета. Так, работа как работа. Ничего особенного.

Вроде и отмалчиваться не стал, но и ничего не сказал.

Ира не стала задавать лишних вопросов, а начала рассказывать о том, как здорово съездила с подругой в Новый Иерусалим на прошлых выходных. Данилов ее почти не слушал — не до того было. Мысли снова завертелись вокруг отношений с Еленой. В какой-то момент захотелось озорства ради постучать головой о ближайшее дерево, а вдруг от этого мысли прояснятся. Заметив, что Данилов не проявляет никакого интереса к ее рассказу, Ира обиженно умолкла.

— Прости, пожалуйста, — сказал Владимир, пропуская Иру в подъехавший троллейбус. — Вчера погуляли с приятелем, до сих пор голова гудит.

— Бывает, — Ира улыбнулась, ее взгляд потеплел. — Ты мог спокойно остаться дома. Чужая кафедра, присутствие никто не отмечает.

— Стоит только начать расслабляться — не остановишься! — серьезно сказал Данилов. — Да и веселее мне на людях.

Возле метро Владимир купил упаковку мятной жевательной резинки — освежить дыхание перед появлением на новой работе. В вагоне он немного подремал и в фитнес-клуб явился вполне бодрым.

Дневной врач Снежана оказалась тощей нескладной особой с мелкими кудряшками, мелкими чертами лица и мелкими хищными зубками.

— Рада знакомству, — Снежана растянула в улыбке тонкие ненакрашенные губы и сунула Данилову свою ладошку, сложенную «лодочкой».

Данилов пожал ее. На ощупь рука оказалась холодной и слегка влажной.

— Я действительно рада, а то меня тут просто поселить пытались. «Снежаночка, милая, ну войди в положение…» — Снежана очень похоже передразнила шефа. — На три ставки работать — это же и лошадь не выдержит.

Недаром говорят, от работы кони дохнут.

— А люди только крепнут! — добавил Данилов.

Снежана рассмеялась и выдала ему бейдж, коробку с сабо и три халата.

— Меняй, чуть только запачкаешь, — предупредила она. — Тут все помешаны на идеальной чистоте. Вещи можешь держать в шкафу, а можешь носить с собой.

А сейчас первым делом зайди к Беляевой, она говорила, что ты ей какой-то документ не донес. Заодно и за спецодежду распишешься. Только переоденься сначала.

Пока Данилов переодевался в санузле, примыкавшем к кабинету, к Снежане на прием пришла новая клиентка клуба. Владимир решил подождать и посмотреть на фитнес-тестирование — ничего сложного в нем не было, обычная функциональная диагностика на аппарате, определяющем соотношение мышц и жира в организме.

Без пяти четыре Снежана убежала, пожелав Данилову удачного первого дня.

— Помни главное: едва клиент начинает проявлять недовольство, отправляй его к администратору! У нас тут хорошо, не то, что в поликлинике, — сказала она на прощание; Владимир уже знал, что девушка четыре года проработала участковым терапевтом. — Пациенты хоть и воняют, но куда меньше: не выступают и на прием приходят чистенькие в свежем белье.

«Вольдемар, ты стал забывать свое прошлое, — подумал Данилов, которому на „скорой“ попадались весьма неопрятные пациенты. — Это возраст… Хотя какой, к черту, возраст! Это жизнь».

Ровно в четыре часа в дверь заглянула администратор Юля — миниатюрная куколка с печатью озабоченности на лице. Тараторка Снежана успела сообщить Данилову, что Юля приходится шефу не то дальней родственницей, не то бывшей любовницей.

Увидев Владимира сидящим за рабочим столом в полной боевой готовности, Юля удовлетворенно кивнула и закрыла дверь.

«Надо бы тут сделать перестановочку, — подумал Данилов, окидывая взглядом кабинет. — Шкаф передвинуть в противоположный угол, а на его место поставить кушетку. Так будет лучше».

Так действительно выходило лучше. Оба тренажера — велосипед и беговая дорожка — оказывались рядом с кушеткой. Очень удобно: если клиенту во время ходьбы или езды вдруг станет плохо, его не придется тащить через весь кабинет.

Тут Данилов вспомнил о том, что еще не ознакомился с реанимационным чемоданом, скромно стоявшим в их общем со Снежаной шкафу. А вдруг он понадобится прямо сейчас?

Чемодан оказался тяжелым. Данилов положил его на стол и щелкнул замками.

Подробное знакомство с содержимым чемодана не разочаровало. «Дыхательный мешок» — ручной аппарат искусственной вентиляции легких — был цел и тотчас же расправлялся после каждого сжатия. Дыхательные маски, детская и взрослая, тоже были на месте. Данилов покачал механический отсос, используемый для удаления рвотных масс из ротовой полости, включил лампочку на ларингоскопе, проверил фонарик — все было в порядке.

Мелочи тоже не подкачали. Необходимый набор непросроченных ампул, шприцы, одноразовые эндотрахеальные трубки… Хватай и беги оказывать помощь.

— Чтоб ты здесь никому никогда не понадобился, — искренне пожелал Данилов, убирая чемодан в шкаф.

В дверь постучали.

— Заходите! — пригласил Данилов, занимая место за столом.

«Первый пациент запоминается всегда, — на первой же лекции сказал студентам профессор кафедры терапии Сапожков. — Как первый вообще, так и первый на новом месте работы. И если кто-то из вас надеется стать хорошим врачом, то он должен к каждому больному относиться как к первому».

Студент Данилов, у которого в тот день было превосходное настроение (о беззаботная молодость, где ты?) громко сказал с места: «А если кто-то из вас надеется стать хорошим любовником, то он должен к каждой женщине относиться как к первой». Сапожков услышал, сказал, что по сути Владимир прав, но отвлекаться во время лекции он никому не рекомендует. На экзамене Данилову пришлось рассказать злопамятному профессору чуть ли не половину учебника для того, чтобы получить «четверку».

В кабинет вошла ухоженная женщина лет сорока.

«Возрастом активно не интересуйся, клиенты этого не любят, и в карте можешь вообще его не указывать», — вспомнил Данилов совет Снежаны.

Он чуть было не спросил по привычке: «На что жалуетесь?», но вовремя опомнился и, стараясь быть как можно более приветливым, поздоровался и пригласил клиентку сесть.

— Вы будете меня раздевать? — скептически поинтересовалась женщина.

«Не вздумай давить на тех, кто отказывается от осмотра! — предупреждала Снежана. — Хозяин — барин. Поинтересуйся для проформы хроническими заболеваниями и отпускай с миром. Это в поликлинике они — для нас, а здесь — мы для них». Данилов где-то слышал нечто подобное «для нас — для них», но где именно, вспомнить не смог.

— Только если вы сами этого захотите, — ответил Данилов, внутренне улыбаясь некоторой двусмысленности сказанного.

— Нет, не захочу. Давайте побыстрее закончим формальности. Хочется в сауну…

Слово «сауна» женщина произнесла протяжно и с придыханием. Данилов не понял, кокетничает она или просто усвоила такую манеру разговора.

На формальности ушло две минуты. Наградив Данилова томным взглядом из-под осыпающихся тушью ресниц, клиентка ушла париться.

Секундой позже появилась другая клиентка. Очередей как таковых у врачебного кабинета не было. Всех ожидающих приема приглашали выпить кофе-чай-минералку в холле, а заодно полистать журналы или посмотреть телевизор. Заодно, как догадался Данилов, девушки с ресепшн раскручивали их на индивидуальные тренировки и прочие радости фитнеса.

Третья клиентка пришла на прием через полтора часа после первой. К тому времени Данилов извелся от скуки. «Без книги на этой работе не обойтись», — подумал он, пообещав завтра же организовать в шкафу небольшую библиотеку из прочитанных Еленой детективов.

К полуночи Данилов конкретно устал от безделья и сидения в кабинете. Правда, он мог для разминки походить по беговой дорожке, но это быстро наскучило бы; тем более что доктор, застигнутый клиентом во время «бега на месте», выглядел бы весьма комично.

Когда Владимир пришел домой, Елена еще не спала — из-за неплотно прикрытой двери спальни был виден свет.

На приход Данилова она никак не отреагировала, даже не выглянула поздороваться. Владимир не стал навязываться. Вымыл руки, поужинал бутербродами с колбасой и отправился в ванную. Сначала усердно растирался мочалкой, словно желая смыть с себя все плохое, затем поливал себя контрастным душем. Обновленный и слегка отмякший, он в халате вернулся на кухню, сварил кофе и долго пил его, бездумно созерцая ночной пейзаж за окном. За время его более чем суточного отсутствия на кухне кое-что изменилось. Исчезла большая керамическая сахарница, стоявшая или на столе, или на подоконнике — подарок одной из Елениных подруг. «Разбилась, наверное», — решил Данилов. От сахарницы можно было протянуть ниточку к собственной семейной жизни, так же неожиданно разлетевшейся на мелкие колючие осколки, но эта проекция неминуемо закончилась бы очередным возлиянием.

Данилов зевнул и пошел спать. Свет в спальне уже не горел. Елена лежала на своей половине кровати и дышала ровно, размеренно. Владимир лег рядом с ней и вспомнил чьи-то слова о том, что ничто не объединяет так, как общая постель. Додумать это утверждение он уже не успел — помешал сон.

Елена разбудила его не так, как раньше: поцелуями, трепом за ухо и прочими нежностями, — а по-деловому: ткнула в плечо и сказала:

— Вставай! — даже не добавив обычного «лежебока».

На кухонном столе Данилова ждал завтрак — глазунья, присыпанная тертым сыром.

— Спасибо, — поблагодарил Данилов, беря в руки вилку. — А ты?

— Я уже поела, — ответила Елена. — Ты сейчас способен меня выслушать?

«Сцена за завтраком — как это пошло! — подумал Данилов. — Как в мыльной опере».

Но он ошибся — никакой сцены не было. Была одна фраза, а точнее — ультиматум.

— Думаю, что двух недель нам будет достаточно, чтобы разобраться в ситуации, — взгляд Елены был строг и холоден. — К Новому году я хочу определенности.

— Я тоже, — ответил Данилов.

— Вот и хорошо. Меньше слов — больше дел, — одобрила Елена и вышла.

Минутой позже хлопнула входная дверь.

Данилов в задумчивости доел яичницу. Он тоже хотел определенности, но вся загвоздка была в том, что под этим словом понимать и для чего разбираться.

Логичнее было бы предположить, что для продолжения отношений. Но не исключено, что разобраться надо было в том, как расстаться достойно, без скандалов.

Данилов почувствовал раздражение, грозящее вот-вот обернуться головной болью. Он быстро принял две таблетки обезболивающего и стал собираться — быстро, потому что время поджимало; но он не забыл прихватить с собой парочку детективов из уже прочитанных Еленой.

Книги были заслуженными, потрепанными, а значит, качественными.

Во время поисков на глаза попались «Суждения и беседы» Конфуция. Повинуясь внезапно возникшему острому чувству любопытства, Данилов наугад раскрыл книгу и ткнул пальцем в одну из страниц.

«Если благородный муж утратит человеколюбие, — прочел Владимир, — То можно ли считать его благородным мужем? Благородный муж обладает человеколюбием даже во время еды. Он должен следовать человеколюбию, будучи крайне занятым. Он должен следовать человеколюбию, даже терпя неудачи»[4].

— Человеколюбие — это здорово! — сказал Данилов, возвращая книгу на полку. — Что такое измена? Это тоже любие, только другого человека …

Глава пятнадцатая. Честь халата.

— Георгий Владимирович просит всех немедленно спуститься в большую секционную!

— Зачем? — недовольно вскинулся Ерофеев, разбиравший с ординаторами амилоидоз, но аспирант Завольский уже ушел. — Что за спешка?

— Наверное, хочет показать что-то интересное, — предположил Денис.

Между ним и Даниловым установились взаимно вежливые прохладные отношения. Владимир искренне радовался этому — он не желал других отношений с «этим придурком».

— Да ничего, насколько мне известно, не планировалось, — пожал плечами Ерофеев, хлопая по карманам в поисках ключа от кабинета.

Заинтригованные ординаторы бегом спустились по лестнице. Большая секционная сегодня казалась тесной — столько было в ней людей. У стола, на котором лежал разрезанный посередине мужской труп, стоял сам заведующий кафедрой, держа в руке историю болезни.

— Пропустите припозднившихся к столу, — тоном радушного хозяина, созвавшего друзей на пирушку, распорядился Мусинский. — Пусть полюбуются.

С первого взгляда Данилов не нашел в трупе ничего необычного. Тело как тело. Желтая кожа со старческими пигментными пятнами, разрезанная от шеи до лобка и завернутая в стороны; вскрытая грудная клетка с удаленной грудиной; легкие, сердце, печень… Что за чертовщина? Данилов зажмурился, потряс головой и снова открыл глаза. Прочие ординаторы почти одновременно с ним тоже потрясли головами.

— Транспозиция! — провозгласил Мусинский. — Уникальный случай, как я понимаю, никем из присутствовавших ранее не виданный. Или приходилось кому?

Транспозиция внутренних органов — это зеркальное их расположение. Сердце в этом случае находится справа, печень — слева, и так далее. Транспозиция — это не патология, а вариант нормы, очень и очень редкий.

— А теперь прошу всех в конференц-зал для разбора этого случая, — после паузы сказал Мусинский. — Дадим Вере Олеговне возможность спокойно закончить секцию…

— Какой разбор, Георгий Владимирович? — удивился Ерофеев. — Вскрытие ведь еще не закончено…

— Неважно, — заведующий грозно, словно мечом, потряс в воздухе историей болезни. — Есть о чем поговорить.

До конференц-зала дошли не все — несколько самых занятых кафедральных сотрудников отстали по дороге.

— Случай и впрямь показательный, — начал Мусинский, разворачивая на столе перед собой историю болезни. — Мужчина восьмидесяти двух лет, в поликлинике не наблюдавшийся, поступил три дня назад с диагнозом острого нарушения мозгового кровообращения. Как у него расположены органы, вы все только что видели…

Пауза.

— Читаем историю. Осмотр в приемном отделении дежурным терапевтом, дежурным невропатологом, консультация дежурного реаниматолога… Показаний для нахождения в реанимации нет, состояние стабильное…

И повсюду и везде в записях выслушаны сердечные тоны слева, пропальпирована справа печень, на палец выступающая из-под реберной дуги и вообще — все, как положено у нас с вами, но не у него!

— А что кардиограмма? — спросили из зала сразу несколько голосов.

«Действительно, — подумал Данилов. — Кардиограмма при подобном расположении сердца должна была получиться совсем не такой, как обычно».

— В приемном покое экэгэ снять не удалось, о чем в истории есть запись. Вот: «назначенное экэгэ не снято из-за поломки аппарата». Увидели нечто странное и решили, что сломался кардиограф.

— А в отделении? — спросила доцент Кислая.

— В неврологии лечащий врач назначил экэгэ, — ответил Мусинский, шаря пальцами в кармашке для вложений, приклеенном к предпоследней странице истории болезни. — Вместо расшифрованной кардиограммы здесь лежит записка от врача функциональной диагностики: «прошу назначить экэгэ повторно, так как сестра перепутала электроды».

Записка была продемонстрирована собравшимся.

— Пойдем дальше, — продолжил Мусинский. — В отделении дедушку подробно осмотрел палатный врач, затем был совместный осмотр с заведующим отделением, еще одна консультация реаниматолога, профессорский обход, и так далее до посмертного эпикриза. И никто, ни одна, простите мне это выражение, стерлядь не обратила внимание на зеркально расположенные органы нашего дедушки! Что они там выслушивали слева, что они пальпировали в правом подреберье — только им и известно. Я подозреваю, что ничего не выслушивали и не пальпировали. Ограничились только оценкой неврологического статуса, а все остальное написали «из головы». Как это часто у нас бывает…

— А помните женщину с резекцией верхней доли правого легкого в эндокринологии? — спросил Ерофеев. — Не знаю, насколько полно выдавала она свой анамнез, но уж послеоперационный рубец у нее был знатный! Как от чапаевской сабли!

— Эндокринологов кроме уровня глюкозы ничего не интересует, — съязвила ассистент Граблина.

— Давайте не будем обобщать, Надежда Алексеевна, — попросил Мусинский. — Особенно в негативном смысле. Вернемся лучше к нашему случаю. Вдумайтесь только — сколько человек смотрело больного! Легион! И никто ничего не заподозрил! Завтра не поленюсь явиться на больничную пятиминутку и скажу там пару-тройку нелицеприятных слов по этому поводу. Все свободны!

— Как так можно! — сокрушалась Алена Харченко, возвращаясь в кабинет Ерофеева. — Какой пофигизм!

— Знаешь, в запарке можно услышать то, чего нет, и прощупать тоже. А в приемном и в таких отделениях, как неврология, запарка всегда, — возразил Илья.

— И во время профессорского обхода тоже? — удивилась Ирина.

— Ир, ты как будто вчера родилась, — усмехнулся Илья. — Вспомни, видела ли ты стетоскоп у кого-нибудь из профессоров на кафедре неврологии?

— Нет, только молоток, — согласилась Ира.

— Вот то-то же.

— Чувствую, завтра поднимется знатный шухер на всю больницу, — сказал Ерофеев перед тем, как возобновить прерванное занятие.

Данилову показалось, что ассистент радуется этой перспективе.

— Вам это нравится? — немного поколебавшись, все же спросил он.

— Даже очень! — признался Ерофеев. — Особенно после того, как заместитель главного врача во время последней конференции по разбору летальных случаев назвала нас «эти некрофилы».

«Неплохо, — подумал Данилов. — Но „трупоеды“ звучало бы сильнее».

— Видите ли, патологоанатомы совсем не думают о чести мундира, то есть халата. Не желают покрывать всех дураков и прятать их ошибки. Особенно она не любит нас, кафедру. На своих непосредственных подчиненных еще ножкой топнуть можно, а на нас поди потопай.

Ерофеев замолчал, вроде бы не собираясь развивать тему, но не выдержал и продолжил:

— Возьмем случай, из-за которого произошло последнее столкновение. Больной с диагнозом двусторонней нижнедолевой пневмонии поступает по скорой в пятницу, ближе к вечеру. Из приемного поднимают во вторую терапию и дальше все, как полагается — антибиотики и прочее. Больной к утру тяжелеет, терапия остается прежней. Лежит себе спокойно — и пусть лежит. Родственники не бегают, никого не дергают. На следующее утро новый, воскресный дежурный врач немного пугается, заподозрив инфаркт. Снимает кардиограмму. Вызывает реаниматолога. Тот отрицает инфаркт и рекомендует продолжить диагностический поиск. Продолжить так продолжить, но кто сказал, что это должен делать дежурный врач?

Ерофеев подождал — не возразит ли кто, но ординаторы молча ждали продолжения.

— Все оставляется до прихода лечащего врача. По мнению дежурного врача, какие-то десять часов роли не играют. Но к семи утра понедельника больной благополучно умирает в палате. Вернее, насколько я понимаю, в семь утра дежурная медсестра замечает, что один из ее подопечных перешел в мир иной, и сообщает об этом врачу. На вскрытие труп уходит с диагнозом острого инфаркта миокарда и двусторонней пневмонии. Мы же находим вместо пневмонии хронический бронхит, на сердце при всем желании не находим ни малейшего признака инфаркта, а кроме того, находим причину смерти — перфорированную язву двенадцатиперстной кишки! О как!

— Действительно, — ахнула Ирина.

— Это называется «просрать больного»! — жестко сказал Ерофеев. — И при всей любви к чести халата и вообще всей больнице в целом, никто не возьмет на себя риск идти в данном случае на подмену диагноза. Да и нельзя замалчивать такие косяки! Их надо разбирать как следует, чтобы больше подобное не повторялось!

— Немного не укладывается в голове — почему не обратили внимание на живот? — подумал вслух Данилов. —

Очень странно… И пациент должен был жаловаться на боль в животе и напряжение мышц брюшной стенки…

— Мы танцуем от печки, — развел руками Ерофеев. — Описываем, что увидели и читаем историю болезни. Как там развивались на самом деле события, я не знаю. Но я сам присутствовал на вскрытии…

— Может, умерший был наркоманом? — предположил Денис.

— Никаких признаков, — покачал головой Ерофеев, — Да и возраст нехарактерный — шестьдесят восемь лет.

Правда, он крепко пил, печень об этом свидетельствовала недвусмысленно… Вообще-то у меня есть вариант ответа на этот вопрос, но он ничем не подтвержден и в то же время очень страшен, поэтому я не буду его оглашать.

— Он жаловался на живот, Дмитрий Алексеевич, но дежурные сестры кололи ему нечто вроде но-шпы с анальгином, чтобы не беспокоил, — сказал Данилов. — И может быть, даже давали снотворное, предназначавшееся другим пациентам. Нам бы день простоять, да ночь продержаться, а там новая смена придет. Синдром выходного дня.

— Вы читаете мои мысли, — Ерофеев вздохнул и почесал затылок. — Это единственное логичное объяснение случившемуся. Уверен, что больничная администрация все понимает, не первый день работают люди. Пресечь это невозможно. Разве что наорет Ольга Борисовна на главную сестру, та наорет на старших, те — на дежурных.

Кто-то в итоге лишится премии и все останется как есть.

Се ля ви… Мы, конечно, тоже люди и мы готовы пойти навстречу нашим коллегам, но всему есть предел!

— Для того чтобы не быть наказанным, надо сделать то, что угрожает твоему начальству потерей места, — словно про себя сказала Ира.

— Давайте оставим эту скользкую тему и вернемся к амилоидозу, — предложил Ерофеев. — У нас остались неразобранными несколько очень интересных стекол.

Микропрепараты просмотрели быстро, обменялись мнениями, зарисовали кое-что для памяти. Ерофеев расслабился и вспомнил очередную историю.

— Год назад в составе комиссии ездил я, скажем так, в один областной центр неподалеку от Москвы. Вообще-то туда должна была отправиться Анна Павловна, но она предпочла посетить очередной научный междусобойчик в Мюнхене. Я ее понимаю, сам бы выбрал Мюнхен на ее месте. А случай был интересный, но и весьма печальный, конечно. Комиссия приехала на гребне волны, поднятой семьей умершего пациента. Речь шла не об одной врачебной ошибке, а о целой цепочке, если хотите — серии.

Ерофеев строго посмотрел на ординаторов и предупредил:

— Я ничего не приукрашиваю, рассказываю, как есть.

— Мы знаем, Дмитрий Алексеевич, — ответил за всех Данилов.

— Тогда слушайте. Мужчина, едва-едва разменявший пятый десяток, обратился к участковому врачу с жалобами на боли в животе. Доктор в компании с поликлиническим хирургом диагностировала хронический панкреатит и начала лечить пациента. Диета, спазмолитики, ферменты.

Последовала многозначительная пауза.

— Пациент лечился амбулаторно около двух недель. Ему был открыт больничный лист, но это так — между прочим. Улучшения не было, напротив, боли все усиливались и учащались. Чуть ли не ежедневно приезжала «скорая» — снимать боли. Приедет, обезболит, передаст актив в поликлинику. Причем из всего положенного обследования не провели ничего, только взяли мочу на диастазу[5]. Баночку с мочой принесла жена, а сам больной все не мог повторить свой подвиг и снова прийти в поликлинику на УЗИ и анализы. В конце концов пациент был госпитализирован в хирургию одного из городских стационаров. Там на УЗИ подтвердили диагноз хронического панкреатита и продолжили лечение. Больше ничем не интересовались — диагноз подтвердился, чего дальше-то искать?

— И в стационаре тоже не было улучшения? — предположил Денис.

— Разумеется, иначе мне там нечего было бы делать, — улыбнулся Ерофеев. — Он умер на пятый день пребывания в стационаре от кровотечения. Перфорация недиагностированной язвы двенадцатиперстной кишки. Сами понимаете, что при своевременной постановке правильного диагноза до летального исхода не дошло бы. Ну а дальше пошло-поехало… Родственники стали писать жалобы куда только можно, но пока что в пределах области, а больничная администрация подсуетилась и организовала повторное патологоанатомическое исследование трупа. Его проводил заведующий патологоанатомическим отделением, а для пущей солидности пригласили доцента с кафедры местного мединститута. Город небольшой, все друг друга знают. Врачу, который обнаружил язву, каким-то образом заткнули рот…

— Возможно, от него требовали изменить заключение, а он отказался, вот и понадобилось повторное исследование, — предположил Владимир.

— Не исключено, — согласился Астраханцев. — Но не могу поверить, что он не знал о изменении заключения, ведь повторное исследование подтвердило панкреатит и превратило прободную язву в невинную эрозию. Чего не сделаешь, чтобы вывести хороших людей из-под удара.

— Ух ты! — покачал головой Илья. — Мастера!

— Еще какие, — усмехнулся ассистент. — Но родственников такая откровенная липа не удовлетворила, и они написали в министерство. Так была создана та комиссия, в которую вошел и я.

— И чем все закончилось? — спросил Данилов.

— Участковому врачу — два года условно, и по столько же заведующему хирургическим отделением и лечащему врачу. Главного врача и зама по хирургии сняли… Заведующего патологоанатомией, теперь уже бывшего, тоже осудили условно. Короче говоря, всем сестрам по серьгам… Ну, на сегодня, пожалуй, достаточно. Да, скажу вам по секрету, — Ерофеев подергал себя за бороду, словно собираясь с мыслями, — завтра Георгий Владимирович намерен устроить вам нечто вроде контрольной работы.

— На какую тему? — заволновалась Алена.

— Этого никто не знает, — Ерофеев развел руками. — У него каждый раз новый вариант. Может, повести на вскрытие, может выдать на опознание какие-нибудь заковыристые микропрепараты, а может, просто побеседовать на отвлеченные темы. Все зависит от настроения…

— Послушаешь нашего Димочку, так и пропадает охота становиться патологоанатомом, — сказала Ира по дороге в раздевалку.

— Это всего лишь испытание на прочность, — махнула рукой Алена. — Главное — правильно себя поставить, чтобы никто не лез с дурацкими просьбами, и вообще…

— Среди людей живем, — заметил Илья.

— Вот с этого все и начинается, — нахмурилась Алена. — С готовности идти на уступки. А это может завести очень далеко!

— С вами все ясно, — Илья остался при своем мнении, но спорить ему не хотелось.

— Вообще-то Алена права, — сказал Данилов, застегивая «молнию» на куртке. — Конформизм и готовность пойти навстречу могут завести очень далеко. Своя задница ближе и, в первую очередь, надо думать о ней.

— Как думаете, что нам завтра устроит Мусинский? — Алену явно беспокоило предстоящее испытание.

— Ну, о разведении кактусов он точно говорить не станет, — неуклюже сострил Илья. — И вообще-то отчислить нас нельзя, да и оценки ставить некуда — зачетки остались в деканате, так что я лично не волнуюсь.

— Неужели тебе безразлично, какое мнение сложится о тебе на кафедре? — удивилась Алена.

— Представь себе, да. — признался Илья. — Тем более что я не собираюсь оставаться на кафедре после ординатуры. Научная стезя не для меня.

Данилов воздержался от комментариев. Причуды заведующего кафедрой его совершенно не волновали. Хватало более сложных проблем…

Ерофеев не соврал: на следующий день ординаторов действительно ждало нечто вроде контрольной работы.

— Я хотел бы убедиться, что вы умеете правильно писать, — сказал Мусинский.

Он не стал собирать ординаторов у себя, а демократично явился на занятие доцента Кислой.

— Даю вам полчаса на то, чтобы написать шедевральный протокол патологоанатомического вскрытия трупа.

То есть без единой погрешности, к которой можно было бы придраться. Пишите из головы, но дельно и связно.

— Всего-то, — буркнул себе под нос Денис, явно ожидавший какого-то невероятно трудного экзамена.

— К вашему протоколу я отнесусь с особым вниманием, — пообещал Мусинский. — Лариса Александровна, пойдемте пока ко мне, не будем мешать коллегам…

Несмотря на отсутствие контроля со стороны преподавателей, ординаторы писали самостоятельно: любое совпадение могло вызвать волну насмешек.

Без замечаний конечно же не обошлось. Денису досталось первому.

— Вот вы пишете. — Мусинский ткнул пальцем в протокол: — «Труп правильного телосложения, умеренного питания, длина тела 180 см. Кожные покровы вне трупных пятен бледно-желтого цвета, холодные на ощупь.

Трупные пятна на лице, шее, животе, внутренней поверхности бедер, на голенях и спине. В подвздошной области наличествуют пятна грязно-зеленого цвета. При надавливании пальцем трупные пятна не исчезают и не бледнеют. Мышечное окоченение практически полностью отсутствует во всех группах мышц». Чего здесь не хватает?

— Размера пятен? — предположил Денис.

— Нет.

— Окоченение описывается более подробно? — неуверенно спросила Алена.

— Нет. У кого еще есть варианты?

Больше вариантов не было.

— А что, половую принадлежность трупа указывать не надо? — нахмурился заведующий кафедрой. — Без этого и протокол не протокол. И вот еще, навскидку: «Твердая мозговая оболочка несколько напряжена, при ее вскрытии выделилось около пятидесяти миллилитров жидкости».

Какой именно жидкости? Желтой? Розовой? Мутной или прозрачной? Нет, до бюрократа вам еще расти и расти.

Работа Данилова оказалась следующей.

— Все бы ничего, только толщину стенок сердечных камер надо указывать. А в остальном — нормально. Пятерка с минусом.

Ту же самую оценку получила Алена, не очень подробно описавшая содержимое желудка.

— Если уж ваш покойник ел незадолго до смерти, надо описывать детально, — заметил Мусинский. — Сколько примерно содержимого, цвет, консистенция, есть ли непереваренные остатки.

Ирине досталось порядком.

— Пишете, что ткань печени буровато-коричневого цвета с желтоватыми участками, дряблая и так далее, а жирового гепатоза я в патологоанатомическом диагнозе не увидел. Где логика? Прямой повод обвинить вас в небрежности.

— Забыла… — Ира покраснела.

— Нельзя забывать такие вещи, не в бирюльки играете, — Мусинский неодобрительно покачал головой. — Дальше — толстая кишка у вашего покойника совсем без содержимого? Пуста и чиста? Не могу поверить. Уж какие-нибудь каловые массы там должны наличествовать.

И почему вы ничего не изъяли для лабораторных исследований?

— Придумывать протокол гораздо труднее, чем писать его по результатам вскрытия, — сказал Илья.

— Естественно, — согласился Мусинский. — Но если вы в полной мере владеете искусством написания протокола вскрытия, то и придуманный напишете правильно.

Главное — правильно чувствовать причинно-следственные связи. Разве не так? Давайте-ка, посмотрим ваше творение…

Илья изрядно напортачил и в описании, и в диагнозе.

— Но вот это уж ни в какие ворота не лезет, — напоследок заведующий кафедрой оставил самый значимый прокол. — По малой кривизне желудка вы описали опухолевидное образование и не отправили срез с него на гистологическое исследование. Как так получилось?

Почему?

— Простите, случайно, — сконфузился Илья.

— За случаянно бьют отчаянно, — улыбнулся Мусинский. — Учитесь писать правильно. Так, чтобы потом не было бы ни стыдно, ни больно.

Глава шестнадцатая. Новость.

В субботу утром Данилов отправился на вещевой рынок — покупать шапку. Зима уже уверенно вступила в свои права, а старая его шапка — гибрид кепки с ушанкой, сшитый из овчины, — от старости начала расползаться по швам.

На рынке по раннему времени было малолюдно — в основном покупатели приходили ближе к обеду. Пока выспятся, пока позавтракают, пока раскачаются… Данилов обошел весь рынок, сравнивая цены и определяясь с моделью. Практичность подталкивала выбрать ушанку — функциональный и теплый головной убор, — а душа просила чего-то оригинального. Заметив, что народу прибавляется и там, где было просторно, уже не пройдешь без толкотни, Данилов спохватился и выбрал шапку из овчины мехом внутрь, с оторочкой из лисьего меха. Уши можно было связать на затылке или опустить. И так, и эдак шапка смотрелась хорошо.

— Вечная шапка! — заверил золотозубый торговец. — Ничем не пахнет, мех не лезет, и сшита крепко, по совести…

— На совесть, — машинально поправил Данилов, вертя головой перед зеркалом.

— На совесть, — повторил продавец и озабоченно поинтересовался: — Не мала?

— Нет, — Данилов снял шапку, придирчиво оглядел ее со всех сторон и снова надел. Размер подходил — надевалась и снималась легко, но на голове сидела крепко. — Почем отдаешь?

— Всем по четыре с половиной, вам — за четыре, — глаза продавца на секунду подернулись грустью от столь великой скидки.

У входа на рынок точно такую же шапку оценивали в три семьсот, то есть отдавали за три с половиной тысячи.

— Мне за три с половиной, — сказал Данилов. — Или я пойду в другое место, где дешевле. Могу и вас отвести.

— Не надо! — решительно отказался золотозубый. — Если покупаешь — пусть будет три с половиной. Но больше ничего не сброшу — мне свой интерес тоже надо помнить.

— Покупаю, — Данилов достал деньги. — Держи без сдачи.

Придя к соглашению, покупатель и продавец незаметно перешли на «ты».

— Носи на здоровье! — пожелал торговец. — Жену и детей тоже приводи, обеспечим!

— Как женюсь — так приведу, — пообещал Владимир. — Будь здоров.

— В этой шапке всем будешь нравиться, — сказал ему в спину золотозубый.

Шагов через десять Данилов налетел на высокого мужчину в синем пуховике, извинился, взял вправо, намереваясь обогнуть препятствие, но услышал неуверенное:

— Владимир Александрович?

— Он самый, — отозвался Данилов, оборачиваясь. — Эдик?

Мужчина в синем пуховике оказался Эдиком Старчинским, врачом с шестьдесят второй подстанции «скорой помощи» — той самой, которой сейчас заведовала Елена. Эдик пришел на «скорую» незадолго до ухода Данилова.

— Тебя не узнать, — окидывая бывшего сослуживца взглядом и одновременно пожимая ему руку, сказал Владимир. — Поправился, подстригся, лицо округлилось…

— Заматерел, короче, — улыбнулся Эдик. — Я тебя тоже только по глазам узнал.

— Неужели я так изменился? — прищурился Данилов.

— Есть немного, — кивнул Эдик.

— Вы бы еще разлеглись тут, — сварливо прошипела какая-то тетка, ощутимо толкая Данилова в бок. — Встанут же на проходе, как в родной деревне…

— Ты в какой деревне родился? — спросил Данилов, перемещаясь вбок, к прилавку с шарфами и платками.

— В Москве, — ответил Эдик.

— Представь себе, я тоже.

— Шарфик желаете? — напомнила о себе продавщица.

Намек был ясен: покупайте или уходите, нечего товар загораживать. Данилов и Эдик медленно (идти быстро не позволяла толпа) пошли вдоль ряда.

— Ты за чем сюда пришел? — спросил Данилов.

— Да вот, после смены заехал за перчатками.

— Сюда? — удивился Данилов. Хороший выбор перчаток по схожей цене можно было найти и ближе к подстанции. — К чему такой крюк?

— Ну, не совсем после смены, — замялся Эдик. — Сначала заехал в гости к одной знакомой, а потом сюда.

— Все с тобой ясно, распутник, — Данилов остановился около перчаток. — Выбирай.

— Перчатки не жена, — пошутил Эдик, тыкая пальцем в один из образцов. — Такие на мою руку есть? — Для наглядности он сунул под нос продавцу свою растопыренную пятерню.

— Есть! — продавец нырнул в одну из огромных сумок, стоявших за его спиной и вытащил требуемое. — Триста рублей.

— Нормально, — одобрил Эдик после примерки.

Он расплатился, натянул обновку на руки и доложил Данилову:

— Шопинг окончен.

— Тогда пошли, выпьем пива, — пригласил Данилов.

— Я бы и перекусил, — Эдик любовно погладил себя по животу.

— Тебя что, в гостях не накормили? — поддел Данилов.

— Нам было не до еды, — скромно признался Эдик.

На то, чтобы пробиться к выходу, ушло минут пять, не меньше.

— Так… — Данилов огляделся и показал рукой направление. — Нам туда. Там есть и пиво, и салаты, и жареная картошка с сосисками. Бекасы и трюфеля в субботнем меню отсутствуют.

— Да ну их, — поддержал шутку Эдик. — Они мне дома надоели.

— Ну рассказывай, как живешь, — попросил Данилов, ожидая, пока остановится поток машин и можно будет перейти дорогу.

— Нормально живу, полноценно, интересно. На будущий год по твоим стопам в ординатуру собираюсь. По кардиологии. Надумал наконец.

— А откуда ты про мою ординатуру знаешь? — удивился Данилов. — Я вроде никому из наших не говорил…

— И Елене Сергеевне тоже? — деланно удивился Эдик.

— Действительно, — смутился Данилов.

— Мы еще кое-что знаем, — многозначительно сказал Эдик. — Например, о дежурствах в морге. Но это уже из других источников.

— Там я больше не дежурю, — без сожаления сообщил Данилов. — подрабатываю врачом в фитнес-клубе.

— Здорово! — позавидовал Эдик. — Девчонок молодых куча и еще небось абонемент бесплатный.

Машины наконец-то замерли, недовольно фыркая и едва заметно дрожа.

— Девочки большей частью тебе в матери годятся, — ответил на ходу Данилов. — А бесплатным абонементом пользоваться некогда. И без того устаю, как собака.

— Но оно того стоит? — поинтересовался Эдик.

— Стоит, — подтвердил Данилов. — Сам же тоже в ординатуру собрался. А почему именно кардиология? В спецы[6] захотел податься?

— Нет, в стационар, — мотнул головой Эдик.

— Чего так?

— Сейчас сядем и расскажу.

Шум оживленной улицы и впрямь мешал разговаривать. Приходилось сильно повышать голос.

Папок для меню в кафе не заводили — листок, вложенный в когда-то прозрачный файл и заклеенный для надежности скотчем, лежал на усыпанном крошками столе. Едва гости успели усесться за слегка шатающийся стол у окна, как к ним подошла пожилая официантка в застиранном клетчатом фартуке. Метелкой, раскрашенной под павлиньи перья, она смела со стола крошки и приняла заказ: две кружки пива и две порции сосисок с картошкой фри.

— А тут ничего, — оглянувшись по сторонам, констатировал Эдик.

— Выбирать не приходится, — хмыкнул Данилов. — Зато пиво всегда хорошее.

— Сейчас проверим, — Эдик увидел идущую к столу официантку.

После первого глотка продолжили беседу.

— Пора развиваться дальше, — сказал Эдик. — На «скорой», конечно, интересно, но всю жизнь бегать по этажам и таскать носилки не хочется.

— А чего хочется? — Данилов поддел вилкой сосиску и откусил от нее немного. Ножей в заведении не подавали.

— Хочется кандидатства, своего отделения и спокойной работы на одном месте, — Эдик выдал свою «жизненную программу» сразу, не задумываясь.

— О покое можешь не вспоминать, — сосиска оказалась не такой уж и плохой, как можно было предположить по ее стоимости. — Особенно, если сядешь на заведование и начнешь отвечать не только за себя, но и за всех в отделении. Лучше иди на кафедру.

— Там очень долго выбиваться в люди, — с набитым ртом промычал Эдик, но Данилов его понял.

— Это да, но зато спокойнее.

— Нет, я уже все решил: ординатура, аспирантура и какой-нибудь приличный стационар. Ну, не сто шестьдесят восьмая, конечно. А там посмотрим.

— Что ж, пусть тебе сопутствует удача! — поднимая вверх свою кружку, провозгласил Данилов.

— Спасибо, — Эдик отхлебнул пива. — Расскажи, как у тебя дела. Признаюсь честно, такая неожиданная смена курса меня очень удивила.

— А что удивляться? Захотелось спокойствия, жизни без дежурств и нервотрепок. Не исключено, что параллельно с практикой займусь и научной работой. На досуге.

— Это-то ясно, но постоянное пребывание в морге… — Эдик вздохнул, давая понять, насколько тяжела для него сама мысль об этом.

— Можно подумать, что ты не врач! — слегка рассердился Данилов. — Что там особенного, тем более — в патологоанатомии? Вот провел я две недели в судебно-медицинском морге, так там набрался впечатлений, что да, то да. Но и к этому привыкаешь. Какие проблемы?

— Я не об этом, — Эдик положил вилку на тарелку. — Суть в том, что на «скорой» или в отделении мы так или иначе боремся со смертью. Я не хочу и не собираюсь произносить пафосные слова, я просто скажу, что лично для меня это очень важно. Я получаю удовольствие от каждой победы, пусть даже и небольшой. Я могу что-то изменить, сделать лучше…

Данилов смотрел на Эдика и видел себя прежнего.

— А у тебя, не обижайся, пожалуйста, улучшать уже нечего. Так ведь?

— С конкретным покойником — нечего, но для тех, кто придет лечиться вслед за ним, мы многое можем сделать, — возразил Данилов. — Мы изучаем, делаем выводы, указываем на ошибки… Мы помогаем ставить диагноз живым людям, в конце концов!

— Я понимаю и нисколько не отрицаю важности и нужности твоей специальности. Только… ну, как бы, фактор личного участия… нет, не фактор, а сознание… — Эдик окончательно запутался.

— Я тебя понял, — сказал Данилов. — Когда-то я сам думал также, но времена меняются.

— И еще одно — само присутствие смерти во всем, что тебя окружает, на мой взгляд, невыносимо.

— Ты ешь, а то остынет, — посоветовал Данилов. — А я пока скажу насчет присутствия смерти… Ты извини, конечно, но здесь тебя занесло. Смерть вообще присутствует во всем живом, потому что нет ничего вечного. Все мы смертны. И в морге столько же смерти, сколько и здесь.

По выражению лица Эдика было заметно, что он не согласен с Даниловым.

— Ты подожди… Знаешь, что страшно? Умирание. Сам процесс перехода из одного состояния в другое. И оно страшнее вдвойне, втройне, если ты ничего не можешь сделать. Вот это самое страшное — суетиться вокруг человека и видеть, чувствовать, как он умирает! В этом ужас смерти. В покойницкой, среди трупов, никакого ужаса нет. Ну — жили, ну — умерли, ничего не изменить, все там будем. Я доступно излагаю?

— Доступно, — согласился Эдик.

— Конечно, патологоанатом — излюбленный герой анекдотов и ужастиков, но это для непосвященных. Собственно говоря, что такое труп? Это биологический материал.

— Мертвый биологический материал.

— Да, неживой. Но что с того? Взятая из пальца кровь — такой же биологический материал, но, согласись, никто не находит в лаборатории чего-то ужасного.

Или находит?

— Нет, не находит, — Эдик, казалось, и сам был не рад, что заговорил об этом.

— А еще у моей специальности есть одно огромное преимущество, — Данилов поднял правую руку с торчащим вверх указательным пальцем. — И называется оно «возможность неспешного принятия решений».

На «скорой» или в анестезиологии о такой возможности быстро забываешь. А здесь я всегда могу уточнить неясности, свериться с атласом, и так далее…

И, принимая решение, я уже на все сто процентов уверен в его правильности. У меня нет сомнений, ты понимаешь?

— Вспомнился «Окончательный диагноз», — улыбнулся Эдик.

— Там другое, — отмахнулся Данилов. — Во-первых, это все же художественное, а не документальное произведение, а во-вторых, там суть не в диагнозе, а в противостоянии старого и нового, противостоянии старого опыта и новых достижений. На деле, если возникает подобная якобы неразрешимая ситуация, она сразу же выносится на обсуждение. Аргументированное обсуждение.

Вот здесь я вижу вот что, а там — вот что, и так далее…

А знаешь, как приятно решать и не ошибаться?

— Знаю, — Эдик отодвинул от себя пустую тарелку, удовлетворенно вздохнул и предложил:

— Еще по пиву?

— Конечно, — поддержал Данилов. — Только давай это допьем сначала.

Эдик поднял вверх руку, чтобы привлечь внимание официантки.

— И не тянет обратно? — недоверчиво прищурился он. — Ни за что не поверю.

— Не столько тянет, сколько вспоминается, — признался Данилов. — Годы из жизни не выкинешь. Часто сны снятся, иногда кошмары…

— Какие например? — оживился Эдик и сказал подошедшей официантке. — Два пива, пожалуйста, и соленых сушек.

— Рыбки не желаете? — предложила та.

— Нет, не желаем, — поспешил ответить Данилов.

Он не ел рыбу в подобных заведениях: себе дороже.

Рыба — продукт нежный, скоропортящийся.

Официантка кивнула и ушла.

— Вот например, приезжаю я на вызов, а ящик забыл на подстанции… Или попадаю в какой-то подъезд и никак не могу найти выхода… Обычная хрень, не заслуживающая внимания. Ты лучше расскажи, как там родная подстанция поживает?

— А что — Елена Сергеевна не рассказывает?

— Мы не любим говорить дома о работе, — Данилов не стал добавлять «в последнее время». — Тем более что у нее свой взгляд и свои впечатления, а у меня — свои. Разумеется, твои впечатления я до нее не доведу.

— Мог бы и не предупреждать, — скривился Эдик.

Официантка принесла пиво и тарелочку с сушками.

— На всякий случай, — улыбнулся Данилов. — Так как вы без меня живете?

— Хуже стало, — вздохнул Эдик, отпивая из своей. — Многие свалили, пришел новый народ, как на подбор, неприятный. И не потому, что приезжие, а потому что какие-то злые. Работа их достает, денег им не хватает, все вокруг уроды — и врачи с фельдшерами, и больные… Только и гонят негатив, утром в столовку войти противно. Можно подумать, кто-то их силой пихал в «скорую». И тупые все. На словах — корифеи, а на аритмии или коме сразу же теряются. Представляю, каково Елене Сергеевне с ними…

— За нее не волнуйся, — обнадежил Данилов. — Она справится.

— Я верю, — кивнул Эдик. — Недаром ее новый директор региона так ценит.

«Директор региона», официально именующийся «директором регионального объединения», руководит несколькими подстанциями столичной «скорой помощи», а одной из них обычно по совместительству и заведует. О том, что у Елены сменилось непосредственное начальство, Данилов ничего не знал, но не пожелал обнаруживать свое неведение перед Эдиком. Вместо этого сказал, провоцируя собеседника развить тему дальше:

— Новые директора всех поначалу ценят.

— Не скажи, — покачал головой Эдик. — Она у него на особом счету, а наша подстанция — лучшая в зоне. Опять же — уезжал на какую-то конференцию в Екатеринбург, так Елену Сергеевну вместо себя оставил. Исполняющей обязанности. И посоветоваться приезжает то и дело, мы все уже привыкли к тому, что Калинин может появиться в любую минуту…

Поведение неведомого Калинина совершенно не радовало Данилова. Хорошо, пусть отличает Елену среди прочих заведующих, она и впрямь этого достойна. Пусть оставляет ее исполнять обязанности на время своего отсутствия. Но постоянные приезды «для посоветоваться» настораживали и заставляли задуматься. Где это видано, чтобы начальник приезжал к подчиненному за советом? Данилов хорошо знал, как рьяно соблюдается иерархия на «скорой помощи». Начальство не ездит советоваться — оно звонит, а при необходимости личного разговора вызывает к себе. Частые визиты руководства могут быть объяснены только желанием поймать заведующего, как говорится, «на горячем», найти какие-то недостатки в работе. Этот вариант отпадал. Значит, между ними было нечто большее…

— А Калинин сам с какой подстанции? — словно невзначай спросил Данилов. — Вроде был такой в БИТах на двадцатой, толстый и рыжий.

— Он из Балашихи, — ответил Эдик. — Начал карьеру в области, а затем перешел в Москву. И не толстый он — примерно твоей комплекции. Блондин. Знаешь, на кого смахивает? На Константина Хабенского, только нос покороче.

«Здорово! — восхитился Данилов, чувствуя, как невидимые тиски сдавливают его голову. — Самое то для служебного романа». Он сделал два больших глотка пива, взял с тарелочки сушку и стал крутить ее в пальцах.

— Тяжело быть директором региона, — словно про себя сказал Данилов. — Дерганая работа, ответственность большая… Ни дома, ни семьи — только работа.

— Так это про нашего Анатоль Сергеича, — поддержал Эдик. — Он холостой. Видимо, так был занят карьерой, что на другие дела времени не оставалось. Но зато — результат. Мужику и сорока нет, а он уже директор региона. А при такой активности лет через пять и в главврачи выбьется. Елена Сергеевна очень правильно за него держится.

Владимиру так сильно захотелось врезать Эдику по физиономии тяжелой пивной кружкой, что он поспешил убрать руки под стол. Голова заболела еще сильнее.

— Что случилось? — встревожился Эдик.

— Спина затекла, — неудачно соврал Данилов и потянулся, подтверждая свои слова.

«Ты идиот, Данилов! Эдик имел в виду совсем не то, что ты. Каждый понимает слово „держится“ по-своему, в меру своей осведомленности и своей заинтересованности».

Внушение подействовало — зуд в руках исчез. Можно было безбоязненно браться за кружку.

— Ну да, сейчас ведь жизнь у тебя сидячая, — поверил Эдик. — Ни носилок, ни этажей.

— Ты еще про мой фитнес-клуб вспомни, — чтобы избежать дальнейших вспышек раздражения, Данилов поспешил увести разговор в сторону.

Самое главное он уже знал, выводы сделал, а нюансы его не интересовали.

Владимир подумал, что нужно как-нибудь постараться увидеть Анатолия Сергеевича Калинина. Составить впечатление, ознакомиться заочно. Но, представив себе, как все это будет выглядеть со стороны, Данилов передумал: не был уверен, что у него хватит выдержки не ввязаться в драку.

«Вольдемар, а это ведь уже не совсем нормально, — признал Данилов. — Надо бы получше держать себя в руках. Мысль должна опережать кулак».

— Да фитнес-клуб меня мало интересует, — сказал Эдик, осушив свою кружку и закусив очень солеными сушками. — Лучше расскажи, как это труповозка застала тебя ночью в морге. Там же по ночам только санитары дежурят вроде?

— Если ты читал Шекспира и плакал над бездыханными телами Ромео и Джульетты, то ты меня поймешь…

История, рассказанная Даниловым, изрядно повеселила Эдика.

— Так романтично все начиналось… и надо же было этому идиоту украсть труп! Слушай, Вова, а на подстанции эту хохму рассказать можно?

— Рассказывай, — разрешил Данилов. — Дело прошлое, никому уже оглаской не навредишь. Пусть народ поржет немного.

— Он много поржет! — пообещал Эдик. — Твоя история того стоит.

— Как будто на «скорой» психи не попадаются, — Данилов допил пиво и, перехватив взгляд снующей по залу официантки, показал ей два пальца.

Минутой позже на столе появились две запотевшие кружки, полные пива.

— Я сейчас, — поднялся со стула Эдик.

Пока его не было, Данилов обстоятельно сравнил полученную от Эдика информацию с уже имевшейся. Все сходилось как нельзя лучше, то есть для самого Данилова — как нельзя хуже.

— Будь честен — признай, что директор региона может дать ей куда больше, чем ты! — сказал себе Данилов, не замечая, что произнес фразу вслух.

Что ж, успешные мужчины всегда нравились женщинам больше, чем неудачники. В этом не было ничего удивительного; удивительнее было бы противоположное.

Любовь? А кто сказал, что соперник не любит Елену?

Да и вообще — здесь важнее взаимность, важнее отношение самой Елены, чем то, кто из двоих мужчин любит ее больше.

Подозрение, оформившееся в знание, растравляло душу…

— Не заскучал?

Данилов не заметил, как вернулся Эдик.

— Немного.

Захотелось разговора по душам, того самого общения, когда сам задаешь вопросы и сам же на них отвечаешь, а собеседник оказывает тебе неоценимую моральную поддержку, кивая головой и вставляя время от времени краткие реплики — одобрительные или неодобрительные, но всегда именно те, какие нужны.

Желание пришлось подавить, и совсем не потому, что Эдику надо было рассказывать всю историю с самого начала. И не потому, что Эдик бы не понял — все он понял бы как надо. Просто парень работал на подстанции, которой руководила Елена, и Владимир считал себя не вправе откровенничать с ним о личной жизни начальницы.

«Что за жизнь пошла — одно сплошное сдерживание», — подумал Данилов.

— У меня недавно такой случай был! — вспомнил Эдик. — До сих пор ржач разбирает. Вызвали меня к мужчине пятидесяти лет на «плохо с сердцем». Да не куда-нибудь, а в ту понтовую высотку на Гамарника…

Данилову не раз приходилось бывать в этом элитном здании. Дом как дом, жильцы как жильцы — все разные.

Радовала чистота в подъездах и безотказная работа просторных лифтов, которые, казалось, просто летали вверх и вниз. Мало какое достижение цивилизации ценится врачами «скорой помощи» так же, как лифт, причем непременно грузовой, просторный, ведь нести человека на обычных носилках не в пример легче, чем на «мягких».

— Был там простой гипертонический криз, — продолжал Эдик. — Сняли экэгэ, снизили давление, собрались уходить, и тут он спрашивает: «А машину вы, доктор, хорошо водите?» Я настораживаюсь — вопрос странный, неужели я нарушение мозгового кровообращения пропустил? Еще раз проверил неврологический статус — все вроде бы нормально. «С чего бы это вас мое умение водить машину интересует?» — спрашиваю. «Да так, — отвечает, — подумал вот, как здорово было бы иметь в личных водителях врача. Чтобы, значит, всегда под рукой, если что». Я ему отвечаю, что как-то вот не задумывался о подобном продолжении карьеры, а он начинает торговаться …

— И много предложил? — Данилову никто не делал подобных предложений.

— Две тысячи евро чистыми, две недели в году за его счет в Грециях-Турциях и бесплатная еда по принципу «сам ем и тебя с собой беру». Учитывая его пузо, этот пункт договора был самым многообещающим.

— А что — нормальное предложение, — пошутил Данилов. — И на сколько поднялась зарплата в процессе торга?

— Не помню уже, — улыбнулся Эдик. — Но набавлял он понемногу…

— Значит — торговался без притворства. Эх, упустил ты свой шанс.

— Не поверишь — до сих пор жалею, — поддержал игру Эдик. — Надо было хотя бы визитную карточку попросить.

— Ты ищи шанс получше, — посоветовал Данилов. — Очаровательную и состоятельную женщину, ну, и молодую, конечно.

— И слегка больную, чтобы нуждалась в регулярной медицинской помощи. Кроме шуток, родители в последнее время все больше и больше достают женитьбой, — пожаловался Эдик. — А я никак не определюсь…

С четверть часа обсуждали перспективы личной жизни, потом Эдик зевнул и сказал:

— Все, мне пора баиньки. А то упаду прямо здесь. Бессонная рабочая ночь, разгул страстей, пиво… Пора прощаться.

— Давай, — Данилов протянул ему руку. — Я еще посижу немного. Ты не пропадай, звони, когда вспомнишь.

— Ты тоже звони, — Эдик натянул пуховик, висевший на спинке стула, положил на стол три сотенные купюры и пошел к двери, на ходу надевая перчатки. Данилов заглянул под стол в поисках шапки Эдика, но сразу же вспомнил, что тот был без головного убора.

Встреча оставила двойственное впечатление. С одной стороны — случайно встретились два хороших человека. С другой — оба быстро поняли, что, кроме общего прошлого, никаких других точек соприкосновения у них нет. Ну планами еще поделились, как же без этого.

А так, если бы Эдик не заторопился домой, скоро и разговаривать стало бы не о чем. Пришлось бы анекдоты травить.

Ну и рассказ о новом директоре региона не улучшил настроения. Хоть Владимир и старался не подавать вида, но, скорее всего, был более сдержанным и задумчивым, чем нужно для дружеских посиделок. Может, Эдик ушел так внезапно именно потому, что разговор стал заходить в тупик? Деликатный парень…

После ухода бывшего коллеги Данилову захотелось выпить еще, слишком уж холодно и неуютно было за окном. Он попросил официантку принести сто пятьдесят грамм водки, а в ожидании откинулся на спинку тревожно скрипнувшего стула, вытянул под столом ноги и начал рассматривать других посетителей.

Его внимание сразу привлекла женщина, в одиночестве сидевшая за угловым столиком. Она сосредоточенно и понемногу откусывала от булочки, механически жевала и проглатывала, запивая водой каждый третий кусочек. Данилову показалось, что женщина совсем не обращает внимания на то, где находится и что ест, полностью погрузившись в свои мысли.

Внезапно Владимиру захотелось встать и пересесть за стол к этой женщине, но Данилов представил себе, как та, не прерывая своего занятия, взглядом или жестом просит его удалиться. Незачем разыгрывать из себя ловеласа, страдающего от одиночества…

«Наверное, ей так же хреново, как и мне», — рассеянно подумал Владимир, отправляя в рот первую порцию холодной, почти ледяной, водки. На пиво водка легла божественно — даже заоконная мерзость превратилась просто в не самую лучшую погоду. Для закрепления эффекта не следовало делать паузы между первой и второй порциями. Данилов и не стал.

Головная боль начала убывать.

«А сегодня, в принципе, удачный день, — подумал он. — Недорого купил отличную шапку, встретил хорошего человека, сейчас вот закажу еще сто пятьдесят, выпью и пойду домой…» Идти к Елене не хотелось, а больше было некуда. Чтобы не впасть в хандру, Данилов постарался не думать о доме. Было здорово сидеть вот так в кафе и никуда не спешить. Благословенный субботний день!

Когда мир вокруг стал подрагивать и расплываться, Данилов рассудил, что пора встать и уйти, но подумал об этом как-то равнодушно, без особого желания покидать теплое место, с каждой рюмкой казавшееся ему все более уютным.

Подсчитав деньги, Владимир заказал официантке еще сто грамм водки и два бутерброда с ветчиной и сыром.

Наслаждаясь умиротворением, Данилов постарался придать лицу довольное выражение и посмотрел на свое отражение в оконном стекле. Да, давно он себя таким не видел.

Пора было идти, но следовало немного взбодриться перед уходом.

— Вы можете принести мне очень крепкий чай? — попросил он официантку.

— Пачка на кружку? — ее лицо удивительно красила улыбка. — Или полегче?

— Ложка на кружку, — улыбнулся в ответ Данилов.

Денег хватило на все — и на оплату счета, и на чаевые официантке. Даже еще осталось около тысячи рублей.

Труднее всего было дойти до выхода на улицу: непослушные ноги норовили вели Владимира во все стороны разом. Обошлось благополучно, как говорил Петрович, водитель со «скорой»: «Пошатало, но не уронило». На холоде Данилов слегка протрезвел, и походка его стала по-обычному твердой.

«Жаль, что звезд не видно», — подумал он, бросив взгляд на черное небо. Зачем ему были нужны сейчас звезды, Владимир не знал. Просто хотелось, чтобы они были.

День и впрямь оказался удачным: дома никого не было. «Наверное, ушли в гости», — подумал Данилов и очень некстати вспомнил, что на днях истекает срок Елениного «ультиматума», а он так еще и не разобрался ни в своих чувствах, ни в своих желаниях.

Захотелось полюбоваться собой в обновке. Покупка оказалась очень удачной — собственное лицо в меховом обрамлении очень понравилось Данилову. Сквозило в нем нечто такое… романтическое и в то же время мужественное. «Красавец мужчина в полном расцвете сил, — отметил Данилов. — Увы — недооцененный и недолюбленный, но это уже по не зависящим от него причинам. Совершенно не зависящим».

— А что разбираться в чувствах? — спросил Данилов у своего отражения. — Все будет так, как она захочет. Хочет — останется со мной, не захочет — уйдет к дру… нет, уйти придется мне, но это ведь ничего не меняет? Я не слабохарактерный, я просто очень умный. Верно?

«Кто бы сомневался… Конечно же верно. Насильно мил не будешь, а тратить оставшуюся жизнь на склеивание разбившегося горшка, в котором когда-то было счастье, нет смысла. Проще обзавестись новым. Или вообще жить без счастья, так даже спокойнее», — раздумывал напившийся доктор.

Владимир подмигнул своему отражению. Отражение подмигнуло в ответ — задорно и ободряюще.

Есть не хотелось, пить тоже. Хотелось спать, но перед сном потянуло сделать что-нибудь по хозяйству. Данилов перебрал в уме варианты и остановился на стирке.

Джинсы, в которых он проходил последние дни, свитер, кое-что по мелочам… В итоге стиральная машинка оказалась полной. Данилов засыпал порошок, выбрал режим стирки и включил машинку. Все, пусть стирает, вытащить можно утром. Теперь немного постоять под душем и лечь спать. Положить голову на подушку, укрыться одеялом и забыть на время обо всем — и о плохом, и о хорошем.

Во сне все было хорошо. Во сне они втроем — Данилов, Елена и Никита, — гуляли по морскому берегу, холодному, совершенно не пляжному, вроде как балтийскому. Елена то и дело прижималась к Данилову и глядела на него влюбленными глазами, отчего у Владимира приятно кружилась голова. Никита шел впереди — подбирал камешки и бросал их в воду.

Всем было очень хорошо. Так, как раньше. Так, как было совсем недавно. Так, как должно было быть.

Хорошее настроение не исчезло со сном, а осталось с Даниловым еще на несколько минут. До тех пор, пока он не вспомнил о господине Калинине, новом начальнике Елены.

Жена лежала рядом, повернувшись к Данилову спиной. Казалось бы — только руку протянуть; но какой далекой она была. Далекой и чужой.

По дыханию Елены Владимир догадался, что она не спит. Проснулась от еле слышной трели будильника в мобильном телефоне Данилова и теперь притворяется спящей, избегает общения, ждет, когда он уйдет в фитнес-клуб. Что ж, если хочется притворяться — никто не запрещает.

Данилов собирался тихо, стараясь не шуметь — поддерживал игру, предложенную любимой женщиной. Позавтракал традиционной яичницей с сыром, попутно вспомнив мамины пирожки с мясом и картошкой, запил еду кофе и прихватил с собой пакет с пряниками — на обед. Входную дверь придержал, чтобы не лязгнула, и ключ в замке поворачивал плавно, бережно. Лишь отойдя метров на сто от подъезда, позволил себе пошуметь — громко и с огромным наслаждением произнес длинную фразу, в которой цензурными были только предлоги.

Фраза была обо всей его жизни, когда-то казавшейся такой счастливой.

Больно терять любимую женщину, а уж во второй раз — особенно.

Глава семнадцатая. Срыв.

— Ну что, дорогие мои ординаторы, рискнем провести самостоятельное вскрытие? — предложил Ерофеев, пытаясь сломать очередной карандаш и тут же пояснил: — По-настоящему самостоятельное, так, чтобы вы все от и до сделали сами, без подсказок. Начали, закончили, сделали правильные выводы.

— Кто же нам даст такую самостоятельность? — недоверчивая Алена смешно наморщила нос, словно принюхиваясь к предложению Ерофеева.

Она была права: вскрытие не менее ответственная процедура, чем операция на каком-либо внутреннем органе.

— Я дам, — пообещал Ерофеев. — И сам же буду вам ассистировать, а попутно приглядывать за ходом секции.

Но, — карандаш сломался и был отброшен прочь, — пока вы все делаете правильно, я вмешиваться не стану.

Согласны?

Ординаторы конечно же согласились, тем более что всем давно хотелось самостоятельно кого-нибудь вскрыть. Сколько можно было смотреть, как работают другие!

— Тогда ежедневно в полпервого я буду приглашать одного из вас на секцию. Можете распределить очередь, кому в какой день идти. Остальные могут провести это время за книгами, у микроскопа или могут отправляться по своим делам. Только, умоляю, не слоняйтесь по кафедре без дела, ладно? Начинаем сегодня. Кто первый?

Добровольцев не было.

— Тогда сегодня я приглашаю вас, Владимир, — решил Ерофеев. — К половине первого будьте у моего кабинета…

Зная Ерофеева, Данилов не сомневался, что труп попадется особенный, с какой-нибудь хитринкой. «Главное — не торопиться с выводами, — напомнил он себе, ткнувшись в половине первого в запертую дверь ерофеевского кабинета. — И не идти на поводу у тех, кто оставлял записи в истории болезни».

Доцент опоздал на пять минут, извинился за опоздание, передал Данилову историю болезни и пообещал «интересный диагностический поиск».

— Там читать почти нечего, — история и впрямь была тоненькой. — Привезли в реанимацию по «скорой» с диагнозом крупноочагового инфаркта миокарда. С тем же диагнозом бабуля через три часа прибыла из реанимации к нам в подвал. Анамнез отсутствует. Терра инкогнито, простор для полета мысли! На экэгэ есть признаки ишемии, но… ладно, сейчас сами увидим.

Ассистировал Ерофеев хорошо — не стоял над душой, как можно было ожидать от преподавателя, а помогал: подложил под спину трупа твердый валик, подавал инструменты, придерживал труп за ноги в момент вскрытия черепной коробки. «Настоящий ассистент», — скаламбурил про себя Данилов.

Работали молча, лишь после того, как Владимир установил причину смерти, найдя тромб в легочной артерии, Ерофеев спросил:

— А почему вы решили, что это тромб, а не посмертный сгусток?

Вопрос был легким.

— Тромб, в отличие от сгустка, тесно связан со стенкой кровеносного сосуда, — начал Данилов, вырезая закупоренный участок артерии, — кроме того, у тромба поверхность шероховатая, а у сгустка поверхность гладкая, блестящая. А еще тромб хрупок, а сгусток похож на желе.

Ассистент остался доволен.

— Вы аккуратно, чуть ли не бережно обращаетесь с трупом, — похвалил он чуть позже. — Нет в вас этой бравады неофита, глупого лихачества.

— Староват я для лихачества, — буркнул Данилов.

— Это не возрастное, а личностное.

Когда все органы были возвращены на место, Ерофеев сказал:

— Зашьют и без нас. Пойдемте ко мне: напишете протокол, а завтра посмотрите «гистологию» и внесете ее. Я доволен.

— Я, признаться, тоже, — ответил Данилов. — И вам респект за ассистирование.

— Не люблю жаргонных слов, — скривился Ерофеев и на вопросительный взгляд Данилова пояснил: — Однажды из-за них рассорился с лучшим другом. Хотите, расскажу?

— Хочу.

— Так слушайте.

Они подошли к укрепленным на стене раковинам и начали размываться.

— Случилась эта история в начале девяностых, когда на каждом углу стояли палатки, в которых сидели будущие миллионеры и продавали народу всякую всячину.

Данилов вспомнил то беспокойное, шебутное время. Он тогда доучивался в школе.

— Один мой приятель, мы учились в параллельных классах, тоже завел себе палатку у станции метро «Рязанский проспект». Все, что имел, вложил в нее, и поэтому продавцов нанимать ему было не на что — торговал сам, без выходных.

Однажды он то ли недоплатил кому надо, то ли заплатил не тому, кому надо, и сильно пострадал. Звонит мне один наш общий знакомый и сообщает:

«Тут такое дело, Мише бандиты будку в хлам разбили.

Как он теперь работать будет? Нет ли у тебя кого, чтобы будку побыстрее в порядок привести?» — «Есть, — говорю. — Сейчас выловлю человека, он Мише сам позвонит, и они обо всем договорятся».

Ерофеев закрыл кран и тщательно вытер руки.

— Был у меня среди нужных людей один плотник, умелец, мастер на все руки. Позвонил я ему, обрисовал ситуацию, дал Мишин домашний номер телефона, мобильных тогда у обычных людей не было. Все логично, не так ли? Разбили будку, значит, чинить ее должен плотник. Как я мог догадаться, что под словом «будка» мой собеседник имел в виду не Мишину палатку, а Мишину физиономию?

— Никак, — подтвердил Данилов.

— Пойдемте, — Ерофеев открыл дверь. — Теперь представьте себе эту ситуацию. Лежит избитый Миша дома, нос перебит, половины зубов нет, синяки кругом и ждет врача, которого я ему якобы пообещал. А ему звонит плотник. Немая сцена…

Данилов представил и не смог удержаться от улыбки.

— Сначала позвонил Миша, — продолжил на ходу Ерофеев. — Не для того, чтобы меня поблагодарить, а для того, чтобы сказать, что я циник и сволочь и что мы больше не друзья. Следом за ним позвонил оскорбленный плотник. «Я, — говорит, — к ним со всей душой, а они меня по матери…» Вот такая грустная история.

— Вы так и не помирились? — удивился Данилов.

— Да мы больше и не встречались.

— Как в анекдоте про Петьку и Фантомаса, — Данилов вспомнил любимый анекдот матери.

— Не знаю такого, — ответил Ерофеев. — Петьку знаю, Фантомаса знаю, а анекдота не знаю. Расскажите…

— Умирает шведский король. Перед смертью говорит своим придворным: «Очень хочется увидеть настоящее лицо Фантомаса. Объявите о моем желании. Я все равно скоро умру и унесу эту тайну в могилу», — Данилов знал, что анекдоты он рассказывать не умеет. — Объявили, Фантомас откликнулся, привели его к королю. Фантомас снял маску, король посмотрел на него, вздохнул и сказал: «Да, Петька, раскидала нас с тобой жизнь».

Ерофеев смеялся так, что не сразу смог найти в кармане халата ключ от своего кабинета. Проходящие по коридору сотрудники удивленно косились на него.

Наконец ключ нашелся.

— Ладно, вы пока пишите, чистые бланки лежат на столе, — сказал Ерофеев, впуская Данилова внутрь, — а я пока загляну к Каштановой.

— Только недолго, пожалуйста, — попросил Данилов, которому надо было уйти не позже трех, чтобы не опоздать на работу.

Обычно учебно-рабочий день ординатора длился дольше, но на кафедре Мусинского не было принято отсиживать положенное минута в минуту.

— Вы еще дописать не успеете, — заверил Ерофеев и не подвел: вернулся через пять минут…

В фитнес-клубе сегодня было много клиентов, причем дотошных и вдумчивых. Один из них буквально замучил Данилова вопросами и уточнениями, причем спрашивал одно и то же по нескольку раз. Как ни странно, Владимира это не раздражало, он только почувствовал, что очень устал. Один дотошный клиент настолько проникся доверием к Данилову, что стал проситься в частные клиенты к нему. Владимир объяснял, что частной практикой не занимается, но зануда не сдавался.

— Вы же где-то еще работаете, верно? — наседал он.

— Работаю, — подтвердил Данилов.

— Так я туда и буду обращаться… — Он явно думал, что заниматься частной практикой Данилову мешает запрет руководства клуба.

— Не стоит, — покачал головой Данилов.

— Это уж мне решать. Вы только скажите — где вы работаете?

«В патологоанатомическом отделении сто тридцать третьей больницы», — чуть было не ответил Данилов, но вовремя спохватился: не стоило информировать клиентов клуба о своей близости к покойникам. Слухи распространяются мгновенно, кому-нибудь обязательно не понравится услышанное, так недолго и работы лишиться. Однако ответить следовало так, чтобы на этом разговор закончился.

— Я работаю в клинике, занимающейся проблемами космоса, — словно нехотя признался Данилов. — Адреса сказать не могу — служба такая, да потом, вас туда и не пустят.

— Жаль, — опечалился клиент. — Но может быть, вы смогли бы приезжать ко мне домой? Или в офис?

— Увы, должностные инструкции запрещают мне заниматься предпринимательством на законных основаниях, а делать это незаконно не позволяет совесть.

«Иди ты в сауну, — мысленно попросил Данилов. — Если сейчас ты предложишь приезжать к тебе забесплатно из простого человеколюбия, я тебя пошлю… Хотя бы к администратору. Чудаковатые клиенты — это ее дело».

Отправлять зануду к администратору не пришлось: он-таки ушел париться в сауне.

«Вот ведь бывает: и человек вроде культурный, и разговаривает вежливо, и чуть ли не в рот тебе смотрит — так проникся, — и денег предлагает заработать; а вывел из себя не хуже какого-нибудь хама. Но с хамами дело иметь проще. Дал по морде или, хотя бы, веско обозначил это желание — и дело в шляпе. А как быть с вежливыми прилипалами?» — размышлял Данилов.

К десяти часам вечера новички закончились, и началось самое лучшее время — чтения и неторопливых раздумий. Сегодня мысли Данилова были не столько неторопливыми, сколько беспокойными. Владимир настраивался на окончательный разговор с Еленой. Окончательный — незавершающий. Даже в мыслях Данилов избегал слов «завершающий», «заключительный», «последний», хотя и понимал, что их с женой пути уже разошлись в разные стороны.

Данилов собирался получить ответы на все вопросы, а точнее — на один-единственный вопрос: «Что будет дальше?» Если Елена поведет себя уклончиво, он был готов выложить на стол все карты — от выпавшей из сумки ручки до сведений о новом директоре региона.

Час пробил, и Владимиру было ясно, что дальше все только ухудшится.

«Если что — прогуляю завтра ординатуру», — решил Данилов.

На переезд к матери ему хватило бы и трех часов. Час на сборы, час, а то и меньше, на ловлю машины, погрузку, дорогу, разгрузку, час на разбор багажа на новом старом месте. Если повезет, матери в это время дома не будет. Если же не повезет, еще полчаса уйдет на успокаивающую беседу, в конце которой непременно прозвучит пафосно-страдальческое: «Я так и знала, Володя! Я так и знала…» Бр-р-р!

Одно время, на пике своего семейного счастья Данилов надеялся, нет, даже верил какое-то время в то, что Светлана Викторовна и Елена смогли переступить через взаимную неприязнь. Жизнь показала, что он ошибался — не смогли и, скорее всего, даже не захотели. Просто искусно притворялись.

— Искренняя симпатия между невесткой и свекровью невозможна в принципе, — как-то раз сказала Елена. — Просто собственнические инстинкты надо держать в узде, чтобы они не вступали в противоречие со здравым смыслом. Надеюсь, что у меня хватит ума быть такой же терпеливой свекровью, как и твоя мать.

— Из тебя и теща отличная получилась бы, — серьезно сказал Данилов: тогда еще они время от времени говорили о собственных детях.

— Теща — это другое, — нахмурилась Елена. — Там чисто материнский инстинкт, ничего женского.

— Как это? — Данилов не сразу понял, что она имела в виду.

— Дочь не так хочется на всю жизнь оставить рядом с собой, как сына, — пояснила Елена.

— Откуда ты знаешь? У тебя никогда не было дочери.

— Данилов! Ты меня поражаешь! А я что, не была дочерью?

Елена редко вспоминала о своих родителях, которых уже не было в живых. Данилов никогда не приставал с расспросами, но по отрывочным фразам, полунамекам и недомолвкам, иногда весьма красноречивым, догадывался, что отношения любимой женщины с ее родителями оставляли желать лучшего.

Салоны ночных автобусов всегда казались Данилову немного волшебными. Темно, просторно, свет уличных фонарей отбрасывает причудливые тени. Только сейчас, глядя на присыпанные снегом ветви деревьев, он ощутил приближение Нового года. Но близость праздника не радовала, напротив, была в ней какая-то обреченность. Вот и еще один год, в начале своем преисполненный самых радужных надежд, подошел к концу, а к лучшему ничего не изменилось. Наоборот — все стало хуже.

Кроме Данилова в салоне сидели двое мужчин — пенсионер в кроличьей шапке на одном из передних сидений и молодой человек в дубленке у средних дверей.

«Если первым выйдет дед, то все у нас будет хорошо, — загадал Данилов. — Если парень — то, значит, не судьба».

Первым вышел Данилов. Оба невольных участника его гадания поехали дальше. Этот знак можно было расценивать как указание на то, что чаши на весах судьбы еще не склонились ни на одну из сторон. Самое дурное, в сущности, предзнаменование — это неопределенность.

На подходе к дому Владимир смалодушничал — подумал о том, что если Елена с его появлением начнет, как повелось, притворяться спящей, то он не станет начинать разговора, — но опомнился и сказал себе: «Не увиливай.

Притворяться — это одно, а спать другое».

Елена не спала — читала на кухне книгу; вышла поздороваться, поинтересовалась, будет ли Данилов ужинать, и, пока он был в душе, приготовила бутерброды с сыром и маслом.

— Чай или кофе? — спросила она, увидев Данилова, одетого в махровый халат.

— Чай, пожалуйста, — Данилов достал из холодильника бутылку водки, а из шкафчика — красивый хрустальный стакан, по-удобному емкий: на сто тридцать миллилитров.

Разумеется, на водку Елена посмотрела неприязненно, но промолчала.

Данилов залпом выпил первую чарку и предусмотрительно налил вторую — пусть будет под рукой во время разговора. Откусил от бутерброда, пожевал, проглотил и скомандовал себе: «Теперь или никогда».

Елена поставила перед ним чашку с плавающим в кипятке пакетиком и несколько раз подергала за ниточку, помогая напитку потемнеть. Этот жест заботы, пусть даже и машинальной, тронул Данилова чуть ли не до слез.

— Сядь, — попросил он, преодолевая спазм, внезапно подкативший к горлу. — Давай поговорим.

— Давай, — согласилась Елена, села, подперла руку щекой и приготовилась слушать.

— Я все знаю, — продолжил Данилов. — О тебе и о Калинине…

Елена была поистине великой актрисой: она поиграла бровями, сверкнула глазами и, превосходно разыгрывая удивление, спросила:

— А при чем тут Калинин?

— При том, что у вас с ним роман! — выпалил Данилов, сверля взглядом неверную спутницу жизни. — Со всеми полагающимися радостями.

Он ожидал чего угодно, но не такого оглушительного смеха.

— Данилов, ты дурак или только прикидываешься? — отсмеявшись, спросила Елена.

Владимир с толком использовал перерыв в разговоре: накатил вторую чарку вслед за первой, снова откусил от бутерброда и снова наполнил стакан.

— Данилов, у меня с Калининым чисто служебные отношения, — сказала Елена. — У меня, известно тебе или нет, есть определенные принципы. С подчиненным я могу спать, а вот с начальником — нет.

И было это сказано так снисходительно, и прозвучали слова столь неестественно, что Данилов взорвался.

Взорвался по-мужски, не орал, лишь немного повысил голос, но и слов не выбирал, и о последствиях сказанного не думал. Выкладывал все, что накопилось.

— Не можешь? Да, конечно, не можешь! А почему тогда он то и дело трется на подстанции? А почему ты мне даже не сказала о том, что у вас новый директор региона? А с какой стати ты делаешь ему дорогие подарки?

— Какие подарки? — только и смогла вставить оторопевшая от неожиданности Елена.

— Ручку с золотым пером! — Данилов хватил кулаком по столу. — Или не было такого?!

Елена, видимо, вспомнила, что нападение — лучший способ обороны, и ринулась в атаку.

— Ты следил за мной! — она кричала, вскочив на ноги и нависая над Даниловым. — Ты собирал свою грязную информацию на подстанции среди моих сотрудников! Ты рылся в моей сумке! Ну, Данилов! Всему есть границы!..

— Я не рылся…

— Да, ручка сама выпрыгнула тебе в руки! — Елена уселась обратно и понизила голос, но ее гнев никуда не делся. — Уму непостижимо! Правду говорят, что никогда не знаешь, чего можно ожидать от близких! Знаешь, Данилов, что мне хочется сейчас сделать?

— Что? — Данилов был уверен, что Елена хочет отвесить ему оплеуху, но он ошибся.

— Мне хочется прямо сейчас отдаться Калинину! — глаза Елены сузились в щелочки. — Всеми мыслимыми и немыслимыми способами! Отдаться, рыча от страсти и вопя от наслаждения. Если уж ты назвал меня шлюхой, так пусть это будет правдой! Какой смысл в верности и искренности, если любимый мужчина этого не ценит?

— Ты сначала определись с тем, кто именно твой любимый мужчина, — посоветовал Данилов. — И вообще, Лена, не надо слов. Если бы ты мне все сказала сама, то мне не пришлось бы собирать информацию и строить предположения…

— Но…

— И не трясись за свой начальственный авторитет — я не собирал информацию на подстанции, просто случайно услышал то, что меня заинтересовало. А вот если тебе дорог твой авторитет, то нечего крутить служебный роман на виду у всех!

— Это я кручу служебный роман?!

— Ты! Я уже давно не работаю на подстанции.

— Знаешь, Данилов, после того как я пожила с двумя мужиками, оказавшимися полными придурками, я, пожалуй, могу завести роман только с женщиной, — съязвила Елена.

— Так заводи его с кем хочешь! — заорал Данилов, теряя терпение. — Кто тебе мешает! Только скажи по-человечески! Не делай из меня дурака!

— Я из тебя пыталась умного сделать! Даже сейчас пытаюсь вправить тебе мозги, вместо того чтобы послать тебя к… на… на все четыре стороны!

Скандалы не приводят ни к чему хорошему; оба это понимали, но уже не в силах были сдерживаться.

— А когда поняла, что умного из меня не получится, быстро утешилась на стороне! — Данилов знал, что его мозги совсем не нуждаются в том, чтобы их вправляли и оттого в последнюю фразу вложил весь сарказм, на который только был способен.

— Данилов!

— Морозова! — назвал Данилов девичью фамилию Елены. — Я прекрасно знаю свою фамилию. Ты мне лучше скажи то, чего я не знаю!

— Я не могу сказать то, чего ты не знаешь, потому что ты все выдумал!

— Не выдумал, а заподозрил! И не без оснований!

Данилов раньше не понимал, почему во время семейных ссор бьют посуду. Когда-то он думал, что это такое своеобразное подстегивание отрицательных эмоций, потом решил, что битье посуды подсознательно воспринимается как разрушение семейного очага и ссорящиеся таким образом выражают свою решимость и нежелание идти на уступки. Теперь же он понял: тарелки бьют, чтобы дать выход ярости. Когда красный туман застилает глаза, лучше пусть под руку попадется чашка…

Через несколько минут скандал уменьшился до простой перебранки, так ничего и не прояснив.

— Ты — законченный идиот! — выпалила Елена и добавила для полного эффекта: — Самовлюбленный придурок!

— Хорошо, пусть будет так, — на этот раз головная боль оказала Данилову хорошую и своевременную услугу: помогла мгновенно успокоиться. Правда, голову стянул раскаленный обруч, но это казалось такой мелочью… — Я идиот и придурок. Но тем не менее я вижу, что все у нас идет наперекосяк и это меня тревожит. Ты отдаляешься от меня. Даже когда ты рядом, я чувствую, что на самом деле ты где-то далеко… Ты стала позже приходить домой по вечерам. Что я могу подумать? Что! Я!

Должен! Думать? Я же все вижу, хоть и не сразу говорю об этом. Объясни мне, что я неправ, только без общих фраз, ругательств и обвинений. Объясни по-человечески.

Сможешь? Или нет?

Повисла долгая пауза. Данилов не сводил глаз с Елены. Она сидела не шевелясь, и взгляд ее был устремлен куда-то поверх головы Владимира.

— Скажи мне, Данилов, почему ты сразу начал думать о том, что у меня появился другой мужчина? — наконец заговорила Елена. — Неужели я произвожу соответствующее впечатление? Почему бы в первую очередь тебе не подумать о том, что ты стал меняться к худшему, и от этого все у нас пошло наперекосяк?

— Я?! — чего-чего, а такой наглости Данилов от Елены не ожидал. — Это я во всем виноват?

— В какой-то степени да, — ответила Елена. — Для танго нужны двое.

— И в чем же я виноват? — саркастически поинтересовался Данилов. — Тем, что не хочу идти к психологу?

— Для начала — хотя бы вот в этом, — Елена указала глазами на бутылку. — Ты спиваешься, Данилов, спиваешься совершенно незаметно для себя. Поверь, со стороны это выглядит ужасно.

Подмена причины следствием — типичный прием демагогов.

— Да, я действительно стал больше пить, — признал Данилов. — Но не из-за пагубной склонности… стрессы заставляют.

— Данилов! Предъяви мне хотя бы одного алкаша, который способен признать, что пьет он не от горькой жизни, а оттого, что ему нравится быть пьяным! Найди такого, пожалуйста. Только ведь не найдешь, потому что таких нет!

— Ты мне не веришь? — попробовал оскорбиться Данилов.

— А ты мне? — парировала Елена.

Снова повисла пауза.

«Все не так, — сокрушенно подумал Данилов. — От такого разговора никакой пользы — одна головная боль».

— Лен, ну давай нормально все обсудим, — миролюбиво попросил Данилов — выпитая водка в определенной степени помогала гасить раздражение. — Ну нельзя же до бесконечности ходить вокруг да около. Нужна ясность, мы же взрослые люди. Хочешь остаться со мной — я буду счастлив. Хочешь, чтобы мы расстались — что ж теперь, пусть будет так. Тебе решать.

— Вот в чем камень преткновения! — взвилась Елена. — Мне решать! Мне, а не тебе и не нам! Ты страшный человек, Вова, ты не видишь своих ошибок, а видишь только мои, да и то мнимые! Так жить нельзя!

— А как можно? — показное миролюбие Данилова мгновенно улетучилось. — Поступать так, как поступаешь ты? Притворяться перед самим собой? Что я должен сделать? Не пить? Так я не буду! Ты только дай понять, что у нас с тобой все хорошо, и я всю оставшуюся жизнь ничего крепче кефира в рот не возьму!

— Ты сам-то веришь в то, что обещаешь? — губы Елены изогнулись в презрительной усмешке. — На всю оставшуюся жизнь…

— Я — верю! — заорал Данилов. — Потому что я себе верю! А тебе уже не верю! Потому что я не знаю, чего от тебя можно ждать! Вернее — знаю! Раз в десять лет ты должна отправлять меня в отставку! Так интереснее! Такая у нас с тобой сложилась традиция! Только предупреждаю: больше у тебя шансов не будет! Укажи мне сейчас на дверь — и я уйду! Но уйду навсегда!

Если Никита и проснулся от такого шума, то благоразумно не стал заходить на кухню. Слушал, наверное, и мотал на только-только пробивающийся ус. Хороший практикум по семейной жизни для вдумчивого, немного романтичного подростка.

— Оставайся, Вова, — вздохнула Елена, вставая из-за стола и тем самым прекращая выяснение отношений. — Не туда у нас с тобой зашел разговор, но сейчас продолжать его нет никакого смысла. Я и в самом деле не хочу, чтобы ты уходил, но… если бы ты сейчас ушел — убиваться бы не стала. Знаешь, само появление некоторых мыслей порой значит больше, чем их воплощение. Так что впредь никогда не ставь мне такой ультиматум — в следующий раз я обязательно укажу тебе на дверь. Спокойной ночи.

Елена ушла в ванную. «Плакать», — догадался Данилов. Ровный шум пущенной из крана воды подтвердил его догадку: если под льющейся водой мыться, ее шум не будет таким ровным.

Пора было заканчивать с ужином. Подрагивающей рукой Владимир взял стакан, но тот вдруг раскрошился в ладони. Данилову потребовалось время, чтобы понять, что от волнения он слишком сильно сжал стакан.

Стекающая с окровавленной ладони водка заодно продезинфицировала порезы. Данилов обмыл руку под холодной водой и наскоро перевязал кухонным полотенцем. Порезы были неглубокими, и кровь вот-вот должна была остановиться.

Совсем не к месту вспомнилось, что в старину алкоголиков называли диопсодами. Это слово Данилов вычитал в одном из модных нынче детективов в стиле девятнадцатого века. «Диопсод» звучало куда лучше, чем «алконавт» или «бухарик», и совсем не оскорбительно.

Глава восемнадцатая. Маски-шоу.

Аспирант Алексей Сабутин сорвался во время вскрытия. В последнее время большую часть своего времени он проводил с ножом в руках или за микроскопом — набирал материал для диссертации.

Все случилось настолько внезапно, что Данилов, ассистировавший одному из больничных патологоанатомов на соседнем столе, не сразу понял: рядом происходит нечто экстраординарное.

Словоохотливый напарник Денис Алексеевич всю дорогу делился с Даниловым своими новогодними планами. Прошлый Новый год он встречал в одном из подмосковных пансионатов и теперь собирался там же отметить наступающий.

— Устал праздновать — можешь отдохнуть в номере, а то и в сауне посидеть. Красота — все в шаговой доступности. Мы так и сделали — в пятом часу попарились вполсилы, поплавали в бассейне, затем поспали немного и были как огурчики…

Данилова тема разговора не интересовала. Его собственные планы были куда скромнее и зависели от домашней обстановки. Возможно, Новый год ему придется встретить с мамой.

— Если просто закатиться в ресторан — так не оттянешься. И не отдохнешь в полном смысле этого слова…

По деньгам, конечно, ощутимо, но ведь на то и праздник, чтобы как следует его встретить! Эх, жалко, что недолго — третьего уже на работу…

Патологоанатомическое отделение нельзя надолго оставлять без врачей. Длинные праздники для кого-то оборачиваются смертью, а умерших нужно вскрывать.

Поэтому третьего января все «больничные» сотрудники начинают поочередно выходить на работу, отчаянно завидуя при этом сотрудникам кафедры, которые отдыхают до Рождества.

— Сразу после Нового года работы много бывает? — спросил Данилов для поддержания разговора.

— День на день не приходится, — врач занес скальпель над желудком. — Иногда — вообще ничего, иногда завал. Большей частью поток идет от хирургов, с экстренных операций…

Резал Денис Алексеевич хорошо: легко и непринужденно, словно играючи. Одно движение руки — и в нос.

Данилову ударил ставший уже привычным кислый запах полупереваренной пищи.

У патологоанатомов обоняние не притупляется — оно приспосабливается к характеру работы. Да, запах не очень, ну так что ж; можно подумать, вид лучше…

— Грибочки, — констатировал врач, разминая в руке склизкую коричневую массу, похожую на плохо приготовленное фруктовое пюре. — Жевал их покойник хорошо, но перевариваются они долго. Кстати говоря, Владимир, если находите в желудке грибы или хотя бы заподозрите их присутствие, непременно отправляйте пробу в лабораторию. Пусть поищут токсины…

— Я понимаю.

Отравление грибами — штука частая. Как и попытки замаскировать убийство под непоправимую случайность, вызванную употреблением грибов. Был у нас в институте доцент Новиков, так тот перед вскрытием желудка предлагал группе угадать, что там внутри и если угадаешь, ставил пятерку, — вспомнил врач. — Поощрял таким образом интуицию. Я считаю — правильно, без интуиции врачу нельзя…

— Это точно, — согласился Данилов.

Патологоанатомам можно многое из того, что не могут позволить себе врачи других специальностей, имеющие дело с живыми людьми. Можно разговаривать во время работы на любые темы, можно петь, а можно и молчать — дело настроения.

— А какой там лес! — врач вернулся к новогодней теме. — Настоящее Берендеево царство, искрится прямо…

Звук, заставивший его замолчать, был странным: словно разорвалась плотная ткань.

— Что там у вас? — напарник Данилова обернулся к Сабутину.

— Все в порядке, — в правой руке Сабутин держал малый ампутационный нож, а в левой — окровавленную тряпку. — Все в полном порядке.

Данилов перевел взгляд на труп и от неожиданности чуть не вскрикнул. У тела не было лица, вернее, на его лице не было кожи; вместо нее зияла алым плетеная маска мышц, белые глаза, черный провал рта в обрамлении желтых прокуренных зубов. Несколькими секундами позже Данилов понял, что это за окровавленная тряпка в руке Сабутина.

Само по себе лицо с точки зрения врача-патологоанатома не было жутким. Пугала неожиданность зрелища и бессмысленный вандализм. Патологоанатомы не портят трупы — они их вскрывают, исследуют и относятся к ним с уважением, что бы ни твердили об этом анекдоты. Доктора понимают, что когда-нибудь сами будут так же лежать на секционном столе с валиком, для удобства подложенным под спину…

— Алексей? — вопросительно протянул Данилов, не понимая, в чем дело. — Что происходит?

С Сабутиным он был поверхностно знаком: они звали друг друга по именам, здоровались при встрече, обменивались парой-тройкой фраз. Сабутин был любимчиком заведующего кафедрой и считался перспективным аспирантом, который не ограничится защитой одной лишь кандидатской диссертации.

На вид Сабутин был типичным «ботаником» — худым сутулым очкариком; и еще он вечно шмыгал носом — докучал аллергический насморк.

— Я не Алексей… — негромко сказал Сабутин, глядя в пол. — Алексея здесь нет, и я не знаю, где он. Отстаньте от ме… него!

Данилов с напарником одновременно шагнули к Сабутину, но тот проворно обежал стол и замер с другой стороны, выставив вперед руку с ножом.

— Отойдите! — срывающимся голосом потребовал он. — Подальше, подальше…

В его голосе слышалось отчаяние. Данилов переглянулся с напарником, и оба они начали пятиться назад.

Поворачиваться к Сабутину спиной было бы глупо. Пятились медленно, чтобы не упасть, обошли один стол, затем другой…

Дальше, чем на дюжину метров отойти не получилось — мешала стена. Встали поближе к двери. Данилов пожалел, что она открывается внутрь, а не наружу — даже минимальная потеря времени при бегстве грозила обернуться большой бедой. «Ботаник» Сабутин оказался весьма резвым молодым человеком. «А нож ведь и метнуть можно, — думал Владимир. — Малый ампутационный нож конечно же не сбалансирован, но ведь недаром говорится, что дуракам везет. Всадит под левую лопатку — и все, сам будешь завтра лежать на железном столе. Только вскрывать тебя станет не патологоанатом, а судмедэксперт. Как и положено криминальному трупу».

Отступая назад, Данилов не отводил взгляда от Сабутина и успел заметить, как тот несколько раз передернул плечами. «Почесаться хочется, а руки заняты», — отметил Данилов, и кусочки пазла сложились в картину. Вечный насморк, денежный достаток (отец Сабутина занимал не самый маленький, но и не самый большой пост в Департаменте здравоохранения), нынешнее весьма странное поведение, кожный зуд…

— Кокс, — негромко сказал Данилов товарищу по несчастью.

Тот кивнул: тоже догадался.

Кокаиновый психоз — очень неприятное состояние как для больного, так и для окружающих. Развивается он при длительном употреблении кокаина. Больные испытывают сильную тревогу, переходящую в панический страх. Им кажется, что их кто-то преследует; их посещают пугающие видения; им слышатся угрозы и оскорбления. Состояние ухудшается изнуряющим кожным зудом.

В подобном состоянии самые спокойные люди становятся агрессивными и опасными.

— Не подходите ко мне, — негромко, но очень убедительно попросил Сабутин, с размаху вонзая нож в бок вскрытого, но еще не освобожденного от органов трупа.

Очки легли рядом с ножом, уцепившись за него дужкой. Сабутин с видимым наслаждением почесал грудь и шею, а затем обеими руками расправил снятую с лица покойника кожу и попытался натянуть ее на свое лицо, но у него ничего не вышло. «Маска смерти» полетела на пол, очки вернулись на свое место, а нож — в правую руку Сабутина.

Данилов окончательно пришел в себя. Он рыскал глазами по секционной, пытаясь сообразить, при помощи чего можно было бы отключить сбрендившего наркомана. Не выходить же против него с большим ампутационным ножом в одной руке и долотом в другой. Металлический винтовой стул тоже не годился — если попадет в голову, то не оглушит, а убьет. Отсидка за превышение самообороны, пусть даже и не очень долгая, совершенно не входила в планы Владимира…

— Надо оставлять завязочки, — подумал вслух Сабутин, переходя к соседнему столу.

Он посмотрел на пленников так, словно видел их впервые. «Зомби из ужастика», — поразился сходству Данилов. Сабутин и впрямь был похож на ожившего мертвеца: зеленоватый оттенок лица, местами испачканного кровью, черные ямы глаз, скованные движения.

Смысл действий Сабутина был вполне ясен: терзаемый манией преследования, он решил замаскироваться, сделать себе новое лицо.

«Сейчас будет снимать маску с нашего покойника, — догадался Данилов. — Хорошо, пусть отвлечется». Данилов посмотрел на своего напарника и взглядом указал ему на дверь. Тот кивнул. «Понял ли? Не переспросишь ведь…».

— Подержите кто-нибудь голову, — попросил Сабутин и пообещал. — Я быстро…

«А мы — еще быстрее», — подумал Данилов, но вслух сказал:

— Да, да, конечно, уже иду…

Вместо того чтобы подойти к столу Сабутина, Данилов бросился к двери и рванул ее на себя, открыв настежь и оказавшись между дверью и стеной. Напарник не подвел — пулей выскочил в коридор и истошно заорал там, призывая помощь.

Не подвел и Сабутин — попробовал выскочить вслед за беглецом. Данилова, укрывшегося за дверью, он не увидел, и, скорее всего, решил, что в коридор выбежали оба. Как только Сабутин подбежал к проему, Данилов резко и сильно толкнул дверь всем телом, а не только руками. Он очень боялся опоздать, но успел. Удар дверью сбил Сабутина с ног и отшвырнул в коридор. Пока спятивший наркоман пытался встать на ноги, Данилов оказался сверху, заломил Сабутину руки за спину, сел на него верхом и держал до тех пор, пока на шум не прибежала охрана и не собрались доктора.

Охранники надели на возмутителя спокойствия наручники и утащили его к себе, обмякшего и апатичного.

Поднявшись на ноги, Данилов сдернул с рук перчатки, а с лица — маску, отер пот со лба и поискал глазами сабутинский нож — инвентарь все-таки. Нож валялся у стены. Данилов собрался было наклониться за ним, но в последний момент передумал: а вдруг милиция, а вдруг понадобится.

— Вы в порядке? — к нему подошли сразу двое — профессор Каштанова и заведующий патологоанатомическим отделением.

Они взяли Данилова под руки и участливо заглядывали ему в глаза.

— В полном, — заверил Владимир. — А вот один из трупов серьезно подпорчен.

Заведующий оставил Данилова и вошел в секционную.

Мгновением позже оттуда донеслась отчаянная ругань.

— Что это Павел Андреевич так нервничает? — недоуменно поиграла бровями Каштанова.

— Сабутин содрал кожу с лица у одного трупа, — объяснил Данилов. — Подбирался и ко второму, но не успел…

— Вот оно что… — протянула Каштанова.

Заведующий отделением имел право быть недовольным: трупы положено вскрывать так, чтобы, лежа в гробах, они выглядели нетронутыми. Покойник без лица — это чрезвычайное происшествие, у него могли быть тяжелые и неприятные последствия, если родственники начнут жаловаться. Судя по степени начальственного гнева, это было вполне возможно.

— Как я ее обратно прилеплю?.. — в поток ругани случайно вклинилась приличная фраза.

— Грим здесь не поможет! — немного позже последовала вторая.

— Такой способный мальчик, — вздохнула Каштанова, выпуская руку Данилова. — Кто мог подумать, что он болен… Такая приличная семья…

— В неприличных семьях, Светлана Сергеевна, денег на кокаин не бывает, — сказал Данилов.

— Кокаин?! Вы уверены?

— Похоже на то. Но пусть с ним разбираются психиатры.

— Разбирайся не разбирайся, а ничего хорошего не выйдет, — Каштановой явно хотелось поговорить об этом, Владимир же предпочитал поскорее забыть о происшествии.

— Пойду на свежем воздухе постою… — сказал он и добавил, чтобы избавиться от собеседницы: — Я в полном порядке, Светлана Сергеевна.

— Накиньте что-нибудь, вы такой распаренный, а там мороз! — крикнула вслед ему Каштанова.

— Вот и здорово, — обернулся на ходу Данилов. — Мороз освежает.

Накатило раздражение, а с ним и головная боль. По лестнице Данилов поднимался бегом — еще не утвердившуюся в своих правах боль можно было прогнать свежим воздухом.

Мысли перескочили на Сабутина. «Милицию вызывать не станут, — подумал Данилов. — Незачем в общем-то. Живых пострадавших нет, а лицо покойнику обратно не приклеить. Сдадут психиатрам, а может быть, и папаше с мамашей… Нет, после такого родители побоятся оставаться с Алексеем в одной квартире. Придется ему стационарно лечиться».

Ненависти к Сабутину не было, только чувство досады шевелилось в душе: «Заставил поволноваться, паршивец, теперь перед сном точно придется пропустить рюмку-другую, чтобы не приснилось это маски-шоу».

Продышавшись на морозе, Данилов увидел, что забыл снять фартук. Пришлось возвращаться в секционную, где напарник продолжал прерванное дело: нарезал кусочки органов для отправки на гистологическое исследование. Обезображенного трупа на соседнем столе уже не было.

— Вот натерпелся страху-то, — сказал патологоанатом при виде Данилова. — Спасибо тебе, спас меня.

Приключения сближают людей: еще час назад они были на «вы».

— Не стоит благодарности, Денис, — ответил Данилов. — Влипли в дерьмо, пришлось из него выбираться.

Орденов за это не положено. Тебе помочь?

— Я уже заканчиваю. Иди отдыхай, заслужил.

Данилов повесил фартук на крюк, улыбнулся мысли о том, что до заслуженного отдыха ему еще очень, очень далеко, и пошел в раздевалку. Приятная неожиданность — в раздевалке никого не было. Некому было приставать с вопросами и восхищениями. Везение продолжалось и дальше — Данилов вышел с больничной территории, не встретив никого из знакомых.

Ум решал задачу со многими неизвестными. Пора было покупать подарок Елене, а для этого нужно было понять, кем они будут встречать Новый год. Одно дело — подарок жене, и совсем другое — женщине, с которой тебя когда-то что-то связывало. Также нужно было определиться со стоимостью, а для этого следовало угадать, что именно, ну хотя бы приблизительно, подарит ему Елена. Подарить слишком дорогую вещь значило обидеть Елену, слишком дешевую — уронить себя в ее глазах. Подарки должны соответствовать друг другу.

Самым удобным вариантом, почти беспроигрышным, был флакончик с любимыми духами Елены, дорогими и редкими. Но парфюм Данилов уже дарил, и повторяться ему не хотелось.

С Никитой было проще: новый эмпэтришный плеер должен был если не осчастливить, то хотя бы обрадовать мальчика. «Хорош мальчик, — улыбнулся Данилов. — Ростом скоро с меня будет, голос ломается, скоро женить придется…Нет, этот сам женится. Самостоятельный…».

Никита Данилову нравился — нормальный парень со всеми проблемами переходного возраста, но без гнили. Они как-то незаметно подружились, их не поссорили даже последние события. В наэлектризованной атмосфере дома Никита хранил стойкий нейтралитет, считая, что взрослые разберутся сами.

Перед троллейбусом какой-то гражданин из вечно спешащих попытался отпихнуть Данилова от дверей.

Обычно Владимир таких пропускал — надо человеку, так пусть давится, все равно места в салоне хватит всем; но сегодня Данилов не чувствовал ни покоя, ни смирения. Пережитое нервное напряжение наложилось на постоянный стресс, и точно так же толкающийся нахал, отброшенный сильным тычком, улегся в месиво из снега и грязи. Пока троллейбус не тронулся, Данилов из окна внимательно смотрел на «вечно спешащего» — он тщательно отряхивался, не поднимая глаз, и в троллейбус садиться не торопился, явно опасаясь Владимира. «Дурак, а понятливый», — порадовался за него Данилов. Поведению своему Владимир не удивлялся и никаких перемен в себе не ощущал. Да и кто их замечает? Всегда кажется, что меняется мир вокруг…

Вот и Данилову казалось, что мир сошел с ума в преддверии Нового года. Люди стали излишне раздражительными, выплескивая эмоции по малейшему поводу, а то и вовсе без него.

Не избежали общего помешательства и новые клиенты фитнес-клуба. Большинство из них хотело в кратчайшие сроки «привести свой вес в норму».

— Вот я плачу вам деньги… — начал первый из сегодняшних клиентов, едва войдя в кабинет врача.

Ничего хорошего подобное начало не обещало. Зачем констатировать очевидное? И так всем ясно, кто платит деньги, а кто их получает. Данилов воспринимал такие слова как подготовку к нападению.

— …Но я не получаю никаких гарантий!

Скандалист выдержал паузу, ожидая, что доктор начнет убеждать и оправдываться.

Данилов молча ждал.

— Мне нужно быстро вернуться в форму…

«За две недели сбросить сорок килограмм? — скептически подумал Данилов. — В полтинник с хвостиком? Помрешь, и все дела».

— Давайте я для начала осмотрю вас, — тоном, не допускающим возражений, предложил он.

Хоть и без особой охоты, клиент дал измерить себе давление и сосчитать пульс. Данилов предложил ему нанять индивидуального тренера. Узнав цену вопроса, клиент отказался и обиженно заявил:

— Я еще ничего не получил в обмен на потраченные деньги, а вы пытаетесь раскрутить меня по новой.

— Я? — изумился Данилов. — Разве? Я просто проинформировал вас о наличии подобной услуги.

— Нет, все-таки это в корне неправильно! — возмутился клиент. — Я купил ваш годовой абонемент…

— Вы были на ресепшне? — перебил его Данилов.

— Был.

— Видели там высокую платиновую блондинку?

— Ну, видел.

— Это администратор Дарья. Она решает подобные вопросы. Я всего лишь доктор. Вам лучше обратиться к ней…

Администраторы прекрасно решали подобные вопросы: в ответ на необоснованные претензии клиентов монотонно зачитывали им соответствующие пункты договора. Клиенты слушали и сникали, понимая, что своего им не добиться. В ответ на обоснованные претензии администраторы рассыпались в извинениях, ласковым щебетом успокаивали клиентов, суля виновным самые строгие кары, и мгновенно устраняли проблему. В итоге жалобы почти никогда не шли дальше стойки регистрации.

Во всяком случае Данилов такого еще не видел.

«Как же все надоело!» — оставшись в одиночестве, подумал Владимир, не уточняя, какое все он имеет в виду.

Ему хотелось плюнуть на все, встать и немедленно уехать. Куда? Без разницы! Лишь бы ехать, ехать и ехать, чувствовать, как с каждой минутой, с каждой секундой все больше отдаляешься от своего прошлого. От запутанного клубка проблем, решение которых никому не нужно…

Как вариант — можно было повесить на дверь кабинета табличку «Не беспокоить», запереться изнутри и завалиться спать. Но не было под рукой таблички, да и поспать спокойно все равно бы не дали.

Глава девятнадцатая. Чужая жизнь.

Сложилось все как-то странно. Жили бок о бок два человека, чувствовали, как любовь сменяется равнодушием, как угасает интерес к чужой жизни, и оттого своя тоже превращается в чужую.

Холодильник оставался единственной общей территорией, той точкой, в которой соприкасались интересы Елены и Владимира. Соприкасались и конфликтовали, потому что каждые три-четыре дня опустевшая бутылка водки в холодильнике менялась на новую. Бутылки были литровыми, с недавних пор Данилов не признавал емкостей другого объема.

Елена не упускала бутылочный оборот из виду и постоянно порицала его. До замечаний и нотаций не опускалась, обходилась взглядами и междометиями. Данилов в ответ отмалчивался, хотя хотелось ответить резкостью.

Хотелось сказать больше, чем резкость; но сильнее всего хотелось укрыться в какой-нибудь тихой гавани и неделю-другую прожить бездумно: никого не видеть, ничего не слышать и ни о чем не мечтать. Данилов, сравнивая молчаливых клиентов патологоанатомического отделения с говорунами из фитнес-центра, чуть ли не ежедневно радовался тому, насколько подходящую и полезную для психики специальность он выбрал.

Правда, за один день с говорунами платили как за полмесяца с молчунами, но ведь он только учился. Помимо прочих бонусов — чего стоит одно отсутствие ночных дежурств! — в специальности патологоанатома обнаружилась еще одна приятность. Невозможно было ежедневно вращаться среди покойников и не усвоить философского, в определенной степени фаталистического взгляда на жизнь. Даже на охранниках, дежуривших в морге, лежала некая печать возвышенного просветления. Люди любят повторять: «Все там будем», — но от частого повторения слова истираются, снашиваются и оттого теряют смысл. А в морге этот постулат передается не на словах — он логически формируется из окружающей обстановки. Зайдешь в «мертвецкую», увидишь лежащие на столах трупы и понимаешь: вот оно, будущее. Конечная станция пути под названием «жизнь». События жизни начинали восприниматься иначе; в сравнении с Самой Главной Печалью все беды и невзгоды уменьшались, а радости, наоборот, становились ярче и чувствовались острее.

«Когда-нибудь черная полоса закончится», — по нескольку раз в день повторял себе Данилов, не давая обиде захватить его. К ночи Владимиру становилось безмерно жаль себя; приходилось напиваться. В фитнес-клубе платили исправно, дважды в месяц. До премий, получаемых из начальственных рук, дело пока не доходило, но Данилов на это и не рассчитывал: дадут — хорошо, не дадут — ничего страшного.

Его ревность почти ушла, изгнанная логикой. Но что было за этим «почти»… Владимир думал так: «Если женщина предпочитает менее успешного мужчину, то есть меня, более успешному, то есть Калинину — это хорошо, не так ли? С другой стороны, вдруг Елена остается со мной из благородства? Может, она хочет убедиться, что я проживу и без нее, что не сопьюсь и не брошу медицину — и она уйдет, как только поймет, что я справлюсь?».

Из фитнес-центра Данилов приходил поздно; и Елена далеко не каждый вечер спешила домой.

Владимир все никак не мог забыть ту проклятую ручку — кому она предназначалась?.. Ему не хотелось спрашивать Елену. Это было бы и неуместно, и не по-мужски, и привело бы к новым обвинениям в том, что Данилов роется в чужих сумочках. Лучше было об этом забыть, но пока не получалось.

Где-то Данилов вычитал фразу о том, что жар постели согревает весь дом. Их дом согревать было нечем — постель они с Еленой делили целомудренно, по-товарищески, научившись избегать не только ласк, но и случайных прикосновений. Легли, пожелали друг другу спокойной ночи, заснули. Проснулись, машинально сказали:

«Доброе утро!», встали и разошлись в разные стороны.

Все это трудно было назвать любовью, да никто и не собирался. Дома у них обоих была чужая жизнь, своя, настоящая, начиналась за порогом.

Данилову это было отвратительно — мириться с чем-то неприятным и непонятным во имя большой и светлой цели и понимать, что напрасно он себя насилует. Он понимал, но продолжать жить так же, как и жил, ничего не меняя.

Новый год встретили отвратительно: выпили шампанского под звон курантов, обменялись подарками (духи против набора из дюжины компакт-дисков со скрипичной музыкой), а затем до половины четвертого молча смотрели телевизор, время от времени отвечая на телефонные звонки знакомых. Первого числа Елена с Никитой уехали в гости, а Данилов отправился к матери.

Он смертельно устал. На трезвую голову было невыносимо тяжело изображать бодрый оптимизм, но Владимир кое-как справился. Отбыл положенные четыре часа, вручил подарок — тут долго думать не пришлось, мать заказала фен «с кучей насадок и кучей режимов» — и отбыл домой, благословляя в душе Снежану, свою коллегу из фитнес-центра. Незадолго до Нового года она предложила Данилову поработать за нее с третьего по десятое января.

— Я могу потом столько же за тебя отсидеть, — предложила она, — или деньгами отдам.

— Лучше деньгами, — ответил Данилов, радуясь тому, что нашлось дело на все праздники.

Снежана поставила в известность шефа, получила разрешение и, вернувшись, должна была рассчитаться с Даниловым.

Второе января помог прикончить Полянский. Поначалу он сам попробовал напроситься в гости, но Данилов настоятельно предложил собраться у Игоря, и Полянскому пришлось согласиться.

— Небольшое женское общество не будет тебя раздражать? — спросил Игорь.

— Оно будет раздражать тебя, — ответил Данилов.

— Почему?

— Потому что я красив, немного брутален, меланхоличен, и у меня нелады в личной жизни. Такие мужчины безумно нравятся женщинам — вспомни хотя бы Печорина…

— Обойдемся без дуэли, — перебил Данилова Игорь.

Так Владимир избежал знакомства с очередной пассией друга. Он перевидал их много и разных — границы предпочтений Полянского раздвигались чуть ли не до бесконечности. Лишь одно объединяло этих юных и не очень дам: все они были замечательно глупы. Умных женщин Полянский не любил и побаивался. А еще он не любил молчуний, и все его избранницы были записными тараторками. Общение с ними неизбежно вызывало у Данилова сильнейший приступ головной боли.

Полянский на правах давнего и единственного друга (Данилов вообще считал, что настоящих друзей не может быть много) заслуживал того, чтобы быть полностью посвященным в хитросплетения отношений Владимира и Елены. К тому же Игорь время от времени давал неплохие советы, он умел абстрагироваться от эмоций и предпочтений, смотреть на ситуацию со стороны, и он никогда не путал причины и следствия. Данилову был нужен не столько советчик, сколько беспристрастный судья, способный дать ответ на вопрос: как правильно поступить.

— Знаешь, что я тебе скажу, Вовка… — заговорил Игорь, явно собираясь сказать нечто неприятное. — Тебе бы крышу вернуть на место. Такое впечатление, что она у тебя малость съехала…

«Сговорились они, что ли?» — раздраженно подумал.

Данилов, припоминая совет Елены о психоаналитике.

Он подавил раздражение и спокойно, с деланным равнодушием, поинтересовался:

— Откуда такое впечатление?

— От общения с тобой.

— А конкретнее?

— Давай сначала выпьем за нас, — предложил хитрец Полянский, наполняя рюмки, — за то, чтобы никакие слова не могли омрачить нашу дружбу, которой я искренне дорожу. Поверь, я искренне благодарен судьбе за то, что она свела нас.

Можно ли было после таких слов на что-то обижаться? Данилов улыбнулся, мысленно отметив коварство Полянского, и поднял свою рюмку. Мужчины звонко чокнулись, лихо опрокинули и, не сговариваясь, интеллигентно закусили оливкой. Можно было безбоязненно продолжать разговор, чем Полянский и воспользовался, и за какие-то четверть часа наговорил Данилову кучу гнусностей — справедливых и обоснованных.

— Так вот, — Игорь вздохнул, словно подчеркивая, как трудно ему критиковать друга. — Перво-наперво я хочу спросить — ты никогда не умел правильно общаться с женщинами или просто разучился?

— Будем считать, что не умел, — ответил Данилов.

— Поход в театр, как задумка для восстановления рассыпающихся отношений, был хорош, но что помешало тебе назавтра явиться домой с букетом, бутылкой вина и каким-нибудь веселым подарком? Так истратился на культурный досуг, что на букет уже не хватило бы? Сказал бы — я б тебе одолжил.

— Ты считаешь, что после того, как меня…

— Оскорбили? — подсказал Полянский. — Больно ранили? Или попросту обидели?

Данилов решил промолчать, не желая уводить разговор в сторону.

— И не надо было вообще лезть с обвинениями и претензиями, — продолжил Полянский. — С их помощью любовь не удержать. Ты прости меня за то, что я сейчас говорю банальности, но ничего другого я сказать тебе не могу.

Ты забыл постулаты. Неужели нельзя было разок-другой сходить к психоаналитику, если уж тебя об этом попросили.

Рассказал бы ему, что впервые по-настоящему влюбился в учительницу истории, а он бы тебе объяснил, что здесь и кроется причина твоей нелюбви к историческим романам…

— У нас был учитель истории, Илья Самсонович, старый и вредный.

— Ну это я так, к примеру. Сходил бы к психоаналитику, каждый день говорил бы Елене только хорошее, напирая на любовь и понимание… Это так легко!

— Может и легко, но невозможно, — Данилов не любил подчиняться. — И не по-мужски.

— А скандалить — это по-мужски! — удивился Полянский. — Знаешь, в чем твоя главная ошибка? Ты не понимаешь, что все у вас было хорошо до тех пор, пока вы играли в свою игру по общим правилам. Как только каждый начал играть по своим — все разладилось, верно?

— Верно, — признал Данилов.

— Так и начинайте снова играть по общим! Почему ты хочешь, чтобы Елена играла по твоим?

— Игорь, твоя схоластика заводит в такие логические дебри… — Данилов взял бутылку и разлил водку по рюмкам. — Давай выпьем, что ли, для прояснения.

— Давай, — согласился Полянский.

На этот раз закусили основательнее — традиционным новогодним салатом оливье.

— Надо напомнить Елене, что жизнь с тобой — это праздник. Радость, а не унылое выяснение отношений.

И ничего, если какие-то шаги придется предпринять дважды или трижды, победа любит настойчивых.

— Иногда эта настойчивость превращается в слабость, — возразил Данилов. — Ты меня хорошо знаешь — я не люблю унижаться.

— Лишний раз сказать о любви любимой женщине — это унижение? Ну, Владимир Александрович, у вас и понятия…

— У меня, друг мой, принципы, через которые я не могу переступить, — возразил Данилов. — И, поверь, иногда сам об этом сожалею. Но поделать ничего не могу.

— Вот смотри — начали мы с тобой разговор вроде бы как нормально, но быстро зашли в тупик! — оживился Полянский. — Ты ушел в глухую оборону. Сказал, приличия ради, что сожалеешь, но тут же подчеркнул, что ничего не можешь сделать — принципы, мол, сильнее тебя. Все, дальше можно не продолжать. Неужели тебя устраивает подобное положение?

— Нет, но не все зависит от меня…

— Не все, но многое. Как минимум — пятьдесят процентов, если не все восемьдесят.

— Почему вдруг восемьдесят?

— Потому что, как мне кажется, Елена умнее тебя, — честно ответил Полянский. — И менее упряма.

— Спасибо, я передам ей твои слова, — съязвил Данилов. — Она непременно обрадуется.

— Буду счастлив, — в тон ему ответил Игорь. — Так что же у нас получается — ты хочешь, но не можешь, так ведь?

— Ну, примерно…

— И со сменой профессии было нечто похожее — подсознание вдруг овладело твоим сознанием, да настолько, что ты начал панически бояться совершить ошибку.

— Нет, не так, — покачал головой Данилов. — Я просто осознал меру своей ответственности и понял, что не готов…

— Но суть-то я уловил верно? Согласись!

— Соглашусь…

— Ну вот мы и разобрались в ситуации, — Полянский удовлетворенно откинулся на спинку кресла и забарабанил пальцами по деревянным подлокотникам. — Можно огласить вывод?

— Валяй, — разрешил Данилов, — оглашай.

— Если человек понимает, что поступает неправильно, невыгодно для себя самого, но не может заставить себя поступать правильно, то без посторонней помощи ему не обойтись. Тебе конечно же знакомо понятие пограничных психических расстройств?

Данилову оно было знакомо. Таким в некоторой степени жаргонным определением психиатры называют нерезко выраженные аномалии, отличающиеся от собственно психической патологии, для которой характерны значительные отклонения от нормы. На кафедре психиатрии всем студентам усердно внушалось, что пограничные расстройства ни в коем случае нельзя понимать как начальную или промежуточную стадию большой патологии.

— Могу даже назвать тебе их характерные признаки, — ответил Данилов.

— Давай, — улыбнулся Полянский. — Если назовешь хотя бы пять, то угощу тебя особым кофе, которого ты до сих пор не пил!

— Я слышал про одно извращение, — Данилов притворно посуровел. — Вроде есть какая-то тропическая зверюга, которой скармливают зерна кофе, дожидается, пока она выдаст их полупереваренными, потом отмывают, поджаривают и так далее. Если твой особый кофе из этой серии…

— Нет, ну что ты! Обычный вьетнамский кофе, только очень ароматный. Одна из наших доцентов привезла из командировки.

— Тогда ладно. Загибай пальцы. Во-первых, это преобладание невротического расстройства над психическим. Во-вторых, запускающая роль внешних факторов.

В-третьих, взаимосвязь болезненных проявлений с личностными особенностями пациента…

— Ты на какой кафедре в ординаторах? — пошутил Полянский.

— Не отвлекай, злодей. В-четвертых, сохранение у пациентов критического отношения к своему состоянию.

И наконец, в-пятых, при пограничных расстройствах не наблюдается как нарастающего слабоумия, так и изменений личности, характерных, к примеру, для шизофрении. Ну что, доволен? Иди варить свой ароматный кофе и постарайся, чтобы я остался доволен.

— А ты постарайся осмыслить все сказанное, — выбираясь из кресла, сказал Полянский.

— Неужели ты все-таки думаешь…

— Данилов! — посуровел Полянский. — Ты не ребенок, а я не твой заботливый папаша. Не вижу смысла подводить тебя за руку к очевидным выводам, точно так же, как не вижу смысла продолжать дальше деловые разговоры. Сейчас вернусь с кофе, и будем смотреть «Карнавальную ночь». Новый год, в конце концов!

— Давай, — без особого энтузиазма согласился Данилов.

Ему было не до комедий. Под настроение он сейчас посмотрел бы «Бешеных псов» или, на худой конец, «Английского пациента». Совсем уж в тему пришлись бы «Снега Килиманджаро». Все эти фильмы были в коллекции Полянского, но гость не должен портить праздник хозяину, поэтому пусть будет «Карнавальная ночь».

«А может, попробовать?» — закралась в размякшую душу пораженческая мысль, но Данилов сразу же прогнал ее прочь. Он мог признать, что ради восстановления былых отношений ему следовало быть помягче — в конце концов, уступать должен тот, кто сильнее; но вот насчет всего прочего, особенно пограничных расстройств, он с Полянским согласиться не мог. Какие, к чертям, невротические расстройства, преобладающие над психическими? Ну раздражительность повысилась, так это вызвано объективными причинами…

«Дипломат ты у нас, ничего не скажешь, — Данилов посмотрел на Полянского с огромной признательностью. — Толковый мужик. Взял, разложил все по полочкам, да еще и намекнул на то, что если не взять себя в руки, то можно и психом сделаться. И как тонко ведь намекнул, сразу видно прожженного интригана».

— Ты чего? — Полянский оторвал взгляд от экрана.

— Любуюсь твоим римским профилем, — улыбнулся Данилов.

— Он того стоит, — согласился Полянский.

Ничего римского в его профиле не было, разве что маленькие изящные уши, более уместные на женской, нежели на мужской голове.

Когда Гурченко запела про пять минут, Данилов пообещал себе измениться к лучшему и еще раз попробовать склеить свое былое счастье из кусочков нынешней жизни.

В метро он решил, что не стоит атаковать Елену своей любовью прямо сегодня, будучи навеселе. Для начала надо было протрезветь и собраться с мыслями.

Несмотря на поздний час, все места в вагоне были заняты: люди возвращались из гостей. Дети спали на руках у родителей. Данилов подумал о том, что пора бы ему завести ребенка — не инстинкта ради, а для души. Приятно, должно быть, наблюдать за тем, как растет маленький человек. Только вот с кандидатурой матери надо разобраться.

Почему-то вспомнилась Ирина. Красивая, не так уж чтобы и стерва, умная, знакомство началось романтически, да и он ей, кажется, интересен. Почему бы и нет?

Данилов представил, как дома из его сумки случайно выпадает флакон каких-нибудь духов, которыми Елена никогда не пользовалась, и громко рассмеялся. Нет, эта роль не для него. Прежде, чем завязать новые отношения, надо завершить старые, иначе жизнь запутается в такой клубок, что вовек не распутать. Но сама мысль о Ирине была приятной, так же, как и их взаимное расположение друг к другу. Хорошее всегда радует.

Уже дома, стоя под теплым душем, Данилов определился окончательно: впереди целая неделя жизни в фитнес-центре. Времени на романтический разговор по душам не будет, точно так же, как не будет и сил для этого разговора. Так что пусть пока все останется, как есть. А в ближайший их совместный выходной можно будет действовать.

Разумеется — с учетом ситуации. Разумеется — если будет уверенность, что тебя выслушают без раздражения.

Явившись в спальню, Данилов попробовал прощупать почву.

— Как прошел день? — спросил он, присев на ту сторону кровати, где лежала Елена.

— Прекрасно, — жена, оказывается, тоже была немного навеселе. — Катались на коньках, потом взрослые пили глинтвейн, а дети отогревались мороженым. А вечером немного погуляли.

— А я и не знал, что вы так здорово отдыхали, — не очень-то и притворяясь, вздохнул Данилов.

Наверное, он хотел услышать в ответ что-то вроде:

«Да, нам (или — мне) тоже жаль, что тебя сегодня с нами не было».

— Мог бы и поинтересоваться, — подколола его Елена. — Но я понимаю, встреча старых друзей гораздо интереснее. Как там Игорь, не женился еще?

— Глядя на меня, он вряд ли решится.

Данилов хотел пошутить, а вышла грубость. Дело было даже не в словах, а в тоне, которым они были сказаны.

— Шутка, — Владимир попытался исправить положение, даже улыбнулся шире, чем Чеширский кот из «Алисы», но Елена уже смотрела не на него, а в книгу.

«Самые распространенные ошибки кадрового менеджмента», — прочел Данилов на обложке и порадовался тому, что это была не какая-нибудь «Стратегия и тактика выбора мужа навсегда и с гарантией».

Владимир переместился на свою половину постели и постарался заснуть, но пока не получалось.

«Да, конечно — сказал глупость, — думал он. — Но ведь воспринять ее можно по-разному. Можно пропустить мимо ушей, не обращая внимания. Можно посмеяться. Можно огрызнуться в шутку. Можно и подушкой запустить. А можно и уйти в себя, показывая, что до всего этого тебе ровным счетом нет никакого дела. Собеседник идиот, а ты королева роз в бархатном плаще и золотой короне».

Обидные колючие мысли сменил грустный вывод:

«Вот и попробуй повернуть на выигрыш при таком раскладе. Не вытянешь. Полянскому легко судить — со стороны-то…».

Глава двадцатая. Все к лучшему.

— А вы могли бы вскрыть знакомого? — такой глупый вопрос Ерофееву мог задать только Денис.

— Это не практикуется, — коротко ответил ассистент.

— Совсем?

— Совсем. Всегда можно попросить кого-нибудь из коллег подменить тебя. Хотя, полагаю, тех, кто задает много неуместных вопросов, вскрывать даже приятно.

Пока все смеялись, Денис сосредоточенно разглядывал потолок, делая вид, что происходящее к нему не относится.

На смех заглянула профессор Каштанова, убедилась, что преподаватель на месте и ординаторы не предоставлены самим себе, и тихо закрыла дверь.

В последние дни на кафедре не смеялись. После чрезвычайного происшествия с доцентом Стаканниковой ждали событий и перемен — кто приятных, а кто и не очень.

Стаканникова погорела по-глупому: на взятке в триста долларов, полученной с прогульщика со стоматологического факультета; и совершенно не понятно было, по каким причинам студент рассказал об этом руководству. В итоге прогульщик был допущен к отработке пропущенных занятий, а Стаканникова угодила под следствие. Находясь под подпиской о невыезде, она продолжала ходить на работу, но всем было ясно, что дни ее доцентства сочтены.

С одной стороны, освобождающаяся ставка доцента сулила кому-то из сотрудников приятные перспективы карьерного роста. С другой стороны, многие волновались — мало ли что могла рассказать следствию Наталья Анатольевна, бывшая в курсе большинства закулисных кафедральных дел. Пойдут разговоры, чьи-то репутации будут испорчены, да мало ли что еще могло произойти. Никто не совершенен. Впрочем, некоторые из сотрудников — например, Ерофеев, — были уверены в том, что Стаканниковой ничто не грозит.

— Для того чтобы избежать крупных неприятностей, надо правильно оценивать ситуацию и щедро делиться с ближними, — сказал Данилову Ерофеев. — С этим у Натальи Анатольевны все в порядке. Думаю, скоро мы узнаем о том, что ее попросту оклеветали.

Так и оказалось: дело о получении взятки вскоре было закрыто. Доцент Стаканникова с видом феникса, возродившегося из пепла, рассказывала всем, кто проявлял хоть малейший интерес, о том, как ее «хотели подставить завистники».

Данилова кафедральные проблемы совершенно не интересовали. В последнее время он был подавлен. Из жизни исчезли все радости, уступив место апатии, переходящей в уныние. «Усталость и авитаминоз», — решил Данилов, пообещал себе получше высыпаться по субботам и начал пить поливитамины. Для пущего эффекта пил настойку женьшеня, средство, стимулирующее не только потенцию, но и весь организм в целом. Программа «выхода из кризиса» была проста и логична: как-нибудь дотянуть до весны, а там уж организм на волне общего подъема быстро придет в норму.

Заодно в оздоровительных целях Владимир почти отказался от спиртного, разве что иногда позволял себе выпить рюмку водки перед сном. Он ожидал одобрения от Елены, но та будто не замечала никаких перемен к лучшему.

С подачи Полянского Данилов попытался устроить нечто вроде романтического домашнего ужина. Цветы, бутылка марочного портвейна, телятина с грибами, любимые Еленой миндальные пирожные. Он уже тысячу лет не готовил ничего сложнее яичницы или жареной картошки, но кулинарные навыки сохранились — блюдо удалось на славу.

Елена обрадовалась: лучилась дружелюбием, шутила, хвалила телятину, съела все пирожные и вообще на несколько часов стала такой, как прежде. Даже сказала:

— Вова, ты делаешь просто феерические успехи!

Обрадованный Данилов решил, что при следующей встрече подарит Полянскому бутылку хорошего вина, но поспешил. Когда позже, в постели, окрыленный успехом, он попробовал обнять Елену, то получил отказ в самой категоричной форме. Не было никакого встречного порыва, никаких ответных прикосновений, никаких поцелуев. Елена чуть раздраженным тоном попросила: «Не надо», отвернулась и практически сразу заснула. Вот этот моментальный уход в сон и обидел Данилова больше всего. В нем явственно читалось: «Давай останемся друзьями», — и проглядывало полное отсутствие интереса к Данилову как к мужчине.

Полянский остался без бутылки. До четырех часов утра Владимир ворочался, скрипя зубами и подавлял в себе два чувства: сильнейшее раздражение, переходящее в бешенство, и желание упиться в стельку. Характер не подвел, помог справиться и с тем, и с другим. В конце концов Данилов заснул и проспал до половины седьмого беспокойным томительным сном, оставляющим после себя одну лишь головную боль.

По дороге на воскресное дежурство в фитнес-центре Данилов поразмыслил и, несмотря на некоторое внутреннее сопротивление, пришел к выводу: у него все же есть соперник. Чем еще объяснить подобную холодность Елены и все это полугодовое воздержание?

Проблемы со здоровьем отпадали — Елена не стала бы делать из них тайны. Все-таки они оба были врачами.

Также отпадали ежемесячные женские проблемы: они не длятся полгода. В критические дни Елена никогда не пила алкогольных напитков, они вызывали у нее приступы мигрени. А тут спокойно пила портвейн, была весела, сверкала глазами, но до своего соблазнительного тела не допустила. Что еще можно было подумать?..

Данилов нашел единственное разумное объяснение поведению жены. Видимо, она не смогла до конца разобраться в своих чувствах к любовнику или в его чувствах к себе и теперь тянула время, не желая спешить. Елена всегда была практичной. «А что есть практичность, как не расчетливость, правильно приложенная к окружающей обстановке? — распалял себя Владимир. — О, эта женщина знает, чего она хочет и умеет добиваться своего… Она далеко пойдет, и пост главного врача столичной „скорой помощи“ станет всего лишь одной из вех ее карьерного роста. Вольдемар! — торжественно воззвал к себе Данилов. — С этой минуты ты берешься за ум и обещаешь самому себе больше не страдать несбыточными надеждами! Долой иллюзии, они только иссушают душу!

Тебе пора сваливать. И поскорее».

Поскорее не получилось. Правила приличия, заведенные в семье, требовали перед переездом объяснить матери свои намерения, а также их причины. Данилов договорился со Снежаной, чтобы та подменила его в один из вечеров; но днем раньше его мать угораздило попасть в больницу. Ничего страшного не случилось — это была лишь нестабильная стенокардия на фоне гипертонического криза, вызванного очередной нервотрепкой в школе. Светлана Викторовна пролежала в реанимации три дня, после чего выписалась домой по собственному желанию, сказав докторам, что дома и стены помогают:

«Какая разница, где пить таблетки, особенно если кардиограмма не ухудшается?».

Болезнь матери вынудила Данилова отложить переезд до тех пор, пока та не оклемается настолько, чтобы выйти на работу. Сам факт возвращения сына под родную крышу Светлану Викторовну вряд ли расстроил бы, но она могла начать переживать, сочувствуя Данилову, а это могло обернуться новой госпитализацией. Выйдет на работу — значит, чувствует себя нормально. К тому же занятость всегда отвлекает от дурных мыслей и переживаний.

Перенеся срок расставания, Данилов подумал о том, что съезжать незадолго до восьмого марта будет не очень тактично. Лучше дать возможность обеим женщинам встретить праздник в привычной обстановке. Уехать можно было и девятого, окончательно и навсегда, сохранив с Еленой дружеские отношения. Не исключено, что один-два раза в год они станут встречаться как старые друзья и болтать обо всяких пустяках. А может, и не станут, ограничившись телефонными поздравлениями в день рождения и на Новый год. Впрочем, тогда им уже будет все равно.

Сам Данилов ни о чем не жалел. «Такое случается, ничего не поделаешь. Главное — сознавать, что ты сделал все, что мог. А страдать по тому, что от тебя не зависит, попросту глупо. И вообще, все, что ни делается — все к лучшему, хоть поначалу может казаться иначе. Сейчас главное, прийти в норму, восстановить силы и начать искать в жизни новые радости», — думал он. Владимир был уверен, что скоро дела его пойдут на лад и к нему вернется не только бодрость, но и привычное желание радоваться жизни. «Время и спокойствие — лучшие лекари, — размышлял он. — Один разрыв с Еленой я пережил, переживу и второй. В качестве приза за свою стойкость, наверное, получу иммунитет к расставаниям с женщинами. Это весьма полезное качество непременно пригодится в дальнейшей жизни. Все к лучшему, осталось немного, чтобы окончательно убедиться в этом…».

На очередном занятии Ерофеев рассмешил студентов так, что напрочь отбил у них желание слушать об изменении клапанов сердца при различных заболеваниях.

— Вчера Георгий Владимирович рассказал анекдот из жизни, — Ерофеев сдернул с лица очки, подышал на стекла и стал протирать их носовым платком. — В одном из районов Тверской области заведующий патологоанатомическим отделением обзавелся книгой учета в твердом переплете, обозвал ее «Журналом учета оплаченных свидетельств» и в течение трех лет — да-да, целых трех лет! — получал за каждое выданное свидетельство о смерти по полторы тысячи рублей, взяв выдачу в свои руки!

Как оно вам?

— А когда он в отпуск уходил — свидетельства выдавались бесплатно? — спросил Илья.

— Не думаю, — Ерофеев надел очки и принялся складывать из носового платка нечто вроде цветка. — Скорее всего передавал журнал исполняющему обязанности, должна же быть преемственность.

— И что — никто не жаловался? — не поверила Алена.

— Представьте себе — нет. Все верили. Тем более что он просил расписаться в журнале. Все было обставлено достоверно. А на фоне всех похоронных расходов полторы тысячи не воспринимаются значимой суммой.

— И агенты не обратили внимания? — продолжила допытываться Алена.

— Маленький город, я вас умоляю, — всплеснул руками Ерофеев. — Если там и есть похоронные агенты, то это или родственники заведующего патанатомией, или его друзья. Ну, на худой конец соседи. Короче говоря — все свои. Опять же — не забывайте про роспись в журнале. Такие достоверные детали убеждают не хуже клятв на Библии, а то и лучше.

Ерофеев вскинул левую руку и посмотрел на часы.

— Ладно, с клапанами мы разобрались, так что расскажу вам недавний случай очень ловкого мошенничества. Из первых, так сказать, уст — от моей родной сестры.

Платок был убран в карман, беспокойные руки Ерофеева занялись карандашом.

— Сестра у меня дерматовенеролог, она работает в отделении медицинских осмотров кожно-венерологического диспансера. Около месяца назад вскоре после начала утреннего приема подвалила куча народу, люди же обычно идут не равномерно, а волнами. День — пусто, второй — густо. Сидит, значит, сестра на приеме — трудится в поте лица, а медсестра ей помогает. Народ же, как ему и положено, торопится и волнуется. Вдруг дверь открывается без стука и вопроса, и в кабинет входит незнакомый молодой человек в белом халате со стопкой медицинских книжек и каких-то бланков в руках. «Анна Ивановна, — говорит он, называя имя-отчество заместителя главного врача диспансера, — просила. чтобы это у вас полежало до ее прихода. Она через полчасика будет».

Кладет свою ношу на подоконник и уходит. Сестра конечно же не интересуется, зачем эти книжки-справки понадобились Анне Ивановне. В начальственные дела лучше не лезть, особенно если своих собственных хватает…

Минут через пять некоторая часть очереди начинает то и дело без спросу заглядывать в кабинет и многозначительно поглядывать на сестру. Некоторые не только смотрят, но и подмигивают, а самые наглые грубовато интересуются: «Долго нам еще ждать?» Сестра у меня дама вежливая, тем более, — Ерофеев улыбнулся, — замглавврача на подходе. Она советует всем дожидаться своей очереди, но нахалы негодуют и начинают поминать какие-то деньги. Спустя две-три минуты разгорается скандал…

Ерофеев умолк, явно предоставляя аудитории возможность самостоятельно догадаться о причине скандала.

Это было нетрудно, но всем хотелось дослушать рассказ и узнать подробности.

— Дмитрий Алексеевич, не томите, — попросила Ирина.

— Не буду, — Ерофеев возобновил рассказ. — Оказывается, молодой человек в белом халате незадолго до своего визита в кабинет врача прошелся вдоль очереди, тихонечко предлагая очень спешащим получить заветный штамп или нужную справку без очереди и даже без осмотра. Но — за деньги. С тех, кто стоял в середине, молодой человек просил триста рублей. Стоящим в самом хвосте услуга обходилась дороже — в пятьсот. Молодому человеку верили — он был в белом халате, а значит, сотрудником. Деньги «сотрудник» прятал в карман, а документы держал в руках. На виду у всех занес их в кабинет, вышел с пустыми руками и исчез. Мавр сделал свое дело.

Ушел и не поделился.

— Ну прямо Остап Бендер, — восхитился Денис. — А сколько человек он развел, Дмитрий Алексеевич?

— Ну, урожай он собрал неплохой. Сестра говорила, что обманутых было около тридцати человек, — ответил Ерофеев.

— И риска никакого, — вставил Илья. — В милицию из-за трехсот или пятисот рублей никто заявлять не станет.

— Так и было, — подтвердил Ерофеев. — Поорали немного в коридоре, выплеснули эмоции и успокоились.

— Наверное, его навел кто-то из своих, — предположила Ирина. — Иначе откуда бы он узнал, как зовут заместителя главного врача?

— Помилуйте, — улыбнулся Ерофеев, — Все имена на дверях написаны и на стенде у регистратуры. Вы так, чего доброго, и сестру мою в сообщницы запишете.

Ира покраснела от смущения. Ерофеев, позабавленный ее видом, рассмеялся и отпустил ординаторов. Все, кроме Данилова, поспешили в раздевалку, Владимир же проявил присущую его возрасту мудрость и ответственность — заглянул в секционные в поисках интересного дела.

Интуиция его не подвела: аспирант Завольский в компании с незнакомым Данилову больничным патологоанатомом работали с женским трупом.

— Владимир, как вы удачно пришли, — сказал Завольский. — Посмотрите на расслоение стенки восходящего отдела и дуги аорты.

Аспиранты последнего года по негласной кафедральной «табели о рангах» приравниваются к преподавателям и очень любят выступать в этом качестве. Разве что Сабутин не любил делиться знаниями, предпочитая только накапливать их, но его уже можно было не считать. Пока ему оформили годичный академический отпуск, но всем было ясно, что в аспирантуру Сабутин не вернется.

— Шестьдесят два года, доставлена вчера самотеком: муж привез с жалобами на кратковременную потерю сознания и слабость в левых конечностях…

Не прекращая говорить, Завольский продемонстрировал Данилову аорту: толстую трубку, разрезанную вдоль.

Ее внутренняя оболочка отслоилась и на ощупь при прикосновении напоминала тонко выделанную кожу. Органы покойницы уже были аккуратно разложены на подсобном столе.

— Диагностировали ишемический инсульт в бассейне правой средней мозговой артерии с левосторонним гемипарезом. Как полагается — ишемическая болезнь, атеросклеротический кардиосклероз, гипертония…

— На самом деле никакого инсульта нет, — добавил незнакомый доктор. — Умерла она от остановки сердца.

И вот, посмотрите, коллега — «мускатная» печень. Наверное, уже доводилось видеть?

— Доводилось, — кивнул Владимир. — И не раз.

«Мускатная» печень, как казалось Данилову, не имела ничего общего с мускатным орехом, в честь которого получила свое название. На разрезе она была пестрой — мелкие красные точки-горошины на желтоватом фоне.

Название «крапчатая», по мнению Данилова, подходило для такой печени куда больше. Звучало, конечно, далеко не так красиво, но зато лучше соответствовало реальности.

В медицине, и в патологической анатомии в частности, много красивых названий. Правда, обозначаются ими вещи совсем не красивые.

— Расхождение третьей категории, — немного злорадно сказал Завольский.

— Да, это так, — согласился его напарник. — Но она провела в стационаре слишком мало времени, плюс очаговая симптоматика… Правильный диагноз был невозможен.

— Почему это невозможен? — возразил Завольский. — Подобные случаи маскировки расслаивающей аневризмы под нарушение мозгового кровообращения описаны в литературе…

— Которую не читает никто, кроме патологоанатомов, — пошутил Данилов.

Доктора немного поспорили и сошлись на том, что нет врачей умнее патологоанатомов — хотя бы потому, что в морге истина открывается в последней инстанции.

Напоследок поделились врачебными анекдотами. Историю Данилова — запись в карте вызова «скорой»: «От вскрытия родственники пациента отказались, оставлен под наблюдение районного патологоанатома», — его собеседники никогда не слышали.

— А чего только на автопилоте не напишешь, — сказал Завольский. — Помню, я на пятом курсе, толком не выспавшись, собирал анамнез у мужика с диабетом. Так и вписал ему в эндокринный статус: «менструации с четырнадцати лет, регулярные, умеренно болезненные».

Как так вышло — до сих пор не понимаю.

— Пациент не обиделся? — спросил Данилов.

— Он и не видел, наш препод. прочел. Месяц потом прикалывался.

В самом начале работы на «скорой» Данилов стал собирать коллекцию медицинских ляпов — из разговоров с коллегами, из выписок, амбулаторных карт, отовсюду.

Потом Владимиру это надоело и он перестал искать новое, но тетрадку в ядовито-зеленом клеенчатом переплете сохранил и иногда с удовольствием перечитывал, вспоминая то время, когда вокруг было много интересного, нового, еще не приевшегося, не наскучившего.

Пока коллеги заканчивали вскрытие, Данилов изучил тонкую историю болезни и мысленно посочувствовал врачу неврологической реанимации, который занимался с умершей во время своего дежурства. «Тяжело сознавать, что ты допустил ошибку, пусть даже и в какой-то степени оправданную стечением обстоятельств… Впрочем, врачи, как и все люди, бывают разные, — думал Данилов. — Взять того же доктора Бондаря со „скорой“. Он съел свою совесть еще в детстве, вместе с соплями, и о последствиях своих, зачастую совершенно неграмотных и непрофессиональных, действий задумывался лишь тогда, когда лишался ожидаемой премии». Владимир был убежден, что таких людей, как Бондарь, следует если не отстреливать, то хотя бы изолировать от общества — пусть живут в какой-нибудь резервации, общаясь с себе подобными.

Данилов прикинул и решил, что число законченных идиотов среди знакомых ему врачей не превышает трех процентов. «Не так плохо, как могло бы быть, но и не так хорошо, как должно быть», — подумал он и заторопился в фитнес-клуб. До начала его смены оставалось меньше часа.

Глава двадцать первая. Снявши голову…

За полгода ординатуры Данилов, как ему казалось, окончательно свыкся со своей новой специальностью. Он хотел иногда, чтобы ординатура занимала только год, а не два: для умного человека — слишком много, а дураку все равно не хватит.

Лето было совсем близко. Второй год промелькнет быстрее, чем первый, и все… Если где и придется еще учиться, так только на курсах повышения квалификации.

А учиться Данилову нравилось больше, чем работать.

И дело было не в ответственности, а в самом процессе приобретения знаний, интересном и увлекательном.

По неведомым техническим причинам вдруг перестали ездить поезда по красной ветке метрополитена. Данилову пришлось выйти у трех вокзалов и пересесть на битком набитый троллейбус. Пассажиры были раздраженными, в ответ на каждое слово выдавали пять, а при попытке подвинуть их начинали отчаянно толкаться, желая во что бы то ни стало оставаться на месте.

— Чё прешь как танк? — поинтересовалась то ли пятая, то ли шестая по счету пассажирка, пропуская Данилова.

— Выйти мне надо! — не выдержал Владимир.

— А другим что, не надо? — тетка с удовольствием и надеждой включилась было в скандал, но Данилов не собирался ее поддерживать.

В последнее время он все чаще раздражался; старался контролировать себя, но удавалось это не всегда.

Аттракцион «поездка на троллейбусе» не обошелся без потерь. Где-то в гуще людских тел остался капюшон, отстегнувшийся, а точнее — оторванный от куртки Владимира. Данилов порадовался тому, что сегодня надел шапку — очень часто он обходился капюшоном. «Пора копить на машину, — подумал доктор. — Хотя, пока накоплю, ординатура уже пять раз закончится…».

Из главных ворот больницы выезжала «скорая помощь». «Двадцать первая», — машинально отметил Данилов, глядя на взятый в кружок номер подстанции. Услужливая память показала ему улыбающуюся физиономию доктора Миши, а вот фамилию подсказать забыла.

С Мишей Данилов не раз сталкивался и болтал в приемных отделениях стационаров. Собственно, этим и ограничивалось их знакомство, начавшееся, когда Данилов помог коллегам с другой подстанции выгрузить из машины пациентку, весившую чуть ли не полтора центнера.

Однажды Данилов узнал, что Мишу уволили по статье. В стационаре случилась какая-то история — вроде бы Миша привез в реанимацию тяжеленного больного, который умер прямо на каталке, не дотерпев до койки. Миша пытался пристроить труп в стационаре, чтобы он полежал в каком-нибудь свободном помещении до приезда «труповозки», но не вышло: никто из больничных сотрудников не собирался возиться с чужим трупом. Своих хватало. Доктор Миша загрузил покойника обратно в машину, дождался приезда сотрудников милиции, составивших протокол осмотра трупа, и попытался спихнуть на них ожидание «труповозки», но снова потерпел неудачу.

«Полусуточная» смена вот-вот должна была закончиться. Перерабатывать доктору Мише не хотелось. Они втроем с водителем и фельдшером отъехали в самое глухое место больничной территории, выгрузили покойника, упакованного в черный пакет, прямо на травку (дело было в июне), положили ему на грудь документы, прижали их для надежности камнем и отбыли восвояси.

После страшного скандала, мгновенно докатившегося до ушей руководителя Департамента здравоохранения, всю бригаду уволили «по статье». Кто-то сказал Данилову, что Миша якобы перешел в область и работает на «скорой» в Подольске, но уже не на специализированной бригаде интенсивной терапии, а на обычной, линейной.

«Профессиональная деформация сознания, — улыбнулся Данилов. — Даже из прежней жизни я вспоминаю только истории про покойников».

Почему-то вдруг ему стало грустно и захотелось проехаться по городу на машине с мигалкой, захотелось кого-нибудь заинтубировать или сделать необходимую внутривенную инъекцию. Правда, при виде патологоанатомического корпуса ностальгия Владимира сразу прошла, уступая место реальной жизни.

На входе сидел незнакомый охранник.

— Куда идем? — спросил он, недружелюбно обшаривая Данилова взглядом.

— Учиться, — на ходу ответил Владимир.

Далеко уйти не удалось. Охранник догнал его и вцепился в левую руку профессиональной хваткой непускателя.

— Староват ты для ученика, как я погляжу, — прошипел он. — А ну вернись на улицу.

Как назло, вестибюль был пуст. Данилов немного опоздал, и все его коллеги уже были заняты: вскрывали, изучали гистологию, писали отчеты и протоколы.

— Я ординатор, — Владимир дернулся, но так и не сумел освободиться от бульдожьей хватки стража порядка.

— Документ есть? — пальцы охранника сжались сильнее.

— Нет, — Данилов снова дернулся, чувствуя, как рука начинает неметь.

— Не рыпайся! — посоветовал охранник, пытаясь увлечь Владимира к выходу.

— Пусти по-хорошему, — попросил Данилов; он был почти спокоен, мешало только участившееся сердцебиение и нахлынувшая головная боль.

— Ща! — пообещал охранник. — Выволоку за дверь и отпу…

Правый кулак Данилова с размаху впечатался в утиный нос охранника. Удар ногой по голени свалил стража порядка на пол. Владимир как следует заехал ему ногой в правый бок и обнаружил, что пинать лежачих, оказывается, очень приятно, особенно если при ударе они издают такой восхитительный полувсхлип-полувизг.

Данилов присел на корточки около сразу же замершего охранника и миролюбиво, чуть ли не по-дружески, поинтересовался:

— Что, больно?

Охранник кивнул.

— Скоро пройдет, — пообещал Данилов. — Зато теперь ты знаешь, как надо себя вести.

— Нельзя же без пропуска… — просипел охранник, утирая ладонью кровь, струящуюся из носа.

— Мне можно, — заверил Данилов, поднимаясь на ноги. — Имей в виду — если этот инцидент будет иметь продолжение, то тебе не поздоровится. Свидетелей не было.

Я скажу, что ты напал на меня и пытался отобрать… ну хотя бы сумку.

Охранник ничего не ответил, неуклюже поднялся на ноги и захромал к своему столу.

Уже в раздевалке Данилову стало стыдно за это: «Что, больно?» — «Свинеешь, Вольдемар, — укорил себя Данилов. — Нельзя так опускаться».

Разумеется, и речи не было о том, чтобы вернуться и побрататься с охранником. Владимир подумал, что хамоватому охраннику хватило бы и разбитого носа. Настроение, и так не радужное, испортилось вконец. Данилову больше не хотелось идти ни в секционный зал, ни еще куда-то.

«А чего же мне хочется?» — задумался Данилов, замирая на пороге раздевалки.

Он тут же понял: ему хочется взять больничный (десяти дней вполне хватит), переехать к матери, запастись пивом и детективами и как следует отдохнуть от изрядно поднадоевшего окружающего мира. Телефоны отключить, к компьютеру не приближаться, в комнату свою никого не впускать.

От осознания столь приятной перспективы у Владимира как камень с души спал. Данилов пообещал себе, что обязательно сделает это, просто немного позже. Больничный не был проблемой: врачи всегда договорятся; а если доктор в поликлинике почему-то начнет упрямиться, можно симулировать, например, ротавирус. Тошнота, слабость, высокая вирулентность — и вот они, вожделенные десять дней больничного.

«Игорь бы не растерялся», — подумал Данилов о Полянском. Друг был подлинным асом симуляции. Как-то, еще будучи пятикурсником, он закатил на спор такой эпилептический припадок, что все оторопели. Корчился, хрипел, бился головой о пол (правда, очень осторожно), пускал пузырящуюся слюну. За такое представление экзамен по нервным болезням можно было бы проставить автоматом. Артист!

Сделав над собой небольшое усилие (о, как много в последнее время стало требоваться этих небольших усилий!), Данилов пошел в большой секционный зал, где думал встретить остальных ординаторов.

— Ваши в общем, — сказал ему один из патанатомов, имея в виду конференц-зал. — У Георгия Владимировича завтра выступление на коллегии департамента здравоохранения.

— И что? — Данилов не уловил связи между двумя этими фактами. — Если у заведующего кафедрой завтра выступление, то зачем он сейчас собрал подрастающее поколение?

— Должен же он на ординаторах доклад обкатать, — пояснил врач, возвращаясь к своему занятию.

Мусинский, обычно не любивший опозданий и опаздывающих, пребывал в хорошем настроении и Данилову замечания не сделал — махнул рукой: «Заходите» — и продолжал, не прервавшись:

— В Москве не вскрывают около половины умерших, точнее, сорок пять процентов. Если учесть, что на вскрытиях обнаруживается до сорока процентов расхождений диагнозов, значит, правильно диагностированных при жизни заболеваний у нас примерно пятнадцать процентов. Самая высокая смертность по округам отмечается в Зеленограде и в Южном административном округе, а самая низкая — в Центральном и Юго-Западном административных округах…

Мусинский был не только завкафедрой, но и главным патологоанатомом департамента здравоохранения, а также председателем московского общества патологоанатомов.

— Из пятидесяти пяти процентов вскрываемых патологическая анатомия вскрывает тридцать три процента, а бюро судебно-медицинской экспертизы — двадцать три процента…

«Это показывает, что большая часть людей умирает своей смертью, а не от чужой руки», — подумал Данилов.

— Самой распространенной причиной смерти остаются сердечно-сосудистые заболевания, доля которых составляет пятьдесят пять процентов. Второе место в Москве традиционно занимают онкологические заболевания, но их доля постепенно уменьшается. Примечательно, что в целом по стране на втором месте стоит не онкология, а насильственная смерть…

Говорил Мусинский медленнее обычного, словно желая убедиться в том, что его не только слушают, но и понимают.

— Среди инфекционных заболеваний шестьдесят пять процентов составляет смертность от туберкулеза, доля смертей, вызванных ВИЧ-инфекцией, примерно втрое меньше. Анализируя причины расхождения диагнозов, я ежегодно убеждаюсь, что и по сей день во многих стационарах нашего города диагнозы формулируются совершенно безграмотно. Мы забыли постулат, гласящий, что диагноз — это показатель опыта и качества работы врача. Как руководитель городской патологоанатомической службы, я намерен продолжать борьбу за правильную формулировку диагноза…

Данилов вспомнил, как рассвирепел Мусинский, увидев историю болезни, оформленную одним из врачей-дежурантов и не глядя, по запарке, подписанную заместителем главного врача. Дежурантами, то есть врачами, работающими исключительно на дежурствах, становятся не самые лучшие, но все равно диагноз: «Вегетососудистая дистония, осложнившаяся скоропостижной смертью», — был хорош только для анекдота.

— Что означает «осложнившаяся скоропостижной смертью»? — восклицал Мусинский, картинно хватаясь за голову обеими руками. — И откуда, из какого пальца, высосан диагноз «вегетососудистая дистония»? В международной классификации такого заболевания нет и никогда не было! Проще и честнее написать в диагнозе: «Ни хрена не знаем, поэтому ни хрена не поняли и лечили хрен знает от чего»!

От расхождений в прижизненном и секционном диагнозах заведующий кафедрой плавно перешел к залеченным насмерть пациентам.

— Причины смерти, вызванные оказанием медицинской помощи, делятся следующим образом: семьдесят шесть процентов составляют осложнения манипуляций и операций, и двадцать три процента — осложнения лекарственной терапии и анестезии, хотя за рубежом дело обстоит наоборот.

Данилов уже слышал от Мусинского объяснение этому несоответствию. Причина крылась не в том, что у нас лучше лечили, а в том, что по записям в наших историях болезни очень часто нельзя было догадаться о том, что ухудшение состояния пациента, закончившееся летальным исходом, было вызвано назначением того или иного препарата. Истории болезни в наших медицинских вузах учат писать правильно, так, чтобы при их прочтении возникало как можно меньше вопросов.

— Среди осложнений манипуляций и операций, приведших к летальному исходу, осложнения диагностических мероприятий составляют восемь процентов, а осложнения лечебных мероприятий — девяносто два процента…

Данилов против собственного желания вернулся мыслями в недавнее прошлое и все оставшееся до конца доклада время переживал смерть пациентки в родах.

От невозможности совладать с собой Данилов разозлился и почувствовал, что должен сделать хоть что-нибудь, пускай и бессмысленное. Ему захотелось разбить в щепки хиленький деревянный подлокотник, обтянутый красным дерматином. Пока Данилов подавлял раздражение, дыша медленно и глубоко, Мусинский закончил доклад и ушел.

— Что-то мутит меня, — сказал Владимир коллегам. — Выйду проветриться…

Ординаторы сочувственно посмотрели на Данилова, но компании не составили.

Охранник, нос которого немного увеличился в размерах, предпочел Владимира не заметить. Данилов вышел на улицу, сощурился на солнце, подышал приятно холодным воздухом и начал расхаживать по расчищенной от снега дороге перед патологоанатомическим корпусом — он так торопился, что вышел не переобувшись, прямо в легких кроссовках.

Ходьба не только успокаивала, но и правильно настраивала мысли. Спустя пять минут Данилов окончательно признал, что с ним творится нечто неладное, начиная с чрезмерной, именно чрезмерной зацикленности на смерти пациентки во время наркоза и заканчивая всем его поведением — угрюмо-раздражительным, недружелюбным, завязанном на комплексах.

«Да, Вольдемар, это комплексы, а не что другое, — сказал себе Данилов. — И все это вместе можно назвать пограничным расстройством. Пограничным, а не шизофренией, хотя бы потому, что я адекватно оцениваю себя и признаю, что раз уж все зашло так далеко, то мне нужна помощь. И не друга Игоря и бутылки, а врача-специалиста».

Признать проблему — иногда означает наполовину решить ее. Владимир понял, что мелочи, казавшиеся ему незначительными, на самом деле не были таковыми; а казавшиеся важными вещи вообще не заслуживали внимания. Его мир медленно переворачивался вверх ногами — а может, наоборот, наконец-то вставал с головы на ноги.

Голова не замедлила откликнуться привычной болью.

Данилов мудро решил, что для первого раза с него хватит объективного самопознания — пора было возвращаться на кафедру. Он прошел мимо отвернувшегося охранника, спустился в раздевалку, достал обезболивающие таблетки из кармана куртки, запил их водой из-под крана, прямо из горсти — и потом только спохватился, что не вымыл руки.

— Задним умом все мы крепки, — сказал в пространство Данилов. — Снявши голову…

— Заканчивать поговорку не стал — в раздевалку вошел Илья.

— Лариса Александровна послала за тобой. Сейчас будет какое-то тестирование.

— На какую тему? — поинтересовался Данилов и предположил: — Неужели общей психологической совместимости?

— На тему патологической анатомии, разумеется, — Илья даже и не подумал улыбнуться. — Наша психологическая совместимость никого не интересует.

— А зря, — покачал головой Данилов.

Тест оказался очередной причудой свыше: в нем было сто двадцать вопросов и по три варианта ответов на каждый. Хорошо еще, что доцент Кислая не стала ограничивать время, просто раздала каждому из ординаторов по скрепленной пачке листов и предупредила:

— Закончили — кладите мне на стол. Кто будет уходить последним, пусть найдет меня на кафедре и отдаст ключ. От запертого кабинета! А то вчера студенты ключ принесли, а дверь на замок не закрыли.

— Мы уже не студенты, Лариса Александровна, — обнадежил Денис.

— Да, — согласилась Кислая, — но это вряд ли что-то меняет.

На вопросы отвечали сообща, обсуждая все неясности.

— Вот приколется тот, кто будет проверять, — сказала Ирина, ответив на последний вопрос. — Все пятеро ординаторов совершенно одинаково ответили на сто двадцать вопросов.

— И совершенно правильно! — усмехнулась Алена.

— Это показатель прекрасной работы кафедры, — откликнулся Денис.

Данилов положил свой тест на стол и поспешил уйти.

Бегать с ключом по кафедре в поисках доцента Кислой ему не хотелось: та имела обыкновение прятаться с книжкой в самых неожиданных местах.

Эпилог.

— Когда-то ты предлагала мне сходить к психоаналитику, — начал Данилов, зайдя утром в кухню.

— К психотерапевту, если быть точным, — поправила Елена, нарезая яблоки для салата.

— Так я, кажется, созрел, — Данилов достал из холодильника кусок любительской колбасы, а из хлебницы — слегка зачерствевший обломок багета и сел за стол.

Есть, откусывая то от колбасы, то от хлеба, было необычайно вкусно и удобно: никаких тарелок, только крошки со стола смахнуть.

— Ты шутишь? — Елена положила вилку на стол и уставилась на Данилова так, словно перед ней сидел кто-то посторонний: недоверчиво и немного настороженно.

Данилов, не переставая жевать, потряс головой, показывая, что он и не думал шутить.

— И с чего бы это?

— Время пришло, — с видимым сожалением отрываясь от завтрака, ответил Данилов. — У тебя есть кто на примете?

— Есть, — подтвердила Елена. — Нормальный доктор, кандидат, я к нему уже полгода хожу.

Данилов чуть не подавился.

— Тебе-то зачем?!

Он мог предположить многое, но то, что Елена сама ходит к психоаналитику! Да еще и не раз, и не два, а полгода!..

— По поводу семейной жизни, — коротко ответила Елена, но, увидев, как округлились глаза Владимира, пояснила: — Первый семейный опыт не только разочаровал меня, но и породил некоторые комплексы, которые влияют на наши с тобой отношения. Вот и приходится от них избавляться.

— От отношений? — машинально переспросил Данилов.

— От комплексов! — рявкнула Елена. — Знаешь, Вовка, может, ты и зря собрался к психотерапевту. Олигофренам там делать нечего.

— Олигофрены тоже тянутся к хорошему, — назидательно сказал Данилов. — Им для адаптации в социуме очень важно ничем не отличаться от нормальных людей.

Ну, что будем делать, дашь мне телефончик или вместе к нему съездим?

— Только вместе! — распорядилась жена тоном, не допускающим возражений. — А то знаю я тебя…

— А я тебя, как оказалось, знаю плохо, — признался Владимир, переводя взгляд с колбасы на хлеб и обратно, будто пытаясь вспомнить, от чего сейчас откусывать. — Иногда ты мне кажешься такой далекой, а то и совсем чужой.

— Знаешь, Данилов, — Елена посмотрела на часы и встала. — Если бы я тебя не любила, я бы столько не терпела. Ты невыносим, но… есть и в тебе что-то хорошее.

Ладно, мне пора. Продолжим вечером.

По тому, как игриво сверкнули ее глаза, Данилов понял, что вечер обещает быть приятным. «Странные они, женщины — надумаешь сходить к психотерапевту, так они сразу же оттаивают».

Данилов настолько сильно погрузился в раздумья, что забыл и кофе выпить, и побриться. А вот узнавать у Елены, кому же все-таки предназначалась та самая проклятая ручка с золотым пером, он не забыл, а просто передумал. Скорей всего, это был подарок кому-то из начальства, и, судя по стоимости, не от одной Елены, а от всего коллектива.

В автобусе Владимира повеселил случайно услышанный разговор двух женщин, одна из которых, как он понял из ее слов, совсем недавно стала бабушкой.

— Медсестра говорит: «Я такую информацию не даю, сейчас к вам выйдет микропедиатр и все расскажет». А я ее очень вежливо прошу: «А нельзя, чтобы к нам нормальный доктор вышел, не „микро“ какой-нибудь, а дипломированый детский врач? Микропедиатр это же что-то вроде медсестры…».

— Да нет, — возразила собеседница. — Микропедиатр это от слова «микроб» детский инфекционист.

— Ох! — переполошилась свежеиспеченная бабушка. — А я-то по незнанию ляпнула…

Обе трактовки странного слова были восхитительны — одна лучше другой. Перед тем как выходить, Данилов не выдержал, склонился к оживленно беседующим женщинам и доверительно сказал:

— У врачей вообще-то много интересных специальностей. Маммолог, радиолог, паразитолог… Есть над чем подумать.

Женщины озадаченно умолкли.

Выйдя наружу, Данилов внезапно почувствовал, что вокруг весна. Удивившись тому, как изменился мир за те четверть часа, которые он провел в автобусе, Владимир позволил себе отойти в сторону и задержаться на минуточку, оглядеться по сторонам. Действительно, уже вовсю была весна. Солнце начало не только светить, но и пригревать, воздух наполнился свежестью, уличные завалы снега заметно осели, и в толпе, спешащей в метро, то тут, то там мелькали храбрые девушки в ярких легких пальто.

Радость Владимира оказалась мимолетной. Человеку, давно впавшему в депрессию, не стоило стоять в стороне от толпы людей, спешащих на работу. Человеку, сменившему специализацию, не надо было провожать взглядом машину «скорой помощи». Данилов почувствовал себя стоящим на обочине жизни, тоскливым наблюдателем, несбывшимся человеком.

«А чего ты хотел? — одернул себя Владимир. — Не все сразу. Что ни говори, Вольдемар, а чердак определенно нуждается в чистке. Интересно, как это происходит».

Несмотря на свою профессию, с работой психоаналитиков и психотерапевтов Данилов был знаком лишь понаслышке и по зарубежным фильмам, в которых странно выглядящие люди приставали к своим клиентам с анекдотическим вопросом: «Хотите об этом поговорить?» — и через одного оказывались особо опасными маньяками, за которыми многие годы безуспешно охотилась полиция. «Но кино для того и придумано, чтобы показывать ненастоящую, вымышленную жизнь, — успокоил себя Данилов. — Недаром же кто-то из великих режиссеров сказал, что когда зрителю хочется увидеть вымышленную жизнь, он покупает билет в кинотеатр, а когда ему хочется посмотреть на реальную жизнь — попросту выглядывает в окно».

Владимиру вспомнилась Оля Афанасьева, фельдшер с шестьдесят второй подстанции, не только посещавшая психотерапевта после развода с мужем, но даже отдыхавшая месяц в клинике неврозов на Донской улице. После стационарного лечения девушка заметно приободрилась, но все подумали, что причиной тому — новый роман. В клинике Афанасьева познакомилась с одиноким менеджером по продаже строительной техники и через год вышла за него замуж. Среди одиноких сотрудниц подстанции чуть было не разгорелось движение «В клинику неврозов за женихами». Афанасьева ушла в декретный отпуск, из которого уже не вернулась на подстанцию — посвятила себя семье.

— Я никогда бы не позволила запереть себя в четырех стенах! — как-то высказалась диспетчер Сиротина, имея в виду Афанасьеву.

— А здесь у тебя их разве пять? — Данилов с показным удивлением оглядел диспетчерскую.

— Да ну тебя! — обиделась Люся и до конца смены с Даниловым не разговаривала.

Странно, но в Сокольниках весна еще не чувствовалась. «Север, — объяснил себе Данилов и опять подумал с раздражением и обидой: — Лучше бы я остался на „скорой“! Настоящая работа, настоящие люди, настоящая жизнь. Да и какая радость в отсутствие ночных дежурств, если без пары рюмок и заснуть не получается? Чьерт побьери! Действительно, проще было бы перейти на другую подстанцию, а не страдать херней…».

Владимир неторопливо шел по улице и пытался убедить себя в том, что, с одной стороны, никогда нельзя точно угадать, как повлияет то или иное решение на дальнейшую жизнь; а с другой — никогда не поздно что-то изменить. И не исключено, что, оставшись на первой своей работе, он бы жалел о упущенных возможностях.

Все к лучшему в этом лучшем из миров.

Лучшем ли? В этом Данилов еще сомневался, хотя сравнивать ему было не с чем.

Доктор Данилов в дурдоме. или страшная история со счастливым концом.

Грубым дается радость, Нежным дается печаль. Мне ничего не надо, Мне никого не жаль…
Сергей Есенин, «Грубым Дается Радость…».

И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это — томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь.

Екклезиаст, 1:17-18.

Психиатрическая помощь лицам, страдающим психическими расстройствами, гарантируется государством и осуществляется на основе принципов законности, гуманности и соблюдения прав человека и гражданина.

«Закон О Психиатрической Помощи И Гарантиях Прав Граждан При Ее Оказании».

Глава первая. Дурдом.

— Как вас зовут?

— Владимир.

— Кто вы по профессии?

— Врач.

— Какое сейчас время суток?

— Вечер… Нет, уже ночь.

— Какой день недели, какое число месяца?

— За вами на стене висит календарь. Обернитесь и посмотрите.

— Спасибо, я так и сделаю.

Оборачиваться не стала. Правило номер один: «никогда и ни при каких обстоятельствах не поворачивайся к больному, могущему представлять хоть какую-то опасность, спиной и ни на секунду не упускай его из виду».

— Какое сейчас время года?

— Весна.

— Где вы находитесь?

— В Москве.

Женщина в белом халате явно ожидала другого ответа, но с уточнениями лезть не стала — продолжила беседу, больше походившую на допрос.

— Что с вами произошло?

— Ничего особенного — родился, потом жил. Долго углубляться в детали.

— Деталей не надо, — поспешила согласиться собеседница. — Как вы здесь оказались?

— Перед вами лежит сопроводительный лист «скорой помощи». Там все написано.

Никакой реакции — ни сдвигающихся бровей, ни улыбки. Коровий взгляд больших, навыкате (щитовидка явно барахлит) глаз. Настороженности во взгляде не проскальзывает, значит — опытная, давно научилась владеть собой. Или все так обрыдло, что никаких эмоций не осталось.

— А почему вы к нам поступили?

— Вам лучше знать.

— Как по-вашему — вы нуждаетесь в нашей помощи?

— Спасибо, но я в состоянии решать свои проблемы самостоятельно.

— Разумеется. — Нет, с такой выдержкой надо в шпионы идти, а не здесь дни коротать. — Что вас беспокоит?

— Свет. Не люблю, когда очень ярко. Глаза режет.

— К сожалению, освещение не поддается регулировке…

Пересесть тоже нельзя — некуда. Обстановочка суперминималистская — стол, кушетка, стул у стола, белый шкаф в углу. Дверцы у шкафа не стеклянные, а металлические, вся мебель привинчена к полу здоровенными болтами. За дверью слышится сопение санитара. Искривленная носовая перегородка или полипы? Скорее всего перегородка — здесь небось часто по морде дают.

— О чем вы думаете?

Заметила. Внимательная, значит.

— Ни о чем.

— Хотите поговорить о том, что у вас на душе?

— Нет, спасибо.

— Вас окружают люди в белых халатах. Почему?

— Вам бы провериться или выспаться получше, ведь кроме вас здесь никого в белом халате нет. Какие «люди окружают»?

— Я выразилась образно. Вы ведь понимаете, когда говорят образно?

— Понимаю. Если образно, то люди в белых халатах окружают меня уже полтора десятка лет, с того дня, как я поступил в медицинский…

— Вы в Москве учились?

— Да.

— В каком?

— Во Втором.

Старая «классификация» въелась намертво. Какие там медицинские академии и университеты? Первый мед, Второй мед и Третий мед. Плюс «лумумба» — медицинский факультет университета дружбы народов, которому порядкового номера не досталось.

— А я — в Третьем. Скажите, Владимир, вам что-нибудь мешает прямо сейчас встать и пойти домой?

— Не что, а кто. Два амбала за дверью.

— А если я вам скажу, что они не станут вам препятствовать, то вы прямо сейчас встанете и уйдете?

— Да, разумеется.

— И куда вы пойдете?

— Домой, отсыпаться. Только вы все равно меня не отпустите.

Голова раскалывалась, шею саднило, но спать не хотелось. Хотелось лежать с закрытыми глазами и думать о жизни. Не вспоминать, ничего не вспоминать, а только думать, размышлять.

— Я постараюсь убедить вас в том, что остаться здесь прежде всего в ваших собственных интересах.

А ведь, в сущности, она права — идти-то некуда. Парадокс — есть два дома, а идти некуда. Потому что в одном месте — душно, а в другом мрачно.

— Предположим, что вы меня убедили.

Сбор анамнеза в психиатрии бесконечен. Если хочешь поскорее улечься и закрыть глаза, то не стоит затягивать процесс. Все равно эта мымра не отвяжется, пока не задаст все положенные вопросы. Мымра, как есть мымра — лицо острое, хищное, волосы похожи на свалявшуюся паклю, на лбу, несмотря на возраст «явно за сорок», — подростковая россыпь прыщей.

— Считаете ли вы себя больным?

— Тому, что здоровых людей не существует в природе, учат на первом курсе.

— Да, вы правы. Скажите, Владимир, а не было ли у вас когда-нибудь состояний, похожих на сновидения наяву?

— Были, давно.

— Можете рассказать поточнее?

— Да что рассказывать — какой подросток не грезил наяву, рассматривая порножурналы…

Ты спросила — я ответил. Претензий быть не должно. По идее, сейчас она спросит: «Что вы видели?», затем уточнит, как долго все это длилось, и непременно поинтересуется: «Вы были участником увиденных во „сне“ событий или же наблюдали их со стороны?».

— Вы поморщились. У вас сейчас что-то болит?

— Голова. — Про шею говорить не хотелось. — Голова болит.

— Где вы ощущаете боль?

— По всему черепу.

— Есть ли какие-то особенности у этих болей?

— Есть. Они меня беспокоят.

— Существует ли какая-нибудь связь их возникновения или усиления с факторами внешней среды?

— Да, конечно. Все, что раздражает или утомляет меня, обычно вызывает головную боль.

— Проходит ли боль при приеме обезболивающих либо успокаивающих средств?

— Уменьшается.

— Хотите обезболивающий укол?

— Спасибо, не надо. Накололи уже — вся задница болит.

— Напомните, если передумаете. А приходилось ли вам слышать какие-либо звуки или голоса, когда рядом никого нет?

— Приходилось. Голос совести. Редко, правда, по пальцам можно пересчитать.

— Голос совести — это хорошо. А что говорила вам совесть?

— Что я поступил плохо и надо исправить положение.

— То есть вы слышите голоса, комментирующие ваши поступки? Что именно они говорят? Сколько голосов у совести?

Пошутил, называется, — симптом себе повесил. От симптома до синдрома — один шаг, а от синдрома до диагноза — рукой подать. Молодец, проявил остроумие.

— Я выразился образно. В реальности никаких голосов не было. Просто, совершая нечто не совсем хорошее, я испытывал угрызения совести. Как и все люди.

— Часто вы их испытываете?

— Редко.

— Что толкает вас на плохие поступки? Гнев? Злоба? Зависть?

— Случайно как-то выходит, неосознанно.

— Не ощущаете ли вы порой хаоса в мыслях?

— Все мы его ощущаем…

— То есть ваш ответ «да»?

— Да!

— Не казалось ли вам когда-нибудь, что вы не контролируете ход собственных мыслей? Что ваши мысли существуют как бы отдельно от вас?

— Нет, не казалось. А у вас бывало такое?

— Нет, не было. А приходилось ли вам видеть то, что окружающие были не в состоянии увидеть?

— Нет.

— Вы полностью откровенны со мной, Владимир?

— Полностью.

— Спасибо. Я очень ценю это. А посещали ли вас какие-либо видения?

— Нет, никогда.

— Не казалось ли вам когда-нибудь, что все, что с вами происходит, уже было?

— Нет.

— И вам никогда не приходилось, увидев что-то впервые, почувствовать, что вы уже видели это раньше? Или слышали?

— Нет.

— Испытывали ли вы хоть раз внезапное, ни с чем не связанное исчезновение мысли?

— Нет, но…

Впрочем, лучше не уточнять. Навесишь себе еще один симптом, только и всего.

— Что помешало вам, Владимир, закончить фразу?

— Ничего, просто не хочу вас задерживать.

— Не беспокойтесь — я на дежурстве и домой мне идти ой как нескоро…

Часов мы, конечно не носим, все правильно. И ручки из нагрудного кармана не торчат, ручка всего одна — та, что в руках. И достала она ее из каких-то потаенных недр. Иначе и нельзя, ведь выхватить торчащую из кармана ручку и всадить ее в глаз — дело секундное. Моргнуть, как говорится, не успеешь.

— Скажите, Владимир, не чувствуете ли вы необходимость постоянно проверять, выполнили ли вы какие-то действия? Выключили ли утюг, например? Заперли ли дверь?

— Нет.

— Испытываете ли вы потребность многократно повторять одни и те же действия совершенно одинаковым способом?

— Нет.

— Вы когда-нибудь ощущали, что какие-то мысли не принадлежат вам, а внушены вам извне?

— Нет.

— А не ощущаете ли вы порой, что ваши мысли изымают из вашей головы?

— Нет.

— Чувствовали ли вы хоть раз, что какая-то внешняя сила пытается управлять вами?

— Не далее как сегодня, когда меня везли сюда.

— А поточнее?

— Ну я совсем не собирался ехать в дурдом, а они меня привезли.

— Владимир, вы, конечно, можете называть то место, где мы сейчас находимся, как вам будет угодно, но мне кажется, что слово «клиника» смотрелось бы уместнее. Ведь мы же с вами врачи.

— Во-первых, сейчас я — пациент или что-то вроде того. А во-вторых, слово не может «смотреться», не так ли?

— Вы правы, — согласилась «мымра». — А не посещает ли вас ощущение, что ваши действия контролируются кем-то или чем-то, находящимся вне вас? Каким-то человеком, какой-то посторонней силой или, скажем, группой людей?..

Цепочка традиционных вопросов… Это терапевты спешат выслушать, выстучать и пропальпировать пациента, отчего зачастую бывают малоразговорчивы. Мозг не прощупать рукой — только вопросами. Как шутили студенты: «Если хочешь ни хрена не делать, только языком молоть — иди в психиатры». Скучная, надо признать, работа, даже не скучная, а унылая. Хотя некоторые вопросы не так уж и скучны.

— Владимир, вы женаты?

— Д-да.

— Не посещают ли вас мысли о том, что ваша супруга может быть неверна вам?

— Бреда ревности у меня нет и не было.

— Простите меня, но вы, не будучи специалистом в нашей области, не вправе ставить диагнозы. Достаточно просто ответить на мой вопрос.

— Ревновал иногда.

— Какие-то основания к тому у вас были?

— Тогда казалось, что — да, но потом я понял, что был неправ.

— И испытывали угрызения совести?

— Да, испытывал!

— А не казалось ли вам, что вы заслуживаете более сильного наказания за какие-то ваши поступки, чем просто угрызения совести?

— Нет, не казалось.

— Думаете ли вы порой о том, чтобы как-то наказать себя?

Тепло, тепло. Вот и подобрались к главной теме. Значит, скоро конец.

— Нет, не думаю.

— Не приходилось ли вам испытывать некое ощущение несвободы, совершенно не связанное с внешними обстоятельствами?

— Приходилось и приходится. Вот хотя бы сейчас. С одной стороны, я вроде как свободен, а с другой — сижу здесь, из последних сил борюсь с усталостью и отвечаю на ваши вопросы. Может быть, уже пора заканчивать?

— Ну, потерпите, еще немножечко, прошу вас. — «Мымра» смешно вытянула губы трубочкой, словно готовясь свистеть. — Мы уже почти закончили. Скажите, пожалуйста, а не ощущали ли вы когда-нибудь, что ваши мысли или чувства не принадлежат вам? Что они какие-то чужие, чьи-то, но не ваши?

— Нет, не приходилось.

— Вы, Владимир, так категоричны… сразу все отрицаете. А если подумать?

И ведь считали психиатрию наивные студенты чуть ли не самой интересной из всех медицинских специальностей! Как же, самая тончайшая из материй — человеческий разум, был подвластен… Да ни хрена он не был подвластен! Не был и не будет! Попытки узнать незнакомого человека при помощи заведомо тупых вопросов, кочующих из методички в методичку, из учебника в учебник, заведомо обречены на провал. Психологи, черт бы вас побрал! Знатоки душ человеческих! Как же — держи карман шире. Сидит перед тобой тупая самовлюбленная (и очень самодостаточная!) идиотка и думает только о том, чтобы скорее закончилось ее дежурство. Да она тебя не глядя запишет в законченные беспросветные шизоиды, особенно с учетом событий, предшествовавших твоему появлению здесь. Опять же — посттравматическая энцефалопатия… Чудесный диагноз, к которому можно «привязать» все что угодно. Будешь ты, Вольдемар, не шизоидом, а энцефалопатом — какая тебе разница? Да никакой, как ни крути, разницы. Ярлык на всю оставшуюся жизнь…

— Доводилось ли вам чувствовать, как некая сила управляет вашими движениями?

— Доводилось, но это очень интимное. Можно, я не буду уточнять?

— Конечно, ведь мы просто беседуем…

Знаю я это «просто беседуем». Побеседуем, а потом… Впрочем, какая разница? Если ты в жопе, то размеры этой самой жопы уже не существенны. Главное — сам факт.

— А не чувствовали ли вы некоего необычного воздействия?

Нельзя работать так тупо. Неужели ты думаешь, что человек, которому задают один дурацкий вопрос за другим, способен на откровенность? Или тебе уже настолько все безразлично, что хочется просто оттарабанить положенное и уйти спать? Тогда зачем нам мучить друг друга? Напиши везде «нет», и все тут. Нет же, будет сидеть и долдонить… Кто сказал, что самая страшная птица — это дятел, потому что — упорно в одно и то же место? Не помню… Но сказано здорово. Метко.

— Владимир, вы не расслышали мой вопрос?

— Расслышал. Не чувствовал.

— Скажите, пожалуйста, Владимир, а почему вы избегаете называть меня по имени?

Потому что я не понял твоего имени. Ты пробурчала его скороговоркой, и я успел уловить только фамилию — Тертычная. Редкая фамилия.

— Меня зовут Мария Михайловна. Можно просто — Мария.

Разумеется, если я — Владимир, то ты — Мария. Просто Мария… Кажется, был такой сериал, мама его смотрела. Тогда еще была мама…

— Если вам важно, я буду называть вас по имени… Мария.

— Спасибо, Владимир. Скажите, пожалуйста, а как вы себя чувствуете в смысле душевного состояния? Есть ли какая-то тревога или некая неопределенность?

— Неопределенность есть.

— Какая же?

— Думаю, в какую палату вы меня поместите. В казарму на двадцать коек или в двухместную с тихим соседом, который не храпит по ночам.

— У нас, к сожалению, нет двухместных палат. Только четырехместные.

— А если к вам директор департамента ляжет? Вы его тоже в четырехместную запихнете?

— Владимир, давайте не будем отвлекаться. А то мы и впрямь до утра не закончим. Кстати, а как вы видите себе ваше будущее?

— Ближайшее или отдаленное?

— И то, и то.

— В ближайшем вы отправите меня в четырехместную палату, а в отдаленном я помру.

— Вас это тяготит?

— Четырехместная палата? Конечно! Знаете ли, я всю жизнь находился по ту сторону баррикад, и вдруг очутиться по другую, да еще в четырехместной палате…

— Владимир, я имела в виду смерть…

— Нет, Мария, не тяготит. Особенно с учетом причины моей госпитализации. Четырехместная палата куда хуже.

— Увы, что есть, то есть. Чем богаты… Но если это вас очень сильно тревожит, то я могу поместить вас в изолятор на короткий срок. Для адаптации.

— Спасибо, не надо. Давайте уж в палату. В холодную воду, знаете ли, надо бросаться с разбегу.

— Интересные у вас сравнения. Чувствуется богатое ассоциативное мышление.

Или ты начнешь отвечать на вопросы кратко и односложно, или выйдешь отсюда законченным, готовым шизоидом. «Да» или «нет», и ни словом больше! И так уже наболтал много лишнего. Даже чересчур.

— Владимир, испытывали ли вы периоды угнетенности, грусти или даже безнадежности?

— Испытывал.

— Как часто?

— Один раз. Недавно. Когда хоронил мать.

— Извините, я не хотела причинить вам боль…

А зачем ты тогда тут сидишь? Или, по-твоему, мы ведем приятную светскую беседу?

— А испытывали ли вы состояние полной безрадостности, когда вам все безразлично?

— Испытывал. Вот, например, сейчас.

— А до того?

— Не помню.

— А памятью своей вообще-то довольны?

— Вполне.

— Ощущаете ли вы сейчас некоторую заторможенность?

Конечно, ощущаю. Что, интересно, должен ощущать самоубийца-неудачник? Эйфорию? Жажду жизни? Любовь к природе? Или желание, чтобы его оставили в покое? Вопрос на засыпку…

— Ощущаю. От усталости.

— Это закономерно. — Доктор покивала головой. — А вы способны думать о приятном? О том, что обычно доставляет вам удовольствие?

— Способен, но не сейчас.

— Почему?

— Потому что я очень устал.

— Скажите, Владимир, вас в последнее время не посещало чувство недовольства собой?

— Нет.

— И вы предприняли попытку суицида, будучи довольным собой? — Брови вверх, глаза покруглее, кадр пятый: «изумление с недоверием».

— Я был недоволен тем, как я живу. К себе у меня никаких претензий нет.

— Позвольте вам не поверить…

— Дело хозяйское.

— Если вы недовольны тем, как вы живете, то вы не можете не быть недовольным собой.

Господи, что ты вообще знаешь об этом, тупая наседка! Представляешь ли ты, что приходится пережить в тот миг, когда ты ногой отталкиваешь стул?.. И что бывает потом, когда секундой позже ты оказываешься на полу… Ты еще спроси, нет ли у меня ощущения безнадежности, беспросветного жизненного тупика.

— И тем не менее…

— Ладно, Владимир, давайте поговорим об этом в другой раз.

— Хорошо.

— Скажите, пожалуйста, есть ли у вас проблемы со сном? Насколько легко вы засыпаете?

— Проблемы со сном есть у всех, не так ли?

— Возможно, но сейчас мы говорим о вас. Итак?

— Сплю я нормально.

— И в последние дни тоже?

— Да, никаких изменений.

— А случаются ли у вас беспричинные пробуждения среди ночи?

— Нет.

— Беспокоят ли вас кошмарные сновидения?

— Редко.

— Что вам снится, Владимир?

— В основном снится, что я не могу сдать какой-нибудь экзамен, Мария.

— А в каком настроении вы обычно просыпаетесь?

— В хорошем. Это потом мне его портят. В течение дня.

— Всегда — в хорошем?

— Всегда.

Ты мне, конечно, не поверила и правильно сделала. Но в мои намерения не входит изображать перед тобой исповедь на заданную тему. Тысяча извинений.

— То есть утро — самая светлая пора в вашей жизни?

— Да.

— Скажите, Владимир, а почему вы так скованны? Я на вас действую как-то не так?

— Да нет, все нормально.

— Приходилось ли вам испытывать внезапные приступы необъяснимой паники или беспричинного страха, причем воспринимая эти ощущения буквально физически?

— Нет, никогда.

— А доводилось ли вам испытывать особую приподнятость настроения в какой-то период вашей жизни?

— Да, если верить моей матери, то я был очень веселым и позитивно настроенным ребенком.

Да, я и впрямь был таким ребенком. Куда все подевалось? О, безжалостное время! Детство уже почти забылось. Помнятся лишь отдельные эпизоды — самые яркие пятна из биографии…

Все когда-нибудь заканчивается, закончился и допрос. Из железного шкафа доктор Тертычная достала тонометр и фонендоскоп. Узкоспециальная часть сменилась общетерапевтической.

Давление оказалось на удивление нормальным — сто двадцать пять на восемьдесят. Просто насмешка над человеком, несколько часов назад готовившимся покинуть этот бренный мир и почти что осуществившим свое желание. Пульс слегка частил, перевалив за восемьдесят ударов в минуту.

Осмотр был произведен по полной программе. Не то из-за «цеховой» принадлежности пациента, не то просто из добросовестного отношения к работе. Постучала, выслушала, помяла, убрала тонометр с фонендоскопом в шкаф, достала оттуда молоточек и занялась оценкой неврологического статуса. Все бы ничего, только вот руки у доктора Тертычной были не холодными, а просто ледяными, а еще от нее сильно пахло рыбой. Не иначе поужинала баночкой шпрот.

— Что ж, если бы не некоторые мелочи, то вас можно было бы считать совершенно здоровым, — сказала она, закончив осмотр. — Сейчас мы снимем кардиограмму и на этом закончим.

Кардиограмму снимали здесь же, на допотопном переносном кардиографе, долго думавшем перед выдачей результата. В роли медсестры выступал небритый пожилой дядечка, то и дело к месту и ни к месту сыпавший прибаутками. Встречаются такие типы, которые если не скажут в рифму, так непременно какую-нибудь присказку прицепят.

— Наши руки не для скуки, — выдал он, цепляя перфорированный резиновый ремешок с электродом на правую руку пациента.

— Мы сейчас поднимем ножки, станем топать по дорожке, — было сказано при наложении электродов на ноги.

— Лежим, не шевелимся, не мычим, не телимся, — сказал он перед тем, как включить свой аппарат.

Он так и не узнал, насколько близок был к получению «в морду». Сделал свое дело, скатал в рулончик снятую ленту, отсоединил электроды и скрылся за дверью, сказав на прощание:

— Наше дело не тужить, нарисуем — будем жить!

Не иначе как из бывших пациентов. Поступил с обострением шизофрении, подлечился и понял, что не в силах расстаться с таким чудесным учреждением. Понял — и остался в медсестрах, то есть в медбратьях, хотя нет, в трудовой книжке и мужчинам пишут «медсестра». Кто-то говорил об этом, кажется Саркисян… или Эдик… Ладно, проехали, неважно все это.

— Вам придется переодеться, — предупредила Тертычная. — У нас такое правило — все больные ходят в пижамах. И предварительно придется помыться в душе.

— Это обязательно? — мыться что-то не хотелось.

— Да, обязательно, — подтвердила врач. — Саша вас проводит. После душа зайдете в процедурную, там вам сделают укол снотворного — и можете спать. Обходы, что профессорский, что заведующего, у нас проходят поздно, не раньше полудня, так что выспаться вы успеете.

Глава вторая. Утрата.

Светлана Викторовна умерла утром во время завтрака. Данилов, обеспокоенный тем, что мать в субботу не отвечает на телефонные звонки, приехал в первом часу и увидел ее лежащей на полу кухни. Поза была неестественной — мать лежала скрючившись и подвернув под себя правую руку. Левую руку она протянула вперед, словно намереваясь схватить кого-то или что-то. Рукав махрового халата задрался, на белом мраморе руки змеились синеватые вены.

Как врач Данилов сразу же понял, что все уже произошло несколько часов назад, но как сын он поверить в это не мог. Перевернул тело матери на спину, стукнул кулаком по грудине (удар иногда помогает «запустить» остановившееся сердце) и начал делать непрямой массаж сердца, чередуя ритмичные надавливания на грудную клетку с искусственным дыханием «рот в рот». Холода материнских губ он не ощущал.

Сколько времени он пытался реанимировать труп и сколько времени рыдал во весь голос, осознав свое бессилие, Данилов не помнил. Помнил только прибежавшую на шум соседку и еще каких-то людей. Люди задавали ему вопросы, он отвечал, но все это было как сон, все это было не с ним, всего этого не должно было быть…

Потом появилась Елена. Ничего не говорила, только сидела рядом и гладила по руке. Данилов хотел сказать ей, что мама на самом деле умерла, что он пытался ее спасти, но не смог выдавить из себя ни слова — только мычание, перемежающееся всхлипами. Но Елена и так все поняла. Еще немного посидела рядом, потом мягко, но настойчиво потянула Данилова прочь из кухни. Данилов подчинился и оказался в своей комнате. Елена уложила его на диван, накрыла пледом и вышла. Данилов послушно закрыл глаза, но заснуть так и не смог. Елена, должно быть, поняла это по его дыханию, потому что через какое-то время вернулась со стаканом в одной руке и двумя таблетками в другой. Вскоре лекарство (снотворное из материнских запасов) подействовало, и Данилов заснул. Он спал до следующего утра, проспал приезд «труповозов» и визит ритуального агента… Всем занималась Елена, которой помогали две близкие подруги Светланы Викторовны и тетя Аня, соседка по лестничной площадке.

Народу на похоронах было немного — человек тридцать, многих из которых Данилов знал только понаслышке. Чувствуя, что сегодняшний день окажется самым тяжелым, он с утра наелся обезболивающего, запил его стаканом водки и оттого держался хорошо — выслушивал соболезнования, стоял рядом с гробом и вообще делал все, что положено в подобных случаях. Время от времени обменивался взглядом с Еленой, один раз подумал: «Интересно, а что испытывает она, хороня, в сущности, совершенно чужого ей человека? Что это — притворство в рамках приличия или простое сочувствие?» Мысль была ненужной и неуместной, поэтому Данилов больше к ней не возвращался.

Когда гроб плавно опустился в свежевырытую могилу, Данилов ничего не почувствовал и очень этому удивился. Чуть позже понял причину — мать осталась там, в Карачарове, на полу кухни, выстланном ее любимой плиткой («Правда, хороший выбор, и симпатично, и совсем не скользко, даже если воду пролить?»). Здесь, в гробу лежала совершенно посторонняя, незнакомая женщина, лишь отдаленно похожая на мать. Да — примерно те же черты лица, но сколько в мире похожих людей!..

Накатило после, дома, на поминках, точнее — под конец поминок, когда гости, сидящие за длинным, взятым напрокат у тети Ани раздвижным столом, слегка оживились от выпитого и от скорбной темы перешли к обычным — заговорили о своих делах и заботах. Заговорили прилично, негромко, без улыбок и, упаси боже, анекдотов, но тем не менее разговор стал живым, обыденным, и от этого горечь стала разъедать душу пуще прежнего. Дело было не в душевном состоянии и не в разговорах, в конце концов, жизнь продолжается и будет продолжаться, несмотря ни на что. Подействовало другое — дома у матери шел разговор о жизни, а хозяйка не могла в нем участвовать. Не могла и уже никогда не сможет. Никогда…

Отчего-то вспомнилось стихотворение Евтушенко, написанное на смерть Ахматовой (мать так и не привила сыну любовь к поэзии, но многое из того, что она то и дело цитировала, Данилов запомнил):

Она ушла, как будто бы напев Уходит в глубь темнеющего сада. Она ушла, как будто бы навек Вернулась в Петербург из Ленинграда.

Е.А. Евтушенко. «Памяти Ахматовой».

Куда ушла мать? Вернулась в прошлое? Растворилась в небытии? Или до сих пор продолжает присутствовать здесь, рядом, только ее не видно… А видит ли она что-нибудь? Или ей уже неинтересно?

Данилов растерянно огляделся, словно надеясь увидеть где-нибудь за столом или в задвинутом в угол кресле Светлану Викторовну, но кроме лиц, знакомых и ставших знакомыми за сегодняшний день, ничего не увидел…

С последним из гостей, учителем математики из лицея, в котором работала Светлана Викторовна, сдвинули стол и отнесли к соседке. Затем Данилов принялся вытирать посуду, уже вымытую Еленой, и расставлять ее по местам. Тарелок, стаканов и вилок с ножами хватило на всех, не пришлось занимать у соседей, впрочем, на поминки с кладбища приехали не все — человек пятнадцать.

Затем Данилов проводил Елену до машины (время уже перевалило за полночь), но сам с ней не поехал — сказал, что хочет остаться здесь. Елена все поняла и не стала отговаривать. Пообещала позвонить утром и уехала.

Данилов с четверть часа потоптался в пустом дворе, чуть ли не впервые в жизни пожалев о том, что так и не выучился курить. Ах, как бы сейчас пригодилась эта вредная привычка!

Делать нечего — пришлось обходиться теми, которые успел приобрести. Обеспечение (мать всякий раз так смешно сердилась, слыша это слово с ударением не на втором по счету «е», а на третьем — учительница!) было — с поминок осталось два десятка бутылок водки, закупленной в расчете «не уйдет сразу — так останется на девятины и сороковины».

Захотелось позвонить Полянскому, уже вторую неделю отдыхавшему в Египте, но Данилов переборол это желание. Зачем портить человеку отдых и выставлять его на дорогой международный звонок? Мать уже не вернуть, пусть Игорь вернется в Москву, тогда и узнает…

Темнота вокруг дышала равнодушием, совсем не собираясь разделять даниловскую скорбь и чем-то компенсировать его чувство утраты. Данилов вздохнул и потянул на себя дверь подъезда…

Вернувшись домой, обратил внимание на то, что зеркало в прихожей завешено, и удивился тому, что не заметил этого раньше. Стряхнул с ног кроссовки и в носках прошелся по квартире, зажигая повсюду свет. С ним было если не веселее, то как-то спокойнее.

Долго стоял под ледяным душем, но нисколько не замерз — только выветрился хмель. Хмеля было немного, если считать и утренний стакан, то выпил он сегодня не больше полулитровой бутылки. А вот теперь пришло время наверстать упущенное.

Пить хотелось не просто так, а со смыслом. На кухонном столе Данилов «накрыл поляну» — два стакана, две тарелки, бутылка водки, хлеб, нарезки, оставшиеся с поминального стола. Нарезки: колбасу, ветчину, сыр — свалил горкой на самую большую из тарелок, чтобы не заставлять посудой весь стол. В завершение поставил на стол подсвечник со свечой, зажег ее, разлил водку по стаканам, накрыл, как и положено, материнский ломтиком черного хлеба, сел за стол и сказал:

— Ну что, мам, давай прощаться, раз уж так получилось…

Минут через пять, так и не отводя глаз от накрытого хлебом стакана, он неожиданно заговорил вслух о том, что волновало его последнее время. Рассказывал матери, но в глубине души не был уверен, что она его слышит, хотя верить в это очень хотелось. Рассказывал откровенно, ничего не утаивая и не сглаживая, рассказывал так, как давно уже не говорил с матерью. Если не подводит память, то последний раз он делился с нею своими чувствами и мыслями классе в шестом. Да-да, именно в шестом. В седьмом он уже счел себя достаточно взрослым для того, чтобы справляться со всеми проблемами самостоятельно. Разговоры по душам случались и потом, причем не так уж и редко, но сын всегда прикидывал, что можно говорить, а что нельзя. Что стоит, а что не стоит, чтобы лишний раз не волновать мать. А ведь хороший, душевный разговор, настоящий разговор, получается только тогда, когда ты говоришь все, что хочешь сказать, и совершенно не следишь за тем, что следует говорить, а что — нет. Постоянный контроль за собой убивает искренность, и не исключено, что мать это замечала, обижалась, но виду не подавала. Несмотря на некоторую субтильность, она была очень сильным человеком и прекрасно умела владеть собой. Педагог с сорокалетним стажем, да…

К концу второй бутылки язык начал заплетаться. Данилов очень здраво рассудил, что вслух говорить не обязательно, можно и про себя. Если мать его сейчас слушает, то услышит и так. Если нет, то и напрягаться незачем, сам с собой он прекрасно разговаривает и молча.

Свеча догорела, но новую искать не хотелось. Лунного света было достаточно для того, чтобы не пронести горлышко бутылки мимо стакана, а руку — мимо тарелки с закуской.

Заснул Данилов прямо за столом, как раз в то время, когда объяснял матери, почему он, при всей своей любви к игре на скрипке, никогда не задумывался о музыкальной карьере. Объяснение выходило путаным и сбивчивым, слова вслед за мыслями перескакивали с одного на другое, и оттого выходило, что концертирующим скрипачом Данилов не стал лишь потому, что стеснялся играть на людях. На самом же деле музыка была для него чем-то сокровенным, продолжением его мыслей, его эмоций, воплощением его настроения, и потому играть напоказ, на людях, было сродни принародному раздеванию догола. Такой вот музыкально-ментальный эксгибиционизм ни отнять, ни прибавить. Подобно одному герою анекдотов, Данилов понимал все правильно, а выразить свою мысль не мог и оттого очень страдал, сознавая, что нынешний разговор с матерью — последний из последних. Следующего уже никогда не будет. Не может быть…

Данилова разбудила санитар, объявивший с порога:

— Новенькие! Обход к вам идет!

Громкое заявление было подкреплено звуком захлопнувшейся двери.

Данилов сел в кровати, протер глаза, окончательно расставаясь со сном, и огляделся по сторонам.

Палата как палата. Светло-зеленые стены, белый, в трещинах, потолок, четыре койки. Две свободные, без постельного белья — только пятнистые матрацы лежат. Возле каждой — прикроватная тумбочка. Все, разумеется, привинчено к полу. На койке напротив — собрат по несчастью, мужичок неопределенного возраста и невзрачной наружности. Тоже трет глаза. Вот закончил и осовело уставился на Данилова.

— Владимир, — представился Данилов.

— Юра, — ответил мужичок. — Тебя ночью положили, я сквозь сон слышал…

Дверь распахнулась, впуская группу людей в белых халатах. Идущий впереди лысый коротышка, похожий лицом на бегемота из мультфильмов, конечно же профессор. Тот, что повыше и с надменной физиономией, заведующий отделением, не иначе. Он самый — вон как начал зыркать глазами по углам, проверяя, нет ли где грязи или чего-то запрещенного. Румяная толстушка в высоченном колпаке — старшая медсестра. Стриженная под мальчика жилистая брюнетка со стопкой историй в руках — палатный врач, двое мужчин среднего возраста за ее спиной — врачи, ведущие другие палаты, а усатая осанистая матрона, окруженная группой молодежи, не иначе как доцент. Или — ассистент кафедры. Нет, все же доцент — у ассистентов не бывает столь величественной осанки и столь высокомерного взгляда. Если бы не молодь вокруг, Данилов зачислил бы матрону в заместители главного врача. Но в этом случае ей следовало не замыкать процессию, а идти во главе, рядом с профессором.

Ни одного знакомого лица, чего и следовало ожидать, ведь кафедра не «своя», куда на пятом курсе бегал целый год, а «чужая», другого вуза.

Начали по часовой стрелке — с соседа. Профессор уселся на край кровати (ни одного стула в палате не было), все прочие растянулись в дугу.

— Родился от первой беременности, — зазвучал звонкий, хорошо поставленный голос палатного врача. — Беременность и роды без отклонений, развитие без особенностей, ходить и говорить начал вовремя. Из детских инфекций помнит только корь и ветрянку. Рос в обычной семейной обстановке, отец злоупотреблял алкоголем, но скандалы в семье были не часто…

Данилов прикинул, что при столь обстоятельном докладе раньше чем через полчаса очередь до него не дойдет, и улегся на спину, закинув руки за голову.

— В школу пошел с семи лет. Особого интереса к учебе никогда не испытывал, учился преимущественно на тройки, отношения с одноклассниками были хорошими…

Данилов напряг память, но так и не смог вспомнить, чтобы его на ночном допросе, искусно замаскированном под сбор анамнеза, спрашивали о школе. Или спрашивали, но он об этом начисто забыл.

— С двенадцати лет беспокоили головокружения неясной этиологии. Наблюдался у невропатолога с диагнозом «вегетососудистая дистония». После окончания десяти классов поступил в полиграфический колледж. Служил в армии, в танковых войсках. Курить начал с восемнадцати лет. В день в среднем выкуривает полпачки сигарет. Крепкими напитками не злоупотребляет, предпочитая им пиво…

«Названную вам норму потребления алкоголя следует умножать на четыре, чтобы получить правильный ответ! — учил один из институтских профессоров. — И никогда не верьте тем, кто утверждает, что пьет одно лишь пиво!».

— Женат дважды, с первой женой развелся спустя год после свадьбы по причине супружеской неверности…

— С чей стороны была неверность? — уточнил голос с хрипотцой, явно профессорский.

— С ее, — сосед ответил вперед врача. — Та еще была «прости господи», ни одного причиндала не пропускала. Многостаночница, мать ее…

— Вы так ярко рассказываете! — то ли искренне, то ли притворно восхитился профессор. — Я прямо вижу вашу первую жену как наяву! Но не будем отвлекаться. Продолжайте, Тамара Александровна…

— В следующем браке, длящемся по сей день, имеет двух детей, дочь и сына. Дети растут и развиваются нормально. Жена работает поваром в кафе. Отношения с женой и детьми характеризует как «прекрасные»…

Данилов искренне порадовался за соседа и продолжил слушать дальше.

— Около двух лет назад жизнь стала казаться скучной и однообразной. Начало тяготить отсутствие новых впечатлений, по собственному выражению, «задолбала тоска». Больным себя считает около полутора лет, с того дня, когда после нервной перегрузки, вызванной увольнением с работы, внезапно ощутил чувство нехватки воздуха, головокружение, учащенное сердцебиение, страх смерти.

— Дома? — уточнил профессор.

— На улице, по выходе из метро… Состояние купировалось самопроизвольно. Приблизительно через две недели впервые в жизни появились давяще-распирающие головные боли, бессонница, тремор…

Наш человек! Данилов, пользуясь тем, что на него никто не смотрит, не вставая вытянул вперед руки и посмотрел на кончики пальцев. Те заметно подрагивали. Тремор, что и требовалось доказать.

— Сосед, дочь которого работает медсестрой в детской поликлинике, подсказал мысль об опухоли мозга…

Развелось самобытных диагностов, которым отдаленная причастность к медицине, выраженная в наличии дочери-медсестры, дает право на постановку неврологических диагнозов, что называется, с первого взгляда. Убивать надо таких соседей и посмертно топить в Москве-реке. Рыбам на корм, если там еще остались рыбы… Впрочем, остались, вон доктор Могила со «скорой» ловил в районе Капотни на удочку ротанов. Не себе, конечно, а кошке.

— К врачам обращаться боялся, амбулаторно и самочинно принимал от бессонницы феназепам…

— Откуда брали феназепам? — сразу же спросил профессор.

Закономерный вопрос. В наше время без рецепта в аптеке можно купить разве что аспирин, минеральную воду и презервативы.

— Соседке выписывали, а она со мной делилась, — пояснил Юра.

— Замечательно! — обрадовался профессор. — Как вам повезло с соседями, прямо зависть берет! Один диагнозы ставит, другая снотворным снабжает. Прекрасные отношения.

— Да как же иначе? — В голосе Юры слышалось искреннее удивление. — Не один год бок о бок живем, а почти тридцать лет!

— Великолепно! — Профессор, судя по всему, был из бодрячков-весельчаков. — Пойдемте дальше, Тамара Александровна…

— Давайте к сути диагноза, — попросил-потребовал густой бас.

«Заведующий», — догадался Данилов.

— Тревога по поводу опухоли мозга превратилась в страх, — зачастила Тамара Александровна, — чуть ли не ежедневно начали появляться приступы паники, сопровождавшиеся учащенным сердцебиением, нехваткой воздуха, головокружением, страхом смерти. Прошел двухмесячный курс лечения в клинике неврозов, после чего чувствовал себя совершенно здоровым в течение полутора месяцев, но затем все симптомы вернулись. Признался, что поддерживающую терапию дома не принимал. Добавилась дезориентация в пространстве и времени и страх внешнего воздействия. Чтобы не превратиться в робота, управляемого неизвестными недоброжелателями, начал носить на голове пластиковую строительную каску, выложенную изнутри несколькими слоями фольги…

«Каска с подкладкой из фольги куда удобнее обычной кастрюли», — подумал Данилов, вспомнив одного из своих пациентов на «скорой помощи».

— Сон был поверхностным, беспокойным, нарастали слабость, разбитость, работать уже не мог, с трудом обслуживал себя. Чувство безысходности вызвало желание покончить с собой, чтобы «скорее отмучиться». Поделился своими мыслями с женой, та вызвала «скорую помощь». По «скорой» госпитализирован не был, обратился в диспансер по месту жительства, откуда был направлен к нам с диагнозом: «Смешанное тревожно-депрессивное состояние».

— Сопутствующие заболевания? — снова подал голос профессор.

— Распространенный остеохондроз позвоночника, хронический бронхит курильщика в стадии ремиссии.

— Что на кардиограмме?

Психиатры не смотрят кардиограммы, так как в большинстве своем не очень-то в них разбираются. Впрочем, они и не обязаны разбираться: все кардиограммы во всех больницах и поликлиниках описываются (то есть расшифровываются) врачами функциональной диагностики.

— При поступлении — синусовый ритм, частота сердечных сокращений семьдесят шесть в минуту, горизонтальное положение электрической оси сердца. Умеренные изменения миокарда желудочков.

— А энцефалограмму уже делали?

— Да, Валентин Савельевич, вот… незначительные изменения в виде дезорганизации и снижения электрической активности, вероятно, обусловленные легкой вертебробазилярной недостаточностью с признаками ирритации срединно-базальных структур мозга. Межполушарная асимметрия неотчетлива. «М-эхо»[7] — без патологии.

— Вот видите, дорогой мой человек, нет у вас никакой опухоли в голове! — прокомментировал профессор. — Ультразвук не нашел никакой патологии.

Данилов поразился дисциплинированности студентов (или то были ординаторы?). За все время никто из них не обернулся, не произнес ни слова, не переглянулся с другими. Стояли, наблюдали, только изредка с ноги на ногу переминались. Уж не иностранцы ли?

— Давайте психический статус, — велел профессор.

Психический статус — это детальное и в то же время емкое описание состояния личности пациента и его психических процессов. Так сказать — психиатрическая визитная карточка.

— Все виды ориентировки полностью сохранены. Контакту доступен, на вопросы отвечает по существу, но не всегда улавливает суть вопроса. Память ослаблена — даты важнейших событий своей жизни вспоминает с трудом. Тревожен, временами суетлив, легко раздражается. На лице выражение рассеянности и печали. Фон настроения снижен, предъявляет много жалоб, в основном на ком в горле, мешающий глотать, страх, головокружение, постоянное внутреннее напряжение, угнетенное настроение, слабость, быструю утомляемость. Периодически возникают суицидальные мысли. Суждения примитивны, ограничены, логическое мышление в целом последовательно. Память заметно снижена…

Убаюканный монотонной речью, Данилов сам не заметил, как заснул. Проснулся он от мягкого, можно сказать — ласкового, прикосновения к плечу.

— Данилов Владимир Александрович, наш коллега, поступил по «скорой»…

Глава третья. Просящий не получит, ищущий не обрящет, и стучащему не отворят.

Участковый врач (в последнее время, как однажды пожаловалась мать, они менялись чуть ли не еженедельно) оказался человеком понятливым и проникнутым духом корпоративной солидарности.

— Что я, не понимаю, что ли? — сказал он, выкладывая на кухонный стол тощую прошитую пачечку больничных листов. — Тем более — вы врач.

— Спасибо. — Данилов положил на угол стола две голубенькие тысячные купюры.

— Уберите, — потребовал врач. — Можно подумать…

Что именно можно подумать, он объяснять не стал — и так ясно. Заглянул в даниловский паспорт, переспросил место работы и выписал больничный на пять дней.

— Отметьте, что работа по совместительству, — вовремя вспомнил Данилов. — И еще, пожалуйста, выпишите справку в ординатуру.

— На кого учитесь? — поинтересовался участковый.

— На патологоанатома.

— Милое дело. — Участковый расплылся в улыбке. — Вам можно позавидовать. Тишь, гладь и божья благодать.

— По-разному бывает, — усмехнулся Данилов, вспомнив свои приключения. — Но в целом, конечно, поспокойнее.

Врач выписал справку, убрал бланки и ручку в свою объемистую сумку и многозначительно сказал:

— Вот и все, на сегодня я закончил работать.

— Тогда не торопитесь, — посоветовал Данилов, — давайте перекусим тем, что в холодильнике есть…

— Это можно. Только вы особо не старайтесь, — предупредил врач, похлопывая себя по выпирающему животу, — я много не ем. Бутербродик, ну, максимум — два. Странно — работа далеко не сидячая, а похудеть все никак не получается.

Выговор у него был не московский, с напором на «о».

— Вы сами откуда? — поинтересовался Данилов, расставляя по столу тарелки.

— Из Костромы, — ответил врач и добавил: — Там тоже по участку бегал. Только за другие деньги.

— Может, познакомимся для начала? — Данилов сел и через стол протянул участковому руку. — Я, как уже известно, Владимир.

— А я — Виктор.

— Ну, со знакомством… — Данилов наполнил рюмки.

С гостем было хорошо — немного отступала тоска и не лезли в голову дурные мысли. Вдобавок Виктор оказался очень приятным неназойливым собеседником, из тех, с кем можно и поговорить, и помолчать. И слушал он очень хорошо, уютно, как-то по-деревенски, подпирая щеку рукой.

Немного поспорили о московской жизни. Гость утверждал, что при всех своих недостатках она все равно лучше жизни в провинции, хозяин же упорно в этом сомневался. Наконец порешили на том, что жизнь везде одинакова и качество ее зависит не от места, а от людей, которые тебя окружают.

— Поликлиника — это просто филиал гестапо, — пожаловался Виктор, к этому времени уже превратившийся в Витю. — Работаешь, как Штирлиц. Шаг влево, шаг вправо — все сразу же становится известно начальству…

— А начальство-то как, ничего?

— Ничего хорошего. Главврач, может, и не очень вредный мужик, но он в дела не вникает. Всем заправляют два зама — по лечебной части и по экспертизе. Одна другой лучше… И проверки каждую неделю.

— А ты говоришь…

— Но зато — зарплата в четыре раза больше и приработок в основном денежный, а не пирожками и домашним самогоном — Витя взглянул на наручные часы и поднялся. — Спасибо тебе, Вова, за гостеприимство, но мне пора. Вот, держи визитку…

Из бокового кармана сумки он достал «визитку» — прямоугольничек обычной бумаги с номером телефона, напечатанным явно на принтере.

— По поводу больничного всегда делай официальный вызов через регистратуру, — предупредил он. — Иначе будут проблемы.

— А сколько я могу… болеть? — уточнил Данилов.

— Месяц — спокойно, — заверил Витя. — Если печень, конечно, выдержит…

Ушел хороший человек — и депрессия сразу же подняла голову. Данилов пошел в комнату, лег на диван и попытался заснуть. Поначалу сна не было, а когда он собрался было прийти, на кухне зазвонил оставленный там мобильный. Конечно, можно было бы и не вставать, но процентов на девяносто девять звонила Елена. Не возьмешь трубку — испугается и примчится с проверкой. Лучше уж ответить. Данилов вздохнул, выругался про себя и потопал на кухню.

— Как ты? — В голосе Елены чувствовалась некоторая напряженность.

— Все нормально, — пробубнил Данилов. — Взял больничный, чтобы слегка прийти в себя. Готовлюсь ко сну.

— Может, мне приехать? — предложила Елена. — К тебе или за тобой?

— Не надо, Лен, — попросил Данилов. — Мне надо побыть одному. Так я, по крайней мере, никого ничем не обижу.

— Да при чем тут это…

— При том. — Данилов слегка повысил голос и почувствовал, как сразу же заломило затылок. — Я не в настроении кого-либо видеть. Даже тебя. Пойми меня правильно и не настаивай.

— Позвоню утром, — сказала Елена и отключилась.

— Утро вечера мудренее, — подтвердил Данилов, выключая телефон.

День прошел, осталось четыре. Если не хватит — можно будет без проблем продлить больничный, но вообще-то хватит. Должно хватить, поскольку иначе не хватит денег на беззаботную депрессивную жизнь. Беззаботную… Врагам бы нашим такую беззаботную жизнь, вот бы уж они взвыли…

Следующий день прошел в каком-то полусне. Проснулся, походил по пустой квартире, вспоминая, как совсем недавно здесь жила мама, постоял на балконе, выпил кофе, потом водки, пожевал полузасохший кусок сыра, который вчера забыл убрать в холодильник, хотел было умыться, но передумал. Включил мобильный и позвонил Елене. Сказал в трубку что-то успокаивающее, снова выключил телефон и решил немного поспать… После нескольких чередований сна и бодрствования окончательно запутался во времени, несмотря на исправно работающие часы. Мать любила, чтобы часов в квартире было много, чтобы поднял голову и сразу же увидел, который час.

Неожиданно пришло желание посмотреть старые фотографии, которые все собирался переснять и записать на диск, но так и не собрался. Три тяжелых фотоальбома — семейная хроника — лежали там, где всегда — на нижней полке книжного шкафа, который при въезде в квартиру мать «на время» оставила в коридоре. Не смогла сразу подыскать ему место, а потом привыкла. Прекрасная иллюстрация быстротечности нашего бытия — шкаф, поставленный «на время», стоит на своем месте, а человека нет…

Данилов уселся на свой диван и раскрыл первый из альбомов. Девочка в светлом, не доходящем до колен платьице, на фоне здания с колоннами. На обороте надпись аккуратным почерком — «У дома культуры» и дата. Интересно, кто подписывал фотографию — мать или бабушка? Наверное, все же бабушка, почерк совсем не детский. Теперь уже и не спросишь…

На середине альбома к горлу неожиданно подкатил ком, который немедленно следовало запить. С альбомом в руках Данилов пошел к холодильнику. Открыл дверцу, с удовлетворением отметил, что водки еще много, а растянуть остатки еды на пару дней не составит труда, достал едва начатую бутылку и отхлебнул прямо из горла. Проклятый ком исчез лишь после третьего глотка.

На всякий случай Данилов прихватил бутылку с собой — вдруг еще понадобится. Вернулся на диван, добросовестно долистал альбом до конца и взялся за следующий.

Долго разглядывал себя семимесячного, пытаясь извлечь из памяти хоть какие-нибудь воспоминания того периода. Конечно же ничего не извлек. Вздохнул, перевернул лист и увидел себя на пляже. Анапа… Первую свою поездку в плацкартном вагоне он смутно помнил… Групповой снимок в детском саду… Первоклассник Вовочка… С матерью на ВВЦ, тогда еще ВДНХ, ежегодные снимки с классом… Имена некоторых одноклассников вспоминались с трудом.

Вот памятный снимок после окончания школы. Владимир Данилов крайний слева во втором ряду. Ясный взгляд, довольная рожа… Еще бы ей не быть довольной — школу закончил! Прощай, детство, здравствуй, здравствуй, новая взрослая жизнь! А что в ней хорошего? Да ничего, кроме водки в холодильнике, да и та когда-нибудь закончится… Кто написал: «Никогда не перечитывайте старых писем»? Мопассан? Классик ошибся — смотреть старые фотографии не менее опасно. Впрочем, в его время фотография как таковая еще только начинала шагать по миру.

На душе было паршиво, а стало совсем невмоготу. Данилов отпил из бутылки раз, отпил другой, но испытанное средство неожиданно дало сбой — он словно проваливался в бездонную черную яму и уже успел провалиться так глубоко, что не видел никакого просвета над головой.

Не видел он его и впереди. Надо признать, что при ближайшем знакомстве взрослая жизнь оказалась совсем не такой, какой рисовалась по окончании школы. С годами появилась безысходность, исчезло ощущение собственного всемогущества, куда-то подевалось умение радоваться каждому пустяку. Вместо этого пришла головная боль, осознание собственной никчемности, да и много чего еще пришло, только лучше бы не приходило… Даже любовь оказалась всего лишь инстинктом, не более того.

Еще никогда в жизни не ощущал он так остро своего одиночества, своей никчемности, своей ненужности и абсолютной бесперспективности своего существования.

— Дальше будет только хуже, — произнес он вслух, и слова эти были восприняты как команда.

Определился быстро. Прыжок с балкона счел чересчур демонстративным, можно даже сказать — истеричным. Не мужской выход. Однозначно — не мужской.

Взрезать вены на руках (взрезать правильно — вдоль, а не поперек, как режут шантажисты), сидя в ванне с горячей водой? Нет, это чересчур по-декадентски… Он, в конце концов, не поэт Серебряного века. Способ никуда не годится.

Наиболее оптимально конечно же застрелиться. Р-раз — и готов! Можно везти в судебно-медицинский морг. Мысль о морге не пугала, даже наоборот — веселила. Было в ней нечто ухарское, мол, взял, да и явился к вам в новом качестве. Извольте установить причину моей смерти, уточнить, что я ел на завтрак, и рассчитать приблизительное количество выпитой водки по содержанию алкоголя в крови. «Вуаля», — как говорят французы. Или «сильвупле»? Нет, все же «вуаля»… Жаль только, что застрелиться не из чего. Но ничего не поделаешь, не позаботился заблаговременно, так получай! Вернее, не получай, а выкручивайся как знаешь.

Таблетки… Настоящий врачебный способ… Подготовился: рассчитал дозу, так, чтоб уж наверняка, запасся нужным количеством, и… Вот в том-то и дело, что вначале надо запастись, что по нашим временам довольно сложно. Все препараты, пригодные для ухода из жизни, подлежат строгому учету. Просто так их не купишь, добрый доктор Витя, каким бы добрым он ни был, тебе на них рецепт не выпишет, посадят ведь за такое участие, и в анестезиологии по знакомству ничем не разживешься — сам еще не забыл, как тяжело и дотошно все списывается. Потом, таблетки — дело такое… не совсем надежное. Часть растворится, а часть заляжет комом в желудке, дожидаясь спасительной промывки. Ладно, все равно, кроме веревки, под рукой ничего нет.

Катушка толстой, в палец, капроновой веревки, предназначенной для хозяйственных нужд, хранилась на антресолях, сколько Данилов себя помнил. Подарок кого-то из соседей, явно разжившегося этим добром на работе — в магазинах подобных катушек Данилов никогда не встречал. Впрочем, он и не присматривался.

Отрезав кусок длиной с два метра, Данилов первым делом опробовал его на прочность и остался доволен результатом испытания. Капрон — он и в Африке капрон, и через десять лет все равно капрон. Все сдохнут, а капрон останется как память.

Страха не было. Не было и осознания того, что скоро все закончится, совсем закончится, навсегда. Было желание завершить начатое (а оно уже и впрямь началось) дело и предчувствие скорого избавления от всего ненужного, гнетущего. Словно пришел домой после изматывающей суточной смены, закончившейся выволочкой от начальства, и готовишься ко сну — застилаешь диван, взбиваешь подушку, расправляешь одеяло и предвкушаешь… предвкушаешь… предвкушаешь…

Намыливать или не намыливать? Да зачем — она и так скользкая. Это пеньковую и хлопковую надо намыливать…

Вспомнив, что в момент удушения обычно расслабляются все сфинктеры, Данилов отправился в туалет. Хватит с него и вывалившегося языка, все остальное будет совсем уж неэстетично. Подумал — не побриться ли, но сразу же отказался от этой идеи. В морге побреют, если будет надо.

Вспомнил про дверной засов и отодвинул его, чтобы Елене не пришлось вызывать спасателей. Ей и так хлопот хватит.

Вроде бы все. По народному обычаю полагалось присесть на дорожку. Данилов присел за кухонный стол и как следует подзаправился, правда, по обыкновению последнего времени, больше выпил, чем съел. Когда уже ничего больше не хотелось: ни безвкусной водки, ни еще более безвкусной колбасы, встал из-за стола и пошел «на примерку».

Сделал петлю, накинул ее на шею и дернул за свободный конец. Не рассчитал силу, оттого рывок получился слишком сильным, и шею сразу же начало жечь. Но главная цель испытаний была достигнута — петля, как от нее и требовалось, затягивалась легко. Не подведет, короче говоря. Пора было искать место.

А зачем его искать? Подходящий вариант был всего один — крюк на потолке в коридоре, оставшийся от спортивного уголка Вовки Данилова. Сначала здесь висел канат, по которому Данилов учился взбираться, а после его место заняла боксерская груша. Груши давно уже нет, усердно тренируясь, Данилов изорвал ее в клочья, а крюк — вот он, никуда не делся. Просто лень было выкорчевывать его из потолка и заделывать дыры с последующей побелкой.

При помощи стула и небольшой сноровки веревку удалось закрепить сразу. Прикинул требуемую длину, сделал вторую петлю, поменьше, на противоположном конце, набросил, затянул и слез. Сам не понял, зачем понадобилось слезать, ведь можно уже было накинуть петлю на шею и спрыгнуть? Но вот — слез, наверное для того, чтобы походить по квартире перед тем, как оставить ее навсегда.

Квартира. Мысль о том, что с ней будет, ударила в голову молнией. Кому она достанется? Кому-то из дальних, почти неведомых Данилову родственников или даже оборотистым местным чиновникам, охотящимся на «условно бесхозные» квартиры?

Казалось бы, какое тебе дело до квартиры, если ты собрался покинуть ее навсегда, но… Непорядок. Жилье следует оставить Елене, так будет справедливо. Как ни крути, она заслуживает такого, с позволения сказать, подарка больше остальных. О, бремя имущества, будь оно трижды проклято! Помереть спокойно нельзя.

Выходов было два — немедленное сочетание законным браком или завещание. Не раздумывая, Данилов сделал выбор в пользу второго варианта как наиболее быстро осуществимого. Всего и дел — проспаться, протрезветь, привести себя в порядок, взять паспорт, выстоять очередь и подписать завещание. Ну, а потом…

— А потом — суп с котом! — сказал вслух Данилов.

Он уже не был уверен в том, что потом доведет прерванное дело до конца. Есть такой принцип — «обломался — пережди».

Минутой позже Данилов уже спал на диване, наполняя своим храпом всю квартиру. Веревку с петлей он оставил висеть на крюке, а стул — стоять под веревкой.

Веревка со стулом и были первым, что увидела вошедшая в квартиру Елена. Потом она увидела пустые бутылки из-под водки на полу, а пройдя дальше, на храп, — нашла спящего Данилова. Сдерживаясь из последних сил, набрала со стационарного телефона (свой мобильный впопыхах забыла в машине) ноль и тройку, дождалась ответа оператора, представилась, попросила соединить ее со старшим врачом, поговорила несколько минут, то и дело закусывая нижнюю губу, и только по окончании разговора позволила себе разрыдаться… Пришлось выбежать в кухню, но не потому, что она боялась разбудить Данилова, а потому, что боялась не совладать с собой и накинуться на спящего с кулаками. Елена и представить не могла, что, в сущности, лишь благодаря ей Данилов сейчас не болтается в петле, а мирно храпит на диване.

«Окончен школьный роман, до дыр зачитанной книжкой…» (Автор текста А. Новиков), — вертелась в голове строка из давно слышанной песни. Как там было дальше, Елена не помнила, да это и несущественно. Главное, что роман окончен. Пусть не школьный, пусть институтский, даже — университетский, но окончен. Разошлись пути-дорожки, и, кажется, теперь уж навсегда…

— Непорядок, — заметил Юра, когда профессор и его свита покинули палату. — Со мной вон сколько возились, а около тебя пять минут постояли.

— Так я же еще даже с лечащим врачом не познакомился, — ответил Данилов. — Что она может обо мне рассказывать?

— Наша ведьма может рассказать все, что захочет, — понизив голос, сказал сосед.

— Ведьма? — удивился Данилов. — Я в ней ничего такого не заметил. Правда, взгляд колючий, это есть.

— Не только взгляд — Юра порывисто соскочил со своей кровати и, сев на край даниловской, зашептал: — Тамара что хочет, то и делает, потому что у нее связь…

Юра многозначительно закатил глаза к потолку и замолчал.

— С космосом? — изумился Данилов.

— Каким, на хрен, космосом! — От возмущения Юра повысил голос. — С главным врачом!

Какая связь может быть у палатного врача с главным врачом, Данилов уточнять не стал. И так ясно, что объединяет их не общая любовь к живописи и не страсть к музыке Вивальди.

— А тебе-то чего? — Данилов первым нарушил молчание. — Или ты ревнуешь?

— Я жить хочу! — заявил Юра, обдавая Данилова запахом нечищеных зубов.

— И что? — Данилов слегка отодвинулся.

— А ничего! Ты про лекарственную мафию слышал что-нибудь?

— Слышал.

— Так вот — настоящая мафия здесь! — убежденно сказал Юра. Глаза его при этом заблестели. — Те спекулянты, которые в аптеках цены вздувают, это простые шестерки. Сявки на подхвате. Главное зло — здесь, и этот толстомордый хряк у них самый главный!

— Профессор, что ли?

— Он самый. Они занимаются испытанием лекарств на людях. Ты знаешь, сколько стоит один подопытный кролик, такой, как мы с тобой? Двести тысяч евро! А нам разве что перепадет? Вот!

Юра продемонстрировал Данилову кукиш.

— Ты вроде только-только поступил, — сказал Данилов. — Откуда такие подробные сведения?

— Мужики рассказали.

— А они откуда узнали?

— Слышали, как медсестры между собой говорили. А ты что, думаешь, я тебе пургу гоню?! — с места в карьер погнал Юра. — Не веришь? Тут были такие, были. Были — да сплыли! С концами!

— Я верю, — поспешил с ответом Данилов, про себя проклиная собственную опрометчивость. Угораздило же ввязаться в дискуссию с сумасшедшим! — Ты успокойся, пожалуйста.

— Я всегда спокоен! — гордо заявил Юра, немного понижая голос. — Ты вот что скажи — жить хочешь?

— Хочу. — Вообще-то ответ «не знаю» был бы самым искренним, но излишняя откровенность могла спровоцировать новую дискуссию, а этого Данилову не хотелось.

— Тогда вот! — Юра протянул правую руку, вцепился пальцами в верхнюю из пуговиц на пижаме Данилова и без труда, легким рывком оторвал ее. — Держи!

Пуговица легла в руку Данилова.

— Зачем ты так? — Данилов начал заводиться.

— Будешь тренироваться, — шепотом пояснил Юра. — Делать вид, что глотаешь, а на самом деле прятать за щеку или под десну. И не халтурь. Знаешь поговорку: «тяжело в учении — легко в бою»?

— Знаю.

— Только тренируйся здесь, а не в коридоре, — нахмурился Юра. — А лучше всего лежа под одеялом. Здесь даже у стен есть глаза…

— А уши? — машинально вырвалось у Данилова.

— Уши тоже есть. Так что бди и не бзди!

Данилов спрятал пуговицу в карман куртки.

— А спросят: «Где пуговица?» — скажи: «Потерял и не заметил».

Сочтя миссию по спасению Данилова завершенной, Юра вернулся на свою койку.

— Сейчас на обед позовут, — сказал он. — Немного осталось.

— Как тут кормят?

— Хреново, — скривился Юра. — До домашней еды им, конечно, как до неба, но есть можно… Видал я варианты и похуже. Плохо, что вилок не дают. Даже ложки — и то на входе получил, на выходе — сдал. Учет. Ты, кстати, куришь?

— Нет.

— Здесь начнешь, — обнадежил Юра.

Данилов не стал спорить. Закрыл глаза и вспомнил бухгалтера Берлагу из «Двенадцати стульев». Товарищ по несчастью, можно сказать, только вот бухгалтер попал в дурдом добровольно, пытаясь избежать наказания за свои махинации, а сам он оказался здесь по иронии судьбы. Кого-то эта ирония заносит в другой город, а кого-то в дурдом…

Хотя все логично. Если в голове у тебя — дурдом, хаос, то рано или поздно ты окажешься в настоящем дурдоме. Подобное тянется к подобному.

— В Писании сказано: «Всякий просящий получает, и ищущий обрящет, и стучащему отворят»[8], — медленно, с расстановкой, произнес Юра. — Так вот, здесь просящий не получит, ищущий не обрящет и стучащему не отворят. Потому что это — дурдом, земной филиал ада.

Глава четвертая. Напрасные слова, изнанка ложной сути…

— Нам пишут с Потешной…

Заведующий отделением, по своему обыкновению, был не в духе. Письмо — несколько сшитых металлической скрепкой листов бумаги — не дал в руки, а швырнул на стол. На Потешной улице находился Московский НИИ психиатрии. Хорошие вести оттуда обычно не приходили.

Безменцева взяла письмо в руки и пробежалась глазами по первым строчкам. Перевернула лист, другой и дошла до строк:

«Диагноз, установленный Тюрину Е. И. в психиатрической клинической больнице № 21 г. Москвы: „Расстройство личности и поведения вследствие дисфункции головного мозга“, не соответствует действительности и является несостоятельным по следующим основаниям:

1) При выставлении диагноза «расстройство личности» не были определены и описаны типы этих расстройств, без чего совершенно невозможно квалифицировать состояние больного.

2) Одновременно не были определены характер и причина возникновения якобы наличествующей у Тюрина дисфункции головного мозга, не описывались соответствующие ей личностные изменения.

3) Согласно принятому в настоящее время представлению о расстройствах личности они обычно проявляются еще в детском или подростковом возрасте, однако в анамнезе у гр. Тюрина Е. И. никаких указаний на отклонения в поведении не отмечено…».

Дальше читать не было необходимости, поэтому Безменцева вернула письмо заведующему, не отказав себе в удовольствии точно так же швырнуть его на стол. Только не с раздражением, а с пренебрежением. И еще демонстративно вытерла руку о свой белоснежный халат.

«Стерва!» — подумал Лычкин, заранее зная, что он сейчас услышит.

— Мое дело маленькое, Геннадий Анатольевич, — проворковала Безменцева. — Оттого и пай мой самый маленький. Крошечки с барского стола подбираю, но зато и спроса с меня никакого. Ошибусь — так заведующий поправить должен. Ну а если уж и кафедра была согласна с диагнозом…

Она присела, точнее, оперлась своими соблазнительными округлыми выпуклостями о край письменного стола, скрестила руки на груди и снисходительно посмотрела на заведующего.

— Тамара Александровна, — прошипел тот, — разве вы забыли, что этот старый хрыч был вашим протеже и кроме своей законной доли вы получили и положенные десять процентов? Неужели нельзя было получше разобраться в ситуации? Или хотя бы не заверять меня, что всех родственников — одна племянница? Откуда же поналезли все остальные претенденты на квартиру?

— Можно подумать, я своего родного деда госпитализировала! — фыркнула Безменцева и демонстративно отвернулась.

— Но подписывалась ты за него как за родного! И уверяла, что все чисто-гладко, просто деда надо подвести под оформление над ним опеки. А сама даже историю болезни толком не оформила.

— Так что же вы со Снежковым там подписывались?

«Эх, вставил бы я тебе по первое число, сучка драная, если бы не главный…» Созерцание зада Безменцевой вызвало у заведующего прилив желания, отчего он разозлился еще больше, теперь уже и на себя самого.

— Да вот так, Тамара, представь себе, не привыкли мы проверять за опытными докторами, как за сопливыми ординаторами! — воскликнул он, переходя на менее официальный стиль общения. — Доверяем коллегам!

— И правильно делаете.— Безменцева повернула голову и посмотрела прямо в глаза начальнику. — Потому что знаете — я все делаю правильно.

— И сейчас тоже? — Втайне радуясь удобной возможности отвести взгляд, заведующий указал глазами на злополучное письмо.

— И сейчас тоже, — подтвердила Безменцева. — Скажи-ка, Гена, кем лучше выглядеть — обычным дураком, каких в медицине, как и везде, пруд пруди, или заведомым мошенником? Дураком лучше, правда? Обвинят в халатности, в поспешности, в верхоглядстве, но не в фальсификации диагноза. Это же разные, совсем разные вещи. Ты согласен? В противном случае всем нам пришлось бы общаться со следователем, а так погрозят пальчиком да и забудут.

Она взяла со стола письмо, открыла его на последнем листе и прочитала:

— «Тюрин Е. И. психическим расстройством не страдает. Выставленный диагноз „Расстройство личности и поведения вследствие дисфункции головного мозга“ является необоснованным, не соответствующим действительности, а также принятой в настоящее время классификации болезней». Даже выговора не дадут, а если и дадут — переживем как-нибудь.

Заведующий молчал. Возразить было нечего — Безменцева была права, права по всем статьям.

Тамара Александровна легко оттолкнулась от стола и, вульгарно виляя задом («чувствует, тварь, что так и хочется завалить ее прямо в кабинете»), пошла к двери.

— Деньги ведь возвращать придется… — сказал ей в спину Лычкин.

— Только половину, не больше, — обернулась Безменцева. — Я договорюсь с племянницей. Ведь мы же старались, работали, время на деда тратили…

Можно было и ничего не возвращать, но подобное поведение чревато неприятностями. Деньги взял, а дела не сделал — скользкая ситуация.

Безменцева хотела еще что-то добавить, но вспомнила, что у нее еще не описан новый больной, и поспешила в шестую палату…

Данилов вернулся с обеда несолоно хлебавши. Дошел по коридору, вдоль которого цепью тянулись койки (Данилов знал, что сюда кладут тех, за кем надо присматривать, ведь индивидуальных постов на всех не напасешься: каждый пост — это один живой представитель среднего медицинского персонала), до столовой, получил от толстой тетки в грязноватом халате ложку и тарелку, встал в очередь за супом. Посмотрел на мутную коричневатую жижу, которую налили стоящему впереди парнишке, и перешел в очередь за вторым блюдом.

На новенького никто не обращал внимания. Персонал занимался своим делом — раздавал еду и контролировал процесс ее поглощения, а больные сосредоточенно ели. Данилов отметил, что практически все пациенты, кроме одного улыбчивого мужика (явного олигофрена, если судить по виду), очень сосредоточенны на чем-то своем. Даже смотрят не вперед, а словно внутрь, в себя. Оно и лучше — никто с разговорами не пристает, как Юра.

Сосед был здесь же — сидел за одним из двух длинных столов и усердно наворачивал суп, в который накрошил целый Эверест черного хлеба. По сторонам не смотрел — пялился на ложку, не иначе как боялся пронести ее мимо рта.

Второе впечатлило еще меньше первого. По правде говоря, картофельное пюре с двумя мясными (а на самом деле, скорее всего — псевдомясными) биточками выглядело не так уж и плохо, но Данилов его не захотел. Выпил стоя стакан теплого чая, сдал той же тетке чистыми тарелку и ложку и вышел в коридор.

Почитал «наглядную информацию» — «Перечень предметов, запрещенных для передачи больным» (мобильные телефоны, ложки, ножи, вилки, бритвенные лезвия, пилки для ногтей, иглы и всякие другие металлические предметы) и «Правила передачи передач», да-да, именно так. Передачи нельзя было передавать в стеклянной посуде и в термосах. Также запрет касался скоропортящихся продуктов, консервов (в любой таре), сушек (чем им сушки не угодили, они же не портятся?), чая, кофе, какао и «несваренных круп». «Наглядную информацию» защищали помутневшие от времени листы оргалита, прикрепленные к стене шурупами с расточенными шляпками — не вывинтить. Психиатрия.

Дверь, ведущая из отделения наружу, тоже была «психиатрической» — с откидным окошком, запертым на большой шпингалет, и дополнительным замком, отпираемым универсальным четырехгранным металлическим «ключом-ручкой». Подобные замки можно увидеть в поездах. У всего персонала есть ключ от всех дверей, а у больных его нет. На ночь отделение запирается и на обычный замок, ключ от которого хранится у постовой медсестры.

Пост в отделении находился за деревянной загородкой и оттого немного напомнил Данилову барную стойку. Сидевшая на посту медсестра скользнула по Данилову взглядом и продолжила свое дело — проверку листов назначений. Данилов пошел дальше. Он помнил, что дверь его палаты находится напротив процедурного кабинета, но номера ее не знал и оттого удивился про себя прикольному совпадению — на двери красовалась трафаретная цифра «6», нанесенная коричневой краской. Совсем как у Чехова, только сосед не такой колоритный, как чеховские герои. Впрочем, может, еще проявит себя…

Вид из окна палаты сквозь внутреннюю, запертую на висячий замок железную решетку не порадовал — кусок бетонной ограды, угол соседнего корпуса, одноэтажное кирпичное здание (морг, что ли?), к которому сбоку прилепилась помойка — десять металлических контейнеров в два нестройных ряда. Помойка сулила много шума по утрам, или когда там у них принято заменять полные контейнеры пустыми?

Постояв с минуту у окна, Данилов улегся на свое место поверх одеяла. «Надо будет попросить у Елены детективов, — подумал он. — Или записаться в больничную библиотеку. Здесь же должна быть библиотека. Впрочем, ходить туда будет можно лишь тогда, когда разрешат прогулки… Так что придется обратиться к Елене. А то тут от скуки с ума сойдешь. Хотя нет, с таким соседом, как Юра, не заскучаешь. К сожалению…».

Подумал о том, как бы на пустующие койки не положили кого похуже Юры, и за неимением дерева под рукой (тянуться до подоконника не хотелось) костяшками пальцев несильно постучал себя по голове, немного удивившись неожиданной чистоте звука.

В этот момент дверь открылась — пришел Юра.

— Что-то я тебя на обеде не видел, — сказал он, забираясь под одеяло.

— Да я только чаю выпил и ушел, — ответил Данилов. — Аппетита нет.

— Появится, — обнадежил Юра и заворочался, поудобнее устраивая голову на подушке.

Едва он затих, как дверь снова открылась и женский голос позвал:

— Спиридонов!

— Я-а! — не сразу откликнулся Юра.

— Выходи, сколько тебя ждать!

Поминая чью-то мать, Юра поднялся и вышел — не то на процедуры, не то на обследование. Данилов недолго скучал в одиночестве — минут через пять к нему пришла врач.

— Если вы еще не знаете, то меня зовут Тамара Александровна, — проинформировала она. — Я буду вами заниматься.

Села на Юрину койку, закинула ногу на ногу и занялась Даниловым.

Данилову палатный врач не понравилась, что называется, с первого взгляда. Если во время профессорского обхода она держалась нейтрально-отстраненно, то сейчас, при беседе с глазу на глаз, ее манера общения стала снисходительно-покровительственной.

В анамнезе Тамара Александровна копаться не стала (хоть на том спасибо — повторения ночного «допроса» Данилов не выдержал бы). Осмотром тоже пренебрегла — хватило того, что при профессоре измерила давление и прослушала легкие. Чуть медленнее, чем во время недавнего обхода, пролистала историю болезни, осведомилась насчет непереносимости препаратов и заявила:

— Ну, что же, Владимир… Александрович, начнем вас лечить. Человек вы молодой, трудоспособного возраста, поэтому к лечению, я надеюсь, отнесетесь ответственно. Здоровье — это ведь как бизнес, сколько в него вложишь, столько и отдачи получишь.

Намек «неплохо было бы и раскошелиться» был прозрачен до невозможности, но Данилов предпочел пропустить его мимо ушей.

— А на сколько вы планируете задержать меня здесь? — спросил он.

— Ну вы же доктор… — укоризненно протянула Безменцева, склонив голову набок и окидывая Данилова оценивающим взглядом, словно прикидывая, сколько с него можно получить и чего от него стоит ожидать, — должны понимать, что такие вопросы с кондачка не решаются… Существуют сроки. Попытка суицида — это ведь не насморк.

— Да не было, если разобраться, никакой попытки! — возразил Данилов. — Была депрессия, но я имел на нее право…

— Я понимаю. — Безменцева встала, давая понять, что разговор окончен. — Осваивайтесь, я назначу вам лечение. Не забывайте, что у нас режим. Нельзя выходить из отделения, первую неделю нет свиданий, а дальше — посмотрим, мобильные телефоны, острые предметы… да что я вам объясняю, вы же год ходили на кафедру психиатрии.

— А как можно позвонить домой?

— Ну-у… — протянула Безменцева. — Можете попросить вечером постовую сестру. Я предупрежу, чтобы вам разрешили. Только недолго, ладно?

— Договорились.

— Прекрасно.

Безменцева ушла.

«Влип так влип», — подумал Данилов.

Главное — не «возникать» и не суетиться. Иначе добрые доктора сразу же прилепят еще один диагноз или «утяжелят» существующий. Это — дурдом, а не обычная больница, где можно «качать права», лежа в отделении. Здесь все иначе, для того чтобы «качание прав» не обернулось лишними и совершенно ненужными проблемами, надо сначала выйти отсюда. Причем выйти по-хорошему, не сбежать, а именно выписаться.

Сбежать из психиатрической клиники не так уж и трудно, особенно для человека, способного планировать и рассчитывать, а кроме того, хотя бы в общих чертах представляющего структуру клиники. Если разжиться белым халатом и «форменной» обувью — традиционными белыми сабо из искусственной кожи, столь (и как утверждают злые языки — не без выгоды) любимыми департаментом здравоохранения, то все кордоны можно миновать совершенно беспрепятственно, «закосив» под нового сотрудника, хотя бы консультанта-совместителя.

Но тогда вдогонку из клиники немедленно полетит сообщение в психоневрологический диспансер по месту жительства. Факт побега из отделения всегда трактуется как косвенное подтверждение психиатрического диагноза (можно подумать, что нормальные люди со здоровой психикой смогут здесь долго находиться, не предпринимая попыток убежать!). Значит, будут проблемы. Допуска к работе с наркотиками Госнаркоконтроль уже не даст, а это значит… Хотя патологоанатомам этот допуск и на хрен не нужен — они с наркотиками дела не имеют. Но права уже можно не получить… да и вообще — жизнь с подобным ярлыком не очень-то приятна. Но опять же — с какой стороны посмотреть. Некоторых психиатрический диагноз здорово выручает, спасая от тюрьмы. Что теперь — заняться криминалом? Нет, лучше полежать, дать возможность коллегам спокойно во всем разобраться и уйти с диагнозом невроза или чего-то в этом роде. Заодно и нервы немного привести в порядок, а то да — расшатались они.

Данилов вспомнил, как деловито он готовил себе петлю, и вздрогнул. Нет, решено — с алкоголем покончено раз и навсегда. Без всяких оговорок и исключений, типа «пивка по пятницам» и рюмочки за ужином. Зеленому змию только дай поблажку — он в любую щель влезет. Отныне самый крепкий напиток, который можно себе позволить, — это кефир. Нервы он, конечно, не успокаивает, но надо смотреть в корень проблемы, устранять причину. А причина где? В голове. Вот и надо разобраться с дурдомом, царящим в мозгах, тогда и из настоящего выпишут без последствий.

А что — время есть, успокаивающих дадут, если что, и сеансы гипноза могут назначить… отсыпайся, приходи в себя, входи в норму. Это даже хорошо, что отделение режимное — большая отгороженность от мира способствует концентрации на внутренних проблемах, недаром же люди в монастырь уходят.

В палату вернулся недовольный Юра.

— Какого-то хрена на рентген погнали, — пожаловался он.

— Легкие не в порядке? — спросил Данилов, проявляя свою въедливую докторскую сущность.

— Не, голову смотрели. — Юра плюхнулся на свою койку. — Все равно опасно, правда?

— В смысле? — Данилов не знал, чем может быть опасна рентгенография черепа. Разумеется, если она проведена по правилам. — Боишься, на потенцию повлияет?

— На мою потенцию ничего не влияет, — с явной гордостью признался Юра, — даже приезд тещи. Я другого опасаюсь — вдруг они зомбируют рентгеном.

— Ты чего?! — От удивления Данилов даже приподнялся, опершись на локоть.

— Ничего! — в тон ему ответил Юра. — Ты что, телевизор не смотришь?

— Нет, — честно признался Данилов. — Телевизор для меня — приложение к DVD-проигрывателю.

— Надо смотреть, — назидательно заметил Юра. — Надо быть в курсе. Мозг — это что? Это импульсы. А импульсы чем управляются? Волнами! А что такое рентген? Это лучи!

Данилов вспомнил про Юрину каску, выложенную изнутри фольгой, о которой говорили врачи на обходе, и поспешил сменить тему.

— У тебя ничего почитать нет? — спросил он.

— Тоска заела? — понимающе улыбнулся Юра и с видом бывалого человека (вот что делает разница в несколько часов при поступлении) посоветовал: — Попроси у девок на посту. Там много книжек. Только бери те, что в мягкой обложке.

— Почему?

— Потому что в твердый переплет много чего вделать можно, — усмехнулся Юра. — Хотя бы — микрофон.

— Так его и в стену можно вделать, — возразил Данилов.

— Можно и в стену, — согласился Юра. — Но в переплет — удобнее всего. К нему тогда батарейки не нужны — ты книгу в руках держишь, и микрофон от тепла рук заряжается. Вечная вещь!

— Учту на будущее, — пообещал Данилов.

— Учти, — разрешил Юра.

Внимательно посмотрел на Данилова, словно прикидывая, стоит задавать вопрос или не стоит, и, решившись, спросил:

— А ты вправду повеситься хотел или просто жену пугал?

— Не знаю, — уклонился от прямого ответа Данилов, подумав о том, что психиатрический анамнез не следует зачитывать во всеуслышание во время обхода, лучше, наверное, делать это хотя бы в ординаторской. — Но не пугал уж точно. Кто ж так пугает?

— Самый верный способ, — возразил Юра. — Действует лучше развода!

— Почему?

— Да потому что развод оставляет бабе шанс, надежду, что ты передумаешь и снова к ней вернешься. А тут уж — навсегда. Повтора не будет. Я своей как-то раз сказал, мол, будешь дальше мозг сверлить — с балкона прыгну. Она сразу заткнулась, живем-то мы на девятом этаже…

— И надолго? — скептически поинтересовался Данилов.

— Что — надолго?

— Заткнулась надолго?

— Неделю держалась. — Юра снова улыбнулся. — Рекорд, можно сказать. А ты что — и вправду доктор?

— Да.

— По каким делам?

— По мертвым. Я патологоанатом.

Данилову было очень интересно, как сосед отреагирует на его слова, но Юра никак не отреагировал. Только поинтересовался:

— Платят хорошо?

— Нормально.

— Ну и ладно. За деньги можно и с покойниками повозиться. Слушай, а у тебя там, на работе, никто не оживал?

— Нет, — рассмеялся Данилов. — Воскресших мертвецов я не видел.

— А бывает, — покачал головой Юра, но дальше углубляться не стал. — Ладно, давай спать. Знаешь, как говорят: «Почему бык гладок?».

— Поел — и на бок, — ответил Данилов, закрывая глаза.

Уснул он сразу, видимо мозгам, утомленным переизбытком столь разнообразной и неожиданной информации, требовался отдых для того, чтобы расставить все впечатления по полочкам.

Разбудила Данилова медсестра, разносившая вечернюю порцию таблеток. Вообще-то во всех без исключения медицинских учреждениях полагается, чтобы пациенты принимали назначенные им таблетки и капсулы в присутствии среднего медицинского персонала. Но обычно это правило не соблюдается. Более того — в целях экономии времени и сил медсестры «оптимизируют» свою работу, раздавая утром сразу три порции лекарств — на весь день. Заведующие отделениями и старшие сестры смотрят на это сквозь пальцы, ведь медсестрам в стационаре дел хватает.

Другая ситуация в психиатрических стационарах. Здесь таблетки с капсулами не только разносятся столько раз, сколько положено, но и принимать их надо в присутствии персонала. А то кто-то выбросит, а кто-то начнет копить, чтобы потом съесть целую горсть. Хорошо, если для того, чтобы словить кайф, а если для того, чтобы свести счеты с жизнью?

Данилову достались две таблетки — беленькая и желтенькая, чуть покрупнее.

— Что это? — поинтересовался он.

— Спросите у доктора, — ответила медсестра. — Нам запрещено отвечать на подобные вопросы.

Данилов хотел процитировать ей соответствующий абзац из законов, но память подвела, не подсказала нужные слова. Поэтому он взял кулечек с таблетками, вытряхнул их в ладонь и проглотил не запивая.

Медсестра ушла. После ее ухода Юра, явно решивший, что Данилов искусно провел медсестру, показал ему кулак с оттопыренным большим пальцем, молодец, мол, так держать…

Неприятная докторша не обманула — предупредила медсестру, и та разрешила Данилову, подошедшему к ней в десятом часу вечера, позвонить домой. Не из ординаторской, которая, по примеру многих психиатрических клиник, была отделена от палат той самой дверью с откидным окошком, а прямо с поста.

— Быстро и тихо! — строго предупредила медсестра. — И только на городские телефоны!

Многие из больных, лежавших в коридоре, уже спали.

Елена взяла трубку сразу же после первого звонка.

— Это я, — в ответ на ее тревожно-отрывистое «Да?» сказал Данилов.

— Как ты? — Голос у Елены был усталым.

— Нормально.

— Я завтра подъеду днем, ты в каком отделении?

— Я в каком отделении? — спросил Данилов у медсестры, читавшей книгу.

Та, не отрываясь от своего занятия, показала два пальца.

— Во втором, шестая палата… — сказал Данилов в трубку.

— Врач Безменцева Тамара Александровна, — так же, не прекращая чтения, подсказала медсестра.

Данилов повторил все для Елены.

— Что тебе привезти? — спросила она.

— Трусы-носки, детективы, пожалуй, все. Да, вот еще — привези, пожалуйста, пряников, только не мятных.

— Только пряников? — удивилась Елена.

— Ну, пару-тройку яблок, — надумал Данилов, — и больше ничего. Тут нормально кормят.

За ужином он съел творожную запеканку и, надо признать, сильно разочарован не был. Впрочем, творог испортить трудно.

— А соки? — предложила Елена.

— Я тебя умоляю! — отказался Данилов. — Зачем таскать такую тяжесть?! Вы-то там как?

— Нормально.

— Тогда пока.

Данилов положил трубку и поблагодарил:

— Спасибо.

— Пожалуйста. — На этот раз медсестра соизволила оторвать взгляд от книги. — У вас сегодня кровь с мочой не брали?

— Не брали.

— Тогда утром возьмем. — Медсестра сделала пометку в раскрытой тетради, лежащей ее на столе. — Идите спать.

— А баночку для мочи? — напомнил Данилов.

— Утром дадим. У нас заранее ничего не выдается. Мало ли что можно с баночкой сделать.

— Так и на простыне можно повеситься, — пошутил Данилов.

— Вы поосторожней со словами, — посоветовала медсестра. — А то мигом в коридор переедете, под пригляд.

— Больше не буду, — заверил Данилов. — Спасибо, что предупредили.

— Это — психиатрическая клиника, — веско, со значением, сказала медсестра и снова уткнулась в книгу.

На лежащих в коридоре пациентов она, как заметил Данилов, особого внимания не обращала.

«Психиатрическая клиника — это когда на занятия приходишь, а когда лежишь, то это дурдом, — подумал Данилов, шагая по коридору. — Хотя если разобраться, то слова ничего не меняют. Слова, слова, напрасные слова, изнанка ложной сути… нет, кажется там, в романсе, было другое слово… обертка ложной сути… нет, опять не то…».

Истертые подошвы больничных тапок отчаянно скользили по не менее истертому линолеуму. Или это принятые таблетки так повлияли на координацию движений?

Уже в постели он наконец вспомнил нужное слово («виньетка, конечно же виньетка») и почувствовал, как с плеч свалилась невидимая гора. Как же мало иногда нужно человеку для счастья. Ну, если не для счастья, то хотя бы для радости…

Глава пятая. шизофрения — это расщепление разума.

Чем, собственно говоря, параноик отличается от обычных людей?

Избыточной подозрительностью и неверной оценкой ситуации. Галлюцинаций у параноиков не бывает. Им хватает надуманных подозрений в том, что вокруг — одни враги или почти одни враги.

Сомнения, недоверие, подозрительность, злопамятность, болезненная ранимость, агрессивность — вот основные черты параноика.

Провидение решило, что одного Юры Данилову не хватит для полного счастья, и в шестую палату положили Михаила Вениаминовича, школьного завуча и по совместительству преподавателя математики. За сорок лет своей жизни Михаил Вениаминович впервые оказался в психиатрической больнице и радости по этому поводу не выказывал. Наоборот, всячески пытался убедить как лечащего врача, так и соседей по палате в своей абсолютной, совершенной, безукоризненной нормальности.

Разумеется, Михаил Вениаминович был непризнанным гением.

— Я работаю в школе, чтобы иметь свободное время для решения одной проблемы, — сообщил он при знакомстве. — Очень важной проблемы, не мирового, а, можно сказать, вселенского масштаба!

Данилов мудро не стал ничего уточнять, а менее сведущий в психиатрии Юра спросил:

— А что за проблема?

— Это не для средних умов, — отрезал Михаил Вениаминович.

Юра не обиделся — он сознавал свою необразованность.

Жилось Михаилу Вениаминовичу нелегко. Дома его пыталась извести жена, коварная, жестокая и весьма развратная женщина, имевшая чуть ли не дюжину молодых любовников.

— Она не хочет разменивать квартиру, вот и пытается меня отравить. Причем травит с умом, постепенно, чтобы было похоже на болезнь. Но я не дурак — дома я давно уже ничего не ем и не пью. Кроме воды из-под крана, которую она отравить не может. И то на всякий случай сначала спущу воду минут пять, а потом уже пью. Завтракать и обедать приходится на работе, а без ужина я легко обхожусь, привык.

На работе у несчастного Михаила Вениаминовича были другие сложности. Директор школы, недавно достигший пенсионного возраста, видел в Михаиле Вениаминовиче опасного претендента на свое место.

— Этот старый козел не понимает, что мне его кресло — тьфу! — горячился Михаил Вениаминович. — Да я скоро стану президентом Академии наук, если не выше… Только идиот может подумать, что я мечу на место директора какой-то богом забытой школы в спальном районе!

Увы, директор школы был идиотом. Желая опорочить и нейтрализовать Михаила Вениаминовича, он подсылал к нему целые стаи соблазнительниц из числа школьниц. Директорский план был прост, как все гениальное: упечь Михаила Вениаминовича за решетку по обвинению в растлении малолетних.

— Представляете, той, кому удастся меня соблазнить, этот мерзавец пообещал золотую медаль!

— Прямо так и пообещал? — не поверил Юра.

— Был педсовет, на которое меня не пригласили. Сделали вид, что забыли пригласить. Так вот, на нем директор объявил, что ученица, которая меня соблазнит, получит золотую медаль, а педагог, который снимет все это на камеру, займет мое место!

— Вот тварь! — пригорюнился Юра. — Досидел на своем месте до пенсии, так уйди, уступи по-хорошему…

— Дождешься от него, — хмыкнул Михаил Вениаминович. — Он всех купил снизу доверху!

Так оно, скорее всего, и было, поскольку жалобы Михаила Вениаминовича на творившийся произвол не привели к восстановлению справедливости. Напротив, честный человек угодил в дурдом.

— Но они рано радуются! — потрясал в воздухе кулаками Михаил Вениаминович. — Я им покажу, где раки зимуют!

— Такое спускать нельзя, — поддержал Юра. — Надо жаловаться!

— Это я умею, — заверил Михаил Вениаминович. — Будет и на моей улице праздник! Да и местным карателям достанется! Сейчас не старые времена!

«Местные каратели» в лице доктора Безменцевой на угрозы Михаила Вениаминовича реагировали с оскорбительным флегматичным безразличием. Не волнуйтесь, уважаемый, вот полечим вас и отпустим на все четыре стороны. Но отпустим только тогда, когда сочтем нужным. Так-то вот, и никак иначе.

На следующий день Михаил Вениаминович уже полностью освоился в отделении и превратился в Мишу для Данилова и в Миху для Юры. Он успел поскандалить в столовой, объясняя буфетчице, каким должен быть правильно заваренный чай, и оттого ходил по отделению гоголем.

Данилов заметил, что среди больных, лежащих в отделении, не принято много общаться друг с другом. Каждый сам по себе, ну, в самом широком смысле общение могло ограничиваться палатой, не более того. Юра и Миша на фоне прочих собратьев по несчастью казались ему самыми «живыми», что ли. Или поначалу все такие яркие, а по мере увеличения срока пребывания тускнеют и замыкаются в себе?

Данилов вспомнил, как однажды Полянский, искренне считавший психиатрию лженаукой, а психиатров — шарлатанами, высказался по поводу «психиатрической методики»:

— Все это делается так — берется какой-нибудь бедолага, не имеющий никаких психических расстройств, и по совокупности притянутых за уши симптомов объявляется психически больным. Он госпитализируется, последовательно проходит все этапы так называемого лечения и в том случае, если он не свихнется на самом деле, по завершении этого самого лечения признается выздоровевшим. Но не полностью, клеймо хроника-психа остается на нем навечно.

— А если человек действительно болен психически? — спросил Данилов. — Что тогда?

— Тогда все гораздо сложнее. Если в руки к этим шарлатанам попадает пациент с реальными психическими проблемами, то они, не заморачиваясь, ставят ему первый пришедший на ум (разумеется, на их ум) психиатрический диагноз и начинают грузить его нейролептиками и транквилизаторами. И пьет он их всю оставшуюся жизнь, заглушая свою симптоматику. Типа — лечится и даже выздоравливает, то есть слегка компенсируется. Ты обрати внимание на то, насколько психиатры не любят снимать или менять однажды поставленные диагнозы. Даже если этот высосанный из пальца диагноз идет вразрез с объективными данными, они все рано с завидным упрямством будут стоять на своем. Сдохнут, но неправоту свою не признают! Да и какая там может быть правота — вся эта, с позволения сказать, «наука» высосана из пальца. Мне еще во время практических занятий смешно было наблюдать их вечную полемику по поводу диагнозов. Какая, к собачьей матери, разница, чем именно по их классификации болен пациент, если лечение всегда одно и то же — аминазин с галоперидолом? Ну, еще трифтазин и сонапакс. О чем тут вообще можно разговаривать — я не понимаю! Искренне недоумеваю — как вообще можно работать психиатром? Это же чистейшей воды шаманство!

Данилов тогда, помнится, посмеивался над горячностью друга. У него и в мыслях не было, что когда-нибудь, причем довольно скоро, он, Владимир Данилов, совершенно нормальный человек с совершенно нормальной наследственностью, ведущий совершенно нормальный образ жизни, вдруг ни с того ни с сего окажется пациентом психиатрической клиники. Поистине — от тюрьмы, от сумы да от дурдома не зарекайся!

С психиатрией у Полянского и его семьи были личные счеты. Когда-то, еще при социализме, в психушке долго, несколько лет, продержали двоюродного брата его матери, выступавшего с критикой социалистического строя. Существовал в ту пору восхитительный и совершенно универсальный диагноз «вялотекущая шизофрения», который можно было спокойно «прилепить» каждому и любому. В современной международной классификации болезней такой диагноз отсутствует, но в России его кое-где больному еще могут поставить. По старой, так сказать, памяти.

Четвертым соседом по палате стал Славик, тридцатилетний «бомбила», имевший за плечами два «срока» стационарного лечения, но в других больницах.

Славика уже лет пять преследовали соседи по дому, которым приглянулась его однокомнатная квартира. Соседи обложили свою жертву со всех сторон — наставили по квартире скрытых камер, рассовали подслушивающие устройства и даже подключили к вентиляции трубы, по которым время от времени подавали усыпляющий газ.

— Я засну, а они приходят, отпирают дверь своими ключами и начинают обыскивать квартиру… — От пережитых волнений Славик начисто облысел и выглядел лет на двадцать старше. — Заглядывают повсюду, даже пол вскрывают…

— Зачем? — спросил Данилов.

Палата коротала время в ожидании ежедневного обхода.

— Как зачем? — Славик оглянулся на дверь, словно соседи могли прятаться за ней. — Ищут завещание. Ведь я могу составить завещание? Могу! И тогда квартира уплывет из их рук. А они этого допустить не могут, потому что тогда все придется начинать заново…

Злоумышленники терроризировали Славика не только дома, но и во время работы — подсаживались к нему под видом пассажиров и начинали запугивать.

— Один такой тормознул меня на Варшавке и говорит: «На улицу Вишневского за тысячу доедем?» Я согласился. Сначала все было нормально, ехали, о бабах разговаривали. А потом, когда на светофоре встали, он говорит: «Вон в той башне дед жил на первом этаже, так его за квартиру зарезали. Очень опасно сейчас квартиру в Москве иметь. Лучше уж дом в деревне». Пришлось его там же и высадить. Не люблю, когда мне угрожают… А другой сел на Павелецкой площади, все продумано, как будто только в Москву приехал, даже сумку спортивную газетами набил, и спрашивает: «Не сдает ли кто из знакомых однокомнатную квартиру на длительный срок?» А у самого на лбу написано, что он агент!

— Чей? — спросил Данилов и наткнулся на осуждающе-недоуменные взгляды всех троих соседей.

«Разве непонятно, чей он агент? — читалось во взглядах. — Конечно же соседский!».

— Тебе жениться надо. — Юра поспешил сгладить хорошим советом неловкость, вызванную дурацким вопросом Данилова. — Вдвоем легче.

— Жениться трудно, — вздохнул Славик. — Надо быть точно уверенным в человеке, на все сто, а как ей в душу заглянуть? Ведь они могут подставить мне какую-нибудь приезжую проститутку, я на ней женюсь, а она меня в первую же ночь отправит на тот свет и останется при квартире! Если они захотят — они это сделают!

Славик рассказал, что в последнее время он, устав от психологического давления, почти не выходил из дома, разве что в ближайший продуктовый магазин.

— Проел почти всю заначку, но все без толку — когда им было надо, они пускали газ, и я тут же засыпал… Представляете, когда они поняли, что по-хорошему я не съеду, они заминировали мне унитаз! Я захожу утром, а крышка на бачке лежит не так, как обычно. Ну, думаю, все ясно — только тронь, и взорвется! Так я больше в туалет и не заходил, на балконе все дела делал…

— Шизофрения — это расщепление разума, — ни с того ни с сего сказал Миша.

— Это у тебя шизофрения! — огрызнулся Славик. — А у меня крупные проблемы.

Миша не стал спорить.

Скорее всего, именно превращение балкона в туалет и послужило поводом для госпитализации, на которую уставший от длительной борьбы Славик согласился с радостью.

— Во-первых, сюда они не сунутся, — объяснял он, продолжая тем не менее то и дело оглядываться на дверь. — Во-вторых, пока я здесь — у меня алиби.

— Какое? — спросил Юра.

— Настоящее, — коротко ответил Славик и поджал губы, давая понять, что комментариев не будет, но не выдержал и продолжил: — Я вот хочу попросить доктора, чтобы на ночь меня в смирительную рубашку одевали…

— Зачем? — хором спросили все трое слушателей.

— Чтобы я во сне не подписал бы им никакой бумаги.

А то вдруг…

— Смирительных рубашек сейчас уже нет, — сказал Данилов.

— Да ну! — не поверил Юра.

— Есть, я в кино видел, — возразил Славик.

— А что вместо них? — спросил практичный Миша.

— Веревки? — предположил Юра.

— А вместо них широкие матерчатые ремни, которыми привязывают к кровати, — ответил Данилов.

— Это правильно, — одобрил Юра, — следов не останется.

От смирительных рубашек отечественная психиатрия давно уже отказалась из соображений гуманности. Однако Данилов мог допустить, что где-то смирительные рубашки остались. Негласно, тайно. Ведь людям всегда так тяжело расставаться с чем-то привычным, особенно если это привычное существенно облегчает работу.

— Вовка знает, он сам врачом работал, — прокомментировал Юра.

— И работаю, — поправил Данилов.

Соседи по палате немного его раздражали, но он понимал, что судьба послала ему не самый плохой вариант и что без них было бы скучно — невозможно весь день читать детективы. Развлечения ради поставил Славику диагноз параноидной формы шизофрении и, когда до их палаты добрались заведующий отделением и Безменцева, ухитрился подглядеть диагноз на титульном листе Славиковой истории болезни. Так и есть — «Шизофрения, параноидная форма».

Проявленный Даниловым интерес не укрылся от внимания заведующего отделением.

— А этот твой доктор-суицидальщик, как его… — сказал он Безменцевой уже в ординаторской.

— Данилов.

— Да, Данилов. Он, я смотрю, из любопытных. Ты с ним поосторожнее.

— Есть вариант, что он повесится у нас? — усомнилась Безменцева. — Навряд ли…

— Есть вариант, что он будет совать свой нос куда не надо, — нахмурился заведующий. — Дай-ка его историю…

Минутой позже история Данилова вернулась к лечащему врачу.

— Зипрексы с пиразидолом ему явно недостаточно. — Заведующий закатил глаза к потолку и в задумчивости пожевал губами.

— Может, для начала дозу увеличить? — предложила Безменцева.

— Давай, — «благословил» начальник. — А там посмотрим. Не люблю я врачей, а в пациентах — особенно.

— Все Девяткина забыть не можете? — усмехнулась Безменцева, открывая историю болезни Данилова сзади, там, где был вклеен лист назначений.

— Его забудешь… — буркнул Лычкин и вышел из ординаторской.

Доктор Девяткин, по признанию самого Лычкина, выпил у него всю кровь и чуть не довел до самоубийства.

Впрочем, сначала Девяткин казался всем тихим и безобидным шизофреником. Диагноз ему был выставлен довольно поздно — на шестом десятке, до этого родственники, друзья и коллеги, должно быть, считали его чудаком. Обычным чудаком, которых на Руси пруд пруди. Ну да, иной раз раздражается по пустякам, может накричать на пациентов (Девяткин работал урологом в обычной городской поликлинике), часто бормочет себе под нос что-то невнятное, словно разговаривая с невидимым собеседником. Чудак? Определенно — чудак. Но — непьющий и, как говорится, безотказный. Всегда примет всех, кто явился к нему на прием, хоть по записи, хоть не по записи, никогда не откажется подменить «заболевшего» очередным запоем хирурга, может хоть месяц беспрекословно работать в одиночку, без медсестры. Найдите-ка еще в Москве грамотного, квалифицированного уролога, который согласится дольше двух дней работать без медсестры, не снижая нагрузки! Если и найдете, то им окажется какой-нибудь бедолага-доктор из Средней Азии, подвизающийся в поликлинике, что называется, на птичьих правах.

Коллеги любили доктора Девяткина, а начальство ценило.

Но всему есть предел. Когда доктор Девяткин стал рассказывать всем и каждому, что им управляют инопланетяне, коллеги и администрация поликлиники сильно встревожились. Совершенно не разделяя радости Девяткина, которому выпала великая, неслыханная честь стать Первым Полномочным Послом Мирового Разума (именно так называл свою новую должность счастливчик), главврач позвонил по «ноль три» и, являя пример истинного героизма и самопожертвования, развлекал Девяткина беседой в своем кабинете до приезда «скорой» (Девяткин пришел к главному врачу с заявлением об увольнении).

Быстро освоившись в отделении, Девяткин заскучал. Его можно было понять — назначенные препараты делали невозможным общение с мировым разумом. От нечего делать Девяткин стал внимательно приглядываться к окружающей действительности и увидел много интересного. И услышал тоже.

Например, он услышал, как старшая медсестра предупреждала постовую о том, что феназепам сегодня никому из больных давать не надо, так как его выписали чуть ли не всему отделению только для того, чтобы списать требуемое количество для личных нужд Геннадия Анатольевича.

Информация до поры до времени отложилась в голове Девяткина. Немного позже он услышал, как один из врачей сказал медсестре:

— Сейчас ко мне привезут знакомого на промывку, уложи его в процедурном и зови меня.

Часом позже по отделению в процедурный кабинет под ручку провели трясущегося, бледного, небритого мужика в дорогом костюме.

Персонал не стеснялся больных. Во-первых, что они поймут, эти психи, находящиеся под прессингом нейролептиков и транквилизаторов? А во-вторых, кто им поверит? Привиделось, не иначе.

Процедурный кабинет использовался не только для выведения клиентов из запоя, но и для романтических встреч. Это заведующему отделением хорошо — у него есть свой кабинет, запирающийся на два замка. А что делать тем, у кого такого счастья нет? В ординаторской особо не разгуляешься: во-первых, она одна на всех, а во-вторых, туда постоянно кто-то суется. То рентгенснимки принесут, то анализы, то кто-то из консультантов заявится…

К консультантам Девяткин тоже приглядывался. Видимо, не нравились ему эти консультанты, гневили они чем-то мировой разум. А как не гневить? Терапевт тайком приносила какому-то своему знакомцу плоские, двухсотпятидесятимиллилитровые бутылочки с коньяком, невропатолог в открытую вымогала деньги за консультацию, а вызванный ночью хирург был настолько пьян, что облевал не только того, к кому его вызвали, но и его соседей по палате. Одним из соседей оказался Девяткин.

Ну и по мелочам — денежки медсестрам и санитарам, «субсидии» лечащим врачам… Все об этом знают, но одно дело, когда все знают, и совсем другое, когда в департамент здравоохранения поступает жалоба на порядки в конкретном отделении конкретной больницы. Да еще с подробнейшими комментариями и непременным указанием даты и времени. Это уже не жалоба, а прямое руководство к действию.

— Я бы еще понял, если бы такую телегу накатал какой-нибудь старый пердун из адвокатов! — возмущался заведующий отделением. — Но свой же коллега, врач, которого мы ничем не обидели! Можно подумать, что он сам никогда с больных ничего не брал и ни разу не «натянул» кого-нибудь из медсестер в своем кабинете!

Не исключено, что в бытность свою простым врачом Девяткин так и поступал — брал взятки, вступал в краткосрочные сексуальные контакты с сестрами прямо у себя в кабинете, а может быть, даже и мухлевал с рецептами для льготников. Но все это было раньше, в той, прошлой, скучной жизни. Став Первым Полномочным Послом Мирового Разума, Девяткин внутренне переродился. Ощутил свою ответственность за все, что творится вокруг, и начал бороться со злом. И надо сказать, бороться весьма эффективно. Ведь чем так опасны врачебные жалобы на своих коллег? Да тем, что врачи сами часть этой системы. И они прекрасно знают, на что следует обратить внимание и куда надо писать. И какими словами. И вообще — на чем лучше сделать акцент.

— Попадись он мне, кверулянт[9] хренов! — скрипел зубами заведующий, расписываясь у больничной кадровички за строгий выговор с занесением. — Ох, не пощажу!

Девяткин, выправивший себе инвалидность, в это время, наверное, сидел дома и строчил очередную кляузу. Попадать в руки Геннадия Анатольевича он не спешил.

Обошлось малой кровью — на главного врача наорали в департаменте, заведующий и старшая сестра огребли по «строгачу», врач, во время дежурства лечивший клиентов со стороны, тихо слинял в другую клинику. Геннадий Анатольевич втайне, про себя, не переставал радоваться тому, что дотошный жалобщик увидел только верхушку айсберга, не заметив его гораздо большей «подводной» части. Но все равно ему долго было тревожно и неприятно.

— Чего ты так нервничаешь, Гена? — спросила однажды жена.

— Не хочу, чтобы из-за какой-то сволочи меня поперли из заведующих.

— Ты же честно купил свое место, — удивилась жена.

За назначение на должность заведующего отделением Геннадий Анатольевич заплатил главному врачу двенадцать тысяч долларов, которые, впрочем, «отбились» меньше чем за полгода, даже с учетом ежемесячной «дани». Дань зависела от многих факторов, но никогда не опускалась ниже пятнадцати тысяч рублей. Геннадий Анатольевич был счастлив на посту заведующего отделением — он умел извлекать выгоду из всего, причем делал это легко и непринужденно.

Теневая больничная экономика подчинялась простым, эффективным и довольно жестким законам. Причем функционировала она без бюрократической бумажной возни и оттого — без сбоев. Врачи, «имевшие» с пациентов, «отстегивали» некоторую, пропорциональную своим доходам сумму заведующим отделениями. Те, в свою очередь, «заносили» главному врачу. Своя цепочка тянулась и от старших сестер к главным. Рядовые медсестры, в отличие от рядовых врачей, данью не облагались, поскольку «левые» доходы у них были небольшими, можно сказать — копеечными. Отчего умная медсестра так хочет стать старшей медсестрой? Во-первых, работа не в пример чище, а во-вторых, старшие сестры отделений занимаются получением, хранением, учетом и распределением лекарственных средств. Вот где оно — золотое дно! Особенно в психиатрии, где две трети препаратов — строго учетные и оттого с рук стоят очень дорого. Это уже не золотое, а поистине бриллиантовое дно.

— Купил-то я его у главного, а попереть меня могут по свистку из департамента, — ответил он неразумной супруге. — Да и Филиппыч наш своего никогда не упустит, скажет: «Раз не справляешься, так зачем лез», — и посадит другого. Кому можно верить?

— Мне, мне можно, — промурлыкала жена, легонько царапая Геннадия Анатольевича своими наманикюренны-ми коготками.

«Да уж, — подумал он. — Оглянуться не успеешь, как рога вырастут…».

Увеличив дозировку препаратов, Безменцева немного подумала и решила помимо консультации невропатолога назначить Данилову и консультацию терапевта. Пусть сделает запись. Употребление алкоголя в анамнезе есть? Есть. Нелишне проверить печень с поджелудочной. И вообще — сам он врач, жена тоже врач, да вдобавок из начальничков… так спокойнее. Безменцева тоже не любила пациентов из числа врачей. Лучше всего, конечно, сплавить этого Данилова в другое отделение «по обмену», но кто захочет брать такого «троянского коня»?

Обмен больными — один из видов больничной взаимопомощи и взаимовыручки. Бывает так — ну не складываются у пациента отношения с врачами отделения. Ну никак… и это ему не так, и то ему не эдак, и вообще. В психиатрии подавляющее большинство пациентов беспокойны, хотя бы в начале курса лечения, и «заглушить» до спокойного состояния можно любого скандалиста. Но вот родственников никак не «заглушишь». Если они считают, что здесь их мужа-сына-брата-сестру-жену-мамашу лечат неправильно и переубедить их не удается, то перевод в другое отделение — хороший выход. И обстановка меняется, и грязь за пределы родной больницы не выносится. Все тихо, келейно, елейно. Ну, разумеется, руководствуясь древним принципом «око за око», отделение, принимающее «сложного» больного, постарается спихнуть в ответ кого-то из своих «проблемщиков». Разумеется, существуют исключения из негласных правил. Так, например, больного без определенного места жительства и без документов не возьмет ни одно отделение, хоть умри. Кому из врачей охота долго и нудно решать вопрос об устройстве таких пациентов в психоневрологический интернат, да еще ездить в пусть и ближайшее к больнице отделение ФМС и простаивать там в очередях, «выправляя» пациенту паспорт. Без паспорта ни один интернат не примет, а в отделении вечно держать нельзя, ибо койка должна оборачиваться. Оборот койки в медицине не менее важен, чем оборот денег в торговле. Хорошо, если такой пациент немного полежит в отделении и сбежит бродяжничать дальше. А если он не хочет или не может сбегать?

«Ладно, пусть пока полежит, — подумала Безменцева, убирая историю Данилова в синюю картонную папку с цифрой „6“ и завязывая тесемки. — Профессорский обход есть, заведующий смотрел, диагноз обоснован, терапия по показаниям, соответственно тяжести заболевания, обследование проводится…».

Тут она вспомнила, что забыла обосновать в сегодняшнем дневнике увеличение дозировок, и со вздохом («блин, не хочешь, а подставишься…») потянула за конец одной из тесемок, развязывая бантик.

Под халатом завибрировал мобильник, висевший на шейном шнурке. Сообщение. Нетрудно догадаться от кого. Так и есть — от Светочки (про себя и с глазу на глаз Безменцева называла главного врача больницы Святослава Филипповича Воронова Светочкой. Тот не возражал против откровенно женской трактовки своего имени, только просил контролировать себя и случайно не назвать его так на людях).

«Дождись меня, освобожусь к шести», — прочла Безменцева на экране.

«К шести» — это хорошо. Это означает, что ужинать они будут вместе, а следовательно, можно будет улучить удобный момент и поинтересоваться — когда же она, наконец, станет заведовать приемным отделением? Спрашивать об этом в лоб нельзя — Светочка не любит, когда на него давят, а между делом — как раз. Сколько же ждать? И ведь недаром он Полосухину все в «исполняющих обязанности» держит, значит, она его не устраивает и присматривает он кого-то еще. А с другой стороны — не торопится принимать окончательных решений. Эх, он бы лучше в постели так долго тянул, как с делами, вот уж цены не было бы такому любовнику.

Заметно повеселев, Безменцева дописала пару строчек в истории болезни Данилова, вернула ее в папку и перешла к седьмой палате. Всего она вела двадцать восемь больных — четыре четырехместные палаты и две шестиместные. Иногда к ним добавлялась «палата люкс» — комфортабельный одноместный номер с собственным санузлом. На бумаге она числилась «наблюдательной», то есть предназначалась для пациентов, нуждавшихся в кругло -суточном наблюдении персонала. К таким пациентам относятся, например, люди с выраженной склонностью к самоубийству или же очень агрессивные типы. В наблюдательной палате должен быть круглосуточный медицинский пост, оттого-то она и называется «наблюдательной».

Геннадий Анатольевич начал свое заведование с ликвидации этой палаты и превращения ее в фешенебельные (по больничным меркам, естественно) апартаменты для избранных. Всех, нуждающихся в присмотре, он распорядился класть в коридоре, поближе к постовым медсестрам — пусть они и наблюдают. Подобная практика существовала во многих отделениях, и администрация больницы привычно закрывала на это глаза. Тем более что иногда и главному врачу приходилось укладывать «к себе» нужных людей или их родственников. Не в общую же палату их класть и не в свой кабинет.

«Палата люкс» обычно не числилась постоянно за кем-то из врачей, а использовалась по мере необходимости или по очереди, чтобы никому не было обидно. Умные люди никогда не допускают трений с коллегами. Особенно если на работе им периодически приходится вступать в конфликт с законом. Так спокойнее — можно, хоть и не полностью, быть уверенным, что свои не сдадут.

Закончив с дневниками и назначениями, Тамара Александровна достала из нижнего ящика своего стола аккуратно сложенное махровое полотенце, лежащее не просто так, а в пластиковом пакете, и отправилась в душевую для сотрудников. Она обожала всяческие водные процедуры, искренне веря, что вода смывает все плохое — и грязь, и усталость, и отрицательные эмоции.

Глава шестая. Несовпадение интересов.

Утренний подъем касался только тех, кому это было надо. Сдавать анализы, идти на процедуры, завтракать, в конце концов. Если ничего не назначено и есть не хочется — спи до обхода.

— Вова, а ты в психушке на занятиях был? — Юра вернулся с завтрака и желал общения.

— Был, — подтвердил только что проснувшийся Данилов.

— Тогда есть вопрос… — Юра сел на свою койку. — Вот наша дурка — это несколько корпусов, в каждом по нескольку этажей, так ведь?

— Так, — подтвердил Данилов, не понимая, к чему клонит сосед.

— В обычной больнице все ясно — хирургия там, терапия, урология… А здесь как делятся отделения? Ну, мужское и женское — это ясно, а дальше как? Псих же он и есть псих, кого ни взять, у всех шизофрения или психоз…

— Как ты глубоко мыслишь, — похвалил Данилов.

— Это вы о чем? — в палату вошел Миша.

— О нашей дурке, — ответил Юра. — Я Вовке вопрос задал, а он мне комплимент сделал.

Миша улегся так, чтобы видеть Данилова, и выжидающе уставился на него.

— Вообще-то ты прав, — сказал Данилов. — По большому счету кого ни возьми, так у всех либо шизофрения, либо психоз. Грубо говоря. А что касается отделений, то их просто много. Наше вот второе, а всего, как я думаю, не меньше двадцати. Называются они отделениями для лечения острых форм психических расстройств, и кладут в них всех…

— Придурков, — вставил Юра.

— Можно сказать и так, — улыбнулся Данилов. — А для тех, кто немного расшатал свои нервы, существуют психотерапевтические отделения.

— Типа санатория… — снова перебил Юра.

— Какой тут может быть санаторий, когда мужики отдельно от женщин! — возмутился Миша.

— А ты, я погляжу, ходок! — Юра оскалился и погрозил ему пальцем. — Ничего, это скоро пройдет. Завянет твой стручок от таблеток…

— Что — правда? — Миша обвел собеседников растерянным взглядом.

— Это временно, — утешил его Данилов. — Я тебе как доктор говорю: как перестанешь таблетки пить, все вернется в норму…

— Кроме головы, — рассмеялся Юра. — Голова уже никогда в норму не вернется, потому что никакой такой нормы не существует.

— Слушай, Юр, — не выдержал Данилов, — ты что — готовишься стать психиатром? Отделениями заинтересовался, про нормы какую-то пургу несешь…

— Да какой из меня психиатр, — Юра скрестил ноги и уперся руками в колени, — просто такой уж я — люблю вникать в мелочи.

— Тогда вникай дальше, — разрешил Данилов. — Есть еще отделения для пожилых людей со старческим маразмом, тоже мужские и женские…

— Женских должно быть больше, — рассудительно сказал Миша. — Мужики раньше мрут.

— Возможно, — согласился Данилов. — Есть еще отделения для принудительного лечения, детские, отдельно могут быть подростковые. Ну и все сопутствующее, что положено — приемное отделение, реанимационное, рентген, ультразвук, лаборатория…

— Одним словом — клиника, — заключил Юра и на вопросительный взгляд Данилова объяснил: — Большая контора, значит. Не поликлиника, а клиника!

— На самом деле слово «клиническая» в названии больницы указывает лишь на то, что в ней базируется какая-нибудь институтская кафедра или несколько кафедр.

— А я-то думал, что поликлиника это типа полуклиника, только букву «у» заменили, чтобы людям не обидно было, — признался Юра. — А клиника — это уже при всех делах с наворотами. Теперь буду знать.

— Знай, — разрешил Данилов. — Как прогулки разрешат, пойдем на экскурсию…

— В женское отделение, — улыбнулся Миша.

— Нет, кто о чем, а он все о бабах! — воскликнул Юра, от избытка чувств хлопая себя ладонями по коленям. — Ну ты точно ходок, Михаил Батькович! Недаром тебя школьницы соблазняли, нутром чувствовали — этот как заправит, так глаза на лоб полезут!

Миша отреагировал так быстро и неожиданно, что Данилов не понял, когда он успел перебраться со своей койки на Юрину, опрокинуть Юру на спину, прижать для верности коленом и начать душить обеими руками, сопровождая свои действия протяжным:

— Убью-у-у-у сво-о-олочь!

Юра, не ожидавший нападения, пучил глаза, резко выделявшиеся своей белизной на фоне побагровевшего лица, хрипел и обеими руками пытался оттолкнуть душителя.

Данилов вскочил на ноги, метнулся к Мише и попытался оттащить его от Юры. Черта с два — с таким же успехом можно было бы попытаться сдвинуть с места памятник Пушкину. Или Гоголю, или еще чей-то…

Спас Юру прибежавший на шум санитар. В отличие от Данилова, неплохо умевшего драться, но совершенно не умевшего разнимать дерущихся, санитар сноровисто взял в замок правой рукой Мишино горло, а левой вцепился в Мишину левую руку и потянул назад. Теперь пришел черед хрипеть Мише. Он выпустил Юрино горло и попытался вырваться из объятий санитара, но двумя секундами позже уже лежал на полу и вопил, давая понять сидевшему у него на спине противнику, что не следует так сильно выкручивать руку.

Прибежал второй санитар. Вдвоем они вывели стонущего Мишу из палаты.

— Как зафиксируете — шесть кубов диазепама в мышцу! — послышался голос палатного врача.

Отдав распоряжение, Безменцева вошла в палату. Данилов заметил, что она немного возбуждена или, скорее, раздражена. Покрасневшие уши, раздувающиеся крылья носа, неприязненный взгляд.

— Нельзя на консилиуме посидеть спокойно — обязательно что-то случится! — заявила она, назвав «консилиумом» очередную вздрючку в кабинете заведующего. — Что произошло?

— Да ничего, кгм… — Юра натужно прокашлялся, «прочищая» горло. — Сосед чего-то на шутку плохо отреагировал…

— Шутить надо с умом. — Безменцева подошла к стоявшему у своей койки Юре. — Откройте рот… Выше голову… Глотать не больно? Нет? Разденьтесь по пояс…

— Да все нормально, доктор. — Юра попытался улыбнуться, но Безменцева наградила его взглядом, от которого улыбка моментально исчезла. — Все хорошо.

— Я скажу, чтобы вам тоже сделали укол. А пока полежите и больше не шутите, если уж не умеете.

— Хорошо. — Юра оделся и послушно улегся в кровать.

В ожидании обещанного укола он не стал забираться под одеяло.

— А у вас как дела? — Безменцева обернулась к Данилову.

— Нормально, — ответил он. — Только скучно и состояние какое-то сонное.

— Это хорошо, — одобрила Безменцева. — Покой и сон — лучшее лекарство. Лежите, спите, выздоравливайте. Ненужные мысли не беспокоят?

— Нет.

— Вот и славненько. Невропатолог вчера к вам не приходила?

— Нет.

— Значит, сегодня точно придет. Я там еще назначила вам консультацию терапевта. Пусть посмотрит. Да вы сядьте или лягте, мы не на параде, стоять не обязательно.

Данилов сел на кровать.

— А где ваш третий, то есть четвертый? — Безменцева указала рукой на кровать Славы.

— Не знаю, — пожал плечами Данилов. — Скажите, Тамара Александровна, а в чем, собственно, будет заключаться мое лечение? И какие препараты, кстати говоря, я получаю?

— Получаете вы, Владимир Александрович, зипрексу и пиразидол, — ответила Безменцева и не удержалась от колкости, — если, конечно, вам что-то говорят эти названия, ведь вы, насколько мне известно, от психиатрии далеки?

— Далек, — подтвердил Данилов. — Но это не лишает меня права получать информацию о проводимом мне лечении.

— Конечно-конечно! — Безменцева засунула руки в карманы халата, «жест лжеца», отметил в уме Данилов. — Вы вправе интересоваться.

— Вот я и интересуюсь перспективами. — Данилов почувствовал жжение в висках и затылке. — Что вы планируете со мной делать и насколько мне нужно лечиться именно здесь, в стационаре?

— Давайте договоримся так. — Безменцева присела на кровать рядом с Даниловым и посмотрела ему в глаза. — Я не склонна ежедневно обсуждать эту тему. Это раз. Вы будете находиться у нас столько, сколько потребуется. Это два. Здесь вы под присмотром, пусть и под постоянным наблюдением, но все же… Это прежде всего в ваших собственных интересах, поэтому давайте не будем больше насчет того, насколько обосновано ваше пребывание в стационаре. Вы же помните, при каких обстоятельствах вы здесь оказались…

— Честно говоря — помню смутно.

— Но тем не менее… Поэтому давайте будем благоразумны.

Безменцева встала, одернула на себе немного тесноватый халат и спросила:

— Так мы будем благоразумны?

— В рамках допустимого, — ответил Данилов.

— Хотя бы так… Я разговаривала с вашей женой, она тоже считает, что вам лучше некоторое время побыть у нас.

В записке, приложенной к передаче (два пакета пряников и полкило карамелек), Елена написала: «Все страшное позади. У тебя все будет хорошо!» Не «у нас все будет хорошо» и не просто «все будет хорошо», а «у тебя все будет хорошо!». Фраза наводила на размышления, но Данилов предпочел не грузиться раньше времени — сначала надо выйти из больницы, оценить обстановку и только тогда делать выводы.

А если честно, то не хотелось ни выводов, ни оценки обстановки… Хотелось куда-нибудь в лес, чтобы избушка на опушке, при ней банька и никого народу на десять километров вокруг. Ну, может быть, Полянский. Он хоть и зануда, но свой человек, не напрягающий. Зануда, но не морализатор и тем более не ханжа. Короче говоря — человек, приятный во всех отношениях. Кто знает — не улети он отдыхать в Египет, может, и не пришлось бы сейчас валяться на койке в дурдоме.

Доктор Данилов в дурдоме! Охренеть можно! Скажи кому — так ведь не поверят. Нет, некоторые, такие как доктор Лондарь, бывший коллега со «скорой помощи» (поменьше бы таких коллег), поверят сразу, да еще и примутся злорадствовать. Сволочи!

В дверях Безменцева столкнулась со Славиком.

— Где это вы пропадаете? — нахмурилась она.

— В туалете. — Славик потупил взор и слегка покраснел.

— Понос?

— Нет, наоборот… запор.

— Я выпишу вам слабительное. — Безменцева обернулась к Юре. — А вам сейчас сделают укол. Ну, до завтра.

«Странно тут как-то», — подумал Данилов, в представлении которого обход палатного врача был несколько иным. Более доскональным, что ли. С непременным измерением давления, оценкой пульса, выслушивания легких, пальпацией живота… Хотя не исключено, что в психиатрии свои правила — вон Тамара Александровна даже фонендоскоп с собой не таскает, не говоря уже о тонометре. Но как бы то ни было, краткую беседу со Славиком на пороге никак нельзя считать обходом.

Спустя пять минут в палате появилась медсестра со шприцем наизготовку.

— Спиридонов? — спросила она с порога.

— Я! — откликнулся Юра, одновременно переворачиваясь со спины на живот.

— Готовь место.

— Уже готово…

Ваткой, зажатой в левой руке, медсестра протерла место укола и с небольшого размаху всадила шприц и надавила большим пальцем на поршень.

Юра ойкнул.

— Спокойной ночи! — усмехнулась медсестра, извлекая шприц.

— А почему у вас на окнах нет занавесок? — спросил Данилов.

— Чтобы на них больные не вешались, — ответила медсестра и ушла.

— Ты еще спроси — почему в каждой палате чайника нет, — поддел Юра.

— Действительно, — подыграл Данилов. — Как же нам без чайника? Неплохо бы еще микроволновку, холодильник, плазму полтора метра в диагонали и кондиционер…

— Слушай, ты как думаешь, — заворачиваясь в одеяло, спросил Юра, — а Мишу к нам вернут или его с концами увели?

— По идее должны перевести в другую палату, — успокоил Данилов.

— Хорошо бы, а то я рядом с ним заснуть не смогу. А ну как ночью проснется и набросится…

— А куда Миша делся? — поинтересовался Славик, пропустивший все интересное.

— Ушел лечиться, — ответил Данилов, не желая вдаваться в подробности.

Славик полностью удовлетворился ответом.

Вечером, дождавшись, когда телевизор, стоящий в холле около сдвоенного сестринского поста, выключат и немногочисленные телезрители разойдутся по палатам, Данилов попросил у постовых сестер разрешения позвонить домой.

— А вам лечащий врач разрешила? — строго спросила более молодая из медсестер.

— Таня, это медик, — сказала медсестра, приходившая делать укол Юре. — Звоните, только недолго…

— И не на мобильный, — сказал Данилов.

Было противно выпрашивать доступ к телефону. Даже не противно, а брезгливо, словно наступил ногой в дерьмо. Но таковы были правила игры, и если не можешь их изменить, то должен подчиниться. Пока еще благоразумие брало верх над раздражением, и не исключено, что происходило это благодаря принимаемым таблеткам. Правда, от них же появилась сонливость, но не депрессивная, угнетающая своим бездействием, и не умиротворяющая, а какая-то равнодушная, потусторонняя.

Он снял трубку, потыкал пальцем в кнопочки (молодая медсестра проследила за тем, какой номер набирается — городской или мобильный) и обнаружил, что забыл две последние цифры. Вернее, не сами цифры, а их последовательность. То ли восемьдесят два, то ли двадцать восемь.

«Вот так и становятся дураками, Вольдемар, — подумал Данилов. — Сначала депрессия, потом провалы в памяти, затем привыкание к нейролептикам и „транкам“[10], и так далее… Ну а когда лечащий врач покажется тебе милой, доброй, участливой и даже соблазнительной, то тут уже все. Финиш».

Помедлив с полминуты, Данилов наугад набрал двадцать восемь и угадал.

— Привет, это я.

— Здравствуй, Вова. Как ты там?

— Нормально. Скучно только.

— Я послезавтра приеду, привезу тебе чистое белье и заберу грязное. Из еды что-то надо?

— Если пряников только. Да, не забудь про зубную щетку и пасту.

— Не забуду. Я позвонила на кафедру и в клуб, сказала, что ты госпитализирован с гипертоническим кризом. Пришлось залезть в твою телефонную книжку.

— Спасибо. Ты не поговорила бы с врачами по поводу моего пребывания?..

— Я уже поговорила, — перебила Елена. — Мы сошлись на том, что ни домой, ни на работу тебе торопиться не стоит. Всему свое время.

— Да, всему свое время, — подтвердил Данилов, укоряя себя за то, что вообще стал сегодня звонить Елене. — Пока.

— Пока.

Данилов поблагодарил сестер, никак не отреагировавших на его «спасибо», и вернулся в палату. Соседи уже спали, Мишина койка пустовала. Данилов подумал о том, какую сложную гамму чувств, больше похожую на шок, испытает Юра, если завтра утром увидит на соседней койке Мишу. Хотя нет, не увидит — постельное белье унесли, а значит, койка готова к приему нового «жильца». Интересно, кем он окажется?

Луна, висевшая в небе, освещала палату не хуже лампочки. Говорят, фазы Луны влияют на психическое состояние человека… Это верно — на «скорой» каждое полнолуние нагрузка ощутимо увеличивалась… Или просто так казалось? Человеческое мышление устроено очень интересно — желаемое выдается за действительное на каждом шагу.

Данилов подумал о том, что делает сейчас его лечащий врач. Наверное, спит дома, в уюте и комфорте, во всяком случае с занавесями на окнах… Странно — в корпусе, часть которого видна из окна, на всех окнах есть жалюзи. Почему тогда здесь их нет? Странно. И ответ у медсестры был дурацкий — на хлипком обычном карнизе повеситься невозможно. Да и потом — если уж так приспичило покончить с собой, то можно разбить оконное стекло и зарезаться осколком. Решетка тут не помеха — проемы у нее достаточные для этой цели.

«Дурдом он и есть дурдом, — вздохнул Данилов, взбивая подушку. — Территория абсурда. И хуже всего то, что с лечащим врачом у меня несовпадение интересов. Да и с Еленой тоже…».

Елена в это время готовила отчет о работе по специальности для подтверждения своей врачебной категории.

Безменцева пила кофе и смотрела свой любимый фильм «Свадьба лучшего друга». Она была без ума от Джулии Робертс и считала, хоть и без оснований, что они очень похожи внешне. Настроение у Тамары Александровны было хорошим — главный врач в ответ на ее намеки дал понять, что место заведующей приемным отделением, можно сказать, у нее в кармане. Надо только подождать до лета. Почему до лета, Светочка объяснять не стал, а у будущей заведующей хватило ума не лезть с вопросами. Захочет — сам объяснит, а не захочет — обругает, и все. Глядишь, еще и с назначением передумает.

Тамара Александровна не догадывалась о том, что все ее карьерные надежды совершенно беспочвенны. Место заведующего приемным отделением придерживалось для племянника заместителя директора департамента здравоохранения. Племянник, майор медицинской службы, все никак не мог демобилизоваться — мешали какие-то бюрократические проволочки, вот и приходилось «держать» ему место. А пока оно не занято, кто мешает главному врачу кормить любовницу обещаниями?

Только ласковее будет. А потом всегда можно будет развести руками и сказать: «Ну ты видишь, Таточка, у меня нет выбора — заведующего спустили прямо из департамента».

Конечно же Безменцева на посту заведующего приемным отделением была для главного врача гораздо предпочтительнее «троянского коня» с родственными связями в департаменте. Святослав Филиппович прекрасно знал таких прытких типов. Сегодня он заведует приемным отделением, завтра становится заместителем главного врача, а чуть позже — и главным врачом. Однако на пути к креслу главного врача может случиться многое. Можно налететь на такие грабли, что придется срочно увольняться по собственному желанию, чтобы не быть уволенным по статье. А можно угодить и в подследственные, это так недолго и так легко. Причем если придать делу нужную огласку, а в наше интернетозависимое время сделать это несложно, то высокопоставленный дядюшка ничем помочь не сможет.

Святослав Филиппович выбился в люди своим умом, не имея уже на старте связи там, «наверху», а приобретая их по мере роста. Он был опытен как в интригах, так и в «подставах», причем гордился своим умением наносить упреждающие удары. Впрочем, подчиненные его любили — тем, кто играл по правилам, главный врач был отцом родным, а других людей в коллективе психиатрической клинической больницы № 21 не было. «Чужаков» отсюда быстро выживали.

— Мы с вами — одна семья, большая и дружная! — повторял Святослав Филиппович на каждой конференции, на каждом собрании, чувствуя себя каким-нибудь библейским патриархом.

Правда, патриархи все как на подбор были величавы, осанисты и длиннобороды, а Святослав Филиппович был невысок, лыс и если и имел в своем облике что-то выдающееся, то только объемистое пузо, любовно называемое «комком нервов».

Впрочем, для солидных людей внешность не имеет никакого значения. Вот должность — другое дело.

Глава седьмая. Провокаторы и дегенераты.

Женщина, вошедшая в кабинет заведующего отделением, была молода, симпатична, ухожена, дорого и со вкусом одета. Впечатление портила печаль, так, казалось, и льющаяся из глаз, вместе со слезами.

«Идиотка», — моментально классифицировал визитершу Лычкин.

— Геннадий Анатольевич? — с порога спросила женщина.

Действительно идиотка. На двери табличка — «Заведующий отделением, врач высшей категории Лычкин Геннадий Анатольевич». Кто же еще может сидеть за единственным столом? Александр Сергеевич Пушкин?

Табличку под бронзу Лычкин заказал за свой счет и очень ею гордился. Совсем другой эффект, совершенно иное впечатление. Никакого сравнения с безликим пластиковым безобразием «Заведующий отделением».

— Да, это я, — подтвердил Лычкин.

— Здравствуйте. Меня зовут Кристина.

Женщина подошла к столу и без приглашения уселась на стул для посетителей. Скромно так — на самый краешек. Открыла дорогую, вишневого цвета сумочку, не очень, кстати, гармонировавшую с синим пальто, и совсем уж не сочетавшуюся с черными перчатками и черными же сапогами на высоченной шпильке, достала оттуда белый платок, аккуратно промокнула глаза и убрала платок обратно. Сумочку не закрыла. То ли по забывчивости, то ли предусмотрительно — все равно еще не раз за платком лезть придется.

Геннадий Анатольевич кивнул в ответ на «здравствуйте» и вернулся к лежащим перед ним бумагам, не обращая на посетительницу никакого внимания. Подобное поведение давало возможность расставить все по своим местам, подчеркнуть, кто здесь проситель, а кто — благодетель, в самом начале беседы.

Гостью подобный прием не смутил. Выждав для приличия с минуту, она заговорила:

— Геннадий Анатольевич, у меня есть брат, младший…

— Я рад за вас. — Геннадий Анатольевич наконец-то отложил бумаги. — У самого есть брат, правда старший.

— Мой брат болен… — Женщина снова полезла в сумочку.

— Здоровых людей не существует, — ответил Лычкин. — А можно узнать, кто пропустил вас в корпус без бахил и в верхней одежде?

— Извините. — Гостья попыталась улыбнуться. — Я была так расстроена, что не обратила внимания на гардероб и эти, как их… бахилы.

— Однако дать полтинник охраннику вы не забыли… — продолжил Лычкин.

— Полтинник дать не забыла, — подтвердила женщина, — иначе бы он меня не пропустил.

— А можно узнать, дали вы ему пятьдесят рублей одной купюрой или же пять десяток?

Вопрос слегка ошарашил гостью.

— Одной бумажкой… — недоуменно ответила она. — То есть купюрой. Синенькой…

И тут же встрепенулась:

— Я надеюсь, у охранника не будет проблем? Ведь он просто пошел мне навстречу, видя, как я расстроена…

— Не будет у него никаких проблем. Извините. — Геннадий Анатольевич снял трубку внутреннего, «больничного» телефона, набрал трехзначный номер и, дождавшись, пока на том конце снимут трубку, сказал: — Ирина Юрьевна, вы забыли дать мне «движение» больных за вчерашний день… Жду.

Слова «вы забыли» являлись кодом, услышав который, старшая сестра должна была срочно вызвать заведующего из кабинета в отделение, якобы по срочному делу.

Ирина Юрьевна не подвела. Минутой позже без стука просунула голову в дверь и сообщила:

— Геннадий Анатольевич, подойдите во вторую палату! Срочно!

— Извините. — Заведующий вскочил и рукой указал гостье на дверь. — Подождите меня в коридоре!

Да не только указал, но и, взяв под руку, вывел из кабинета. Запер дверь, бегло огляделся по сторонам и, словно по запарке, а на самом деле — намеренно, направился не в отделение, а в другую сторону — к площадке у лифтов. Там негромко беседовали двое мужчин, тоже, кстати говоря, в верхней одежде — черных кожаных куртках. Куртки различались только покроем — у одного он был классическим, а у другого спортивным, со множеством карманов и застежек-молний.

— Блин! — высказался Геннадий Анатольевич, поняв, что идет не туда.

Он развернулся на ходу, прошел мимо женщины, посылая ей мысленно луч неукротимого поноса, и, открыв дверь извлеченным из кармана ключом, вошел в отделение.

Старшая сестра ждала его в пустом коридоре.

— Ира, позвони на пост и спроси, кто там сейчас из охранников. С утра был Рома, меня интересует — не отлучался ли он недавно.

Нисколько не удивившись странной просьбе заведующего, Ирина Юрьевна отправилась на пост. «Вот что значит выучка!» — восхитился Геннадий Анатольевич, разглядывая протертый коридорный линолеум и прикидывая, когда «ремонтная» очередь дойдет до его отделения. По всем прикидкам выходило, что не скоро — в лучшем случае летом следующего года. Ну и ладно, можно потерпеть, ремонт не главное.

— Рома сказал, что он даже в туалет с утра не отходил. Как заступил, так и сидит, — доложила вернувшаяся старшая сестра.

— Пошли, побудешь у меня в кабинете на всякий случай, — распорядился Геннадий Анатольевич.

«Кристина», которую на самом деле звали иначе, прокололась на полтиннике, якобы данном ею охраннику. Непростительная, надо сказать, ошибка для офицера, занимающегося борьбой со взяточничеством. Повнимательнее надо быть, вникать во все детали. В ответственной работе мелочей не было и не будет.

Кристина и двое ее сослуживцев прошли в корпус, предъявив охраннику свои служебные удостоверения, которые не пришлось даже раскрывать. Откуда им было знать, что при отсутствии пропуска, подписанного лечащим врачом и заведующим отделением, охранники не пускали пройти меньше чем за сто рублей. «Гони стольник — или иди на хер!» — таков был их девиз. Их можно было понять: если уж пришлось пренебречь должностными обязанностями, так хотя бы надо получить за это бутылку недорогой водки.

Те, кто совал полтинник, получали его обратно. Преимущественно в скомканном виде и с непременным заявлением: «Не все продается!» Догадался добавить еще столько же — проходи, не догадался — ковыляй обратно. Разве что какой-нибудь новичок мог демпинговать поначалу.

Проход за полтинник, два посторонних мужика возле лифтов, «старый» охранник Рома, не покидавший своего поста… Фактов хватало для того, чтобы сделать вывод о подставе. Был еще и косвенный штрих — несочетаемость сумочки с перчатками, обувью и пальто.

Увидев, что заведующий вернулся не один, посетительница сказала:

— Я подожду, пока вы освободитесь, Геннадий Анатольевич…

— Это будет очень нескоро, — ответил заведующий. — Но если вас смущает присутствие Ирины Юрьевны, то я попрошу ее несколько минут подождать в коридоре. Только не уходите никуда, вы мне очень нужны.

— Хорошо, Геннадий Анатольевич, — ответила старшая сестра и осталась сторожить дверь.

Разумеется, она не могла удержаться от того, чтобы не подслушать, о чем пойдет разговор, тем более что для этого благодаря плохой подгонке двери не приходилось сильно напрягать слух. Если стоять у самой двери, конечно.

— У меня есть брат, — сказала гостья. — Он болен, у него шубообразная шизофрения…

«Грамотный диагноз», — подумал Геннадий Анатольевич.

Шубообразная шизофрения характеризуется приступами, разделенными относительно светлыми периодами, во время которых тем не менее продолжают нарастать болезненные изменения личности. Неблагоприятная тенденция, сложности достижения длительной стабилизации. Непростой диагноз, требующий от врача немалых усилий, а соответственно от родственников — «готовности войти в положение».

— Сейчас — очередное обострение, — вздохнула «Кристина». — Мы пытались держать его дома, в привычной обстановке, но… увы… — Еще один вздох, снова платок у глаз. — И мы бы хотели его госпитализировать…

— В чем же дело? — не стал дальше слушать Лыч-кин. — Берите направление у районного психиатра и…

— Он иногородний, — призналась гостья. — Из Липецка.

— Тогда вызывайте «скорую»! Если у него обострение «шуба», то проблем с госпитализацией не будет…

— Не будет, — подтвердила Кристина. — Но куда его положат, Геннадий Анатольевич? В какую-нибудь помойную яму…

— Может, у вас в Липецке психиатрические больницы похожи на помойные ямы, но в Москве они похожи на больницы. — Геннадий Анатольевич демонстративно вскинул запястье и посмотрел на часы. — У вас все?

— Нет, умоляю, выслушайте меня до конца! — взмолилась «Кристина», картинно заламывая руки. — Мне сказали, что вы можете помочь…

— Кто сказал?

— Неважно…

— А все же?

— Врач, которая приезжала по вызову. Частный доктор, я оставила ее визитку дома, возле телефона…

— Как ее звали?

— Наталья… Наталья Сергеевна.

Наталья Сергеевна — классное имя-отчество. Чуть ли не самое популярное. Начни вспоминать, так навскидку наберешь чуть ли не дюжину психиатров с таким именем, двое из которых работают в этой же больнице. Есть еще ассистент кафедры Наталья Сергеевна, есть такая заведующая отделением в тридцатом психоневрологическом диспансере… Только навряд ли кто приезжал к брату посетительницы, потому что никакого брата в природе не существует. Он выдуман для легенды.

— И чем же я могу вам помочь? — Геннадий Анатольевич уперся в глаза «Кристины» немигающим взглядом.

— Положить брата в приличную палату и обеспечить ему хорошие условия. — Гостья не стала отводить глаз — смотрела на заведующего отделением с надеждой и мольбой; ушлая сука, артисткой небось в детстве хотела стать, в школьный драмкружок бегала. — Ведь это возможно, если договориться, правда?

— У нас нет льгот для кого бы то ни было и не существует никаких договоренностей! — Геннадий Анатольевич повысил голос и нахмурился, изображая справедливое негодование. — До свидания, я занят.

— Я прошу не просто так… — Рука посетительницы скользнула в сумочку.

«Вот ведь настырная тварь! — удивился про себя Геннадий Анатольевич. — Ведь понимает, что обломалась, но все равно играет свою роль до конца. „Гвозди бы делать из этих людей…“[11].

— Убирайтесь вон! — рявкнул он, поднимаясь на ноги и еще громче позвал. — Ирина Юрьевна!

— Я здесь! — Старшая сестра открыла дверь.

— Вот эта дама… — начал было заведующий отделением, но посетительница молча шмыгнула мимо старшей сестры в коридор и часто-часто застучала каблуками по полу.

— Ира, побудь здесь! — велел Геннадий Анатольевич, выходя из кабинета.

У лифтов никого не было. Геннадий Анатольевич вернулся в кабинет, сел за стол и кивком отпустил старшую сестру, иди, мол, работай, свободна.

Оставшись один, он достал из прикрепленного к поясу чехлу смартфон и отправил всем заведующим отделениями (включая заваптекой и директора лечебно-производственных мастерских), а также главному врачу, его заместителям по медицинской и лечебной частям и главной медсестре СМС-сообщение «Будь готов!» — код, оповещающий, что на территории больницы работают сотрудники силовых структур. Неожиданная, неизвестная главному врачу (случается и такое!) проверка из департамента или министерства кодировалась словами «Они пришли». Существовало еще несколько экстренных кодов. Отправлять эсэмэски с кодом было очень удобно, гораздо удобнее, чем обзванивать всех адресатов по телефону. А не оповестить нельзя — сегодня ты не предупредил — завтра тебя не предупредили. Один за всех, и все как один!

Не прошло и минуты, как по внутреннему телефону позвонил главный врач.

— Что там у тебя случилось, Геннадий Анатольевич? — пробасил он.

Чувствовалось, что главный пребывает не в лучшем расположении духа.

— Да вот, Святослав Филиппович, «провокаторы» приходили, — негромко, так, чтобы не было слышно за дверью, сказал Лычкин. — Два мужика в черных куртках и при них баба в синем пальто. Бабу запустили ко мне, а сами ждали в коридоре.

— Чё хотела?

— Положить брата в хорошую палату.

— Представилась потом?

— Нет, я ее выгнал, она и ушла. Тут как раз старшая сестра у меня под дверью тусовалась.

— Зачем это старшей сестре под дверью у заведующего торчать? Или у тебя новый порядок в отделении?

Таков Святослав Филиппович — хоть к чему-то, да непременно придерется. Без этого никак нельзя, наверное думает, что авторитет вот на таких придирках и держится. Хорошо хоть, что придирается обычно без последствий — выступит и забудет.

— Я ее попросил поприсутствовать, — ответил Геннадий Анатольевич и добавил: — Понял, что дело нечисто, и попросил.

— А как понял? — заинтересовался главный врач.

Сдавать охранников Лычкину не хотелось. Кто его знает, нашего Святослава Филипповича, может посмеяться, а может и большой разгон устроить. Лучше утаить нюансы.

— По немного неестественному поведению, Святослав Филиппович. Переигрывала она.

— Какой ты приметливый! — не то с одобрением, не то с иронией сказал главный врач.

— Обижаете, Святослав Филиппович, — притворно оскорбился Геннадий Анатольевич. — Я все-таки психиатр со стажем, а не какой-нибудь там травматолог.

— Ну давай, психиатр со стажем, бди!

В трубке зазвучали короткие гудки. Геннадий Анатольевич вернул ее на место и призадумался. Думы его вертелись вокруг сегодняшней провокации. Конечно, хотелось верить, что «обэповцы» (или кто там еще?) приходили наугад, но это навряд ли. Они не идиоты, и у них есть свой план «по посадкам», поэтому им не с руки ходить наугад. Так можно месяц проходить и не поймать никого «на горячем». Нет, здесь, вне всякого сомнения, был сигнал, была наводка, был расчет… Кто стукнул? Да мало ли недоброжелателей? Вон, хотя бы Тамарку взять… В глаза улыбается, а сама явно метит на его место, особенно с учетом своих шашней с главным врачом. Ирке тоже полностью доверять нельзя. Она хоть и выросла в старшую сестру у него на глазах, но разве можно знать, что у нее там на уме?.. Чужая душа — потемки, и кому, как не психиатру, это знать?

Подозревать можно было весь штат больницы, включая и совместителей, поэтому Геннадий Анатольевич вскоре прекратил попытки «вычислить» стукача. Бесперспективное и бессмысленное это занятие. Он пообещал себе, что впредь будет осторожнее и разборчивее. Да, никаких сомнительных кандидатов в личные пациенты. Новичков брать только по рекомендации. Лучше перестраховаться и чего-то там не заработать, чем пожадничать и заработать срок. Жадность — она ведь не только фраеров губит, но и молодых, ну, пусть будет — относительно молодых и очень перспективных заведующих отделениями.

В этом году по-глупому «спалилась» заведующая пятнадцатым женским отделением для лечения острых форм психических расстройств Полина Орловская. Пролечила какую-то психопатку, а на выписке взяла у «признательных» родственников триста долларов в конвертике. С одной стороны — чего бы и не взять, если дают. Благодарят же. А с другой — надо задуматься — с какой такой стати им тебя благодарить, если дочь больной вечно фыркала, выражая свое недовольство то тем, то этим? Образумилась под конец мамашиного пребывания в отделении и решила загладить вину? Черта с два — подобные повороты бывают только в сериалах, где сволочи вдруг превращаются в ангелов. В реальной жизни люди если и меняются, то всегда к худшему.

Геннадий Анатольевич никогда не брал денег (да и не только денег, но и бутылок!) у тех, с кем у него не складывались отношения. И у их родственников тоже не брал. «Подстава» на взятке — это отличная месть ненавидимому врачу, гораздо лучше жалоб в департамент здравоохранения. Тут уж наверняка и с работы попрут, и судить будут, и хорошо, если дадут условно. Тот еще геморрой, капитальный. Так что ну их к такой-то матери с их жгущими руки деньгами. Тем более что лечить приходится кого — придурков и дегенератов, а это означает, что их родственники точно такие же придурки и дегенераты, только пока еще не диагностированные и не взятые на учет. Наследственность, против нее не попрешь. Короче говоря — кусок должен быть таким, чтобы им не подавиться.

Орловская подавилась. Взяла и получила два года условно. Разумеется, лишилась своей должности. Разумеется, в больнице в качестве простого врача оставаться не захотела — ушла в диспансер недалеко от дома. Геннадий Анатольевич в меру своего бездушия жалел Полину. Она была хорошей заведующей, отзывчивой и не кляузной. Между ними было заведено обмениваться клиентами — Геннадий Анатольевич клал к Полине женщин из числа своих пациенток, нуждавшихся в госпитализации, а она укладывала к нему в отделение «своих» мужчин. Сотрудничали они слаженно, без трений при взаиморасчетах. Полина и теперь нет-нет да и подбрасывала Лычкину выгодных клиентов, получая за это свои положенные «проценты от выручки».

Одним из секретов популярности Лычкина и одной из основ его финансового благополучия была щедрость при расчетах с «поставщиками», то есть с теми, кто направлял к нему выгодных клиентов. Ведь процент платится только за первый, так сказать, контакт, дальше клиент обращается к тебе напрямую. Да и потом — деятельность-то такая, подпольно-негласная, рекламу в газетах не пропечатаешь и на радио ролики не пустишь. Хорош бы был ролик: «Психиатр Геннадий Анатольевич Лычкин, врач высшей категории, заведующий отделением, предлагает вам свою помощь в решении ваших проблем. Готов помочь практически в любом вопросе, касающемся психиатрии. Цены умеренные, постоянным клиентам скидка! Болит душа за себя или за родных? Геннадий Анатольевич Лычкин готов прийти на помощь! Та-та та-рам та-та тарам та-ра ра-ра па-ра-рам!».

Увы, приходится обходиться тем, что есть — тщательно, по крупицам, по человечку собранной и всячески лелеемой сетью поставщиков. Пусть их не так уж и много, но они умеют работать… Да, и сдавать они тоже умеют, с потрохами. Может, и сегодняшний случай инспирирован кем-то из них? Ладно, хватит гадать…

Геннадий Анатольевич снова потянулся к трубке больничного телефона. Набрал номер ординаторской, находившейся за стенкой, прождал, машинально считая про себя гудки, до шестого, дал отбой и позвонил на пост.

— Тамара Александровна в отделении?

— Да, в восьмой палате, Геннадий Анатольевич. Позвать ее к телефону?

— Не надо. Просто скажите, чтобы никуда из отделения не уходила — через пять минут я приду смотреть нового больного в шестой палате.

«Тоже очередная помесь придурка с дегенератом. О господи, как же все они мне надоели, кто бы знал!».

Геннадий Анатольевич подошел к двери, поворотом ручки запер ее, вернулся к столу, достал из верхнего ящика пачку сигарет и зажигалку и подошел к окну. Приоткрыл окно наполовину, встал, поеживаясь от хлынувшего внутрь прохладного воздуха (он был мерзляк), так, чтобы его не было видно с улицы, и не торопясь, с огромным наслаждением выкурил сигарету. Плевать он хотел на запрет курения в больнице. Недаром ведь сказано: «Если нельзя, но очень хочется, то можно». И вообще, в своем собственном кабинете всяк волен делать все, что ему вздумается, если это, конечно, не идет во вред работе.

Глава восьмая. Профессорский Обход.

За неделю накопилось множество впечатлений. Отрицательных, положительным здесь взяться было неоткуда. Раздражало все — начиная с донельзя грязного туалета и заканчивая отсутствием занавесей или штор на окнах. Раздражало несмотря на принимаемые таблетки, вызывающие апатию и сонливость.

«Спокойно, Вольдемар!» — то и дело одергивал себя Данилов, чувствуя, что начинает заводиться. Он прекрасно понимал, что здесь, «по ту сторону баррикад», не стоит на каждом шагу качать права. Только хуже сделаешь. Лучше потерпеть, ведь это скоро пройдет.

Терпения хватило ненадолго — до очередного профессорского обхода…

— Как у нас здесь дела? — Профессор присел на край даниловской кровати и посмотрел на Безменцеву.

Свита, все те же персоны, частоколом окружила кровать.

— Проводим лечение, Валентин Савельевич, — бодро начала Тамара Александровна. — Переносимость хорошая, состояние постепенно стабилизируется. Проведены консультации невропатолога и терапевта, терапевт назначил УЗИ органов брюшной полости…

— Нашли что-нибудь? — Профессор ободряюще улыбнулся Данилову.

— Нет, никакой патологии не выявлено…

— Странно, если бы она была выявлена, — вырвалось у Данилова…

Ультразвуковое исследование оказалось чистой воды фарсом, не более того.

Как и положено — накануне Данилова предупредили о том, что от завтрака следует воздержаться. Он воздержался, заодно пришлось воздержаться и от обеда, потому что его повели на «ультразвук» лишь в третьем часу.

— Там очередь, — отвечали, а точнее огрызались в ответ медсестры, когда Данилов спрашивал, будут его сегодня смотреть или нет.

— Врач у нас сейчас один, а больных — тысяча шестьсот! — чуть подробнее ответила пришедшая на обход Безменцева. — Ждите, про вас не забудут!

И правда — не забыли. Явился санитар и отконвоировал Данилова в соседний корпус. О том, чтобы выдать ему куртку и «уличную» обувь, никто не позаботился. Пришлось идти так, как есть: в казенной пижаме и казенных тапочках.

От свежего воздуха закружилась голова. Данилов дышал во всю мощь своих легких, щурился на выглянувшее из-за облаков солнце и совершенно не смотрел под ноги. В результате дважды наступил в лужу.

— Смотри, куда ступаешь! — сделал замечание санитар, погрозив Данилову свернутой в трубочку историей болезни. — Нечего по больнице грязь разносить.

Данилов промолчал, хоть ему и было что ответить. Санитар, высокий, широкий в кости, с угрюмо-презрительным выражением лица, явно относился к той категории людей, которые плохо понимают слова. Вот кулаком в зубы — совсем другое дело!

Но сегодня «кулаком в зубы» было не совсем актуально.

У дверей кабинета ультразвуковой диагностики змеилась очередь человек на двадцать. Нет — на десять, ведь очередь была двойной, каждого пациента сопровождал санитар или кто-то еще в белом халате.

«Все равно часа на полтора», — подумал Данилов, но ошибся — едва успев войти, обследуемые уже выходили из кабинета. Не прошло и получаса, как Данилов вошел в кабинет. Санитар вошел следом.

— Ложитесь на спину! — потребовала толстуха в белом халате, сидевшая у аппарата. — Не раздевайтесь, просто задерите одежду!

Данилов лег на кушетку, покрытую скользкой клеенкой, и задрал пижамную куртку вместе с надетой под нее своей футболкой.

Толстуха крутанулась на стуле и ткнула Данилову в живот датчиком. Провела слева направо (смазанный гелем датчик скользил беспрепятственно), повернула, подвигала вверх-вниз и сказала в пространство:

— Историю!

Санитар подал ей даниловскую историю болезни.

— Это все? — изумился Данилов.

По его представлениям самое короткое исследование подобного рода должно было бы длиться минут пять. Ну — пусть три, но никак не десять—пятнадцать секунд.

— Все, можете одеваться! — рявкнула врач и добавила уже для санитара: — Сто раз говорила — не скручивайте истории! Что за народ!

— А чем можно вытереться? — Данилов встал, придерживая одежду рукой, чтобы она не испачкалась в геле.

— Полотенце с собой надо носить! — услышал он в ответ.

Пришлось вытираться футболкой.

— А вы хоть что-то успели увидеть? — с сарказмом спросил Данилов.

— Я увидела все, что мне было надо! — последовал ответ. — Я — профессионал, а профессионалы работают быстро! Держи!

Санитар взял историю болезни со вклеенным в нее бланком исследования.

— Пошли, чего встал?!

Данилов молча вышел в коридор.

— Татьяна Николаевна — классный специалист, — сказал ему санитар. — К нам из госпиталя ветеранов пришла, не из районной поликлиники!

Данилов мысленно порадовался за ветеранов, потерявших такого «специалиста-профессионала»…

— Почему странно? — Профессорские брови от удивления сложились «домиком». — Поясните, пожалуйста.

— Провести мельком датчиком по животу — это не УЗИ, а профанация, — сказал Данилов.

— А вы, простите, врач-«узист»? — дружелюбно, без капли иронии, поинтересовался профессор.

— Нет, у меня другие специальности, — чувствуя, что разговор сейчас зайдет не туда, куда надо бы, ответил Данилов.

— Какие же?

— Врач «скорой», анестезиолог, сейчас учусь в ординатуре на кафедре патологоанатомии.

— Обожаю «скоропомощников»! — всплеснул руками профессор, обращаясь к свите. — Они такие категоричные! Все знают, всех учат!

— А что им еще делать? — хмыкнул Геннадий Анатольевич. — Менталитет…

— Без обид, пожалуйста, — попросил профессор, заметив, как изменилось лицо Данилова. — Мы тут все врачи, хоть и разных специальностей, так сказать — свойский разговор. Тем более что вы сейчас готовитесь в патанатомы. Хорошая специальность, правда, нервы расшатывает как никакая другая. Постоянный контакт со смертью без последствий не проходит.

Свита дружно закивала, хотя Снежков смотрел не на нее, а на Данилова.

— Если можно — я бы сказал пару слов насчет менталитета… — вежливо и сдержанно начал Данилов, но Безменцева тут же перебила его:

— Владимир Александрович, давайте вы скажете мне это потом, с глазу на глаз, хорошо? Не стоит задерживать Валентина Савельевича и всех нас.

— Вам, Тамара Александровна, говорить нет смысла. — Данилов старался не сорваться на крик. — Ваши обходы по стремительности не уступают ультразвуковому исследованию в вашей больнице. Да и потом не вы сказали про менталитет. Или вы тоже не любите врачей «скорой помощи»?

— Хорошо, скажите мне! — вмешался заведующий отделением. — Только коротко и без пафоса.

— Коротко не выйдет — слишком много всего, — ответил Данилов.

Ему хотелось сесть на кровати, но тогда бы пришлось спихнуть с нее профессора.

— Во-первых, меня не устраивает отношение лечащего врача. Такое впечатление, что Тамаре Александровне нет до всех нас дела…

Безменцева тут же покраснела и нахмурилась.

— Не обобщайте! — потребовал Геннадий Анатольевич.

— Хорошо, не буду. Создается впечатление, что Тамаре Александровне нет до меня никакого дела…

— Давайте мы сделаем вот что, — предложил профессор. — Отпустим сотрудников, пусть идут работать, и попросим ваших соседей немного погулять в коридоре. А сами тем временем вместе с Геннадием Анатольевичем и Тамарой Александровной все обсудим.

Свита мгновенно растаяла. Только старшая сестра задержалась в палате. Ей пришлось чуть ли не силой вывести в коридор Юру, желавшего услышать продолжение разговора. Наконец ушли и они.

— Прошу вас, продолжайте, — разрешил профессор.

— Можно, я сяду? — Данилов приподнялся, опираясь на локоть.

— Да-да, конечно. — Пофессор пересел на Юрину кровать.

Лычкин и Безменцева сели по бокам от него.

«Чисто в суде», — усмехнулся про себя Данилов.

— Продолжайте, мы вас слушаем. Внимательно слушаем. Насколько я понимаю, вы недовольны тем, что Тамара Александровна уделяет вам мало времени? — Профессор не терял своего дружелюбия.

— Да, именно так. И я считаю, что меня совершенно зря здесь держат и неправильно лечат.

— Позвольте историю, Тамара Александровна, — протянул руку Валентин Савельевич. — Благодарю…

Несколько минут прошло в молчании — профессор читал историю болезни Данилова.

— Я должен сказать, что одобряю действия Тамары Александровны. Сам бы, будучи на ее месте, назначил бы вам такую же терапию.

— Спасибо, Валентин Савельевич… — едва слышно прошелестела Безменцева.

— Хоть я и не психиатр, но вашу тактику прекрасно понимаю, — начал Данилов. — Вы не привыкли думать. Это главная беда психиатрии как таковой. Диагноз у всех один — шизофрения, лечение тоже одно — угнетающие все, что только можно, нейролептики. Прекрасное средство — эти нейролептики! Постоянно их принимая, пациенты превращаются в зомби. Снижается концентрация, притупляются эмоции, деревенеет разум! И это уже на всю жизнь! Что-то не так? Увеличим дозу или заменим один нейролептик на другой!

— У вас неверное представление о психиатрии, — сокрушенно покачал головой профессор.

— Вы знаете, Валентин Савельевич, во время занятий на кафедре психиатрии мне не раз приходилось слышать от ваших коллег сакраментальную фразу: «Мы не психотерапевты, мы — психофармакологи». Наше дело — не лечить, а нейролептик подобрать да транквилизатором его «усилить». Тогда я был свой, и при мне, не стесняясь, говорили все.

— Так обычно говорят недалекие люди, — заметил профессор.

— Но не может же кафедра на девяносто процентов состоять из недалеких людей? — прищурился Данилов. — Или может?

— Мне кажется, что суть проблемы в вашем заведомо негативном отношении к психиатрии, — улыбнулся профессор. — Предвзятость — она, знаете ли, мешает объективной оценке ситуации, а отсутствие специальных знаний, при наличии медицинского образования, толкает к поспешным суждениям и не менее поспешным выводам.

— Знаете, я прекрасно представляю, как выставляется психиатрический диагноз. Не надо никаких тестов, не надо долгого наблюдения, вообще ничего не надо. Задайте человеку положенные вопросы и по характеру ответов на них выставляйте диагноз, подбирая наиболее подходящий! А из чего выбирать-то? Шизофрения или маниакально-депрессивный психоз! Со мной даже, что называется, по душам никто не поговорил!

— А что мы сейчас делаем? — Профессор изобразил удивление. — Сидим, разговоры разговариваем…

— Сейчас вы слушаете мои претензии, — поправил Данилов. — Их много. Я начал с самого главного — с отношения врачей к больным, ну — ко мне лично. Но кроме того, не могу не сказать о условиях. Почему на окнах нет штор? Чувствуешь себя как в аквариуме. Почему в туалете такая грязь? Почему половина еды никуда не годится, а другую половину можно есть только изрядно оголодав? Почему меня повели на УЗИ по двору без обуви и верхней одежды? Почему мне, в конце концов, не разрешают гулять? И почему в душевую можно только под конвоем?

Данилов счел, что сказал достаточно, и умолк в ожидании ответа.

— Разрешите мне, — попросил заведующий отделением.

— Пожалуйста, Геннадий Анатольевич.

— Я отвечу по пунктам. — Взгляд серо-стальных глаз заведующего был снисходительным. — Первое, насчет отношения. Учтите, пожалуйста, что все мы очень заняты и ежедневно уделять каждому больному часа по два, увы, не можем. Я понимаю, что как наш коллега вы рассчитываете на особое отношение, но таковы реалии. Второе — шторы скоро будут. В следующем месяце. У нас городская больница, а не частная клиника. Сразу на все денег не хватает. К сожалению, наша заработная плата не позволяет нам оснастить отделение шторами за свой счет. Третье — туалеты моются дважды в день и еще домываются по ходу дела, но ряд наших больных не совсем отдает себе отчет в своих поступках. В том числе они не до конца понимают, куда именно справляют нужду. От этого и грязно. Четвертое — ваши жалобы на качество больничной еды я сегодня же передам администрации. Пятое…

«Мягко стелешь!..» — восхитился Данилов.

— …Все виновные в том, что отправили вас в другой корпус без обуви и верхней одежды, получат выговоры. Шестое — прогулки мы вам вскоре разрешим, я думаю, что уже на следующей неделе. Седьмое — да, специфика нашего отделения вынуждает нас провожать больных в душевую и контролировать их нахождение там. Хотя бы для того, чтобы не затопить нижний этаж. Да — это неудобно, да — невозможно принять душ, когда хочется, — приходится ждать санитара, но иначе невозможно. Это психиатрическое отделение для лечения острых форм психических расстройств, а не кардиология. Я, кажется, ничего не упустил?

— Ничего, — подтвердил Данилов.

Стоило вообще городить весь этот огород? Навряд ли… Дело не в Безменцевой и заведующем, дело в системе. Местное лечение преследует одну-единственную цель — пациенты должны спокойно лежать в палате и не мешать персоналу «работать». Нейролептики прекрасно справляются с этой задачей. Психиатрия стоит на трех китах: умении обосновать диагноз, умении «погасить» пациента и умении своевременно его изолировать.

Только сейчас, провалявшись (иначе этот процесс и не назвать) больше недели в дурдоме, Данилов понял, почему «психи», к которым он приезжал во время работы на «скорой помощи», всячески пытались ввести его в заблуждение, чтобы госпитализироваться не в «дурку», а в обычный стационар. Не «косили» под психически здоровых людей, а попросту хотели попасть туда, где, по их представлению, их будут лечить, а не «глушить».

— Добавлю еще, что в нашем отделении, как и по всей нашей больнице, установлен довольно либеральный режим, — продолжил Лычкин. — У нас не принято по любому поводу злоупотреблять изоляцией в надзорной палате, мы разрешаем больным лежать на койке в любое время, а не только в тихий час и во время ночного сна…

«Вы так качественно всех глушите, что в надзорной палате нет необходимости, — подумал Данилов. — А лежать разрешаете, чтобы пациенты торчали по палатам и не путались под ногами».

— У меня есть предложение, — сказал профессор. — Давайте начнем больше доверять друг другу, ведь от этого мы только выиграем. Что же касается лечения, то вы… — взгляд на титульный лист истории болезни, лежавшей на коленях у Безменцевой, — …Владимир Александрович, должны понимать вот что. Во-первых, вас привезли к нам после неудавшейся попытки суицида…

— Да не было попытки как таковой! — Данилов даже привстал на секунду, но тут же сел обратно — еще буйным сочтут, с них станется.

— А что же было — инсценировка? — спросил Лычкин.

— Нет, не инсценировка… — Головная боль (наконец-то!) дала о себе знать — заломило в висках. — Я хотел, но передумал…

— И прекрасно, что передумали! — одобрил профессор. — Иначе бы мы с вами тут сейчас не сидели бы!

«Вы бы только рады были…» — подумал Данилов, которого стал тяготить весь этот лицемерно-лживый и заведомо бесполезный «разговор по душам». Какой смысл говорить, если тебя не слышат? Не хотят слышать. Психиатры, мать их за ногу да об стол…

— Вы нуждаетесь в покое, переосмысливании жизненных установок…

Что такое «переосмысливание жизненных установок»? Слова, пустые, ничего не значащие слова, напрасные слова…

— …И нейролептики, которые только что вы столь гневно клеймили, приносят вам пользу, — профессор, старый психиатрический волчара, уговаривал Данилова, словно добрый дедушка, — лежите, отдыхайте, думайте о жизни, отсыпайтесь, а скоро мы действительно разрешим вам прогулки…

— А если я захочу выписаться прямо сейчас? — спросил Данилов. — Под расписку?

— Боюсь, что это невозможно, — ответил профессор.

— Почему? Ведь я не на принудительном лечении?

— Совершенно верно, — подтвердил профессор. — Только с учетом вашего анамнеза и состояния одного вашего заявления для выписки мало. Необходимо еще и письменное согласие кого-то из ваших родственников, готового взять на себя ответственность за вас… А то, согласитесь, нехорошо выйдет — мы вас отпустим, а вы выйдете за ворота — да под автобус броситесь. Или под поезд в метро. Или — с моста прыгнете, да мало ли вариантов… Так что простите нас, но без кого-то, кто согласится взять вас, образно говоря, на поруки, мы вас не выпишем. Не имеем права и не хотим, чтобы с вами что-то случилось.

— И неприятностей не хотите, — подпустил шпильку Данилов.

— Не хотим, — подтвердил профессор. — А кто их хочет? Разве вы сами любите неприятности?

— Нет, конечно.

— Вот видите. Ну, пожалуй все, нам пора.

Профессор поднялся и следом за ним встали Лычкин и Безменцева.

— Я еще вернусь, — пообещала Тамара Александровна, не без усилия растягивая губы в фальшивой улыбке.

— Буду ждать, — точно так же улыбнулся в ответ Данилов.

Процессия молча проследовала через отделение до кабинета заведующего.

— Я на секунду, — отмахнулся Снежков от приглашающего жеста Геннадия Анатольевича. — Садитесь на свое место сами, а я постою.

В итоге стоять остались все трое.

— Ну что — по-моему, сомнений быть не может? — даже не спросил, а подтвердил профессор.

— Нет! — хором ответили собеседники, а Безменцева на всякий случай уточнила: — Валентин Савельевич, так я ваш первый обход подправлю?

— Лучше перепишите, Тамара Александровна, вы же знаете, что помарки и исправления в истории болезни всегда наводят на размышления. Да и смотрятся они неэстетично. И статусы[12] подправьте, чтобы соответствовали, а то что у вас все «Жалоб нет» да «Жалоб нет». Вон их у него сколько! А в сегодняшнем обходе отразите подтверждение диагноза, ухудшение состояния со вчерашнего дня, вызванное… м-м-м… тоской по дому, хотя бы… ладно, это на ваше усмотрение, придумайте причину сами и обоснуйте усиление терапии. И повнимательнее к нему, как бы чего не вышло!

— Хорошо, Валентин Савельевич! — кивнула Безменцева.

— Я прослежу, — сказал Геннадий Анатольевич.

— Разумеется, — согласился профессор, — ведь это в ваших прямых интересах. Кстати, Геннадий Анатольевич, вы все знаете — что там за очередной скандал в «Корсаковке»?

«Корсаковкой» в просторечии назывался Государственный научный центр судебной психиатрии имени Корсакова.

— Не скандал, а большой шухер, — улыбнулся Лычкин, любивший посудачить о чужих проблемах.

— Какая разница между этими понятиями? — Профессор любил точность в формулировках.

— Скандал — это когда крики-вопли и жалобы в министерство, а большой шухер — это уголовное дело с явной «посадочной» перспективой.

— Даже так? — оживился профессор, тоже любивший покопаться в чужом белье. — Давайте же подробности, не томите!

— Подробности вот такие: мужик совершает наезд на молодую девчонку. Она умирает в реанимации. Виновника, поскольку он пытался скрыться с места аварии и даже оказывал сопротивление при задержании, берут под стражу. Родственники подсуетились и нашли подход к заведующему консультативно-диагностическим отделением «Корсаковки». Тот и связал их с нужными людьми, причем с родственников за посредничество денег брать не стал, видимо не хотел руки пачкать, а договорился с коллегами, что те выплатят ему процент от своего куша.

— Так надежнее и спокойнее, — кивнул Снежков.

— Не всегда, — усмехнулся Лычкин. — Итак, мужик изменил показания, сказав, что не помнит, как все произошло, поскольку потерял контроль над действительностью буквально за несколько секунд до наезда, а затем, когда наезд уже был совершен, убегал и сопротивлялся, потому что испытывал неясную тревогу, разумеется — не зная и не ведая за собой никакой вины.

— Детский сад! — фыркнула Безменцева.

— Если приложить к «детскому саду» сорок или пятьдесят тысяч баксов, то это уже будет не «детский сад», а хороший, нужный диагноз, — поправил ее заведующий отделением. — А мужик оказался не из бедных, владелец то ли автосервисов, то ли ресторанов. Нашлись свидетели, «вспомнившие», что да, замечали за ним такие потери сознания — без причины, мол, в обморок падал, и судебнопсихиатрическая экспертиза прошла без сучка и задоринки. Суд это дело утвердил, и все бы было прекрасно, если б исполнителей, сполна получивших свои деньги, не заела жадность. Сговорившись, они решили кинуть посредника, своего коллегу — заведующего консультативно-диагностическим отделением. Дали ему чуть ли не вчетверо меньше положенного. Наверное, решили, что жаловаться он не побежит, чего бы не сэкономить?

— А он их всех заложил? — догадался профессор.

— Хуже, Валентин Савельевич, много хуже. Без доказательств ведь особо не заложишь, еще и за клевету отвечать придется. Он их «подставил» с поличным. Стакнулся с ментами и привел коллегам под видом очередного клиента оперативника, заряженного мечеными деньгами, якобы брата некоего типа, обвиняемого в двойном убийстве…

— И те клюнули?! — не поверил профессор. — После того как кинули его на деньги? Уму непостижимо!

— Поверили на свою голову…

— Идиоты! — высказалась Безменцева.

— Конечно, не по-умному они поступили. А после того как их взяли с поличным, начали перетрясать и старые дела…

— Ясно. — Профессор взялся за дверную ручку. — Ну этот, кто сдал, еще наплачется. И из «Корсаковки» его выпрут, найдут за что, и родственники тех, чьи дела перетрясут, счет предъявят.

Валентин Савельевич не любил стукачей, но при случае был не прочь «настучать» на кого-то ради собственной пользы.

Вслед за профессором вышла Безменцева. Уселась в ординаторской по соседству, открыла историю болезни Данилова, вырвала из нее два листа, вклеила чистые и начала заполнять их своим бисерным, хорошо читающимся, совершенно не «врачебным» почерком. Во время обсуждения слово «шизофрения» не произносилось, но и без того было ясно, под каким диагнозом должен лежать скандалист из числа врачей. Шизофреникам веры мало, что бы они там ни несли.

Титульный лист менять не пришлось — по принятому в больнице правилу клинический диагноз поначалу всегда писался карандашом. Ручкой — это потом, когда уже нет никаких сомнений.

Написав оба профессорских обхода, первый и сегодняшний (они же и обходы заведующего отделением), Безменцева подправила дневники и напоследок занялась титульным листом. Резинкой стерла то, что было написано карандашом, и не без удовольствия вывела ручкой новый, окончательный, диагноз. Одним шизофреником в мире стало больше.

Мир не содрогнулся — ему было все равно.

Глава девятая. Наказания без вины не бывает.

На Мишино место положили Николая — тертого мужика лет пятидесяти с небольшим.

— Здорово, народ! — гаркнул он, входя в палату.

— У нас орать нельзя, — сделал замечание санитар.

— Так я же не ору, — удивился Николай. — Это голос такой, командирский.

Санитар махнул рукой и ушел.

— У меня с этими кандидатами в доктора свои счеты, — сказал Николай, остановившись возле своей койки. — Еще смолоду. Помнится, демобилизовался я — из погранвойск, между прочим, рубежи родины охранял от китайцев — и решил податься в милицию. Здоровье у меня было о-го-го, и медкомиссию я прошел как по маслу. А на психиатре споткнулся — не прошел, и все. Там такая грымза сидела, плоская, как доска, и страшная, как атомная война. Я зашел, улыбнулся, поздоровался, а она мне с ходу заявляет: «А вы, наверное, бабник — как видите женщину, так рот до ушей…».

Говоря за психиатра, Николай менял свой бас на тонюсенький дискант.

— Ну, ладно, думаю, хрен с тобой, бабник так бабник. «Присаживайтесь», — говорит она мне и показывает своей клешней на хлипкий старый стул. Я присаживаюсь, осторожно так, на краешек, чтобы стул не развалился, а она мне лепит новый диагноз: «Что это вы так осторожно садитесь? Сомневаетесь в себе?» Да нет, говорю — просто стул у вас на соплях держится. А она опять крючок закидывает: «А вы всегда как чуть что, так сразу в спор?» Я не сдержался и резанул ей правду-матку в глаза!

— И что? — спросил Юра.

— Не взяли в милицию. Пришлось на док идти, чтобы общежитие дали. Ну, поговорили, теперь давайте знакомиться. Меня Николаем зовут.

После обмена рукопожатиями с соседями Николай счел себя вправе лечь на свою койку.

— Сезонное обострение, — сказал он. — Думаю, пора уже группу получать. Из вас, мужики, никого с группой нет?

— Нет, — ответил Юра. — Но зато Вова — доктор. И права качает — заслушаешься…

— Я по группам не специалист, — поспешно сказал Данилов.

— Жаль, — вздохнул Николай. — А то ведь время идет, а дело стоит…

— А какие у тебя симптомы? — в свою очередь поинтересовался Юра.

— У меня не симптомы, а голоса, — поправил Николай. — Очень шебутные. То велят простыни в шкафу перекладывать с места на место, то свет не включать, то приседания делать… Как я дурить начинаю, так моя сразу к психиатру тащит. А там — направление выписывают. Скажите-ка, Владимир, а рентгеном эти голоса убить нельзя? Рентген — он же все убивает. А то, боюсь, не было бы вреда печени от таблеток.

Судя по красному в прожилках носу Николая, куда больше вреда его печени доставляли спиртные напитки.

— Рентген не поможет, — ответил Данилов. — А просто послать эти голоса нельзя?

— Куда послать?

— Куда-нибудь подальше.

— Так они же меня не слушают, — словно маленькому ребенку, пояснил Николай. — Я их слушаюсь, а они меня нет. Такой вот у нас расклад. А то бы я их быстро заткнул! В момент!

«Чудны дела Твои, Господи! — подумал Данилов. — Где я? Что со мной? Что вообще происходит?».

Ночью ему снилась «скорая помощь». Выдалось какое-то неестественно спокойное дежурство, и они с диспетчером Люсей Сиротиной долго спорили, выбирая подходящую невесту для доктора Жгутикова. Почему-то засела во сне такая мысль — срочно спасать Жгутикова, то есть женить. Потом к ним присоединилась Елена и тоже стала предлагать кандидатуры, но придирчивая Люся во всех умудрялась находить какой-то изъян…

Бредовый сон, бредовая жизнь, дурдом в голове, дурдом вокруг. Еще немного, еще чуть-чуть — и начнет казаться, что здесь, в дурдоме, он, Вовка Данилов, родился и вырос, и жил до сих пор, и продолжает жить. Если, конечно, это убогое беспросветное существование на грани сна и реальности можно назвать жизнью. А чем его еще назвать? Не смертью же? О, как же все это тягостно, муторно и несправедливо. За что такое наказание? Говорят, что наказания без вины не бывает? Бывает, еще как бывает! Если не без вины, какую-нибудь вину всегда можно найти, то хотя бы несоразмерно вине. Натворишь дел, образно говоря, на копейку, а получишь от судьбы тумаков на целый рубль.

Поистине — не умеешь вешаться, так и нечего начинать! Не умеешь вовремя останавливаться — не пей! Пить, кстати, не хотелось совершенно — от таблеток и без того голова дурная, ватная. Не до водки сейчас, совершенно не до нее. Хоть какая-то, а польза от лечения.

Есть и еще польза — головная боль с каждым днем все больше меняла свой характер, превращаясь из боли в тяжесть. Тоже неприятно, но переносить гораздо легче. Жаловаться Тамаре Александровне на головную боль и просить чего-нибудь обезболивающего не хотелось. Все равно толку не будет, если и назначит что-нибудь, так явно не то, что надо.

Вчера лечащий врач удивила. Сильно удивила. Данилов ожидал, что после всех высказанных им претензий Тамара Александровна вернется и с глазу на глаз предъявит ему какой-нибудь ультиматум. Или начнет угрожать. Или передаст его скорее всего вместе со всей палатой другому врачу — Маргарите Леонидовне, флегматичной особе предпенсионного возраста.

Вышло совсем наоборот. Безменцева вернулась в палату, устроила всем полный терапевтический осмотр — даже искала отеки на ногах и пыталась пропальпировать селезенку. Затем подсела к Данилову, словно невзначай накрыла его руку своей, и долго ворковала о доверии, взаимопонимании и присущем всем врачам гуманизме.

— А насчет нейролептиков вы, Владимир Александрович, право, зря, — упрекнула она. — В каждой специальности свои основные препараты. В кардиологии — бета-блокаторы и антагонисты кальция, у инфекционистов — антибиотики, а у нас — нейролептики.

— Насчет кардиологов и инфекционистов я бы с вами не согласился… — завредничал Данилов.

— Но насчет психиатрии — примите к сведению, — улыбнулась Безменцева.

Взгляд ее из колючего стал доверительно-проникновенным, в голосе появилась несвойственная ему мягкость, и вообще она была такая милая, такая понимающая, такая уступчивая… «Умеет же, сволочь, гасить скандалы! — восхитился Данилов. — Прямо на все готова, лишь бы доказать мне, какая она хорошая!».

Чтобы поскорее отвязаться от Безменцевой, Данилову пришлось сделать вид, что он ей поверил. Расстались внешне довольные друг другом, словно два одноклассника после двадцатилетней разлуки.

— Я немного изменила схему лечения… — уже на выходе «вспомнила» Безменцева.

И дураку было ясно, что ничего она не вспоминала — намеренно затронула этот скользкий вопрос сейчас, чтобы не вдаваться в подробности.

— Хорошо, Тамара Александровна. — Данилов уже решил, что больше никаких таблеток пить не станет, а воспользуется Юриным «методом». Хватит, поразвлекались, и будет!

— До свидания.

Безменцева ушла.

Вечером Данилов опробовал «метод» — спрятал таблетки за щекой, затем незаметно для соседей по палате выплюнул их в руку и направился в туалет. Медсестра ничего не заподозрила — на тех, кто глотал таблетки с готовностью, она не обращала внимания, подвергая досмотру лишь сопротивляющихся и нуждавшихся в уговорах. Как и во всех прочих ситуациях сработало правило: «Чем увереннее и естественнее держишься — тем меньше подозрений».

Кстати, сам Юра таблетки принимал исправно. Именно принимал, а не выплевывал, потому что к концу прошлой недели стал апатичным. Предположить, что он симулирует, Данилов не мог — это ж какой талант и какую выдержку надо иметь, чтобы не расслабляться ни на минуту в течение всего дня! Однако для себя самого Данилов сделал вывод — хотя бы на глазах у персонала надо вести себя так же, как и все прочие постояльцы отделения. Ходить медленно, можно даже — пошатываясь, на вопросы отвечать не сразу, а подумав, взгляд иметь равнодушный, голос — негромкий и зевать время от времени. Тогда ни у кого не возникнет подозрений, что больной Данилов игнорирует назначенное ему лечение. Надо сказать, что «доктор Данилов» звучит куда лучше, чем «больной Данилов», впрочем, доктор всегда остается доктором, даже во время болезни…

— Добрый день, Владимир Александрович, я к вам!

— Добрый день. — Данилов открыл глаза.

Знакомое лицо — девица из профессорской свиты.

Единственная, кого без натяжки можно назвать красивой. Тонкие черты лица, высокий лоб, красивый разрез глаз, уголки полных губ слегка приподняты — то ли улыбается, то ли просто от природы так. В каштановых волосах, собранных на затылке в узел, искрится рыжинка. В других обстоятельствах внимание такой особы непременно порадовало бы Данилова.

— Меня зовут Екатерина Романовна, можно просто Екатерина. Я — аспирант кафедры.

Слова «я — аспирант кафедры» Екатерина произнесла с заметной гордостью, даже голос зазвенел. Явно — первый год аспирантуры. И вид такой деловитый.

— Очень приятно. — Данилов отодвинулся к стене и указал рукой на край койки. — Садитесь, пожалуйста.

Если бы не регулярные походы в столовую (о, парадокс — больничная еде день ото дня казалась все вкуснее, или так и должно было быть?), то можно было бы забыть о том, что на свете существуют стулья.

— Спасибо. — Екатерина достала из кармана халата блокнот и ручку и села.

Открыла блокнот, поморщила лоб, словно решая какую-то проблему, и сказала:

— Мне бы хотелось провести с вами несколько бесед в научных целях…

— Мы не мешаем? — поинтересовался Юра, не сводивший глаз с Екатерины.

— Если вы не станете меня перебивать, то совершенно не помешаете, — с улыбкой заверила его Екатерина.

Юра отвернулся к стене, демонстрируя полное отсутствие интереса к беседе, но Данилов мог бы смело побиться об заклад, что сосед навострил уши и не намерен пропустить хотя бы одно слово. Славик дремал, лежа на спине, а Николай сидел на своей койке, не то погрузившись в думы, не то слушая «свои» голоса. Короче говоря — в палате создалась обстановка, располагающая к откровенному разговору.

— Я бы хотела поговорить с вами о вас, — сказала Екатерина. — Ваш случай, разумеется, интересует меня с научной точки зрения…

— Я не против поговорить, — ответил Данилов. — Но только если это не превратится в ежедневное паломничество студентов и ординаторов.

Каждый врач знает, как тяжело порой приходится так называемым «тематическим» больным, активно используемым в учебном процессе.

— Нет-нет, что вы, никакого паломничества, только я, и то не чаще раза в неделю. И вы всегда можете прекратить наши встречи, если они станут вас раздражать.

— Тогда я готов, — улыбнулся Данилов. — Спрашивайте.

— Спасибо. — Екатерина улыбнулась в ответ. — Тогда первый вопрос — о ваших родителях и вообще о тех предках, которых вы помните или о которых вам что-то рассказывали. Что за люди, с каким характером…

— Скажите проще — что вас интересует моя наследственность.

— Ну да, конечно, Владимир Александрович, именно наследственность.

— Можно просто Владимир, без отчества… Что же касается наследственности, то кроме предрасположенности к гипертонии, пожалуй, ничего больше не назову.

— Я забыла вам сказать, что ваше имя и фамилия не будут фигурировать…

— Да я и так понимаю. «Больной Дэ» — вот мое имя.

— Примерно так. — Екатерина снова улыбнулась и что-то быстро записала в своем блокнотике. — А депрессии в роду не было?

— Я — первый, да и то только в последнее время.

— В анамнезе у вас травма черепа…

— Да, было такое.

— Как по-вашему, эта травма сильно повлияла на ваш характер?

— Да скорее всего никак не повлияла. Разве что головные боли сделали меня чуть больше раздражительным.

— Но в целом, глобально, никак?

— В целом — никак не повлияла.

— А вот ваша депрессия, она всегда вызвана какими-то посторонними факторами или же может возникать без видимых причин?

— Трудно сказать.

— Давайте иначе — беспричинной она бывает?

— Бывает.

Каждый ответ Данилова сопровождался пометкой в блокноте.

— Ваши мысли подчиняются вам?

— Да, конечно.

— Всегда?

— Всегда.

— Сила стрессового воздействия влияет на глубину депрессии?

— Конечно. Всегда влияет.

— Как вы чувствуете себя по вечерам? Лучше, чем утром?

— По-разному.

— А если подумать? Только не придумывайте, ладно?

— И если подумать, все равно по-разному. В зависимости от того, какой выдался день.

— Ну и самый любимый наш вопрос — Еще одна улыбка. — Сами вы себя считаете больным?

— Я считаю себя нуждающимся в некоторой специальной помощи.

— А если точнее?

— Если точнее, то с точки зрения психиатров больными можно счесть все население планеты.

— Хорошо. А как вы себя чувствуете в периоды депрессии? Какие-либо соматические[13] явления бывают?

— Только головная боль.

— И все?

— И все.

— Вы часто вините себя в своих неудачах?

— Всегда. Глупо было бы обвинять кого-то другого. Глупо и бесперспективно.

— Вы склонны строить далеко идущие планы?

— Иногда. — Далеко идущих планов Данилов не любил хотя бы потому, что они никогда не сбываются — всегда что-нибудь да помешает.

— Вы часто плачете?

— Практически никогда.

«А сейчас она спросит, как я сплю, — подумал Данилов. — И поинтересуется, что меня больше мучает — невозможность заснуть или раннее пробуждение?».

Откуда пришла эта мысль, он не понял. Просто подумал — и все.

— Вас мучает бессонница. Владимир?

— Иногда.

«Надо же — угадал! Мысли, что ли, читать научился?».

— Вы плохо засыпаете или рано просыпаетесь и больше не можете заснуть?

— По-разному бывает. Иногда и всю ночь не сплю, но это редко.

— То есть вы не можете выделить…

— Не могу.

— Весной и осенью у вас не бывает спонтанного ухудшения состояния?

«Ну да, конечно! — озарила догадка. — Девушка проводит дифференциальную диагностику между шизофренией и психозом, вызванным какими-то объективными причинами! На фиг ей это надо? Или мой случай призван проиллюстрировать правильную постановку диагноза?».

— Вы — хороший врач?

Вопрос был неожиданным, и Данилов даже слегка смутился.

— Ну, не самый плохой, скажем так, — ответил он.

Наградой стала очередная улыбка. Улыбалась Екатерина искренне, душевно.

— А довольны ли вы своей карьерой?

— Нет, конечно, — признался Данилов. — Какая там карьера? Сплошное топтание на месте. Я не столько о должностях, сколько о профессиональном росте.

— С чем это «топтание» связано? С зависящими от вас факторами или не зависящими?

— И с теми, и с этими. Но то, что от меня зависит, я стараюсь менять.

— Удается?

— Не всегда.

— Спасибо, Владимир, мне так приятна ваша откровенность и доброжелательность.

— Взаимно, Екатерина. — Данилов не кривил душой — Екатерина и впрямь ему нравилась. Можно сказать — первый нормальный человек среди местного персонала.

Ну, не совсем местного — пусть кафедрального, но это, в сущности, одно и то же.

— Владимир, вы эмоциональный человек?

— Умеренно, без перегибов.

— С годами ваша эмоциональность меняется?

— Да, пожалуй. Эмоции немного притупляются.

— Наверное, это закономерно. А как у вас обстоят дела с утомляемостью? Не усилилась ли она в последние годы? Или вы с детства быстро устаете?

— Все зависит от режима. Начиная с осени днем учился, а вечером работа. Это, конечно, изнуряет.

— Спасибо, Владимир! — Екатерина захлопнула блокнот и встала. — Если вы разрешите, я загляну на следующей неделе.

— Всегда рад, — заверил Данилов. — Скажите, Екатерина, а можете ли вы прокомментировать мое лечение?

«Откажется? Или нет?».

— Это могут сделать только Тамара Александровна или Геннадий Анатольевич, — немного виновато улыбнулась Екатерина и упрекнула: — Вы же врач, Владимир, должны понимать.

— Я понимаю, — ответил Данилов. — Не берите в голову — это я так…

— Могу сказать только одно — здесь не самая плохая психиатрическая клиника в Москве. До свидания.

— До свидания, Екатерина.

Стоило только ей выйти из палаты, как Юра обернулся к Данилову и с завистью сказал:

— Ушлый ты мужик, Вова, все бабы только и липнут на твою херизму!

— Ты имеешь в виду «харизму» или что другое? — спросил Данилов.

— Все вместе, — ловко вывернулся Юра. — То Тамарка к тебе ластилась, то эта…

— Давай не станем развивать эту тему, — попросил Данилов.

— Давай, — охотно согласился Юра.

Нейролептики делают человека покладистым.

Данилову вдруг вспомнился профессор Батенский, читавший лекции по психиатрии. Лекции Батенского студенты любили. Да и не лекции это были, а дружеские беседы с аудиторией.

На первой, вводной, лекции Батенский рассказал, почему он стал психиатром. В отличие от других лекторов, шедших к своей специальности чуть ли не с пеленок, у Батенского выбор был вынужденным.

— Призвания у меня не было, — рассказывал он. — Но зато был призыв! Тысяча девятьсот шестьдесят пятый год, я заканчиваю Первый мед и думаю — куда бы пойти? Кем быть? Но там, наверху, все решили за меня — всех, кто был годен к воинской службе, решено было забрать в армию! И не на один-два года, а в «кадры» — на двадцать пять лет! Прямо как при царе Николае Первом! Такое случалось и в прошлом, и в позапрошлом году, но мы отчего-то были уверены, что нас, таких умных и хороших, эта чаша минует. Но не миновала. Мне, конечно, в армию идти не хотелось. Пришлось выкручиваться — тяжело заболевать уже не было времени (нужных людей так сразу, с кондачка, не найдешь), но была возможность поступить в ординатуру, так как я окончил институт с «красным» дипломом. А в ординатуре тогда мест было немного, причем половина из них уже была занята детьми профессоров и доцентов. Я прикинул шансы и подал на кафедру психиатрии, куда уверенно проходил. Вот так я и стал психиатром.

— Не жалеете? — спросил с места какой-то нахал.

Батенский не обиделся.

— Конечно, не жалею! Ведь мои больные очень редко умирают, а мои диагнозы не может оспорить ни один патологоанатом. Разве есть в медицине лучшая специальность?

— Вы забыли упомянуть, что ваши больные никогда не вылечиваются! — крикнул с места тот же голос.

— Я забыл упомянуть, что психиатрия — очень спорный предмет, — улыбнулся лектор. — И за один и тот же ответ на экзамене можно получить от двух до пяти. Все определяется личным отношением экзаменатора. Еще реплики с места будут?

Реплик не было.

— А самое главное — что работать не надо, — добавил Батенский. — Сидишь целый день, лясы точишь и еще зарплату за это получаешь. Красота!

Глава десятая. Трудовые будни.

— Тучи сгущаются — Святослав Филиппович любил высказаться красиво и неоднократно вскользь упоминал о том, что на пенсии намерен посвятить себя литературе — начать с мемуаров, а там уж как пойдет. — Чтобы в один и тот же день заявиться в пять отделений!

Речь шла о тройке провокаторов — женщине и двух мужчинах, начавших свое хождение по больнице со второго отделения.

Заведующие, получившие сообщение Геннадия Анатольевича, реагировали правильно — гневались и выгоняли провокаторшу вон. Никто, слава богу, не пострадал, но тревога осталась. Тревога, можно сказать, просто витала в воздухе.

— Это означает что? — Главный врач замолчал в ожидании ответа.

— Это означает, что ребята попытались в легкую, с налета, срубить бабла и обломались. — Аргунов, заведующий пятым мужским отделением, оскалил в улыбке желтые прокуренные зубы.

— Борис Леонидович… — укоризненно протянул главный врач. — Вы же культурный человек! Что за выражения «срубить бабла» и «обломались»?

— Я Пажеских корпусов не кончал, — буркнул Аргунов.

— Охотно верю, и я, представьте себе, тоже. И откуда такое легкомыслие? Вы что, всерьез думаете, что это была попытка экспромтом получить с нас какие-то суммы? А если это серьезная разработка?

— Серьезная разработка невозможна без внедрения агента, — пошутил заведующий восьмым женским геронтологическим отделением Ханин.

— А ну прекратили ерничать! — рявкнул главный врач, усиливая эффект ударом ладони о стол. — Как дети, честное слово! Ты, Михал Михалыч, со своими старухами шути, им давно все до… сам понимаешь до чего! А у меня или открывай рот по делу, или не открывай вообще! Третьего не дано.

— Извините, Святослав Филиппович, — опустил голову Ханин.

— Святослав Филиппович прав — они просто так не отстанут, — поддержал начальство Лычкин. — На некоторое время, ну, минимум на месяц, если не на два, нам следует соблюдать повышенную осторожность. И если уж и идти кому навстречу, то только своим, проверенным, давно знакомым клиентам…

— Насчет давно знакомых, Геннадий Анатольевич, я бы не обольщалась, — перебила его Пухова, заведующая одиннадцатым женским отделением. — У моей сестры в поликлинике две недели назад был случай. Пришла к невропатологу на прием женщина с одного из участков. Давно знакомая, можно сказать — доверенная. Попросила больничный на недельку, устала мол, сунула в карман две тысячных купюры и ушла, чтобы через секунду вернуться с двумя оперативниками. Все… Ждут теперь суда.

— Вот тварь!

— Ни хрена себе!

— Кому же верить?

— Там между этой женщиной и невропатологом никакого злопамятства не было, Нина Петровна? — уточнил Лычкин.

— Совершенно никакого. Сестра склонна подозревать, что дамочку могли попросить «помочь» по знакомству. А может, саму на чем-то прижали, она, кажется, бухгалтер, и теперь отрабатывает или зарабатывает расположение.

— Зачем гадать? — подвел черту главный врач. — Мотивы здесь неважны. Важно то, что и от «своих» можно получить подножку. Так что поблагодарим Нину Петровну за хороший пример и сделаем себе зарубку на носу.

— С кем же тогда можно работать? — развел руками Ханин.

— Неправильно ставишь вопрос, — прищурился главный врач. — не «с кем», а «как». А вот так: «семь раз подумай — один раз возьми». Это единственный способ. И побольше внимания уделяйте мелочам. Вон, Геннадий Алексеевич как оперативницу разоблачил! Прямо как Шерлок Холмс! Ты расскажи, чтобы все знали…

Лычкин не без удовольствия рассказал слегка приукрашенную историю с разоблачением провокации.

— А если бы ничего не насторожило — взял бы? — снова прищурился главный врач. — Вот так, с первой встречной?

— Все они когда-то были первыми встречными, Святослав Филиппович, и лишь потом стали старыми знакомыми, — усмехнулся Лычкин. — Но сразу бы, конечно, при первой встрече не взял бы. Попросил бы привести на консультацию брата, присмотрелся и тогда уже… Но если смотреть в корень, то риск есть всегда. По лезвию ножа ходим…

— По минному полю, — поправил главный врач. — Так что будьте бдительны и помните, что лучше вообще не откусывать, чем откусить много и подавиться.

«Так то оно так, но ведь тебе каждый месяц вынь да положь то, что причитается, — подумал Лычкин, стараясь не встречаться взглядом с главным врачом, чтобы ненароком не выдать свою неприязнь. — Ты же не будешь отменять свой „ясак“. А откуда его прикажешь брать? Из зарплаты?».

— Напоминаю — особенно осторожны будьте со списыванием учетных препаратов! — Главный врач погрозил собравшимся пальцем. — Наркоконтроль не спит! И не стоит уповать на то, что ваши пациенты ничего не понимают. Понимают, еще как понимают, а то, чего они не понимают, расскажут ваши сотрудники. Классическая схема же такова — берут за руку одного, а он сдает всю компанию. Вы что, детективов не читаете? Нет? Ну, тогда хотя бы сериалы смотрите… А то ведь какую историю ни возьмешь, так у всех лечение по максимуму! А копнешь — так сразу увидишь, что это туфта. Опять же, если бы вы сами эти таблетки глотали да своим левым клиентам из собственных рук скармливали — тогда еще полбеды. Но вы же их и сбываете, а при торговле ниточка длинная тянется…

— Да что вы, Святослав Филиппович! — заволновались заведующие.

— Разве мы не понимаем?!

— Делать нам больше нечего!

— Мы же не идиоты!

— Станем мы пачкаться, Святослав Филиппович!

— Вы, может, и не станете, а ваши старшие сестры — точно станут. У них это основная статья доходов. Я попрошу Нелли Павловну еще раз поговорить со старшими сестрами.

Если главный врач вне припадков гнева выражался культурно, то главная медсестра Нелли Панкова заканчивала нецензурным словом каждую фразу. Собравшиеся заметно повеселели, некоторые даже заулыбались, представляя в уме ее беседу с подчиненными.

Настало время перейти от глобальных проблем к частным.

— Марина Николаевна, что у вас с Агуреевой? — спросил главный врач у заведующей женским психоневрологическим отделением.

Психоневрологическое отделение занимается лечением неврозов и некоторых других состояний, не укладывающихся в довольно широкие рамки острых форм психических расстройств. Пациенты здесь более вменяемы и более беспокойны.

— Лежит, скандалит, готовим к выписке, — коротко доложила Марина Николаевна, миниатюрным сложением напоминающая девочку-подростка, а твердостью характера — гранитную скалу.

— Чего скандалит? — спросил главный врач.

— Натура такая…

Татьяна Агуреева занимала большой пост в редакции телевизионного канала НВН-ТВ. У нее было все, включая и горы кокаина. Не было только счастья, поиски которого в конце концов привели Татьяну в клинику неврозов.

Трех дней пребывания в клинике хватило для того, чтобы довести все ее руководство до нервного срыва (ай-яй-яй — нервы у людей ни к черту, а еще взялись руководить клиникой неврозов) и перевестись в филиал одного из зарубежных медицинских центров. Из центра Татьяну выписали за нарушение режима, оказалось, что пациентам, которые ежедневно платят за палату сумму, равную среднемесячной зарплате по стране, нельзя держать при себе «пудреницу» с кокаином и тем более его нюхать.

Сменив еще несколько мест, Татьяна осела в отделении у Марины Николаевны. Осела не просто так, а по звонку из департамента здравоохранения, небось пообещала кому-то из верховного руководства хвалебную передачку на своем канале.

Лечилась она бурно — с претензиями и обидами, но уйти никуда не порывалась. Видимо, уже поняла, что идти некуда, разве что залечь в один из городских стационаров по «скорой помощи» без блата и договоренностей. Но тогда уже нельзя было бы рассчитывать на «особое отношение», к которому Татьяна привыкла, пожалуй, сильнее, чем к кокаину.

Раз в неделю Святослава Филипповича «дергали» из департамента с напоминанием:

— Ты не подведи, с телевидением нельзя ссориться.

— Не подведу, — привычно заверял он, думая про себя с неизбывной тоской: «Усыпить ее, дуру эту, что ли?».

К Марине Николаевне Агуреева легла не случайно. Из двух женских психоневрологических отделений — пятнадцатого и семнадцатого — в пятнадцатом было больше порядка.

— У Мариши даже мухи летают строем! — восхищалась заместитель главного врача по лечебной работе Ольга Семеновна Остапчук.

Насчет мух, она, возможно, преувеличивала, но работа в пятнадцатом отделении была отлажена идеально.

— Когда планируется выписка?

— Во вторник на следующей неделе, Святослав Филиппович.

— Не забудьте показать ее Снежкову перед выпиской.

— Непременно покажем. И кардиологу покажем, и эндокринологу… Комар носа не подточит.

— Будем надеяться, а то ваша Агуреева вот где сидит. — Святослав Филиппович черкнул ребром ладони по горлу.

— А я вот что думаю, — робко подал голос Аргунов, — вдруг она, эта ваша Агуреева, не дурью мается, а материал для какой-нибудь разоблачительной передачи собирает? Типа тайное расследование.

— Ага, и к кокаину приучилась для этого! — хмыкнула Марина Николаевна.

— Одно другому не мешает, — парировал Аргунов.

— Мне лично до этого нет никакого дела, — заявил главный врач. — Департамент ее навязал — пусть и расхлебывает. Тем более что в пятнадцатом отделении все в ажуре — и палаты, и сотрудники. Можно сказать — четырехзвездочный отель, а не отделение. Ты лучше мне скажи, почему твои больные сразу после выписки начинают строчить на тебя жалобы в департамент? Причем жалуются на одно и то же — на грязь, на грубость и на применение мер физического воздействия. Копии жалоб можешь взять у секретаря…

— У него этих копий на три папки! — поддел заведующий отделением физиотерапии и лечебной физкультуры Малышков, главный больничный острослов.

— У тебя, что ли, меньше? — огрызнулся, правда, без особой злобы, Аргунов.

— У меня меньше, — подтвердил Малышков.

— Ну, если бы я не отделением заведовал бы, а филиалом борделя, то на меня вообще не жаловались бы.

Аргунов тонко намекнул на «толстые» обстоятельства — в вечернее время отделение физиотерапии превращалось в нечто вроде элитарного клуба, где привилегированные пациенты могли проводить время в уютной, расслабляющей и умиротворяющей обстановке. Одни встречались с родственниками, другие — со жрицами (или жрецами) любви. Разрешалось буквально все, кроме азартных игр, крайне неблагоприятно действующих на психику. Вечер в одном из кабинетов физиотерапевтического отделения, не говоря уже о тусовке в спортивном зале, обходился в приличные деньги, но от желающих не было отбоя. Существовало даже нечто вроде очереди.

— У тебя в борделе были бы грязь и грубость… — ответил Малышков.

Он добавил еще что-то, но слова заглушил смех. Смеялись все, включая и главного врача. Аргунов, поначалу гневно раздувавший плохо выбритые щеки, не выдержал и тоже рассмеялся.

— Идем дальше, — вдоволь насмеявшись, скомандовал главный врач. — Хватит, хватит, дома досмеетесь… Делу — время, потехе — час. Следующий вопрос стар как мир — больничное питание. Что-то в последнее время участились жалобы на его качество…

Питание в стационарах организовано хитро. С одной стороны, организационное и научно-методическое руководство лечебным питанием — задача врача-диетолога. С другой стороны, кухней руководит не врач, а диетсестра больницы. По лечебным вопросам диетсестра подчиняется врачу-диетологу, а по хозяйственным — заместителю главного врача по административно-хозяйственной части. В результате, как правило, чувствует себя свободной и самостоятельной творческой единицей. Творческой, потому что при расчете норм и их закладке без творчества не обойтись. Особенно в психиатрической больнице, где лежат одни придурки, которым хоть вареную траву дай — съедят за милую душу.

Правой рукой диетсестры является старший повар, который непосредственно руководит приготовлением пищи. Готовую пищу получают на кухне, развозят по отделениям, подогревают и раздают больным буфетчицы.

Ни врачу-диетологу, ни тем более диетсестре на совещаниях главного врача с заведующими отделениями присутствовать не положено по рангу. За кухню на этих совещаниях приходится отдуваться заместителю по АХЧ Владимиру Васильевичу Беляеву, отставному подполковнику.

— Качество как качество, — проворчал Владимир Васильевич. — Можно подумать, что мы тут все первый день работаем…

Все работали далеко не первый день и прекрасно понимали обстановку. Ставки на больничной кухне невелики и даже с премиями не идут ни в какое сравнение с зарплатой поваров в кафе и ресторанах. А готовить ежедневно приходится немало — на тысячу шестьсот человек. Гастарбайтеров на больничную кухню не наберешь при всем желании из санитарно-эпидемиологических соображений. А ну как заразу какую-нибудь запустят! Приходится искать россиян, да еще с опытом работы — без опыта там делать нечего и с медицинской книжкой. Задача не из легких. И найти тяжело, и удержать непросто. Вот и приходится закрывать глаза на то, что вся кухня как один человек тащит с работы домой продукты. Тащат не таясь, в открытую, называя свою добычу «приварком».

Все больничные администраторы это знают, но дружно притворяются слепыми. Начнешь «возникать» — повара разбегутся. Не главному же врачу с заместителями прикажете к котлам становиться?

Одно требование должно свято соблюдаться на кухне — чистота, пусть даже и относительная. За эпидемию дизентерии или сальмонеллеза в больнице главный врач вполне может поплатиться своим местом.

— Но жалоб стало больше, — посуровел главный врач. — В чем дело?

— Кухня работает, как работала, Святослав Филиппович. Это буфетчицы в отделениях обнаглели, — ловко «перевел стрелки» Владимир Васильевич.

Буфетчицы находятся в подчинении заведующих отделениями, а, если точнее — то старших сестер. Заместитель главного врача по АХЧ такой «мелочью» не занимается, ему своих забот хватает.

— Супы наполовину водой из-под крана разбавляют, да и не только супы… — продолжил Владимир Васильевич. — Вот и жалобы. А помните ту, что котлеты надвое резала и убеждала больных, что из-за кризиса порции теперь такие стали?

Буфетчица должна ежедневно ездить на кухню за едой на все отделение. Тяжелые бидоны, тяжелые, неповоротливые металлические тележки, небольшой оклад. Да еще надо раздать пищу и перемыть всю посуду. И так три раза в день.

Раздавать пищу буфетчицам помогают медсестры, за это буфетчицы их кормят из больничного котла. Санитары помогают тащить тележку на кухню и обратно. Им тоже перепадает еды, как и положено — до отвала. Многие врачи, не привыкшие упускать даже малую выгоду, тоже не прочь пообедать на халяву. Вот и получается, что у каждой буфетчицы есть дополнительно от пяти до десяти едоков, каждый из которых меньше двойной порции не наворачивает. Да и домой каждый день чего-то там надо унести, без этого вся работа теряет смысл. Вот и разбавляют, ополовинивают, а то и попросту недодают.

Выгонишь одну буфетчицу — на ее место придет другая, ничем не лучше первой. Да еще, пока ставка не закрыта, ездить на кухню придется старшей сестре. Поэтому буфетчицами не разбрасываются и попусту их не увольняют. Некоторым даже позволяют жить на территории больницы — свободный угол для нужного человека всегда найдется.

— Я все понимаю, но прошу усилить контроль! — сказал главный врач. — Ведь если жалобы будут идти таким же потоком, то рано или поздно придется принимать меры. Вплоть до крайних! Вы меня поняли?

Заведующие нестройно покивали, подтверждая, что поняли все прекрасно.

— Вообще давно пора всех на сухой паек переводить! — осторожно пошутил Владимир Владимирович. — Удобно и никакой головной боли.

— Тут не казарма, а больница, — привычно поправил главный врач. — Ты не путай, привыкай к гражданской жизни.

— Оно и видно — в казарме порядку не в пример больше, — так же привычно отшутился заместитель по АХЧ. — И жалоб нет — одни благодарности в приказе. А тут пять лет работаю — и ни одной благодарности…

«Только дом у себя в Раменском построил да дочери квартиру в Москве купил. И тачки меняешь ежегодно», — подумал главный врач, в глубине души высоко ценивший своего оборотистого и хваткого заместителя. Во всяком случае, ежемесячной «пользы» в конвертике от Владимира Васильевича было много больше, чем от любого другого заместителя.

— И последнее! — Главный врач постучал ладонью о стол, призывая собравшихся замолчать. — Не знаю… не помню уже, в который раз я это говорю, но…

Многозначительная пауза должна была подчеркнуть важность сказанного.

— …Больных надо обследовать согласно стандартам и выдерживать на койке столько, сколько положено. За прошлый месяц нам не оплатили четырнадцать случаев! Че-тыр-над-цать! Конечно, на тысячу шестьсот коек это не так уж и много, но все вы знаете мой принцип — неоплаченных историй не должно быть вообще! Ни одной! Потому что каждая такая история — это брак. Это свидетельство того, что мы с вами сработали вхолостую и больница не получит причитавшихся ей денег! Денег, которые ушли буквально из-под носа!

Пациенты лечатся, а потом после их выписки лечение оплачивается страховыми компаниями. Разумеется, если у пациента есть полис медицинского страхования. Страховые компании всячески придираются к историям болезни, представленным «к оплате». Малейший просчет — неполное обследование, выписка днем раньше положенного срока и все такое приводят к тому, что история болезни оказывается неоплаченной.

Уполномоченные сотрудники страховых компаний, рассматривающие истории болезни, роют носом землю, чтобы отыскать хоть малейший повод, самую незначительную зацепочку, придравшись к которой, можно счесть историю «дефектной», не подлежащей оплате. Кому охота оплачивать брак? Ясное дело — никому!

— Вы хоть читайте то, что приносят вам на подпись подчиненные, — потребовал главный врач. — И повесьте в ординаторской плакаты с нормами пребывания при той или иной патологии. Может, хоть это поможет докторам правильно оформлять истории? А то ведь начну штрафовать вас за грехи!

«В „левом“ смысле или в „правом“?» — читалось во взглядах заведующих отделениями.

«Во всех смыслах», — так же взглядом ответил главный врач.

Была у него мечта — разогнать к чертям собачьим всех или почти всех заведующих отделениями, набрать на их место ответственных, добросовестных специалистов и спокойно доработать с ними до пенсии.

Мечта так и оставалась мечтой, без всякой надежды на претворение в жизнь. Легко захотеть заполучить «ответственных и добросовестных специалистов», только где вот их возьмешь? Где?

Вот и приходится работать с тем, что есть. Руководить кем попало. И это ведь лучшие из лучших, вот что страшно. О господи, куда катится этот мир?

В очередной раз посмотрев на настольные часы, главный врач сказал:

— На сегодня это все. Михаил Михайлович, задержитесь, пожалуйста.

С заведующим отделением физиотерапии предстояло обсудить вопрос ремонта в его отделении, то есть определиться, что следует сделать реально, а что можно «показать» только на бумаге, а деньги полюбовно разделить между собой.

Полюбовный дележ — это когда половину забирает себе главный врач, тридцать — тридцать пять процентов идет его заместителю по АХЧ, а оставшаяся часть достается заведующему отделением. Все справедливо, в полном соответствии с риском и занимаемой должностью.

Глава одиннадцатая, короткая и бессвязная. Предрассветные мысли.

«Что ты хочешь увидеть в окне?».

«Ничего. Начинает светать в одно и то же время. День, кажется, и не прибавляется».

«Прибавляется, только незаметно. Спать не хочется?».

«Какой там сон, без таблеток не спится, а если не спится, то нетрудно спиться, шутят люди».

«Ты уже чуть было не спился, Вольдемар…».

«Чуть — не считается. История не знает сослагательного наклонения».

«Зато его знает жизнь».

«Жизнь осталась там, по ту сторону…».

«А как тебе живется по эту сторону?».

«Хреново. Я всю жизнь, ну — всю свою сознательную, взрослую жизнь провел по ту сторону баррикад и оказаться по эту… да еще в дурдоме… Это был шок, настоящий шок!».

«Почему?».

«Почему шок? Ну, ты спросил…».

«Нет, я не о том. Почему ты был уверен, что никогда не окажешься по эту сторону?».

«Я не был уверен, просто я был другой. И я был врач, а врачи всегда по ту сторону».

«Почему всегда? Потому что они врачи?».

«Нет, не потому… Или потому? Заткнись, дай еще немного поспать!».

«Сон и тревога несовместимы. Успокойся — тогда заснешь».

«Спасибо за совет!».

«Не ерничай, лучше скажи — как тебе живется в роли больного?».

«Так же, как и тебе! Здесь все не так! И никто не хочет меня понять».

«Может быть, это невозможно?!».

«Возможно! Я же себя понимаю!».

«Это только кажется».

«Не кажется. Просто здесь все не так! Хотя бы потому, что пациенты здесь умнее врачей».

«Ты — пациент и потому так считаешь. Помнишь, когда ты был врачом, ты думал иначе?».

«Я никогда не считал себя выше тех, кто обращался ко мне за помощью, и никогда не противопоставлял себя им!».

«Но ты и не пытался представить себя на их месте. Или я ошибаюсь?».

«Зачем мне было это делать?».

«Чтобы понять их и лучше понять себя».

«Слова, слова… Я всегда делал то, что должен был делать и даже немного сверх того!».

«Молодец! Возьми с полки пирожок и выпили лобзиком себе медальку».

«Мне не нужны медальки. И никогда не были нужны».

«Я знаю. Тебе было нужно другое. Чувствовать себя посвященным, вершителем…».

«Ты с кем-то меня спутал».

«Как я могу спутать тебя с кем-то? Ведь ты — это я!».

«А я — это ты. Классический пример раздвоения личности. Или в нашем, то есть моем случае это не раздвоение, а расхождение? В противоположные стороны?».

«Не уверен, впрочем, тебе лучше знать. Но каково врачу оказаться в роли пациента, а?».

«Да что ты пристал! Мне уже приходилось быть в шкуре пациента после того, как меня огрели железкой по голове!».

«Тогда было другое. Совершенно другое. Тогда ты был героем, жертвой рокового стечения обстоятельств…».

« А сейчас я жертва собственной глупости, ты это хотел сказать?».

«Я говорю лишь то, что ты хочешь услышать».

«Не уверен. Скорее — наоборот. Ты говоришь то, что мешает мне заснуть».

«Хорошо, я скажу что-нибудь приятное. Через месяц ты выйдешь отсюда совершенно изменившимся. Ты начал познавать изнанку жизни, и если это знание не убьет тебя, то, несомненно, сделает сильнее. И умнее».

«Я и так не дурак. И никогда им не был».

«Разумеется. Вешаться пробуют только умные…».

«Мне было тяжело, и потому я…».

«А сейчас что — легче?».

«Нет, не легче. Наверное, еще тяжелее. Но с другой стороны — спокойнее».

«Почему? Ты же перестал пить таблетки?».

«Зря, наверное, перестал. Если бы пил, то сейчас бы спал, а не разговаривал с тобой».

«Иногда полезно поговорить с самим собой».

«Самое то занятие для сумасшедшего дома!».

«Но ведь ты-то знаешь, что с тобой все в порядке».

«Со мной не все в порядке, но я не сумасшедший».

«Да, просто ты психопат, склонный к депрессии. Или как там звучит правильная формулировка?».

«Заткнись!».

«Я не могу заткнуться, пока нам есть о чем поговорить».

«Нам не о чем больше говорить! Уже светает, пора, наконец, заснуть».

«Ты пробовал считать слонов? Говорят, помогает. Только считать надо правильно. Не „один, два, три, четыре…“, а „один слон и один слон — два слона, два слона и один слон — три слона, три слона и один слон… “.

«Четыре слона».

«Молодец, все правильно понял. Можешь начинать считать».

«Я не хочу начинать считать. Мне бы закончить наш разговор и заснуть. Все, больше не стану тебе отвечать! И слушать тебя не стану! Болтай сколько вздумается, а я буду спать…».

«Дело хозяйское. Поговорить по душам мы всегда успеем… Просто ночью разговаривать куда удобнее, чем днем — никто не отвлекает, обстановка умиротворяющая, лунный свет — он вообще располагает к откровенности… Ты ведь согласен, что откровенность очень важна? Нельзя же врать самому себе…».

«Иногда можно. Надо только следить, чтобы это не вошло в привычку».

Глава двенадцатая. Первое свидание.

Притворяться оказалось несложно — здорово помогало однообразие окружающей обстановки и сонное умиротворение, царящее вокруг. Все вокруг вроде бы свои, примелькавшиеся, но — каждый сам по себе. Миша, бывший сосед по палате, сталкиваясь с Даниловым в коридоре, не узнавал его. Равнодушно скользил взглядом и шел себе дальше.

Персонал жил своей жизнью, руководствуясь вечным принципом: «Ты меня не трогай, и я тебе больно не сделаю». Безменцева ежедневно заглядывала в палату, около Данилова задерживалась на несколько минут дольше, спрашивала о жалобах, интересовалась переносимостью лечения, роняла несколько фраз на отвлеченные темы, щупала пульс и пальпировала печень. Раз в неделю являлась вооруженная фонендоскопом с тонометром и мерила всем четверым давление. На вопрос: «Сколько там, доктор?» — неизменно отвечала: «Сто двадцать на восемьдесят». По субботам и воскресеньям дежурные врачи приходили лишь тогда, когда их звали. По два-три раза на дню мельком заглядывали медсестры, убеждались, что все в порядке, и исчезали.

Медсестры в общем-то все как одна были не очень старательными и добросовестными, но зато и не слишком вредными. Данилову казалось, что они просто ленятся. Ленятся выполнять свои обязанности, ленятся вредничать, ленятся жить. «Интересно, какая она дома? — думал он, разглядывая кого-нибудь из медсестер. — Такая же сонная рыбина или, выходя за пределы больницы, преображается в резвушку-хохотушку?».

«Невредность» медсестер заключалась в том, что они разрешали Данилову по вечерам звонить с поста. Данилов не злоупотреблял — звонил не ежедневно и говорил не дольше двух-трех минут. Кроме Елены, разок позвонил Полянскому. Тот обрадовался звонку и с места в карьер понес какую-то хрень о своих связях среди светил современной психиатрии, у кого-то рекомендовал проконсультироваться и так заморочил голову, что Данилов просто повесил трубку. Он надеялся, что Игорь не обиделся: что с психа взять.

Он жил, точнее — выживал под девизом: «День прошел — и слава богу». В конце концов, никто не станет его задерживать сверх положенного. В психиатрии, как и во всей медицине, существуют определенные нормативы пребывания больных. А это означает, что с каждым днем свобода все ближе и ближе.

Именно — свобода. Это из обычных больниц выписываются, а из психиатрических выходят на волю. Как из тюрьмы.

— С завтрашнего дня вы можете гулять, — наконец-то обрадовала Безменцева. — На прогулку у нас выходят организованно, в сопровождении кого-нибудь из персонала. Обычно — сразу после обеда. Если хотите гулять, то присоединяйтесь к тем, кто ждет около двери. Вас проводят. Разумеется, во время прогулки следует вести себя хорошо, иначе они прекратятся. Свидания вам тоже разрешены, можете сообщить близким.

— Свидания тоже проходят организованно? — уточнил Данилов.

— Конечно. — Безменцева не уловила иронии. — Я выписываю пропуск, посетитель приходит в комнату для встреч, которая находится за входной дверью, как раз напротив ординаторской, звонит оттуда к нам на пост, и медсестра вас выпускает. Вы должны понимать, что дальше комнаты для встреч вам уходить нельзя. Свидания с родственниками разрешены у нас ежедневно, с десяти до шестнадцати часов.

— Почему такое странное время? — удивился Данилов. — Обычно же разрешают вечером…

— У нас особое отделение, особая больница. Поэтому все выходы-приходы разрешаются только в рабочее время, когда все сотрудники на месте, а то ведь дежурному персоналу за всем не уследить. Потом, свидания возбуждают, нужно время для того, чтобы успокоиться и заснуть без помех. Вы, кстати, спите как, хорошо?

— Как убитый! — соврал Данилов. — Только голову на подушку положу, как тут же засыпаю!

Уличить его во лжи никто не мог — соседи по палате спали крепко и не слышали, как он в ожидании сна ворочается с бока на бок.

Во время телефонного разговора Данилову показалось, что Елена не особо и обрадовалась возможности увидеться.

— Тебе там пряники не надоели? — только и спросила она.

— Надоели, — подтвердил Данилов. — Привези лучше какого-нибудь простого печенья, только не очень много. И — парочку чизбургеров из «Макдоналдса», если не затруднит…

Обе постовые медсестры при упоминании о чизбургерах улыбнулись.

— Не затруднит, — заверила Елена. — Жди завтра к двум.

В работе заведующей подстанцией «скорой помощи», кроме множества минусов, есть и плюсы, в частности — возможность при необходимости выкроить время в середине рабочего дня.

— Жду и надеюсь. Пока. — Данилов положил трубку.

— Надеяться надо всегда, — тоном заслуженной учительницы сказала одна из медсестер.

— Надежда, как известно, умирает последней, — точно таким же тоном добавила другая.

— Сказала Вера, придушив Любовь, — словами из старого анекдота ответил Данилов, не сразу понявший, что слово «пока» медсестры связали со словом «надеюсь», хотя на самом деле оно обозначало «конец связи».

— Можете побриться перед свиданием, — предложила первая медсестра, — хотя… борода вам тоже идет.

Свои бритвы в отделении иметь было нельзя — ни обычные, ни электрические. Желающие брились одноразовыми станками, выдаваемыми медсестрами или санитарами. По негласному регламенту бриться полагалось не чаще двух раз в неделю, чтобы не переводить много станков. Станки выдавались стайке желающих привести себя в порядок после завтрака кем-то из санитаров. Брились в туалете возле шеренги грязно-желтых раковин. Брились на ощупь, так как ни одного зеркала в отделении не было. Зеркала, отражая реальность, смущают мятущиеся души, и, кроме того, их можно разбить, чтобы затем вскрыть вены осколком.

Данилов бриться не ходил — не видел в том смысла и не был уверен, что станки не используются по нескольку раз. К тому же почему-то было очень приятно проводить рукой по заросшим щекам. Реально успокаивало, причем сразу. Недаром, наверное, все бородачи так любят оглаживать свою бороду или хотя бы трепать ее.

— Спасибо, не надо, — отказался от предложения Данилов. — Я лучше потом, дома пробреюсь.

— Я же говорю — борода вам идет.

Улыбка медсестры была искренней и довольно-таки многообещающей. Данилов научился распознавать такие улыбки еще в десятом классе. Поначалу они его смущали, а потом просто давали понять, что он, при всех своих недостатках, может быть кому-то интересен.

«А что? — подумал Данилов, сдержанно улыбаясь в ответ. — Роман с медсестрой станет венцом всей этой истории с дурдомом. Самое то для сериала… А если наши отношения продолжатся и там, в настоящей жизни, то это будет уже не сериал, а комедия. Ни я, ни она не сможем забыть того, что когда-то мы находились по разную сторону баррикад (дались всем эти баррикады!), и жизнь наша будет похожа на фильм „Горькая луна“.

Ох уж эта «Горькая луна»!

Когда-то Данилов с матерью вместе ходили в кино. Нечасто, где-то раз в месяц, но с удовольствием. Потом в доме появился первый видеомагнитофон, и походы прекратились. Однажды они попали на картину «Горькая луна», не до конца представляя себе, о чем она. Впрочем, сам по себе фильм был хороший, Данилову он понравился, и матери, кажется, тоже, но для совместного родительско-детского просмотра не подходил совершенно. По окончании сеанса сын и мать вышли на улицу немного ошарашенные и всю обратную дорогу говорили на отвлеченные темы, старательно избегая смотреть друг другу в глаза.

Как давно это было? Кажется, в девяносто четвертом… Надо отдать матери должное и как педагогу и как матери — не стала уводить сопливого отпрыска школьника из зала, а дала возможность досмотреть фильм до конца. И как его только пустили в зал? Впрочем, тогда, в далекие девяностые на многое смотрели проще, пофигистичнее. Билет купил? Заходи… да, конечно, если бы на афишах предупреждали о том, что фильм относится к категории «детям до шестнадцати», то мать бы не пошла смотреть его в компании с Даниловым.

Веселое было время… Беззаботное, несмотря ни на что (спасибо матери, просто изнурявшей себя репетиторством), детство переходило в безбашенную юность.

Было… все было. Было и прошло…

Комок подкатил к горлу так неожиданно, что Данилов еле успел уткнуться лицом в пропахшую множеством чужих запахов подушку. Частично ему удалось совладать с собой — он хоть и плакал, но почти беззвучно. Однако слез было много — через минуту дырявая (хорошо хоть — не пятнистая!) наволочка изрядно намокла.

— Слезы помогают нам производить дифференциальный диагноз между депрессией, вызванной посторонними факторами, и депрессией эндогенной, внутренней, шизоидной, — вспомнился фрагмент институтской лекции. — В первом случае больные не прочь «пустить слезу», а во втором — нет.

— То есть шизофрения и слезы несовместимы? — уточнил с места один из студентов.

— Внимательнее вникайте в тему, — посоветовал профессор. — Слезы не характерны для депрессии, вызванной эндогенными причинами. Именно для де-прес-си-и! Если вы оскорбите больного шизофренией или же не будете идти ему на какие-то кардинально важные для него уступки, то он вправе заплакать. Даже нет — разрыдаться, ведь большинство наших больных являются самобытными актерами, для которых мир — театр, а жизнь — спектакль.

— А психиатрическая больница — сцена! — громко сказали в самом заднем ряду.

— Вы только что продемонстрировали прекрасную способность делать правильные выводы, — похвалил профессор. — С удовольствием пообщаюсь с вами на экзамене.

Не как преподаватель с учеником, а как коллега с коллегой. Вы это заслужили.

Профессор Батенский был изысканно вежлив, но крайне злопамятен. В переводе с иносказательного на обычный его слова звучали так: «Посмотрим, как ты, умник, станешь у меня на экзамене тройку вымаливать. Раньше чем с третьей пересдачи не получится…».

Меж студентов не первый год ходила история о том, как некий острослов, сказавший на лекции Батенского, что «психиатр» и «психопат» не только однокоренные слова, но и синонимы, спасся от неминуемого отчисления лишь при помощи публичного покаяния с многочисленными, неоднократно повторенными извинениями…

«Значит, я не шизофреник, — слегка успокоившись, подумал Данилов. — Налицо депрессия и слезы — я всего лишь психопат».

Грань между этими двумя понятиями была зыбкой и расплывчатой, так же, впрочем, как и грань между нормой и патологией в психиатрии. Даже сами преподаватели признавались в том, что далеко не всегда могли отличить здорового от больного. Колебались, совещались, подстраховывались, но ответить самому себе на вопрос, болен пациент или здоров, так и не могли.

— Самый памятный случай в моей практике, — разоткровенничался однажды перед студентами заведующий кафедрой психиатрии, академик и автор множества учебников, — случился с одним пациентом, которого суд направил на психиатрическую экспертизу. Это был очень способный мошенник, занимавшийся организацией каких-то крупных дел. Такой представительный, высокий мужчина, еще довольно молодой (ему и тридцати не было), крепкий на вид, но имевший некоторые симптомы, которые и насторожили судью. Мы нашли с ним контакт практически с первых же минут его пребывания в отделении. Он активно, с охотой, шел на контакт, рассказывал о своей жизни, о том, что мать его была женщиной со странностями, хотя на учете у психиатра не состояла. Ну, анамнез — это в принципе самое легкое для заучивания и изложения. Выдать правильную симптоматику, да еще убедить врачей в ее достоверности — гораздо сложнее. В разы, если не в десятки. Так вот, этот пациент выдал нам такую классическую галлюцинаторно-бредовую симптоматику, что прямо хоть диссертацию на нем защищай. Месяц наблюдения в отделении не дал ни одного повода заподозрить симуляцию…

Если симулянта не разоблачили во время допросов, деликатно называющихся «беседами со врачом», то скорее всего разоблачат во время наблюдения за ним. Персонал в отделениях, где проводится экспертиза, приучен постоянно обращать внимание на то, что и как делают больные. Надзор можно назвать круглосуточным, кое-где он проводится и с применением современных технических средств — подслушивающих и подсматривающих.

Очень трудно притворяться постоянно, играть свою роль сутки напролет. Порой так и тянет расслабиться, например насвистеть в душе веселенький мотивчик. Услышит медсестра, как веселится за закрытой дверью «депрессивный» пациент, скажет врачу — и вот еще один симулянт вместо больничной койки отправляется на солдатскую, а то и на нары.

Проколоться можно по-разному, ну а те, кто ни разу не прокололся, получают диагноз. Окончательный диагноз, бесповоротный, на всю оставшуюся жизнь. Ярлык «психа» снять гораздо труднее, чем получить.

— …И в итоге был выставлен диагноз «Шизофрения, параноидная форма, непрерывное течение, галлюцинаторно-бредовой синдром». Но как при таком заболевании он мог придумывать и проводить свои грандиозные аферы, для всех нас осталось загадкой. Да, конечно, вы мне сейчас напомните, что многие гении были шизофрениками, но тут ситуация особая, ведь мы имели дело с талантливым преступником. А преступник должен правильно оценивать обстановку, делать правильные выводы, правильно планировать, правильно подбирать людей. А поймали его случайно — столкнулся на Тверской с одной из своих жертв. Та его узнала, вцепилась мертвой хваткой и так далее. Вот вам пример из жизни…

Предусмотрительная Елена привезла гамбургеры в термосумке, не совсем верно называемой в обиходе «сумкой-холодильником».

— Зачем восемь штук? — изумился Данилов, заглянув в коричневый бумажный пакет с логотипом. — Я же столько не съем, а холодильника в отделении нет!

Он не лгал — холодильника, предназначенного для хранения продуктов, принадлежащих пациентам, в отделении действительно не было, так как все скоропортящееся находилось под строгим запретом и в передачах не принималось. Печенье, пряники, сухарики, леденцы — другое дело.

— Я тебе помогу. — Елена достала из пакета один чизбургер, развернула и откусила небольшой кусочек. — Ой, как вкусно!

— Чем вреднее еда — тем вкуснее. — Данилов последовал ее примеру. — У нас тут кормят так, что никакого атеросклероза с ожирением не дождешься, но невкусно.

Говорить с набитым ртом было неудобно, поэтому на некоторое время беседу пришлось прервать.

Разумеется, через пять с небольшим минут пакет опустел.

— Запивать будешь? — Елена достала из пластикового пакета литровую бутыль с квасом.

— Похвальная предусмотрительность! — оценил Данилов и, не отрываясь, прямо из горла выдул половину.

Квас был хорош, из настоящих, не «химических», приготовленных смешиванием ряда вредных ингредиентов. К месту вспомнилась одна из любимых поговорок матери: «Квасок для инока дороже причастия».

— Оголодал, отощал, — покачала головой Елена. — Бедный Вова…

— Зато ты все хорошеешь. — Данилов сказал правду: Елена выглядела прекрасно. — И этот новый свитер тебе так идет…

— Розовый цвет к лицу всем женщинам, — улыбнулась Елена.

— Не скажи, далеко не всем.

— И еще я поправилась на три килограмма. Но что мы обо мне заговорили — давай рассказывай, как ты?

— Нормально. — Данилов коснулся рукой щеки. — Вот, бороду отращиваю.

Как же приятно было сидеть вот так на старом, потертом, прикрученном к полу диване рядом с Еленой, смотреть на нее, разговаривать с ней, вдыхать запах ее духов… Опять же повезло — в комнате, кроме них, никого больше не было. Свидание проходило, можно сказать, в интимной обстановке.

— Борода тебе идет, — сказала Елена.

— Она скрывает мой безвольный подбородок и придает лицу некоторую округлость.

— Какая там округлость, Вова, — вздохнула Елена. — Ты когда в зеркало последний раз смотрелся?

— Дай бог памяти, в каком это году… Дома еще смотрелся. Здесь нет зеркал.

— Тогда держи! — Елена достала из сумочки маленькое квадратное зеркальце и протянула его Данилову.

Из зеркала на Данилова смотрел дедок с всклокоченными волосами и неопрятной жидкой бороденкой. Глаза и нос у дедка были знакомые, даниловские.

— Закусай меня корова, забодай меня комар… — Данилов вернул зеркальце Елене.

— Ты расстроился? — участливо спросила она, пряча зеркальце в сумочку. — Зря я, наверное…

— В этой жизни ничего не бывает зря. — Данилов ободряюще подмигнул Елене, но его показная веселость не обманула ее.

— Все хорохоришься, Вова…

— Ага! — весело подтвердил Данилов. — Не хорохорился, так уже, наверное, помер бы.

— Все так плохо? — Красивые глаза Елены моментально увлажнились, а голос задрожал. — Может быть, тебя перевести?

— Куда? — скривился Данилов. — Вспомни любимую поговорку доктора Жгутикова — «Хрен на хрен менять — только время терять». Везде одно и то же. Вот если домой…

Закинутую удочку сразу же сломали.

— Не сейчас, Вова. Я боюсь… — Елена судорожно всхлипнула, и Данилов поспешил сменить тему:

— У меня все хорошо и будет еще лучше. Вот, отлежу свое и начну жить в полную силу…

— Палата большая? — перебила Елена.

— Четырехкоечная.

Про отсутствие занавесок на окнах Данилов упоминать не стал.

— Соседи не буйные?

— Милейшие люди. Спят целыми днями. Буйных здесь не бывает — не успеешь разбуяниться, как тебя «погасят». Прямо богадельня какая-то.

— Тамара Александровна говорит, что прогноз у тебя в целом благоприятный, но вообще-то все не так просто, как тебе кажется.

— А какой у меня диагноз?

— Она не говорит. Сказала, что диагноз — это личное дело врача и больного, и больше ничье, с чем я вообще-то согласна, и что диагноз еще будет уточняться и, возможно, пересматриваться, что кажется мне странным. Пора бы уже ей представлять, от чего тебя лечить!

— А зачем? — искренне удивился Данилов. — Лечение ведь у всех одно и то же. За исключением каких-то нюансов типа индивидуальной непереносимости того или иного препарата. Ты что — забыла, что учила на пятом курсе?

— Нет, не забыла, но…

— Короче — все путем. Вот гулять разрешили, свидания, значит, дело идет на поправку. Лежу, высыпаюсь, думаю о жизни. Самое примечательное то, что нет желания выпить чего-нибудь покрепче местного чая. А вот квасу — с удовольствием, спасибо тебе.

Данилов отвинтил крышечку, сделал два глотка, завинтил крышечку и сказал:

— Ах, какое блаженство!

— У тебя движения какие-то резкие, дерганые. — Елена заметила неладное. — И сам ты выглядишь немного возбужденным, хотя должно быть… Скажи-ка, Вова, а ты пьешь то, что тебе назначают?

— Пью, конечно, — соврал Данилов. — А малость дерганый я от возбуждения. Первое свидание как-никак. Ладошки потеют, коленки дрожат, язык заплетается…

— А как обстоит дело с этим… — Елена замолчала, подбирая нужное слово.

— С этим — все нормально! — улыбнулся Данилов. — Можешь не волноваться. Все, как и было. Вот сижу сейчас рядом с тобой и чувствую где надо положенное напряжение вместе с томлением.

— Да я не об этом! — возмутилась Елена. — Я о мыслях. Мысли ненужные не посещают больше?

— Нет, посещают только нужные. От всех остальных мне сделали прививку.

— А общее самочувствие…

— Лен! — Данилов укоризненно посмотрел на Елену. — Я так обрадовался твоему приходу, мне так интересно узнать новости, а ты ведешь себя так, словно пришла на консультацию! Хватит обо мне. Видишь — я сижу здесь трезвый, живой и почти здоровый. Все нормально, Лен! Все хорошо. И вешаться меня не тянет, и водку пить не хочу. Хочу просто жить, и все.

— Ты так изменился, Вова…

— Здесь все меняются, как будто старая кожа слезает и вырастает новая. Давай рассказывай, начни с того, что тебе сказали на кафедре и в клубе по поводу моей болезни.

— Интересовались подробностями, но я сказала, что ты сам все расскажешь. Твой мобильный я отключила. Твоя сменщица из клуба, — слово «сменщица» Елена произнесла с заметной неприязнью, видимо Снежана, «дневной» врач фитнес-клуба чем-то ее разозлила, — сказала, что на две-три недели она может, как она выразилась, «поселиться на работе», но на большее ее не хватит.

— Конечно, не хватит, — согласился Данилов. — Там график — с утра до ночи. А-а, ладно, пусть кого другого берут, все равно я здесь надолго застрял. Выйду — осмотрюсь и определюсь заново.

— Я тоже так думаю, — согласилась Елена. — А какие правила на кафедре? Тебе придется брать академический отпуск?

— Над этим я пока не задумывался, какой смысл? А как Никита?

— Передавал тебе привет. Очень хотел приехать вместе со мной, но мне все же удалось его переубедить.

— Думаю, что ему не столько хотелось проведать меня, сколько побывать в психиатрической больнице, — улыбнулся Данилов.

— Я тоже так думаю, — согласилась Елена. — Ему кажется, что здесь филиал цирка…

— Так, в сущности, и есть, только укротители не во фраках, а в белых халатах, вместо хлыста — шприц и все звери сонные. В школе все нормально?

— В школе просто праздник какой-то! — оживилась Елена. — Представь себе, нашелся какой-то герой, респект ему и уважуха, как говорит Никита, который польстился на нашу классную дуру!

— Слепоглухонемой, наверное, — предположил Данилов.

Валентину Антоновну, классную руководительницу Никиты, не мог выносить никто — ни дети, ни их родители, ни коллеги-учителя. По общему мнению, Валентина Антоновна могла довести до истерики не только любого из людей, но и памятник.

— Не знаю подробностей и не желаю в них вникать, но Валентина ходит уже на пятом месяце, а это означает…

— Что скоро о ней все забудут. По меньшей мере на три года.

— Пусть они плодятся безостановочно, — пожелал Данилов.

— Хотя бы до тех пор, пока Никита не окончит школу… Я спросила у Никиты, кого им дадут в классные руководители, а он ответил: «Какая разница, мам, все равно хуже Кочерги никого нет!».

Фамилия у Валентины Антоновны была звучная — Кочеринская. Оттуда и прозвище — Кочерга. Однажды Валентина Антоновна до слез насмешила весь класс, заявив, что Кочеринские — знатная боярская фамилия, внесенная аж в Бархатную книгу, куда был записан весь цвет столбового дворянства. Ушлые дети сразу же раскопали в Интернете список родов, внесенных в Бархатную книгу, и не нашли там Кочеринских. Были Козловские, были Колтовские и Конинские, а Кочеринских не было. К Валентине Антоновне сразу же приклеилось второе прозвище — «Бархатная дура».

Немного помолчали, без неловкости, как молчат наедине люди, хорошо знающие друг друга.

— Ты не волнуйся — Данилов накрыл руку Елены своей рукой. — Я больше не буду делать глупостей, как бы по-детски это ни звучало.

— Это здорово, — сказала Елена, но в голосе ее не было ни энтузиазма, ни веры — только вежливость. — Я рада за тебя.

— Иногда я думаю — а может, это действительно посттравматическая энцефалопатия? — признался Данилов.

— Ты не похож на энцефалопата, — покачала головой Елена. — Энцефалопаты обычно злые, а ты — добрый. Только беспокойный очень.

— Да я — воплощенное спокойствие! — оскорбился Данилов. — Просто тормоз, а не человек. Санаторное лечение, — он мотнул головой в сторону отделения, — оно очень способствует спокойствию.

— Это хорошо, — одобрила Елена. — Хочется и дома видеть тебя таким. Кстати, я раз в неделю бываю в Карачарове, там все в порядке.

— Стыдно вспомнить, какой бардак там после меня остался, — поморщился Данилов.

— Я давно навела порядок. На следующий день после того, как…

— Спасибо.

— А почему тут так никого и нет? — удивилась Елена. — Что, посещения разрешили только тебе?

— Нет, навряд ли. Просто у нас многим посещения не требуются. Если тебя хорошо «заглушили», то никаких эмоций ты обычно не испытываешь. Только физиологические позывы. Чего таких навещать?

— Ну, все равно… Убедиться, что все в порядке…

— Будет что не в порядке — лечащий врач скажет.

— У тебя симпатичная доктор, — улыбнулась Елена. — Можно даже поревновать немножко…

— Что?! Ревновать меня к этой суке?! — вырвалось у Данилова. — Извини…

— Все ясно, — вздохнула Елена, высвобождая свою руку. — Может, Игорь прав насчет перевода?

— Совершенно неправ. И вообще… все нормально. То, что мне было нужно, я уже получил.

— А что тебе было нужно? Вот я, например, так и не могу понять, что тебе нужно. Ты как Остин Пауэрс — человек-загадка.

— Вообще-то загадочность больше присуща женщинам, — улыбнулся Данилов. — А что касается меня, то на самом деле все просто. Никаких загадок, так… мелочи жизни…

— Ничего себе мелочи, Вова. — Глаза Елены снова заблестели. — Представляешь, что я пережила, когда вошла и увидела твою…

— Экспозицию, — подсказал Данилов, — или декорацию. Да, да — декорацию.

— Это можно назвать как угодно, дело ведь не в названии…

— Лен, не спеши расстраиваться, — попросил Данилов. — Я много думал… На что-что, а уж на это времени хватает. Да, я понимаю, что меня занесло… И капитально занесло. Но я осознал. Я знаю, что ты сейчас думаешь, но тогда мне только казалось, что я все понимаю, а теперь уже не кажется. Теперь я уверен, уверен в себе.

— Хотелось бы верить, очень хотелось бы.

— Мои проблемы начались давно, еще, наверное, на «скорой»… Как бы объяснить?.. — Мысли требовали выражения, а нужные слова все никак не находились, что очень злило, а от злости начинали путаться мысли. — Давай я лучше пример приведу…

Елена слушала внимательно, но своего отношения к сказанному никак не выражала — просто смотрела на Данилова, и все.

— Нет, к черту примеры! Так мы до ночи не управимся. — Данилов недолго помолчал, связывая мысли в цепочку. — Значит так, началось все еще на «скорой». Появилась такая непогрешимость, чувство заслуженной гордости от того, что ты все делаешь правильно и вообще — ты самый крутой. Гордость переросла в гордыню, то есть усилилась, пустила корни. И в роддоме я работал с тем же сознанием, что я крут, непогрешим и всегда все делаю правильно. Но рано или поздно что-нибудь да случается…

— Случается, — согласилась Елена.

— Теперь-то я понимаю, что проблемы как таковой не было. Вывести из одной-единственной фразы связный диагноз невозможно. Да и какая разница? Все равно — показания к операции серьезные, я так и так нахожусь рядом, собственно — ожидай я там аритмии или не ожидай, действия мои от этого не менялись бы.

— Я тебе не раз пыталась это внушить.

— Тогда я не готов был это понять, — признался Данилов. — И решил попросту сбежать, уйти туда, где все ясно и нет никакой лечебной работы. Дурацкое, по сути своей, решение, все равно, что гильотиной от перхоти лечиться, но оно казалось мне очень правильным. К тому же ординатура в какой-то мере повышает статус врача. А потом пошло-поехало и чуть было не… Ну, ладно. Главное, я сам, без всякой психотерапевтической помощи, понял и осознал мотивы, которые мной руководили…

— А что, здесь нет психотерапии? — не поверила Елена. — Я думала…

— Зачем она, если есть психофармакология? Мы тут дискутировали на эту тему, но бесполезно… Дискуссии в дурдоме неуместны. Но так даже лучше, не с каждым врачом будешь так предельно откровенен, как с самим собой. Психоаналитик не так уж и нужен, если есть время, чтобы подумать и желание изменить свою жизнь…

— К лучшему? — улыбнулась Елена.

— К лучшему! — подтвердил Данилов. — К худшему я уже наизменялся, хватит. Ты не представляешь, какой привлекательной кажется отсюда наша обычная жизнь! Я говорю пошлые банальности, да?

— Если ты веришь в то, что говоришь, то это уже не банальности.

— Я не просто верю — я знаю все это! Поэтому просто дождаться не могу, когда я выйду отсюда!

— Вова! — Елена погладила Данилова по плечу. — Все, что ты говоришь, очень здорово, и я тебе верю в первую очередь потому, что хочу тебе верить! Но если ты намерен вернуться к вопросу о выписке…

— Не намерен, — заверил Данилов. — Я понимаю ход твоих мыслей и не могу утверждать, что на твоем месте я бы думал иначе. Слишком рьяно и слишком часто я убеждал тебя в том, что со мной все нормально, чтобы ты поверила мне так вот сразу.

— Я тебе верю, Вова…

— Я понимаю, я все прекрасно понимаю и поэтому не настаиваю и не тороплю. Ты знаешь, как это бывает? Как со мной было? Лежишь, думаешь о жизни, и вдруг как будто раздвигается какой-то занавес и ты удивляешься — как же я раньше не понимал? Как же так? Словно током ударило…

Все было именно так, как рассказывал Данилов. Понимание, которое, наверное, было бы слишком пафосно называть «прозрением», пришло к нему внезапно, ночью, под переливчатый храп соседей по палате. И не было ни внутреннего голоса, ни тем более голоса свыше, ни знаков, ни молнии за окном. Просто мысли потекли в другом направлении, важное стало не таким уж и важным, а то, чего раньше не замечал, выдвинулось, как принято говорить, на первый план.

Очень необычные ощущения.

Сначала Данилову показалось, что он успел заснуть и теперь думает во сне. Он даже ущипнул себя за ляжку. Два раза подряд — для надежности.

Ничего не произошло, только симфония соседского храпа стала тише — Славик во сне перевернулся на живот и замолчал.

Данилов принялся шаг за шагом, день за днем перебирать последний свой год. Увлекательно — словно читаешь богато иллюстрированную книгу о собственной жизни. Разумеется, в эту ночь Данилову было уже не до сна…

— …Придет время, и ты это поймешь! — Данилов посмотрел Елене в глаза и добавил: — Если, конечно, захочешь.

— Поживем — увидим. — Елена взглянула на свои наручные часики. — Жаль, но мне пора. Держи вот духовную и физическую пищу…

К Данилову перекочевал пакет с печеньем, книгами и еще каким-то свертком.

— Там чистое белье, — сказала Елена. — А грязное для стирки ты не принес?

— Да я сам стираю, — смутился Данилов. — Проблем нет.

— Где? — удивилась Елена. — Разве тут есть стиральные машины?

— Ну ты даешь! — Данилов даже присвистнул. — Ты еще про микроволновку и миксер спроси. Руками стираем, под краном. Отжал, на спинку кровати повесил — до утра высыхает.

Постирушки не запрещались, как же без них? Но следовало соблюдать два требования — хорошо отжимать вещи, чтобы с них не натекало на пол, и убирать их утром с кроватей.

— Забери обратно. — Данилов вернул Елене пакет с бельем.

— Будь умницей, — то ли попросила, то ли посоветовала Елена.

— Я им уже стал, — заверил Данилов.

Обниматься и целоваться на прощание не стали — обстановка не располагала к интимности. Ограничились чем-то вроде рукопожатия.

— Когда мне теперь приезжать? — спросила Елена.

Может быть, в ее вопросе и не было ничего крамольного, но Данилов расстроился. Ему казалось, что, уходя, Елена скажет: «Ну, до завтра!» Даже не казалось — он был уверен, что она так и скажет. Ну не могла, не должна была она говорить что-то другое! И уж тем более спрашивать.

— Давай на той неделе, — как можно более равнодушным тоном предложил Данилов. — Заодно и печенья еще привезешь.

Был шанс услышать в ответ: «Нет, это долго. Я послезавтра приеду».

— Хорошо, — ответила Елена. — Я буду планировать на вторник, а если что-то изменится, звони.

— Хорошо. Игорю передавай привет, и пусть он не суетится — скажи, что у меня все хорошо.

— Скажу, — пообещала Елена. — Он там ждет не дождется твоей выписки. Когда вы встретитесь…

— …То будем пить только безалкогольное пиво, — докончил фразу Данилов. — Так и передай.

— Я передам. — Губы Елены дрогнули, словно она собиралась улыбнуться, но в последний момент передумала. — Только ты не забудь про свои благие намерения.

— Как можно?!

Данилов позволил себе небольшое нарушение режима — проводил Елену до лифта и только потом вернулся в отделение.

— Мы вас уже в розыск хотели объявлять, — пошутила медсестра, открывшая ему дверь.

— Куда ж я от вас убегу? — вздохнул Данилов.

— Обед пропустили. — Медсестра захлопнула дверь так резко, что Данилов вздрогнул.

Он давно заметил, что все люди делятся на две большие группы — на тех, кто закрывает двери и переставляет мебель с шумом, и на тех, кто старается делать все это как можно тише. Вторые нравились Данилову куда больше первых.

— Я и ужин пропущу, — пообещал Данилов, вспоминая, сколько чизбургеров он съел.

— Водочкой не побаловались? — Медсестра, принюхиваясь, пошмыгала носом.

— Нет. — Данилов выдохнул во всю мощь легких, демонстрируя свою абсолютную трезвость.

— Это правильно, — одобрила медсестра. — Лечение и алкоголь несовместимы.

«Как же мы любим говорить банальности! — подумал Данилов. — И ведь находим в этом смысл и определенную приятность».

Глава тринадцатая. Столкновение.

— Лет пять назад я в Белоруссию отдыхать ездил. — После ужина Николая тянуло на воспоминания. Приятное это дело — лежать на койке и травить байки. — Психбольница там у них в… Место на «к» называется… забыл.

— Это такой отдых — в белорусской психбольнице полежать? — удивился Данилов.

— Отдых — это в гости к двоюродному брату. А психбольница — это уже само собой.

— Почему само собой?

— Потому что от смены обстановки голоса мои разбушевались. Весело им стало. Еще бы не весело, когда я им ночь напролет песни пел.

— Песни-то хоть хорошие? — спросил Славик.

— Хорошие, — осклабился Николай. — Я плохих не знаю. А любимая у меня эта: «Помню я ночку осеннюю, темную…» Спеть?

— Не надо, — отказался Данилов. — Все равно допеть не дадут — придут и обругают. Лучше про психбольницу…

— Палата там была веселая! — Николай даже зажмурился от удовольствия. — На шестнадцать человек, и один другого дурнее. Это все от воды, там вода была вредная.

— А что ж вы ее пили? — спросил Славик.

— Хороший вопрос, — одобрил Николай. — Отвечаю. Пили, потому что другой не было. А в тамошней воде не то что-то лишнее, не то чего-то не хватает. Но зато там кормили вкусно и не били, если чудить начнешь. Свяжут, обматерят, укол в жопу сделают, но чтобы бить — ни-ни. Европа как-никак!

— А у нас тогда что? — оскорбился патриот в Славике.

— У нас — Азия! — Николай крутанул пальцем у виска. — Ты что — по улицам не ходишь?

Славик промолчал.

— Так вот, — продолжил Николай. — У них там было заведено кошек держать, чтобы они нас успокаивали. Кошек в отделении жило штук двенадцать, сытые такие, гладкие. Говорят, даже харч на них выдавался, но до них он, конечно, не доходил…

— Зарплату им не платили, а Коль? — спросил Юра.

— Насчет зарплаты не знаю, но хорошо с ними было. Возьмешь на руки, погладишь, и сразу на душе приятно становится. Жаль, что у нас так не принято…

— Так ты же сам сказал, что у нас Азия. — Славик сегодня решил ослепить всех своим остроумием. — Сожрут кошек-то!

— В Азии собак едят, а не кошек, — возразил Николай.

— И кошек тоже! — не сдавался Славик.

Минут пять они вяло пререкались, пока не сошлись на том, что если азиаты и едят кошек, то каких-то особых, «пищевых» пород.

«Мне бы ваши проблемы, — позавидовал Данилов. — У меня тогда проблем, можно сказать, не было бы».

Сегодня, проходя мимо сестринского поста на обед, Данилов увидел свою историю болезни (сестра только что отложила ее после отметки в листе назначений) и даже успел прочитать слово «Шизофрения» в графе «Клинический диагноз».

От удивления споткнулся и взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие.

— Отсюда не улетишь, — сказал идущий навстречу больной.

Сказал без иронии, даже с сочувствием. Не рыпайся, мол, и не суетись — жди выписки.

Захотелось прямо сейчас, немедленно, потребовать объяснений у лечащего врача — вон она стоит возле двери процедурного кабинета и разговаривает со старшей сестрой. Данилов подавил порыв — ничего, кроме скандала, из этого все равно не выйдет. Нечего и пытаться.

Ситуация требовала осмысления и продуманных действий. Последовательных и адекватных, а не скандала посреди отделения.

Данилов быстро пообедал и стал ждать у наружной двери, когда его вместе с другими «прогульщиками» выведут во двор. Голова нуждалась в «проветривании».

«Кажется, психиатрический диагноз можно снять через три года наблюдения в диспансере, если за это время не будет обострений. Придется проходить комиссию… Стоп! На хрен эту комиссию, какая может быть комиссия? Это что ж теперь — три года ходить в „психах“? Нет уж, увольте. С диагнозом нужно разобраться здесь и сейчас. Ну, не прямо во дворе во время прогулки, а пока здесь лежишь. Или сразу же по выходе из больницы».

Снег в этом году лежал долго, но уже начал таять. Пора бы, апрель на дворе. Скоро наступит лето. Лето — это хорошо… Данилов любил лето больше всего из-за того, что все вокруг было зеленым, живым.

«А если опротестовать? В судебном порядке. Скорее всего придется обратиться к адвокату, чтобы тот собрал нужные документы и… Еще непременно нужен будет авторитетный психиатр, который даст заключение о неверности выставленного Данилову диагноза. Или — о несоответствии? Как-то так, в общем… Надо будет найти такого специалиста. Хотя у адвоката, занимающегося опротестованием психиатрических диагнозов, непременно будут нужные знакомства, иначе он работать не сможет.

А затем — в суд. Придется еще раз госпитализироваться на экспертизу.

Какая долгая канитель! Морока, переходящая в мытарство. Неужели это происходит с ним, Владимиром Даниловым? Кто бы мог подумать? Действительно — не зарекайся, никогда и ни от чего не зарекайся.

Но для очистки совести все же следует поговорить с лечащим врачом и заведующим отделением. Лучше всего — сразу с заведующим. Профессор тут сбоку припека, не более того. У сотрудников кафедры в больницах двойственное положение — почет есть, а реальной власти нету. Вроде английской королевы.

Так, значит, решено — обсудить вопрос с заведующим. Лучше всего — в присутствии Елены. Да, только так, чтобы тот не отмахнулся от Данилова, как от назойливой мухи. Неплохо бы еще и руководство по психиатрии пролистать, освежить, так сказать, в памяти. Надо попросить Елену. И пусть в газету обернет, чтобы название в глаза не бросалось. Здесь многие так книги оборачивают — берегут источники знаний не то для себя, не то для следующих поколений больных.

Только как ей сказать — не брякнешь же с поста, привези мне, мол, руководство по психиатрии. Сестры непременно запомнят и передадут Тамаре, а та начнет приставать с расспросами… А то еще поручит кому-нибудь потихоньку изъять книгу, пока Данилов спит или обедает. Безменцева подлая, от нее можно ожидать любой пакости.

Но можно сказать иначе, к примеру, назвать книгу «профильным руководством». Да — и Елена поймет, и сестры мимо ушей пропустят. Да, хорошая идея. И газет парочку попросить, чтобы прямо в комнате для свиданий и обернуть книгу. Так и надо сделать.

Если же разговор закончится ничем, то Елена может обратиться в департамент. Вне всякого сомнения, среди психиатров существует такая же круговая порука, как среди врачей других специальностей, но когда дело пахнет жареным, каждый спасает свою задницу, а не соседскую. Так что управа на них найдется, непременно найдется.

И почему, с какой стати они поставили такой диагноз? Настолько некомпетентны? Или за лечение шизофреника им больше платят? Или хотят получить на лапу, чтобы изменить диагноз на более «приличный». Вот вам!».

Данилов сложил два кукиша и продемонстрировал их миру — накося, выкуси! Не на такого напал.

«Интересно, а как тут у них с поборами? Денег вроде как ни у кого из больных на руках нет, но медсестры относятся к разным больным по-разному. Кем-то откровенно пренебрегают, а перед другими заискивают, причем все как одна. Наверное, родственники „стимулируют“, когда приносят передачи, не иначе. Надо бы вообще попристальнее присмотреться к жизни отделения — авось что и пригодится. Информация никогда не бывает лишней».

— Сволочи! — вслух высказался Данилов, порядком напугав больного, гулявшего в метре от него.

Окончательный план виделся ему таким — поговорить при следующей встрече с Еленой, сразу же добиться аудиенции у заведующего отделением и потребовать объяснений. Ну и изменения диагноза, естественно. Не выгорит — Елена обратится в департамент, а Данилов полежит еще с недельку, давая возможность снять с него диагноз. Всяко лучше, чем повторно ложиться на экспертизу. Недели вполне хватит — на телефонный звонок департамент отреагирует сразу же, если позвонить непосредственно тому чиновнику, который всем этим занимается. Елена разберется, кому звонить. Не сама, так коллеги подскажут.

Если же местные психофармакологи будут упорствовать, то надо будет выписаться и восстановить справедливость, опротестовав диагноз. Сложнее, хлопотнее, но — решаемо. Зато потом эти уроды попляшут, ой как попляшут! Небо с овчинку покажется».

Елена молодец — поняла все сразу и пообещала завтра приехать. Забеспокоилась, конечно, не без этого. Трижды переспросила:

— Вова, у тебя точно все в порядке?

— Да, — кратко, не вдаваясь в подробности, отвечал Данилов.

Когда соседи замолчали, Данилов, слишком возбужденный для того, чтобы заснуть, стал продумывать схему беседы с заведующим отделением.

Схема выстраивалась простая.

Первый вопрос: «Почему вы так поступили?».

Второй вопрос: «Какие пути выхода из сложившейся ситуации вы видите?».

Третий вопрос может варьироваться, в зависимости от того, по какому пути свернет дискуссия. Или это будет вежливое: «Как скоро вы все исправите?», или же сдержанное, но угрожающее: «Вы понимаете, что мы этого так не оставим?».

А дальше — посмотрим. Да, вот еще — в случае отказа надо будет потребовать замены лечащего врача. Или сразу уж добиваться перевода в другое отделение? Наверное, так будет лучше. Но для этого Елене придется обратиться к главному врачу или его заместителям.

На чью сторону может встать администрация? Конечно же примутся защищать своих. Но пыжиться станут до поры до времени, а потом быстро пойдут на попятный. Хотя надо учитывать и особые обстоятельства — близость Безменцевой и главного врача (Данилов однажды вечером случайно услышал, как медсестры обсуждали их связь). Но при любом раскладе — кресло главного врача ценится дороже, чем любовница из числа подчиненных. Будет кресло — будет и все остальное, так что в случае, если сор будет вынесен из избы и поднимется шум, главный врач скорее откажется от Безменцевой.

А если он будет ставить палки в колеса?

А если…

От напряжения заболела голова. Боль была несильной, но какой-то свербящей. «Эх, сейчас бы на скрипке поиграть…» — помечтал Данилов. Даже не поиграть — подержать в руках, легонько, без нажима, провести пальцами по корпусу, полюбоваться изящной стройностью грифа, тронуть смычком струны и почувствовать, как инструмент наполняется не только звуками, но и теплом…

Кто-то из соседей громко пукнул.

Проклятый дурдом, не позволяющий своим жертвам даже подумать о чем-то хорошем. Если ад существует, то отсюда в него попасть не страшно. Как ни крути — все равно веселее будет…

Привычно спрятав таблетки во рту (фокус уже выполнялся «на автомате»), Данилов сразу же после ухода медсестры незаметно для соседей выплюнул их в кулак и отправился в туалет.

В коридоре зазевался, зажмурился от солнечных лучей, вдруг ударивших прямо в глаза, и налетел на кресло-каталку, которое толкала перед собой медсестра процедурного кабинета.

Столкновение вышло неудачным — от «подсечки» Данилов упал на бок. В падении инстинктивно выставил вперед левую руку и разжал кулак, в котором были таблетки.

— Осторожней! — взвизгнула медсестра, хотя все уже свершилось.

На шум мгновенно набежал персонал — санитар, одна из постовых медсестер (не та, что занималась раздачей таблеток, а другая) и старшая сестра.

— Все нормально, — заверил их Данилов, поднимаясь с холодного, хорошо хоть, что недавно вымытого, пола. — Извините.

— Кости в порядке? — поинтересовалась старшая сестра, но ее отвлек санитар.

— Смотрите, Ирина Юрьевна! — воскликнул он, поднимая с линолеума три таблетки, выроненные Даниловым.

— Это ваши таблетки? — не спросила, а, скорее, констатировала Ирина Юрьевна, впиваясь в Данилова глазами.

— Нет, — ответил Данилов. — Почему вы так решили?

— Я вам нужна, Иринаюрьна? — спросила процедурная медсестра.

— Нет, вези свой «катафалк» дальше, — разрешила старшая и обернулась к постовой сестре: — Принеси мне назначения шестой палаты!

Медсестры ушли, Данилов попробовал молча последовать за ними, но санитар взял его под руку. Взял крепко, но не грубо. На раскрытой ладони свободной левой руки санитара лежали злополучные таблетки.

— Подождите минуточку, — сказала старшая сестра. — Раз уж вы говорите, что таблетки не ваши…

Никто из больных не останавливался возле них — глазеть здесь было не принято. Тебя не касается — иди по своим делам, а то как бы чего не вышло.

— Вот, пожалуйста! — Вернувшаяся медсестра подала Ирине Юрьевне раскрытую тетрадку.

Старшая сестра заглянула в нее и тут же перевела взгляд на Данилова.

— Ваши таблетки, — сказала она, — все совпадает.

— Хорошо, пусть будут мои, — согласился Данилов.

— Что у вас здесь за демонстрация?! — спросила подошедшая Безменцева.

— Полюбуйтесь, Тамара Александровна, как ваши больные таблетки пьют! — поддела ее старшая сестра.

Санитар, так и продолжающий придерживать Данилова, протянул к Безменцевой ладонь с таблетками.

— В первую очередь, Ирина Юрьевна, я вижу, как ваши сестры раздают таблетки! — ответила ударом на укол Безменцева. — Будьте уверены — я донесу этот вопрос до главного врача! Мне совсем не улыбается отвечать за чужую халатность.

«Знаю я, как ты будешь доносить, — подумала старшая сестра, поджимая губы. — Завалишься на стол и под „это дело“ поделишься свежими новостями».

Вдалеке вышла из палаты медсестра, раздававшая таблетки.

— Галя! — что есть мочи гаркнула старшая сестра. — А ну иди сюда!

— Что случилось, Ирина Юрьевна?! — заволновалась Галя.

— Ты подойди сначала, а то не увидишь!

— Кричать вы можете, Ирина Юрьевна, отчитывать — тоже, но этого мало. Старшая сестра должна уметь организовать работу так, чтобы не было чрезвычайных происшествий.

Безменцева жила по принципу: «Если кто-то ударил тебя по щеке — забей его насмерть».

— Я в старших сестрах не первый год! — огрызнулась Ирина Юрьевна.

— Тем хуже! — парировала Безменцева.

Подошедшая Галя увидела таблетки и, поняв в чем дело, начала оправдываться:

— Ирина Юрьевна, вы же меня знаете! Я никогда… Он при мне всегда пил…

— При тебе?! А откуда же тогда таблетки?!

— Не знаю.

— И я не знаю. Ты вообще больным в рот заглядываешь? Или только в штаны?

— Ирина Юрьевна… — Покрасневшее лицо Гали стало пунцовым. — Если всем заглядывать, так это столько времени… Я только подозрительным…

— А он у тебя был в доверии?! — Старшая сестра кивнула на Данилова.

— Послушайте, — вмешался Данилов. — Мне весь ваш этот цирк с разборками неинтересен. Я хочу вернуться в палату!

— Возвращайтесь, — разрешила Безменцева, и санитар тут же отпустил Данилова. — Я сейчас к вам приду. С заведующим.

Данилов пошел в палату, слыша, как за его спиной свирепствует старшая сестра.

— Вот тебе премия! Вот тебе отпуск летом! — Нетрудно было догадаться, что слова сопровождаются демонстрацией кукишей. — И попробуй еще раз своего алкаша к нам в отделение положить! Все, Галя, доигралась!

Поняв, что оправдываться бесполезно, Галя громко зарыдала.

— Заканчивайте концерт! — потребовала Безменцева. — Скажите лучше — Геннадий Анатольевич уже вернулся с «пятиминутки»?

В палате было пусто — соседи завтракали. Данилов лег на койку, взял с тумбочки наполовину прочитанный детектив и попытался углубиться в сюжет.

Не успел вчитаться, как в палате появились Безменцева и Лычкин. Сдержанно-негодующие, так и пышущие праведным гневом.

— Владимир Александрович, — начал заведующий отделением, — саботаж лечения идет вразрез с нашими правилами. Вы как врач должны понимать, что нельзя игнорировать назначения…

— Если, конечно, вы заинтересованы в своем здоровье, — добавила Безменцева.

— Да, я заинтересован в своем здоровье! — Данилов встал, чтобы разговор велся на равных. — Я очень заинтересован в своем здоровье и потому не собираюсь глотать ваши таблетки!

— Чем же они вам не угодили? — с издевкой спросил заведующий отделением.

— Всем, — ответил Данилов. — Хотя бы тем, что я не собираюсь превращаться в идиота!

— Не забывайтесь! — Лычкина аж передернуло. — Вы же врач!

— Да, я врач! — подтвердил Данилов. — И не надо ежеминутно напоминать мне об этом! У меня нормальная память! Хотя бы потому, что я не принимаю нейролептики!

— И давно вы их не принимаете? — спросила Безменцева.

— С первого дня!

Безменцева и Лычкин переглянулись.

— Ваше поведение противоречит…

— Ничему оно не противоречит! — Данилов окончательно вышел из себя и уже не мог сдерживаться. — Я имею полное право отказаться от лечения! Я имею полное право знать, почему мне вдруг выставили диагноз «шизофрения»! Я имею полное право послать вас всех к черту и немедленно уйти отсюда! Но для начала я хотел бы услышать обоснование моего диагноза!

— Кто вам сказал про диагноз? — спросила Безменцева.

— Я видел его на истории болезни, лежащей на посту! Скажете, что мне померещилось? Я не страдаю галлюцинациями!

— Никто не признается в том, что он галлюцинирует, — усмехнулся Лычкин. — Но это ничего не меняет…

— Конечно, не меняет! — кивнул Данилов. — Разве вам интересно мнение ваших пациентов? Главное для вас, что бы костюмчик сидел, то есть чтобы диагноз был выставлен! А там хоть трава не расти!

— Времена карательной психиатрии давно прошли! — Заведующий отделением повысил голос.

— Времена прошли, — согласился Данилов, — а привычки остались! Так что там с моим диагнозом?

— Ничего, — нахмурился Лычкин. — Давайте сменим тон и вообще будем… благоразумны. Иначе ничего у нас не получится…

— У нас уже не получилось, если вы не в курсе. Я требую представить мне развернутое обоснование моего диагноза или снять его!

— Диагноз выставлен на основании объективных данных, — сказал Лычкин, — он согласован с кафедрой и в пересмотре не нуждается. Что же касается развернутого обоснования, то вам оно не нужно. Все равно ничего не поймете!

— Это я-то не пойму?

— Вы. Вы хоть и врач, но не психиатр.

— Это ваше окончательное слово?

— Самое последнее, — подтвердил Лычкин. — Другого и быть не может!

— Я поддерживаю Геннадия Анатольевича. — Во взгляде Безменцевой сквозило торжество.

«За что она меня так ненавидит?» — удивился Данилов.

— Тогда я требую немедленно выписать меня! Дайте бумагу и ручку — я напишу заявление!

— Это невозможно, Владимир Александрович! — покачал головой заведующий отделением. — В подобном состоянии вас нельзя отпускать. Вы же можете натворить таких дел… Ложитесь и начинайте лечиться. Раньше образумитесь — раньше выпишетесь.

— Я выпишусь сегодня! — заорал Данилов. — Прямо сейчас!

— Все в порядке, Геннадий Анатольевич? — Дверь открылась, и в нее просунулась голова санитара.

— Пока свободен, — не оборачиваясь, сказал Лычкин.

Данилов присел около своей тумбочки, рванул на себя дверцу и сгреб все свое нехитрое имущество в пакет.

Поднялся, посмотрел на врачей и молча пошел к двери.

— Вернитесь на свое место! — потребовал заведующий отделением.

— Да пошел ты… — отозвался Данилов. — Лучше распорядись, чтобы мне вещи выдали.

— Я вам говорю — вернитесь на свое место!

Не желая больше тратить времени на бесполезные разговоры, Данилов вышел в коридор и неторопливо пошел к двери, ведущей на свободу.

Он не дошел двух или трех шагов — налетели сзади, сильным толчком в спину свалили на пол, насели сверху, стали выкручивать руки, а еще схватили за волосы и несколько раз с силой ударили лицом о пол. Потекла кровь из разбитого носа. Затем потянули пижамные штаны вместе с трусами, оголяя плацдарм для укола, и послышалась команда:

— Коли давай! Чего встала?

Данилов узнал голос заведующего отделением. Лиц не было видно — только обувь.

— Сукин сын! — с чувством выругался Данилов.

В ягодицу кольнуло. Совсем не больно. Рука у медсестры определенно была легкой.

— В надзорную его! — распорядился заведующий.

— Вяжем? — спросил мужской голос, который не мог принадлежать никому, кроме санитара.

— Естественно!

Спине стало легче. Почти сразу же две пары рук подняли Данилова и поволокли по коридору. Где-то на полдороге у Данилова начала сильно кружиться голова, а спустя несколько секунд он провалился в бездонную темную пропасть.

Как укладывали на кровать и как привязывали к ней, Данилов не почувствовал. Он спал крепко-крепко, так, как давно уже не спал.

— Вот как чувствовал, что с Даниловым этим придется повозиться! — сказал в ординаторской заведующий отделением. — Как в воду глядел.

— Все-то вы знаете, Геннадий Анатольевич, — проворковала Безменцева.

— Кроме дня собственной смерти, — уточнил Геннадий Анатольевич.

Глава четырнадцатая. Елена, или тайны мадридского двора.

Суета сует и всяческая суета — вот что такое рабочий день заведующего подстанцией. Особенно когда нет старшего врача, внезапно выбитого из строя обострением остеохондроза.

Все приходится делать самой — разбирать вчерашний день на утренней «пятиминутке», в тысячный раз объяснять, что карты вызова следует писать аккуратно и с умом, что проведенное лечение и вообще все действия бригады должны соответствовать выставленному диагнозу, а диагноз должен «логически вытекать из жалоб и данных осмотра».

— Вот вы, Татьяна, пишете — «жалобы на боли в спине», никак не уточняя локализацию, затем описываете совершенно здорового человека, без каких-либо отклонений, и ставите диагноз «Нестабильная стенокардия». А где, кстати, кардиограмма?

— Кардиограмму я не снимала.

— Почему?

— Не видела необходимости, Елена Сергеевна… — Пустой взгляд доктора Солодовник подтверждал, что его обладательница действительно не считает нужным снимать ЭКГ при нестабильной стенокардии.

«И не девочка уже, — подумала Елена, глядя на Татьяну Солодовник, — четырнадцать лет стажа, и не дура вроде, а вот… Нет, пора от нее избавляться. Хватит миндальничать!».

— Объяснительную мне, пожалуйста, по поводу этого вызова.

— Хорошо, — надулась Солодовник.

Стоило только зайти в кабинет, как начались звонки. Разумеется — неприятные или попросту отвлекающие от дел.

Приемное отделение сто пятнадцатой больницы жаловалось на одиннадцатую бригаду, не наложившую шину при закрытом переломе костей голени.

Какая-то из поликлиник (Елена не разобрала номер, произнесенный скороговоркой) жаловалась на то, что «скорая „задолбала“ участковую службу своими активами»[14].

Начальник колонны из «Моссантранса», в чьем ведении были водители и автомобили, просил не создавать его подопечным «жизненно невыносимых условий», потому что народ и так не горит желанием идти «на эту собачью работу».

— Каждому свое, Сорокин, — сухо ответила Елена, выслушав начальника колонны. — У меня тоже и очередь из желающих работать у подстанции не выстраивается, и в последнее время такие кадры приходят, что плакать хочется. Так что своими раздолбаями ты меня не грузи. Сам справляйся, а не можешь — уходи из начальников в водители.

— Спасибо за совет, — обиделся Сорокин и отключился.

Не успела Елена подумать о том, чем ей следует заняться в первую очередь, как позвонил директор регионального объединения, руководивший несколькими расположенными рядом друг с другом подстанциями «скорой помощи».

— Здравствуйте, Елена Сергеевна! — Вне зависимости от ситуации тон директора был приветлив и доброжелателен. — Как поживаете?

— Здравствуйте, Анатолий Сергеевич, как обычно поживаем — работаем.

— Проблемы есть?

«Отвлекают телефонные звонки», — чуть было не ляпнула Елена, но вовремя спохватилась.

— Решаем в рабочем порядке, — ответила она.

— Это радует. А у меня к вам несколько вопросов по списанию медикаментов…

Странный человек Анатолий Сергеевич Калинин. Есть у тебя вопросы по списанию медикаментов на подстанции, так задавай их старшему фельдшеру, который этими медикаментами ведает. Нет же — обязательно надо обсуждать эту тему с заведующей подстанцией. Тем более что и вопросы явно не из крупных, так, какие-нибудь рабочие «непонятки».

Для того, между прочим, и особый человек выделен, чтобы заведующим не приходилось еще и медикаментами заниматься. Своих дел, как говорится, выше крыши. И у самого Анатолия Сергеевича в том числе.

Бывают, конечно, региональные директора[15] и похуже, но второго такого зануду, как Калинин, среди них не найти. Классический случай, когда уступать проще, чем вдаваться в объяснение причин.

— Я внимательно вас слушаю, Анатолий Сергеевич. — Елена пододвинула к себе настольный ежедневник и одновременно стала просматривать перечень сегодняшних дел…

Так и прокрутилась до половины второго, когда позвонила секретарь главного врача.

— Елена Сергеевна? Центр беспокоит. Майя Константиновна ждет вас сегодня в семнадцать часов.

— По какому поводу?

— Приедете и узнаете.

Секретарши больших начальников неизменно хамоваты и заносчивы. Положение обязывает.

— А можно узнать, Майя Константиновна, — малость заискивающе произнесла Елена, опасаясь, что на том конце сейчас повесят трубку, — одну меня вызывает Михаил Юрьевич или…

— Одну, — отрезала секретарша. — Всего хорошего.

Елена положила трубку и погрузилась в раздумья.

Сказать, что вызов к главному врачу был некстати, это еще не сказать ничего. Через час-полтора ей надо было быть в больнице у Данилова для какой-то важной встречи с лечащим врачом. Вовка определенно что-то надумал, даже попросил привезти ему руководство по психиатрии, причем попросил намеком, явно не желая, чтобы его поняли окружающие — скорее всего постовые медсестры, ведь он всегда звонит с поста.

При мысли о Данилове на душе сразу же становилось тревожно. Тому было много причин — и непонятные даниловские метания из специальности в специальность, и разлад в отношениях, и вся эта мрачная история, приведшая к госпитализации в психиатрическую больницу.

В том, что Данилов не сумасшедший, Елена не сомневалась, слишком хорошо она его знала. Но в то же время и не могла отрицать того, что определенные проблемы с головой у Данилова все же есть. И не в посттравматической энцефалопатии, скорее всего, тут дело, а в Вовкином чисто подростковом максимализме и категоричности суждений. Какая-то часть его так и не смогла повзрослеть, остановившись в своем развитии на четырнадцатилетней или максимум пятнадцатилетней отметке. С мужчинами так нередко бывает. И когда подросток в Данилове брал верх, то… Ах, как же хорошо, что она тогда успела! Прямо кольнуло в сердце и сорвало с места — надо ехать, ехать быстрее, как можно быстрее, надо уже сейчас быть там. Привыкнув доверять своей интуиции, она сорвалась и помчалась в Карачарово. Даже не сомневалась, что очень надо, а когда увидела веревочную петлю, чуть в обморок не упала.

Елена не раз спрашивала себя: а не лучше бы было забрать Данилова, не вызывая «скорую», и всякий раз отвечала на этот вопрос отрицательно. Нельзя было так поступать, никак нельзя, ведь возможности обеспечить наблюдение за Даниловым она не имела.

Нанять сиделку? Смешно — Вовка ее тут же выгонит. Взять отпуск и сидеть с ним самой? Да он убежит, с него станется. Нет, как ни крути, а госпитализация — это лучший выход. Даже и не лучший, а единственно верный.

Если сейчас поехать в больницу, то в самом лучшем случае можно опоздать к главному врачу на полчаса, не меньше. И то только в том случае, если на все про все в больнице отвести минут двадцать, не больше. Как на общение с Вовкой, так и на разговор с врачом, и бросить машину у больницы, а на Сухаревку отправиться на метро, чтобы не застрять где-нибудь в пробках.

Не вариант — к главному врачу нельзя опаздывать ни на минуту. К нему обычно приезжают минут за десять до назначенного времени. Все сотрудники давно уже усвоили, что опоздания Михаил Юрьевич воспринимает как личные оскорбления и никаких оправданий слушать не желает.

— Я могу смириться с чем угодно, кроме опозданий и вымогательства, — любит повторять главный врач.

Опоздания, вернее, их отсутствие, давно стали на «скорой» культом. Самые главные отрицательные показатели, грозящие любому из заведующих и старших врачей серьезными неприятностями вплоть до лишения должности, — опоздания и простой вызова[16].

Попробовать попросить Майю Константиновну перенести аудиенцию? Лучше уж сразу приехать с заявлением на увольнение. А в семь часов этой Тамары Александровны, которую так ненавидит Вовка, уже не будет на месте. Да и свидания у них там ранние, не так, как везде.

Что ж, значит, надо позвонить в ординаторскую и попросить передать Данилову, что ее приезд переносится на завтра.

В том, что информацию передадут по назначению, Елена не сомневалась. Какие бы там у Данилова ни сложились отношения, но не до такой же степени, в конце концов. Хотя насчет Тамары Александровны Вовка, скорее всего, прав. Есть в ней что-то такое, отталкивающее. И во взгляде, если присмотреться, и в манере разговора, если прислушаться. Покровительственно-равнодушное, что ли. А так на вид довольно интересная женщина. С огоньком.

В ординаторской долго никого не было. Лишь с третьей попытки удалось дозвониться — флегматичный женский голос, заметно растягивая ударные гласные, сказал «Второ-о-ое отделе-е-ение» и пообещал «сейча-а-ас най-ти-и-и» Тамару Александровну.

Не прошло и минуты, как Елена услышала деловитоофициальное:

— Безменцева у телефона.

— Здравствуйте, Тамара Александровна, это жена Данилова из шестой палаты.

В больнице Елена всем представлялась женой, так проще, да и, в сущности, правильней. Свидетельство о браке никто не спрашивает, а у жены пациента прав по-любому больше, чем у подруги.

— Здравствуйте… Елена. — голос Тамары Александровны чуть потеплел, или просто так показалось. — Если можно, недолго, а то я занята.

— Да-да, конечно. Передайте Данилову, что сегодня я приехать к нему не смогу, но завтра буду точно.

— Я думаю, что вам не стоит торопиться с посещениями. У вашего мужа сегодня случилось обострение, и мы перевели его под постоянный надзор. Свидания ему сейчас категорически не показаны.

— А что случилось? — От волнения у Елены перехватило дыхание. — Какое обострение? Почему?

— Как выяснилось, ваш муж целенаправленно саботировал лечение. Не пил таблетки, а выбрасывал их. В результате ему стало хуже. Сегодня утром он набросился на медсестру в коридоре…

— Как «набросился»? — ахнула Елена. — Хотел ударить?..

— Точно не могу сказать, но инцидент имел место. Мы провели с ним успокаивающую беседу, во время которой разъяснили необходимость строгого соблюдения назначенного лечения…

Тамара Александровна говорила так, словно читала историю болезни. «Провели беседу», «разъяснили необходимость строгого соблюдения назначенного лечения»… Небось сидит сейчас и дневники в историях пишет.

— В итоге он попытался самовольно уйти из отделения, впал в буйство в коридоре и в результате был помещен в надзорную палату.

— А что вы там с ним делаете? — Елене представился Данилов, завязанный в смирительную рубашку, со свежими следами побоев на лице.

— Он спит под наблюдением опытной медсестры. Отоларинголог его уже смотрел.

— А при чем здесь отоларинголог?

— Во время буйства ваш муж ударился носом о пол. Ничего страшного, не волнуйтесь.

«Сама ты, оказавшись на моем месте, наверное бы не волновалась», — с неприязнью подумала Елена, но спросила другое:

— А как долго он там пробудет?

— Не люблю строить прогнозов. Звоните завтра, примерно в это же время, возможно, я смогу сказать что-то более определенное. До свидания.

— До свидания.

Ну и день сегодня. Бедный Вовка, черт его дернул буйствовать. Должно быть, медсестра сказала ему что-то обидное… Или даже обругала.

Потянуло на люди. Нахождение в обществе дисциплинирует, а то того гляди разрыдаешься. Елена посмотрелась в зеркало, оценивая свой внешний вид, сочла его сносным и направилась в диспетчерскую, в расстроенных чувствах позабыв запереть на ключ дверь своего кабинета.

Из диспетчерской — в гараж, из гаража — к старшему фельдшеру, тут еще сестра-хозяйка начала вопить, что у нее украли две новые простыни… Обычный рабочий день — суматошный и бестолковый. Пообедать так и не дали.

«Ничего, перехвачу что-нибудь по дороге», — решила Елена, выезжая с подстанции за полтора часа до встречи. Перед разговором, который, вне всякого сомнения, должен был оказаться важным, следовало отвлечься от суеты, собраться с мыслями и «прокачать» возможные варианты. Все это очень хорошо получалось у нее за рулем. Едешь себе и, вместо того чтобы слушать радио, думаешь.

Вариант первый, он же самый невероятный — Михаил Юрьевич пленился ее очарованием и решил закрутить служебный роман. Елена потянулась, чтобы увидеть свое лицо в зеркале заднего вида, и в целом осталась довольна. «Есть еще порох в пороховницах», — как говорил гоголевский Тарас Бульба.

Но навряд ли главный увлекся ею. Не в его правилах. Михаил Юрьевич — карьерист старой закалки, и роман с кем-то из подчиненных для него табу. Слишком уж много неожиданностей таит в себе подобная связь. Правда, поговаривают, что в больнице, которой Михаил Юрьевич руководил до прихода на «скорую», у него была постоянная пассия с одной из кафедр. Но сказать можно все, что взбредет в голову. Ее вон тоже подозревают в связи с Калининым, даже какие-то подробности рассказывают. Смешно.

Ладно — любовь и вся прилагающаяся к ней морковь отпадает. Что еще? Вариант второй — недостатки, упущения, нарушения. Проколы, одним словом. Проколы есть у всех, и она не исключение, но, кажется, за последние месяцы ничего из ряда вон выходящего не было. Показатели так вообще лучшие по региону, комиссия из департамента была, осталась довольна, Госнаркоконтроль разок нагрянул с проверкой — ничего не нашел, да и вообще…

Да, были две довольно резонансные жалобы в департамент — от выжившей из ума старухи, как на грех оказавшейся чьей-то там первой учительницей, и от отставного подполковника с чудесной фамилией Разгильдяев.

Старуха жаловалась на то, что «скорая» не приезжает к ней на вызовы. Спасибо соседям по лестничной площадке — подтвердили приезды и даже со временем не напутали. Хорошо, что во всех трех остальных квартирах на этаже жили пенсионерки, верные члены братства подслушивающих, подглядывающих и вынюхивающих.

С отставного подполковника Разгильдяева бригада вымогала деньги за госпитализацию. Денег подполковник не дал и в результате вместо своего родного госпиталя оказался в приемном сто шестьдесят восьмой больницы, местной «кузницы здоровья». Там он закатил скандал (мочекаменная болезнь — она вообще взвинчивает нервы), ушел под расписку и с ближайшей троллейбусной остановки снова вызвал «скорую», надеясь на этот раз оказаться там, где хотелось. Наивный подполковник… Вторая «скорая», тоже с Елениной подстанции, доставила его все туда же — в приемный покой сто шестьдесят восьмой больницы. Скрюченного, взвинченного и орущего уже не столько от ярости, сколько от резко усилившейся боли в пояснице — камень пошел по мочеточнику, и Разгильдяеву не осталось ничего другого, как соглашаться на госпитализацию.

Лежа в ненавистной ему больнице, Разгильдяев занялся творчеством — писал жалобы (очень яркие и эмоциональные) во все инстанции, куда только было возможно. В департамент здравоохранения, в министерство, в прокуратуру, в ГУВД, в городской Совет ветеранов, в Общество защиты прав потребителей, которое тут было совсем ни при чем, в редакции нескольких газет… Не написал разве что в Международный суд ООН в Гааге да в Министерство культуры. Обида была велика, свободного времени много, вот человек и старался.

Обе бригады насмерть стояли на том, что не могли везти человека со столь сильной почечной коликой через всю Москву, да еще в час пик. Тяжесть состояния подтверждалась не только записями в обеих картах вызова, но и данными первичного осмотра из истории болезни. Вымогательство денег доктор Старчинский начисто отрицал.

— Да я ему просто сказал, козлу этому, что далеко его не повезу даже за деньги! — возмущался Старчинский. — И объяснил почему!

— Лучше всего вообще не произносить на вызове слова «деньги», «рубли», «доллары», «евро» и все прочие, которые можно истолковать превратно, — заметила Елена.

Старчинский написал объяснительную, Елена в письменной форме ответила всем, кто проявил интерес к случившемуся, и на том дело заглохло.

Нет, ругать ее не за что. Во всяком случае, вызывать для этого главный врач точно не стал бы. Здесь что-то другое.

Вариант третий, он же самый приятный — неожиданное повышение. Может быть, главный недоволен кое-кем из региональных директоров, хотя бы Гаманцом или Свиньиной, которых в последнее время склоняет на каждом собрании? И решил присмотреться к ней? Тоже маловероятно — слишком недолго она заведует подстанцией для такого взлета.

Тогда — что?

В задумчивости Елена свернула не туда на Таганской площади и спохватилась, только проехав пару километров по набережной. Хорошо хоть укатила недалеко и времени потеряла самую малость.

Больше вариантов не было. Совершенно фантастические, вроде того, что в кабинете главного врача ее будут поджидать корреспондент из какого-нибудь гламурного журнала, желающий проинтервьюировать лучшую из заведующих подстанцией, Елена не рассматривала. Она была слишком взрослой для того, чтобы верить в сказки, и слишком занятой, чтобы тратить на них свое время.

С первой же попытки втиснув свою «Нексию» в единственный свободный просвет, Елена вытащила из сумки мобильный (странно, что за всю поездку не было ни одного звонка) и позвонила сыну. Выслушав доклад о том, что у Никиты все в порядке, она предупредила его, что будет поздно, и услышала в ответ заверения в полнейшем и абсолютнейшем благоразумии.

Посмотрелась в зеркало, мазнула помадой по губам, пригладила миниатюрной щеткой немного растрепавшиеся волосы (нет, насколько же короткая прическа удобнее длинной!) и осторожно, чтобы не ударить по стоящей рядом «Мазде», открыла дверцу.

На часах было без двадцати пять. Елена подумала о том, не заглянуть ли к знакомым на центральную подстанцию, но отказалась от этой идеи. Времени мало, если гостеприимный заведующий Якубов усадит гостью «пить кофе с шоколадкой», то к главному она наверняка опоздает. Кофе с шоколадкой подождут, хотя бы до окончания аудиенции, все равно Якубов сидит в своем кабинете допоздна, не торопясь домой. Видимо, его супружеские отношения оставляют желать лучшего.

Секретарша Майя Константиновна перекрасилась и стала похожа на Мальвину, девочку с голубыми волосами. Хороша Мальвина с кинжальным взглядом и каменным лицом! Уголки губ всегда опущены книзу, подбородок слегка выдвинут вперед, слова не произносит, а цедит. Впрочем, может и швырнуть словом, как камнем. Прозвище у Майи Константиновны было знаковое, очень ей подходящее — Мегера Гарпиевна.

Майя Константиновна пришла в Центр еще при Катаеве, том самом, который очень «умно» объединил скорую медицинскую помощь с неотложной и даже защитил диссертацию на эту тему. Уже лет двадцать хотят разделить обратно, да все руки не доходят. Майя Константиновна пересидела уже не одного главного врача и явно надеялась пересидеть и нынешнего.

В приемной больше никого не было.

— Михаил Юрьевич работает с документами, — поделилась информацией Майя Константиновна, относившаяся к Елене не то чтобы с симпатией, но во всяком случае без неприязни.

Елена кивнула и уселась на один из стульев. Заново перебрала в памяти события последних месяцев, попыталась угадать, мог ли кто-то из коллег написать на нее какой-нибудь неправедный донос, и так увлеклась подбором вариантов, что не услышала скрипучего:

— Проходите, ваше время.

Выждав несколько секунд, Майя Константиновна повторила уже громче:

— Михаил Юрьевич ждет!

— Извините! — Елена вскочила со стула и метнулась к двери, чувствуя себя под строгим взглядом секретарши провинившейся школьницей.

Главный врач сидел за столом и читал какую-то бумажку, которую держал в руках. Завидев Елену, он положил лист на стол текстом вниз (секретность, секретность и еще раз секретность) и встал.

— Здравствуйте, Елена Сергеевна! — зарокотал начальственный бас. — Садитесь.

Рука главного врача указала на ближний к нему стул из шеренги, выстроившейся вдоль длинного совещательного стола. Наблюдательная Елена подметила, что у главного врача новая мебель — более массивная на вид, нежели прежняя. Новые стулья, впрочем, были не лучше старых — такие же неудобные, не дающие мышцам спины расслабиться.

— Здравствуйте, Михаил Юрьевич. — Елена села и выжидательно посмотрела на начальство.

Главный врач тоже сел в свое кресло, размерами напоминающее трон, но начинать разговор не спешил. Переложил с места на место лежавшие на столе папки, пододвинул поближе к себе малахитовый письменный прибор, долго протирал салфеткой очки, прежде чем вернуть их на свой крупный мясистый нос. Вообще-то главному больше были бы к лицу массивные оправы, но он почему-то отдавал предпочтение тонким, почти невесомым.

«Хватит строить предположения! — одернула себя Елена. — Сейчас он сам скажет, зачем вызвал».

— Как идут дела? — наконец-то произнес главный врач.

— Нормально, Михаил Юрьевич. — Елена внутренне подобралась. — Стараемся.

— Я в курсе, что вы стараетесь, Елена Сергеевна, — кивнул главный врач. — Показатели у вас неплохие, да и отзываются о вас хорошо.

«Рада стараться», — изобразила лицом Елена.

— Вы сами-то нацелены на дальнейшую карьеру? — Главный врач явно демонстрировал свое расположение к подчиненной. — Намерены расти дальше?

Елена насторожилась — если главный с самого начала стелет так мягко, то надо держать ухо востро. Все эти начальственные «поддавки» всегда оборачиваются какими-нибудь проблемами.

— Одного моего намерения недостаточно. — Скромность никогда не бывает лишней. — Главное, чтобы руководство сочло меня способной нести большую ответственность.

— Хороший ответ, — одобрил главный врач. — Правильно расставляете приоритеты. А то был у меня недавно один старший врач из второго региона с претензией по поводу того, что он на десять лет застрял в старших, хотя давно должен бы был стать заведующим.

Михаил Юрьевич многозначительно помолчал, игрой густых бровей подчеркнув безосновательность и вопиющую бестактность подобных претензий.

«Действительно, — подумала Елена, знавшая благодаря сарафанному радио, чем закончилась вся эта история, — это ж надо было додуматься до такой глупости, как качать права главному врачу».

— Мы поговорили и сошлись на том, что он действительно засиделся в старших врачах, но в заведующие подстанцией все равно не годится — не то мировоззрение. Он понял меня и написал заявление об увольнении.

«Еще бы не понял, — усмехнулась про себя Елена. — Вечное древнее правило: „Или уходи по собственному, или тебя „уйдут“ по статье“.

— В чем секрет моих административных успехов? — прищурился главный врач.

Успехи у него были, причем немалые. Организаторские способности, помноженные на твердую волю, способны творить чудеса.

— Вы умеете правильно подбирать кадры, — улыбнулась Елена.

— Скажем так — я умею окружать себя вменяемыми людьми, — поправил главный врач. — И в вас, кстати говоря, я тоже вижу не только грамотного и компетентного, но и вменяемого сотрудника. Прекрасный потенциал для карьерного роста, лучшего и желать нельзя.

Елена поняла, что главному врачу от нее что-то требуется. Иначе не стал бы он тратить столько своего драгоценного времени на похвалы. Все давно выучили наизусть в числе его любимых фраз и такую: «Не ждите от меня похвал за добросовестную работу. Если не критикую — значит? все нормально».

Буйное воображение нарисовало картину соблазнения. Главный велит Майе Константиновне принести кофе с пирожными, а затем пересаживается на соседний стул, берет за руку и, проникновенно глядя в глаза, рассказывает о своем одиночестве и просит стать его другом. Дальше как положено — ужин в какой-нибудь псевдоэлегантной харчевне под коньяк или скорее всего шампанское, традиционный напиток разврата, и на финише — недолгий секс двух уставших за день людей на смятых простынях в какой-нибудь «дежурной» квартире. Или Михаил Юрьевич любит делать это на одной из своих дач? Впрочем, какая разница — во-первых, главный врач совершенно не в ее вкусе, а во-вторых, карьера через постель — это не ее стиль.

Впрочем, главный врач не торопился ни с кофе, ни с признаниями. Вместо этого он перевел разговор на регион, в который входила подстанция Елены.

— У вас — один из самых сложных регионов Москвы. — В голосе Михаила Юрьевича зазвучали нотки сочувствия. — Но тем не менее вы справляетесь. Кстати, Елена Сергеевна, какого вы мнения о Калинине?

— Анатолий Сергеевич хорошо справляется, — ответила Елена, поначалу приняв этот вопрос за проходной, заданный между делом.

Однако дело обстояло совсем иначе.

— Я знаю, что он хорошо справляется, Елена Сергеевна, — слегка раздраженно ответил главный врач. — Я спрашивал ваше личное мнение и не ожидал, что услышу в ответ дежурные слова.

Проверка на «вшивость», то есть на вменяемость, или что-то другое?

— Знаете, Михаил Юрьевич, — Елена тщательно подбирала слова, чтобы ее ответ не звучал обидно, — я нахожусь с Анатолием Сергеевичем в отношениях «начальник — подчиненный» и не могу судить ни о чем, кроме того, хороший он руководитель или нет. Так вот — Анатолий Сергеевич хороший руководитель. Несмотря на свою относительную молодость.

— А недостатки? Недостатки у него есть? — настаивал главный.

— У всех есть недостатки, — улыбнулась Елена. — Но если они не мешают работать, то их можно не замечать, не так ли?

— Замечать надо все! — нахмурился главный врач. — Жаль только, что многое мы замечаем не сразу!

«Это не проверка, а прямой подкоп под Калинина», — догадалась Елена.

Настроение сразу испортилось. Худшая из участей — угодить между двух жерновов, иначе говоря — стать пешкой в шахматной партии двух своих начальников. Пешки, знаете, легко жертвуют…

Елена не ошиблась. Михаил Юрьевич действительно хотел избавится от Калинина. Причин было несколько. Во-первых, тот был не своим, любовно выращенным или присмотренным, а посторонним, чужаком. Да еще не просто чужаком, а чужаком опасным — молодым, толковым и очень ретивым. По своей собственной классификации сотрудников Михаил Юрьевич называл таких «антигенами» и всячески старался поскорее от них избавиться.

Избавлялся умело, но однажды не просчитал расклад до конца и пострадал — пришлось спуститься на несколько ступеней вниз. А то ведь уже мог бы руководить не «скорой помощью», а департаментом. Ничего, еще не вечер, еще совсем не вечер…

Калинина ему «сосватали» из министерства. Позвонил заместитель директора одного из министерских департаментов и попросил «пристроить хорошего парня из области» в Москве. По разговору можно было догадаться, что речь идет не о близком родственнике, но и не о совершенно постороннем человеке, не о «седьмой воде на киселе». Пристроить ненадолго, на какой-нибудь более-менее значимый пост, а немного погодя (через год-два) его заберут в министерство.

Лезть с уточнениями было неловко, а тут как раз освободилось место директора одного из регионов — прежний уехал на постоянное жительство в Израиль. Михаил Викторович «пристроил хорошего парня» и только через три месяца осознал, какой промах он допустил.

Помимо заигрывания с подчиненными в стиле «демократичный молодой руководитель» Калинин обнаружил сильную, просто маниакальную страсть к публичным выступлениям и интервью. Обстоятельно рассуждал о недостатках, намечал пути их исправления, не чурался обсуждения глобальных проблем, всякий раз подчеркивая, что движет им забота о людях — как о пациентах, так и о сотрудниках.

Многие из «выездных» клюнули на приманку и чуть ли не влюбились в нового начальника, обещавшего улучшить подстанционный быт, вернуть канувшие в небытие льготы и прочая, и прочая. Ну а уж когда Калинин демонстративно, напоказ, «отстоял» от выговоров бригаду, обвиненную в халатности, доказав, что врач и фельдшер сработали правильно, его популярность в низах взлетела до небес.

Михаилу Юрьевичу стало ясно, что расчетливый и дальновидный карьерист готовит себе «стартовую площадку», причем местного, скоропомощного, масштаба. Тому, кто собрался продвигаться в министерстве, не надо тратить время и силы, зарабатывая хорошую репутацию на «скорой помощи». Нет, прыткий директор региона определенно метил в главные врачи.

Вывод напрашивался сам собой — новый «светоч» следовало погасить, причем грамотно, так, чтобы комар носа не подточил. И лучше всего начать процедуру гашения чужими руками. Так, чтобы со стороны вмешательство главного врача выглядело бы вынужденным, а его действия — единственно возможными. Ну и, конечно, обставить все так, чтобы щенок принес в зубах заявление об увольнении по собственному желанию или о служебном переводе куда-нибудь подальше.

Михаилу Юрьевичу потребовался толковый ассистент из подчиненных Калинину заведующих подстанциями.

Толковый и преданный. Трижды перебрав все кандидатуры, он остановил свой выбор на Елене Новицкой. Правда, ходили слухи о ее любовной связи с Калининым, но тщательная «внутриведомственная» проверка их не подтвердила. Елена прежде всего привлекла главного врача отсутствием связей наверху. Он по опыту знал, что те, кто делает карьеру самостоятельно, рассчитывая только на собственные силы, никогда не упустят возможности заручиться чьей-то высокой поддержкой. Вдобавок Новицкая и впрямь неплохо справлялась с работой. Такую можно и на регион посадить, только не сразу, чтобы нитки, которыми была шита многоходовая композиция по устранению опасного соперника, не бросались бы в глаза. Обострять отношения с министерством не хотелось. Уступать кому-то свой пост — тоже. Если уж уходить, то только на повышение, и никак иначе.

Здесь же пахло не повышением, а «зачисткой» — снятием за разные грехи, как реальные, так и мнимые. Чаще всего именно так освобождаются нужные места. Стоило прочесть одно-два интервью Калинина, как становилось ясно, что ничего хорошего ждать нельзя. Доверчивость наказуема так же, как и легкомыслие и неосторожность.

— Анатолий Сергеевич изрядно зарвался. — Михаил Юрьевич заговорил в своей обычной деловой манере. — Его надо поставить на место, а если точнее, я намерен от него избавиться. Вы видите, Елена Сергеевна, что я говорю с вами откровенно, не напуская туману и не ходя вокруг да около. Я уверен, что вы не только сохраните все сказанное в тайне, но и оцените мое доверие. И сделаете правильные выводы.

Последовала выжидательная пауза.

— Я постараюсь, — пообещала Елена.

— Я очень на вас рассчитываю, Елена Сергеевна. Так же, наверное, как и вы на меня. — Елена не стала разуверять главного врача, и это было воспринято как выражение согласия, пусть даже и молчаливого. — Ставлю задачу. Мне нужны сигналы от вас, официальные, я подчеркиваю, сигналы, касающиеся Калинина. Сигнал может быть любым, это уже на ваше усмотрение, главное, чтобы он вынуждал меня принять меры. Административные меры. Меры, в результате которых Калинину придется уйти.

«Все с вами ясно, Михаил Юрьевич, — подумала Елена. — Вы хотите на всякий случай остаться в стороне, а меня вынуждаете лить грязь на непосредственного начальника. Хорошая позиция — если у вас, как говорится, „не выгорит“, так я окажусь по уши в дерьме, а на вас и капли не попадет. Это вот „чтобы он вынуждал меня принять меры“ выдает вас с головой».

Главный врач расценил ее колебания как начало торга.

— Я ничего не забываю, Елена Сергеевна, — веско сказал главный врач. — Ни хорошего, ни плохого. Те, кто помогает мне, могут всегда рассчитывать на мою помощь. И наоборот.

Слова «и наоборот» прозвучали так, словно были отлиты из стали.

— Конечно же я не смогу сразу назначить вас на место Калинина, иначе ваша активность может быть превратно истолкована там… — Михаил Юрьевич указал глазами в потолок. — Но за год вы станете директором одного из регионов, мое слово. Если вам принципиально остаться на своей территории — вы на ней останетесь. Я давно подумываю ввести ротацию руководителей. Думаю, это улучшит работу. Свежий, не замылившийся взгляд, новая метла и так далее… Так что — куда пожелаете, туда и сядете.

«В директорское кресло или в лужу», — докончил взглядом главный врач.

«Эк тебя приперло, — подумала Елена, — коль раздаешь столь щедрые авансы».

— Вы можете мне верить, Елена Сергеевна…

Зазвонил и замигал лампочками телефонный пульт, стоявший по правую руку от главного врача.

— Гучков! — сказал главный в снятую трубку. — Хорошо… Завтра с утра обсудим. Извините, Елена Сергеевна, хоть Майя Константиновна и следит за тем, чтобы нам не мешали, но тем не менее…

— Разве я не понимаю, Михаил Юрьевич, — улыбнулась Елена.

— Вы все поняли? — с напором на слово «все» спросил главный врач.

— Я все поняла, — в том же стиле ответила Елена. — Но, боюсь, я не тот человек, который вам нужен.

— Почему? — удивился главный врач. — Неужели я в вас ошибся, Елена Сергеевна?

— Дело в том, Михаил Юрьевич, что на деле мне обвинить Калинина не в чем, он достаточно компетентный руководитель, может быть, излишне склонный вникать во все мелкие детали. — По лицу главного врача пробежала судорога, столь быстрая, что Елена ее не заметила. — Но это ведь скорее достоинство, чем недостаток… А в чем я могу его обвинить? Заявить, что он хотел меня изнасиловать в своем кабинете?

— Нет, вы меня не так поняли, Елена Сергеевна! — покачал головой главный врач. — Я же не призываю вас обвинить Калинина в уголовщине и засадить его за решетку. Что мы — звери какие-то? Совсем нет. Мне нужны факты административного… характера, что ли, требующие исключительно административных мер и целиком укладывающиеся в рамки трудового, а не уголовного кодекса. Ну а какими должны быть эти факты — решать вам. Я уверен, что вы справитесь с этой задачей, ведь главный врач полностью и всецело на вашей стороне.

— Но…

— Не спорьте. Не бывает идеальных начальников, точно так же, как не бывает идеальных подчиненных. У каждого есть свой скелет в шкафу, как говорят англичане. У каждого есть за что зацепиться. Подумайте, присмотритесь, просчитайте ходы. Я вас не тороплю, хотя, конечно, терять время попусту тоже не хочется. Но две недели вам дать могу.

Михаил Юрьевич перелистал свой необъятных размеров, под стать столу, еженедельник и сделал ручкой пометку на одной из страниц.

— Такие вопросы с кондачка не решаются. — Цитатой из старой комедии главный врач явно хотел разрядить обстановку напоследок. — Идите, Елена Сергеевна. Спокойно все обдумайте, и я уверен, что вы найдете возможность, и не одну.

— Михаил Юрьевич…

— Елена Сергеевна, — главный врач откинулся на спинку кресла, — я прекрасно понимаю, что вы ошарашены открывшимися перед вами перспективами…

«Да уж, блистательная, надо сказать, перспектива — за каких-то три года из старших врачей в директоры регионов», — подумала Елена.

— …Поэтому я даю вам две недели. Две недели! — Главный врач постучал пальцем по циферблату своих наручных часов.

В часах Елена разбиралась плохо, но у главного они явно были не из дешевых.

— До свидания!

Когда твой начальник поднимается из своего кресла и протягивает тебе руку для прощального рукопожатия, скрепляющего ваш так и не заключенный тайный союз, не остается ничего, как встать, пожать его руку, произнести прощальные слова и уйти.

— Всего хорошего, Елена Сергеевна, — неожиданно ласково сказала Майя Константиновна.

Оказывается, она умела не только скрипеть, как несмазанный механизм, но и ворковать, словно голубица. Что ж, ход ее мыслей понять можно — если сотрудник столько времени проговорил с шефом тет-а-тет, то с ним лучше быть в хороших отношениях. А то ведь пенсионерку, как и ребенка, всякий обидеть может.

— До свидания, Майя Константиновна, — так же ласково ответила Елена и только по выходе в коридор позволила себе улыбнуться.

«Тайны мадридского двора, или в плену дворцовых интриг. — Память связала воедино названия двух старых фильмов. — Ну Михаил Юрьевич! Ну удивил! Да что там удивил — поразил наповал! Рассказать Вовке — так не поверит. Впрочем, о таком лучше никому не рассказывать».

По дороге домой Елена не торопясь прикидывала, куда она сможет уйти со «скорой», так, чтобы не потерять в деньгах и не работать ночами. Она прекрасно понимала, что в случае отказа ей придется уходить с работы. И чем раньше — тем лучше.

Глава пятнадцатая. Кутерьма без ума.

От отца Ирина переняла два очень важных умения — всегда стоять на своем, что бы ни творилось вокруг, и не верить никому, ни родне, ни друзьям, ни знакомым. А еще отец учил ее:

— Жить, доча, надо так, чтобы ни в чем себе не отказывать.

Отец знал, что говорил — он был лучшим сантехником в их городке. Умел установить любой смеситель, любой унитаз, любую ванну или душевую кабину. С головой у отца было не совсем хорошо — временами он подолгу разговаривал сам с собой, но мать считала, что это от пьянства.

После школы Ирина пошла работать официанткой в кафе, а потом взялась за ум — уехала в Москву, нашла работу по торговой части и даже поступила на заочное отделение.

На учет к психиатру Ирина угодила после того, как взяла в заложники своего начальника — Михаила Владимировича, тихого, безобидного старичка, давно уже утратившего интерес к женскому полу. Угрожая канцелярским ножом и принесенной из дома отверткой (акция планировалась заранее), она прикрутила опешившего Михаила Владимировича к креслу скотчем, разделась донага и начала требовать, чтобы он на ней женился.

Охранник и водитель генерального директора, совместными усилиями взломавшие хлипкую дверь, ситуацию оценили правильно — скрутили Ирину, связав ей руки и ноги все тем же скотчем, освободили исцарапанного хозяина кабинета и вызвали «скорую».

Приехавший фельдшер обработал царапины Михаила Владимировича зеленкой, недолго поговорил с Ириной и вызвал к ней специализированную психиатрическую бригаду. Так Ирина впервые попала в дурдом.

Нынешняя госпитализация была третьей по счету. Ничего особенного — обычное весеннее обострение шизофрении. Ирина отлежала в одиннадцатом женском отделении две недели и почувствовала себя очень плохо. Она была способна отказаться от многого, но только не от мужского внимания.

В одиннадцатом отделении мужчины бывали редко — ну профессор пробежит по палатам с обходом или хирург-консультант раз в неделю заглянет. Завязать с ними знакомство, плавно и быстро перетекавшее в роман, не получалось. Ирина решила действовать. Она носила «героическую» фамилию Удальцова и очень ею гордилась, считая, что именно фамилии обязана своими жизненными успехами. Ирина затруднилась бы ответить — какими именно успехами, но была твердо уверена, что они, эти самые успехи, есть. А уверенность всегда важнее знания.

То ли фамилия помогла, то ли дежурные медсестры, намаявшись за день, пропустили на ночь глядя лишнюю рюмку вишневого ликера, но Ирине не составило труда сбежать из отделения.

Действия ее были продуманы досконально. Первым делом сложила одеяло так, чтобы казалось, что под ним кто-то лежит. Затем вышла в коридор, на цыпочках прокралась до поста, вытащила из кармана сладко спящей медсестры ключи — ручку-четырехгранник и ключ от замка — и пошла открывать дверь.

Справившись с замками, приоткрыла дверь, вставила между нею и косяком свой тапок, чтобы дверь не захлопнулась, вернулась на пост и осторожно положила ключи обратно.

Медсестры дежурили по двое. Одна из них (разумеется, по очереди, чтобы никому не было обидно) безмятежно спала до утра на постовом диванчике, стоявшем у окна, а другая дремала на стуле и «дежурила», то есть откликалась на весьма редкие ночные происшествия.

Та из медсестер, которая спала на диване, снимала свой халат, чтобы не измять его, и вешала на оконный шпингалет. Закончив с ключами, Ирина осторожно завладела висящим на окне халатом и, держа его в руках, вышла на свободу, как можно мягче захлопнув за собой дверь. Судя по тишине, царившей в отделении, медсестры продолжали спать.

«Удачно получилось! — обрадовалась Ирина. — Пусть утром поломают голову над тем, куда я делась. Меня нет, халата нет, дверь закрыта, и ключи на месте. А что обычный замок не заперт, так это чепуха — эта корова решит, что сама забыла его закрыть».

Ирина была шизофреничкой, но не дурой.

Возле лифта она быстро натянула поверх застиранного больничного халата, давно ставшего серым, белый сестринский, подвернула рукава (сестра была крупнее невысокой и худощавой Ирины) и села в лифт уже как полноценный и полноправный сотрудник.

Громко, не таясь, прошлепала по первому этажу до охранника, сидевшего у запертой на засов двери, и попросила:

— Угости сигареткой, пожалуйста.

Тот без особого воодушевления протянул ей помятую пачку «Винстона».

— Спасибо, — вежливо поблагодарила Ирина, вытаскивая сигарету.

Она сунула сигарету в рот, отодвинула засов и озабоченно порылась в карманах белого халата, будто в поисках зажигалки.

— А прикурить дашь?

— Господи, что за народ, — вздохнул охранник, щелкая извлеченной из кармана зажигалкой. — Ни говна, ни ложки…

Ирина прикурила, толкнула вперед дверь и, уже перешагнув через порог, обернулась:

— Может, потрахаемся? Прямо тут, по-быстрому?

Столь откровенный вопрос привел охранника в замешательство.

— Я прямо тут не могу. — Близкая перспектива секса вогнала его в краску. — В любой момент бугор может с проверкой нагрянуть. Если только утром, после смены…

— Утром тут места подходящего не найдешь, — улыбнулась Ирина, пуская дым красивыми колечками. — Народ везде.

— Так можно ко мне поехать, — воодушевился охранник. — Я тут недалеко живу — у метро. Пива возьмем, рыбки…

— Я подумаю, — обнадежила Ирина, скрываясь за дверью.

Охранник, карауливший въезд на территорию, ее не пугал. Она еще из окна своей палаты приметила место, удобное для форсирования бетонного забора. Удобство заключалось не только в горке сваленной под забором земли, оставшейся от озеленения больничной территории, но и в валявшихся неподалеку деревянных ящиках, в которых когда-то была цветочная рассада.

Поставить один ящик боком на насыпь, утвердить, так же, боком, на нем другой, и легко, как птица, перемахнуть через забор — это как раз плюнуть. Недаром же говорят, что любовь окрыляет.

Любви нимфоманке Ирине после столь долгого воздержания требовалось много, если считать на мужиков — не менее четырех-пяти. Ирина шла по пустынной улице и решала задачку: «Где можно найти в третьем часу ночи много охочих до любви мужиков?» Решение пришло очень скоро — конечно же во дворах, а если точнее, то в подвалах или каморках у мусоропроводов, там, где живут дворники. Одинокие мужики, много одиноких, истосковавшихся до женского тела мужиков.

Млея от предчувствия любви, Ирина свернула в ближайшую подворотню.

Ее труп, с посиневшим лицом и вывалившимся изо рта черным языком, обнаружил жилец, рано утром выносивший мусор на помойку (в подъезде забился мусоропровод). Жилец, капитан третьего ранга в отставке, оказался человеком сознательным — ждал приезда милиции на месте, следя за тем, чтобы никто не уничтожил улики. Приехавшие сотрудники по двум халатам сразу же установили место «жительства» задушенной.

— Нина Петровна, а у нас Удальцова куда-то делась!

— Ты что, Галя, умом тронулась? — насупилась заведующая отделением. — Это, наверное, мозги твои куда-то делись, а не Удальцова. Что значит «куда-то делась»? Ты что, думаешь, если мне скоро на пенсию, так со мной шутки шутить можно?

— Ее ни в палате нет, ни в отделении, Нина Петровна, мы уже все обшарили.

— Хорошо обшарили?

— Во все углы заглядывали, Нина Петровна, как сквозь землю провалилась.

О загадочной пропаже своего халата Галя предпочла умолчать. Просто взяла из шкафчика в раздевалке другой, запасной.

— Я пошла на «пятиминутку», а вы тут землю носом ройте, но Удальцову мне найдите, живую или мертвую…

Заведующая отделением и не подозревала, насколько близки к реальности ее последние слова.

— В движение ее включать, Нина Петровна?

— Ну ты и вправду дура! — Нина Петровна от расстройства громко хлопнула себя руками по толстым бокам. — Поищите сначала…

— Так мы искали…

— По корпусу поищите — может, спит она в каком-нибудь закутке. А я по дороге у охранника спрошу — не видел ли он чего. Ясно тебе?

Охранник, стороживший вход, уже успел смениться.

— Я его спросил, как дежурство прошло, — доложил только что заступивший, — он сказал — все нормально, без происшествий.

«В корпусе спряталась, сука такая, — уверилась Нина Петровна. — Ну, погоди же у меня!».

Главному врачу о происшествии докладывать не стала — зачем нарываться на лишнее замечание? Тем более что никуда она не делась, эта Удальцова, найдут ее девочки. Она еще не знала, что Ирину нашли не девочки, а мальчики, и в эту минуту как раз фотографируют ее со всех сторон.

Вернувшись в отделение, Нина Петровна закрутилась с делами и забыла о беглянке, будучи твердо уверенной, что ту давно водворили в палату. Вспомнила лишь около полудня, когда ей позвонила главная сестра.

— У вас все на месте, Нинпетровна? А то милиция через два дома от больницы во дворе женский труп нашла и думает, что он наш.

— Сейчас уточню, — пообещала Нина Петровна, чувствуя нарастающую слабость в ногах. — Уточню и перезвоню…

— Воспользовавшись тем, что обе постовые медсестры были заняты оказанием медицинской помощи больной Сидоровой из девятой палаты… — Главный врач оторвался от чтения объяснительной и строго посмотрел на Нину Петровну. — В истории болезни Сидоровой есть запись дежурного врача?

— Есть, Святослав Филиппович, — подтвердила Нина Петровна, — я сама подошла к Анжеле Робертовне, и она при мне все вписала.

— А в сегодняшнем дневнике ситуация отражена?

— И в назначениях тоже.

— Ну ладно, работать не умеете, так хоть концы в воду прятать научились, — хмыкнул главный врач. — А кто она вообще, эта Удальцова? И что у нее за родственники?

— Совершенно одинокая баба, родственников нет, живет в коммунальной квартире. Да кому она нужна, Святослав Филиппович, соседи только рады будут, что комната освободилась.

— Не знаете вы жизни, Нина Петровна. Это передачи носить родственников нет, а наследники всегда находятся. Особенно на недвижимость.

— Ваша правда, Святослав Филиппович, — не стала спорить Нина Петровна, надеясь, что главный врач больше не будет возвращаться к неприятной теме.

Зря надеялась — гроза еще не миновала.

— «Объяснительные медицинских сестер Батыровой и Федорович прилагаются»… Да… Все это хорошо, Нина Петровна, — главный врач бросил объяснительную на стол и хлопнул по ней ладонью, словно припечатывая, — роковое стечение обстоятельств, так сказать. Все спали и проспали побег, но выглядит все очень достойно. Роковое стечение обстоятельств. Среди ночи вдруг «возбухла» старуха, накачанная галоперидолом по самое не могу. Возникает первый вопрос — почему? У вас в отделении так подбираются дозировки или же бабулька не пьет таблетки, а копит их для внучка-наркомана? Что скажете, а?

Нина Петровна шумно вздохнула и развела руками.

— Дальше — больше. Как она открыла дверь?

— Наверное, отмычкой, — предположила Нина Петровна, хорошо зная, какой вопрос сейчас задаст главный врач. Однако выхода не было, разве что сказать: «Дверь была не заперта».

— А откуда у нее отмычка? И почему ее не обнаружил персонал? Вы там чем занимаетесь, а? Ворон гоняете, баклуши бьете или работу работаете?

— Работаем, Святослав Филиппович…

— Не верю! Поехали дальше. Никто из охраны не видел эту вашу Удальцову…

— Охрана мне не подчиняется, — сразу же напомнила Нина Петровна.

Отвечать за чужие грехи она не собиралась. Дай тут бог со своими разобраться.

— Зато она мне подчиняется, как и все в этом дурдоме! — Главный врач повысил голос. — И что получается? Вечером я ухожу домой, пребывая в полной, абсолютной уверенности в том, что в моей больнице все идет так, как надо. А прихожу и вскоре узнаю новость! Да еще какую! И не от тебя, дорогая моя, — переход на «ты» в контексте данной беседы не сулил ничего хорошего, — а от милиции. Ты же мне с утра ничего не сказала! На что только надеялась, не понимаю? Или собиралась втихаря выписать эту дуру?

— Куда там «выписать», Святослав Филиппович… думала, сейчас найдется она где-нибудь в корпусе… Охранник сказал…

— Да мне плевать на то, что сказал твой охранник! — побагровел Святослав Филиппович. — Этот раздолбай дрых точно так же, как твои девки, и ничего не видел! Кутерьма без ума! Вот приду как-нибудь ночью на работу и втихаря пройдусь по корпусам! Ох, не обижайтесь тогда!

Поняв, что добром все равно не кончится, Нина Петровна пошла на крайнее средство. Она завыла в голос, пустила обильную слезу и запричитала по-народному, собирая воедино все свои беды — и неудавшуюся личную жизнь, и дочь-бездельницу, и дур-подчиненных, и сволочей-больных…

Главный врач, давно привыкший к подобным фокусам и не любивший терять время зря, стал читать принесенные ему на подпись приказы и подписывать те, которые не вызывали вопросов.

— Ну что, все? — поинтересовался он, когда Нина Петровна замолчала и стала вытирать лицо рукавом халата. — Тогда слушай. Ты понимаешь, что за такое я должен погнать тебя с заведования? Это ЧП, да еще какое. И все эти ваши объяснительные, полные детского лепета, ни на что не годны, кроме как на подтирку. Я правильно говорю?

Нина Петровна кивнула, сопроводив кивок громким всхлипом.

— Заведовать хочется?

Последовал еще один кивок, на этот раз без всхлипов.

— Будешь! — обнадежил Святослав Филиппович. — Хоть по уму и надо было тебя снять, но так уж и быть… Привык я к вам, как к родным, а вы только и знаете что пользуетесь моей добротой. Ладно — получите по строгачу, это первое. Ты мне будешь по гроб жизни должна, это второе. Сама понимаешь — мне в департаменте накостыляют по полной. Придется еще задаривать всех по кругу, внеплановые расходы нести…

Нина Петровна прекрасно понимала, что «внеплановые расходы» Святослава Филипповича были не чем иным, как своеобразным штрафом, который целиком пойдет в его собственный карман. Плавали — знаем.

— Тысячи хватит? — негромко спросила она.

— Полторы, — ответил главный врач.

Чего именно, не уточняли — обоим было понятно, что речь идет о долларах.

— Я могу идти, Святослав Филиппович?

— Идите, Нина Петровна, и проработайте ваших сестер как следует!

— Не сомневайтесь — проработаю. Только им же как с гуся вода. Они прекрасно понимают, что если я их выгоню, то в любой другой больнице они сразу найдут новое место. При таком положении вещей очень трудно работать с людьми. Если человек за свое место не держится, работой не дорожит, то чем его напугаешь?

— Это ваши проблемы, — улыбнулся главный врач.

— Да, конечно.

Нина Петровна поспешно вышла из кабинета, опасаясь, что главный врач может снова затронуть тему ее непригодности к заведованию отделением.

Возвращаясь к себе, она решила не устраивать сестрам громкого разноса. Их ничем не проймешь, только себя накрутишь еще сильнее. Так и до гипертонического криза можно дойти. Сестер надо просто предупредить о том, что следующая их оплошность будет последней, и «развести» по разным сменам. Жаль только, что штраф на них нельзя наложить, придется самой раскошеливаться. Ох…

Подведя в уме предварительные итоги текущего месяца, Нина Петровна немного повеселела. Даже с учетом сегодняшнего штрафа…

После ухода Нины Петровны главный врач стал читать текст выступления, подготовленный для него главной медсестрой. Выступать предстояло перед выпускницами медицинского училища. Инициатива подобных выступлений исходила свыше, и потому игнорировать ее было нежелательно. Считалось, что подобные выступления главных врачей способствуют притоку новых кадров в их больницы, но сам Святослав Филиппович не помнил ни одной медсестры, поступившей на работу под влиянием его речи.

Закончив чтение, главный врач посмотрел на часы и заторопился в аудиторию, где уже с четверть часа маялись в ожидании юные служительницы медицины. «Шпаргалку» взял с собой, не сильно надеясь на память.

Войдя в аудиторию, оглядел притихших девушек и отметил про себя, что с каждым годом «кандидатки в медсестры» выглядят все тупее и тупее. Вот в годы его молодости были сестры… Доцента могли интеллектом за пояс заткнуть. Теперешнего доцента, разумеется. Тогда, тридцать с лишним лет назад, и доценты были не чета нынешним.

«Когда прошлое становится во всех отношениях лучше настоящего — это значит, что пришла старость», — вздохнул Святослав Филиппович и преувеличенно бодро начал:

— Здравствуйте, красавицы! Рад приветствовать вас в нашей больнице, учреждении с давними традициями и большим потенциалом развития…

Язык говорил одно, а думалось другое.

«Какой там потенциал? Какие давние традиции? Разве что деньги с родственников тянуть?».

— Психиатрия — это одна из самых интересных и самых перспективных специальностей…

«И самая хлопотная, если честно. С дураками тяжело иметь дело».

— …И очень важная! В подтверждение приведу немного статистических данных. Округленных. В Российской Федерации число больных психическими расстройствами равно примерно четырем с половиной миллионам человек…

«Это если брать зарегистрированных учреждениями здравоохранения, а если брать и незарегистрированных, то нужно умножать на шесть, если не на десять. Даже больше, чем на десять, ведь когда говорят, что у нас каждый третий — дурак, то говорят правду. Нет, все равно врут — у нас каждый второй со сдвигом».

— В структуре общей заболеваемости психические расстройства занимают примерно десятое место…

«Да что им твоя структура общей заболеваемости, они и слов таких не знают. Смотрят, как бараны на новые ворота, и ждут не дождутся конца».

— К сожалению, несмотря на все наши усилия, заболеваемость психическими расстройствами растет…

«Несмотря на все наши усилия» — красивая фраза. Какие там усилия… Вот, кто-то по соседству постарался — придушил эту дуру, сбежавшую из одиннадцатого отделения. Внес, можно сказать, реальный вклад в улучшение статистики… А некоторые девчонки весьма соблазнительны, да. Ума нет — и ладно. Зато все остальное при них. Вон, у той с длинными волосами просто безукоризненная фактура… Эх, где мои семнадцать лет?».

Отчего бы не помечтать, если захотелось? Но на самом деле Святослав Филиппович избегал связываться с юными девами, которые были слишком требовательными во всех отношениях и вообще доставляли множество хлопот. Он предпочитал женщин «слегка за тридцать», еще сохранивших свежесть, но уже утративших большинство иллюзий, свойственных взбалмошной юности.

— Сам бы я не променял бы психиатрию ни на какую другую специальность…

«…Потому что никакого другого диагноза люди не добиваются так активно, как психиатрического, и ни от какого другого диагноза не стараются так активно избавиться. Поле Чудес в Стране Дураков».

— Каждая из вас, я уверен, хочет стать настоящим профессионалом…

«Замуж они хотят. Желательно — за богатого. Чтобы посвятить всю жизнь развлечениям… А в медсестры, наверное, пошли по настоянию родителей. Людям старшего поколения эта профессия все еще кажется надежной гарантией куска хлеба с маслом. Где с маслом, а где и с горчицей, это уж как жизнь повернется. Вон в пятом отделении у Борьки один дурак приложил процедурную сестру головой об угол — и все, пожалуйте хоронить».

Прошлогодний случай в пятом отделении поверг в шок больницу, казалось бы, привыкшую ко всему. Совершенно компенсировавшийся шизофреник, здоровый бугай, которого послезавтра должны были выписать на амбулаторное лечение, набросился на процедурную сестру, схватил ее за горло и несколько раз с силой ударил головой об угол стола. Удар, оказавшийся последним во всех отношениях и смыслах, пришелся в висок.

Причина? Самая банальная — бугай решил, что вместо витамина Е (больной был «платным», и оттого лечили его по полной программе) медсестра колет ему «газ, вызывающий импотенцию». Да, именно газ. Странно, но после этой трагедии никто из сестер не принес заявления об увольнении. Поплакали, вздохнули и стали работать дальше. Гранит, а не люди! Или просто каждая надеется, что уж ее-то беда обойдет стороной.

— В нашей больнице есть все возможности для профессионального и карьерного роста. Вы знаете, — Святослав Филиппович проникновенно улыбнулся аудитории, — наша главная сестра когда-то окончила то же училище, что и вы. Она начинала с дежурной медсестры приемного отделения.

«Вторую такую, как Нелька, еще найти надо. Баба, понятливая во всех отношениях. А уж в какой узде старших сестер держит! Клад, сущий клад!».

— Возможно, что лет через двадцать кто-то из вас будет стоять здесь на моем месте и так же рассказывать о нашей больнице…

Кандидатки в медсестры дружно скривились, словно говоря: «Не дай бог никому!» Святослав Филиппович обиделся и решил по максимуму сократить свой доклад.

Раскрыв шпаргалку на предпоследней странице, Святослав Филиппович зачитал аудитории сестринские оклады и всяческие полагающиеся к ним надбавки. Физиономии девиц перекосило еще больше. Затем главный врач сообщил, в какие отделения сейчас требуются сестры, и не удержался, чтобы не добавить:

— Но все сказанное мною адресуется только тем из вас, кто хочет и умеет работать. Лентяйки и неумехи у нас дольше одного дня не задерживаются. Вопросы есть?

Он был уверен, что вопросов не будет, но одна из девиц подняла руку:

— А в аптеку вам разве сестры не требуются?

«Ну конечно — в аптеку мы готовы идти с радостью. С песнями! Все дилетанты уверены, что в аптеке можно красть сильнодействующие препараты чуть ли не ведрами. Да, это хорошая прибавка к зарплате, только вот украсть ничего не получится. Ни заведующая аптекой не даст, потому что страх как не любит конкуренции, ни дяди из Наркоконтроля».

— В аптеку — не требуются. А разве среди вас есть фармацевты?

В ответ раздалось хихиканье.

— Все свободны, — объявил Святослав Филиппович, еле сдерживая так и рвущееся наружу: «Идите вы на…».

Девицы мгновенно повскакали с мест и ломанулись к двери, устроив возле нее небольшую свалку.

«Да, не те уже медсестры, не те, — подумал Святослав Филиппович, разглядывая разномастные и такие соблазнительные зады своих слушательниц. — Прежние подождали бы, пока я выйду… Сучки!».

Созерцание настроило на определенный лад, да и испорченное настроение требовало поправки. Святослав Филиппович достал из кармана мобильный телефон (он предпочитал самые простые аппараты, без наворотов и дополнительных прибамбасов, считая, что телефон создан для того, чтобы по нему разговаривать, а все остальное — выдумки производителей, предназначенные для получения дополнительных прибылей).

— Жду вас у себя через десять минут! — сказал он, услышав голос Тамары, и тут же отключился.

Если продолжить разговор, то Тамара непременно начнет набивать себе цену и в итоге явится не через десять минут, а через полчаса. Проверено жизнью.

Святослав Филиппович рассеянно оглядел пустую аудиторию, словно ища в ней кого-то, и не торопясь пошел к себе — радоваться жизни в обществе доктора Безменцевой, которая всякий раз отдавалась ему так истово и самозабвенно, словно делала это последний раз в жизни…

— Как у вас дела в отделении? — спросил Святослав Филиппович, утолив свою страсть.

У них было принято запивать любовь рюмкой-другой коньяка или виски. Сегодня они пили «Хеннесси», подарок благодарного родственника одного из пациентов.

— Нормально, — ответила Безменцева, разглядывая свою рюмку на свет. — Правда, не совсем — есть один потенциально неприятный пациент. Врач, попытка суицида, много гонора, саботаж лечения. Сейчас лежит в «надзорке». Ох, если бы ты только знал, как мне надоели эти больные. Изо дня в день одно и то же. Я прямо сплю и вижу себя в роли заведующей приемным отделением!

— Тамара, не гони, — попросил Святослав Филиппович. — Подожди немного, наберись терпения, всему свое время. И потом — далось тебе это приемное. Вон, скоро Заморенова уходит на пенсию…

— Место заведующей отделением психодиагностики и психокоррекции — это не для меня, — поморщилась Безменцева. — Я люблю себя в медицине, но не люблю возиться с больными. Диспетчерская работа — этого сюда, другого туда — для меня самое то.

Безменцева не стала упоминать о главном достоинстве вожделенного поста. Приемное отделение — это ворота в больницу, и распоряжаться ими очень выгодно.

— Тогда тебе прямая дорога в администраторы.

— Кто бы спорил? Я не собираюсь всю жизнь заведовать приемным покоем. Хотя если ты назначишь меня своим заместителем…

— Тамара! — перебил Святослав Филиппович. — Я уже не раз говорил, что хоть я и главный врач, но это не моя собственная больница! Я не могу делать все, что захочу, потому что надо мной есть начальство, а подо мной — куча завистников. Я могу сегодня же назначить тебя заместителем по лечебной части, но больше трех дней ты на этой должности не просидишь. И я на своей, чтоб ты знала, тоже не удержусь. Так что давай не будем торопить события.

— Не будем, — согласилась Безменцева. — Но ты уж не забывай обо мне, а то ведь знаешь, как говорят о мужчинах: «Пока член твердый — сердце мягкое, а когда член мягкий — сердце твердое».

— Тамара! — укорил главный врач. — Ну за кого ты меня принимаешь?

— За кого? — задумалась Безменцева. — Трудно сказать… Для папика ты слишком строгий, для бойфренда — слишком деловой, для кандидата в мужья — слишком…

— Старый, — подсказал Святослав Филиппович.

— Да ну тебя! — рассмеялась Безменцева. — Скажешь тоже…

«Старый конь борозды не портит, но и глубоко не вспашет», — вспомнила Тамара Александровна.

Глава шестнадцатая. Красный крест.

Данилов не знал, сколько времени он провел привязанным к кровати за руки и за ноги. Помнил только ощущение несвободы и бессвязные обрывки чьих-то разговоров. Приходя в себя, он пытался молча освободиться от пут, но всякий раз терпел неудачу. Тогда он подавал голос, пробуя подчинить себе одеревеневший язык. Язык слушался плохо и вместо понятных слов выходило непонятное мычание. Данилов нервничал, дергался — шумел, одним словом. Вскоре приходила медсестра (сфокусировать зрение на лицах не удавалось) и делала укол, ввергавший Данилова в ватную темноту.

Полагающегося сестринского поста в надзорной палате не было. Зачем отвлекать кого-то из сестер от дел и заставлять скучать при крепко привязанных и столь же крепко спящих пациентах? Они никуда не убегут, ну, а если начнут шуметь — получат очередную инъекцию. Привязанных регулярно (каждые три-четыре часа) приходилось «перевязывать», чтобы избежать нарушения кровообращения. Впрочем, слишком долго привязанными не держали. Нейролептики и седативные препараты — вот самая надежная гарантия спокойствия и послушания.

Лучше всего, по мнению Лычкина, было бы укладывать буйных в коридоре, около сестринского поста, чтобы они служили наглядным примером другим больным, но подобное новшество вряд ли одобрила бы администрация. Не стоит нарушать столь любимый и повсеместно распространенный принцип келейности, согласно которому везде должны царить тишь, гладь и благодать. Да и потом — кому-то связанный послужит примером, а кто-то, глядя на него, может перевозбудиться. Уж не говоря о том, что непременно найдутся и такие, кто захочет примерить на себя роль спасителя и попробует развязать «вязки» — широкие матерчатые ремни.

Когда «вязки» сняли, Данилов этому уже не радовался. У него вообще не осталось никаких эмоций и желаний, кроме одного — спать, спать и спать. Спалось комфортно — Лычкин был брезглив, и потому в его отделении широко использовались памперсы для взрослых. Больница на такую ерунду не тратилась — соответствующей данью обкладывались родственники тех пациентов, которые не слишком хорошо контролировали отправление естественных надобностей. Из сэкономленных памперсов формировался запас «на всякий случай».

С Еленой пришлось разговаривать Лычкину — Безменцева полчаса назад ушла к главному врачу, и было ясно, что вызывать ее в отделение не стоит. Сама придет, когда главный отпустит.

Попросив Елену подождать его в коридоре, Лычкин сходил в ординаторскую, где ознакомился с последними записями в истории болезни Данилова. Ознакомился — и остался доволен. Комар носа не подточит, все связно, логично и обоснованно.

«Сам виноват, — мстительно подумал Лычкин. — Долежал бы себе спокойно оставшийся срок, и все. Кто мешал? Зачем было концерты устраивать?».

Теперь уж деваться некуда — пересмотр диагноза «шизофрения» невозможен. Все ложится один к одному, как нельзя лучше. Всем известно, что самые ретивые кверулянты получаются из шизофреников. Ох, как любят они засыпать своими пасквилями всевозможные инстанции.

Любят, пишут, настаивают на своем, но одна фраза, одна-единственная фраза — «Состоит на учете в психоневрологическом диспансере по месту жительства с диагнозом „шизофрения“ — напрочь перечеркивает все их старания. На такие жалобы ответ стандартный: „Сведения, изложенные в письме гражданина такого-то, являются вымышленными“ (как вариант — „не соответствуют действительности“).

С утра Даниловым уже интересовалась аспирантка Катя, только что вышедшая на «работу с учебой» после болезни.

— А какого рода у вас интерес к Данилову? — грубовато спросил Лычкин.

— Сугубо научный, — смутилась Катя.

— Поищите себе другого больного, — посоветовал Лыч-кин. — Этот Данилов из тех, от кого только и жди неприятностей.

— А на вид такой интеллигентный… — вырвалось у Кати.

— Мой двоюродный брат начинал свою врачебную деятельность в туберкулезной больнице, — улыбнулся заведующий отделением. — Сами понимаете, какой там контингент — на одного инженера четыре уголовника и пять бомжей. Потом он переквалифицировался в пульмонологи и ушел в одну ведомственную больничку, где имел дело с весьма интеллигентными людьми. Многие даже были со степенями. Так вот, к чему я это рассказываю — брат до сих пор убежден, что все зло, все кляузы и неприятности исходят от интеллигентных пациентов. И я с ним полностью согласен.

— Я учту, Геннадий Анатольевич, — пообещала Катя и ушла искать себе другого тематического больного.

Теперь вот пришла жена Данилова. Тоже тяжелый случай — врач, да еще и администратор. Конечно, по мнению Лычкина, руководство выездными бригадами нельзя было сравнить с интеллектуальной работой заведующего психиатрическим отделением, но тем не менее своему брату-руководителю, то есть — сестре, следовало оказать уважение. Предложить чаю или кофе и поговорить не на ходу, а в своем кабинете. Поговорить обстоятельно, доверительно, тем более что предмет разговора чреват кое-какими осложнениями.

От чая и кофе Елена отказалась, давая понять, что разговор планируется серьезный.

— Геннадий Анатольевич, — начала она, стараясь по максимуму сохранять спокойствие, — мне не совсем понятна ситуация с Владимиром…

— Нам она тоже не до конца понятна, — Лычкин улыбнулся и развел руками, — но я уверен, что к окончанию срока его пребывания…

— Геннадий Анатольевич, давайте не будем заглядывать в будущее! — потребовала Елена.

Она не выспалась (до пяти часов утра читала руководство по психиатрии, освежая в памяти знания, полученные на пятом курсе) и оттого чувствовала себя разбитой и не собиралась тратить силы на долгую пустопорожнюю болтовню.

— Скажите, какой диагноз у Владимира?

— В итоге мы вместе с кафедрой сошлись на шизофрении, — после небольшой паузы сказал Лычкин и подчеркнул: — Сомнений в правильности диагноза у нас нет.

— А на чем основывается диагноз? Думаю, что я как врач смогу понять…

— Елена Сергеевна, можно я задам вам встречный вопрос?

— Пожалуйста.

— Как по-вашему — смогу ли я, будучи врачом высшей категории, оценить правильность постановки диагноза… ну, скажем, инфаркта миокарда бригадой «скорой помощи»? На том же профессиональном уровне, что и вы?

— Я понимаю, к чему вы клоните, Геннадий Анатольевич. Но дело в том, что у меня как у врача и как у близкого человека есть сомнения в правильности вашего диагноза. И в целесообразности продолжения лечения в вашем отделении тоже.

— Почему? — Лычкин был само дружелюбие.

— Потому что я никогда не замечала за Владимиром чего-то такого, что натолкнуло бы меня на мысль о шизофрении…

— Естественно, ведь вы не психиатр.

— Но и не водитель автобуса. В какой-то мере, пусть даже и не наравне с вами, я могу судить о психическом здоровье своего мужа!

— Елена Сергеевна, — Лычкин улыбнулся так широко, как мог, но улыбка его больше походила на гримасу отвращения, — близким людям очень трудно быть объективными. Недаром ведь сказал поэт: «Большое видится на расстоянии». И потом, разве вы забыли, при каких обстоятельствах ваш муж попал к нам?

— Я все прекрасно помню, и у меня есть единственное объяснение происходящему.

— Так, любопытно послушать, — оживился Лычкин. — Поделитесь, Елена Сергеевна.

— Да, у Владимира были проблемы со психикой. — Елена заговорила быстро, словно боясь, что ей не дадут высказаться полностью. — Но эти проблемы носили экзогенный характер. Неприятности на работе, стресс, вызванный сменой специальности, смерть матери, увлечение алкоголем… Но я знаю его со студенческих лет и никогда, совсем никогда я не замечала за ним ничего такого шизоидного. Он всегда был вменяем и адекватен. Он не носился со сверхценными идеями, не слышал посторонних голосов, не видел того, чего не было. Мне ли как жене не заметить психических отклонений? Тем более что я врач и с психиатрией знакома не понаслышке.

— Хорошо, пусть так, — неожиданно для Елены согласился Лычкин. — Все так и было, я вам верю. Но шизофрения — это такая болезнь, которая может проявиться и в сорок лет, и в шестьдесят. Вы говорите о стрессах, но разве не могли эти стрессы стать пусковым механизмом?

— Да нет у него никакой шизофрении! — Елена чуть не расплакалась от сознания собственного бессилия. — Странный у нас с вами получается разговор…

— Согласен, странный, — кивнул Лычкин. — Но вы пришли ко мне как к заведующему отделением, и мой долг…

— Только не надо о долге! — Елена предостерегающе подняла правую руку. — Не надо красивых слов! — Рука снова легла на сумку. — Хотите, я расскажу вам, как все было?

— Конечно, хочу. — Заведующий отделением откинулся на спинку кресла, приготовившись слушать. Длинные пальцы, неслышно выбивавшие какой-то ритм на подлокотниках, выдавали его волнение. — Я вас внимательно слушаю.

— Характер у Владимира тот еще, — вздохнула Елена. — Он, должно быть, наговорил вам всяких колкостей, а то и раскритиковал какие-то ваши действия. Вам это не понравилось, и вы решили отыграться, показать ему, где раки зимуют и почем фунт лиха. Так и пошло…

— Елена Сергеевна! — Лычкин прижал ладони к вискам, словно стараясь удержать голову на ее законном месте. — Вы сами понимаете, что вы говорите? Вам вообще встречались по жизни психиатры, которые «отыгрывались», как вы выражаетесь, на больных людях? Мы с вами находимся в России, а не… где-нибудь там!

«Где-нибудь там тебя давно бы поперли взашей за такие шутки!» — подумала Елена.

Заведующий отделением сцепил руки перед собой, отгораживаясь от происходящего.

— Есть и другая версия, — продолжила Елена, которую ничуть не тронул весь этот цирк. — Вы испугались возможных жалоб и решили подстраховаться по полной программе, сделав потенциально опасного жалобщика шизофреником. Я, знаете ли, не первый день живу на свете и хорошо представляю, на какие подлости порой способны люди.

«Сейчас он меня выставит за дверь, и тогда я пойду к главному врачу!» — решила Елена, но ошиблась: Лычкин не стал ее выгонять.

— Елена Сергеевна, в выставлении диагноза участвовал и профессор Снежков. Его вы тоже подозреваете в злом умысле?

— Ворон ворону глаз не выклюет, — ответила Елена.

— Зря вы так, — пригорюнился Лычкин. — Если бы вы только представляли, как мне обидно слышать такие заявления… ладно, давайте по существу. Я вижу, что переубеждать вас бесполезно, а мое время мне дорого. Ваши требования?

— Я хочу увидеться с ним…

— Сразу скажу — не сегодня. Сейчас он спит и будет спать еще долго.

— Я хочу, чтобы он прошел переосвидетельствование на предмет уточнения диагноза…

— Я не вижу в этом никакой необходимости, но вы вправе жаловаться на меня хоть главному врачу, хоть в департамент, хоть в министерство…

«Ты так крепко сидишь в своем кресле? — удивилась Елена. — Или просто берешь на понт, в надежде, что твоя мнимая неуязвимость заставит меня смириться?».

— И могу заверить, что изменение диагноза совершенно не в ваших интересах, Елена Сергеевна, — последовала еще одна искусственная улыбка, на этот раз — с оттенком торжества, — и не в интересах вашего мужа.

— Это почему же?!

— Потому что, если считать господина Данилова вменяемым и способным отвечать за свои поступки, то его следует судить за тот погром, который был устроен вчера в нашем отделении.

— Как все это странно…

— Чего тут странного, Елена Сергеевна? Если больной, не отдающий себе отчета в своих поступках, человек совершает антиобщественный поступок, то его лечат. Если же он отдает себе отчет в том, что творит, — его наказывают.

«Нет, надо было брать отпуск и сидеть с Вовкой!» — подумала Елена.

Она встала, окинула заведующего отделением взглядом, полным самого искреннего презрения и самой яростной ненависти, и предупредила:

— Вы еще пожалеете!

— Если бы за каждую угрозу, высказанную в этом кабинете, мне давали по рублю, — ухмыльнулся Лыч-кин, — то я давно бы уже стал миллионером. Впрочем, я понимаю ваше состояние и нисколько не в претензии, ведь я врач, и не просто врач, а психиатр.

Елена поняла, что если сейчас же не уйдет, то выдаст целый фонтан самой площадной брани. Громкий хлопок дверью хоть отчасти выразил ее отношение к хозяину кабинета.

«Ну, погоди же! — кипела Елена в ожидании лифта. — Я не оставлю камня на камне от вашего гадюшника! Нашли козла отпущения! Вы еще пожалеете, и ты, и твоя Тамара Александровна! Фашисты!».

Садясь в свою машину, она пожалела о том, что бросила курить. Сигарета сейчас пришлась бы как нельзя кстати, чтобы успокоиться. «Не надо вот этого! — одернула себя Елена. — Бросила — так бросила».

Она прикрыла глаза и с минуту посидела не двигаясь и стараясь дышать как можно глубже. Помогло — сердце перестало бешено колотиться в груди, руки уже не дрожали. Можно ехать. Она вставила ключ зажигания в замок и повернула.

Плавно тронувшись с места, окончательно убедилась в том, что полностью успокоилась. Начал вырисовываться план действий. В первую очередь поднять как можно больший шум. Написать в департамент и непременно связаться с прессой. Журналисты не упустят такого случая… нет, лучше пока без журналистов — еще неизвестно, как они поведут себя и не повредит ли Вовке огласка. Нет, шум надо поднимать ведомственный. Написать жалобу в департамент (копию отправить главному врачу) и проследить ее прохождение по инстанциям, чтобы она не затерялась по дороге между кабинетами. Надо сегодня же спросить у Полянского — что у него за связи в психиатрии, и позвонить знакомому врачу психиатрической бригады. Дело нешуточное — следует «пробить» все возможные пути воздействия.

Теперь ей все стало понятно — и почему Данилов так отзывался о местных врачах, и вся эта его наигранная веселость, и внезапно проснувшийся интерес к руководству по психиатрии… Бедный Вовка попал, что называется, «из огня да в полымя».

Интересно устроена жизнь, нет, не жизнь, а наше восприятие ее. Пока не столкнулся с чем-то, этого для тебя вроде как и не существует. Кто-то из философов утверждал, что мир существует лишь в его воображении… Это, конечно, не совсем так, но отчасти он был прав.

Если бы кто-то месяца два назад рассказал бы Елене о ситуации, похожей на ту, в которой оказался Данилов, то она бы не поверила. Скорее всего решила бы, что у рассказчика не все дома.

— Отечественная психиатрия перестала быть карательной с распадом СССР, — не раз повторяли на занятиях преподаватели всех рангов — от профессора до ассистента. — Времена изменились. Ныне наша задача — помочь человеку, а не изолировать его от общества.

«Ха! „Перестала быть карательной“! Держи карман шире! Времена изменились, а привычки остались прежними. И настрой соответствующий — „как пожелаем, так и сделаем“. Нет, ребята, на сей раз не будет по-вашему. По-нашему все будет. И попробуйте только упираться рогом, я обломаю вам этот рог и засуну его… В общем — найду куда засунуть, будьте уверены! И это не угроза — это предупреждение! Война объявлена, теперь вопрос стоит так — кто кого или чья возьмет. Наша возьмет! Потому что наше дело правое, как бы выспренно ни звучали эти слова.

Нет, ну какой же самонадеянный идиот этот Лычкин! Геннадий Анатольевич, мать его так и разэтак! И сам противный, и имя у него противное…».

Елена не смогла бы объяснить, что противного померещилось ей в совершенно обычном имени и в совершенно заурядном отчестве. Но для нее было достаточно того, что так зовут самого гадкого, самого мерзкого, самого подлого человека на свете. Впрочем, проехав еще с километр, она вспомнила, что симпатичного старичка-соседа, который до сих пор угощает Никиту конфетами (великовозрастный оболтус от этого комплексует почем зря, но конфеты берет и вежливо благодарит), тоже зовут Геннадием Анатольевичем. И на одной из подстанций есть знакомый старший врач Геннадий Анатольевич, очень достойный человек. Да, конечно, не в имени дело, а в отношении к его носителю.

Попадись сейчас Лычкин Елене на дороге, так, казалось бы, и переехала его без колебаний и угрызений, да еще бы и, переехав, назад сдала, повторяя маневр… «Вот сволочь! Красного Креста на нем нет! Хотя при чем тут крест, да еще красный? Лезет в голову с расстройства всякая чушь!».

Заехав в подстанционный гараж (с тех пор как какой-то придурок проколол ей сразу три колеса, Елена начала ставить свою машину здесь, беззастенчиво пользуясь служебным положением в личных целях), она увидела двух водителей, оравших друг на друга и размахивавших при этом руками. При ее появлении спорщики сразу же замолчали.

— Что вы раскудахтались, как две наседки? — зло спросила Елена. — Лучше по-тихому дайте друг дружке по морде, весь запал сразу и улетучится.

— Извините, Елена Сергеевна, — промямлил один из водителей, глядя на свои грязные берцы. — Это мы увлеклись…

— Увлекаются девушками, — так же зло сказала Елена, берясь за дверную ручку.

Водители промолчали.

По дороге к кабинету Елену попытались перехватить трижды.

Старшему фельдшеру она сказала:

— Не сейчас!

Диспетчер Сиротина, явно хотевшая нажаловаться на кого-то из врачей (на фельдшеров Сиротина жаловалась исключительно старшему фельдшеру), услышала:

— Завтра утром!

— Меня нет и сегодня не будет! — услышал доктор Старчинский, снова заикнувшийся насчет путевки на «переквалификацию».

Старчинский никак не мог усвоить, что администрация «скорой помощи» может дать путевку в двух случаях — когда есть кадровая потребность в данной специальности и когда есть личное расположение к желающему сменить специальность. От заведующей подстанцией здесь ровным счетом ничего не зависело, она могла лишь замолвить словечко, к которому вряд ли кто стал прислушиваться. Все давно уже усвоили, что, едва получив какую-нибудь узкую специализацию, молодежь уходила со «скорой» на более спокойную работу. Ну, если не все, то процентов семьдесят — наверняка.

Переодевшись, Елена заперла на ключ дверь кабинета, чтобы никто не вломился посреди разговора, и первым делом позвонила на мобильный Максу Федину, тому самому знакомому врачу психиатрической бригады. Тот на ее счастье оказался дома и мог свободно разговаривать.

— Я тебе так скажу, Лен, — начал Макс, выслушав проблему, — двадцать первый дурдом — это государство в государстве. Там очень… э-э… ушлый главный врач, некто Воронов. Он умеет дружить с нужными людьми. Я был свидетелем, как ему сходило с рук то, за что другой главный врач кубарем слетел с места. Партийная кличка у Воронова «Гусь». И это не по аналогии с птичьей фамилией, а потому что ему все проблемы как с гуся вода. Короче — говорят про него много разного, но ничего хорошего.

— И какой из всего этого вывод? — спросила Елена.

Она знала Макса как спокойного, не склонного к преувеличениям и панике человека.

— Главному психиатру департамента, так же, как и директору, на двадцать первый дурдом жаловаться бесполезно. Тем более что на нас, психиатров, жалоб всегда пишут много, в разы больше, чем на хирургов или акушеров, и к бесконечному потоку претензий все привыкли. Потом… — Макс замялся, явно не решаясь продолжить.

— Говори, чего уж там, — ободрила его Елена. — Я пойму.

— …Не исключено, что заведующий тебе не врал. Да, конечно, может быть так, что они немного перегнули палку, но в целом диагноз верен.

— Ну такого не может быть! — возмутилась Елена.

— Давай сделаем так, — предложил Макс. — Возьми тайм-аут до завтрашнего вечера, а я попробую собрать сведения о Владимире по своим каналам.

— У тебя есть знакомые в двадцать первой?

— У меня везде есть знакомые, — с гордостью признался Макс. — И пусть они не так сильны, чтобы повлиять на ситуацию, но четкую, неискаженную, информацию через них получить можно. Завтра часиков этак в восемь я тебе позвоню.

— Буду ждать, Макс, только не забудь, ладно?

— Да ты что?! Дело серьезное. До завтра.

После разговора с Максом Елена задумалась — звонить ли Полянскому сейчас или отложить звонок до завтрашнего вечера. В конце концов решила отложить до завтра, ведь чем больше информации, тем правильнее и эффективнее действия…

В это самое время Данилова переводили из надзорной палаты в коридор. Уже не спящего и без памперса, можно сказать, вернувшегося к жизни. Данилов знал, что с ним произошло что-то нехорошее, но подробностей вспомнить никак не мог. После водворения на самую ближнюю к сестринскому посту койку Данилову сделали новый укол, от которого он снова заснул.

Глава семнадцатая. Обоюдное благоразумие.

Проснувшись от того, что мимо него с грохотом проехала каталка, Данилов открыл глаза и, не сразу поняв, где он находится, попытался встать.

Напрасно — на ногах не устоял, рухнул обратно в койку, потому что от перехода тела в вертикальное положение резко закружилась голова и окружающий мир увело куда-то вбок и в сторону.

«Ортостатическая реакция, — машинально отметил Данилов, — надо бы помедленнее».

Помедленнее, с промежуточным минутным сидением в кровати, встать получилось. Голова была тяжелой, чужой, руки и ноги тоже — вялыми, будто тряпичными. Донельзя противное состояние дополняла скребущая сухость во рту, словно песка наелся. На всякий случай держась близ стены, чтобы, если шатнет, было на что опереться, Данилов сходил в туалет и вернулся на свое место. Тотчас же рядом нарисовалась медсестра с целой пригоршней таблеток и стаканом.

Под ее присмотром Данилов проглотил все таблетки. Медсестра выдавала их по одной и после каждой заглядывала Данилову в рот, а напоследок без смущения сунула туда указательный палец (хоть бы перчатки потрудилась надеть, что ли) и произвела щекотную ревизию.

Соблазн укусить интервента был так велик, что Данилов едва с ним справился. Немного развлечься хотелось, а вот снова испытывать ощущение физической несвободы, от которой немеет все тело, не тянуло.

«Я набедокурил в палате, — подумал Данилов, — и меня перевели в коридор. Интересно — если я устрою что-то подобное здесь, то куда меня переведут? Неужели выпишут?».

Он еще не вспомнил детали, но уже в общих чертах знал, что произошло. «Разбор полетов» в коридоре, спор в палате, попытка уйти домой…

Скормив таблетки, медсестра сразу же ушла — поутру у среднего и младшего персонала много дел. Данилов поспешил в туалет, пока таблетки не успели рассосаться.

«Поспешил» означало шел так же медленно, быстрее все равно не получалось, но постоянно подбадривал себя: «Давай же, давай!» Успел — большинство таблеток, если не все, вышли обратно целыми и, кажется, совершенно невредимыми.

На завтрак Данилов явился одним из первых — и идти из коридора ближе, и хотелось выпить что-нибудь, кроме воды из-под крана. Странно — дома водопроводная вода была другой. Не по вкусу (о вкусе Данилов судить не мог, потому что дома, прежде чем пить воду, он пропускал ее через фильтр), а по цвету. «Домашняя» вода была прозрачной с легким голубоватым отливом, а здешняя, больничная — желтой. Только через полчаса напряженной мыслительной работы Данилов догадался, что, скорее всего, виной тому ржавые трубы. Не зря ведь и на вкус местная вода отдавала металлом.

Было очень приятно сидеть после завтрака, скрестив ноги на восточный манер, на своей койке и наблюдать жизнь. Совсем не то, что в палате. Там было скучно, существовала какая-то замкнутость, ограниченность пространства, усугубляющая чувство изоляции от общества. В коридоре совсем наоборот. Коридор — это сцена, на которой разворачивается в общем-то привычное и знакомое, но тем не менее интересное действо под названием «Будни отделения».

Кроме того, коридор оказался еще и чем-то вроде клуба. Не все пациенты (персонал не в счет) равнодушно проходили мимо. Один, совершенно лысый, с морщинистым, похожим на печеное яблоко, лицом, остановился в изголовье даниловской кровати, внимательно посмотрел на Данилова и, видимо сочтя его достойным собеседником, сказал:

— В последнее время они совсем распоясались — делают что хотят и никого не боятся.

— Да, распоясались, — подтвердил Данилов, поняв, что лысый имеет в виду врачей, медсестер и санитаров.

— Когда он был жив — все было иначе, — продолжил лысый.

«Это он о Сталине?» — подумал Данилов.

— Он ненавидел ложь, сам не врал и другим не спускал вранья…

«Точно — о Сталине», — убедился Данилов.

— А вы сами его застали? — спросил Данилов.

Это же так здорово — поговорить с человеком на отвлеченную тему, не связанную с болезнями и психиатрией!

— Конечно застал! — Лысый даже немного оскорбился. — Мы с ним вот такими… — он потер друг о друга указательные пальцы, — друзьями были. Кенты не разлей вода называется. Он мне говорил: «Знаешь, Павлик…» Меня, кстати, Пашей зовут.

— Вова, — демократично представился Данилов и, пожав вялую Пашину руку, предложил: — Присаживайся!

— На чужую кровать садиться не разрешается! — покачал головой Паша. — Я постою.

Он помолчал, явно пытаясь вспомнить, о чем шла речь, но не вспомнил и заговорил о другом:

— А как он пел! Как он пел! Заслушаешься… очень любил мои песни, всегда говорил: «Знаешь, Павлик, ты — талант!» Мы с ним каждый вечер пили. Но пили культурно — под закуску и без женщин. Он не любил разврата, хотя сейчас о нем говорят многое… Но я как считаю — о мертвых или хорошо, или ничего! А при жизни о нем говорили только хорошее, все его любили — от мала до велика. Бывало, идешь по улице, а из каждого окна — его голос. Остановишься, послушаешь и забудешь, куда шел… А вы его любите?

— Не могу ничего сказать, потому что родился уже после его смерти, — вежливо ответил Данилов.

— Но мне-то вы верите? — дрогнувшим голосом спросил Павлик.

— Верю, — подтвердил Данилов.

— Однажды он меня застрелить хотел, — вздохнул Паша.

— Понарошку? — Разговор так увлек Данилова, что он перестал смотреть по сторонам и сосредоточил все внимание на лице своего собеседника, которое, несмотря на обилие морщин, казалось детским, чуть ли не младенческим.

— Нет, — снова вздохнул Павлик, — всерьез. Понарошку он мне только пальцем грозил. А вот когда узнал, что я американский гимн написал, то очень рассердился. Они, говорит, наши враги, а ты им — гимн написал. А я же не знал, кому писал, ведь я по-английски ни бум-бум!

— Ты музыку писал? — уточнил Данилов.

— Какую там музыку? — тихо, вполголоса, возмутился Паша. — Я же поэт, а не композитор! Я слова писал…

Дальше Данилов просто слушал, не уточняя.

— Но не стал стрелять, посмеялся только… Он добрый был. А когда умер, то на похороны вся Москва пришла. А я на похоронах его гитару нес!

— Это мы о ком говорим? — спросил Данилов.

— О Высоцком, — ответил Паша. — о Владимире Семеновиче. Я ему все песни писал и даже собирался на его дочери жениться…

— Разве у Высоцкого была дочь? — удивился Данилов. — Никогда не слышал.

— Была, — кивнул Паша, — от…

Взгляд Паши переместился куда-то за спину Данилова. Данилов обернулся и увидел приближающуюся троицу — профессора, заведующего отделением и лечащего врача. Когда он повернул голову обратно — Паши уже не было. Исчез, словно растворился в воздухе.

«Ну что ж, — подумал Данилов, глядя на „триумвират“. — Сейчас я стану вас удивлять, а вы будете радоваться…».

— Здравствуйте! — Профессор поздоровался первым. — Что, не ждали нас?

— Здравствуйте. — Данилов не видел причин для того, чтобы быть невежливым с самого начала разговора. — Не ждал, но раз уж вы пришли…

— Геннадий Анатольевич! — Профессор огляделся по сторонам. — Может, мы все вместе пройдем в ординаторскую? Там удобнее.

— Все зависит от Владимира Александровича, — улыбнулся заведующий отделением. — Если он будет вести себя благоразумно…

— Я уже веду себя благоразумно, — буркнул Данилов.

— Тогда пойдемте, — распорядился Лычкин.

Шли так — впереди профессор, за ним Данилов, поддерживаемый, а на самом деле удерживаемый под руку заведующим, а замыкала процессию Безменцева. В ординаторской врачи усадили Данилова на продавленный диванчик, а сами расселись вокруг него на стульях.

— Скажите мне, пожалуйста, как вы себя чувствуете? — спросил профессор.

— Нормально, — ответил Данилов.

— То, что произошло позавчера, помните?

— Помню.

— Что же толкнуло вас на отказ от лечения?

— Убежденность в его бесполезности, — ответил Данилов.

— Но сегодня вы приняли таблетки?

— Принял.

— Почему? Вы передумали и теперь хотите лечиться? — Профессор изобразил на лице радость.

«Вольдемар, ты застрянешь здесь на год, если станешь поддаваться на провокации», — напомнил самому себе Данилов.

Сейчас он чувствовал себя гораздо лучше, чем сразу после пробуждения. То ли разошелся понемногу, то ли действие уколов постепенно проходило.

— Да, наверное, хочу, — подтвердил Данилов.

«Наверное» он добавил для пущего правдоподобия.

— Что же помогло вам измениться? — Профессора так и распирало от любопытства.

— Наверное, уколы, — ответил Данилов. — После них стало так хорошо, беспокойство ушло, головной боли не стало. Проснулся я сегодня и вспомнил, что я же врач, а веду себя черт-те как. Подробностей не помню, но помню, что поскандалил…

«Хватит меду, теперь — каплю дегтя».

— Вот, чувствую, что сразу надо было мне уколы назначить, тогда я уже в норму бы вошел.

Заведующий отделением на эти слова улыбнулся, а лечащий врач фыркнула.

— А давайте поподробнее… — попросил профессор.

Сегодня ему досталась главная роль. Очень грамотно — ведь с ним у Данилова конфликтов не было.

— Давайте, — легко согласился Данилов. — Таблетки я не пил по глупости, отрицать не стану. Думал, что они не нужны и не хотел грузить печень…

— Забота о своей печени очень похвальна! — сказал профессор, переглядываясь с коллегами. Те кивнули.

«Да, если я начал заботиться о здоровье, то, значит, мысли о самоубийстве меня больше не посещают, — мысленно прокомментировал Данилов. — Значит — иду на поправку».

— И беспокойство внутреннее было, грызло, не отпускало, спал плохо… А теперь выспался за весь прошлый год, на душе умиротворение, только голова малость шальная и ноги ватные, но я понимаю, что это побочные действия… Но это нестрашно, все равно пока весь день на койке валяюсь…

— А умиротворение — оно какое? — вступил в разговор заведующий отделением.

— Как после бутылки водки, — после небольшой паузы ответил Данилов. — Не только на душе хорошо, но и есть уверенность, что дальше тоже все будет хорошо.

— Это прекрасно, — похвалил заведующий.

Дальше началось главное — нечто вроде перекрестного допроса, когда все трое вразброс принялись закидывать Данилова вопросами, явно пытаясь подловить его на лжи.

Данилов на правах психически больного, да еще накачанного антипсихотическими препаратами человека исправно тупил в малом и твердо стоял на своем в большом, не забывая время от времени умолкать, чтобы собраться с мыслями. Здесь имело значение не то, как быстро ты отвечаешь на вопросы, а то, что ты на них отвечаешь и насколько разнятся твои ответы.

Самые заковыристые вопросы задавал профессор, Валентин Савельевич.

— Вы представляете себе обнаженными тех женщин, которых видите в отделении?

— Пока не пил таблетки, делал это регулярно, — соврал Данилов, которого большей частью тошнило от вида местных служительниц Гиппократа, а от лечащего врача так вообще трясло. — Но сегодня как-то все сонно, вяло… не до женщин, больше тянет о жизни подумать. Здесь, я знаю, у вас мастерские есть, может, назначите мне трудотерапию?

— Трудотерапия пока подождет, — сказал заведующий отделением. — А не хотелось ли вам когда-нибудь стать очень известным человеком? Так, чтобы о вас говорили, чтобы вас узнавали?

— Это уже пройденный этап, — улыбнулся Данилов. — Когда я работал на «скорой», то меня узнавали в троллейбусе или на улице и без синей формы. Известность, она, знаете ли, утомляет…

Спустя час психиатры шепотом посовещались между собой, не спуская при этом с Данилова настороженных взглядов. Вердикт объявил Лычкин:

— Что ж, можно сказать, что кризис миновал и это не может не радовать. Вы, Владимир Александрович, наконец-то пошли на поправку… Несколько дней наблюдения, и мы будем решать вопрос о дате вашей выписки. Только пару дней пока проведете без прогулок и свиданий, договорились? Нам надо окончательно убедиться в стабилизации вашего состояния.

— Ладно, — легко согласился Данилов. — Стану отсыпаться дальше. Укольчик на ночь будет?

— Конечно, будет, — пообещал Лычкин.

Он был уверен, что благоразумие Данилова показное. Профессор пришел к обратным выводам, а Безменцевой было все равно. Ее больше занимал другой вопрос — как выжать из своего скуповатого любовника очередную «побрякушечку» — колечко или сережки, а то и все вместе. Последний подарок был так давно — почти полгода прошло.

«Мы с тобой играем сейчас в одну игру, — думал Лыч-кин. — Я хочу побыстрее от тебя избавиться, а ты хочешь побыстрее уйти. Пожалуйста, я не против. Мне совсем не улыбается ежедневно беседовать с твоей истеричкой женой и слышать ее угрозы. Вали на все четыре стороны и жалуйся на меня кому хочешь. Ты теперь псих — законченный, диагностированный, подлежащий учету. Грош цена твоим жалобам».

Так всегда поступают умные заведующие отделениями — избавляются от чрезмерно проблемных больных всеми законными путями. Суть в том, что выписанный жалобщик доставляет куда меньше проблем, чем лежащий в отделении. В первом случае все действия вышестоящих органов будут сводиться к изучению истории болезни, затребованной из архива. Изучайте на здоровье, все равно не найдете к чему прицепиться. А жалобщик, продолжающий стационарное лечение, это неплохой повод для комиссии или просто для неожиданного визита ответственного лица, которому поручено «разобраться и доложить». Опять же — родственники перестают таскаться к заведующему отделением и лечащему врачу и сверлить им мозги своими заумными требованиями. Жизнь сразу становится спокойнее… Конечно, не навсегда, а лишь до тех пор, пока очередной придурок в отделение не ляжет, но порой перерыв между придурками растягивается больше чем на полгода. Красота!

Он бы выписал Данилова и сегодня, но чего нельзя, того нельзя. Был случай обострения с буйством? Был. Значит, надо стабилизировать состояние и только тогда выписывать. Иначе — дефект лечения. И страховая компания откажется оплачивать такую историю болезни, и все проверяющие будут цепляться к поспешной выписке. Опять же — подозрительно. С чего бы это вы, уважаемые доктора, так поспешили от своего пациента избавиться? Нет, все должно быть как положено.

По окончании «допроса» Безменцева «отконвоировала» Данилова до его койки. Когда она вернулась в ординаторскую, профессора там уже не было.

— Значит так, Тамара Александровна, — расхаживая по ординаторской, Лычкин начал подводить итоги, — диагноз тот же, окончательно. Валентин Савельевич полностью поддерживает. Сегодня отмечай значительное улучшение состояния и каждый день добавляй плюсов. Не забудь отметить, что сам попросился на трудотерапию.

— Готовим к выписке? — улыбнулась Безменцева, пиная ногой воображаемый мяч.

— Планируй на следующий четверг, но пока ему ничего не говори.

— А если он или жена начнут возбухать по поводу диагноза?

— Твой вопрос, Тамара, содержит в себе и ответ. Прямо как в даосской притче. — Лычкин остановился посреди ординаторской. — Они будут возбухать, они уже возбухали, и вообще они скандалисты. Поэтому диагноз должен работать на нас. Он должен быть таким, какой нужен нам. И он должен быть, что называется, железным! Именно для этого я сегодня попросил профессора уделить часок твоему Данилову.

— Нашему Данилову, — улыбнулась Безменцева.

— Ну, пусть будет — нашему. Так что не спорь с ним, будь поласковее, он тоже, как я понял, не хочет больше с нами ссориться. Дошло, наконец, что мы можем продержать его здесь очень долго…

Лычкин шагнул к двери, но остановился и обернулся к Безменцевой:

— А с женой его лучше не общайся. Отправляй ее ко мне. Свиданки и прогулки разрешишь с понедельника.

— А почему не с сегодняшнего дня?

— А не хрена меня пугать и на меня давить, вот почему! — оскалился Лычкин. — Ну а уж за три дня до выписки пациент должен пользоваться всем набором свобод, иначе несостыковочка выйдет. Да, девчонкам скажи — пусть продолжают разрешать ему звонить вечером с поста.

Лычкин помнил из физики, что если у кипящего котла совсем перекрыть выход пара, то будет взрыв. Пусть перекинутся словечком по телефону. Тем более что если Данилов не дурак, то время разговора он может (и должен!) посоветовать жене вести себя благоразумно. А то устроила тут показательное выступление в духе войны Алой и Белой роз. Напугала ежа голой задницей. Задница, кстати говоря, у нее аппетитнее Тамаркиной… И что только главный врач в ней нашел? Ох, скорей бы забрал он ее куда-нибудь на повышение, а то кому приятно в собственном отделении глаза и уши начальства постоянно иметь. Если бы он ее только трахал, так ведь они еще и общаются, обмениваются информацией…

Безменцева истолковала задержавшийся на ней взгляд заведующего отделением как проявление восхищения или интереса. Повела плечами, приосанилась и игриво склонила голову набок. Хотела еще языком по губам провести, но не успела — Лычкин молча вышел из ординаторской.

— Ох, дела наши грешные, — совсем по-старушечьи вздохнула Безменцева, усаживаясь за стол.

Ей не хотелось писать дневники и обходы в историях болезни, а потом идти на общебольничную конференцию. Здесь занудство и там занудство.

И дни какие-то пустые, день прожит, а вспомнить совершенно нечего.

И любовник — скучный старый брюзга. Папик в квадрате, неинтересный ничем, кроме своей должности.

Всплыло из памяти: «А жизнь тихонечко уходит, не то чтоб жизнь, а так…»[17].

— Говно! — громко окончила фразу Безменцева.

И вообще, наверное, это знак судьбы, что Светочка все тянет с приемным… Может, послать все к чертовой матери, и уйти в кадровую службу какой-нибудь компании — тестировать и собеседовать кандидатов в сотрудники и самих сотрудников? С таким опытом и знанием английского ее возьмут с удовольствием. Можно будет забыть и про психов, и про их истории болезни, и вообще про весь этот дурдом…

«И про доходы тоже, — подала голос жадность. — В кадровой службе тебе для начала больше полутора штук баксов платить не станут, если не меньше, а сегодня только сын Климашкина пятьсот баксов дал».

Пятьсот баксов были чем-то вроде «аванса за хорошее отношение». При выписке можно было ожидать еще столько же.

В настоящее время у Тамары Александровны было всего двое «совсем бесплатных» — Данилов и его бывший сосед по шестой палате Славик, которого никто не навещал. Со всех остальных лечащему врачу хоть что-то, да перепадало. «Хоть что-то» в понимании Безменцевой начиналось от пяти тысяч рублей. Меньшие суммы она считала «мусором», не заслуживающим того, чтобы об него «пачкать руки».

— Кадровая служба подождет, — вслух сказала Безменцева, раскрывая первую из историй.

Тем более что там тоже будут свои сложности. Здесь ты врач, почти небожитель, все перед тобой заискивают, а там будешь никем. Обычный сотрудник отдела персонала, не более того. И доброе отношение главного врача не стоит сбрасывать со счетов. Нет, уходить из больницы нецелесообразно…

«Да, а может, действительно вместо приемного пойти заведовать психодиагностикой? — мелькнула мысль. — Не такое уж и плохое отделение, если вдуматься. И больных самой вести не обязательно, разве что оставить за собой одну палату для самых любимых клиентов…».

И кто решил, что психиатрам надо ежедневно писать дневники? Вполне хватило бы одного раза в неделю. Только бумагу зря переводить и время попусту тратить. Это при лечении пневмонии каждый день динамика, а в психиатрии какая может быть динамика? Дурак, как его ни лечи, дураком и помрет, недаром ведь говорится, что горбатого только могила исправит!

Открылась дверь, пропуская в ординаторскую Галину Федоровну, другого врача второго отделения.

— Ну и зануду ко мне положили. — Галина Федоровна закатила глаза и в сердцах шмякнула тощенькой свежей историей о свой стол. — Вязкий как тесто, липкий как патока, тупой как пробка… Но у него такая милая жена…

«Милая» на языке Галины Федоровны означало «платежеспособная и нежадная».

— Да и сам он не ханурик какой-нибудь. — Галина Федоровна подошла к раковине и стала тщательно мыть руки. — Солидный мужчина, имеет собственный бизнес, что-то там связанное с компьютерами, причем, если судить по камням в ушах его жены, бизнес не хилый…

— Что ж он тогда к нам лег? — съязвила Безменцева.

— Какое мне дело до этого? — фыркнула Галина Федоровна. — Раз лег — буду лечить. Через три недели будет как огурчик, и галлюцинации свои позабудет, и нервишки в порядок приведет. Я уже поняла — главное не давать ему уклоняться от темы.

Галина Федоровна неодобрительно посмотрела на вафельное полотенце, висевшее около раковины, и, найдя его недостаточно чистым, вытерла руки полой халата.

— Перекусим? — предложила она, открыв дверку холодильника.

— Я на диете, — сказала Безменцева.

Позавчера, производя дома ревизию летнего гардероба, она обнаружила, что некоторые из вещей стали слегка узковаты в поясе, и немедленно ограничила себя в еде.

— Я тоже по молодости лет увлекалась диетами. — Галина Федоровна была лет на десять старше Тамары Александровны. — А теперь уже плюнула на них и, что самое интересное, за свои восемьдесят два килограмма никогда не вылезаю. Может соблазнить тебя бутербродом с семгой?

— Бесполезно, — улыбнулась Безменцева. — Вот закончу писать и буду есть свой грейпфрут.

Грейпфрута ей не хотелось. С куда большим удовольствием она бы съела бутерброд с ветчиной или даже два-три бутерброда. Невеселая штука жизнь, то и дело приходится себя ограничивать.

Глава восемнадцатая. Будь малым доволен — больше получишь.

Мобильный зазвонил ровно в восемь вечера. Макс вообще был очень ответственным и пунктуальным — хоть часы по нему проверяй.

— Привет, Лен! — Голос Макса прямо-таки вибрировал бодростью и уверенностью в том, что все непременно будет хорошо.

«Плохие новости», — догадалась Елена и не ошиблась.

— Как дела? Не обеспокоил?

— Нет, конечно, — ответила Елена и деликатно предложила: — Перезвони на городской, я же дома. Чего зря тратиться? Или давай я тебе перезвоню.

— Не парься, я могу себе это позволить, — отклонил предложение Макс и сразу перешел к делу: — Ситуация такая. Лежит сейчас твой Владимир в коридоре, куда его вчера вывезли из надзорной палаты. Ведет себя хорошо, и сестры и врачи им довольны. Скорее всего, выписка не за горами…

— А диагноз? Какой у него диагноз?

— Шизофрения. Сегодня ему устроили персональный профессорский обход и подтвердили диагноз… Вот… тебе сначала читать?

— А у тебя разве история на руках? — От удивления Елена чуть не выронила трубку. — Ты что, там? В отделении?

— Есть такая штука — ксерокс. В приличных больницах он стоит в каждой ординаторской. Там же лежат истории болезни…

— И что — можно так вот прийти и снять копию?

— Ну, смотря кому прийти, и потом, зачем оповещать всех, что ты копируешь историю? Сделал свое дело, спрятал под халатом и уходи, пока не застали. Там же днем принято все двери запирать на стандартный запор, как в поезде, открывалка есть у каждого… Так что завтра могу тебе ее передать. Давай договоримся, как это лучше сделать. Ты в Центре завтра будешь?

— Не планировала.

— Ладно, заброшу тебе ее утром, по дороге на сутки.

— Так тебе же крюк придется делать! Давай лучше я…

— В семь утра по Москве и крюк можно сделать — дело минутное, — ответил Макс. — Не волнуйся. Сказал — значит заброшу. Оставлю у диспетчеров…

— Только ты в какой-нибудь конверт положи, поплотнее…

— Не учи ученого! — рассмеялся Макс. — Лучше ответь — почему ты положила Владимира в психиатрию, а не в психосоматику, и почему сразу не нашла общего языка с врачами?

— Давай я все же тебе перезвоню с обычного телефона, — Елена почувствовала, что разговор может затянуться надолго.

— Перезванивай, я дома.

Елена открыла окно — то ли в комнате было душно, то ли ощущение нехватки воздуха возникло от волнения, и перезвонила Максу:

— Психосоматику мне отсоветовал ваш психиатр, сказал, что она хороша для тех, кто пытается отравиться «ношпой» после ссоры с мужем, а у Вовы более глубокие проблемы.

— А кто у тебя был?

— Травин… или Травкин? Бородатый такой крепыш…

— Ну, он толковый, — похвалил Макс, — только большой перестраховщик. Любит по воробьям из всех пушек палить…

— Макс, мы так подробно обсудили Вовино состояние, и я с ним согласилась. Был риск, что в психосоматике с Вовой просто не сладят…

— Зато там сладили, но ты все равно недовольна, — хмыкнул Макс. — Хорошо, пусть так. Но почему ты сразу же, как говорится, по горячим следам не наладила контакт с лечащим врачом и заведующим отделением?

— Я пыталась, но как-то не пошло…

— Значит, мало давала.

— Чего? — не поняла Елена.

— Лен, ты, конечно, в некотором роде идеалистка, но не настолько же, — упрекнул Макс. — Что ты можешь дать, как не деньги? Или ты не в курсе, что врачи берут деньги?

— Деньги?

— Да, деньги! Мани, мани, мани. Причем сразу же, «на входе», чтобы с самого начала все пошло так, как вам надо.

— Знаешь, у меня и в мыслях такого не было, — призналась Елена. — Нет, я, конечно, подразумевала, что в конце нужно будет отблагодарить врачей…

— Я примерно в курсе, сколько получает заведующий подстанцией, — перебил Макс. — И также я в курсе внутренних цен в двадцать первой психушке. Так вот — тебе пришлось бы целый год сидеть на хлебе и воде, не тратясь больше ни на что, чтобы собрать сумму, необходимую для покупки там места заведующего отделением.

— Ну это бред… — не поверила Елена.

— Бредят наши пациенты, а не мы. Тебе надо было сразу подойти, обозначить свой интерес…

— Как это?

— Интересы бывают разные — одним нужно выглядеть невменяемыми, а другим — нет. Исходя из этого и действуют. То есть тебе надо было сказать, что Владимир — врач, что ему еще жить и работать, и нельзя ли максимально сгладить диагноз…

— Что значит «сгладить»?

— Понаблюдать, полечить и выписать с чем-нибудь, не подлежащим постановке на учет у районного психиатра. Да хоть с вегетососудистой дистонией!

— Это после суицидальной попытки?

— Да кому о ней надо вспоминать? Тебе надо? Нет. И ему не надо.

— Ты знаешь, Макс, я об этом и не подумала… Как-то не до того было, да и представить…

— Ну а раз не проявила сознательность, то получай! Там ведь не дураки работают. Они прекрасно понимают, кому что надо, и если не получают денег, то делают все наоборот. Да, кстати, у твоего Владимира в отделении репутация скандалиста, имей в виду.

— Думаю, что и у меня не лучше.

— Ну вот тебе и обоснование шизофрении. Двустороннее обоснование — с одной стороны, вы не заплатили, так получайте, а с другой — поскандалили, так вот вам! Шизофренику какая вера? В истории болезни, кстати, отражено, что он с твоих слов был склонен к беспочвенным обвинениям и постоянно злоупотреблял алкоголем. Кроме того, там описаны галлюцинации…

— Да их у него сроду не было…

— Теперь есть, хочешь зачитаю?

— Нет, спасибо, я лучше сама завтра все по порядку прочту. Ты лучше посоветуй, что мне со всем этим делать?

— Хрен его знает. — Макс помолчал. — По-хорошему ты с ними уже не договоришься…

— Да, после последнего разговора с заведующим, так особенно. Придется, наверное, по-плохому. Подскажи — как?

— Хм… это тебе не диагноз внематочной беременности у мужика оспаривать, — пошутил Макс, пытаясь хоть немного поднять Елене настроение. — Наверное, лучше всего поступить так… Пусть он выписывается, не встает ни на какой учет у районного психиатра, незачем зря время терять, и едет в Питер. Вместе с тобой…

— Зачем в Питер? — Елене показалось, что Макс снова шутит. — Вроде не время для романтического путешествия?

— Какое романтическое путешествие? В Питере есть свой НИИ психиатрии…

— Знаю.

— Так ищи туда пути, чтобы положить Владимира на экспертизу. Если хочешь — могу дать наводку, к кому обратиться за предварительной консультацией.

— А в Москве ему что, не проведут экспертизу?

— Ты про великое противостояние чего-нибудь слышала?

— Нет.

— Московская и питерская психиатрические школы испокон веков тихо ненавидят друг друга. В Москве «московский» диагноз опровергнуть очень трудно — кастовость, один за всех и все за одного. А в Питере это сделать в сто раз проще. Тем более что такое психиатрический диагноз? Это всего лишь вывод, к которому врач приходит, опираясь не на объективные данные больного, а на свое суждение о нем. Это я тебе как психиатр говорю. Короче, война — фигня, главное — маневры. Куда повернешь — туда и поедет. Тем более учти, что в Питере не любят ставить налево и направо шизофрению, как это делают в Москве, позабыв про другие диагнозы. Это тебе на руку. Разумеется, не забывай интересоваться, сколько ты кому должна…

— И много потребуется денег? — В голове Елены уже начал выстраиваться план.

— Ну, без трех штук баксов и не подступайся, — протянул Макс. — Вопрос у тебя не самый простой, ну и условия ему обеспечить надо. Не захочет же он с какими-нибудь психами в одной палате лежать. Наелся уже небось этой радости по горло.

— Но у него же нет никакой шизофрении…

— Лен, я тебя не понимаю. Есть ли у любого из нас шизофрения или нет, это такой вопрос, который можно тереть бесконечно. Я веду речь о конкретной ситуации. Вам надо, чтобы люди выставили своих коллег, пусть даже и московских, полными профанами, ничего не смыслящими в психиатрии. За это надо платить. Тогда все будет сделано быстро, четко и безукоризненно. Хоть в милицию поступай! Вдобавок иногородним всегда все обходится дороже, и закон этот действует не только в Москве. А так вы приезжаете, знакомитесь с очень милой женщиной Соней Твердовской, и она вам все устроит. Буквально на следующий день. Это все, что я могу для тебя сделать.

— Спасибо, Макс, что бы я без тебя делала… — растрогалась Елена. — Я у тебя в долгу, если что-то вдруг…

— То я всегда могу рассчитывать на место старшего фельдшера на твоей подстанции! — заржал Макс. — Не бери в голову, какие счеты между своими? Сегодня ты мне поможешь, завтра — я тебе. На этом и держится мир. Ну все, пока, а то моя киска уже извелась от нетерпения…

— Спасибо, — еще раз поблагодарила Елена и помассировала ноющее ухо, забывшись, она чересчур сильно прижимала к нему трубку.

Интересно, кого Макс имел в виду под нетерпеливой киской — кошку или свою очередную пассию? Женщины вешались на Макса гроздьями — он был не очень красив и совсем не богат, но с ним можно было чувствовать себя легко и очень непринужденно.

Из Никитиной комнаты не доносилось ни звука, и вдобавок под дверью не было привычной тонкой полоски света. Осторожно приоткрыв дверь, Елена заглянула внутрь и увидела идиллическую картину — выключенный компьютер, аккуратно висящую на спинке стула одежду и крепко спящего сына. Ах, да, он же говорил, что завтра у них экскурсия в какую-то историко-литературную Тьмутаракань и автобус приедет в семь утра.

Елена сварила себе чашку крепкого кофе, наскоро, обжигаясь и дуя, выпила его и решила позвонить Полянскому, у которого были какие-то связи среди психиатров.

Тот искренне обрадовался ее звонку, сразу же засыпал вопросами и в пять минут вытащил всю информацию, включая и то, чего Елена поначалу говорить не собиралась.

— В принципе — это нормальный выход, — одобрил он. — Знаешь, я до сих пор в себя прийти не могу…

— Я тоже, — ответила Елена. — Но мне некогда предаваться унынию — надо действовать.

— Лучше всего, конечно, было бы нажать на этих горе-врачей, чтобы Вовка ушел оттуда без последствий и сразу же начал возвращаться к нормальной жизни. А то там полежит, потом не меньше месяца там полежит…

— Ты можешь нажать, Игорь? — спросила Елена.

— Нет, — вздохнул Полянский. — У меня все знакомства раскиданы по кафедрам, а кафедра ни заведующему отделением, ни тем более главному врачу не указ. Тут нужен какой-нибудь Папа Карло из департамента, не меньше…

— Раз такого рычага нет, то придется действовать по «питерскому» варианту. — Елене хотелось конкретики, а не охов, ахов и вздохов.

— Если соберетесь — есть знакомая чистоплотная старушка прямо у метро «Автово». Может сдать одну комнату, а может переселиться к сыну и сдать всю квартиру. Довольно недорого.

— Дело сдвинулось с мертвой точки! — Елена говорила бодро, чтобы не дать себе расплакаться. — Все потихоньку устраивается. И наводка в Питер уже есть, и старушка с квартирой нашлась. Спасибо, Игорек! Как говорила моя бабушка: «Будь малым доволен — больше получишь». Вот вытащу оттуда Вовку и на следующий день сразу уедем…

— Что — тебя так сразу и отпустят с работы? — усомнился Игорь.

— Как бы мне вообще не пришлось бы уйти… — вырвалось у Елены.

— Что такое? У тебя на работе проблемы? У тебя? — делая ударение на слове «тебя», спросил Игорь. — Не может быть! Что произошло?

— Не хочу сейчас об этом… — Елена поняла, что или она прямо сейчас закончит разговор, или будет долго и некрасиво рыдать в трубку. — Спасибо за все, Игорь. Я буду держать тебя в курсе. Спокойной ночи.

Плакала тихо, зажимая рот рукой и сдерживая всхлипы, чтобы не разбудить спящего сына. Слезы лились обильно, можно сказать щедро, точно желая начисто смыть все горести.

Деньги на Вовкины дела есть, даже с запасом. Останется еще и на жизнь, месяца на два, ну а к тому времени подвернется что-то подходящее. Она обязательно должна найти нормальную работу. В первую очередь — ради сына. Отношения с Даниловым находятся что называется «на перепутье», она еще не определилась до конца — хочет ли она быть с ним или нет, но одно знала точно — пока все не вернется на круги своя, то есть Данилов не возвратится к нормальной своей жизни, ни о каком разрыве не может быть и речи. Расставание — это одно дело, предательство — совсем другое.

Легко сказать: «нормальную работу». Где бы только ее найти? У заведующего подстанцией, типичного скоропомощного администратора выбор невелик — частные, негосударственные службы экстренной медицинской помощи.

Работа «на линии», то есть работа выездного врача, отпадала сразу. Все — отъездила свое. Хватит с нее суточных дежурств, рабочих ночей и всей этой суеты. Не девчонка уже, да и сын присмотра требует.

Ага, Елена Сергеевна, разбежались… В негосударственных «скорых» начальственных должностей мало, это тебе не Центр с его административным многолюдьем. Люди там держатся за свои места не меньше, чем ты держишься за свое, и шанса, случая можно ждать годами. А жить на что?

По всему выходило, что за место держаться надо. Больно уж специализация узка. Заведуй она не подстанцией, а отделением в поликлинике, все было бы проще — во многих медицинских центрах и клиниках нашлась бы работа по амбулаторной части. А заведующих подстанцией туда не возьмут, а если и возьмут, то куда-нибудь в шарашкину контору, где нет никакого смысла работать. Она же больных живьем уже сколько лет не видела — только карточки разбирала и врачей с фельдшерами учила работать. Хорошо учила, но это все равно не поможет ей разбираться в тонкостях амбулаторной работы. Да и не только в тонкостях дело. Одно дело знать, что и как делать при вызове на «боль за грудиной», и совсем другое — правильно обследовать, лечить и наблюдать больного ишемической болезнью сердца. Нет, все это амбулаторное направление не для нее. Как и стационарное, разве что с приемным отделением она справится. Та же ведь, в сущности, специфика. Надо бы завтра вечером потрясти старые связи…

Запищал городской телефон. Чувствуя, что это звонит Данилов, Елена поспешила ответить.

— Привет, как дела?

Голос у Данилова был спокойный, даже сонный какой-то.

— Нормально. А у тебя как?

— Непонятно еще, но ясно одно — пора домой.

— Правильно! Совершенно верно — пора домой! Ты уж там постарайся без срывов, чтобы тебя поскорее выписали. Если хочешь — я могу завтра забрать тебя под расписку!

Какая теперь разница, что эти твари напишут Вовке в выписке? Все равно мы им докажем, что вся их диагностика — ложь от начала до конца!

— Что-то не тянет меня завтра выписываться, — признался Данилов. — Давай до понедельника подождем. Ты там поинтересуйся моими делами…

— Вова! — Елена очень старалась, чтобы ее слова звучали значительно, даже многозначительно. — Я! Знаю все! Что нужно! Лежи спокойно, не задирай никого и вообще будь благоразумен. Все остальное — как только ты окажешься дома.

— Я правильно тебя понял — не здесь, а уже дома?

— Ты все правильно понял. Береги нервы и не забывай звонить. А завтра я поговорю с вашим заведующим.

— Я думаю, нет — я просто уверен, что ты будешь очень удивлена. Пока.

Данилов положил трубку на аппарат и сказал медсестре:

— Спасибо.

— Не стоит благодарности — ведь мы же соседи, — улыбнулась та, намекая на то, что даниловская койка стояла к посту ближе прочих. — Как в коридоре-то лежится?

Медсестру, чья напарница уже давно храпела на диванчике, явно тянуло поболтать.

— Дома лучше, — признался Данилов. — А вообще-то ничего лежится. Я и не думал никогда, что у вас так спокойно.

— Дочка на днях книгу купила, психиатрические байки. Прочитала и говорит: «Веселая у тебя, мама, работа». Дай, говорю, я тоже почитаю, чтобы узнать о веселье. Пробежала глазами и говорю: «Это, девочка моя, не про мою работу, а про цирк или театр немузыкальной комедии, у меня работа ответственная, но скучная».

— Лучше так, — ответил Данилов. — В цирке особо не выспишься.

Он подошел к кровати, улегся в нее и повернулся к стене. Если не видеть ничего, кроме кусочка стены и не обращать внимания на полифонический храп окружающих, то можно представить, что ты уже дома.

Глава девятнадцатая. Неопределенность.

В плохих шпионских детективах загнанный в угол шпион, он же — разведчик, сокрушает всех своих врагов при помощи железного кулака (пистолета, ножа и т. д. и т. п.) и побеждает. В хороших он тоже побеждает, только несколько другим методом — не при помощи грубой силы, а при помощи ума. Из положения, кажущегося безнадежным, можно найти выход, если сыграть на противоречиях, имеющихся среди врагов. Сталкивая их лбами или подводя близко к тому, можно добиться своего, подобно той мудрой китайской обезьяне, наблюдавшей за смертельной схваткой двух тигров. Здесь главное что? Знать расклады, хотя бы в общих чертах, чтобы правильно спланировать свои действия.

Данилов хотел задержаться в отделении как минимум до понедельника неспроста. По понедельникам (редко когда — по вторникам) профессор Снежков обходил отделение в сопровождении заведующего, лечащих врачей, аспирантов, ординаторов, а порой и студентов. «Профессорский обход» — так называлось это мероприятие, а расчет Данилова строился на многочисленности профессорской свиты.

Будучи далеко не новичком в медицине и вообще не первый день живя на белом свете, Данилов знал, что в любом коллективе, будь то кафедра, отделение или, скажем, подстанция, непременно существует определенного рода противостояние, некий внутренний конфликт, скрытый от посторонних глаз, подобно сжатой и оттого незаметной пружине. Желание занять чужое место, стремление заполучить чужих пациентов, попытка заметно ускорить свой карьерный рост — мотивов много, всех и не перечислить… Но бог с ними, с мотивами, главное то, что у каждого человека, занимающего пусть даже самый маленький пост, непременно сыщется хоть один завистник-недоброжелатель. А уж у профессора кафедры и заведующего отделением недоброжелателей этих должно быть много.

Вывод напрашивался сам собой — заявить претензию или обозначить проблему. Придать огласке то, что «триумвират» (Снежков — Лычкин — Безменцева) пытается скрыть, неверно выставленный диагноз и вообще само их отношение к Данилову, оставляющее желать лучшего. Хреновое, скажем прямо, отношение.

Данилов твердо решил «выступить» во время профессорского обхода и очень надеялся на то, что его план увенчается успехом — среди присутствующих (главным образом он уповал на ординаторов и аспирантов, потому что с врачами из отделения все давно уже было ясно — круговая порука и ничего более) могут быть чьи-то посторонние «глаза и уши». Аспирантам с ординаторами вроде как незачем подсиживать профессора или заведующего отделением — они пока еще все равно не смогут занять их места, но вот передать «пикантную» информацию тому, кто не замедлит ею воспользоваться, они могут. И «триумвират» это прекрасно понимает, недаром же в последний раз профессор пришел к Данилову без своей обычной свиты, а только с заведующим отделением и лечащим врачом.

Да, конечно, профессор может остановиться возле Данилова на секунду-другую (скорее всего он так и сделает), сказать: «Ну, здесь все ясно», — и пойти дальше. Но тут уже придется задержаться, потому что Данилов скажет свое слово и потребует объяснений.

У «коридорной» койки помимо недостатков есть и преимущества — лежа на ней, профессорский обход не пропустишь. Даже так вот — встать на пути и сказать…

Труднее всего было придумать правильные фразы. Одну-две, не больше, долго ведь слушать никто не станет. Надо выразить суть кратко и емко, да еще и так, чтобы ни у кого не было бы, не возникло бы сомнений во вменяемости говорящего.

Вначале Данилов заготовил вот такую речь: «Я требую пересмотреть мой диагноз, поскольку он изначально неверен и выставлен только из желания навредить мне!» Вроде бы ничего, только вот сильно похоже на то, что говорит своим врачам половина шизофреников. Еще, чего доброго, оформят как рецидив и задержат в отделении, с них станется. Так и ярлык общественно опасного психа можно заработать…

Это так сложно — доказать, проявить, выразить свою вменяемость в одной-двух фразах. Да еще так, чтобы в нее поверили не просто совершенно незнакомые люди, но люди, заведомо предвзято к тебе настроенные. Ты в их глазах обычный шизофреник, пациент отделения в психиатрической больнице.

Когда голова начинала болеть от дум, Данилов позволял себе отвлечься и наблюдал жизнь отделения. Скучную в общем-то и очень предсказуемую жизнь. Шумный, сопровождаемый матерной бранью буфетчицы, привоз завтрака, раздача таблеток, их «изгнание» в туалете, сам завтрак, небольшое движение у «наружной» двери отделения — ежедневно кого-то надо было выводить на обследование, суета персонала, больные, по делу и без дела гуляющие по коридору (тихо гулять не возбранялось), еще более шумный привоз обеда, дневная раздача таблеток (Данилову днем таблеток не полагалось), обед, «прогульщики», толпящиеся у выхода из отделения в ожидании «конвоя», «тихий час», когда из палат можно было выходить только в туалет, привоз ужина, ужин, полуторачасовой просмотр телевизора (на усмотрение постовых сестер), вечерняя раздача таблеток, сон…

Иногда подходили поговорить «соседи». Постоянных собеседников было трое — Паша, автор песен Высоцкого, Капитан — тихий шизофреник, когда-то служивший в офицерах на подводной лодке, и Аркадий Самсонович, бывший школьный учитель истории.

Аркадий Самсонович был интереснее прочих — он представлялся единственным законным наследником российского престола и в подтверждение своей правоты,рассказывал довольно увлекательные исторические байки, в которых правда переплеталась с вымыслом. Да как рассказывал — заслушаешься. В его рассказах присутствовали варяги, приплывшие править Русью на крейсере «Аврора», Петр Первый, проигрывающий американцам в карты Аляску и Канаду, Иван Грозный, громящий французов на Куликовом поле. И каждая история неминуемо заканчивалась выводом — пора, пора Аркадию Самсоновичу въезжать в Кремль на белом коне, вот только геморрой подлечить слегка…

Капитан говорил куда меньше — боялся подслушивающих устройств, не только рассованных повсюду, но и вживленных в тела. Капитан изобрел уникальную подводную лодку, которая могла не только плавать на воде и под водой, но и летать не хуже сверхзвукового истребителя.

— Главное — правильно рассчитать углы, — шептал он Данилову. — Тогда можно обойтись без хвостового оперения.

Чудо-лодка-самолет была особо ценна тем, что работала на энергии магнитного поля Земли. Подробностей Капитан Данилову не сообщал, потому что у того не было допуска к работе с секретной информацией.

Увы — тяжела участь изобретателей. Ценнейшее изобретение было бессовестно присвоено командиром подводной лодки, искусно маскировавшимся под обычного повара.

— Дураки считали официального командира настоящим, — говорил Капитан, — умные подозревали, что лодкой командует особист, но только я знал правду…

Разумеется, у командира-повара нашлись высокие покровители. Капитана списали в запас и объявили сумасшедшим.

— Я уже привык, — признавался Капитан. — Десять лет прошло как-никак, мне за державу обидно. Все не могут без меня запустить мою лодку в серийное производство…

Он намеренно представлялся Капитаном, чтобы держать в секрете свое настоящее имя.

— Здесь они меня не найдут, — говорил он о своих врагах, совершенно упуская из внимания то, что фамилия, имя и отчество были написаны на истории болезни.

Данилов понимающе кивал — врачебная профессия учит внимательно слушать, время от времени вставлял реплики и вообще наслаждался этим жалким подобием «светской» жизни, чем дальше, тем больше убеждаясь в том, что его психически нездоровые собеседники в некотором смысле гораздо вменяемее местных врачей. Больные хоть слушали то, что им говорилось.

Саботаж лечения проходил успешно. Медсестры, все как одна не блещущие умом, выполняли распоряжения врачей буквально. Сказано дать таблетки и убедиться, что они не остались во рту больного, — так и сделаем. А дальше уже не наше дело.

Данилову даже не приходилось симулировать сонливость — ее и без таблеток навевала атмосфера, царящая в отделении. Только однажды, около полудня, из третьей палаты раздались громкие крики (что именно кричали, Данилов не разобрал). Туда сразу же со шприцем наперевес и в сопровождении санитара ринулась медсестра. Крики смолкли еще до их выхода из палаты. Данилов понял, что случай был несложный, не требующий изоляции. Иначе бы крикуна уже отволокли бы в надзорную.

Очень необычной была первая палата, единственная, в которой была установлена (и что самое главное — работала!) нехитрая система вызова медсестры. Нажимаешь кнопку, расположенную рядом с кроватью, и на посту раздается тихий зуммер. Одновременно зажигается лампочка в коридоре, над дверью палаты. Судя по тому, с какой поспешностью бежали медсестры на вызов, а также по тому, что из палаты никто не выходил ни на завтрак, ни на обед, ни даже в туалет, можно было догадаться, что это апартаменты класса люкс с собственным санузлом и холодильником, а может, и с телевизором. Время от времени медсестры заносили в первую передачи — большие непрозрачные пластиковые пакеты с логотипом той или иной торговой сети.

А стоит только выйти из первой палаты, как наткнешься на «коридорную» койку. Наглядная иллюстрация того, что от богатства до бедности, от великих привилегий до их полного отсутствия всего один шаг. Как говорится — рукой подать.

Мысли снова вернулись к профессорскому обходу. А что, если сказать: «Я прошу разобраться…» Нет, не годится, никто не будет ни в чем разбираться. Как же не хочется выходить отсюда шизофреником!

«Думай, Вольдемар, думай, — сказал себе Данилов. — Изыскивай варианты». На худой конец можно просто спросить: «Какой вам смысл заведомо искажать диагноз, зная, что я здоров?» Причем спросить спокойно, ровным, даже чуть снисходительным тоном. И ни в коем случае не скандалить! Пройдут мимо — черт с ними! Тогда сразу же узнавать о дате выписки, и если она еще не определена, то звонить Елене и просить забрать под расписку…

Данилов думал свою думу, а Елена — свою. Она сидела в кабинете и делала вид, что проверяет карты вызова (старший врач продолжал болеть). Телефонный звонок вывел ее из оцепенения.

— Новицкая слушает, — сказала она в трубку.

— Елена Сергеевна! — Тон Калинина был на удивление сух и даже, как показалось Елене, недружелюбен. Вдобавок отсутствовало традиционное: «Здравствуйте! Как ваши дела?» — У меня к вам разговор!

— Здравствуйте, Анатолий Сергеевич! — вежливо ответила Елена. — Слушаю вас внимательно.

— За последние сутки на вашей подстанции зафиксировано два случая задержки. Вы в курсе?

— Конечно, Анатолий Сергеевич, мы уже подробно разобрали их, и я могу объяснить…

— Пожалуйста, сделайте это в письменном виде! — потребовал Калинин. — На мое имя. Пишите поподробнее и приложите объяснительные от врачей и диспетчеров.

— Хорошо, — немного удивившись, ответила Елена. — Напишу.

Обычно Калинин вначале выслушивал устные объяснения, а уже потом принимал решение — стоит требовать письменных или же не стоит.

— И вот еще — там у вас есть необоснованный перерасход кое-каких препаратов, я вам сейчас отправлю перечень. Будьте любезны и по этому случаю дать мне объяснения.

— Тоже письменные, Анатолий Сергеевич?

— Да, тоже в письменной форме. Всех благ!

Калинин еще ни разу не был с ней столь официален.

И потом — это его требование двух письменных объясни тельных. Они обычно бывают нужны только тогда, когда от человека надо избавиться. Две объяснительные — это нечто вроде предупреждения или даже ультиматума. «Уходи по-хорошему» — вот как это называется.

Или же это просто совпадение? Ничего себе «совпадение». То Анатолий Сергеевич всегда был неизменно дружелюбен с ней, чуть ли не ласков, настолько, что она как-то даже заподозрила, что она ему небезразлична… И тут он звонит в подобном ключе, да еще требует две объяснительные сразу. Отправил он перечень препаратов, видите ли! Напугал ежа… И ведь никакое это не совпадение. Стоило только ей побывать у главного врача и получить предложение помочь избавиться от Калинина, как тот сразу же пошел ва-банк. Разве не так?

— Я вас умоляю, — сказала вслух Елена. — Какие тут могут быть совпадения?

Ни-ка-ких! Вот уж повезло, ничего не скажешь. Влипла как тот кур во щи. Или — в ощип? Какая разница, и так и сяк — это полная жопа, угодить между двух жерновов.

С другой стороны — все, что ни делается в этом лучшем из миров, делается к лучшему и только к лучшему. Вы хотите войны, Анатолий Сергеевич? Прекрасно — вы ее получите! Одно дело — подставлять человека приятного во всех отношениях, и совсем другое — сделать предупреждающий удар, нет — ответить ударом на удар, вот как. А там уже как карты судьбы лягут, ведь многого она не теряет. И так уходить, и эдак уходить, и если, не дай бог, конечно, Калинин сумеет сесть в кресло главного врача, тоже уходить. Куда ни кинь, как говорится, всюду проблемы.

Но кто сказал, что надо уходить без борьбы, не попытавшись отстоять свое кресло, в котором она, Елена Новицкая, сидит устойчиво, с перспективой на повышение? Нет, надо бороться!

— Вы завтра ждете объяснительную, Анатолий Сергеевич? — с ехидцей сказала она, словно Калинин мог ее слышать. — Отлично. Только сперва я напишу заявление главному врачу. Об увольнении по собственному желанию? Ну что вы, нет конечно. Вы скоро узнаете о чем, обещаю!

«Неужели он установил микрофоны в кабинете главного врача? — предположила Елена. — Навряд ли, он же все-таки не Джеймс Бонд. Дар ясновидения тут тоже ни при чем. Тогда как? Кто?..».

Решение уравнения с одним неизвестным лежало на поверхности — Майя Константиновна, секретарь главного врача. Больше и впрямь некому, ведь только она видела Елену в тот день. Да — видела, и не только видела, но и подслушала их разговор или хотя бы — часть разговора. Точно — это она.

Ах, Майя Константиновна, Майя Константиновна! Почуяли в Калинине потенциального главного врача и захотели и при нем секретарить? На пенсию не тянет? Ясное дело — и скучно, и почета никакого, и деньги не те… Вот и решили подсуетиться.

От мыслей и слов Елена перешла к действиям. Взяла чистый лист бумаги и записала на нем в столбик все претензии, которые она могла бы предъявить Калинину и хоть чем-то подтвердить их, если понадобится.

Записала, перечитала, кое-что вычеркнула, а оставшееся пронумеровала. Получилось шесть пунктов — от необоснованной передачи «своего» вызова с подстанции, которой руководил Калинин, на подстанцию Елены до злоупотребления служебным положением и регулярного созыва совещаний заведующих в нерабочее время. Во-первых, в Центре не любят, когда кто-то из администрации совещается без их участия, а во-вторых, нечего ссылаться на ненормированный рабочий день у заведующих. В Трудовом кодексе ясно написано, черным по белому: «Ненормированный рабочий день — особый режим работы, в соответствии с которым отдельные работники могут по распоряжению работодателя при необходимости эпизодически привлекаться к выполнению своих трудовых функций за пределами установленной для них продолжительности рабочего времени». Улавливаете разницу — «эпизодически», а не систематически? И кажется, более уместно привлекать «к выполнению за пределами» по распоряжению главного врача, а не по прихоти одного из его заместителей.

Не бог весть что, конечно, но Михаилу Юрьевичу хватит. Прицепится, раздует, а там и остальные заведующие региона подтянутся. Почувствуют, что пахнет жареным, и подтянутся. Против ветра справлять малую нужду никому неохота.

Ладно, план составлен, теперь главное — расписать все в подробностях, со ссылками и примерами. Кстати говоря, можно и две вчерашних задержки приплести седьмым пунктом. Первая произошла из-за поломки машины, а Елена не раз ругалась с гаражом, чтобы не присылали взамен ушедших на ТО машин всякие развалюхи, даже Калинину докладную писала, а он никак на нее не отреагировал. Ну а вторая задержка — прямое следствие первой. В шестнадцать тридцать из-за поломки транспортного средства выбыла из строя одна врачебная бригада — хорошо хоть, что всего одной задержкой обошлось.

Елена нашла в компьютере свою докладную по поводу машин, распечатала ее, чтобы приложить к письму на имя главного врача, и быстро-быстро застучала пальцами по клавиатуре. Минут через сорок (с перерывом на два телефонных звонка и трехминутный визит старшего фельдшера) она закончила. Дважды перечитала, выискивая ошибки и неточности, после чего нажала мышью на кнопку с изображением принтера на вордовской панели. Принтер, недавно переехавший с хлипкого приставного столика на пол, под стол, сразу же зашумел и чуть позже принялся выплевывать листы.

Можно было звонить главному врачу. Елена благоразумно позвонила Гучкову на мобильный, номер которого был у каждого заведующего подстанцией.

— Приветствую! — после третьего гудка откликнулся главный и сразу же удивился: — А что по мобильному? Я же у себя.

Согласно неписаным правилам вначале следовало звонить главному врачу в приемную и только после того, как Майя Константиновна скажет, что его нет, перезванивать на мобильный.

— Здравствуйте, Михаил Юрьевич. На мобильный я звоню неспроста.

— Ух ты! — еще больше удивился главный врач, поняв намек на лету. — Неужели?

— Есть очень обоснованные подозрения, Михаил Юрьевич, — подтвердила Елена. — При встрече расскажу.

— И когда мы встретимся? — Михаил Юрьевич не любил откладывать дела в долгий ящик.

— Когда скажете, — ответила Елена. — То, о чем мы говорили, готово. Но предпочтительнее сделать это…

— Я все понял, — перебил главный врач. — Сегодня я допоздна буду в мэрии… Давайте завтра, в двенадцать.

— Так завтра же суббота… — вырвалось у Елены.

— Я, бывает, и по воскресеньям в кабинете целыми днями сижу, — с оттенком скорбной гордости — смотри, мол, какой я занятой начальник, сообщил главный. — Если вы, конечно, не против, то приезжайте. К тому же я буду один. Полная приватность.

«А что? — подумала Елена. — Возьму с собой Никиту, ссужу его деньгами и оставлю „скучать“ в „Макдоналдсе“. А потом сходим с ним в кино. День не пропадет. Все равно у главного полчаса за все про все с лихвой хватит».

— Мы быстро управимся, — добавил Михаил Юрьевич, словно прочитав мысли Елены.

— Я буду, — поспешно сказал Елена. — Извините, Михаил Юрьевич, про субботу случайно вырвалось — просто подумала, что вы оговорились и речь идет о понедельнике.

— Как пишут классики, «Понедельник начинается в субботу», — соизволил пошутить главный врач и закончил разговор: — До завтра, Елена Сергеевна.

Елена убрала докладную в прозрачный файл, который положила в пластиковую папку, а папку в свою очередь убрала в пакет и сунула его под свою сумку, чтобы не забыть. Главный врач терпеть не мог измятых документов. В пакет пришлось тут же лезть снова — Елена вспомнила, что копия истории болезни Данилова, привезенная Максом, так и лежит в верхнем ящике ее стола. Пусть лучше будет дома, заодно можно перечитать ее в спокойной обстановке, глядишь, и мысль какая в голову придет.

Пора было обойти подстанцию. Так, для порядка, чтобы народ видел начальство и не расслаблялся. Елена вышла из кабинета и первым делом направилась в столовую. Оттуда, заглядывая во все помещения, кроме туалетов и комнаты отдыха водителей, в которой неизменно пахло носками недельной давности, и вообще всегда, сколько ты с ними не бейся, был настоящий свинарник. В диспетчерской рассказала анекдот, выслушала два ответных и вернулась к себе «добивать» проклятые карты вызова. Многие врачи писали карты прямо в машине, на ходу, и от этого их и без того испорченные постоянной писаниной почерки становились совершенно нечитаемыми.

Елена уже устала повторять на «пятиминутках», что все нечитаемое трактуется органами и инстанциями как ненаписанное, а значит, и несделанное.

— Если невозможно прочесть данные осмотра, то это означает, что осмотра не было, — разъясняла она. — Если не читается проведенное лечение, то это означает, что вы больного не лечили. Хотя бы ради самих себя пишите поразборчивее.

Врачи и фельдшера дружно кивали головами и все как один ссылались на плохой почерк. Не заставлять же людей после суток переписывать два с лишним десятка карт — все равно впопыхах напишут еще хуже.

Глава двадцатая. Интервью, или практическая психиатрия.

Первый факс с просьбой об интервью Святослав Филиппович, не дочитав, отправил в корзину для мусора. «Тоже мне, нашли телезвезду», — подумал он и, хорошо зная настырность телевизионщиков, приказал секретарю не соединять его ни с кем из корреспондентов, редакторов и всяких там операторов.

Корреспондентка оказалась не просто настырной, а сверхнастырной: отчаявшись одолеть Святослава Филипповича в лоб, она вышла на него сверху — через департамент.

— Что ты там кочевряжишься? — проявил недовольство заместитель директора департамента. — Это только дает лишнюю пищу слухам. Ты почитай, что про ваши психушки в Интернете пишут — больные у вас спят на полусгнивших зассанных матрасах без постельного белья, ходят босиком в рванье и питаются очистками из мусорных ведер. Прям Бухенвальд какой-то… Или у тебя в больнице такая же картина, и поэтому ты…

— Да что вы, Леонид Ефимович! — вскипел праведным гневом главный врач. — У нас все обуты, одеты, спят на простынях и питаются нормально. Как будто вы не знаете! Просто не люблю я эту публику — ходят, вынюхивают, так и ищут сенсацию…

— Можно подумать, я их люблю. Но от встреч не уклоняюсь. Короче, не прячься больше от этой Колокольцевой, пока тебе Сам не вставил!

— Не буду, — пообещал Святослав Филиппович и по окончании разговора предупредил секретаря насчет Колокольцевой.

Та позвонила через полчаса. Договорились на пятницу, на два часа дня. К этому времени все основные дела будут закончены и интервью плавно перейдет в уик-энд.

Поскольку корреспондентка дважды сказала о том, как ей хочется пройтись по какому-нибудь из отделений, Святослав Филиппович предупредил заведующую пятнадцатым женским, что ей надо подготовиться к приему незваных гостей. Процедура подготовки была не раз отработана на комиссиях из департамента — все потенциально склочные пациентки грузились усиленной дозой лекарств, а ходящие под себя и вообще все грязнули переводились на сутки в другие отделения. Персонал с самого утра наводил чистоту, затем облачался в белоснежные накрахмаленные одежды (буфетчица даже надевала кружевной фартук — хоть и не положено, но очень красиво) и радушно встречал гостей. Даже обед в те отделения, которые ждали комиссию, на кухне готовился особо — с полной (ну, почти полной, ведь не украсть совсем уж ничего нельзя) закладкой продуктов. Некоторые гости не только интересовались запахом и видом того, что едят больные, но и рисковали продегустировать и первое, и второе. Ничего — оставались довольны.

— Марина Николаевна, — особо предупредил главный врач заведующую пятнадцатым отделением, — ты девкам своим накажи, чтобы без спросу рта не открывали, а когда спросят, то сначала думали бы, а потом отвечали.

Вся больница еще не забыла, как два года назад, во время прохождения очередной комиссии по восьмому отделению, одна из медсестер громким шепотом пообещала «дать звездюлей» старушенции, не вовремя выглянувшей в коридор, да еще погрозила ей кулаком. Хорошо хоть комиссия попалась своя, врачебная, все понимающая. Случись такое при телевизионщиках или газетчиках — раздули бы грандиозный скандал. Страшно представить заголовки: «В психиатрии регулярно избивают больных!», «Звездюли — лучшее лекарство от маразма!» или «Кто любит больных своих — тот их лупит!».

— Не волнуйтесь, Святослав Филиппович, — заверила Марина Николаевна, — я проведу детальный инструктаж.

Телевизионщики приехали к часу. Долго возились в кабинете Святослава Филипповича, устанавливая осветители, затоптали лежавший на полу ковер, хоть и не хоросанский, но тоже не из дешевых, и поминутно, словно издеваясь, просили не обращать на них внимания.

— Мне-то ничего, я ко всему привыкший, — сказал Святослав Филиппович корреспонденту Ларисе Колокольцевой — высокой и тощей длинноволосой блондинке с большим горбатым шнобелем и въедливыми серыми глазками (и ведь находятся же любители на такую фактуру!). — Но в отделении так шуметь вам никто не разрешит. Там режим, больные люди.

— Мы в отделение идти передумали, — ответила Колокольцева. — Все равно будете показывать «потемкинские деревни». Лучше не разбивать интервью, а вставками дадим больничную территорию.

— Да какие там «потемкинские деревни», я вас умоляю, — вяло парировал Святослав Филиппович, но отбоя Марине Николаевне командовать не стал. Кто их знает, вдруг еще соберутся в отделение. Чужая душа — потемки.

Закончив с подготовкой, съемочная группа наскоро выпила кофе, предложенный секретаршей Святослава Филипповича, и закусила его шоколадными конфетами. Колокольцева попросила себе стакан негазированной воды, да так к нему и не притронулась — сидела напротив главного врача и пялилась в свой розовый нетбук. Святослав Филиппович пил кофе и изображал работу с бумагами.

— А о чем пойдет разговор? — улыбнулся он. — Так, в общих чертах? Чтобы знать.

— О вашей больнице и психиатрии в целом, — не отрывая глаз от экрана, ответила Колокольцева.

«Сучка, — обиделся главный врач. — Я ж тебе в отцы гожусь…».

— Отключайте телефоны — мы начинаем, — ровно в два скомандовала Колокольцева, захлопывая нетбук и отодвигая его от себя.

Съемочная группа дружно полезла в карман за мобильными, а убрав их, заняла свои места. Включились осветители, загорелась красная лампочка на камере. Святослав Филиппович нажал «немую» кнопку на своем настольном телефоне, который за обилие кнопок в шутку именовал «телефонной станцией». Мобильный совсем выключать не стал — отключил только звонок и положил телефон прямо перед собой, чтобы видеть, кто ему звонит. Интервью — это хорошо, но ведь главный врач в любую минуту может срочно понадобиться кому-нибудь из руководства.

— Здравствуйте, дорогие телезрители, — затараторила Лариса. — Сегодня мы находимся в гостях у главного врача…

Вводная часть заняла у нее меньше минуты.

— Святослав Филиппович, что привело вас в психиатрию?

Первый вопрос был довольно нейтральным и безопасным.

— Меня всегда интересовала эта отрасль науки, — улыбнулся Святослав Филиппович.

— Значит, вы шли в науку, — кивнула Колокольцева. — А как же тогда вы оказались в кресле главного врача? Или главным врачом быть выгоднее? Больше всяких возможностей?

— Больше ответственности, меньше свободного времени, — поправил ее Святослав Филиппович. — А главным врачом я стал, наверное, случайно. Мое начальство было мной довольно, вот и продвигали. Я соглашался, потому что никогда не уходил от ответственности, не в моих это привычках.

— И это прекрасно. — Когда Колокольцева улыбалась, ее можно было назвать симпатичной. — Вы довольны порядком в своей больнице?

— Не совсем — всегда есть что изменить к лучшему.

После нескольких минут безобидного трёпа Святослав Филиппович легкомысленно расслабился и чуть было не пропустил первый удар.

— Несколько дней назад одна из ваших пациенток, самовольно покинувшая больницу, была найдена мертвой неподалеку отсюда. Неужели из психиатрической клиники так легко убежать? Или я ошибаюсь?

— При большом желании можно убежать откуда угодно. — Святослав Филиппович развел руками, выдавливая из себя улыбку. — Достаточно вспомнить графа МонтеКристо. Виновные понесли наказание.

— Какое?

— Выговоры, лишение премии. Охранник, по чьей вине она смогла выйти из корпуса, уволен.

— И это все?! — делано ужаснулась Колокольцева.

Нехитрый прием сработал — главный врач вышел из себя.

— Но не мы же ее убили, в конце концов! — воскликнул он. — Что теперь, прикажете расстрелять всю дежурную смену? А кто работать будет?

— Я правильно вас поняла, — глазки Колокольцевой сверкнули в предчувствии лакомой добычи, — что подобные происшествия случаются настолько часто, что если м-м… избавляться от виновных, то некому будет работать?

— Я имел в виду совсем другое! Наказание должно соответствовать вине.

— Я поняла, — кивнула Лариса. — Скажите, Святослав Филиппович, а все ваши пациенты находятся в одинаковых условиях или у вас есть какие-нибудь шикарные палаты, для тех, кто способен заплатить за особые условия и особое отношение?

— Нет ничего такого! Наша больница работает в системе обязательного медицинского страхования граждан Российской Федерации, и никаких дополнительных коммерческих услуг у нас нет.

— А вот на некоторых форумах в Сети можно найти высказывания, согласно которым за деньги у вас предоставляются комфортабельные палаты.

— Знаете, Лариса, раньше говорили: «Бумага все стерпит», а теперь можно сказать, что Интернет все стерпит. К тому же не забывайте, что большая часть наших пациентов воспринимает действительность, скажем так, в несколько искаженном виде. А подчас — и в сильно искаженном. Можно ли верить всему, что они говорят или пишут?

— А вы вообще следите за тем, что пишут о вашей больнице в Сети?

— Да, регулярно интересуюсь, — соврал Святослав Филиппович. — Информация подобного рода помогает лучше понять, где и что мы можем улучшить.

— Например? — Колокольцева снова улыбнулась.

— Не так давно мне попалось на глаза несколько жалоб на очереди в нашем консультативно-диагностическом отделении по субботам. — Святослав Филиппович умел врать вдохновенно, без подготовки. — Мы проанализировали ситуацию и изменили расписание так, чтобы в субботу принимало больше врачей.

— А до того, как в Сети появились жалобы, вы об этом не знали? Разве у вас нет внутренних источников информации?

— Знали, но не представляли, что проблема носит систематический характер. — «Тебе бы следователем работать, давно в полковники бы вышла!» — подумал Святослав Филиппович. — Но теперь мы усилим контроль.

— А что из себя представляет этот самый контроль? Вот применительно к вам? Вы сидите в своем кабинете и ждете, пока кто-то придет к вам с жалобой?

— Ну почему же? Я постоянно держу руку на пульсе больницы, если можно так выразиться. На утренней конференции заведующие отделениями докладывают мне о происшествиях и проблемах, ежедневно я или кто-то из моих заместителей делает выборочный обход с таким расчетом, чтобы раз в неделю в каждом отделении побывал кто-то из высшей больничной администрации. Кроме того, я сторонник демократических принципов. Любой сотрудник может обратиться ко мне с той или иной проблемой, с тем или иным предложением. Очень помогают родственники больных. Они же приходят не только с жалобами, но и просто выразить свое мнение, иногда — поблагодарить…

— Вам нравится, когда вас благодарят?

— Конечно, это же лучший показатель качества моей работы.

— А какого вида благодарность вы предпочитаете?

— Устную. — Святослав Филиппович прикинулся простофилей, не понявшим суть вопроса. — Иногда люди пишут благодарности в департамент здравоохранения, что тоже очень приятно.

— И все? — настаивала Колокольцева.

— Однажды газета «Московская правда» опубликовала очень теплое письмо одного из наших пациентов, — «вспомнил» Святослав Филиппович. — А если вы имеете в виду какие-то материальные выражения благодарности, то у нас в больнице это не одобряется и никем из сотрудников не принимается. Мы чтим закон.

— Это прекрасно, — без особого воодушевления сказала корреспондент. — А права личности соблюдаются у вас столь же неукоснительно?

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Святослав Филиппович, которому чем дальше, тем больше не нравилась вся эта затея с интервью. — Какие именно права личности?

— Хотя бы то, что ваши пациенты даже побриться не могут без разрешения…

— Не могут, — подтвердил Святослав Филиппович. — Мы не разрешаем пациентам иметь острые, колющие и режущие предметы в, так сказать, свободном владении. Знаете, мне вспомнился такой случай. — Этот жуткий случай действительно имел место около десяти лет назад. — Одна из недавно принятых на работу медсестер по недомыслию заколола волосы, собранные в узел, длинной красивой шпилькой. Обычно для подобной цели наши сотрудницы пользуются резинками. Старшая сестра не заметила, заведующий и другие врачи не обратили внимания, но злосчастную шпильку увидел один из больных, у которого к этой сестре была… личная неприязнь. Он вырвал шпильку из волос, всадил ее в глаз бедной девушки — все это произошло буквально в одно мгновение, — а потом точно так же выколол глаз одному из санитаров. А вы говорите — бриться. Тут не о правах личности надо думать, а о специфике нашего учреждения.

— Ваши сотрудники должны всегда быть начеку? — нахмурилась Колокольцева.

— Да, — кивнул Святослав Филиппович, не понимая, к чему она клонит.

— То есть все проводимое лечение не может гарантировать если не исцеления, то хотя бы спокойствия пациентов, снижения их агрессивности?

— Ох, — вздохнул Святослав Филиппович, — мы с вами сейчас залезем в такие дебри практической психиатрии, откуда уже не выберемся. — Конечно же лечение помогает, иначе какой бы смысл был его проводить? Но бывают рецидивы, бывают неожиданные, спонтанные обострения здесь, в стационаре. Вот, кстати, буквально на днях один из наших больных, сам, между прочим, врач со стажем, набросился во время обхода на лечащего врача и заведующего отделением. Пришлось прибегать к физической силе, чтобы сделать ему успокаивающий укол.

— Вы одели его в смирительную рубашку?

— У нас нет смирительных рубашек, — снисходительно улыбнулся главный врач. — Это приспособление не очень-то гуманно и вдобавок не совсем надежно. Для фиксации больных, которая применяется у нас в больнице лишь в исключительных случаях, мы используем широкие текстильные — не резиновые! — ремни, при помощи которых человек фиксируется к кровати.

— А специальные комнаты, обитые мягким поролоном, у вас есть?

— Это из области кинематографии. — «Да заканчивай ты скорей!» — подумал Святослав Филиппович.

Колокольцева никуда не торопилась. Ей было нужно если не скандальное, то хотя бы «пикантное» интервью, минут на пять-семь. Для того чтобы набрать интересного материала на пять минут, иногда приходится беседовать полтора часа.

— Скажите, Святослав Филиппович, насколько мне известно, в качестве одного из компонентов лечения вы применяете труд. Ваши пациенты занимаются уборкой отделений, благоустройством территории или чем-то еще?

— Уборкой отделений и благоустройством территории занимаются наши сотрудники. Для пациентов трудотерапия проводится в лечебно-производственных мастерских. Это отдельное подразделение больницы, представляющее собой небольшое промышленное производство. Там, разумеется, работают только компенсированные больные, отдающие себе отчет в своих действиях. Помимо благотворного лечебного эффекта в наших мастерских пациенты, многие из которых являются инвалидами по психическому заболеванию, приобретают навыки, которые позволяют им подрабатывать надомным трудом. Согласитесь, что это очень важно.

«И мне как главному врачу кое-что обламывается», — мелькнула приятная мысль.

Если лечебно'-производственными мастерскими руководить правильно, то они превращаются в настоящий клондайк, да что там в клондайк — в алмазные копи царя Соломона.

Святославу Филипповичу с Вадиком, директором мастерских, повезло, впрочем точно так же, как Вадику повезло с главным врачом. Как поется в песне — встретились два одиночества. Только никаких костров разжигать не стали, а замутили выгодный коммерческий проект.

Вадик — впрочем, Вадиком он был только для главного врача, а для всех остальных Вадимом Ивановичем, — принадлежал к кооператорам самой первой волны, начавшим работать «на себя» еще на закате социализма. Первой продукцией Вадика стали модные в то время «вареные» джинсы. На смену джинсам пришли автомобильные колпаки, потом были стальные двери, немного позже — меховые шапки… Жизнь не стояла на месте — Вадик тоже находился в постоянном движении. В недоброй памяти девяносто восьмом году Вадик был владельцем довольно большого производства пластиковых окон, но некстати разразившийся кризис (а когда они, кризисы эти, бывают кстати?) подрубил его, что называется, «на корню».

Жизнь пошла на спад, покатилась по наклонной. Вадик как истинный бизнесмен не сдавался — судорожно сучил лапками, пытаясь сбить из молока спасительный кусок масла, но молоко вокруг было трижды снятое и, кроме пены, ничего дать не могло. После недолгого бегства в сельское хозяйство (чертова пасека оказалась далеко не столь выгодным делом, как утверждал бойкий московский градоначальник) Вадик занялся производством тротуарной плитки. Ни на что большее денег уже не хватало, а нехитрое «плиточное» оборудование досталось ему в качестве компенсации от разорившегося должника и несколько лет лежало без применения.

Производство тротуарной плитки — дело сезонное, унылое и бесперспективное. С ноября по апрель, когда спрос на плитку падал до нуля, Вадик бомбил на своей «Дэу-Эсперо». Халдейская деятельность угнетала его немерено, но других возможностей не было.

Однажды судьба свела его с голосующим на Ленинском проспекте Святославом Филипповичем. Тому было надо в Строгино, на юбилей к однокашнику. По дороге разговорились, почувствовали взаимную симпатию, грозящую перерасти во взаимную выгоду, и всего через две недели Вадик стал директором лечебно-производственных мастерских — наконец-то пригодился инженерный диплом, «заочно» полученный, а если точнее, то купленный в начале девяностых. Прежнего директора, человека скучного, безынициативного и всего боящегося, Святослав Филиппович экстренно спровадил на пенсию.

Мастерские при больнице были заветной мечтой любого делового человека. Дармовое помещение, дармовое производственное оборудование, бесплатная (ну, скажем так — практически бесплатная) рабочая сила и при всем том — реальные и очень хорошие деньги, которые можно получить, если слегка пошевелить извилинами.

Двоюродную сестру своей жены Вадик зарегистрировал в качестве индивидуального предпринимателя — делу нужна была надежная ширма. Затем он договорился о поставках продукции с торговцами всяческой, по его собственному выражению, «эзотерически-мистической хренью», и дело пошло. В самый первый месяц все эти шары, воздушные колокольчики, веера и маски, совершенно несложные в изготовлении, принесли компаньонам четыре тысячи долларов чистого дохода.

— Это только начало! — пообещал Вадик и не соврал — за два месяца увеличил доход чуть ли не втрое.

Доход делили по-братски. Двадцать процентов ежемесячно шли «на прикрытие», то есть раздавались главным врачом «нужным людям», чтобы те взамен закрывали глаза на чересчур активную деятельность мастерских. Оставшиеся восемьдесят процентов разбивались напополам — половина главному врачу, половина директору мастерских. Деятельный Вадик, родившийся, как говорится, «с шилом в одном месте», все порывался «расширить производство» и мечтал о сбыте в регионы, но Святослав Филиппович был против, считая, что наглеть не стоит — и так, слава богу, на хлеб с маслом хватает.

Особо талантливых «сотрудников» Вадик брал «на постоянную работу», разумеется — без какого-либо оформления, совершенно не требовавшегося людям, имевшим инвалидность, но с регулярной выплатой заработной платы. После выписки они продолжали ежедневно, за исключением выходных дней, являться в мастерские и трудиться там бок о бок с пациентами больницы.

— Эх, мне бы парочку толковых помощников, и можно было бы за антиквариат взяться! — мечтал Вадик.

— Не заносись, — осаживал главный врач. — Яйца Фаберже — это не наш профиль.

Бурлящий идеями Вадик не вызывал у Святослава Филипповича опасений. Бизнесмену, в конце концов, положено быть креативным. А самодеятельностью Вадик не занимался и через голову главного врача никуда не лез — знал свое место…

Интервью длилось уже около сорока минут. Колокольцева в последний раз попыталась спровоцировать Святослава Филипповича:

— Правда ли, что существует практика отправки тех пациентов, которые не желают подчиняться вашим правилам, в загородные психиатрические больницы?

— В загородную больницу мы можем отправить на долечивание. Там чистый воздух, более спокойная обстановка и есть возможность более длительного содержания больных. Все делается в рамках лечебного процесса. Вы же говорите так, словно речь идет о каком-то наказании, вроде ссылки.

— А разве это выглядит иначе? — «удивилась» Колокольцева. — В рамках лечебного процесса человека отправляют куда-то далеко от Москвы, и родственники уже не могут его посещать.

— Далеко от Москвы, говорите? — улыбнулся Святослав Филиппович. — Когда-то читал книгу с таким названием. Пятьдесят километров от Москвы — это вы считаете «далеко»? Меньше часа на электричке.

— Насколько разнятся условия содержания пациентов в городских и загородных психиатрических больницах?

— Нисколько не разнятся, — ответил Святослав Филиппович. — Если вы мне не верите, то можете съездить посмотреть. — «Не все же мне одному перед камерой пыхтеть — пусть коллеги тоже поучаствуют». — А к нам в отделение точно заглянуть не хотите?

— Нет, спасибо, — отказалась Колокольцева и скомандовала своим: — Стоп!

Свет тотчас же погас. Оператор замешкался — выключил камеру несколькими секундами позже.

— Мы поснимаем двор? — не столько спросила, сколько проинформировала Колокольцева.

— Да, конечно. Одну минуточку.

Святослав Филиппович потыкал пальцем в кнопки на своей «телефонной станции» и, когда загорелась нужная лампочка, снял трубку:

— Нелли Павловна, надо проводить наших гостей по территории. Прямо сейчас.

— Вы беспокоитесь, как бы мы не сняли чего-то нежелательного? — спросила Колокольцева, как только он положил трубку на место.

«Да вас только нежелательное и интересует», — раздраженно подумал Святослав Филиппович.

— Главная сестра проводит вас, чтобы ни у кого не было бы вопросов, чем вы занимаетесь, — вежливо пояснил он.

«Ну и куда не надо она вам лезть на даст, это факт. Поводит вокруг главного корпуса да и выпроводит восвояси». — Святослав Филиппович встал, пожал холодную руку Колокольцевой и пригласил:

— Будет желание — приезжайте еще.

— Спасибо, — тоном умирающего лебедя поблагодарила Колокольцева.

Наконец все ушли. Святослав Филиппович с досадой посмотрел на донельзя грязный пол — все телевизионщики, в том числе и корреспондент Колокольцева, носили высокие ботинки с ребристой подошвой, куда так хорошо набивается уличная грязь. И высыпалась она тоже неплохо, кое-где образуя нечто вроде небольших холмиков. Святослав Филиппович подумал, не вызвать ли кого-нибудь из дежурных санитарок для уборки, но решил оставить все как есть до понедельника, до «своей» уборщицы Полины Яковлевны. Та хоть выучена оставлять все на своих местах и не устроит беспорядка. Святослав Филиппович любил порядок и не терпел никаких изменений в привычной обстановке.

Что ж — гости ушли, пора приниматься за дела. Вернее — за дело, последнее на этой неделе. Его можно было отложить до понедельника, но тогда пришлось бы все делать скоропалительно, в спешке, а в народе недаром говорят: «Поспешишь — людей насмешишь».

Святослав Филиппович вышел в приемную (здесь тоже натоптали, черти полосатые, работнички культуры, культура-то культурой, а ноги вытирать надо) и попросил секретаршу:

— Сашенька, чаю мне и Гарбунина.

— Сейчас, Святослав Филиппович.

Сашенька, недавно отметившая сорокалетие, была толковой секретаршей — все знала, ничего не путала и вдобавок всегда держала наготове горячую воду в чайнике.

Святослав Филиппович вернулся к себе. Минутой позже Сашенька принесла на подносе стакан с чаем в старомодном мельхиоровом подстаканнике (Святослав Филиппович не любил чашек). На поверхности правильно заваренного напитка плавал тончайший кружочек лимона.

— Гарбунин уже бежит, — доложила она.

— Спасибо. Если кто будет спрашивать — меня уже нет и до понедельника не будет.

Задерживаться на работе сегодня не хотелось. Хотелось на дачу, в баню, подальше от людей. Попариться до полного изнеможения, уговорить бутылочку и блаженно заснуть, зная, что завтра не придется вставать по будильнику.

— Можно, Святослав Филиппович? — Стоя на пороге, Гарбунин заполнял собой весь дверной проем.

— Заходи, Женя.

Заведующий четырнадцатым «мужским» отделением Гарбунин для главного врача был не Евгением Юрьевичем, а просто Женей. Гарбунина Святослав Филиппович ценил больше других заведующих за беспринципность и конформизм. «Молодой, да ранний», — одобрительно думал он о Жене, который для заведующего отделением был очень, до неприличия молод — всего двадцать девять лет. Причем руководящую должность Гарбунин, едва выйдя из молодых специалистов, получил не благодаря протекции, а честно «купил» у главного врача, убедив Святослава Филипповича в том, что с ним как с заведующим, несмотря на возраст, никаких проблем не будет. Святослав Филиппович поверил и не ошибся. В отделении порядок, с кафедрой — полная взаимная любовь, сотрудники довольны, в особенности некоторые медсестры, которые посимпатичнее и помоложе. Евгений Юрьевич не прочь отдать должное женской красоте, но работе это не мешает, потому что заведующий придерживается правильного принципа: «Иметь подчиненных можно, а вот распускать их нельзя».

— Садись, чаю хочешь? — предложил Святослав Филиппович.

— Спасибо, не хочу. — Гарбунин сел на стул, жалобно заскрипевший под его стокилограммовым телом качка.

— Дело у меня к тебе. Деликатное дело.

— Я догадался, — кивнул Гарбунин.

— Каким образом? — удивился Святослав Филиппович.

— Неделикатное мы бы по телефону обсудили.

— А может, я тебя вызвал, чтобы выволочку устроить?

— Выволочку вы бы до понедельника отложили. — Растянутые в улыбку узкие губы Гарбунина становились совсем незаметными, что не прибавляло красоты его простоватому лицу. — Самое то для начала недели — хорошенько пропесочить кого-нибудь как следует. У всех заведующих сразу тонус появляется.

— Верно рассуждаешь, — похвалил Святослав Филиппович, которому нравилась гарбунинская манера поведения, уважительная, но без подобострастия. — Твое отделение во вторник дежурит на прием?

— Да, вместе с пятым.

— Предупреди с утра врача приемного покоя, чтобы больного… — Святослав Филиппович заглянул в свой настольный ежедневник — …Дитяткова Олега, семнадцати лет, которого привезет «скорая помощь», положили бы к тебе в отделение. И подготовь ему место получше, желательно — без соседей. Ты запиши.

— Я запомнил. — Гарбунин пожал плечами. — Дитятков Олег, семнадцать лет. Во вторник по «скорой». Не беспокойтесь — не забуду. И хорошо, что сегодня предупредили — в понедельник «двушку» под него освобожу.

— Только обязательно его дождись и сам все проконтролируй. Вызов они организуют прямо с утра, но неизвестно, сколько психбригада до них ехать будет.

— Конечно, дождусь. Все будет в лучшем виде.

— Ему надо выставить паранойяльное расстройство личности.

— Параноидное расстройство личности, — поправил Гарбунин.

Параноидное расстройство личности — очень удобный диагноз. Как и шизофрения, дает полное освобождение от воинской обязанности, но когда в нем отпадет нужда, «снимается» куда проще шизофрении.

— Да, не паранойяльное, а параноидное. Никак не привыкну называть его по-новому. С кафедрой договорись сам, их интерес учтешь вместе со своим. И вообще веди себя так, словно это твой личный кадр, меня не свети.

— Разумеется. Какой будет расклад, Святослав Филиппович? — вежливо поинтересовался Гарбунин.

— Что возьмешь — все ваше. Со мной у них будет особый расчет. Себя не обижай, но и не наглей, исходи из средних цифр за подготовку откоса от армии. Люди абсолютно надежные, никаких проблем с ними не будет. Мальчика натаскай, чтобы все симптомы назубок знал. Комиссию он, конечно, тоже не всухую пройдет, но свою болезнь знать должен. Только сам его не веди, отдай хотя бы Мартыновой. Сам понимаешь, вопрос скользкий и…

— …Мнение еще одного врача, отраженное в истории болезни, не помешает.

— Вот-вот.

— Вопрос можно?

— Конечно, — разрешил Святослав Филиппович.

— Кто родители у мальчика?

— Отцу принадлежит какая-то сеть магазинов молодежной одежды, название я и не выговорю. Не «Коллинз», конечно, но на жизнь хватает. Соседи — мы с ними в одном подъезде живем. Цени, Женя, я их по знакомству-соседству мог бы и забесплатно к тебе отправить.

«Правда, тогда ты не будешь так усердно стараться и не станешь так крепко держать язык за зубами», — подумал главный врач, разглядывая своего собеседника.

— Я ценю, Святослав Филиппович. — Маленькие уши Евгения Юрьевича слегка покраснели.

— Вот и цени, Женя. Все, пора отдыхать.

— Я сегодня дежурю, Ольга Семеновна попросила дыру заткнуть.

— А я не дежурю. — В предвкушении отдыха Святослав Филиппович не смог удержаться от довольной, какой-то кошачьей, улыбки. — Заведующими Ольга Семеновна в порядке исключения может дыру в расписании заткнуть, а мной — нет.

Глава двадцать первая. Обмен любезностями.

— Если бы я был бы начальником всей «скорой помощи», то ни за что не стал бы работать по выходным, — поморщился сын, вольготно, совсем по-взрослому развалившийся на переднем сиденье.

— Начальник всей «скорой помощи» зовется главным врачом, — машинально поправила Елена. — И кажется, я уже объясняла тебе, что руководить — это делать не что хочется, а что надо.

— Мам, не занудствуй! Ты же прекрасно поняла, что я хотел сказать. И какой тогда смысл становиться начальником?

— У каждого свои резоны. — На светофоре загорелся зеленый свет, и в ту же секунду сзади нетерпеливо засигналили. — Вырастешь и решишь для себя — надо оно тебе или нет.

Елена не отказала себе в удовольствии не спеша тронуться с места. Времени у нее было много, а проблемы нетерпеливого водителя наглухо тонированной «шестерки» ее нисколько не волновали. Своих было достаточно…

Соблазнительная в своем бесстыдстве мысль пришла вчера вечером, когда по одному из телевизионных каналов показывали старую и очень наивную комедию «Ты — мне, я — тебе».

Мысль была вот какая — попросить Михаила Юрьевича помочь Данилову. Чем-чем, а связями и влиянием, необходимыми для благоприятного исхода дела, главный врач обладал. Вопрос в другом — насколько уместна такая просьба и захочет ли он ее выполнить? Не будет ли это выглядеть чем-то вроде вымогательства и шантажа?

Впрочем, какое тут вымогательство?! Куда податься несчастной женщине с такими вот семейно-медицинскими проблемами? К кому ей обращаться за помощью? И почему нельзя обратиться к своему начальнику, с которым у них, кажется, наладилось взаимопонимание?

Ах, Вовка, Вовка, хрен моржовый, умеешь ты, кичась своей независимостью, задать всем проблем!

Ну, а что плохого в принципе «ты — мне, я — тебе»? На нем и стоит наш мир, мир, все обитатели которого делятся на своих и чужих.

В конце концов, она же сделала то, о чем просил ее главный врач. Пусть обстоятельства сложились так, что сами вынудили ее к этому, но первопричина все равно в желании Михаила Юрьевича подкопаться под Калинина, резвого мальчика-попрыгунчика.

«А-а, семь бед — один ответ! — решила Елена. — Попытка не пытка, тем более что можно умело изобразить подавленность и, если главный врач задаст вопрос, рассказать о проблеме и, словно экспромтом, попросить о помощи».

А если не задаст? Если вообще не заметит ее настроения? Что она ему — жена или любовница?

Не задаст — так все равно будет экспромт, только уже без наводящего вопроса. И не надо так мандражить — скорее всего он не откажет. Не должен отказать, ведь куда выгоднее помочь, а потом в свою очередь обратиться с новой просьбой. Принцип мафии — умножай число людей, обязанных тебе, и ты станешь непобедимым.

Остановившись у «Макдоналдса» (лучше сделать два лишних разворота на Садовом кольце, чем дергаться, гадая — перешел ребенок дорогу по светофору или просто ломанулся наперерез автомобилям), Елена выдала сыну триста рублей и предупредила:

— Никуда не уходи. Я не очень долго, максимум — час с небольшим. И не вздумай выключать мобильный.

Она намеренно завысила время вдвое против ожидаемого, чтобы Никита не волновался в случае задержки.

— Да с такими деньгами я здесь до вечера просижу! — обрадовался Никита, вылезая из машины.

Елена проводила его взглядом до дверей, радуясь тому, как вырос сын, и немного огорчаясь его все более заметному сходству с отцом. Хорошо, если сходство останется только внешним. Не очень хочется, чтобы сын стал такой же бездушной скотиной, как и его отец, ошибка ее молодости. А кто виноват? Ну да — сама она и виновата. Настроила себе воздушных замков, непременным обитателем которых был Вова Данилов, а когда все замки рухнули (Данилов и законный брак — это до сих пор несовместимые понятия), поспешила выйти замуж за первого же симпатичного мужика, показавшегося ей более-менее надежным.

Данилов, при всех своих закидонах и тараканах, живой и настоящий. С ним тепло. Первый и пока что последний, муж был хорошо спроектированным роботом, имевшим одну-единственную цель в жизни — удовлетворение собственных потребностей. На все остальное, в том числе и на жену с сыном, ему было наплевать.

— Адвокат должен быть бесстрастным! — отвечал он на все Еленины упреки.

— Бесстрастие и бездушие — это совершенно разные понятия! — однажды не выдержала Елена.

Обложив опешившего мужа площадной бранью, а заодно по косточкам разобрав все его мнимые достоинства (тоже с обильным использованием нецензурной лексики), Елена потребовала развода…

В приемной главного врача — ни души. Двери, ведущие в его кабинет, были открыты нараспашку.

— Здравствуйте, Елена Сергеевна!

Главный врач находился в преотличном расположении духа. «Это добрый знак», — подумала Елена, усаживаясь на стул.

— Извините, чаев и кофеев сегодня не предлагаю, — развел руками главный врач.

— Нечего меня баловать, — улыбнулась Елена и положила на стол пластиковую папку, которую держала в правой руке. — Вот, Михаил Юрьевич, прошу ознакомиться…

— Это чуть позже. Давайте сначала про Майю Константиновну, — велел Михаил Юрьевич. — Я же вас правильно понял?

— Да, совершенно верно, — кивнула Елена. — Ситуация такая. До нашей с вами прошлой встречи Анатолий Сергеевич относился ко мне хорошо. А тут вдруг в один день, во время телефонного разговора, я получаю два замечания, причем по каждому с меня затребовано письменное объяснение. Комментарии, мне кажется, излишни?

— Излишни, — буркнул главный врач. — А вы сами никому не говорили о нашей беседе?

— Ни одной живой душе, Михаил Юрьевич. Уверена, что и вы тоже.

— Правильно уверены.

Главный врач подпер подбородок кулаком правой руки, локоть которой опирался на подлокотник его кресла, прикрыл глаза и молча просидел в такой позе несколько минут.

— Одной ногой в могиле стоит, а туда же — о будущем думает! — со злостью сказал он.

— Все мы думаем о будущем, — улыбнулась Елена, понимая, что в понедельник у главного врача будет новая секретарша.

— Знали бы вы, какой я ей оклад установил… — покачал головой Михаил Юрьевич и, спохватившись, что сказал лишнее, взял в руки папку, принесенную Еленой, открыл ее и углубился в чтение.

Елена притворилась, что не расслышала его последней фразы.

Дочитав до конца, главный врач похвалил:

— Дельно написано, Елена Сергеевна.

— Спасибо, Михаил Юрьевич. — Елена скромно опустила взор.

— Но вы понимаете, что это только начало? — Главный врач выдвинул верхний ящик письменного стола и, положив туда папку, резко, со стуком, закрыл его.

«Нервничаешь, — подумала Елена. — Правильно, я тоже нервничаю».

— Во-первых, Калинин, к сожалению, не слетит в одночасье. Некоторое время он будет еще сидеть на своем месте, и вам придется быть очень осторожной. Не только вам, но и вашим сотрудникам. Вы не хуже меня представляете, до каких размеров Анатолий Сергеевич станет раздувать любой ваш промах. С одной стороны — для того, чтобы подорвать доверие к вашей докладной, а с другой — чтобы отомстить.

— Я понимаю, — вздохнула Елена. — Но что поделать? Отступать некуда — Рубикон перейден.

— Во-вторых, не исключено, что вам придется озвучить все написанное в департаменте, возможно, что и перед Целышевским. Не оробеете?

— Стара я, чтобы робеть, Михаил Юрьевич, — пошутила Елена.

— Вам ли говорить о старости? — усмехнулся главный врач. — Эх, не были бы вы моей сотрудницей…

Елена покраснела от смущения.

— Это я так, мысли вслух, — поспешил добавить главный врач. — Не обращайте, пожалуйста, внимания. В-третьих… нет, пусть это сделает кто-нибудь другой из заведующих. Итак, что от вас потребуется? Бдительность и стойкость. Я могу на вас рассчитывать?

— Да, конечно, Михаил Юрьевич. — Щеки Елены все продолжали гореть. — Я буду стараться.

— Главное — сохраняйте спокойствие. Когда человек спокоен, он действует правильно. Не хотелось бы, чтобы наша с вами э-э… комбинация забуксовала на середине пути.

Вот он — момент истины, миг, когда открываются небеса.

Елена посмотрела в глаза главному врачу и сказала, стараясь сдержать волнение:

— Я сделаю все возможное, Михаил Юрьевич. Я буду очень стараться. И у Калинина не получится меня подставить. Я не дам ему такой возможности. Если, конечно…

Интригующая пауза, повлажневшие глаза и конечно же коронный номер притворщицы — полувздох-полувсхлип. Тот самый, за которым часто следуют долгие рыдания.

— Что «если конечно»? — забеспокоился главный врач.

Как и все мужчины, он не выносил женских слез, хоть и считал, что на него они не действуют.

— Если, конечно, не сойду с ума от своих личных проблем… — прошептала Елена.

Шептала она громко — главный врач был слегка туг на ухо.

— Ребенок болеет? — Глаза Михаила Юрьевича выражали искреннее сочувствие.

— Нет. — Елена суеверно постучала согнутым указательным пальцем по столешнице. — С ребенком все в порядке. Проблемы с мужем… Коготок увяз — все птичке пропасть.

— Что за проблемы? — участливо спросил главный.

— У него умерла мать, — ответ был заготовлен и отрепетирован. — Он очень переживал, пил, конечно. Я побоялась, что он может сделать что-то с собой… В итоге он попал в двадцать первую психиатрическую. Нагрубил врачам, а те в отместку выставили ему шизофрению, которой у него нет и никогда не было. Он сам врач, долго работал на шестьдесят второй подстанции…

— Если мне не изменяет память, это тот самый доктор, который имел обыкновение поливать своих коллег кипятком. — Михаил Юрьевич продемонстрировал свою осведомленность.

— Это из той же серии, Михаил Юрьевич, — вздохнула Елена. — Человек споткнулся, а люди решили, что он это сделал нарочно. Я сейчас только и думаю о том, как он будет жить дальше? Врачом работать уже не сможет…

— Он вам дорог? — перебил Михаил Юрьевич, явно опасаясь, что Елена вот-вот расплачется.

— Очень… — Пришлось на самом деле, без притворства, закусить губу, чтобы удержаться от слез.

— Диктуйте данные! — потребовал Михаил Юрьевич, снимая колпачок со своей перьевой ручки.

— Зачем? — «удивилась» Елена.

— Попробую вам помочь — вдруг получится.

— Ах, Михаил Юрьевич!

— Диктуйте.

— Данилов Владимир Александрович. Лежит в двадцать первой психиатрической больнице. Во втором отделении. Заведующий Лычкин Геннадий Анатольевич. Лечащий врач — Безменцева Тамара Александровна.

— И с обоими у вас конфронтация? — уточнил Михаил Юрьевич.

— Да.

Про то, что у нее есть копия с даниловской истории болезни, Елена говорить не стала. Только добавила:

— Если не удастся добиться правды в двадцать первой, то придется срочно ехать в Петербург и пытаться там…

— Не торопите события, — перебил Михаил Юрьевич. — Идите отдыхать. Как-никак суббота сегодня. Можно с ребенком куда-нибудь сходить.

— Он ждет меня в «Макдоналдсе», — сказала Елена, вставая со стула. — Михаил Юрьевич, я просто не нахожу слов…

— Вот и хорошо, что не находите, Елена Сергеевна. Вас там ребенок, наверное, уже заждался. Всего хорошего.

Главный врач вежливо приподнялся в кресле, но руки не подал. Намек был ясен: «Ступай, не задерживайся!».

— Всего хорошего и огромное спасибо! — выпалила Елена и уже в приемной услышала напутственное:

— Свои люди — сочтемся…

«Как же все иногда бывает просто!» — восхищалась она, чуть ли не бегом (на радостях, исключительно на радостях) пересекая полупустой субботний двор.

Действительно — просто. Можно было бы подумать, что провидение привело Калинина в директоры региона лишь для того, чтобы помочь Данилову.

В том, что у Михаила Юрьевича все получится, Елена не сомневалась. Нисколько не сомневалась. Один из административных принципов гласит: не умеешь — не берись. Раз уж берется, раз попросил дать ему информацию, значит, все будет хорошо. Может быть, уже сейчас Вовку переводят из коридора в палату… Нет, это слишком — всего пять минут прошло. И потом — сейчас выходные. Но в понедельник можно будет ждать новостей, и скорее всего, новостей приятных, радостных. Как же давно их не было — хороших новостей.

Калинин уже не беспокоил. На фоне всего пережитого одну-две недели поотбиваться от его нападок не составит труда. Пусть старается… Здесь ведь тоже палка о двух концах — все проблемы ее подстанции — это одновременно, и проблемы вашего региона, Анатолий Сергеевич. Рубите под собой сук сколько влезет — флаг, то есть топор вам в руки. Быстрее отправитесь на все четыре стороны. Так, пора звонить сыну — пусть доедает и выходит на улицу.

— Ты, мам, такая веселая! — одобрительно сказал Никита, усаживаясь на переднее сиденье. — Даже глаза блестят. Тебя повышают?

— Нет, не повышают. Но разве радуются только повышению?

— О чем еще можно столько времени говорить с начальством? — скривился сын.

— Тебе не хватило денег? — удивилась Елена, отъезжая от кромки тротуара.

— Мне не хватило места. А деньги остались — сто двадцать рублей, — ответил честный ребенок.

— Пристегнись! — напомнила Елена, только сейчас обратив внимание на то, что сын забыл про ремень безопасности.

— Уже! — доложил сын, щелкая замком.

— Куда поедем? — спросила Елена, не отрывая глаз от дороги.

— Давай в кино, как договаривались. А на обратном пути можно проведать Владимира. Ему будет приятно.

— Ему очень приятно, что ты о нем беспокоишься, но тебе там делать нечего. — Никита не в первый раз набивался проведать Данилова, явно желая набраться впечатлений для обсуждения с друзьями. — И потом, как мне кажется, он скоро выпишется.

— Интересно будет его послушать…

— Боюсь, что ничего интересного ты не услышишь, — «обломала» Елена. — Можешь не надеяться.

— Везет же людям, — вздохнул Никита. — И в морге работают, и в дурдоме лежат! А тут дом — школа — бассейн — дом — школа… Тоскливое существование. Что ты смеешься? Разве что не так?

— Нет, какой же ты все таки… — в последний момент Елена все же удержалась от слова «дурачок» — …любопытный!

Не помогло — сын надулся и целых три, если не четыре минуты обиженно сопел, глядя прямо перед собой.

«Везунчик» Данилов в это время наблюдал за тем, как первую палату покидает мужчина в палевом свитере и джинсах, до невозможности похожий на одного известного актера, и никак не мог вспомнить его фамилию. Мужчина шел налегке, а одна из дежурных сестер, явно хорошо «простимулированная», несла за ним две увесистые на вид спортивные сумки с вещами. Данилов и предположить не мог, что следующим «постояльцем» первой палаты станет не кто иной, как он сам.

Глава двадцать вторая. Olmnia mutantur, nihil interit[18].

Ресторан был оформлен в деревенском стиле. На стенах аляповатые пейзажи и декоративные снопики колосьев вперемежку с какими-то сухоцветами, должно быть призванными изображать луговые цветы, с потолка там и тут свисают связки лука и перца, в углу — потертое конское седло, ставшее уже непременным атрибутом любого уважающего себя заведения подобного рода. Данилов, иронизируя, называл подобные дизайны «клиническими пасторалями».

Место было выбрано по двум причинам. Из-за умопомрачительно вкусного, как утверждал Полянский, мяса по-купечески, приготовляемого в горшочках, и из-за соответствия московскому «золотому стандарту» — чистота, шаговая доступность от метро, умеренные цены. Когда-то в этот стандарт входили и вежливые расторопные официанты, но это было очень давно.

— Официанты вымерли как динозавры, остались одни халдеи, — не раз повторял Полянский, любящий не только обобщать, но и преувеличивать.

Полянский удивил с самого начала тем, что явился с опозданием на полчаса. Данилов как раз допивал вторую бутылочку газировки.

— Так ждал нашей встречи, что на час спутал время, — вместо извинения сказал он и пояснил: — Это я не злонамеренно опоздал на полчаса, а добросовестно пришел на полчаса раньше.

Данилову было все равно — злонамеренно или добросовестно. Он продолжал радоваться жизни. В том числе и тому, что видит друга.

— Ты похудел, Вова, — после обмена приветствиями настал черед обмена впечатлениями. — Но ничего — выглядишь моложе.

— Это я побрился. — Данилов машинально провел рукой по непривычно голым щекам. — И немного поиграл на скрипке, а музыка не только вдохновляет, но и омолаживает. Недаром почти все дирижеры, композиторы и прочие музыканты живут долго.

— Да, например Моцарт и Шопен.

— Моцарта отравил злодей Сальери, — напомнил Данилов. — А у Шопена смолоду был туберкулез. И то, что он дожил до сорока лет, уже большая заслуга. А ты вот все округляешься, скоро будешь как Колобок.

— Я скоро буду комком нервов, — скривился Полянский. — У нас на кафедре такое творится. Не то слияния ждем, не то реорганизации. Ох! Армагеддон, Содом и Гоморра! Впрочем, мне это все параллельно — я найду куда приткнуться, но ежедневно наблюдать это бурление дерьма очень тяжело.

— Крепись, — посочувствовал Данилов.

К столику подошел совсем юный официант.

Полянский раскрыл меню, сразу же заглянул в конец и спросил тоном пресыщенного знатока:

— Что, разве у вас нет токайского кьянти?

— Нет, — с приличествующим сожалением подтвердил официант.

— Мда… — помрачнел Полянский. — А виски «Кантритаун» есть?.. Тоже нет? Ну ладно, тогда принесите нам по салатику с креветками, только укроп в него крошить не надо, и по бутылке безалкогольного пива.

— Это все?

— Пока все.

— Что за цирк? — спросил Данилов после ухода официанта. — Я же говорил тебе, что решил не пить…

— Это не цирк, а психологический прием. Не секрет, что алкогольные напитки приносят любому заведению больший доход, нежели еда. Тем более что их и готовить не надо — открыл и разлил. Поэтому официанты натаскиваются на втюхивание алкоголя. На настойчивое втюхивание. И не устрой я этого, как ты изволил выразиться, цирка, нам бы пришлось несколько раз отклонять предложение выпить что-нибудь покрепче. Я здесь не первый раз и успел изучить все их приемчики. А так — все по чесноку. Нет у вас путных напитков, так мы просто вынуждены пить безалкогольное пиво и минералку.

— Умно, — одобрил Данилов.

Официант принес салат и пиво.

— Через час, пожалуйста, два купеческих горшочка, — попросил Полянский.

— Оно раньше и не будет готово, — заверил официант.

Он выждал еще секунд десять — вдруг клиенты решат заказать что-то еще — и ушел.

— Понты! — фыркнул Игорь. — Можно подумать, что только после получения заказа повар начинает разделывать мясо и чистить картошку с луком!

— Разве не так? — спросил Данилов, пробуя пиво.

Пиво с непривычки показалось очень горьким. Или это просто сорт такой?

— Все готовится заранее, я тебе уже это говорил. После заказа только смешивается, доводится до кондиции и подается на стол. Ну бог с ними, давай лучше расскажи о себе.

— Да что там рассказывать. — В отличие от Игоря Данилов не спешил набрасываться на салат — растягивал удовольствие. — Сначала депрессия, потом дурдом…

Очень, знаешь ли, интересное впечатление — оказаться по ту сторону баррикад не где-нибудь, а именно в дурдоме.

— Могу представить, насколько это хреново…

— Не можешь, — покачал головой Данилов. — Пока сам не поваляешься на койке, ты даже и в общих чертах не представишь себе, что такое дурдом. Кафедра психиатрии на пятом курсе не дает никакого представления об этом месте. Так же, как и все книжки, начиная от «Пролетая над гнездом кукушки» и заканчивая прикольными байками, которые так любят рассказывать психиатры. Все это, пардон муа, херня на постном масле, в первую очередь потому, что книгу можно отложить в сторону, с практических занятий или с лекции удрать в кафе или в кино, а из дурдома больной уйти не может. Это самое страшное — несвобода, она даже страшнее того, что тебя никто не понимает. Или просто делают вид, что не понимают, — какая разница?! Главное не в этом, а в том, что человек начинает чувствовать себя бессловесной тварью!

— Да… — вздохнул Полянский. — Я приезжаю из Египта, и тут сразу две новости… Ты знаешь, я всегда очень любил твою маму. Она была добрым, искренним и вообще очень хорошим человеком. Пусть земля ей будет пухом, что тут еще скажешь?

— Я ее тоже любил.

— Как же иначе? Эх…

Застольные беседы хороши тем, что паузы очень гармонично заполняются едой. Когда тарелки опустели, а пива осталось на донышке, Полянский подозвал официанта.

— Мне воду с газом, — сказал Данилов.

Безалкогольное пиво не пошло — было оно каким-то ненастоящим, что ли. Полянский из солидарности заказал воду и себе. Помимо воды он попросил официанта принести им холодец.

— Холодец у них тут особенный, — пояснил Полянский, — лучше колбасы.

— Я люблю холодец, — ответил Данилов.

— Ну, про кормежку в больнице я не спрашиваю, и так все ясно. А что у тебя произошло с докторами?

— Мы не сошлись с ними по одному богословскому вопросу. Они утверждали, что я шизофреник, а я доказывал им, что являюсь безобидным психопатом, который не желает пить их сраные таблетки. Конфликт вылился в противостояние, мне даже пришлось отдохнуть от жизни в связанном виде, но этого я почти не помню, потому что все время спал. Потом я ломал голову над тем, как вообще буду выпутываться из этой ситуации. Башка трещала от напряжения, а из ушей валил пар…

— Я общался с Еленой.

— Лена — это просто уникум! Героиня невидимого фронта! — заверил Данилов. — Вытащить меня за уши из этого дерьма! Ты знаешь, что она ухитрилась разжиться ксерокопией моей истории болезни?

— Джеймс Бонд и Штирлиц не справились бы с этой задачей, — улыбнулся Полянский.

— Живешь с человеком, привыкаешь к нему, и кажется он тебе таким знакомым, таким понятным, а случись что, и удивляешься: «Как же это раньше я ничего не замечал?».

Следующую паузу заполнили холодцом. Полянский не обманул — блюдо и впрямь оказалось очень вкусным.

— Ты уверен, что у нас останется место для мяса? — усомнился Данилов.

— Конечно останется, — заверил Игорь. — Тем более что его принесут минут через двадцать, не раньше. Ты как раз успеешь досказать свою одиссею.

— Самое интересное, как в детективных романах, было в конце. Я лежал в коридоре и думал о жизни. Я там вообще много думал. Да, случилось все это в воскресенье.

После обеда. На посту зазвонил телефон. По тому, как отвечала сестра: «Да, Геннадий Анатольевич», «Хорошо, Геннадий Анатольевич», «Я поняла, Геннадий Анатольевич», несложно было догадаться, что звонит заведующий отделением. Сразу после разговора сестра побежала в первую палату, местный люкс, откуда только накануне выписался пациент…

Фамилию артиста Данилов давно вспомнил, но называть не стал. Врач должен хранить врачебные тайны, пусть даже и чужие.

— Ну, думаю, сейчас какого-нибудь блатного бобра к нам привезут. Интересно же, развлечений там немного. И тут медсестра подходит к моей койке и говорит: «Владимир Александрович, заведующий отделением распорядился перевести вас в первую палату. Пойдемте…» Представляешь? Если бы я не лежал, то упал бы. Смотрю на нее и так полушутя уточняю: «А голос у вашего заведующего не пьяный был?» «Нет, — отвечает, — нормальный был голос. Он так и знал, что вы удивитесь, и сказал, что завтра сам вам все объяснит».

— Ну, прямо «Тысяча и одна ночь»! — восхитился Полянский.

— «Тысяча и одна ночь» ждала меня в палате. Обычная обстановка там была спартанской — кровать и тумбочка, больше ничего. А тут еще и маленький холодильник, телевизор, подвешенный к потолку, беспроводные наушники на крючке и, самое неожиданное, телефон на тумбочке. Параллельная отводка от телефона, стоящего в ординаторской — звони не хочу. Да, вот еще — поверх линолеума постелен палас из темно-вишневого ковролина…

— То что надо, — похвалил Полянский. — Практичный немаркий цвет.

— Санузел тоже впечатлил, в первую очередь своей исключительной чистотой и наличием аж двух полотенец — махрового и вафельного, причем без пятен. Постельное белье тоже оказалось под стать. У меня даже голова закружилась от неожиданности и удивления. Сестра мне показала кнопку вызова, предупредила, чтобы закрывал дверь изнутри — ключ у нее есть, и ушла. Я позвонил Лене, думал ее удивить, но она сказала, что все в порядке вещей, так, мол, и должно быть, остальное не по телефону.

— Мог бы и мне сразу позвонить, — мягко упрекнул Полянский.

— Сначала хотелось внести ясность. На следующий день, в понедельник, я ее получил. Прямо с утра ко мне явилась эта сладкая парочка — заведующий и лечащий врач и с порога заявили, что они сильно заблуждались в моем диагнозе, и вообще у меня не то что шизофрении, но и психоза-то нет, и вообще, прозрев и разобравшись, они приносят мне свои извинения и завтра в полдень я могу собирать свои пожитки и валить, благословясь, на все четыре стороны. «С каким диагнозом?» — спрашиваю я. «Неврастения, — хором отвечают они, — всего лишь неврастения»…

— Погоди, погоди… — нахмурился Полянский. — Но как можно так изменить диагноз? С шизофрении на психоз еще понимаю, но на неврастению? Это в моей лысой голове как-то не укладывается…

— Переписали историю болезни, и все!

— Так вот взяли и переписали? — изумился Игорь. — Ни хрена себе…

— Это дурдом, — напомнил Данилов. — Такое особенное заведение, живущее по собственным правилам.

— А наркоконтроль у них тоже собственный? — прищурился Полянский.

— При чем тут наркоконтроль?

— Пока ты шел как шизофреник, тебе назначались антипсихотики и седативные. Это препараты строгого учета. Если история переписывается, то как быть со списанием?

— Игорь, ты рассуждаешь как дитя. Заодно вносятся поправки в историю болезни кого-нибудь другого, и мои таблетки вместе с уколами списываются на него! Меня больше интересовал другой вопрос — как и чем можно обосновать длительное пребывание неврастеника в отделении для лечения острых форм психических расстройств?

— Да, это хороший вопрос. Ты его задал своим докторам?

— Задал, я же любопытный. Да и доктора в одночасье из монстров превратились в славных плюшевых зайчиков, только разве что взгляд остался прежним. Заведующий пожал плечами и ответил: «Подумаешь, проблема. Перестраховывались немного, наблюдали, уточняли. В нашей профессии диагноз быстро не ставится».

— Корифеи!

— Не то слово. В институтах такому не учат.

— Да мне вообще казалось, что наша психиатрическая база была весьма приличной…

— В двадцать первой больнице тоже есть кафедра, и кому-то тоже кажется, что там все в порядке.

— Ну, не обобщай.

— Я и не обобщаю, — усмехнулся Данилов. — Во многих местах положение еще хуже… Слушай, а ты уверен, что твое хваленое мясо по-купечески принесут сегодня, а не завтра?

— Что — уже проголодался? А кто боялся, что не полезет?

— Да нет, не проголодался, просто горшочки с едой придают обстановке дополнительный уют. А я успел сильно соскучиться по уюту.

— Рассказывай пока…

— Да, собственно, это все. Ближе к обеду, да, вот еще — в палату люкс обед мне приносили, чтобы не утруждал себя хождением в буфет, так вот, ближе к обеду нарисовался профессор Снежков, поулыбался мне, выразил восхищение моим состоянием и предложил в случае нужды без стеснения обращаться к нему. Даже визитную карточку с полным перечнем своих регалий оставил. Я ее потом в унитаз спустил.

— Ты все такой же злопамятный, Вова.

— Да уж, однозначно не толстовец. А на следующий день за мной приехала Лена, и все плохое осталось в прошлом…

Было так ново и очень приятно сидеть в машине рядом с Еленой и смотреть в окно. Все такое знакомое и в то же время новое. «Что же испытывают по выходу на волю люди, просидевшие лет десять в тюрьме?» — подумал Данилов. Он посмотрелся в зеркальце на обороте солнцезащитного козырька и сказал Елене:

— Те, кто нас сейчас видит, наверное, принимают меня за твоего дедушку.

— А может, и за папика, — предположила Елена.

— Папики такими не бывают, — возразил Данилов, с радостью отрываясь от зеркала — век бы не видеть такого страшилы. — Папики толстые, лысые и ухоженные. К тому же они предпочитают дорогие костюмы и еще более дорогие галстуки.

— Ты хорошо разбираешься в теме папиков, — похвалила Елена. — Ну как оно — на свободе?

— Обалдеть! — Данилову удалось собрать все свои впечатления в одно-единственное слово. — Можно узнать — как тебе удалось поставить дурдом в коленно-локтевую позу?

— Это сделала не я, а совсем другой человек.

— Кто?

— Какая разница?

— Ну, любопытно же. И потом — должен же я знать, за кого мне молиться.

— Ты молиться сначала научись.

— Хорошо, скажу так — должен же я знать, кого мне благодарить.

— Меня! — Елена притормозила на перекрестке и повернулась к Данилову. — Можешь словами, можешь еще как-нибудь, если, конечно, дурдом не высосал из тебя все силы.

— Силы остались, — гордо сказал Данилов. — Я же усердно саботировал лечение. Так что если ты зарулишь в какой-нибудь укромный уголок…

— Давай лучше без извращений. — Елена повернула направо, и они поехали по Рязанскому проспекту. — Мне бы хотелось романтики в домашней обстановке. Да, и не знаю почему, но без бороды ты мне нравишься гораздо больше. С бородой ты похож на гоголевского пасечника.

— Разве у Гоголя был пасечник? — удивился Данилов.

— Конечно был! В «Вечерах на хуторе близ Диканьки»! Вылитый ты сейчас.

— А что — в пасечниках хорошо, — вслух подумал Данилов. — При деле, на воздухе и меду завались.

— По сравнению с моргом пасека более привлекательна, — подтвердила Елена.

— Зато покойники не жалят! — возразил Данилов.

— Но и меда от них не дождешься! Боже мой, какую чушь мы с тобой несем! Прямо хоть обратно поворачивай…

— Я те дам «поворачивай»! — пригрозил Данилов. — Я хочу побриться, хочу вкусной домашней еды и всех прочих радостей. Так кто же помог тебе…

— И тебе!

— Да, конечно, и мне тоже. Кто он, этот добрый волшебник?

— А какие будут варианты? Мне интересно.

— Ну… — Данилов постарался придумать нечто совершенно невероятное. — Например, ты могла очаровать директора департамента здравоохранения…

— Целышевского? — удивилась Елена.

— Разве пока я лежал в дурдоме, директором назначили другого?

— Нет.

— Тогда в чем же дело? Ты его очаровала, может быть, даже дала разок погладить себя по коленке, о большем я думать не хочу, да и дедушка ни на что большее не способен, затем разжалобила его и попросила замолвить за меня словечко.

— Спустись на две ступеньки ниже и убери коленки, пока я не лишила тебя твоей бороды прямо в машине!

— Хорошо-хорошо, уже убрал! А на две ступеньки вниз… Неужели Гучков? Сам Михаил Юрьевич?

— Да, — кивнула Елена. — И что самое примечательное, он тебя помнил. Тот самый, говорит, Данилов, который коллег кипятком поливал? Я говорю — тот самый, он у нас один такой.

— Да неужели? — все не мог поверить Данилов. — Так прямо и сказал про кипяток?

— Ну что, я тебе врать буду?! — рассердилась Елена. — Может, слова были немного другие, но смысл тот же самый. Как говорит Никита — зуб даю!..

Наконец официант принес вожделенные горшочки, размерами как минимум вдвое превосходящие своих собратьев из других заведений.

— Люди делятся на две категории. — Данилов проткнул вилкой слой запеченного теста, служившего крышкой, и даже зажмурился от удовольствия — настолько приятным был запах этого блюда. — Одни съедают тесто с горшочка, а другие утверждают, что его не едят. Скажи мне, о великий знаток застольного этикета, кто прав?

— Вторые. Те, кто не ест тесто с горшочков.

— Буду знать. — Данилов отделил вилкой и ножом кусочек теста и отправил его в рот.

— В этом ты весь! Спросишь и все равно сделаешь по-своему.

— А что — вкусно! — одобрил Данилов и вырезал второй кусочек, побольше.

— Можно подумать, что ты раньше этого теста не ел.

— Обычно его сильно солят, а здесь соли в меру… Райское наслаждение.

— То, что под тестом, — еще вкуснее, — заверил Полянский, откладывая «крышку» на поданную для нее пустую тарелку и жадно набрасываясь на содержимое горшочка.

Данилов перестал выпендриваться и последовал его примеру. В беседе снова возникла пауза. Местное мясо по-купечески оказалось телятиной, приготовленной с картофелем, шампиньонами и луком. Повар оказался на высоте и мясо довел до нужной кондиции, и не перетушил картофель в некое подобие пюре, и не слишком увлекался пряностями.

— Вкусно! — похвалил Данилов, когда в горшочке осталось меньше половины.

— А под водку вообще… — забывшись, начал Полянский и тут же осекся: — Извини.

— Можешь взять себе, — разрешил Данилов. — Я к этому отнесусь спокойно. Меня твой пример не соблазнит. Я не воздерживаюсь, не сдерживаюсь и не удерживаю себя. Мне просто не хочется. Вон, вижу, как за соседними столами люди пьют — и ничего.

— Дело не в этом. — Полянский так резко мотнул головой, что очки чуть не слетели с его вспотевшего носа. — Для гармоничного правильного общения все собеседники должны находиться примерно в одном «градусе». Иначе все пойдет наперекосяк и никто не получит удовольствия.

— Наверное, ты прав, — согласился Данилов.

— А к кофе у тебя неприятия нет? — поинтересовался Полянский.

— У меня к нему вожделение, — признался Данилов. — Вот доедаю мясо и уже предвкушаю кофе. Возможно, что и две чашки.

— А в Египте дерьмовый кофе.

— Да ну! Я думал наоборот.

— Во всяком случае там, где я рисковал его пробовать, меня не вставило.

— Надо было меньше думать о риске, — посоветовал Данилов.

— И две трети отпуска не слезать с унитаза, — возразил Игорь.

— Ну, у вас и манеры, поручик. За столом ведь сидим…

— Простите, ваше превосходительство, больше не буду. На кафедре уже был?

— Нет еще, сижу пока на больничном. Думаю.

— О чем, если не секрет?

— О дальнейших перспективах. У меня, видишь ли, исчезла неуверенность в себе. Та самая, благодаря которой я и поперся в патологоанатомы.

— Что — так вот взяла и пропала? — не поверил Полянский.

— Начисто, как отрезало, — подтвердил Данилов. — У многих в дурдоме крыша едет, а у меня вот встала на место. Или просто гордыня утихла, вместе с чувством моей абсолютной непогрешимости как врача.

— Ты знаешь, Вова, мне все это твое самоедство и уход в патологоанатомы всегда казалось странным и ненастоящим. Я был уверен, что ты покуролесишь и вернешься к старому…

— Когда-то, если мне не изменяет память, ты со мной соглашался. — Данилов понимающе подмигнул другу.

— Тебя нужно было поддержать — я тебя поддерживал. Потом, я ведь успел хорошо тебя изучить и знаю, что тебя бесполезно переубеждать и отговаривать, только хуже выйдет, — признался Полянский и тоже подмигнул в ответ. — А порой ты, Вовка, говорил о смене профессии так горячо, что я начинал думать: «А может, так и надо?».

— Ты конформист, Игорь.

— Я слышал это от тебя не раз. Но я не конформист — я мудрец. Мне хватает ума для того, чтобы понимать, что можно говорить другу, а чего нельзя. И вообще — за что убивают? За правду! Потому что правда у каждого своя…

— На трезвую голову совершенно не тянет философствовать, — перебил Данилов. — А уж в прежние времена мы бы с тобой сейчас схлестнулись и проспорили до закрытия. Даже про кофе забыли бы.

— Намек понял. — Полянский поднял руку, подзывая официанта.

Данилова действительно тянуло прочь из ординатуры, которая еще совсем недавно казалась такой желанной, можно сказать — единственным выходом из тупика. Чем дальше, тем больше убеждался он в том, что совершил ошибку, именно ошибку, а не просто поступил опрометчиво.

Не в его привычках было бросать на середине начатое дело, но какой смысл заканчивать ординатуру, терпя при этом значительные материальные лишения и бегая на всякие сомнительные подработки, если он уже не видел себя патологоанатомом?

— Наверное, пошлю я эту ординатуру к черту и вернусь из прозекторов в лекари, — не очень уверенно сказал он.

— Жаль, можно сказать — год потерял, — вздохнул Полянский.

— Почему? — искренне удивился Данилов. — Опыт всегда бывает полезен. Даже месяц в дурдоме, казалось бы напрочь вычеркнутый из жизни, помог мне разобраться в себе и осознать ошибки…

— Беру на заметку! — хмыкнул Полянский. — Как только запутаюсь в своей жизни — сразу же лягу в дурдом. Для просветления.

— Просись во второе отделение двадцать первой больницы, — серьезно посоветовал Данилов. — Там все круто! А если серьезно — пойду я снова в анестезиологи. А глубокое знание патологической анатомии всегда пригодится.

— Это верно! Хотя в институте нам казалось иначе. Помнишь, как ты уверял меня, что три первых курса надо пропускать и начинать учебу сразу с четвертого курса, с клинических дисциплин…

— Ровным счетом ни хрена в них не понимая, — улыбнулся Данилов. — Слушай, а мы с тобой стареем — сидим, брюзжим, самих себя в молодости дураками считаем.

— Я тебе признаюсь как на духу. — Игорь понизил голос, словно готовясь поверить другу важную тайну. — Мы и сейчас дураки дураками. Особенно я.

— Почему это? Мама всегда считала, что ты умнее.

Уже получалось говорить о матери в прошедшем времени. Время — лучший из лекарей.

— Ты при всех своих недостатках не боишься отношений с женщинами.

— А ты разве боишься?

— Серьезных — боюсь. А легкие уже начали утомлять.

— Чем же они тебя начали утомлять?

Они были так увлечены разговором, что не заметили появления официанта и только после его ухода вдруг удивились тому, что на столе невесть откуда появились две чашки кофе.

— Своей жаждой серьезных отношений и каким-то маниакальным стремлением меня окольцевать.

— С тобой все ясно, Игорь. Пора заводить замужнюю любовницу.

— С ней я буду иметь другие проблемы. Мы не сможем встречаться тогда, когда нам этого хочется, она будет вечно торопиться домой, я начну подсознательно ревновать ее к мужу, а в конце концов она решит развестись с ним и выйти замуж за меня. Чего хорошего?

— Ничего, — согласился Данилов. — Одни страдания и никакой радости. А ты не пробовал просто наслаждаться общением с женщиной, не думая о последствиях и не строя далеко идущих планов?

— Вова! — возмутился Полянский. — Ты слышишь, что я тебе говорю, или как? Я так и пытаюсь, но они вечно все усложняют. А когда я притворяюсь непонимающим, начинаются обвинения.

— Ты знаешь, — Данилов еле удерживался от смеха, — это как раз та самая ситуация, которую надо обдумать во втором отделении двадцать первой психиатрической. Дать тебе телефончик заведующего?

— Себе оставь, на случай рецидива! — огрызнулся Полянский и громко засмеялся.

Данилов охотно последовал его примеру. Он нисколько не обиделся на друга. Во-первых, потому, что было понятно — это просто шутка, причем совершенно беззлобная. А во-вторых, он твердо знал — никакого рецидива не будет. Никогда.

Эпилог. Кратчайшая история психиатрии для любознательных.

В Древней Греции с душевнобольными не церемонились. Могли изолировать от общества, заковав ради вящего спокойствия в деревянные колодки. Могли и не изолировать, а просто запретить несчастным приближаться к здоровым людям. Если слова не действовали — в ход пускались камни и палки.

Древние римляне поступали со своими безумцами точно так же. А еще они придумали лечить чрезмерное возбуждение рвотными средствами, а меланхолию — слабительным, внеся тем самым огромный вклад в развитие психиатрии. Отдельные прогрессивные мыслители, опережавшие свое время на несколько веков, советовали ежедневно поить душевнобольных допьяна, пока они не исцелятся. Весьма логично — если обычный человек от вина дуреет, то безумец должен поумнеть, не так ли? Использовали и другие средства — от настоя опийного мака до прослушивания музыки.

Небезызвестный Ибн Сина, он же Авиценна, считал, что беспричинную меланхолию следует лечить при помощи развлечений и работы. Насчет развлечений со временем психиатры забыли, а про работу запомнили хорошо, придумав такой способ лечения, как трудотерапия. Кому-то же надо, в конце концов, чинить сломанную больничную мебель и цветочки во дворе высаживать.

В Темные века считали, что все душевные болезни происходят от застоя мысли, каковой было принято ликвидировать при помощи розог, бичей, игл и даже каленого железа. Нетрудно догадаться, что страждущие в то время не горели желанием обращаться к лекарям за помощью.

Позже, уже в средневековой Европе, заботу о беспокойных душевнобольных полностью взвалили на их родственников, которым вменялось в обязанность держать «слабых умом» взаперти. При отсутствии родственников о душевнобольных заботились (оплачивали им сторожа) церковные приходы, ремесленные цеха и даже городские магистраты. Впрочем, магистратам проще было бросить больного в тюрьму и постараться забыть о нем. Тюрьму-то так и так содержать приходится.

Спокойным и относительно спокойным душевнобольным жилось куда лучше — их не изолировали от общества. Кто мог — работал, кто не мог — бродяжничал и жил милостыней, короче говоря — все были при деле.

Приоритет создания первой лечебницы для душевнобольных оспаривают друг у друга многие нации — итальянцы, арабы, шведы, испанцы… Испанцы, правда, понастроили их больше всех — образно говоря, «от Севильи до Гранады».

Во времена гонений на ведьм и колдунов многие душевнобольные, особенно склонные к самообвинению, попадали прямиком на костер. Лишь во второй половине семнадцатого века костры понемногу начали уходить в прошлое.

Дальнейшее развитие психиатрии было цивилизованным. Строились более-менее специализированные больницы, велись наблюдения, делались доклады и защищались диссертации… Но не было чего-то такого, самого главного, того, чего психиатры вожделели не меньше, чем алхимики своего философского камня.

Они ждали долго — до середины двадцатого века, когда в психиатрии произошел настоящий прорыв. Были синтезированы мощные антипсихотические препараты, самыми известными из которых (известными в народе, ведь врачам как специалистам положено знать чуть ли не все препараты) стали аминазин и его младший брат галоперидол.

«Галоперидол — это вам не валидол!» — с гордостью говорят психиатры.

«Галоперидол на столе есть — водки не надо!» — утверждают гурманы от фармакологии.

Вот, собственно, и вся история психиатрии. Пока вся. Но настанет день (а он обязательно настанет!), и какой-нибудь умник изобретет что-нибудь реально покруче галоперидола. Тогда спираль истории закрутит новый виток… Эх, дожить бы нам всем до этого!

Примечания.

1.

М. А. Булгаков. «Морфий».

2.

Слова Н. Олева.

3.

Автор текста Л. Козлова.

4.

Перевод Л. С. Переломова.

5.

Показатель поражения поджелудочной железы.

6.

Специализированная бригада «скорой помощи».

7.

«М-эхо» — ультразвуковое исследование головного мозга. Этот метод позволяет увидеть смещение так называемых срединных структур головного мозга, которое, как правило, является следствием какого-либо объемного образования — опухоли, кисты и т. п.

8.

Не совсем точная цитата из Библии, Матф. 7:8.

9.

Кверулянт — психопатическая личность, страдающая болезненным стремлением к сутяжничеству.

10.

«Транки» — разговорное название транквилизаторов, лекарственных средств, оказывающих успокаивающее действие.

11.

Ставшая крылатым выражением строка из известного некогда стихотворения советского поэта Николая Тихонова (1896—1979) «Баллада о гвоздях» (опубликовано в 1922 году), в котором рассказывалось о человеческой стойкости.

12.

Имеются в виду ежедневные записи о состоянии больного в истории болезни.

13.

Телесные.

14.

Актив — вызов участкового врача к больному бригадой «скорой помощи».

15.

Подстанции скорой помощи г. Москвы по территориальному принципу объединены в несколько региональных зон, которые подчиняются непосредственно руководству Станции скорой помощи, в просторечии «Центру».

16.

Простой — задержка передачи принятого вызова бригаде.

17.

Из песни Ю. Лозы «Песенка проститутки».

18.

Лат. «Все меняется, ничто не исчезает». Овидий.

Оглавление.

Из морга в дурдом и обратно. День варенья. . Доктор Данилов в морге. или невероятные будни патологоанатома. . Пролог. . Глава первая. Кафедра. . Глава вторая. Первая секция. . Глава третья. Если Бог даст… . Глава четвертая. Первая ночь. . Глава пятая. Некондиционныи труп. . Глава шестая. Подозрения. . Глава седьмая. Улика. . Глава восьмая. Приличное предложение. . Глава девятая. «Заработок». . Глава десятая. Легкий Флирт и дурная ночь. . Глава одиннадцатая. Надежды. . Глава двенадцатая. Ответственная работа. . Глава тринадцатая. «Театральная» ссора. . Глава четырнадцатая. Ультиматум. . Глава пятнадцатая. Честь халата. . Глава шестнадцатая. Новость. . Глава семнадцатая. Срыв. . Глава восемнадцатая. Маски-шоу. . Глава девятнадцатая. Чужая жизнь. . Глава двадцатая. Все к лучшему. . Глава двадцать первая. Снявши голову… . Эпилог. . Доктор Данилов в дурдоме. или страшная история со счастливым концом. . Глава первая. Дурдом. . Глава вторая. Утрата. . Глава третья. Просящий не получит, ищущий не обрящет, и стучащему не отворят. . Глава четвертая. Напрасные слова, изнанка ложной сути… . Глава пятая. шизофрения — это расщепление разума. . Глава шестая. Несовпадение интересов. . Глава седьмая. Провокаторы и дегенераты. . Глава восьмая. Профессорский Обход. . Глава девятая. Наказания без вины не бывает. . Глава десятая. Трудовые будни. . Глава одиннадцатая, короткая и бессвязная. Предрассветные мысли. . Глава двенадцатая. Первое свидание. . Глава тринадцатая. Столкновение. . Глава четырнадцатая. Елена, или тайны мадридского двора. . Глава пятнадцатая. Кутерьма без ума. . Глава шестнадцатая. Красный крест. . Глава семнадцатая. Обоюдное благоразумие. . Глава восемнадцатая. Будь малым доволен — больше получишь. .</