Импотент, или секретный эксперимент профессора Швацца.

Нестор Бегемотов. Импотент, или секретный эксперимент профессора Шваца. Сборник юмористических произведений.

СНОВИДЕНИЯ. Повесть.

Поезд.

За окном бешено мчащегося поезда проносились деревушки, поля, елки и другие деревья. Профессор Крюков заложил ногу на ногу и привалился к теплому стеклу.

Дверь купе со скрипом отворилась, вошел проводник, высокий черноусый красавец с сонным, как у наркомана, взглядом.

– Билетики, пожалуйста, – привычно потребовал он во множественном числе, хотя в купе сидел только один человек.

Профессор Крюков протянул проводнику свой билет и деньги за белье.

– А чего купе-то пустое? – спросил он. – Билетов в кассе нет, а тут три места свободных.

– Бронь, – равнодушно сказал проводник, сворачивая билет и засовывая его в кармашек планшета. – На следующей станции сядут.

Проводник ушел. Профессор Крюков опять глянул в окно. В поезде так хорошо спится, подумал он, надо бы отоспаться за целый год. И Люся советовала…

Профессор Крюков с нежностью вспомнил прощание с женой.

Жена.

– Вот наше купе! – воскликнула радостная Люся. – Располагайся, Федя!

Профессор Крюков сунул свой большой чемодан под сидение, снял и повесил пиджак на вешалку и присел.

– Присядем перед дорожкой, – сказала жена профессора.

Они посидели молча. Им предстояла разлука на целый месяц, отпуск и путевка были только у Крюкова, а у его жены не было ни отпуска, ни путевки.

– Не хочется мне ехать одному, – сознался профессор. – Я ж там со скуки помру.

– Ты это брось, – сурово сказала Люся. – Отоспишься там, на солнышке погреешься! В теннис будешь играть!

– В теннис играют молодые, – махнул рукой профессор, – а в мои годы с моим ревматизмом…

Мимо окна по перрону прошагала шикарная блондинка. Ее стройные ноги были обтянуты фиолетовыми лосинами, а еле прикрытая юбочкой часть тела ниже спины так и притягивала взгляд.

– А вот это ты брось! – проследив направление взгляда мужа, возмутилась Люся. – В твои годы, с твоим ревматизмом не следует обращать внимание на молоденьких девочек! Ты только посмотри! Напялила черт знает что на свои кривые ноги, задницу выставила на всеобщее обозрение и идет!

– Да я и не смотрю, – вымолвил профессор.

– И не смотри! И в Крыму не смотри! Среди них, знаешь, какие акулы попадаются? Враз сожрут!

– Люсь! Я разве повод давал? У меня ж в институте таких студенток – выше крыши!

– В институте ты на виду. Да и знаешь, к тому же, что студенткам от тебя только отличные оценки нужны, а сам ты им до лампочки!

– Тогда ты и не волнуйся, – резонно заметил он. – В Крыму от меня оценок никто добиваться не будет, никому я там нужен не буду…

– В Крыму эти телки… – начала Люся, но тут по коридору прошел проводник, громко объявляя:

– Провожающим покинуть вагон! Через пять минут отправляемся!

– Ну, счастливо! – деловито обняла мужа Люся и звонко чмокнула в щеку. – Отдыхай!

– Я тебя люблю, – сказал профессор.

– Я тебя тоже. Как приедешь, дай телеграмму! Люся вышла в коридор. Профессор – за ней.

– Не провожай меня, Федя. Лучше из окна мне помаши!

Профессор Крюков вернулся в купе и сел к окну. Краем уха он услышал, как его любимая жена говорит в коридоре проводнику:

– Товарищ проводник, тут в пятом купе едет профессор Крюков, вы уж проследите, чтоб он ни в чем не нуждался, а то эти профессора – они ж, как маленькие дети!

– Отчего ж не проследить, прослежу, – прогудел добродушный голос проводника.

Наконец, Люся появилась на перроне перед окном, и в этот момент поезд дернулся, перрон пополз мимо окна. Поехали!

Профессор Крюков прижался губами к стеклу и долго махал идущей рядом с поездом жене. Поезд набрал скорость, перрон кончился, а профессор все махал и махал…

Блондинка.

В коридоре кто-то громко высморкался, и профессор проснулся. «Надо же, – подумал он, – задремать успел!».

Дверь опять отворилась и вошел проводник с той самой блондинкой в фиолетовых лосинах.

– До Тулы в этом купе три места свободны, – сказал он. – Здесь посидишь. Я думаю, профессор не против?

– Ну что вы! – воскликнул Крюков. – Совсем наоборот. Очень рад!

– Ну и отлично, – проводник вышел, а девушка плюхнулась на сидение напротив Крюкова. Профессор недавно читал роман Чейза, так там была такая же блондинка – длинноногая, голубоглазая, с яркими красными губками и тугими полушариями, выглядывающими из глубокого выреза блузки… Профессор спохватился и отвел взгляд.

– Вы чего, настоящий профессор? – с любопытством поинтересовалась блондинка.

– Настоящий, – с гордостью сказал Крюков.

– Меня зовут Настя, – девушка протянула руку. – А вас?

– Федор Иванович Крюков, – представился профессор.

– Федя, значит, – кивнула Настя и спохватилась. – А ничего, если мы будем общаться так, по имени и на «ты»?

– Ничего, – улыбнулся профессор. Непосредственность девушки ему нравилась.

– Федя Крюков – это почти как Фредди Крюгер! Можно я тебя буду Фредди называть?

– На здоровье.

– Вот и отлично! – решила блондинка и, достав красивую пудренницу, начала прихорашиваться перед зеркальцем. – А где ты работаешь?

– Преподаю в институте…

– А я учусь в ПТУ. Буду оператором.

– Оператором ЭВМ?

– Нет! Оператором машинного доения.

– Тоже интересная работа.

– Как же, интересная! – рассмеялась девушка. – Дерьмо, а не работа! А куда едешь?

– В Крым. По путевке.

– Везет! – Настя с завистью прищелкнула языком. – Я уже сто лет не была на море!

В коридоре зашумели голоса, что-то хлопнуло, как пробка от «Шампанского», дверь распахнулась, и в купе просунулись сразу три мужских головы, по виду – студенческие.

– О! Вот она! Красавица, пошли к нам в купе! – хором воскликнули студенты. – У нас «Шампанское»!

– Пойдем? – предложила Настя профессору.

– Да нет, – Крюков покачал головой. – Вы идите, а я уж тут… Ваше дело молодое!

– До свидания, – блондинка помахала ручкой и, подхваченная молодыми людьми, со смехом удалилась.

Профессор вздохнул. Хорошая девушка, подумалось ему. Немножко вульгарная, но хорошая. Эх, быть хотя бы лет на двадцать моложе, разве бы он ее отпустил к этим студентам?

Профессор Крюков глянул в окно. Поезд ехал по лесу. Проносящиеся мимо деревья усыпляли. И профессор снова задремал.

Летающая тарелка.

Звон разбитого стекла разбудил его. Профессор встряхнулся и оторопело уставился на стол. Помигивая огоньками, на столе стояла маленькая летающая тарелка. У тарелки откинулся кусок боковой стены, и оттуда вылезли трое гуманоидов, каждый размером с мизинец, розового цвета в зеленых комбинезонах.

– О! – воскликнул один, узрев Крюкова. – Абориген!

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался удивленный профессор.

– Привет, – отозвались инопланетяне. – Просим прощения, у нас вынужденная посадка.

– Откуда прилетели? – поинтересовался Федор Иванович.

– Издалека, – пропищал один, рассматривая корпус тарелки. – Черт! Антенна отломалась!

– Вы что же, по-русски разговариваете?

– Нет, разговариваем мы по-своему, – пояснил пришелец, – но наши слова при помощи специального приборчика транслируются в ваш мозг, и вы нас понимаете. Ну-ка, ребята, за работу, – скомандовал он своим приятелям.

Инопланетяне резво отвинтили сломанную антенну, вытащили из тарелки запасную и привинтили ее на нужное место.

– Интересно, – сказал Крюков. – А мои слова, значит, тоже транслируются в ваш мозг?

– Логично рассуждаешь, землянин, – похвалил пришелец. – Прям как профессор. О, да мы тут стекло расколотили! Ребята, ну-ка, заменить!

Ребята снова сбегали в тарелку, вынесли из нее странный агрегат, похожий на пушку, установили его напротив разбитого стекла. Тонкий луч, направленный на стекло, быстро запаял дырку, и стекло стало как новое.

– Классно работаете! – восхитился профессор. – А что привело вас на нашу планету?

– Работа такая, – пришелец помог своим товарищам убрать пушку и помахал Крюкову. – Прощай, землянин!

– Эй, подождите! – воскликнул профессор. – У нас же контакт, нам же пообщаться надо, знаниями обменяться!

– Некогда, приятель, – отозвался инопланетянин и закрыл люк.

Тарелка бесшумно приподнялась над столом и рванула на воздух, снова разбив стекло.

– Стекло! – закричал Крюков и проснулся.

Доктор.

Поезд стоял. За окном по пыльной платформе бегали деловитые старушки, предлагая путешественникам вареную картошку, соленые огурцы и черешню. Профессор вышел в коридор и спросил у стоящего напротив окна мужчины в очках:

– Что за станция?

– Тула, – вяло отозвался очкарик.

По коридору, толкая стоящих у окон пассажиров, к пятому купе пробирался бритый под бобрика гражданин, одной рукой тащивший за собой еще одного гражданина, другой – небольшой чемоданчик.

– Это пятое купе? – поинтересовался новый пассажир у Крюкова.

– Пятое, – кивнул Федор Иванович.

– Мы здесь, – заявил гражданин своему приятелю и, войдя в купе, кинул чемоданчик на полку. – Садись, Суворов.

Профессор Крюков тоже зашел в купе и сел напротив.

– Самойлов, – представился гражданин, протянув руку. – Вася.

– Крюков Федор, – профессор пожал руку.

– Вот и познакомились, – весело воскликнул Самойлов и потянулся за своим чемоданчиком. – А у нас с собой было…

Он покопался в чемоданных внутренностях и вытащил литровую бутылку.

– Спирт пьешь?

Профессор пожал плечами.

– Все пьют, – утвердительно сказал Вася. – Ты не боись, спирт чистый, медицинский. Сам наливал! Я вообще-то доктор. Эх, закуски маловато…

Вслед за бутылкой Самойлов вытащил кусок вареной колбасы, завернутый в бумагу, еще дымящуюся картошку, видимо купленную на перроне, соленые огурцы и три зеленых яблока.

– Закуска у меня есть, – профессор потянулся к сумке, в которую хозяйственная Люся уложила еду, как она выразилась: «на тебя и на того парня».

– Грамотно! – обрадовался доктор. – Жареная курица под спирт – это первое дело! Надо у проводника пару стаканов стрельнуть!

– Почему не три? – спросил профессор, указывая на приятеля Самойлова.

– Суворов спирт не употребляет. Правда, Суворов? Суворов мрачно взглянул на Самойлова и не ответил. Вася засмеялся и убежал к проводнику.

– Вы не потомок Александра Васильевича?

– Какого еще Васильевича? – хмуро спросил Суворов.

– Суворова. Который через Альпы переходил.

– Нет, не потомок. И фамилия моя не Суворов, а Багратион. Это дурак Самойлов меня с кем-то спутал.

– Багратион? – удивился Крюков. – Значит, вы потомок того самого Багратиона?

– Я сам тот самый Багратион.

Вернулся со стаканами Вася Самойлов.

– Ну, вот, – он взял бутылку и, отвинтив пробку, налил по полстакана себе и Крюкову. – За знакомство!

Спирт обжег горло. У профессора перехватило дыхание, и он замер с раскрытым ртом.

– Закуси, – доктор протянул Крюкову огурец. – Да ты, братец, совсем не умеешь спирт пить! Где-то тут был компот, на, запей!

Профессор запил компотом, закусил огурцом. Внутри желудка полыхал огонь.

– Это по первому разу всегда так, – объяснил Самойлов. – Вторая легче пойдет. Надо сначала выдохнуть, потом выпить, а затем вдохнуть! И сразу закусить.

– Ну и ну! – протянул Крюков. – Никогда раньше спирт не пил.

– Век живи, век учись. Ты кем работаешь?

– Я – профессор.

– Что, настоящий?

– А что, не похож?

– Ну, почему, похож. Был у нас один профессор. Голова у него была замечательная. Как куриное яйцо! И фамилия подходящая – Яйцев! Суворов, помнишь Яйцева?

– Я – не Суворов! – огрызнулся Багратион и полез на верхнюю полку. – Не приставай ко мне, ты, быдло!

– Ругается! – весело рассмеялся Самойлов и снова взялся за бутылку. – Ну, между первой и второй перерывчик небольшой!

– Я, наверно, больше не буду… – попытался отказаться профессор, но доктор отодвинул его руку.

– Я, как врач, прописываю! Когда одну выпьешь – это плохо, надо, как минимум, две!

– А почему вы своего приятеля Суворовым дразните? – спросил профессор.

– Я дразню? – удивился доктор. – Да вы что?

– Ну, его же фамилия Багратион…

– Товарищ Самойлов, – свесился с верхней полки Багратион. – Оградите меня, пожалуйста, от издевательств этого гражданина. То он меня Суворовым называет, то Багратионом, того и смотри Кутузовым назовет! А я не Кутузов! – он помахал пальцем перед профессорским носом. – Слышите, вы!

– Хорошо, – согласился Самойлов. – Кто ты сегодня?

– Я – король Франции Людовик ХIII. Если кто меня будет оскорблять, прикажу своим мушкетерам его повесить! Понятно?

– Так точно, Ваше Величество! – отрапортовал Самойлов и подмигнул профессору. – Да ты не волнуйся, он не буйный. Давай!

И они опрокинули еще по полстакана. Действительно, вторая порция пошла легче.

– Он что, сумасшедший? – шепотом спросил Крюков.

– Ну да, – обгладывая куриную ножку, сказал Самойлов. – Полный козел! Причем, ладно бы был кем-то одним, допустим Наполеоном, так нет, он каждые полчаса меняет свое амплуа. Сейчас он Людовик ХIII, а через час будет каким-нибудь Д'Артаньяном.

– И что же, вы с этим психом так и путешествуете? Его же изолировать надо?

– Так он по национальности – хохол. Как Украина от России отделилась, главврач постановил, всех хохлов – на фиг, пусть их хохлы и кормят! Вот я его и везу в Харьков.

– А почему так, в обычном поезде? Надо же, наверно, как-нибудь в спецмашине или еще как?

– Надо-то, надо, а денег-то нет! Вот и возит Вася Самойлов разных психов. Недавно киргиза вез в ихний Кыргызстан, а он себя Лениным считал. Не хочу, говорит, в Кыргызстан, хочу в Цюрих! Губа не дура, а! Я бы тоже не отказался в Цюрих съездить. Еще по одной?

Третий стакан прошел совсем легко. У профессора загудело в голове, купе подернулось легким туманом. Доктор, доедая курицу, рассуждал:

– Был у нас один психованный философ, так он вывел, что задница – это почти одна шестая часть человеческого тела. А, как известно, Советский Союз – это одна шестая часть земной поверхности. Следовательно, наша страна – задница Земли, и живем мы все в заднице! Еще по одной, профессор?

– Еще по одной, – с трудом выговаривая слова, согласился Крюков.

Они выпили еще по одной. Туман вокруг головы профессора сгустился, и Крюков уснул.

Багратион.

Он очнулся от того, что над ним кто-то стоял. Это был Багратион или, вернее, Его Величество Людовик ХIII. Крюков пару раз моргнул, помотал головой, полагая, что после спирта голова должна страшно болеть. Ан нет, голова была свежей, как после бани.

– Ваше Величество, – пробормотал профессор бывшему Багратиону.

Тот оглянулся назад и сообщил профессору:

– Тут никого нет. Никаких Величеств. Крюков сел.

– А вы кем сейчас будете?

– Я? – почему-то смутился Багратион. – Меня зовут Катя.

– Что вы говорите? – удивился профессор. – Вы – женщина?

– Да, – вяло согласился больной. – Я – любовница царя Петра.

– Это очень интересно, – согласился Крюков, вспомнив, что возражать психам опасно, – а сам царь Петр едет в соседнем купе!

– Правда? – недоверчиво спросил псих.

– Вот те крест!

– Он меня ждет, наверно?

– Конечно, ждет!

– И я к нему схожу?

– Конечно, сходи!

Багратион встал и подошел к двери. Постояв немного у зеркала, он обернулся и доверительно сообщил Крюкову:

– Знаешь, Алексашка, а ведь я его совсем не люблю!

И вышел. Крюков замер, ожидая скандала из соседнего купе, но все было тихо. Странно, подумал Крюков. Тут дверь растворилась и в купе властно вошел Петр I. Усевшись напротив профессора, царь строго спросил:

– Крюков, где моя Катька?

– Вышла, Ваше Величество, – заробел Крюков. – К вам, в соседнее купе.

– Видать, перепутала, – добродушно молвил царь, налив себе полный стакан. – Я слева, а она, должно быть, в правое купе зашла.

И царь опрокинул стакан в свой большой рот, занюхал рукавом, встал, наклонился и смачно поцеловал профессора в губы. От царя пахло перегаром и махоркой.

– Люблю! – сказал царь. – Заходи к нам в купе, министром будешь!

И Петр вышел.

«С ума можно сойти», – подумал профессор и проснулся.

Украинцы.

В купе сидели незнакомые Крюкову люди. Толстый мужчина с длинными усами сидел за столом в синем спортивном костюме и резал на газете сало. Такая же толстая женщина деловито распихивала по всем углам многочисленные тюки. Толстый мальчик с глупым лицом сидел на верхней полке и болтал ногами в грязных носках.

Профессор закряхтел и приподнялся на локте.

– Здравствуйте, – сказал он.

– Здоровеньки булы, – громогласно объявил толстяк.

– А что, Харьков уже проехали?

– А як же! – толстяк глянул на женщину. – Слышь, Оксана, шо этот москаль гутарит? Если мы Харькив не проехали, как бы мы тут с тобой окызались, раз мы в Харькове сели?

И украинец весело заржал.

У профессора дико болела голова.

– А доктор тут ехал, он что, уже сошел?

– А як же! Если б он не сошел, как бы мы сюда сели?

Профессор встал, задев за ноги сидящего на верхней полке мальчика.

– Мальчик, ты бы ноги убрал, а то пройти невозможно.

Мальчик неохотно поднял левую ногу, но его отец тотчас закричал:

– Микола! Сиди! Твое место! Уплочено!

Профессор Крюков покачал головой и вышел из купе. Закрыв за собой дверь, он услышал:

– Слышь, Оксана, этот кацап нам будет указывать, как сидеть? Ну, повезло с попутчиком!

Да, подумал Федор Иванович, повезло!

И профессор пошел в туалет. Окно в туалете было разбито, за окном мелькали поля. Вечерело.

Помыв руки, Крюков заглянул к проводнику. Тот играл в карты с другим проводником. Игра велась на щелбаны, выигравший звонко отбивал нужное количество на лбу проигравшего.

– Скажите пожалуйста, а чайку нельзя попить?

– Так ведь пили уже в восемь часов? Проспал что ли?

– Проспал, – признал Крюков.

– Бак вроде горячий, – смилостивился проводник. – Вот, возьми стакан, профессор.

– А можно я здесь попью? А то там в купе такая веселая семейка…

– Хохлы что ли? Толстые такие?

– Они.

– Садись, пей, – разрешил проводник и подкрутил ус. – Эти хохлы и меня достали. При посадке забили весь тамбур своими тюками, никому проходу не давали, да за постель заплатили своими купонами вонючими. И какая радость у них была по этому поводу! Сэкономили несколько рублей и счастливы, словно нашли чемодан с валютой! Жалко, мест свободных нет, я бы тебя пересадил.

– Да ладно, – смутился профессор. – Ничего страшного…

– Да, ночь перекантуешься, а завтра утром уже приедем.

– Спасибо вам, – сказал Крюков, допив чай.

– Не за что.

Профессор дошел до своего купе и немного постоял в коридоре. Из купе доносилось громкое ржание. Наконец, профессор решился и вошел. И от неожиданности онемел. Все его вещи были перекинуты на верхнюю полку, а на его месте лежала толстая Оксана. Увидев изумленного Крюкова, она лениво потянулась и объяснила:

– Мы решили вас попросить поменяться местами, а то я не могу на верхней полке.

– Попросить? – переспросил профессор. – По-моему, вы сначала поменялись, а потом решили попросить! И почему бы вам не поменяться с вашим мужем?

– У меня комплекция, – пояснил муж, пожирая большой бутерброд с салом, причем кусок сала был толще, чем кусок хлеба. – Я с верхней полки могу упасть!

– Вот, – Оксана показала на его пузо, как бы призывая это пузо в свидетели.

– Интересно, – столкнувшись с неприкрытым хамством, профессор Крюков обрел свое хладнокровие. – А почему из-за этого я должен страдать?

– Чего страдать-то? – пожал плечами украинец. – Всего ночь поспать на верхней полке, и все!

– Попрошу освободить мое место, – лекторским тоном скомандовал профессор.

– Как это освободить? – не поняла женщина. – Я же уже почти сплю.

– Это меня не касается.

– Грицко! Он меня прогоняет!

– А кого это касается? – доев свое сало, Грицко встал и прижал профессора к двери.

– Ах, вы так! – сказал Крюков и, выскочив из купе, побежал за проводником.

– Товарищ проводник! Мои соседи по купе заняли мое место и не желают освобождать!

– Сейчас! – сказал проводник и добил оставшиеся щелбаны. – Пошли, разберемся!

Они прошли в купе профессора. Оксана уже отвернулась к стене и громким храпом изображала, что спит.

– Что тут такое? – рявкнул проводник и подошел к Оксане. – Эй, толстуха, ну-ка, встать! Сейчас же освободить место для профессора!

– Я не могу спать на верхней полке, – заныла Оксана.

– Тогда спи под нижней, – разрешил проводник.

– Ладно, Оксана! – сказал ее муж. – С этими проклятыми москалями лучше не спорить, они – такие националисты!

Со стонами Оксана залезла на верхнюю полку, скинув вещи Крюкова на пол, и громко заявила своему сынишке:

– Видишь, Микола, какие москали сволочи! Хуже жидов!

– Вижу, мама, – отвечал маленький Микола.

– У вас есть свой харьковский поезд, – заявил проводник. – Купили бы билеты на него и ехали бы на тех полках, какие ваша душа пожелает! И чтоб профессора не трогать! Если он мне пожалуется, ссажу с поезда на фиг!

– Нацист! – пискнула сверху Оксана.

Грицко вытер жирные руки о штаны.

– Все русские – великодержавные шовинисты! – объявил он.

– Что ж, – сказал проводник, – великая держава может позволить себе даже шовинизм! Ложитесь, товарищ профессор.

Крюков лег и отвернулся к стене. В вагоне тут же погас свет. Хохлы еще минут двадцать что-то недовольно бурчали, а потом захрапели на три голоса.

Призрак поезда.

Украинский храп долго не давал профессору уснуть. Он ворочался, иногда даже уже погружался в сон, но очередное громкое хрюканье будило его. Наконец, он не вытерпел и вышел в пустой коридор.

Крюков постоял немного у темного окна, глядя на далекие огни, похожие на созвездия. Затем он неторопливо прошелся по коридору, вышел в тамбур, постоял там, слушая, как стучат колеса. Поезд мчался в ночь.

– Не спится?

Крюков оглянулся, но никого не увидел. Послышалось?

– Здесь кто-то есть?

– Есть, – эхом ответил чей-то голос.

– А кто?

В тамбуре медленно сформировался туманный человек в старинном фраке и цилиндре. Сквозь него была видна противоположная стена. В руке человек держал изящную тросточку.

– Я, – сказал он просто. – Призрак поезда.

– Призрак? – покачал головой профессор. – Это, наверно, опять мой сон.

– Почему вы так решили? – заинтересовался призрак.

– Ну, во-первых, призраков не бывает. Во-вторых, призраки бывают в старинных замках, а не в поездах. И, в-третьих…

– В-третьих, – мягко сказал призрак, – и первое и второе отпадают, поскольку я есть.

А кроме того, какая вам разница, существую я на самом деле или нет? Вам не спится, я тоже никогда не сплю, поговорим?

– Поговорим, – согласился профессор. – Значит, вы – призрак поезда. И что, в каждом поезде есть свой призрак?

– Не в каждом, – ответил призрак. – А вы садитесь!

Из тумана сформировались два кресла и столик с дымящимися чашечками кофе. Профессор и призрак сели. Кофе был великолепный.

– Очень вкусно, – похвалил Крюков, отпивая глоток.

– Благодарю, – наклонил голову призрак. – Мой фирменный рецепт. Приятно поговорить с интеллигентным человеком. Знаете, в тамбур все больше выходят покурить, плюются тут, кидают окурки, а в вагон мне, сами понимаете, заходить не с руки…

– Тяжелая у вас жизнь, – признал профессор.

– Да уж…

Они тихо-мирно посидели, допили кофе, затем профессор откланялся и пошел спать, хотя ему и так казалось, что он спит.

Проводник.

Федор Иванович вошел из тамбура в вагон и наткнулся на проводника. Тот задумчиво стоял в проходе, уткнувшись носом в оконное стекло, курил прямо в вагоне.

– А, профессор! Что, хохлы спать не дают?

– Да нет, просто бессонница.

– Если будут буянить, зови, помогу.

– Да ничего, до утра недолго осталось, а утром уже приедем.

– Это точно, – вздохнул проводник. – Черт, скучно-то как! Водки хочешь?

– Собственно… – замялся профессор и подумал: «А почему бы и нет?» – Хочу!

– Пошли.

Проводник и профессор вошли в купе проводника. На столике стояла початая бутылка «Столичной», открытые консервы. Проводник достал два стакана, желтых от чая, со стуком водрузил их на стол и налил до краев.

– Тебя как зовут, профессор?

– Федор Иванович. Федя.

– А меня Коля. Выпьем, друг Федя!

– Выпьем, друг Коля!

Они опрокинули стаканы. Помахивая передо ртом рукой, Коля протянул Крюкову вилку с наколотой шпротиной, профессор закусил.

– Хорошо пошла! – одобрил проводник. – Эх! Хорошо тебе, Федя! В Крыму будешь на солнышке греться. А мне назад, в Москву… Хорошо быть профессором, а?

– Ну, у вас тоже, наверно, профессия интересная. Путешествуете по всей стране. Много видите.

– Что я вижу? Вагон этот вонючий, два сортира, титан, да пассажиры-ублюдки.

– Ну, так уж и ублюдки, – смутился профессор.

– Не все, конечно, – согласился Коля, – но большинство. Возьми к примеру своих соседей. Разве это нормальные люди?

– Нет, – согласился Крюков.

– Националисты, – убежденно сказал проводник. – Петлюровцы. Они же нас просто ненавидят. Дай им волю, всех русских к стенке поставят.

– Странно, – заметил профессор. – И откуда это появилось в людях? Ведь вроде все свои, славяне, ан нет! Надо обязательно поделиться на хохлов и москалей…

– Кто тебе сказал, что мы для них свои? – спросил Коля. – Ты извини, профессор, но я езжу на поезде вот уже несколько лет, такого нагляделся! Эти славяне-хохлы хуже фашистов!

– Но на войне мы с ними сидели в одном окопе и были братьями, защищали одну Родину!

– Так то при Сталине! Под дулами пулеметов НКВД!

– Вы хотите сказать, что для интернационализма необходимо держать народы под прицелом?

– Ничего я не хочу! – отмахнулся Коля. – Дурацкий у нас разговор!

– Все-таки странно, – профессор задумчиво поскреб подбородок, на котором уже появилась жесткая щетина.

– Да черт с ними! Давай еще по одной!

– Давай.

Проводник разлил поровну остатки водки. За окном мелькали огоньки какого-то городка.

– Вздрогнем, как в подъезде!

Они выпили, закусили.

– Знаешь, – проводник подпер щеку рукой, – я ведь раньше студентом был. Учился себе в институте, а тут как раз закон вышел, чтоб студентов в армию забирать. Вот и забрили. А после двух лет армейского дубизма голова стала не та, учиться уже не хотелось, вот и стал проводником.

Дверь приоткрылась, и появилась миловидная пухлая брюнеточка-проводница в форме.

– Колька! Пошли к нам в вагон! Нам грузин один трехлитровую банку чачи презентовал!

– Пошли? – спросил проводник у Крюкова.

– Да нет, вы уж извините, – Федор Иванович развел руками. – У вас там молодежь, а я… Да и хватит мне на сегодня. Я вообще-то не пьющий.

– Не пьющих не бывает, – рассудительно сказала проводница. – На халяву все пьют.

– Завтра рано вставать. Я, пожалуй, пойду спать, – профессор встал и вышел в коридор. – Спасибо, Коля, за угощение.

– Да не за что!

Они пожали друг другу руки, и Коля, заперев свое купе, ушел с девушкой в соседний вагон.

Сердитый кролик.

Профессор Крюков быстро заснул, и ему приснился кролик. Кролик был ушаст, по-серому красив, красен глазами и, наверное, умен. Он сидел на столе, болтал ножками и круглоглазо смотрел на профессора.

– Добрый вечер, – поздоровался кролик. Уж по крайней мере вежливым он был, это точно.

– Вернее, доброй ночи, – весело сказал профессор: он любил приятные, сказочные сны. Они напоминали ему детство.

– Мудрое замечание, – похвалил кролик. – По мудрым замечаниям видно мудрого человека. Извините, вы кто будете по профессии?

– Я… – почему-то смутился Крюков. – Профессор.

– А в какой области?

– В литературной.

– Литератор, значит, – кролик посопел. – Не очень я жалую вашего брата.

– Что так?

– Пишите про кроликов всякую ерунду, потом читаешь и краснеешь, как рак.

– Это какую же ерунду?

– Вы же профессор! – воскликнул кролик, блестя глазами. – Возьмите, к примеру, «Алису в стране чудес» или там «Вини-пуха»…

– Ну, «Вини-пух», допустим, больше про медведей, – добродушно возразил профессор. Разговор с начитанным кроликом доставлял ему огромное наслаждение.

– Вот, вот! Ясное дело! – сердито закричал кролик своим тоненьким голоском. – Понапишут, выставят нас, кроликов, в дурацком виде, а потом еще говорят, что не про кроликов!

– Извините, – потупился профессор, как будто это он написал «Вини-пуха». – Я лично про вас ни разу не писал. Да и что в этом плохого? Есть книжки про кроликов, есть про медведей. Я недавно даже про ежиков книжку читал. Разные бывают книжки…

– Ну, знаете! – возмущению кролика не было предела. – Так можно много до чего договориться! Кролики-то в чем виноваты? Раз ты человек, то и пиши про своих, так нет, надо им про нас писать! Выставляют нас на всеобщее посмешище!

– Позвольте…

– Не позволю! – раздухарился кролик. – Я, может, тоже книжку напишу, и будет у меня там главный герой – человек. Вы, например. Вам будет приятно?

– Напишите, – предложил Крюков. – Если книжка будет хорошо написана, с большим интересом почитаю!

– Да? – кролик с сомнением глянул на Крюкова. – Честно?

– Честное профессорское.

– Ну, тогда я пошел. Некогда мне тут с вами прохлаждаться. Книжку надо писать! У вас, часом, морковки не завалялось?

– Нет. Яблоко вот есть.

– Давайте! – кролик ухватился за яблоко двумя лапами, с хрустом откусил и с забитым ртом проговорил: – Спасибо.

– Не за что! Заходите еще.

– Непременно. Занесу книжку почитать. Как напишу, так сразу и занесу!

И кролик, откусив еще кусок яблока, растворился в воздухе.

РАССКАЗЫ.

Дзэн-буддизм.

Федя и Юрик ехали в электричке. Не обращая внимания на мелькающие за окном деревья, друзья размышляли над дзэн-буддистской притчей, которую им недавно рассказал приятель Феди дзен-буддист Гоша. Юрик понемногу проник в смысл притчи и уже чуть было не просветлился, но тут вдруг ожил динамик и, дребезжа мембраной, деловито забулькал:

– В поезде категорически запрещается курить! За нарушение налагается штраф в размере до пяти рублей!

– Слушай, – сказал Юрик. – А ведь это тоже дзэновская фенька, еще покруче, чем эта притча! Ну, как может быть штраф до пяти рублей? Если, скажем, совсем скурил бычок, то пять рублей, а если только начал, то один?

В это время динамик внушительно добавил:

– Не проходите мимо нарушителей общественного порядка и правил проезда в электропоездах!

– Уй, класс! – в восторге вскричал Юрик. – Какой-нибудь гопник или даже целая толпа гопников нарушают порядок, а ты должен не проходить мимо, а их задержать! Один! Ну, допустим, ты каратист. Скрутил их, дал по башке, привел в милицию, а они на тебя в суд, мол, избил! И отмывайся потом! А если не каратист, то сам по башке получишь! И вообще, что значит «не проходите мимо»? Может имеется ввиду, что надо присоедиться и тоже нарушать общественный порядок?

Динамик не переставал радовать и выдал еще одну реплику:

– Двери нашего поезда автоматические, не прислоняться к дверям!

– О! Еще корка! Где это они видели другие двери? Уже, по-моему, лет двадцать прошло с тех пор, как двери в электричках были неавтоматические, а объявлять не перестают! Очень круто! Но со штрафами до пяти рублей – это самое грамотное! Например, если «Беломором» воздух отравляешь – плати пятерку, а «Гаваной» – трояк! А то вообще, куришь в первом вагоне – пять рублей, в середине поезда – три, в последнем вагоне – рупь. Или…

– А пошли они в задницу со своими штрафами, – сказал Федя.

Да, Федя был настоящим дзэн-буддистом!

Козел.

Федя и Костик ехали в троллейбусе и оживленно обсуждали достоинства блондинки, с которой Костик недавно познакомился. Троллейбус остановился, со скрипом развернул ржавые двери, и в салон ввалился в задницу пьяный мужичонка с разбитой в кровь рожей. Мужичонка плюхнулся на сидение впереди друзей и, обернувшись, спросил окровавленным ртом с выбитыми передними зубами:

– Мужики! В Перово когда мне слезать?

– Ты что, мужик! – воскликнул Костик. – Да ты совсем в другую сторону едешь!

– Да, – согласился мужик. – Стоял на остановке, никого не трогал, подошли, дали… Но я ему тоже врезал! А Перово через скоко остановок?

– Говорю тебе, не в ту сторону троллейбус едет.

– Как не в ту? В Перово мне надо!

– Перово в другой стороне! Ты вообще не на тот автобус сел.

– Как не на тот? – мужик омерзительно ухмыльнулся, отчего левая сторона его лица, будучи огромным лиловым синяком, еще больше полиловела. – В Перово я еду.

– Тебе сейчас вылезти надо, сесть в другую сторону, доехать до конечной, а там пересесть на любой трамвай в сторону Перово.

– Во, и я говорю, Перово!

– Да не в Перово наш трамвай едет!

– Я еду в Перово, – заявил мужик и вытер грязным рукавом соплю. – А раз я еду, как трамвай может не ехать? Стою на остановке, подошли, дали… Но и я тоже… А Перово-то когда?

– Мужик, – проникновенно сказал Костик. – Я бы тебе тоже в морду дал, если б тебя уже не отоварили. Это не в Перово троллейбус!

– Ты меня не путай, – не унимался мужик. – Стою, дали, но и я… А Перово… Скоко остановок-то? Ну, скажи, жалко что ли?

– Кретин! – воскликнул в сердцах Костик. – Не туда ты сел, сколько раз тебе повторять! Перово в другой стороне!

– А я в Перово еду. Ведь это в Перово трамвай? В Перово. Я там живу.

– Это не трамвай, – устало махнул рукой Костик.

– Ну, автобус, – согласился мужик. – А Перово вы мне скажете когда?

– На следующей тебе слезать, – вмешался в разговор, молчавший до сих пор, Федя.

– Перово? – спросил мужик.

– Перово, Перово.

– Во! Нашелся-таки нормальный человек! Я ж знал, что в Перово едет автобус! Живу я там! А этот мне тут говорит: в другую сторону! Не в Перово! Гад какой!

И на следующей остановке разговорчивый мужичок вылез из троллейбуса и тут же упал под лавку.

– Козел какой-то! – сказал Костик.

– Козел, – согласился Федя.

Больше они этого мужика никогда не видели.

Белоснежка.

Сан Саныч Сердюков возвращался из командировки в прескверном расположении духа. Недобрым словом поминал он своего соседа по гостиничному номеру Николая. Сосед попался Сан Санычу веселый, словоохотливый и мастер рассказывать анекдоты. Особенно любил Николай анекдоты типа «возвращается муж из командировки». Нехорошо становилось на душе у Сан Саныча после каждого такого анекдотика! Ибо дома осталась жена…

Неторопливый поезд наконец прибыл на вокзал. Сан Саныч подхватил чемодан под мышку и, расталкивая голосистых украинцев, грузинов в больших кепках и прочих гостей столицы, бросился на стоянку такси.

«Возвращаюсь я из командировки…» – вертелось у него в голове и весьма реалистично представлялись сцены, в которых он может застать свою жену, вернувшись из командировки.

Выскочив из такси у своего подъезда, Сердюков бегом устремился к лифту и поднялся на свой девятый этаж. С нехорошим предчувствием, от которого мурашки ползли по позвоночнику, Сан Саныч вынул ключи и, стараясь не шуметь, отворил дверь. К двери, как оказалось, была прислонена швабра, которая с грохотом упала на пол. В коридор вышла жена Сердюкова.

– Саша! Приехал! А я тебя не ждала так рано!

Сан Саныч обнимал жену, а сам бдительным оком обвел коридор в поисках вещей постороннего мужчины.

– Есть, наверное, хочешь? – спросила жена.

– Хочу, – сказал Сан Саныч.

Жена упорхнула на кухню, а Сердюков прошел в комнату, припомнил один из анекдотов и заглянул под кровать. Там никого не было.

«В шкафу, – подумал он, вспомнив еще один анекдот. – Скажет, в трамвае едет…».

В шкафу также было пусто. Только из висящей на вешалке шубы выпорхнула толстая сытая бабочка моли.

Сердюков вышел на балкон. Там тоже никого не висело, уцепившись за край. Да и какой дурак, спрашивается, повиснет на девятом этаже?

«Где же? – подумал Сан Саныч. – А! В ванной!».

И пошел якобы мыть руки. Ванная комната также была пуста. Никто не мылся, весь облепленный хлопьями пены, никто не сидел на унитазе, читая газету «Правда». Пришлось Сердюкову просто помыть руки.

Сан Саныч перебрал в уме список анекдотов про мужа из командировки и был вынужден признать, что на этот раз ни один из них ему не подходит. Подвала у них в квартире нет, чердака тоже…

«Черт! – подумал Сан Саныч. – Запудрил мне этот Николай мозги своими проклятыми анекдотами!».

Сан Саныч плотно поужинал, посидел у телевизора и со спокойной душой лег спать рядом с любимой женой.

Поздно ночью, когда луна заглянула в комнату из-за занавески, из стоящего на серванте кувшина вылез маленький человечек в зеленом полукафтане. Человечек отряхнулся от пыли, чихнул и осмотрелся по сторонам.

– Мужики! – шепотом позвал он. – Вылазь! Все спокойно!

Из разных щелей и закутков вылезли еще шестеро маленьких человечков. Подтянув штаны, они бесшумно направились в коридор. Внизу, около входной двери, в стене была проделана небольшая дыра, прикрытая бархатной тряпочкой. Один за другим, человечки пролезли в дыру и оказались на лестнице.

– Ну и осел, муж у этой Белоснежки! – уже не скрываясь, молвил тот, что вылез из кувшина. Его приятели весело заржали тоненькими голосами.

И семь гномов весело поскакали вниз по лестнице. А Сан Саныч Сердюков безмятежно спал, прижимаясь к теплому боку своей верной супруги…

Граната для мэра.

Воскресное утро выдалось радостным и солнечным. Семья Мормышкиных сидела за столом, завтракала. Папа Мормышкин во главе стола важно чистил яйцо вкрутую, мама мазала маслом бутерброд, а маленький Славик не желал кушать манную кашу.

Внезапно в дверь позвонили. Славик, взвизгнув, бросил ненавистную кашу и кинулся открывать.

– Славик! Вернись к каше! – грозно рявкнула мама, и мальчик удрученно вернулся к столу.

Дверь пошел открывать папа.

За дверью стоял симпатичный молодой человек в круглых, как у Джона Лен нона, очках. В его руках была большая жестяная банка с прорезью в крышке.

– Добрый день! – вежливо поздоровался молодой человек.

– Здравствуйте, – вымолвил Мормышкин.

– Не желаете присоединиться добровольными пожертвованиями к доброму делу?

– Нет, – честно ответил Мормышкин. – А какое дело?

Из кухни вышла мама, вытирая руки о передник.

– Народ собирает деньги, чтобы купить гранату для мэра.

– Для какого мэра? – спросила мама.

– Для нашего, московского!

– А зачем мэру граната? – поинтересовался папа.

– Кто вам сказал, что она ему нужна? – удивился молодой человек. – Наоборот! Это нам она нужна! Соберем денег, купим у мафии гранату и кинем в мэра.

Ведь этот гад до чего довел Москву? Весь центр продан иностранцам, все кругом загажено, исторические памятники разрушаются, в магазинах – хоть шаром покати! Да что вы, сами не знаете?

– Да, – оценил Мормышкин. – Это, действительно, доброе дело! Дай ему десять рублей, Маша!

– Спасибо, – поблагодарил молодой человек и пошел звонить в следующую квартиру.

Мормышкины вернулись к столу очень довольные собой. Еще бы! Всего за десять рублей поучаствовать в добром деле!

Славик тоже был счастлив. Пока родители стояли в коридоре, он успел выплеснуть манную кашу в окно.

А за окном весело сияло летнее солнышко…

Демонстрация.

Маленький Павлик вместе с мамой шагал в рядах празднично одетых демонстрантов, размахивая флажком в одной руке и держа в другой шарик на ниточке. Красивый круглый шарик рвался в небо, трепетал на ветру, как живой. Радостный Павлик весело смеялся и вместе со всеми кричал «Ура!».

Но вдруг шарик лопнул!

От неожиданности Павлик остановился и заплакал.

– Что случилось? – спросила мама.

– Шарик лопнул, – всхлипывал мальчуган, растирая горькие слезы по лицу.

– Вот тебе новый шарик, – сказала проходящая мимо тетя и вручила Павлику шарик – продолговатый, зеленый.

– Мой был круглый! – протянул мальчик, разглядывая шарик. – А этот такой противный, длинный, как сосиска!

– Не хнычь, – одернула мама Павлика, и они пошли дальше.

Павлик надулся и шел молча, хмуро поглядывая на шарик. Наконец, он решился, снял с рубашки значок с портретом дедушки Ленина и острой иголкой проткнул противный зеленый шар.

Тот не замедлил взорваться, и Павлик удовлетворенно выбросил его остатки вместе с ниточкой в сторону трибуны, на которой отцы города приветствовали ликующих демонстрантов.

Демонстрация продолжалась…

Колдун.

Инженер Сильвуплюев присел на лавочку возле пятиэтажного кирпичного дома, закинул ногу на ногу и, пригревшись на солнышке, блаженно раздумывал, чем бы ему сегодня заняться.

Из подъезда вышел старичок в драповом пальто с палочкой. Старичок неодобрительно посмотрел на инженера Сильвуплюева и поплелся по дорожке.

«Странный какой-то», – подумал инженер и тут же забыл о старичке.

Но через минуту из подъезда вышел тот же самый старичок. Все так же неодобрительно посматривая на Сильвуплюева, он проковылял мимо и скрылся с глаз.

– Однако! – сказал вслух инженер Сильвуплюев. – Близнецы, наверно?

И тут из подъезда опять вышел старичок.

– Эй, дед, – спросил изумленный инженер, – ты чего туда-сюда ходишь? Колдун что-ли?

Вдруг дед стремительно превратился в самурая с мечом. Самурай дико завизжал, замахнулся на инженера Сильвуплюева. От неожиданности Сильвуплюев перекувырнулся за лавку на газон. Злобный японец изрубил лавку на кусочки, превратился в старичка и поплелся прочь, постукивая палочкой.

«Черт! – подумал инженер Сильвуплюев, вставая с земли и потирая ушибленное плечо. – Сколько раз говорил себе: не связывайся с колдунами! Н-да…

И инженер Сильвуплюев пошел домой. Там поспокойнее…

Конопушки.

Сколько себя помнил, Петька Анисимов всегда был рыжим и конопатым. И хотя его никто не дразнил: «Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой!» – Петька был здоровый бугай, и его боялись, но он ясно видел, что каждый именно так и думает: «Рыжий, рыжий, конопатый…».

И с самого раннего детства Анисимов мечтал избавиться от проклятых конопушек. Наконец, он не вытерпел и поехал в салон красоты.

Из салона Анисимов вышел другим человеком. Черные, как смоль, волосы. Конопушки исчезли без следа. Даже нос вместо прежнего курносого стал красивым интеллигентным носом с горбинкой.

Анисимов, млея от счастья, полюбовался на свое отражение в витрине и, весело посвистывая, зашагал по улице. И вдруг:

– Жиды проклятые! Довели страну и еще свистят!

Анисимов обернулся. Ублюдочного вида подросток плюнул в его сторону и бросил:

– Чего смотришь, еврейская морда?

– Кто, я? – не понял Анисимов.

– Ну, не я же! Вы, пархатые, все такие тупые!

– Ты чего, парень? – возмутился Петька. – Никак по морде захотел?

– О, он еще и угрожает! – заорал подросток. – Ребята! Жиды наших бьют!

Из подворотни выскочила толпа затянутых в черную кожу молодцев.

– Наших, это кого?

– Это меня, – пояснил подросток. – Вон тот, махровый!

– Понятно! Бей жидов, спасай Россию!!! – добры молодцы накинулись на бедного Анисимова и избили его до потери сознания.

– Эх! – пожалел Петька, лежа под капельницей. – Дернул меня черт зайти в этот салон красоты! Лучше бы я был рыжим, конопатым!

Стрелок.

К Сидорову постоянно на улице приставали мужики.

– Дай закурить!

Мужики требовали закурить так, как будто некурящий Сидоров просто обязан их угощать сигареткой, а когда Сидоров отказывал, недовольно бурчали:

– Все вы, очкарики, такие! Сигаретку пожалел! А некоторые даже угрожали:

– Дать бы тебе в репу, жмот!

Последнее Сидорову особенно не нравилось. Он нутром чуял, что придет время, когда какой-нибудь мужик не ограничится угрозами, а и даст «в репу». Поэтому, пока не поздно, он решил носить с собой пачку сигарет и, когда стреляют закурить, угощать.

Сидоров купил одну пачку, она кончилась за день. Купил вторую, и она кончилась весьма быстро.

– Так дело не пойдет, – задумался Сидоров. – Этак и разориться не долго! Половина зарплаты на одни сигареты уйдет! И ладно бы я сам курил, так ведь нет, уйдет на разных козлов!

Решение пришло само собой.

– Эй, мужик! Дай закурить! – потребовал Сидоров у первого встречного.

– Не курю.

– Все вы такие, очкарики! Сигаретку пожалели! – и к следующему: – Эй, мужик, дай закурить!

Сигаретная пачка Сидорова быстро наполнилась. Теперь Сидоров ходил по улицам, не опасаясь, что ему дадут «в репу»! Он был готов каждого угостить сигареткой.

Вот только стрелять у него перестали, так как Сидоров всегда стрелял первым!

Чудовище.

Картошкин впопыхах оглянулся, сдернул с плеча автомат и выпустил по кустам очередь. Кусты немедленно затрещали, и оттуда вывалилось нечто огромное, серое, напоминающее помесь бегемота с осьминогом, только ног было гораздо больше – штук сто! Этакий многоног! Картошкин выпустил еще одну очередь, пули с хлюпом входили в студенистое тело, но на многонога это не производило особого впечатления. Своими восемью глазами он уставился на Картошкина, левый глаз в верхнем ряду подмигнул, раскрылась огромная смрадная пасть, полная черных треугольных зубов.

– У-у!!! – издало звук чудовище.

– Ну, сволочь! – закричал Картошкин, отбрасывая автомат с опустевшим магазином. – Врешь, не возьмешь!

И, отцепив от пояса фанату, он метнул ее в зубастую пасть, а сам ловким прыжком нырнул в кусты и прижался к сырой земле.

Граната рванула, по веткам прошелестели смертоносные осколки, и Картошкин, приподняв голову, выглянул из кустов.

Чудовище исчезло. Лишь дымящиеся тут и там куски студня быстро испарялись на солнце.

– Получил! – злорадно закричал Картошкин. – Будешь знать, как нападать на советского солдата в карауле!

К месту происшествия уже спешила поднятая по тревоге рота…

Никто не поверил рядовому Картошкину, что на него напало этакое чудище. Картошкина долго допрашивали, как он посмел расстрелять весь магазин автомата и испортить гранату, и в конце концов посадили «на губу».

Я бы тоже не поверил.

Шахматист.

Мормышкин задумчиво потеребил свой крупный нос, почесал в затылке, взвесил все «за» и «против» и передвинул слона на Е-6. Компьютер поскрипел дисководом и через секунду отозвался: Мат!

– Вот скотина! – в сердцах воскликнул Мормышкин. – Постоянно меня обувает!

Да, сколько Мормышкин не играл с компьютером в шахматы, умная машина всегда его обыгрывала. Обыграть компьютер стало у Мормышкина навязчивой идеей. Он записался в три шахматные секции, всюду – на работе, в электричке, дома – играл сам с собой в маленькие магнитные шахматы или разбирал задачи из шахматных журналов. Через год, основательно натренировавшись, поднабравшись теории и на практике обыграв всех пенсионеров во дворе, Мормышкин снова сел к компьютеру. Ловко разыграв испанскую партию, он провел пешку в ферзи и через два хода смачно влепил глупой машине красивый мат!

– Наконец-то я его обул!

Счастью Мормышкина не было границ. Он бегал по лаборатории, возбужденно подпрыгивал и весело смеялся. Хорошо, начальство не видело, а то сочли бы его за придурка и вызвали бы «скорую».

А компьютер все так же равнодушно мерцал экраном, триумф Мормышкина был ему абсолютно до лампочки.

«Обувший» компьютер Мормышкин выключил машину и в самом распрекрасном настроении поехал домой.

Однако как мало надо человеку для счастья!

В электричке.

Вовка сложил газету и последний раз взглянул в окно, где мимо поезда пробегали деревья и уже начал пробегать знакомый желтый забор, по которому Вовка ориентировался, что скоро его станция. Засунув газету в карман, Вовка поднялся и, хватаясь за ручки на лавках, пошел в тамбур – на выход. В тамбуре стоял толстый противный мужик с поросячьим лицом. Выпуская целые тучи вонючего дыма, мужик курил отвратительную «беломорину».

– Товарищ, – вежливо сказал Вовка, который сам не курил и абсолютно не выносил папиросного духа. – Вы читать умеете?

– Ну! – хрюкнул «товарищ».

– Вот тут специально для таких, как вы, висит табличка «Не курить!». Вы что, не можете дождаться, пока на улицу выйдете?

– Что? – противный мужик дыхнул Вовке прямо в лицо. – В вагоне сиди, козел!

– Извините, но мне сейчас выходить, поэтому я тут и стою. Но это никоим образом не значит, что я должен дышать вашим никотином.

– Да не дыши! – заржал мужик. – Кто тебе не дает?

– Тут написано «Не курить!», а вы курите!

– Ты что, сильно грамотный, – прищурился мужик. – Больше всех надо, да?

– Просто противно нюхать этот дым.

– Да мне наплевать!

– А вот если я тут пукну, каково вам будет? Кстати говоря, таблички «Не пукать!» тут нет, так что имею право. А?

– Да пошел ты!

– Ну что ж, – философски вздохнул Вовка. – Вы сами напросились, пеняйте на себя!

И Вовка оглушительно пукнул.

Густая вонь заполнила тамбур. Толстый курильщик выронил «беломорину», закашлялся и, схватившись за горло, упал без сознания. Запах распространялся, пассажиры, зажимая носы, побежали в соседние вагоны.

Вовка сочувственно покачал головой.

– Из-за одного мерзавца с папиросой столько людей терпят такие неудобства! – и Вовка пнул валяющегося на полу мужика по заднице.

Электричка подъехала к станции, двери раздвинулись, и Вовка вышел на свежий воздух.

Не курите в электричках, друзья! Можно нарваться на Вовку…

Вечер.

– Давид! Домой! – раздалось с балкона одного из этажей девятиэтажного дома. – Пора ужинать!

«Придумают же имечко, – с неудовольствием подумал Поликарп Каллистратович, – и откуда только выдрали такое: Давид?!».

Поликарп Каллистратович подошел к своему подъезду и не смог сдержать возмущение при виде написанного на двери неприличного слова.

– Ну, сволочи! Развелось грамотеев, все двери порасписали!

Войдя в темный подъезд, Поликарп Каллистратович споткнулся о пустую бутылку из-под портвейна.

– Какие скоты! Мало того, что пьют в подъезде, так еще и бутылки кидают честным людям под ноги! И электрик – гад. Лампочки все побиты, а он не чешется!

Поликарп Каллистратович прошел к лифту и убедился, что тот не работает.

– Лифтера расстрелять надо! – в сердцах воскликнул Поликарп Каллистратович. – Лифт никогда не работает! И за что только ему деньги платят! Какое безобразие!

Тяжко вздыхая по поводу окружающих его безобразий, Поликарп Каллистратович поднялся на свой третий этаж, открыл дверь и замер.

– Гражданин Черемушкин? – спросил стоящий в коридоре человек в форме, при ближайшем рассмотрении оказавшийся майором КГБ. Еще двое в форме вынимали из заветного тайника пачки денег и золото.

Сердце Поликарпа Каллистратовича упало.

– Вы арестованы, – сказал майор.

Так органы госбезопасности раскрыли еще одного главаря мафии.

Все началось.

Все началось с того, что Семен Иванович решил сходить на рыбалку. «Наловлю рыбки, ушицы сварю», – думал он, копая червей.

Семен Иванович выбрал место на высоком бережку, возле леса, сел, плюнул на червяка, нацепленного на крючок, и закинул его в воду. Червяк нехотя опустился на дно и притворился мертвым. Мимо проплывал карп. «Склюет», – подумал червяк. «Склюю», – подумал карп. И склевал. Семен Иванович ловко подсек и вытащил рыбу на берег. «Попался», – затосковал карп. «Попался!» – порадовался Семен Иванович и кинул карпа в котел с водой. Уха закипела. Запах был такой, что слюни текли даже у комаров. На запах из леса вышел медведь. Семен Иванович выронил миску с ухой и подумал: «Сожрет!». «Сожру», – согласился медведь. Съев незадачливого рыболова, медведь выплюнул три медных пуговицы и побрел в лес. В лесу его поджидал охотник. «Убьет», – понял медведь. «Убью!» – потер руки охотник, поднял ружье и выстрелил. В медведя он не попал. Ломая кусты, зверь бросился в чащу и там умер от страха. Пуля, пролетев мимо медведя, пригвоздила к дереву ни в чем не повинную муху. Промазавший охотник прилег под кустом и умер с горя.

А все началось с того, что Семен Иванович решил сходить на рыбалку…

Гопники.

– Эй, козел, дай закурить! – послышалось сзади, и Витя оглянулся. Его догоняли четверо здоровенных парней.

«Гопники», – подумал Витя и, ответив– Не курю, – прибавил шаг.

– Тогда дай рубль до понедельника! – не отставали гопники.

– Нету денег! – соврал Витя и побежал.

– Стой! Куда! – припустили за ним гопники.

Витя на бегу вытащил из кармана лимонку, не оглядываясь, бросил назад, и тут же нырнул в кювет, прижавшись к сырой, пахнущей осенью земле.

Рвануло.

Витя вылез из канавы и, не задерживаясь, пошагал дальше.

– Сволочи, – думал он вслух, на ходу очищая пиджак от грязи. – Такую отличную фанату испортил…

Конец света.

28 октября 1992 года от Рождества Христова слесарь Бобиков ожидал конца света. Где-то он услышал или в газете прочитал, что наступит конец света, и поверил в это всей душой.

Утром 28-го Бобиков сбегал в церковь, причастился, налил в бидон три литра святой воды, вернувшись домой, вытащил из кладовки заранее заготовленный фоб и стал ждать.

– Во сколько, интересно, наступит конец? – размышлял Бобиков. – Ясно, не утром. Людям же надо в церковь сходить, то да се… Да и днем, скорее, не станет Господь начинать такое длинное дело, ему ж и пообедать надо, и вздремнуть опосля обеда… А вечером? Да, вечером самый раз! Если б я был Господом, только по вечерам и усфаивал бы концы света!

Рассудив таким образом, Бобиков вытащил из серванта заветную бутылку водки и поставил на стол, рядом со святой водой. Бутылку он хотел взять с собой, чтобы на проходной в рай угостить Святого Петра.

– А чо! Скажу ему: «Давай выпьем, Петруха!» – думал он. – Сядем, как люди, нальем, опрокинем!

Святой водичкой запьем, а там смотришь и сам Христос к нам присоединится. На троих-то оно сподручней! Нальем, опрокинем… Красота!

Рот Бобикова наполнился слюной. Он с вожделением посмотрел на бутылку и сглотнул.

– Нет, – отогнал он навязчивую мысль. – Если я попробую, то бутылка будет початая, Святой Петр может обидеться. Скажет: «Ты что, Бобиков, меня не уважаешь?».

Бутылка была очень соблазнительная. Слесарь еще раз сглотнул и сообразил:

– А если отпить, а потом долить святой водой? Немножко разбавлю, Святой Петр и не заметит!

Бобиков подскочил к столу и, отвинтив пробку, отведал желанного напитка прямо из горла.

Побулькивая, полбутылки перелилось в Бобикова.

– Ах ты черт! – неприятно поразился он, увидев, что натворил. – Ни хрена не осталось! Теперь Святой Петр точно обидится! Надо же! Нечистый попутал!

Огорченный Бобиков, справедливо рассудив, что не стоит угощать такого солидного человека, как Святой Петр, полбутылкой, допил остатки водки, запил литром святой воды и завалился спать в свой новенький сосновый гроб, совсем забыв про грядущий конец света.

А конец света так и не наступил 28 октября 1992 года…

Автобус № 385.

Двери со скрипом распахнулись, и измаявшиеся граждане и гражданки со звериными лицами бросились на абордаж. Организовалась свалка. Здоровые мужчины повисли на дверях, стараясь, оттолкнув всех остальных, проникнуть в желанные автобусные внутренности.

Подбежала дохлая старушка с сумочкой в руке и с криком: «Я ветеранка и инвалидка Отечественной войны!» начала бить сумочкой по головам. Мужчины отваливались, как спелые груши, и падали под колеса автобуса. Наверно, у бабки в сумке лежали гантели. Ветеранка, расчистив дорогу, забралась в салон, и оттуда послышался ее крик: «Молодой человек! Уступите место!».

А у дверей уже снова толпились. Двое мужичков чего-то не поделили и, проорав друг другу несколько раз «Пойдем выйдем!», так и не заходя в автобус, отошли в кусты, и оттуда послышались сочные удары.

«Галошу потерял!» – заорал седенький дедок, только что чудом пропихнувшийся в автобус, и полез против течения. Его затоптали, потом подняли, вытерли сопли, дали в руки галошу и уступили место.

Последним удалось втиснуться мне. Двери повторили свой немузыкальный скрип и закрылись. Слава КПСС! Поехали!

Кто-то завизжал, что ему отдавили ногу, кто-то посочувствовал, что, мол, так тебе и надо.

«Молодой человек! Уступите место!» – по-прежнему была чем-то недовольна старушка. Молодой человек мастерски изображал, что спит.

«Передавайте за проезд!» – надрывался в микрофон водитель.

Народ толкался, давился, возмущался. И ехал. Кто на работу, кто в Москву.

А я стоял, прислонившись к дверям, полуобняв прижатую ко мне незнакомую девушку, и делал вид, что это так случайно получилось. Впрочем, девушка не возражала. И мне было на все наплевать.

Басня.

Однажды большая щука поймала маленького карася. Приплыла домой и приготовилась поужинать.

– Эй, щука! – пропищал вдруг карась. – Что же это, на ужине только мы вдвоем будем присутствовать? Это нехорошо! Что соседи-то подумают? Да и скучновато нам будет без веселой компании! Сходила, пригласила бы кого-нибудь…

– Кого? – заинтересовалась щука.

– Да хоть рыбака. Я видел, он на берегу сидит, скучный такой. Наверняка, не откажется от ужина!

– Хорошая мысль! – одобрила щука и уплыла за рыбаком. Больше она не вернулась.

Никто не возвращается…

Броневик.

Броневик валялся на свалке. Весь ржавый, без колес, он лежал на боку, загаженный нахальными голубями. В некогда грозные амбразуры давно уже не глядели дула пулеметов, внутри давно уже никто не сидел, да и сидений не осталось. Даже мотор уперли еще году в тридцать седьмом…

А когда-то с этого броневика выступал сам Ленин! Обидно было броневику. Попользовались, попользовались и забыли!

За соседней горой мусора, в которой активно ковырялся рыжий с проплешинами кобель без хвоста, валялся памятник Ленину с отбитой рукой, которая так любила указывать путь в светлое будущее. Обидно было памятнику великого Ленина.

Странно. Ему-то на кого обижаться?

Граф Толстой.

К старости граф Толстой Лев Николаевич, тот самый, что написал знаменитый на весь мир роман «Война и мир», полюбил ходить «в народ». Соберет, бывало, в воскресенье крестьян, человек этак десять, и идет в лес.

В костре печется картошечка, украденная крестьянами на полях помещика Зюзюкина, а граф Толстой толкует с мужиками о том, о сем. Душевно так толкует. Потолкует, потолкует, а потом использует мужицкие словечки в своих произведениях, дабы на настоящую жизнь было похоже.

Хитромудрые мужики охотно делятся со Львом Николаевичем своими насущными проблемами, зная слабость графа, частенько вставляют в разговор трехэтажные выраженьица, что приводит Толстого в восторг, а сами все ждут, когда барин достанет из-за пазухи большую бутыль самогона.

Наконец, картошечка поспевает. Длинной палкой граф Толстой выкатывает из костра пахнущие дымом румяные картофелины и раздает своим собеседникам. Не забывая благодарить доброго барина, крестьяне перекидывают горячие картофелины из ладони в ладонь, чтоб остыли, и смотрят, как Лев Николаевич достает долгожданную бутыль и граненый стакан.

Налив до краев, граф Толстой выкушивает ясной, как слеза, жидкости, крякает и передает стакан и бутыль крестьянам. Те пускают их по кругу, по очереди опорожняют стакан, крякают, как господин граф, и утирают рот рукавом. К графу бутыль возвращается уже пустая. А он кушает вкусную рассыпчатую картошку и с гордостью думает:

«Нет, чтобы не говорили разные там господа из Санкт-Петербурга, а все-таки русский народ – великий народ! И я – часть его!».

Граф Толстой любил русский народ. И русский народ любил графа Толстого. Особенно по воскресеньям!

Картошка.

– Товарищи! – объявил Генеральный Секретарь ЦК КПСС товарищ Горбухин. – В связи с перестройкой и новым мышлением я хочу сообщить вам новость: ЦК КПСС в полном составе едет на картошку в подмосковный колхоз «Заветы Ильича». Вопросы есть?

– Есть, как не быть! – приподнялся член Политбюро ЦК КПСС товарищ Плюньков. – И Политбюро едет?

– Я же сказал: в полном составе! Политбюро – в первую очередь!

– А у меня грыжа, – протянул Плюньков, хватаясь за бок, как будто его прихватило.

– И у меня! – вскочил еще один член Политбюро товарищ Ширинкин, размахивая длинными руками. – А также дистрофия в острой форме!

– И у меня! И у меня! – закричали другие товарищи.

– Товарищи! – проникновенно сказал Генеральный Секретарь. – У меня тоже печень больная и еще импотенция. Ну, и что? Никаких отговорок не принимается! Завтра к Кремлю подгонят «Икарус» и нас отвезут на поля. Всем одеться по-походному, не забыть резиновые перчатки, чтобы собирать картофелины…

– Товарищ Зайчиков, вы опять заснули на заседании Политбюро Центрального Комитета?! Товарищ Зайчиков, что с вами?

Вы думаете, Зайчиков спал? Нет, он умер.

Он.

Мы вышли из метро. Мой спутник огляделся по сторонам и устремился к тихо стоящему в уголке бритому под бобрик типу в кремовой рубашке с красным галстуком.

– О! Вот он.

Я последовал за ним. Рядом с типом, делая вид, что просто так гуляют, прохаживались разнообразно одетые юноши и девушки.

– Привет!

– Привет, – буркнул бобрик, пожимая руку моему приятелю и сверля меня взглядом серых внимательных глаз. – Это еще кто?

– О! Это свой чувак.

– Не стукач?

– Не! Журналист. Хочет о нас написать!

– А, – успокоился бобрик. – Ну, ну. Очередная толпа вывалилась с эскалатора и подкатила к нам.

– Привет! Привет! – все пожимали друг другу руки. – Куда идем?

– Тс-с! – бобрик осмотрелся по сторонам. – Сейчас должен прийти проводник.

– А сегодня точно ОН будет выступать?

– Говорят…

– А я слышал, ЕГО недавно в Питере менты свинтили?

– Не, это был не ОН…

Такие разговоры велись и слева и справа. Дабы не выделяться, я спросил у стоящей рядом девушки с ярко накрашенными губами:

– ОН – это правда тот самый ОН?

– А кто же еще?! – девушка смерила меня презрительным взглядом. – Ну, конечно же, ОН!

– А вы ЕГО уже видели?

– Только на фотографии. И записи слышала. А живьем – первый раз. Но я от НЕГО тащусь!

На лице девушки был прямо-таки религиозный восторг.

– Проводник! – пронеслось по уже достаточно внушительной толпе.

– Наконец-то! – воскликнул бобрик. – Сколько можно ждать? Нас тут уже такая толпа, что того и смотри менты заинтересуются!

Проводником оказался долговязый очкарик, обмотанный шарфом. Он поздоровался с бобриком, кивнул еще нескольким знакомым.

– Собрались? Все проверенные? Ментов переодетых нет?

– Все свои, – заверил бобрик.

– Пошли!

Вслед за проводником мы долго блуждали по глухим закоулкам и подворотням, прятались при виде милицейских машин, проходили несколько раз по одним и тем же улицам. «Конспирация», – уважительно подумал я. Наконец, все залезли в какой-то подвал.

Подвал был полностью забит народом. Лишь в углу под замшелыми канализационными трубами имелось некое подобие сцены, или, вернее, помоста. Толпа взволнованно дышала и ждала.

Вдруг открылась незаметная дверь и под радостный гул на сцену вышел ОН – тот, чей портрет я видел в старой газете – объявленный вне закона, преследуемый милицией, руководитель ушедшей в подполье партии – Михаил Сергеевич Горбачев.

– Товарищи! – ОН поднял руку в приветственном жесте. – Предлагаю тридцатый съезд Коммунистической Партии Советского Союза считать открытым!

Поэт.

В это утро инженер Сильвуплюев проснулся с мыслью стать поэтом. Он плюнул и не пошел на работу, заготовил три больших тетради для стихов и начал сочинять.

–Э… Э…

В голову ничего не лезло, кроме «Я вас любил», но это, как казалось Сильвуплюеву, уже кто-то написал.

Он походил по комнате из угла в угол, полежал на диване, ковыряя шариковой ручкой в ухе, посидел за столом.

Стихи не писались.

Сильвуплюев взял с полки томик Лермонтова, пролистал.

«Белеет парус одинокий…».

Инженер долго вглядывался в фотографию поэта. Потом встал, подошел к зеркалу и посмотрел на себя. Лермонтов выглядел хуже.

– Чего же не хватает? – размышлял Сильвуплюев. – Почему он может, а я – нет? Может, надо сочинять стихи гусиным пером?

Гусиного пера у него не было. Инженер Сильвуплюев выскочил из дома и поехал в деревню ловить гуся.

Прошло два часа. Новоявленный поэт сидел в хате деда Пахома и объяснял, зачем ему нужно гусиное перо. Дед Пахом явно ничего не понимал, курил самокрутку и время от времени отхлебывал из оловянной кружки первоклассный первач.

– Ну, хорошо, – сказал он, наконец. – Гусь, так гусь.

Они долго бегали по двору за гусем. Гусь, видимо, решил, что из него хотят сварить лапшу, и бегал вдоль ограды, как скаковая лошадь. Разгорячившийся дед Пахом пытался накрыть гуся пиджаком, окружал его со всех сторон, но гусь выворачивался.

– Вот анафема! – кричал дед Пахом.

Инженер Сильвуплюев пригорюнился. День подходил к концу, а поэтом он так и не стал.

– А куриное не подойдет? – спросил дед Пахом, держа в руке курицу.

– Плевать! – сказал инженер.

Они свернули курице голову, сварили лапшу. Дед Пахом налил Сильвуплюеву стакан, они с аппетитом поужинали, и инженер поехал домой.

Дома он еще раз посмотрел на Лермонтова, потом на себя в зеркале и, решив, что поэтом становиться не стоит, ибо ему и так хорошо, лег спать.

На следующее утро инженер Сильвуплюев проснулся с мыслью стать писателем…

Псих.

Это дежурство прошло на редкость спокойно, несмотря на то, что Наполеон всю ночь требовал расстрела генерала Моро, а бедный свихнувшийся Леший из лесов Тверской губернии бродил по коридорам лечебницы и пытался вспомнить какое-то заклинание, которому его научил в свое время сам Кощей Бессмертный. У старика Лешего был склероз, и заклинание никак не вспоминалось.

Мы с Васей Самойловым любили дежурить в ночную смену. Большинство психов спит, а ты сидишь себе спокойно, попиваешь чаек или еще чего покрепче и играешь в подкидного. Ну, чем не жизнь? Нет, бывали, конечно, казусы. Лаврентий Палыч однажды вдруг решил, что пришла пора заклеймить нас, как врагов народа и шпионов иностранных разведок, отломал ножку от стула и, пугая ею, хотел конвоировать на Соловки. Когда его захотели связать, долго бегал от нас по палатам, орал: «За Родину! За Сталина!», всех разбудил и сломал дверь в туалете. Александр Матросов начал отстреливаться от наступающих фашистов, Гастелло опять повел самолет на таран, в общем, поднялся такой шум, что в пору было вызывать главврача и роту санитаров. И ничего! Справились! Вася уложил связанного Лаврика на кровать, заткнул ему пасть грязным носком Наполеона. Я успокоил Матросова, заявив, что подарю ему завтра утром ракетную установку, а Гастелло врезался во вражеский поезд и на время затих, как мертвый.

В эту ночь мы пили пиво, купленное Васей накануне. Угостили страдающего бессонницей Лешего, и тот пообещал, что когда вспомнит свое грозное заклинание, то нам ничего плохого не сделает, а вот главврача превратит в отвратительную жабу. Захмелев с непривычки, лесной житель ударился в воспоминания о своих исторических встречах с Кощеем, Бабой Ягой и Змеем Горынычем, причем о последнем отзывался с особым уважением, так как тот, видимо, умел соображать на троих сам с собой.

Вообще, в психушках сейчас весело работать. Вася высказал теорию, что чем дальше мы идем по пути социализма, тем меньше у нас становится иностранных психов. Под «иностранными» Вася понимал тех, кто воображал себя кем-то нерусским. В данный момент у нас их осталось всего три: Александр Македонский, Наполеон Бонапарт и Галилео Галилей. Был еще американский президент Джимми Картер, но когда он узнал, что его не оставили президентом на очередной срок, обиделся и стал Юрием Гагариным, чудом спасшимся из терпящего бедствие самолета. Великие полководцы прошлого в настоящем воюют в шахматы, а Галилей кричит, что «она все-таки вертится, зараза!» и смотрит по ночам на спутники Юпитера в самодельную подзорную трубу, свернутую из газеты. Остальные наши клиенты – свои, советские. Есть цари Иван Грозный и Николай II, поэт Маяковский, целых два Брежнева, которые никак не могут между собой договориться, кто из них настоящий, а кто узурпатор. Короче, много у нас достойных личностей. В соответствии с Васиной теорией, родных советских психов становится все больше и больше.

Правда, пару дней назад поступил экземпляр, который не укладывался в теорию моего приятеля – пришелец с далекой планеты Хрум. На новичка сбежалась смотреть вся больница, хотя, честно говоря смотреть было не на что. Обычный плюгавый гражданин, в плохо сидящем советском пиджачке и коротких брючках. Как рассказывал санитар Гоша, этот пришелец пытался прорваться в Кремль, чтобы поговорить с правительством Советского Союза о том, как сильно у нас в стране портят природу. Наивный! Будто в Кремле об этом не знают! Знают! Просто всем плевать! Дальше милиционера у Кремлевских ворот незадачливый инопланетянин не прошел, его отвезли сначала на Лубянку, потом, как и следовало ожидать, к нам. Мужичок размахивал руками и пытался втолковать ржущим санитарам и главврачу, что он самый настоящий пришелец, что прилетел на летающей тарелке.

Убедившись, что пришелец не собирается сильно буянить, главврач решил смирительную рубашку на него не одевать, новичка поместили в палату к Наполеону и забыли.

Итак, в эту ночь мы пили пиво. Очистив последнюю воблу и открыв по последней бутылке, мы рассказали друг другу по бородатому анекдоту, что не помешало нам весело поржать. И вдруг в коридор вышел этот пришелец.

– Здравствуйте, – сказал он, прошлепав босиком к нашему столику.

– Здравствуй, здравствуй, – ухмыльнулся Вася. – Не спится, что ли? Или ты в анабиозе выспался?

– Да нет, – горько молвил инопланетный гость. – Я решил покинуть вашу планету. Раз вы сами не хотите позаботиться о своей экологии, что могу сделать я? К тому же, никто не верит, что я прилетел из космоса. Даже психи смеются. Наполеон всерьез советовал мне переквалифицироваться в генерала Моро, тогда он меня сможет расстрелять.

– Да, – кивнул Вася. – Народ у нас недоверчивый. Пивка выпьешь?

– Спасибо, не пью.

– Каким же образом вы покинете нашу Землю? – поинтересовался я.

– Как и прилетел – на тарелке. Осталось, – пришелец глянул на часы, – три минуты, и она за мной прилетит.

– А, – Вася допил пиво. – Ну, ну!

– Мне бы дверь открыть во двор, – попросил пришелец. – Не хотелось бы у вас тут ничего ломать…

– Обрадовался! – возмутился Вася. – У нас тут и по коридору-то нельзя по ночам ходить, а ему еще и во двор захотелось! А ну пошел спать, псих долбанный!

Псих глянул на Васю, инопланетные глаза вдруг ярко вспыхнули на какую-то долю секунды, здоровяк Вася сполз на пол и захрапел.

«В натуре, пришелец!» – не на шутку перепугался я.

– Пошли, – предложил пришелец и с ожиданием посмотрел на меня.

Я открыл дверь во двор и остолбенел. Мигая разноцветными лампочками, перед зданием лечебницы стояла настоящая летающая тарелка, прям как на картинке из фантастической книжки.

– Прощайте, – сказал космический гость. – Ваша цивилизация пока не доросла до общения с собратьями по разуму. И, возможно, не дорастет из-за вашего отношения к экологии. Засранцы вы, сами в дерьме живете и все вокруг загадить стараетесь!

– Это не я, – шепотом произнес я. – Я даже не курю!

– Молодец, – похвалил пришелец. – К нам хочешь слетать?

– Куда к вам?

– На планету Хомм. У нас хорошо! Воздух чистый, птички поют!

– Спасибо, – я покачал головой. – Я уж как-нибудь… Привык я тут…

– Зря, – пришелец отворил дверцу и залез в тарелку. – Ну, бывай! Извини, если что не так!

– Это вы нас извините, – попросил я прощенья за всех землян. – Вы к нам – с визитом, а мы вас – в психушку!

– Счастливо оставаться! – дверца захлопнулась, тарелка стремительно взмыла в небо и исчезла.

Когда я утром все рассказывал главврачу, ни он, ни окружающие, в том числе и Вася Самойлов, который, проспавшись, абсолютно ничего не помнил, мне не поверили. Да я и сам бы себе не поверил, если б выпил чуть-чуть побольше! После моего пятого пересказа ночных событий в глазах главврача зажегся огонек профессионального интереса.

– Похоже, у тебя крыша поехала, братец! – внушительно произнес он. – Поместите-ка его к Наполеону…

И меня тоже определили в психи. Наполеон поинтересовался, не генерал ли я, узнав, что не генерал, расстроился и не стал со мной разговаривать. А я, махнув на все рукой, завалился спать, благо санитары – свои ребята, знали, что я после ночной смены, – меня не трогали.

Так я стал психом. Но, к счастью, не надолго.

Поздно ночью старик Леший наконец-то вспомнил свое заклинание! Стены психиатрической лечебницы затряслись, пошли трещинами и со зловещим треском начали рушиться на головы очередной ночной смены санитаров. Леший стоял с поднятыми руками, над его головой сверкали молнии, а в глазах светилось торжество справедливости.

Психи разбегались, кто куда.

Ушел и я, тем более, что оформить меня, как сумасшедшего, еще не успели.

Работаю я теперь лесником. Ухаживаю за деревьями, защищаю животных от разных ублюдков. Часто ко мне заходит старый Леший, и мы, сидя за бутылочкой пивка, вспоминаем былое…

Может прилетит еще когда наш псих-пришелец. Не в Кремль ему надо идти тогда, а к нам, в лес! Я так мыслю, мы сумеем договориться!

Рафик Харитонович.

Рафик Харитонович – большой начальник. Он сидит в своем кабинете, в мягком кресле, курит сигары «Сокол» и пьет «Цинандали». Рафик Харитонович – сам как сокол. Гордо и строго смотрят его прищуренные глаза.

Стук в дверь.

– Войдите! – разрешает Рафик Харитонович тем изумительно-начальственным тоном, которым отличаются большие начальники.

– Вай! Рафик Харитонович, дорогой! – восклицает вошедший, бросаясь пожимать протянутую руку. – Уважаемый, родной, любимый! Ты же мне совсем как брат!

– Да, да, – кивает важно Рафик Харитонович.

– Да какой там брат! – млеет от восторга посетитель. – Роднее брата! Благодетель ты наш! Отец родной!

– Да, да…

– Дорогой, мне бы вот бумажку подписать…

– Да, да… А! Что?

– Бумажку…

– Какую такую бумажку?

– Вот…

– Слушай, дорогой, – проникновенно говорит Рафик Харитонович, – мы же с тобой почти как братья… Ну, давай не будем ничего подписывать!

– Но, Рафик Харитонович…

– Милый мой! Уважаемый! Ну, зачем тебе моя подпись? Мы же и так как братья, а ты хочешь бюрократией все между нами испортить? Нехорошо, слушай!

– Рафик Харитонович…

– Нет! Не должны разные бумажки портить отношения между такими уважаемыми людьми, как мы! Нет!

– Но…

– Иди, дорогой! Ты же мне совсем как брат родной! Даже лучше! Как сын! Иди, сынок, сходи к Ибрагиму Ренатовичу, пусть он подпишет. И печать поставит.

– Но без вас…

– Э! Скажи, я согласен! Ведь почти как брат! Иди, дорогой, иди!

Понурившись, посетитель покидает кабинет.

Рафик Харитонович качает головой и допивает большой бокал «Цинандали». Со стены на него одобрительно смотрит портрет Владимира Ильича Ленина.

Рафик Харитонович – большой начальник.

Рекламная кампания.

Электропоезд был переполнен народом, как бочка протухшей селедки. Шестеро мужчин сидели друг напротив друга и читали газеты. Внезапно, один из них начал читать вслух. Кто знает, что ему приспичило, может на ногу кто наступил, а может в туалет захотелось. Он читал громко, с выражением, как на трибуне.

Сидящий рядом с ним гражданин справедливо возмутился:

– Товарищ! Вы тут не один!

– Не нравится – в такси надо ездить! – нагрубил тот.

Гражданин обиделся и тоже начал читать вслух. Возмутился еще один пассажир:

– Вы что, с ума сошли? Люди вокруг, вы ведь мешаете.

– В такси надо ездить! – хором ответили двое, и третий, злобно поправив очки на носу, тоже зачитал вслух.

Двое сидящих напротив вежливо попросили:

– А потише нельзя?

– В такси надо ездить!

И уже пять человек читали вслух. Шум стоял, как дым коромыслом.

Шестой отложил газету, открыл рот и…

– В такси надо ездить!!! – заорали все пятеро.

– Сам знаю, – сказал шестой и процитировал: – «Руководители братских партий обсудили кардинальные проблемы развития и совершенствования сотрудничества между социалистическими странами…».

Пятеро переглянулись, встали и хором произнесли:

– Товарищи! Подписывайтесь на газету «Путь к социализму»!

Случайность.

– Почему вы разбили камнем лобовое стекло у машины товарища Пенькова? – строго спросил милиционер у Сидорова.

– Случайно, – ответил Сидоров.

– Ни фига себе «случайно»! – завопил Пеньков. – Еду, понимаешь, на машине, а этот гад камнем в стекло!

– А почему он меня обрызгал? – поинтересовался Сидоров.

– Случайно, – пояснил Пеньков. – Недавно дождь был, лужи, понимаешь… Ехал мимо и случайно облил…

– Ни фига себе «случайно»! – возмутился Сидоров. – Лужа была маленькая, около тротуара, запросто можно было ее объехать, так нет! Этот гад специально в нее заехал, чтоб меня облить!

– Да нет же! Это у меня совсем случайно получилось!

– И у меня случайно! – радостно воскликнул Сидоров. – Нес домой камень, этот Пеньков меня облил, я камень и выронил…

– И попал в лобовое стекло?

– Ага, попал. Но абсолютно случайно!

Странный старик.

Гоша ехал в метро с девушкой Наташей. Он с ней познакомился совсем недавно – с неделю назад – им нравилось общаться друг с другом, и они весело болтали, не обращая внимания на окружающих.

Вдруг Гоша заметил, что сидящий напротив него седой старичок уже давно напряженно рассматривает его и Наташу. Но на следующей надо было выходить, и Гоша тут же забыл про старичка, тем более, что Наташа, весело поблескивая глазками, рассказывала какую-то милую чушь.

Однако, оглянувшись у эскалатора, Гоша опять обнаружил старичка. Тот шел вслед за ними, не сводя глаз с Гоши и его девушки.

«Странный какой-то, – подумал Гоша. – Маньяк что-ли?».

У выхода из метро старичок подошел к ним и вежливо приподнял шляпу.

– Извините, что я навязываюсь, – сказал он. – Вы мне понравились. Много лет назад мы с моей женой вот так же весело смеялись в метро… Я хочу угостить вас кофе. Я знаю, вы не откажетесь.

Наташа пожала плечами.

– Не откажемся, – неожиданно для самого себя согласился Гоша, и они зашли в кафе.

Официант принес меню.

– Заказывайте, – предложил старик. – Что хотите, все заказывайте! Не стесняйтесь.

– Ну, – предупредил Гоша. – Мы голодные. Разоритесь на наших заказах.

– Ничего, – усмехнулся старик. – Как-нибудь переживу. Заказывайте!

– Ну, раз вы настаиваете, – кивнул головой Гоша и назаказывал.

Пока молодые люди ели, а в молодости не надо долго упрашивать вкусно поесть, да еще и за чужой счет, щедрый старикан так же с интересом смотрел на них.

– Вы писатель? – поинтересовалась Наташа.

– В некотором роде…

– Заметно. По тому, как вы за нами наблюдаете. А потом опишете все это в романе?

– Нет, – смутился старик. – Это не поэтому…

– Ничего, – заявил Гоша, поглощая бутерброд с ветчиной. – Наблюдайте себе на здоровье! Мы потерпим.

– Вы напоминаете мне мою молодость, – задумчиво произнес старик.

Официант принес кофе. Старик отпил маленький глоток, и тут часы на его руке проиграли незнакомую мелодию.

– Официант! – позвал старик. – Сколько с нас? Пожалуйста. Сдачи не надо.

– Э… – набитым ртом пробубнил Гоша. – А мы еще не все доели… И кофе не попили…

– А вы не торопитесь. Спасибо, ребята, за компанию. Мне пора.

– Вам спасибо, – вежливо сказала Наташа. Старик пожал Гоше руку и шепнул на ухо:

– Отличная девушка! Женись на ней!

– Женюсь, – пообещал Гоша.

– Ну, счастливо, – и старик ушел, оглянувшись напоследок у выхода из кафе.

– Какой странный, – проговорила Наташа.

– Шизик, – определил Гоша.

– Ой, он какую-то бумажку на столе забыл! Фотография! Ой, а это мы!

– Да? – удивился Гоша. – Действительно. Вот я, вот ты…

– Где это он нас сфотографировал? Мы же всего неделю знакомы…

– Да, странный старик… А мы ничего вместе смотримся! Может нам пожениться?

А Георгий Александрович возвращался домой. Поездка в далекое прошлое обошлась ему недешево, но сбылась его мечта. Он видел молодыми себя и свою жену…

Я умер.

Я умер.

Я лежу в гробу, в белых тапочках. Интересно, почему тех, кто умер, всегда обувают в белые тапочки? Я бы, например, предпочел кеды.

Рядом рыдает моя жена. А сосед Федор ее утешает. Тоже мне, стакан валерьянки. Ну, куда полез! Впрочем, мне все равно, я же умер.

А правый тапочек жмет. Пока похоронят, наверно, мозоль натру. Не могли в кеды обуть. Помню, в 77-м году у Сан Саныча отличные кеды выиграл в преферанс. А тут взяли и тапочки напялили! Привстать бы сейчас из гроба, и им бы тоже тапочки понадобились!

Ага! Вот и родственники понабежали. Соболезнуют жене. Ей-то что! Это мне надо соболезновать! Мало того, что умер, так еще и в тапочки обули!

И дворник Сидор пришел. На поминках надеется погулять. Стоит со скорбным лицом, как будто пяти рублей на бутылку портвейна не хватает. Опять нажрется, на лестнице нагадит, а на утро, убирая, будет ругаться, что, мол, сволочи нагадили, а ему, Сидору, убирать. Ему хорошо! Он в кедах! А ты тут лежи в белых тапочках…

О! Взяли, понесли! Небо какое синее! При жизни все тучи, тучи, а тут красотища-то какая стала!

И оркестр ничего себе! Душевный похоронный маршик… Сразу понятно, что кого-то провожают в последний путь.

А старушка-то чего плачет? Ей самой скоро так, а она надрывается! От зависти что ли? Чему тут завидовать, когда тапочек жмет?! Знал бы, что умру, кеды бы купил и завещание написал, чтобы только в кедах хоронили.

Кладбище. Давно не был на кладбище. А тут ничего! Деревья, травка, ограды, крестики… Как у Левитана!

Мужички копают, стараются. Сосед Федор им бутылку пообещал. И чего он во все вмешивается? Без него бы обошлись! Помощничек!

Надгробное слово. Ну, наш цеховой мастер Иван Абрамыч, как всегда, загнул. «В то время, как вся страна, как один человек…».

Ты что, на собрании?

Вот это правильно. Да, теряем таких людей. Да, отличный был парень. Да, рано умер. Жене можно не сочувствовать. Ей Федор сочувствует.

Хорошо мастер сказал. Даже слесарь дядя Вася слезу пустил.

Ну, наконец-то! Опускают. Тесновата могилка! И тапочки жмут. Уже оба!

Застучали комья земли по крышке гроба. Похоронили. Меня. Наконец-то отдохну от вас всех! Жаль закурить нельзя, фоб мешает руку поднять, да и дышать нечем. А вообще, и не надо, я ведь умер.

Бывает и так.

(Зарисовка из студенческо-преподавательской жизни).

Твердой рукой он взял со стола очередную зачетку.

– Иванов, – прочитал он. Из-за стола поднялся долговязый студент в очках и направился к нему. Физиономия студента ему не понравилась. «Наверно списал», – решил он и сказал:

– Отвечайте.

Студент бодро затараторил:

– Первый вопрос – такой-то, такой-то, второй вопрос – такой-то, такой-то, – и начал отвечать. «А ведь правильно!» – подумал он и огорчился, но потом вспомнил: «Ах, да, он же списал!». И, мстительно улыбнувшись, он спросил:

– Это все хорошо, а вот это как будет?

– А вот так-то и так-то.

«Правильно», – удивился он и опять спросил:

– А это?

– Вот так и сюда.

«Кошмар!» – Дрогнувшей рукой он вытер пот со лба и посмотрел на студента. Тот сидел с каменным выражением лица и ждал очередного вопроса. «Ну, погоди, – подумал он. – Я сейчас тебе задам вопросик!..».

– Ну, а вот то-то и то-то куда и зачем?

– Туда и затем.

«Верно, – поразился он, – и откуда он это знает? Очкарик!».

Он попытался вспомнить то, что в свое время сам не понял. «Ну уж, почему это так, он не ответит ни за что!».

– Почему это так?

– Поэтому, – не задумываясь, ответил студент. Он схватился дрожащей рукой за сердце, но пересилил себя и задал самый хитрый вопрос.

– А вот, – начал студент, и он понял, что и на этот вопрос есть ответ. В глазах у него потемнело и, почувствовав, что падает со стула, он проснулся.

Переведя дух, преподаватель понял, что это только сон. «Приснится же такое!» Он встал, оделся и пошел на работу принимать очередной экзамен.

Знакомство.

(Еще одна правдивая версия знакомства П. Леса и Н. В Бегемотова).

Нестор Бегемотов бродил по четвертому этажу общежития и размышлял о том, где бы ему пообедать. Денег, на которые можно было бы купить еды, у Нестора не было, девушки, которая могла бы накормить, тоже, и голодный Нестор, бурча животом, заглядывал то в одну комнату, то в другую. Заглянул он и на кухню и от неожиданности чуть не упал. У плиты стоял жизнерадостный Паша Асе и, насвистывая незатейливую мелодию, варил вермишелевый суп из пакетика. Запах, витающий по кухне, сообщил Нестору, что суп будет очень вкусным.

– Павел Николаевич, – поинтересовался голодный Бегемотов, – как насчет угостить супчиком?

– О чем разговор! – согласился Асе. – Заходи через десять минут к нам в комнату.

Ровно через десять минут, тщательно помыв руки и причесавшись, надев новый с иголочки фрак, пунктуальный Нестор вошел в комнату, где жили Паша Асе и его друг Витя Москалев.

– Нестор! – воскликнул Витя. – Садись, дорогой!

Паша налил Бегемотову полную тарелку. Нестор присел, ухватился за ложку и, попробовав, застыл с раскрытым ртом.

– Как вы это едите? Это же не суп, а огонь! Вы что, туда килограмм перцу вбухали?

– Да ты что? – удивился Паша. – Перец еле чувствуется!

– Совсем не чувствуется, – подтвердил Витя. – У меня отец живет на Кавказе, вот там у них перец, действительно, чувствуется! Ты ешь, Нестор.

– Нет уж, – сказал Нестор. – Ешьте сами.

– Как хочешь, – Витя налил добавки, а Паша подвинул к себе тарелку Нестора. – Больше нам достанется!

С тех пор Нестор Бегемотов не пытался напрашиваться на угощение к Паше Ассу. И к тому же начал всем рассказывать, что Асе варит такой перченый суп, чтобы никто, кроме них с Москалевым, есть его не мог.

Зато после этого супчика Нестор Бегемотов подружился с Пашей Ассом и Витей Москалевым и даже переселился к ним в комнату. А еще через некоторое время и к перчику приучился. И говорил очередному гостю, наливая полную тарелку супа:

– Да ты что? Перца тут почти нет!

Нестор Бегемотов.

К 2000-му году литератор Нестор Онуфриевич Бегемотов стал широко известным, маститым писателем. Его книги пользовались огромной популярностью как в стране, так и за рубежом. Он стал настолько знаменит, что не обязательно стало называть его по имени, достаточно просто сказать «НБ» – и всем понятно, о ком идет речь! Со дня на день ожидалось награждение Нестора Бегемотова Нобелевской премией. Всерьез поговаривали о том, чтобы переименовать город Пушкино, где жил и творил великий Нестор в честь знаменитого писателя. Вот только вокруг названия никак не утихали споры: Бегемотово, Бегемотовск или Бегемотовград?

В своем родном городе Пушкино (пока еще Пушкино!) Нестор Бегемотов был главным редактором толстого литературного альманаха «Пан Бэ», который с удовольствием читал весь цивилизованный мир.

Однажды, Павел Николаевич Асе, тоже литератор, но не сильно известный, ибо у него литература не стала основной профессией, и он работал программистом, зашел к своему другу Нестору Бегемотову в кабинет. Тот, вальяжно развалясь в мягком кресле за большим полированным столом, покуривал гаванскую сигару и распекал какого-то мелкого литератора.

– Нет-с, молодой человек! Этот ваш рассказ никуда не годится! Это, с позволения сказать, не рассказ. Так, рассказик! Или даже рассказюлечка! И, знаете, очень, очень слабый! Идите, работайте…

Бледный молодой человек вышел из кабинета главного редактора и, стеная, выскочил на улицу.

– Застрелится, – предположил Павел Николаевич. – И чего ты его зарезал? У него ж неплохой рассказ. Мы сами лет десять назад писали такие же!

– Он из города Пушкино, – сказал Нестор, нажимая на кнопку два раза, что у него означало приказ для красивой, длинноногой секретарши принести два кофе.

– И что?

– Как что! Станет лет через десять знаменитым, а потом в его честь переименуют мой город Бегемотово!

Эссе.

Раньше по улицам ходили стиляги с прическами под Элвиса Пресли, в узких брюках, а комсомольцы их ловили и ножницами разрезали на них эти ненавистные для строителей коммунизма брюки, а самих стиляг стригли под полубокс. Но это было еще до того, как я родился.

Я родился в стране, построившей развитой социализм. Я стал пионером в музее революции, глазел на желтый труп Ленина в Мавзолее, учил в школе стихи «Ленин и сейчас живее всех живых».

Теперь я валяюсь в тельняшке на диване, пью кофе чашку за чашкой, пишу всякий маразм и совсем не думаю о светлом будущем.

Я, в принципе, не антисемит – никаких плохих чувств к евреям не питаю, хотя иногда и говорю в лучших национал-патриотических традициях: «Если в кране нет воды, значит выпили… (сами знаете кто!)». Тем более, что воды в кране очень часто не бывает…

Я, в общем-то, и не расист – негр, он тоже человек. Правда иногда произносятся фразы типа: «Темно, как у нефа в… (сами знаете где!)». Свет, однако, тоже весьма часто выключают…

Но вот политиков ненавижу! Их надо давить! Политики уничтожат Землю!

В советских фильмах воспоминания обычно изображают черно-белыми. Так можно назвать какую-нибудь книгу воспоминаний: «Черно-белые времена». Обязательно напишу такую книгу. Но позже…

Петрович.

(из серии «Русские в Америке»).

Небритый мужчина в спецовке, заляпанной машинным маслом, зашел в зоомагазин и наклонился над прилавком, разглядывая разложенные под стеклом товары.

– Что-нибудь угодно? – любезно спросил продавец.

– Мне бы таких белых червячков, – сказал покупатель с акцентом, – по-русски они называются «опарыши», а как по-американски, я не в курсе!

– О! Не волнуйтесь, у нас есть то, что вам нужно! – продавец ловким жестом достал коробку, где шевелилась живая масса опарышей. – Они?

– Ага! Точно, они!

– Вам сколько?

– А вы как, килограммами продаете?

– Как вам будет угодно, хоть килограммами, хоть поштучно.

– Тогда мне вот в эту коробочку, – небритый достал из кармана спичечный коробок и протянул продавцу. – Сколько это будет стоить?

– Двадцать центов.

Мужчина уплатил двадцать центов, сунул коробочку в карман и вышел на улицу.

Через два часа этот же мужчина, но уже чисто выбритый и во фраке сидел в ресторане и обедал. Запивая мясо и креветочный салат французским вином, он поглощал разнообразные закуски, которыми был уставлен весь стол. Наконец, насытившись, мужчина разломил вилкой последний кусок мяса, достал из кармана заветную коробочку и высыпал шевелящихся червячков в тарелку.

– Официант! – закричал он, пряча коробку. Прибежавший официант с ужасом глядел на ползающих по мясу опарышей.

– Что это такое? – грозно спросил мужчина, указывая пальцем в тарелку. – Вы что, хотите чтобы меня тут вырвало? Безобразие! Я буду жаловаться в санитарную инспекцию! Я разрекламирую ваш ресторан в прессе! Я подам на вас в суд!

На шум прибежал директор ресторана. Узнав, в чем дело, он рассыпался в извинениях.

– Прошу вас, – говорил он, убирая тарелку, – мы все уладим! Все будет в порядке! Господин, э…

– Петрович, – подсказал мужчина.

– Господин Петрович! Ресторан компенсирует!

– А если меня вырвет? Я чувствую, что меня уже тошнит!

– Двести долларов! – воскликнул директор. – Только не шумите! Вы нам распугаете всех клиентов!

– Но я еще долго буду вспоминать эту гадость, и мне будет так противно! – сказал Петрович. – Я русский, кушал в советских столовых, но чтоб с червями! Этого еще не было!

– Триста! – воскликнул директор.

– Ладно, – вздохнул великодушный Петрович. – Уговорили!

Радостный директор отсчитал триста долларов, Петрович прихватил со стола бутылку бренди и, откланявшись, вышел из ресторана.

Ресторанный швейцар, приняв двадцать центов на чай, сказал:

– Спасибо.

На что Петрович, садясь в подъехавшее такси, ответил:

– Не за что, приятель. У каждого свой бизнес!

Ресторан Бронсона.

(из серии «Русские в Америке»).

Ресторан Бронсона светился неоновой рекламой.

Изящно одетый господин при фраке и в цилиндре вышел из такси и с достоинством вошел в ресторан. Услужливый швейцар принял у дорогого гостя цилиндр, подскочивший официант тут же усадил его за столик, накрытый белоснежной скатертью, господин надменно сделал заказ.

Через минуту стол был уставлен закусками, изящный господин кушал мясо и запивал его дорогим вином.

Вдруг из подсобки выскочил грязный посудомойщик с бутылкой томатного соуса в одной руке и кремовым тортом в другой. За посудомойщиком бежал повар, выкрикивая:

– Отдай торт, гад!

Посудомойщик дал повару ногой по колену и устремился к изящному господину.

– Ага! Буржуйское отродье! – заорал он и, с хлюпом влепив торт в холеное лицо, начал поливать господина томатным соусом, приговаривая:

– Я там на кухне вкалываю, а эта свинья тут жрет! Завизжали дамы. В ужасе прибежал директор ресторана господин Бронсон.

– Вы уволены! – закричал он посудомойщику.

– Я и сам не буду работать в ресторане, где жрут такие задницы!

И, кинув на пол мокрый фартук, посудомойщик гордо удалился.

– О, Господи! – стонал директор, пытаясь счищать с господина торт. – Прошу вас, извините…

– Э… – привстал замазанный господин. – Испортили фрак… От Диора фрак-то…

– Не извольте беспокоиться! Пройдемте ко мне в кабинет, через полчаса фрак будет как новый, а вы умоетесь…

– Э… Моральный ущерб… Полицию… надо бы…

– Не извольте беспокоиться! Мы возместим! Сто долларов вас устроит?

–Э…

– Понимаю-с! Двести долларов и бесплатное питание в течение целого года! Умоляю, только не надо беспокоить полицию, иначе репутации ресторана будет нанесен неоценимый ущерб! Триста долларов!

Через час-полтора изящный господин, умытый и почищенный, вышел из ресторана и пошел по улице.

Прислонившись к фонарному столбу, его ждал бывший посудомойщик.

– Привет, Петрович! – обрадовался он. – Как дела?

– Триста долларов, – ответил сияющий Петрович. – И я еще бутылочку бренди прихватил.

– Это грамотно!

– Завтра твоя очередь быть приличным господином. На этот раз в ресторане Джеккинса. А я утречком устроюсь туда посудомойщиком.

– Отлично! Только не поливай меня томатным соусом, я его терпеть не могу!

И друзья отправились пить честно заработанный бренди.

Плохо быть жадным.

(из серии «Жадность»).

В последнее время у литератора Дамкина обнаружилось новое хобби: как только у него появлялись хоть какие-нибудь деньги, он покупал килограмм чего-либо, причем, подлец! Выбирал чего подороже – то изюм, то грецкие орехи – и кормил голубей.

– Совсем Дамкин съехал, – жаловался его соавтор, литератор Стрекозов.

– Я же не виноват, что я добрый и люблю голубей! – возражал Дамкин. – А им тоже кушать хочется.

– Вот и корми их хлебом! Так ведь нет! Ты всякую фигню подороже покупаешь!

– Ну ты и жадина, Стрекозов, – удивился Дамкин. – А если тебя только хлебом кормить и больше не давать ни пива, ни воблы? Жадина-баранина!

– Сам ты задница говяжья! – обиделся Стрекозов. – На что я пива куплю, когда ты все наши деньги на этих мерзких голубей перевел?!

– Ты ничего не понимаешь! – молвил Дамкин, рассыпая по асфальту килограмм тыквенных семечек. – А еще литератор! Посмотри, ведь это же почти как люди! Вот этот с перебитой ногой – инвалид, никто его не любит, все отталкивают, обжирают. Он такой грустный…

– Как я, – сказал Стрекозов.

– А вот этот – гопник. Смотри, как всех гоняет и все сам жрет! Ну, ведь круто, а?

фу! плюнул Стрекозов. – Какие они жадные, противные! Жрут и жрут! Вот этот толстый сейчас вообще лопнет от жадности!

– Да брось ты, – кротко сказал Дамкин. – Божья птичка…

И тут «божья птичка» лопнула от жадности.

– Вот черт! – только и вымолвил пораженный Дамкин, разглядывая загаженные брюки. – Ну и сволочь!

– Я же предупреждал, – злорадно ухмыльнулся Стрекозов. – Лучше бы пошли пиво пить.

– Много не пей, – сказал Дамкин. – А то тоже лопнешь.

– Я же не от жадности пью, а от жажды, – возразил Стрекозов. – Да и как выпьешь много, ты ведь почти все деньги потратил на своих дурацких голубей!

– Но зато, как он взорвался! – протянул Дамкин с восхищением и, призадумавшись, добавил: – Да… Однако, плохо быть жадным…

Жадность.

(из серии «Жадность»).

На площади Цезаря Куникова стоял сияющий, как египетский апельсин литератор Дамкин с мешком арахиса. Весьма довольный собой, литератор тщательно очищал орешки от шелухи и кормил ими голубей.

– Глупая птица голубь, – приговаривал он. – Жадная!

Жадные голуби клевали неожиданные подарки судьбы и от жадности лопались, словно огромные мыльные пузыри. Радостно вскрикивая при каждом лопнувшем пузыре, Дамкин хлопал себя по коленкам и оглушительно ржал.

Но слишком долго ему радоваться не пришлось. Злобно урча, подъехал желто-синий милицейский «Рафик», три здоровенных мента скрутили известного литератора и отвезли в отделение, где Дамкин был оштрафован на десять рублей за то, что пачкал площадь Цезаря Куникова внутренностями лопнувших голубей.

– При чем тут я? – разводил руками Дамкин. – Я только кормил птичек орешками, а уж взрывались-то они сами! Кто знает, какими радиоактивными отходами они на московских помойках питаются? За это надо не меня, а Моссовет штрафовать! Совсем улицы перестали убирать!

Но доводы Дамкина ни на кого впечатления не произвели, оштрафовали, конфисковали арахис и вытолкнули бедного литератора на улицу, наподдав при этом ногой по заднему месту.

Таким образом Дамкин на своей заднице испытал, какие сволочи эти менты, и решил написать об этом новый гениальный роман.

А оставшийся после кормежки голубей арахис сожрали так невежливо обошедшиеся с литератором милиционеры. Жаль, что Дамкин уже ушел, а то бы он порадовался, глядя, как стражи порядка лопаются от жадности, забрызгивая стены отделения своими вонючими внутренностями.

Урюк.

(из серии «Жадность»).

На Красной площади, неподалеку от мавзолея вождя пролетариата, стоял литератор Дамкин и торговал сушеным урюком. Вокруг литератора ходили возмущенные до глубины души менты, но придраться к Дамкину не смели, поскольку у того было разрешение Моссовета, нарисованное художником Бронштейном.

Урюк был вкусный, и к Дамкину выстроилась огромная очередь.

– Товарищи! Мешок большой, всем хватит! – надрывался литератор, но жадные покупатели, имевшие богатый опыт жизни в Советской стране, не верили, что хватит всем, толкались, дрались и кричали:

– Один стакан в руки! И пусть визитки предъявляют! А то понаехало тут мешочников!

Очередь в мавзолей быстро убавилась до двух человек – охранников, стерегущих чучело Ленина, – да и те не стояли по стойке смирно, а переминались с ноги на ногу – уж больно им, видно, хотелось урюка! А в мавзолее Ленина, как известно, урюком не кормят.

К Дамкину, расталкивая толпу покупателей, подошел литератор Стрекозов.

– Куда без очереди?! – заорали в толпе, сотнями ненавидящих взглядов пронзая бедного Стрекозова.

– Я – ветеран, – соврал Стрекозов и, запустив руку в мешок с урюком, достал полную горсть и, демонстративно громко чавкая, начал его есть.

Подобной наглости в московских очередях еще не видели. Мало того, что влез без очереди, так еще и жрет, не заплатив!

– Какой такой, в задницу, ветеран?! – завопил небритый мужик в синем пиджаке. – Я, может, тоже инвалид шестой группы! Тут вам не магазин «Ветеран»! Развели нахлебников! Тут все ветераны!!!

– Точно, точно! – поддакивали старушки с многочисленными сумками. – То ветераны сраные, то матери-героини! Довели страну! Урюка негде купить!

– Я не мать-героиня, – с достоинством возразил Стрекозов, выплевывая косточки. – И даже не отец-героин. Просто, урюка шибко захотелось.

– Урюка ему захотелось! – рассвирепели покупатели, надвигаясь на литератора с кулаками. – А в репу тебе не хочется?

– Ну, ни фига ж себе! Звери! – удивился Стрекозов. – И это, как нас в школе учили, новая общность людей – Советский народ? Офонареть! Дамкин, сворачивайся! Пошли пиво пить.

– А урюк? – спросил Дамкин. – Нам его самим не съесть, Гиви Шевелидзе целых пять мешков привез!

– Да уж лучше голубей покормить, чем этих строителей коммунизма!

Дамкин вскинул мешок на плечо, и литераторы пошли пить пиво.

Разочарованная очередь, на чем свет стоит ругая Дамкина, Стрекозова и Советскую власть, расходилась. Снова выросла очередь в мавзолей – урюка нет, так хоть на Ленина посмотреть…

Президент.

(из серии «Жадность»).

Литератор Дамкин выдвинул свою кандидатуру на пост Президента России. В его предвыборной программе золотой нитью проходила светлая мысль: «Если человеку есть, чем накормить голубей – значит, человек сам сыт и доволен».

Развернулась широкая кампания по рекламированию Дамкина. Литератора показывали по телевизору, его речи передавали по радио, печатали в газетах, художник Бронштейн написал картину «Дамкин и голуби», которую вывесили в Третьяковке.

Популярность Дамкина затмила всех остальных кандидатов. В Москве даже любера помирились с панками – и те, и другие сделали прически под Дамкина, налепили на себя значки с изображением голубей, назвали себя «голубятами» и ходили по столице с лозунгами: «Кормить голубей – верх милосердия!», «Останься сам голодный, а голубя накорми!», «Народ и голуби едины!».

Тут и сям граждане скупали крупы, хлеб, ягоды, и все это скармливали голубям. Голуби разжирели, разучились летать, ходили повсюду важные и толстые, чувствуя себя, как дома.

Столица бурлила в ожидании выборов. Мода на кормление голубей перешагнула границы. Птиц кормили в Париже, Лондоне, Нью-Йорке. И над всем этим – портрет улыбающегося от уха до уха Дамкина.

– Ты чего, Дамкин, ошизел? – спросил литератор Стрекозов, прерывая мечты фантазирующего соавтора. – Социализм в СССР построили, так ты теперь хочешь голубизм построить?

– Дурак ты, Стрекозов, – добродушно отозвался Дамкин. – Вот стану Президентом, Шнобелевскую премию получу – пивка попьем с креветками. А кроме того, сам подумай, все наши романы напечатают. Поди не напечатай роман самого Президента! Вон у Леонида Ильича даже «Малую Землю» напечатали, да еще и шедевром признали!

– Жадный ты, Дамкин, – проникся Стрекозов и сурово покачал головой. – И пива тебе, и романы. Нельзя быть таким жадным. Скромнее надо быть!

– Сам ты козел, – обиделся будущий Президент и, поднявшись с облезлого дивана, ушел кормить голубей.

Чем черт не шутит, может действительно станет Президентом?

Партийная работа.

(из серии «Ленин жив»).

Под звуки заводного канкана, исполняемого развеселыми цыганами в красных рубашках, перезрелые красотки на сцене демонстрировали весьма несвежее французское белье. Толстые красномордые финны пили пиво, хлопали в ладоши и громкими криками поощряли танцовщиц повыше поднимать кривые ноги.

Феликс Эдмундович мутным глазом закоренелого подпольщика взглянул на сцену и откупорил третью бутылку коньяка. Погладив клинообразную бороденку, он ловко опрокинул стопку, вынул из кармана соленый огурец, откусил и, прикинув, хватит ли закусить еще одну стопку, сунул остаток назад, в карман.

Он ждал. Ждал уже давно.

«Бить морду или нет?» – подумал Железный Феликс, с неудовольствием глядя на веселящихся финнов. В стране – революция, а эти гады тут…

Шел март семнадцатого года. Погода была на редкость мерзостная, часто шел снег, Финский залив хоть и трещал, но вскрываться не собирался.

Феликсу хотелось домой. О, как ему надоели эти отвратительные финны…

На плечо Дзержинского легла тяжелая рука. Он оглянулся, автоматически замахиваясь, чтобы дать нахалу в зубы. Но на него смотрело улыбающееся лицо Владимира Ильича.

– Владимир Ильич! – замычал Феликс. – А я тут жду и жду…

Друзья радостно обнялись.

Ульянов выпил из горла с полбутылки, с интересом взглянул на сцену. Феликс с любовью смотрел на поздоровевшее лицо вождя.

– Как там в Разливе? – спросил он, чтобы хоть что-то спросить и услышать любимый голос.

– Курорт, – сказал Ильич. – Только, что телок нет. А здесь девочки ничего!

– По три рубля штука.

– У меня еще есть три сорок партийных денег. Можем взять одну на двоих. Пойдем?

– Да я тут коньячок поназаказывал, – потупился Феликс Эдмундович, – а денег нет. Лицо будут бить.

– А! – Ульянов посуровел. – Буржуйские отродья! Ну, тогда девочки подождут. Партийная работа главнее всего!

И Владимир Ильич достал из кармана кастет, который совсем недавно ему подарила на день рождения Надежда Константиновна Крупская.

Телефоны, самовары…

(из серии «Ленин жив»).

– Але, девушка! Мне 77-96, пожалуйста! Кто говорит? Ленин говорит. Да, да, тот самый Владимир Ильич, который Ульянов. Что? Нет, я вас не разыгрываю, Ленин я, Ленин! Какие шутки! Что? Чем могу доказать? Уверяю вас, честное большевистское слово даю, что я – Ленин. Не издеваюсь я над самым святым! Что? Кто может подтвердить, что это я? Да вот, Феликс Эдмундович…

– Але, девушка! Дзержинский у телефона. С вами только что говорил самый настоящий Владимир Ильич Ульянов-Ленин. Нет, не однофамилец. Нет. Нет. Вы что, не слышали, как он картавит? Что значит «подделывается»? Что значит «перестаньте хулиганить»? Это вы перестаньте хулиганить! Дайте нам 77-96! Кто я такой? Дзержинский! Кто может это доказать? Вам что, может еще Бонч-Бруевича позвать? Не верите? Ну, позвоните тогда нам 77-75 – Смольный, кабинет Ленина, сами убедитесь! Что «не положено»? Вам звонить Ленину не положено? Конечно, не положено! Тогда дайте нам 77-96! Никто не безобразничает! О, господи! Да я сам знаю, что бога нет. Тоже мне, комсомолка нашлась вонючая, учить меня будет… Ну, вот, бросила трубку. И козлом обозвала…

– Ну, народ…

– Владимир Ильич, а может самим сходить? Ведь всего на два этажа спуститься – и кабинет Луначарского, возьмем наш самоварчик и сами принесем…

– Э нет, батенька! Так мы их совсем разбалуем! Никакой партийной дисциплины не будет! Луначарский брал самовар на два часа! Сам унес – сам пусть и принесет! Дай телефон. Але, девушка! Мне 77-96, Ленин говорит…

Ленин и рокеры.

(из серии «Ленин жив»).

– А у тебя есть «стратокастер»? – спросил Владимир Ильич у рокера Вити, гуляя по ДК, где в Ленинской комнате базировалась Витина рок-группа.

– Есть! – радостно воскликнул Витя, протягивая вождю мирового пролетариата свою гитару.

– О! Весьма круто! – со знанием дела оценил Владимир Ильич, поглаживая лакированную поверхность. – Звучит-то ничего?

– Клево звучит! – сказал Витя, сияя, как лампочка Ильича. – Прям как танк!

Ленин присел на стул и взял пару аккордов.

– Э, батенька, да у тебя тут третья струна оболталась! Совсем никуда не годится!

– Оболталась, – с горечью подтвердил Витя. – Да в магазине полки пустые, фиг чего купишь!

Владимир Ильич покачал головой и достал из кармана коробку с нерусскими буквочками.

– Во, Бонч-Бруевич из ГДР привез комплектик струн. Дарю!

– «Лисичка»! – возрадовался Витя, подпрыгнув от счастья. – Это ж мои любимые струны! Ну, теперь я такой тяжеляк зафигачу, аж болты над Парижем зацветут!

– Ну, ну, – похлопал рокера по плечу Владимир Ильич и подошел к ударнику Игорю.

– А у тебя есть барабан?

– Есть! – радостно закричал Игорь, вынимая из-за спины огромный порваный бас-барабан…

Ленин и Сеня.

(из серии «Ленин жив»).

Сеня мыл Ленина. То есть не самого Владимира Ильича, конечно, а памятники великого вождя.

Ранним утром, когда город еще спал, и лишь соловьи заливались на своих деревьях, Сеня подъезжал на поливальной машине, доставал шланг и мощными струями воды смывал с монумента пыль и следы нахальных голубей. Когда что-либо смыть не удавалось, Сеня ставил лестницу и протирал железную лысину фланелевой тряпочкой.

В маленьком городке, где жил Сеня, памятников Ленину было двенадцать. Некоторые из них Сеня очень любил, особенно на главной площади, где Ленин так душевно указывает рукой в светлое будущее. Сеня часто смотрел в том направлении, но ничего, кроме свинарника, не видел. Однако в светлое будущее свято верил и мечтал дожить.

Были памятники, которые не нравились Сене. Ленин на них был скучный и чугунный. Но чтобы никто не догадался об этой неприязни, Сеня мыл этих Лениных даже лучше, чем любимых.

И была у Сени мечта.

Мечтал Сеня съездить в Москву и посмотреть на Владимира Ильича в Мавзолее. Знающие люди говорили, что в Мавзолее он ну прям как живой!

И вот Сеня поднакопил денег, взял отпуск и поехал. И приехал он на Красную площадь, отстоял в длинной очереди, как за водкой в его родном городе, прошел, наконец-то, мимо строгих истуканистых часовых с деревянными лицами и вошел в святая святых каждого советского человека – в Мавзолей Ленина.

Да, Ленин был как живой. Казалось, сейчас встанет и пойдет. Подойдет к Сене и скажет:

– Здравствуй, Сеня. Спасибо тебе, Сеня, что так долго мыл меня. Теперь я живой, сам буду мыться.

– Проходи, чего встал! – шепотом подтолкнул Сеню милиционер.

– Извините, – сказал Сеня тоже шепотом. – А не подскажете, тут Ленина кто-нибудь моет?

– Что? – не понял милиционер. – Как?

– Ну, водой, – стесняясь, пояснил Сеня.

– Ты чего, парень, того? – покрутил милиционер у виска. – А ну, вали отсюда, урод!

Сеня и до сих пор моет Ленина в своем родном городе.

Кепка Ильича.

(из серии «Ленин жив»).

Говорят, из всего многообразия головных уборов В.И. Ленин предпочитал кепки. Я сам, правда, никогда не видел вождя в кепке, разве что на картинках, но нет никаких оснований не верить тем, кто частенько созерцал вождя в его любимой кепочке.

Сколько кепок было у Ильича? Сейчас, наверно, этого не знает никто.

Сидоров продавал кепки Ильича. Кепки были серые, с небольшим козырьком и пимпочкой на макушке. Глядя на кепку, так и хотелось представить в ней Ильича, хитро прищурившегося и показывающего язык.

Кепки Ильича пользовались спросом. Еще бы! Наденешь такую кепку, и как будто бы уже приобщился.

Особенно любили кепки грузины.

– Вах! Какая кепка! – восклицали они, вытаращив глаза. – На самом деле Ленинская кепка?

– Конечно, – заверял Сидоров, прикладывая руку к сердцу. – Самая настоящая! Из Ленинской коллекции кепок!

– Вах! – удивлялись грузины и брали кепки в нескольких экземплярах – себе и родственникам.

Однажды Сидоров, как обычно, стоял на рынке с десятком свеженьких, только что сшитых кепок. Засмотрелся Сидоров на облака и не заметил покупателя.

– Здгаствуйте, товагищ, – картавя молвил покупатель. – Почем кепки?

Сидоров глянул и оторопел. На него смотрел живой Ильич.

– Хогошие у вас, товагищ, кепочки, – проговорил Ильич и, взяв одну, примерил. – Так почем?

– Э… – промямлил Сидоров и вытянулся по стойке «смирно». – Берите за так, товарищ Ленин!

– Это вы, батенька, молодец! – похвалил Ильич. – Кепки бесплатно – еще один шаг к коммунистическому обществу. Кстати, раз за так, я возьму две.

– Берите три! – просиял Сидоров. – Отличные кепки, им износу не будет!

– Так и быть, – согласился Ильич. – Давайте три!

Сидоров протянул Ленину три кепки и смущенно попросил:

– Владимир Ильич, а ту кепку, что у вас на голове, подарите мне! Я ее сам буду носить! Настоящая кепка Ильича!

– На! – Ильич вернул кепку, которую примерял, Сидорову и ушел, надев одну кепку на голову, вторую сжимая в руке, а третью положив в карман пиджака.

С этого дня Сидоров не снимал с головы кепку Ильича. Ходил в ней по улицам и дома, обедал и даже спал.

Наступила зима. Сидоров и зимой ходил в любимой кепке. Холодная была зима. Сидоров заболел и умер. Похоронили его в кепке Ильича.

Жаль. Никто теперь не продает на рынке кепки. Негде теперь кепку купить…

Ленин и литераторы.

(из серии «Ленин жив»).

Владимир Ильич шел по московским улицам и ничего не узнавал. За каких-то семьдесят лет Советской власти все так изменилось! И, надо сказать, не в лучшую сторону. Куда делись Арбатские переулки, в которых так хорошо было уходить от хвоста! На их месте теперь катят машины по Калининскому мимо уродливых домов-книг… Как изменилась Тверская, на которой у большевиков было три конспиративных квартиры! Где Никольская, на которой жила знакомая модисточка… Нет, решительно ничего Ленин не узнавал!

И что самое странное, никто не собирался узнавать самого Владимира Ильича. Люди спешили по своим делам, стояли в очередях, а на Ленина не обращали никакого внимания.

«Ничего не понимаю, – подумал Владимир Ильич. – Ведь на каждом червонце мой портрет, а меня не узнают… За что боролись?».

Около кинотеатра «Художественный» рядом с большим рюкзаком стоял литератор Дамкин, которого Владимир Ильич сразу узнал. Совсем недавно ему попался в «Юности» рассказ этого литератора, антисоветчинкой, скажем прямо, попахивающий рассказ, но написанный живо. Ленин тогда еще подумал:

«Талант, глыба, но неужели он ничего не знает о моем принципе партийности…».

Там же, в «Юности», была и фотография Дамкина.

– Здгавствуйте, товагищ Дамкин, – поздоровался Ильич, картавя по старой конспиративной привычке.

– Здравствуйте, товарищ Ленин, – весело откликнулся литератор.

– Как! Вы меня узнали?

– Ну, кто же вас не знает! Нам же зарплату червонцами выдают!

– А вот на улицах меня никто не пгизнает, – пожаловался Владимир Ильич.

– Мало, наверно, народ денег получает, вот и не желает признавать. А кроме того, народец-то у нас недоверчивый, – пояснил Дамкин. – Увидел Ленина и не поверил, что это самый настоящий Ленин. У нас на улицах даже Хазанова бы не узнали. Да что там Хазанов! Меня, и то не всегда узнают!

– А, ну, тогда дгугое дело! – успокоился вождь пролетариата. – А я-то уж было подумал, забыл народ про духовные ценности, потерял ориентиры…

– Нет, наш народ не такой! – убежденно молвил Дамкин, оглядываясь по сторонам.

– Точно, не такой! – воскликнул Владимир Ильич. – Слушай, Дамкин, а не попить ли нам по этому поводу пивка?

– Да у меня денег нет, – Дамкин вывернул карманы, действительно оказавшиеся пустыми.

– Это не пгоблема, – хлопнул его по плечу Владимир Ильич. – Деньги есть у меня!

– Не проблема, – кивнул Дамкин. – Зато проблема – пива найти. В этой Совдепии все не как у людей. Пол-Москвы надо обегать, прежде чем найдешь пивка. А найдешь – так очередь надо часа на два отстоять!

– Часа на два? – поразился Ленин. – А у нас в Кремле свободно!

– Дык то в Кремле!

– Пойдем в Кремль, – предложил Ленин. – Там и выпьем.

– Не пустят меня в Кремль, – сказал Дамкин, взглянув на свои драные джинсы.

– Да-а, – протянул Ильич, критически оглядывая прикид Дамкина. – Пожалуй, что и не пустят.

– Ну, и фиг с ними! – беспечно ответил Дамкин.

– Тебе-то фиг, а мне выпить не с кем!

– Что ж, в Кремле народу что ли мало?

– Да народу-то хватает. Но хочется с кем-нибудь интеллигентным пообщаться.

– Увы, – развел руками литератор. – Знать не судьба.

– Ну, прощай, Дамкин, – печально молвил Ильич.

– Счастливо, товарищ Ленин.

Глядя уныло в землю, товарищ Ленин ушел в Кремль пить пиво в одиночестве.

А литератор Дамкин наклонился и поправил рюкзак, на что тот отозвался бутылочным звоном.

«Звенит, – подумал довольный Дамкин, которому пришлось обегать пол-Москвы и плодотворно провести два часа в очереди. – «Жигулевское»! Двадцать штук!».

Литератор Дамкин ждал литератора Стрекозова, который отправился искать воблу.

Мистик.

Затрезвонил телефон. Отложив бритву и наскоро стерев пену с лица, я бросился поднимать трубку, отстранив от аппарата полупрозрачно фосфоресцирующего Федора Михайловича.

– Алле!

– Товарищ Феофанов? – трубка говорила твердым голосом с привкусом металла. – Вас беспокоят из Комитета Государственной Безопасности.

«Розыгрыш, – огорчился я. – Лучше б побрился по-нормальному! Интересно, какая свинья так веселится? Сидоров или Петухов? Оба – те еще придурки!».

И сказал:

– Пошли вы в задницу со своим комитетом! Мне на работу пора.

При слове «задница» сидящий в кресле призрак Александра Сергеевича захихикал и забубнил под нос подходящие по его мнению к моменту стихи. Великий поэт весьма любил неприличности.

– Минуточку! – булькнула трубка, напомнив давно забывшийся командный голос прапорщика Козлищева из учебки, где я отбывал воинскую повинность. – Попрошу трубочку не бросать. Вам это может грозить серьезными неприятностями.

– Да ну! – удивился я. – Петух, кончай из себя кретина корчить!

– С вами говорит майор КГБ Тараканов. Мне хотелось бы с вами встретиться.

– Извините, товарищ майор, но я встречаюсь обычно только с женщинами. И, к тому же, мне на работу надо собираться. Так что…

– С работой мы договорились.

– Ну да! – ухмыльнулся я. – Это с Семенычем-то?

– Вы ему позвоните, – предложил майор Тараканов, – и проверьте, раз вы такой недоверчивый. А я через пять минут перезвоню.

– Ну, конечно! – сказал я коротким гудкам в трубке и представляя, как отреагирует наш Семеныч, если я у него спрошу, договаривался ли с ним майор КГБ. – Ищи дурака в другом ауле! Нет, господа, вы мне скажите: ну, разве бывают майоры КГБ с фамилией Тараканов?

Поэты и писатели тут же отрицательно завертели головами. А Гоголь, всю ночь посвятивший прочтению «Золотого теленка», оглушительно заржал.

Кстати, о себе. Работаю я, конечно же, инженером. Вполне обычный советский инженер. Но вот только с детства проявилась у меня способность вызывать различных духов. Все, чем занимаются так называемые медиумы или спиритисты – полная фигня и жульничество. Гадания по тарелочке, или там Пушкин всех посылает! И есть же люди, которые в это верят! Мне Александр Сергеевич сам говорил, что никто их там не беспокоит, скучно им. А вот я могу вызывать их с того света! Правда, на людей они похожи только ночью, а к утру понемногу растворяются и делаются невидимыми. Вначале я пугался этой своей способности. Подумаешь о прадедушке, а он тут как тут! Привет, говорит, правнучек! Но потом я освоился. С Ломоносовым к урокам по геометрии готовился, бил морду Павлику Морозову, Петра Первого в карты обыгрывал.

Больше всего любил я собирать литературные вечера. Давно помершие поэты и писатели читали свои произведения – из тех, что при жизни не успели написать. С литераторами двадцатого века я не сошелся. Маяковский оказался полным козлом, Блок слегка шизанутый, Есенин – гопник, все ему водку подавай! Более поздние, советские поэты и писатели, жертвы ленинского принципа партийности – совсем уже законченные ублюдки. А вот старички – Пушкин, Лермонтов и другие – свои в доску! Пушкин вот на днях предлагал под моим именем несколько поэмок издать, да я отказался – не люблю плагиата.

Вот и эту ночь мы провели в литературных чтениях. Раздавили два пузырька «Кавказа», а потом Барков Иван Семенович свою новую поэму читал. Мы чуть не померли от смеха, даже те, кто уже умер!

Добрившись до синевы, я умылся, причесался и пошел на кухню варить кофе. В комнате трезвонил телефон, майор Тараканов попался очень настырный.

После ночного мрака стало совсем светло, призраки помаленьку растворились. Только спрятавшийся в полумраке туалета Лев Николаевич поманил меня пальцем и, почесывая роскошную бороду, наставительно произнес:

– Ты это, с жандармами-то, того!

– Ясное дело, ваше сиятельство! – заверил я господина графа, и тот благополучно испарился.

Я выпил кофейку, затем натянул курточку и пошел на нелюбимую работу, где гнусный начальник Семеныч тщательно следил за каждой минутой опоздания сотрудников. Пришел вовремя, ушел вовремя – это главное. А так – можешь и не работать, никому дела нет!

Я спустился по лестнице, вышел из подъезда, и тут два здоровенных парня скрутили мне руки и затолкали в черную «Волгу».

– Что ж это ты, Феофанов, трубочку не берешь? – полуобернувшись ко мне с переднего сидения, произнес знакомым голосом голубоглазый блондин с квадратной челюстью и перебитым носом.

– Э! – я не нашелся, чего ответить и на всякий случай соврал: – В сортире сидел, понос у меня начался после вашего звонка. Не мог к телефону подойти.

– Запомни, Феофанов, если майор госбезопасности говорит, что надо встретиться, значит ты, засранец, должен тут же отменить все свои вонючие дела!

– Позвольте! – подражая Пушкину, воскликнул я. – По какому праву, милостивый государь, вы со мною на «ты»? Или я с вами выпивал?

– Ах ты козел! – вскипел Тараканов. – Да я из тебя… люля-кебаб сделаю!

Тут запищала рация. Майор отвернулся и поднял трубочку.

– А? Да! Взяли! Так точно! Есть! Есть!

Положив трубку, Тараканов задумчиво погладил подбородок, видимо размышляя, делать из меня люлякебаб или подождать. Наконец, он пришел к какому-то выводу и, зыркнув на меня круглым глазом, сказал шоферу:

– Поехали!

Два бугая по бокам всю дорогу сплющивали меня в лепешку, и, когда мы приехали и меня вытащили из машины, я долго не мог свободно вздохнуть. Отдышавшись, я осмотрелся. «Волга» привезла нас к красивому двухэтажному особнячку где-то за городом. За деревьями виднелся покрашенный в приятный светло-зеленый цвет забор с колючей проволокой.

К машине подошел еще один баскетбольного роста детина.

– Это он?

– Он, товарищ полковник, – отдал честь Тараканов.

– Генерал ждет.

«Во как! – подумалось мне. – Сейчас генерала увижу!».

Не то, чтоб я не видел генералов, я в свое время даже с Суворовым обсуждал битву на Курской дуге, но с генералами КГБ, да еще и живыми, я пока не общался.

Меня опять весьма невежливо подхватили и внесли в большую светлую комнату, где за столом, уставленным всяческими деликатесами, сидел полностью лысый мужик неопределенного возраста. Генерал мазал на хлеб с маслом черную икру и внимательными крабьими глазками осматривал меня с ног до головы.

– Присаживайтесь, товарищ Феофанов, – неожиданно высоким голоском произнес он. Я присел. Два бугая встали у меня за спиной, в любой момент готовые свернуть мне шею.

– Товарищ генерал, – сказал я. – Этот майор Тараканов оскорблял меня неприличными словами.

– Он понесет суровое наказание, – ласково молвил генерал.

– Понизьте его до капитана! – посоветовал я.

– Очень приятно, что мы так весело шутим, – захихикал генерал. – Но приступим к делу. Нам стало известно, товарищ Феофанов, что вы, с позволения сказать, умеете вызывать и общаться с духами, так сказать, наших предков…

– Вам сеанс спиритизма что ли нужен? Так я этим не занимаюсь!

– Вы очень торопитесь, товарищ Феофанов, – генерал домазал поверх черной икры слой икры красной, положил шпротину и, откусив пол бутерброда, начал смачно жевать. Предложить чего-нибудь пожевать мне он не догадывался.

– Так вот, – продолжал генерал. – Как бы мне это сказать, вы ведь у нас советский гражданин, военнообязанный, не так ли!

Я кивнул, не сочтя нужным возражать, что другого гражданства, кроме советского, мне никто не предлагал, а в Советской Армии я был всего месяц на сборах после пятого курса института.

– И, надо бы вам сказать, вы нужны нашей Родине!

Произнеся эти высокие, как Останкинская башня, слова, генерал умолк и уставился на меня, ожидая подтверждения.

«Служу Советскому Союзу!» – вертелось у меня на языке, но я только промычал что-то невразумительное.

– Итак, – заключил генерал. – Вы согласны с нами работать?

– Я не понимаю, – сказал я. – Судя по всему, вы меня вербуете, но чем я могу быть полезен КГБ?

– Во-первых, должен сказать, мы вас не вербуем. Вербуют иностранных агентов, а вы – наш, советский. Во-вторых, я вам уже сказал, нам известно, что вы – мистик, заклинатель духов или как там это называется, и нам нужны ваши услуги по связи с загробным миром.

«Интересно, – подумал я. – Откуда они узнали, что я могу вызывать привидения? Об этом же знали только мои самые близкие друзья…».

– Вам надо кого-то с того света достать? Так я сомневаюсь, что мертвые захотят с вами общаться. С вами и мне-то не сильно приятно беседовать.

Генерал запихнул в рот остаток бутерброда и медленно поднялся.

– Молчать!!! – вдруг заверещал он, и в комнату ворвался майор Тараканов.

Генерал обошел вокруг стола и возвысился надо мной.

– Я попрошу не острить! Не забывайте, где вы находитесь!

– Ты понял, козел? – заорал Тараканов и дал мне кулаком в лицо.

Я повалился вместе со стулом. Охранники подняли меня, держа под мышками. Майор подошел ближе и, размахнувшись, ударил еще раз. Я отклонил голову, и он попал по стене.

– У, козел! – завыл он от боли. – Убью!

– Успокойтесь, майор, – сказал генерал. – Товарищ Феофанов осознал.

– Что я осознал? – закричал я. – Какое вы имеете право меня бить, я не совершил никакого преступления!

– Молчать!!! – опять взвизгнул генерал. – Нам нужны призраки для промышленного шпионажа в странах Запада. Они невидимы, плюс, могут проникнуть в любой сейф и сфотографировать любые документы! С их помощью наша страна быстро догонит проклятых загнивающих капиталистов, а потом и перегонит! И в этом преимущества социалистической системы!

– Бред! – я не сдержался и расхохотался до слез. – Бред! Призраки-шпионы, привидения-агенты, духи-разведчики! Неужели вы думаете, у духов нет других развлечений?

По выражению генеральского лица я понял, что так он и думает, и потому привел еще аргумент:

– И потом, у меня на призраков нет никакого влияния. Я не могу им приказывать! У нас чисто дружеские отношения.

– Вот, вот! – подхватил генерал. – Чисто по дружбе, пусть какой-нибудь ваш приятель добудет из сейфов НАСА чертежи «Шаттла».

– Я не могу.

– Сейчас ты не сможешь… – угрожающе начал майор Тараканов, но генерал вдруг засмеялся.

– А куда ты денешься? – спросил он, тоже переходя на «ты». – Из страны не убежишь, а тут ты у нас под колпаком. Не согласишься – в тюрьму посадим.

– Без суда? – усмехнулся я, хотя стало не до смеха. – Без преступления?

– Ты отказываешься помогать своей Родине строить светлое будущее! А это преступление. И суда для такого преступления не надо!

– Кроме того, – заявил надвигающийся на меня Тараканов, – если ты не будешь работать на нас, тебя в конце концов завербует ихняя разведка, и ты будешь работать на них!

– А этого, как ты понимаешь, мы допустить не можем! – дожал меня лысый генерал, весь вспотевший за время нашего разговора.

Тут опять зазвонил телефон. Генерал отскочил от меня и бросился к шкафчику, где оказался замаскирован телефонный аппарат.

– Да! Слушаю! Нет. Еще нет. Обязательно! Так точно! Есть! Есть!

Я осознал, что над генералом есть еще какой-нибудь маршал, так что меня пока не убьют. И решил пойти ва-банк.

– Это весело, – сказал я, когда генерал положил трубку. – А вы не боитесь?

– Чего нам бояться? – удивился генерал. – Мы у себя дома.

– Да призраков! Среди них попадаются весьма неприятные личности! А ну как я вызову сюда прямо сейчас какого-нибудь первобытного вождя с десятком питекантропов? Они вас тут покрошат голыми руками на винегрет!

Судя по всему, кэгэбэшники не располагали информацией, что духи появляются только по ночам или в темноте, и заметно струхнули. Майор Тараканов сунул руку за пазуху, где у него, наверно, находился пистолет. Генерал смущенно прокашлялся.

– Ну, надо сказать, у нас есть и другие методы воздействия.

– Вот как! – обнаглел я и, подойдя к столу, под оторопевшими взглядами чекистов намазал себе такой же бутерброд, как у генерала, налил из пузатой бутылки коньяк «Камю», выпил и закусил. – Пошли вы все в задницу со своими методами, гестаповцы вшивые!

Тараканов закусил губу и взвел предохранитель пистолета. У генерала отвисла челюсть и выкатились глаза, отчего он окончательно стал похож на креветку. Приняв мой блеф за чистую монету, он явно думал, что раз я наглею, значит чувствую за собой силу.

– Везите меня домой! – скомандовал я, пока они не опомнились. – А то хуже будет! Вызову тень Александра Македонского с мечом, из своих пистолетиков вы его не убьете, а я его успокоить не смогу: он по-русски не понимает, а я по-древнегречески ни бум-бум!

– Пожалеете, – прошелестел генерал, снова переходя на «вы».

– Сам пожалеешь, – добил его я. – И Таракан твой пожалеет! Везите домой, а то сейчас вампиров призову и вурдалаков парочку! «Вия» читали? Николай Васильевич все правильно описал!

– Э-э… – вымолвил, наконец, генерал. – Ну, ладно. Вас отвезут домой, но вы подумайте над нашим предложением. Мы вам еще позвоним.

Мы вышли к машине. Тараканов проводил меня до самой дверцы и, наклонившись, сказал:

– Ты только не подумай, козел, что мы испугались твоих вонючих призраков! Если бы не приказ, я из тебя отбивную бы сделал! И запомни, козел! Если ты не согласишься, тебя убьют!

– Запомню, – пообещал я и добавил: – Козел!

Тараканов скрежетнул зубами и захлопнул за мной дверцу…

Каждый день в течение недели меня доставало КГБ. Звонили домой, звонили на работу. Звонил генерал, ласково уговаривал, обещал всяческие блага и звание капитана. Звонил Тараканов и угрожал весьма неприличными словами. Возле подъезда крутились подозрительные личности, стоило мне куда-то выйти, за мной пристраивался хвост – двое, а иногда и трое в штатском.

В воскресенье я возвращался из булочной. Привычно оглянувшись, обнаружил, что хвоста нет. «Отвязались, слава Аллаху!» – подумал я, и тут же был ослеплен огнями несущегося навстречу автомобиля.

Из-за поворота выскочила черная «Волга». За рулем я успел заметить оскаленную ухмылку майора Тараканова… И это было последнее, что я видел на этом свете…

Эх, майор Тараканов, майор Тараканов! Рано радовался, ублюдок! Я ж к тебе теперь по ночам буду являться! И генерала этого в могилу сведу! И до маршала доберусь!

А уж на том свете мы с ними поговорим! Я уже договорился с моим древнегреческим приятелем Гераклом…

День Черной Звезды.

Звонок будильника оглушительно загрохотал над ухом. Сергей Ильич, еще не проснувшись, шмякнул по ненавистному механизму ладонью, будильник обиженно хрюкнул и замолчал.

Сергей Ильич сонно потянулся (аж затрещало!) и неласково заявил неизвестно кому:

– И какой только козел выдумал так рано вставать!

В ответ в недрах платяного шкафа что-то зашуршало, громыхнуло, и мужской голос сдавленно вскрикнул.

Сергей Ильич мгновенно проснулся, вскочил с кровати, натянул старые джинсы и, бросившись к шкафу, дернул дверцы. Из шкафа, тяжело отдуваясь, вылез абсолютно голый человек кавказской национальности.

– Вах! – удивленно замер кавказец, прикрывая срам руками. – Боже, помилуй бедного грузина! Слушай, что случилось? Я где?

Сергей Ильич молчал, пораженный. Как мог чужой человек забраться в его шкаф? Ведь вчера в шкафу никого не было – Сергей Ильич вешал туда костюм. Если это вор, то как он залез ночью на шестой этаж, и почему голый?

– Слушай, – оглядывался по сторонам грузин. – Как такое может быть? Пришел вчера к знакомой женщине, тут звонок! Муж! Залез в шкаф, ночью, думаю, вылезу, случайно заснул, а просыпаюсь, слушай! Прямо у тебя в шкафу! Как попал, не знаешь?

– Не знаю, – ответил Сергей Ильич, осматривая шкаф. Вроде ничего не пропало.

– Я не вор, – на всякий случай сообщил грузин. – Я – Гиви Иванович.

Сергей Ильич с детства был материалистом и не верил в чудеса. Он твердо знал, что летающих тарелок не существует, а все так называемые экстрасенсы – жулики. Но случившееся событие выходило за рамки повседневности.

– Слушай, – стыдливо молвил Гиви Иванович. – Одолжи штаны, а? Я в гостиницу схожу и отдам, а?

– Ладно, – сказал Сергей Ильич, отчаявшись прояснить положение. – Вот штаны и рубашка. Проходите на кухню, я сейчас кофе сварю.

– Спаситель! – возрадовался грузин. – Всю жизнь твой должник буду! Слушай, давай на «ты»?

– Давай.

Сергей Ильич прошел на кухню и поставил чайник.

– Слушай, – Гиви Иванович прошел на кухню. – Тебя как зовут?

– Сергей.

– Серго! У меня у жены брат Серго! Слушай, как я все-таки сюда попал? Ты где живешь?

– Метро Щелковская.

– Вах! Через всю Москву! Слушай, давай твой шкаф посмотрим, может там дырка в шкаф моей женщины?

– Там не было никогда никакой дырки!

– А вдруг появилась?

Они тщательно осмотрели шкаф, Гиви Иванович простучал все стенки и даже проверил, крепко ли приделаны ножки.

– Не понимаю, – сознался он. – Как все-таки меня сюда попало? Может надо внутрь залезть?

Сергей Ильич усмехнулся.

– Хочешь опять в квартиру к ревнивому мужу?

– Не хочу! – загоготал Гиви Иванович.

Чайник задребезжал крышкой.

– Сварилось, – сказал Сергей Ильич, и, насыпав в две чашечки растворимого кофе, залил их кипятком. – Гиви, давай быстрей, я на работу опаздываю.

– Я тебя на такси отвезу! Слушай! Вечером не занят? Приходи в ресторан в гостинице «Украина», с меня коньяк!

Сергей Ильич никуда вечером не собирался, да и в ресторан не так часто можно было сходить на зарплату простого инженера, и потому согласился:

– Коньяк – это хорошо!

– Не просто коньяк, – поднял палец Гиви Иванович, – а фирменный грузинский, прямо из Грузии! Ты такого не пробовал, клянусь своей любимой кепкой!

Быстро допив кофе, они выскочили на улицу, Гиви Иванович поймал такси и довез Сергея до Семеновской, где находилось учреждение, в котором тот работал.

– Часов в семь подъезжай, – сказал грузин, выглядывая из окошка машины, спроси у швейцара про Гиви Ивановича, тебя тут же пропустят! И, знаешь что, свою девушку с собой прихвати! Веселее будет!

– Да у меня нет девушки.

– Вах! Такой молодой, красивый, а девушки нет! Ну, все равно, я буду очень ждать!

Сергей Ильич кивнул и, поглядывая на часы, прошел через проходную своего учреждения и начал подниматься по лестнице.

Вдруг сверху, громыхая башмаками, скатился его давний приятель Вовка, длинный, нескладный парень из их лаборатории.

– Сергей! – радостно закричал Вовка. – Работа отменяется! Горе-то какое! Семен Серафимович под трамвай попал!

Семен Серафимович был начальником их лаборатории.

– Как так? – удивился Сергей Ильич.

– А вот так! – Вовка оживленно жестикулировал. – Идет он, значит, по дороге, вдруг из-за поворота трамвай! А тут как отключат электроэнергию по всему району, трамвай и остановился в двух сантиметрах от нашего любимого руководителя! А с Серафимовичем возьми и обморок случись! Представляешь? Его на скорой в больницу отвезли, а мы всей лабораторией решили его навестить!

– А как же работа?

– Так электричества-то до сих пор нет! Ничего не работает! Ты знаешь, сегодня день такой, особый. День Черной Звезды называется! В этот день всегда творится всякая чертовщина!

– Да, точно, – Сергей Ильич вспомнил своего утреннего гостя.

Сверху по лестнице начали спускаться остальные сотрудники лаборатории.

– Здравствуйте, Сергей Ильич, – здоровались молоденькие лаборантки, стреляя черными глазками в сторону холостого старшего инженера. – Слышали нашу новость?

– Слышал, слышал, – отвечал Сергей Ильич, спускаясь вместе со всеми к выходу.

Они доехали на автобусе до больницы и навестили бедного Семена Серафимовича. Тот сидел в палате и играл с тремя больными в домино.

– А! – обрадовался он при виде своих сослуживцев и тут же обеспокоился: – А почему не на работе?

– Не работает ничего, – объяснил Вовка. – Электричества до сих пор нет!

– И слава Богу, что у нас в стране иногда отключают электричество во всем районе! – выдохнул Семен Серафимович. – Живи я в какой-нибудь капиталистической стране, быть бы мне сейчас разрезанным на две половинки!

– А как ваше самочувствие? – поинтересовались лаборантки.

– Отменно! Только вот врачи не выпускают, говорят, шок, обследовать надо!

– Вы лечитесь как можно тщательнее, – посоветовал Сергей Ильич. – А то, если заболеете, мы без вас будем, как без рук!

– Спасибо, – расчувствовался начальник, пожимая руки своих сотрудников. – Спасибо!

– До свидания, Семен Серафимович! – Сергей Ильич открыл дверь палаты, вышел в коридор и наткнулся на медсестру, которая несла какую-то стойку с пробирками. Медсестра уронила стойку, пробирки с грохотом разлетелись на мелкие кусочки.

– Ох, извините! – воскликнул Сергей Ильич и бросился помогать красивой медсестре собирать остатки, хотя, собственно, собирать было нечего.

– Как же вы так? – укоризненно спросила медсестра.

– Так получилось, – развел руками Сергей Ильич. – Сегодня все не слава Богу! День Черной Звезды! Но я заглажу свою вину, пригласив вас сегодня вечером в ресторан. Хотите?

– Хочу, – согласилась медсестра. – Только надо бы сначала познакомиться!

– Сергей, – представился Сергей Ильич.

– Светлана, – церемонно наклонила голову медсестра.

Вдруг по коридору на них надвинулся толстый врач в халате и заорал на Свету пропитым, прокуренным голосом:

– Разбила! Все мои пробирки разбила!

– Это не она, – спокойно заметил Сергей Ильич. – Это я случайно на нее наткнулся.

– Только с ней могло быть такое, что на нее кто-то наткнулся! – орал врач. – Уволю!

– Ну, и увольняйте! – обиделась девушка. – Козел толстый!

От неожиданного оскорбления врач выкатил глаза, отвесил челюсть и чуть не упал.

– Как? – прохрипел он. – Кто?

– У вас что, слух плохой? – осведомился Сергей Ильич, которого присутствие красивой девушки сделало смелым и остроумным. – Посмотрите в зеркало. Вы – вылитый толстый козел!

– Вы уволены!!! – закричал толстяк девушке. – Вон отсюда!

– Подумаешь, – пожала плечами Света. – Велика потеря – пробирки со всякой гадостью носить!

Она скинула белый халат и бросила его в лицо разгневанному врачу.

– Пойдем, Сережа, – и взяв Сергея Ильича под руку, Света повела его на выход. – Знаешь, чего он так разорался? Переспать со мной хотел, грязно приставал, а я ему заехала промеж ног! Вот он теперь и мстит!

– Мерзавец! – согласился Сергей Ильич.

– А ты где работаешь? – спросила девушка, и он вспомнил про своих, оглянулся и никого не заметил, наверно, все уже уехали.

– А! – махнул рукой Сергей Ильич. – Сегодня у меня выходной! Пошли в кино!

– Пошли!

Кинотеатр «Родина» не работал из-за отсутствия электроэнергии, Сергей Ильич с девушкой поехали в центр. Они сходили в кино, где целовались в темном полупустом зале, потом гуляли по парку Горького, ели мороженое, кормили лебедей и опять же целовались. Ни с одной девушкой Сергею Ильичу никогда не было так легко, как с этой медсестрой, с которой он еще и дня не был знаком. Наверно, это была любовь с первого взгляда, хотя в такую любовь Сергей Ильич раньше не верил.

А вечером, вдоволь нагулявшись по Москве, они подъехали к гостинице «Украина». Сергей Ильич подошел к стеклянным дверям ресторана, за которыми стоял строгий швейцар с выправкой полковника.

– Я к Гиви Ивановичу! – постучался Сергей Ильич. – Вас должны были предупредить!

– Как же, как же! – обрадовался швейцар, как будто его произвели в генералы. – Гиви Иванович ждет!

Сергей Ильич и Света прошли в зеркальный вестибюль, освещенный многочисленными люстрами. Мягкие ковры приглушали шаги. Девушка остановилась у зеркала, достала из маленькой сумочки губную помаду и подвела без того красные губки.

Из зала выскочил Гиви и радостно закричал:

– Серго! Дорогой! Молодец, что пришел! О! Да ты с девушкой! Вах, какая девушка! Самая красивая в этом ресторане! Да, что я говорю! Самая красивая в Москве!

– Самая красивая в мире, – смеясь, добавил Сергей Ильич.

– А как зовут такую красавицу?

– Света, – смущенно улыбаясь, ответила девушка.

– Вах! Какое светлое имя! Проходите, гости дорогие! У меня тут банкет по поводу моего дня рождения!

– Гиви Иванович, почему не предупредил? – воскликнул Сергей Ильич. – День рождения, а я без подарка!

– Ты меня спас? – спросил Гиви. – Спас. То, что ты пришел – это самый лучший подарок! Проходите!

Они сидели за столом вместе с грузинскими людьми, радовались длинным цветистым тостам, пили коньяк, танцевали. После ресторана Сергей Ильич проводил Светлану до ее дома и, целуясь с ней в ее подъезде, не долго думая, предложил быть его женой.

Потом в самом радужном настроении он долго ехал в метро, ласково улыбаясь незнакомым людям. Выйдя на Щелковской, Сергей Ильич шел к своему дому, вдыхая воздух полной грудью, и ему казалось, что даже дышится по другому, что воздух пахнет не выхлопными газами и пылью, а какими-то неизвестными духами…

Сергей Ильич вошел в квартиру и заметил свет на кухне.

«Надо же! Забыл погасить, – сокрушился он. – Набежало теперь на счетчике рублей пять лишних… А! И черт с ними! Все равно сегодня был отличный день! День Черной Звезды!».

Он прошел в кухню и остановился в изумлении. За столом перед открытой бутылкой «Столичной» и двумя гранеными стаканами сидел его отец. Его умерший два года назад отец.

– Садись, что ли, – сказал отец. Сергей Ильич присел на край табурета.

– Выпьем, Серега, – отец разлил по стаканам.

И они выпили, посидели молча, еще выпили. Вспомнили прошлое, попели на два голоса любимые отцовские песни, как в далеком детстве. Потом отец ушел, а Сергей Ильич лежал в своей постели, глядя в потолок, где сходились и расходились трещинки на штукатурке. На душе Сергея Ильича было тепло, как будто ее, душу, закутали в теплый шерстяной шарф. И он думал, как хорошо, что в этом грубом материальном мире все-таки иногда случаются столь необъяснимые, но такие чудесные вещи…

Пасхальная история.

В дверь позвонили. Сидоров вскочил с дивана и бросился открывать.

– Христос воскрес! – радостно воскликнул стоящий за дверью Степаныч.

– Воистину, – согласился Степаныч и пожал протянутую руку сначала своему другу Степанычу, а затем, спрятавшемуся за широкой спиной Степаныча, Никифору. Никифор широко улыбался, сияя тремя золотыми зубами.

– Жена дома? – шепотом поинтересовался Степаныч.

– Нет, – Сидоров тоже понизил голос. – В церковь пошла за святой водой.

– Это хорошо! – обрадовался Степаныч и, сделав широкий шаг, вошел в квартиру. За ним протиснулся Никифор, и в узком коридорчике стало тесно.

От Степаныча вкусно пахло водкой и чесноком. Было видно, что он уже успел отметить пасхальное воскресенье.

– Надо бы и нам святой водички испить, а? – Степаныч звонко щелкнул себя пальцем по горлу. – Как насчет на троих?

– Я за, – сказал Сидоров.

– Пошли.

Сидоров накинул куртку, и друзья, спустившись с четырнадцатого этажа, где жил Сидоров, пошли в магазин. Купив бутылочку «Пшеничной», они отправились в лесочек, где, усевшись на пеньках, распили ее за Христово воскресение и за свое драгоценное здоровье.

Водка пошла хорошо, особенно под пару соленых огурчиков, которые хозяйственный Степаныч извлек из глубоких карманов своего черного пальто.

– Черт, мало! – сказал Степаныч, запустив пустой бутылкой. Бутылка с громким чпоком взорвалась о дерево, в разные стороны брызнули осколки.

– Больше денег нет, – горестно всхлипнув, развел руками Никифор.

– Зато голова есть на плечах! – похвастался Степаныч и спросил у Сидорова: – Сегодня какой день?

– Воскресенье, – удивился Сидоров вопросу. – А что?

– Нет, я имею в виду, праздник сегодня какой?

– Ну, Пасха.

– Вот! – Степаныч поднял к небу указательный палец с обгрызанным ногтем. – А что в день Пасхи делают наши простые советские люди?

–Что?

– Поминают усопших родственников! А когда поминают, то на каждой могилке оставляют стопарик с белым пшеничным вином и разную еду, чтобы, значит, и усопший мог хрюкнуть и закусить в честь праздничка!

– А! – хором воскликнули Сидоров с Никифором. – Голова!

– Чтобы вы без меня делали! – гордо сказал Степаныч, и они пошли на кладбище.

Действительно, есть у нас такой обычай. Возле памятника с фотографией дорогого человека вкапывается небольшой столик и пара скамеечек. Поминаешь, сидя у могилы, родственника, так и ему нальешь стаканчик, и как бы он рядом сидит… Какая разница, кто потом выпьет эту водку или сожрет булку?

Переходя от могилки к могилке, друзья опрокидывали припасенные для них стаканчики, закусывали щедро оставленными кусками кулича, крашенными яйцами.

На душе Сидорова стало хорошо, тепло. Одно слово, праздник! Выпив очередной стаканчик, Сидоров присел на скамеечку около сбитого из досок столика, глядя, как Никифор кушает крашенные яйца. Яйца были разноцветные: коричневые, зеленые, синие.

«Вот ведь кто-то извращался», – подумал Сидоров и не заметил, как задремал.

Проснулся он от холода. Было уже темно, на безоблачном небе светили крупные звезды, а вокруг сидели незнакомые граждане. Неподалеку горел костер. Подобно Сидорову и его друзьям, люди прохаживались по могилам и, найдя полный стакан, подносили к костру, где разливали поровну всем присутствующим.

– Ух ты! – выдохнул Сидоров. – Никак ночь?

– Ночь, – кивнул сидящий рядом старичок, похожий на бомжа, какие обычно выпрашивают деньги в переходах. Лицо старичка, все изрезанное морщинками, радостно улыбнулось. – Христос воскрес, незнакомец!

– Воистину воскрес, – сказал Сидоров, принимая стакан. Выпил. Стало теплее.

– Ты новенький? – спросил мужичок напротив. – Я тебя в прошлом году вроде здесь не видел.

– Угу, – Сидоров жевал протянутое стариком яйцо. – Я раньше на кладбище вообще не ходил. Это Степаныч придумал…

– Когда умер-то? – мужик подбросил в костер еловую ветку, и огонь осветил его лицо. На лице красовался огромный страшный шрам, как будто полоснули ножом.

– В каком смысле? – не понял Сидоров.

– В каком смысле помирают? – хохотнул мужик со шрамом. – Слыхали, а? В каком смысле!

К Сидорову придвинулись люди. А он вдруг отчетливо понял, что сидит среди мертвецов! Холодок ужаса побежал по его спине, задрожала рука, держащая стакан.

– Да я, собственно… – заплетающимся языком пролепетал Сидоров, но его перебил старичок.

– Погоди! Эй, кто угадает, как новенький умер?

Из толпы мертвецов вышел бледный, покрытый синими пятнами утопленник. Сидоров вспомнил, как два года назад этого утопленника выловили из их маленькой речушки.

– Глядя на него, ясно можно сказать, что его переехала машина. Грузовик, – уточнил утопленник, потрогав Сидорова за рукав куртки.

Сидорова передернуло.

– Нет, ты не прав, – возразил другой мертвец с неестественно свернутой шеей. – Он упал с четырнадцатого этажа и разбился! Прям, как я, только я с шестого грохнулся!

– Вы оба не правы, – сказал старик. – Он умер от сердечного приступа.

– Да вы что, ребята! – закричал Сидоров, вскакивая. – Я же живой!

– Гы, – подавился мужик со шрамом. – Шутник! Этот новенький меня уморит!

Обступившие Сидорова мертвецы заржали. А насмерть перепуганный Сидоров, оттолкнув мужика со шрамом, бросился наутек.

Он не помнил, как добрался домой. Словно в тумане, Сидоров, нашел свой дом, поднялся на лифте, позвонил в дверь.

– Опять нажрался! – привычным ворчанием встретила его жена…

На следующее утро Сидоров проснулся и, как всегда, начал собираться на работу. Выйдя на балкон, чтобы выкурить папиросу, он задумался, глядя со своего четырнадцатого этажа на проносящиеся по дороге внизу машины.

«Больше не буду пить! – зарекся Сидоров. – Приснится же такая бредятина!».

И с ужасающей отчетливостью встало перед ним лицо давешнего мертвого старика.

– Вы оба не правы! – сказал старик и омерзительно осклабился. – Он умер от сердечного приступа!

У Сидорова вдруг заболело в груди, как будто кто-то взял его сердце и крепко сжал в кулаке. Охнув, Сидоров повалился на перила, и все померкло перед его глазами. Судорогой свело все мышцы. Сердце трепыхнулось пару раз, и затихло. Сидоров умер. Его тело вывалилось с балкона и полетело вниз. Под домом, в маленьком скверике, за которым заботливо ухаживала старушка с первого этажа, росло вишневое дерево. Труп Сидорова упал на одну из его начинающих зеленеть ветвей, ветка спружинила, подбросила тело в воздух, и Сидоров вылетел на дорогу. Огромный грузовик со всей скорости наехал на него, перепуганный водитель резко нажал на тормоза.

Изуродованный труп Сидорова лежал между задних колес прицепа. Широко открытые глаза его смотрели в весеннее голубое небо. Где-то громко завизжала женщина.

Через четыре дня Сидорова похоронили на том самом кладбище…

ЭЛЕМЕНТАРНО, ВАТСОН! (десять случаев из жизни Шерлока Холмса).

***

– Ватсон, вы болван, – сказал как-то Холмс, покуривая у камина свою любимую трубку.

Доктор Ватсон, хорошо зная блестящую проницательность великого сыщика, ни капельки не обиделся.

***

– Ватсон, дайте закурить.

– Извините, но у меня только «Беломор».

– Знаю, знаю. Давайте сюда ваш «Беломор».

– Но, Холмс, откуда вы знаете, что у меня только «Беломор»? Вы что, проверяли мои карманы?

– Элементарно, Ватсон. Вы же мне сами только что об этом сказали.

***

– Холмс, я начал лысеть, – заметил доктор Ватсон, внимательно разглядывая себя в зеркало.

– Что поделаешь, Ватсон, старость!

«И это знает!» – поразился Ватсон, в который раз удивляясь проницательности и осведомленности великого сыщика.

***

– Холмс, вы знаете, что о нас с вами уже ходят анекдоты?

– Конечно. Я их сам и придумываю.

«Не только проницательный, – подумал Ватсон с гордостью, – но и предусмотрительный.

***

– Как вы считаете, Холмс, – спросил однажды Ватсон, читая одну из советских газет, – сможем ли мы применить ваш дедуктивный метод в Советском Союзе?

– Нет.

– Но почему?

– Элементарно, Ватсон! Потому что мы туда никогда не поедем!

***

– Ватсон, вы где-то случайно вляпались в коровье дерьмо!

– На это раз, Холмс, ваша проницательность вас подвела! Я в него специально наступил!

***

– Холмс, вот вы так любите прийти с улицы, помыть руки с душистым мылом, выпить чашечку ароматного кофе и присесть у камина с трубочкой первоклассного турецкого табака. А представьте себе, что вдруг исчезнут мыло, кофе и табак! Как вы тогда будете жить?

– Ватсон, я вам уже говорил: мы никогда не поедем в Советский Союз!

***

– Холмс, вы, наверно, очень удивитесь, но я заметил, как вы вчера разгуливали по Бейкер-стрит, переодетый нищим стариком в драном пальто, серой шляпе и с длинной седой бородой.

– Да, Ватсон. Но как вы меня узнали? Ведь я был так хорошо замаскирован! В серой шляпе, да еще и с бородой!

– Очень просто, Холмс. Именно бороду вы и забыли вчера нацепить!

***

– Отгадайте, Холмс, какую монету я получил на сдачу в кебе? Она сейчас лежит у меня в правом кармане!

– Десять шиллингов.

– О! Как вы догадались?

– Элементарно, Ватсон. Ваш правый карман уже две недели, как порван. И поэтому ваша монета осталась валяться на полу в том самом кебе!

***

– Холмс, у вас усталый вид, – сказал доктор Ватсон.

– Да, Ватсон, это дело лорда Хейзлвуда было весьма утомительным, – молвил Шерлок Холмс.

– Холмс, а не отдохнуть ли нам на природе? Давайте возьмем пару ружьишек, сядем на поезд и поедем в Девоншир на озера. Постреляем там жирных вкусных уток!

– Это хорошая мысль, Ватсон!

Ватсон радостно рассмеялся и похлопал знаменитого сыщика по плечу.

– Извините, Холмс, но я вас разыграл! Ну, какие же жирные утки могут быть в Девоншире в марте месяце?!

Добрые глаза Холмса ласково улыбнулись.

– Я знаю, Ватсон. Но так хотелось сделать вам приятное…

ПАРОДИИ на телевизионную рекламу, которая так всех достала.

Стиральный порошок «Тикс».

Профессиональный убийца Сиволапов вынул огромный нож с широким блестящим лезвием и привычно снял часового, перерезав ему горло. Кровь фонтаном выплеснулась из страшной раны, а Сиволапов метко бросил нож во второго часового. С сухим треском смертоносное оружие вонзилось часовому в лоб, с хрипом часовой сполз по стене, истекая кровью.

Сиволапов приготовил пистолет и, ступая по кровавым лужам, вошел в дом. Клиент, которого ему заказали убрать, прятался в ванной, дрожа от страха. Сиволапов не целясь выстрелил три раза. Одна за другой пули вошли точно в сердце.

Через полчаса машина Сиволапова остановилась возле его двухэтажного коттеджа.

– Папа! Папа приехал! – радостно закричал малолетний сынишка Сиволапова, бросаясь навстречу отцу.

– Подожди, сынок! Я переоденусь! – отстранился Сиволапов, показывая на свою забрызганную кровью рубаху.

– Надо же так перепачкаться! – проворчала жена. – И какой отвратительный запах! Хорошая проверка для «Тикс»!

Сиволапов снял рубаху, жена бросила ее в таз с водой, после чего засыпала новым стиральным порошком «Тикс».

– Он содержит специальные биодобавки, – похвасталась она через минуту, – и не просто отстирывает одежду от крови, но и устраняет неприятные запахи!

– Это хорошо, – одобрил Сиволапов. – Надо, чтобы никакая экспертиза не нашла, к чему придраться!

– Вот! – молвила жена Сиволапова, показывая мужу и сыну чисто выстиранную рубашку. – Чистота и свежесть морозного утра!

– Твоя мама – просто волшебница, – сказал Сиволапов сынишке.

– Это не я, это «Тикс»! Я теперь все белье буду стирать только им!

И, довольные собой, Сиволаповы отправились ужинать.

Водка «Распутин».

Рабочий Сидоров подошел к коммерческому ларьку и купил бутылку водки «Распутин». Расчитавшись с мордастым продавцом, Сидоров пошел в парк, где его с нетерпением ждали рабочие Петров и Вовочкин, чтобы, значит, эту бутылку распить.

Внезапно бутылка заговорила с Сидоровым человеческим голосом!

– Эй, товарищ! – позвала она мужским голосом, выговаривая слова с грузинским акцентом.

– Кто это? – удивился Сидоров и чуть не выронил драгоценную бутылку.

Разговаривал бородатый мужик, изображенный на большой этикетке.

– Не пей меня, – сказал мужик. – Я тебе пригожусь.

Сидоров икнул.

– Ты кто?

– Я – Распутин.

– И я – Распутин, – ожил вдруг мужик, изображенный на маленькой этикетке вверху.

– Мы оба тебе пригодимся! – хором сказали Распутины.

– На хрена вы мне сдались? – спросил Сидоров. – Вы что, золотые рыбки? Или щуки по щучьему велению? Желания умеете исполнять?

Распутины переглянулись.

– Нет, – сказал нижний. – Желания мы исполнять не можем. Дело в том, что эта бутылка, которую ты держишь в руке, попала в продажу случайно. Это, так сказать, рекламная бутылка. Ее по телевизору показывают!

– А мне какое дело? – резонно заметил Сидоров. – Я рекламу не смотрю.

– Дурак, – молвил верхний Распутин. – Отнеси нас на телевидение, тебе денег дадут!

– И много дадут? – заинтересовался Сидоров.

– Хватит на десять таких бутылок, а то и на двадцать!

– Уговорили, – согласился Сидоров и, забыв про ожидающих его Петрова и Вовочкина, поехал в Останкино.

Нечего и говорить, что на телевидении Сидорова сочли за идиота, десяти бутылок не дали, но зато вызвали людей в белых халатах, и бедного Сидорова упекли во 2-ю психиатрическую.

А бутылку Сидорова, которая на телевидении почему-то молчала и не спасла его от санитаров, распили кинооператор Окуньков, механик Борзиков и режиссер Горбухин, которых потом и забрали в вытрезвитель.

Сигареты «Кэмел».

Король Артур и его близкий друг сэр Ланселот возвращались с поисков Святого Грааля. Грааль они, конечно же, не нашли, но для рыцарей Круглого стола был важен не результат, а сам процесс поиска!

Закованные в железо кони благородных рыцарей бодро трусили по пыльной дороге, тяжелые доспехи скрипели, как несмазанные механизмы, и казалось, что по дороге едут не два человека, а два танка.

Король Артур и сэр Ланселот обсуждали достоинства придворных дам. Сэр Ланселот нахваливал красоту новой жены короля Артура, а учтивый король Артур, не желая обижать остальных дам, утверждал, что при дворе много красивых и страстных блондинок и брюнеток.

Вдруг густые кусты раздвинулись, и на дорогу выскочили человек десять сарацинов. Дико визжа и размахивая острыми, кривыми саблями, сарацины злобно набросились на приятелей.

Король Артур нанизал двух сарацинов на копье, выхватил огромный двуручный меч и начал вращать его над головой, время от времени опуская на одного из врагов. Сэр Ланселот, на которого набросились сразу пятеро неверных, был повержен вместе с конем на землю, но ловко увернулся от удара сабли и вскочил на ноги. Его меч описал сверкающую дугу и разрубил сарацина напополам. Украшенные большими чалмами, глупые головы сарацин отлетали от их пузатых тел и катились по дороге, словно переспелые тыквы.

Когда, дрыгая ногами, на землю упал последний враг, король Артур снял шлем и вытер пот со лба.

– Уф! – сказал он своей лошади.

Лошадь понимающе кивнула.

Сэр Ланселот вытер окровавленный меч об одежду одного из неверных и тоже снял свой рогатый шлем.

– Однако! – глубокомысленно молвил он, поправляя белый с красным крестом плащ. – Не отдохнуть ли нам после ратных трудов, Ваше Величество?

– Отчего ж не отдохнуть, – согласился король и соскочил с коня.

Рыцари расстелили на зеленой травке плащи и уселись. Сэр Ланселот достал из-за пазухи пачку сигарет «Кэмел» и протянул королю Артуру. Артур прикурил и во славу Господа нашего Иисуса Христа выпустил в небо несколько колечек дыма. Сэр Ланселот тоже прикурил и ткнул пальцем в верблюда, изображенного на пачке.

– Верблюд, как в Палестине! – заметил он.

– Да, – кивнул король Артур. – Эти сигареты угодны Господу!

– Это точно, – сказал сидящий в облаках и наблюдающий за своими детьми Господь Бог, благообразный бородатый старикан с нимбом над головой и тоже достал пачку «Кэмел» – Единственные сигареты, угодные Господу – это сигареты с верблюдом!

Шоколадная эпоха.

Посвящается господам Марксу, Энгельсу,

товарищам Ленину, Сталину, Хрущеву,

Брежневу, Андропову, Черненко,

Горбачеву и, опять же,

господину Ельцину.

Наконец-то наступила шоколадная эпоха! Эпоха шоколадных батонов. Раньше тоже были шоколадки, но какие-то неубедительные, я бы даже сказал, утопические, поскольку, в отличие от «Милки Вэй», тонули в молоке. И, кроме того, они были без орешков!

И вот появились «Марс» и «Сникерс». Очищенный арахис у одного, начинка из отборного солода и сливок у другого, густая карамель и толстый-толстый слой шоколада! Это было как манифест в шоколадной среде. И хотя, чтобы полакомиться «Марсом» и «Сникерсом», требовалось значительное вложение капитала, они быстро снискали любовь сладкоежек.

Через некоторое время появился «Баунти». Он пообещал райское наслаждение, и все поверили. «Марс». «Сникерс» и «Баунти» стали эмблемой шоколадной эпохи!

А потом объявился «Нате». Он затмил все предыдущие шоколадные батончики, отодвинул их в сторону. У него внутри были целые лесные орехи! Очень быстро возник культ шоколадного батончика «Нате», который продержался долго, до тех пор, пока на шоколадном небосклоне не замаячил «Милки Вэй».

«Милки Вэй» с его нежным суфле не тонул в молоке. Он и при культе «Нате» процветал и не тонул, а после того, как стал популярен сам, раскритиковал культ шоколадного батончика, заставил забыть вкус «Нате» и пообещал, что через двадцать лет всем будут раздавать шоколадки бесплатно!

Волюнтаристские замашки батончика «Милки Вэй» не пришлись по нраву остальным шоколадным батонам, они собрались и тихо-мирно скинули его с пьедестала. А популярным стал батончик «Виспа». Средний, скажем прямо, батончик, но он не мешал популярности других. «Виспу» можно было кушать танцуя, при нем снова вспомнили про «Марс» и «Сникерс», отцов шоколадной эпохи, про «Баунти» и обещанное им райское наслаждение.

Это был настоящий застой в шоколадной среде. Когда же «Виспа» отошла на второй план, быстро промелькнули не очень вкусные «Пикник» и «Фрут-энд-Нат».

И вот появился «Твикс». Он громко заявил, что надо перестраиваться, вместо одного шоколадного батончика в одной упаковке надо иметь два. «Твикс» заклеймил все предшествующие батончики, признав, разве что, некоторые достоинства «Баунти», которых тоже в одной упаковке двое. Сладкая парочка «Твикс» очень быстро завоевала популярность, но также быстро ее и раскусили – внутри «Твикс» не было орешков! Лишь хрустящее на зубах печенье, что, согласитесь, не идет ни в какое сравнение с орешками!

И на смену «Твикс» пришел молочный шоколад «Дав». В нем, правда, тоже не было орешков, но кто в наше время вспоминает про орешки?

МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗИКИ.

Гуси и Рим.

Гуси шли спасать Рим. Шли по пыльной сельской дороге, чеканя шаг в полном молчании. Впереди выделялся огромный гусак с красным клювом и круглыми сумасшедшими глазами. Деревня Забубеновка давно скрылась за косогором.

Гуси шли спасать Рим.

Я пожелал им счастливого пути.

Край Земли.

Слесарь Сидоркин нашел край Земли. Он посидел на краю, свесив ноги, прокричал в пустоту все известные ему неприличные слова, поплевался, покидался. Ему было ужасно весело.

Но через два часа ему стало скучно, и слесарь Сидоркин пошел домой.

Ланселот.

Рыцарь Ланселот надел свой шлем, похожий на рогатое ведро, выхватил меч и, размахивая им над головой, заорал:

– У-у-у!!!

Все испугались.

И лишь только лошадь благородного сэра Ланселота не обратила на крик никакого внимания и продолжала флегматично жевать овес. Потому что привыкла.

Лошак.

– Лошак! – убежденно сказал Сильвуплюев.

– Лошадь! – так же убежденно возразил Сократов. Друзья долго спорили, стоя около нагруженной навозом телеги.

«Лошак или лошадь, какая разница?» – горько думал в это время запряженный в телегу мерин, предвкушая, что ему эту вонючую телегу везти.

Мушкетеры короля.

Французский король Людовик ХIII вызвал своих любимых мушкетеров и приказал им построиться в один ряд. Пройдя мимо бравых вояк, Людовик ХIII лихо закрутил ус и сказал:

– Господа! Я вами доволен.

– Ура!!! – заорали мушкетеры.

А в это время французский народ пух с голоду…

Нестор и клещ.

Будучи в Гурзуфе, известный литератор Нестор Бегемотов был злостно укушен клещем. Нестор тут же определил этого клеща, как анацефального.

– Нестор Онуфриевич, – спросили у него. – Может это все-таки энцифалитный клещ?

– Что я, в клещах не разбираюсь?! – обиженно воскликнул Нестор Бегемотов и, гордо выпрямившись, стал похож на собственный памятник.

Что ж, им, анацефалам, видней…

Подвиг разведчика.

Разведчик Иванов совершил подвиг. Разведчик Петров позавидовал разведчику Иванову и совершил два подвига. Разведчик Сидоров, не желая отставать от своих коллег, совершил три подвига. А разведчик Смирнов ничего не совершил. Он был не завистлив.

Пошляк.

– Ты очень пошлый. Ты рассказываешь женщинам в кровати неприличные анекдоты!

– Ну, я этому посвятил пол-жизни…

– Как! Женщинам?

– Нет, анекдотам.

Профессионалы.

Профессиональный убийца Сиволапов был убит кирпичом, брошенным с девятиэтажного дома профессиональным строителем Сидоровым. Строитель Сидоров был пьян.

Сволочи.

Поручик Адамсон очень любил играть в преферанс. И когда проигрывался в пух и прах, кричал:

– Господа! Какие вы, однако, сволочи!!!

Когда же поручик Адамсон выигрывал, он был весь из себя довольный, сыпал шутками и пил шампанское. А его партнеры говорили:

– Однако, какая сволочь этот поручик Адамсон!

Вообще, в царской России все были такие сволочи!

Стамбул.

Поздно вечером два турецких гражданина Султан-бей и Абдулла-ага сидели в стамбульской чайхане и, делая вид, что пьют душистый зеленый чай, курили гашиш.

Султан-бей, с трудом собрав свои разбежавшиеся в разные стороны глаза, сумел, наконец-то, сфокусировать их на своем собеседнике.

– Э… – проговорил он. – А как, почтеннейший, вам понравилась новая наложница, что я подарил вам на прошлой неделе?

– Э… – ответил Абдулла-ага. – Совсем не понравилась!

– Вай! – удивился Султан-бей. – А почему, дорогой?

– Потому что, – сказал Абдулла-ага и был прав.

Да, старость – не радость.

Сюрреализм.

Художник-сюрреалист Тапочкин нарисовал столб, как если бы на него глядеть с двух сторон одновременно.

Столб оказался до удивления похож на Семена Ивановича Дроздова. Семен Иванович обиделся. Ибо, кому же хочется быть похожим на столб?

Унылая пора.

Большой красный попугай приоткрыл правый глаз и мрачно продекламировал:

– Унылая пора, очей очарованье…

– Пошел ты! – злобно вскричал Федя и дал попугаю щелбан. – И без тебя тошно!

Наступила осень…

Уроды.

Ау, уроды! Эй, эй, вы куда с кулаками?! Что? Вы не урод? Так какого же черта вы ко мне пристали? Я же уродов звал! Да. Вот и иди!

О, господи!

Ау, уроды!..

Футбол.

Футболист Татарчук забил во вражеские ворота три мяча.

– Убью, – пообещал ему вражеский вратарь.

Не поверил вражескому вратарю футболист Татарчук. И правильно сделал.

Хорошие люди.

В СССР в очередной раз произвели подземный ядерный взрыв. В Армении произошло крупное землетрясение, и погибло около пятидесяти тысяч человек. По радио передали, что землетрясение к взрыву никакого отношения не имеет.

А мы ничего такого и не думали!

Армянин Хачик Хачатурянц, живущий в Москве и занимающийся спекуляцией, так переживал трагедию в Армении, что продал свою «Волгу» и купил «Запорожец». А разницу перечислил в фонд помощи армянскому народу.

Что бы там не говорили, а среди спекулянтов есть хорошие люди!

Тем более, что у Хачика была вторая «Волга».

Шутка.

Вася, гордый как павлин, сидел на табуретке обмотанный пятиметровой лентой презервативов, как революционный матрос пулеметными лентами.

– Зачем тебе столько?

– Как! Неужели не понятно? Буду наливать в них воду и кидать с четырнадцатого этажа на прохожих! Отличная шутка!

Экспериментатор.

Физик-экспериментатор Иосиф Кайман, намазывая на бутерброд черную икру, убедился, что бутерброд падает вниз не только маслом, но и черной икрой.

Корки.

– Апельсиновые корки, говорят, помогают от моли, – сказал мне однажды Карамелькин. – Я съел целых три килограмма корок, а моли в квартире так и не убавилось!

Любимая работа.

Тракторист Сморковкин любил свою работу. Он до безумия обожал свой трактор, стоящий на борозде, как памятник рабочему и колхознице в Москве. Как хорошо было лежать, прислонившись к теплому, пахнущему соляркой колесу, жевать сорваную где-то соломинку, смотреть в высокое небо и слышать, как потрескивают угольки костра, в котором печется накопанная на соседнем поле картошка.

Да, тракторист Сморковкин любил свою работу. Еще бы не любить такую работу!

Маски-шоу.

Есть такая передача «Маски-шоу». Там очень смешные клоуны разыгрывают веселые сценки под разными названиями: «Маски в Японии», «Маски в опере»… Сидоров очень любил смотреть «Маски-шоу». Особенно ему нравился самый главный из клоунов – Георгий Делиев.

Однажды Сидоров включил телевизор, чтобы посмотреть свою любимую передачу. Но вместо «Масок» показывали какую-то дурацкую конференцию, где полчаса глубокомысленно о чем-то говорил Президент России.

Сидоров сидел перед экраном, радостно стучал себя по коленкам, ржал и кричал:

– Ну, грамотно Жорик Делиев под Ельцина замаскировался! Не отличить!

Игумен.

Игумен монастыря отец Порфирий сидел в трапезной и в полном одиночестве вкушал пельмени со сметаной. Пельмени были весьма вкусные, сметана тоже хороша, и отец Порфирий сыто и самодовольно щурился.

И не знал сей достойный игумен, что в далеком Петрограде уже произошла Великая Октябрьская революция.

Жадность.

Студент Шмяткин шагал по коридору родного института и кушал мягкую вкусную булочку. Внезапно увидев своего друга Бегемотова, студент Шмяткин подумал:

– Черт! Нарвался!

И чтобы не угощать друга такой вкусной булочкой, засунул ее полностью в рот. И подавился.

Ибо известно с давних пор, что жадность до добра не доводит.

Брут.

– И ты, Брут! – сказал Цезарь, заметив своего друга Брута.

– Увы! – развел руками Брут.

– Ай, ай, ай! – покачал головой император, и Бруту стало стыдно.

Великий змей.

Вождь могикан индеец Чингачгук легкой поступью шел по лесной тропе. Его расшитые бисером мокасины неслышно ступали по прошлогодней листве, глаза привычно отмечали на тропе следы многочисленных животных, уши улавливали малейший шум в чаще леса.

За Чингачгуком шла его любимая молодая жена с тяжелым тюком на голове и двумя ребятишками, висящими у нее за спиной. В руках жена Чингачгука несла любимый карабин вождя.

Гордость не позволяла Чингачгуку оглянуться на жену, а тем более взять у нее тюк.

Да, Чингачгук был очень Великий Змей.

Гораздо круче.

Художник Пивной-Селедкин очень гордился своей фамилией.

– Был такой художник Петров-Водкин, – говорил он. – А у меня фамилия гораздо круче!

Правда, ни одной картины художник Пивной-Селедкин пока не написал, но зато какая крутая фамилия!

Балет.

Сходив на балет, грузин Гиви Шевелидзе долго удивлялся:

– Слющай! Пачему они не танцуют лезгинку?!

Сообщение правительства.

В честь годовщины августовского путча устроить в Москве праздничную демонстрацию у Белого дома и праздничное военное патрулирование с использованием танков, бронетранспортеров и другой военной техники. Праздничный расстрел демонстрантов начать в двадцать ноль-ноль…

Потомственность.

Отца Поликарпа Каллистратовича Черемушкина звали Каллистрат Мартынович, деда – Мартын Евлампиевич, прадеда – Евлампий Прокопиевич.

– Я – потомственный ублюдок, – любил говаривать Поликарп Каллистратович.

Сына он назвал Акакием.

Правда.

– В ногах правды нет, – подумал Иван Семенович и сел.

– Э! – вдруг осознал он. – А ведь в заднице-то и подавно нет правды!

И лег.

Полежал и понял:

– Вообще, нет правды в этой жизни!

Так Иван Семенович и умер.

Слон.

Было бы у слона шесть ног, назывался бы он тогда как-нибудь по другому: шестиног, шестислон или еще как… Топал бы такой слон в полтора раза громче – земля бы содрогалась, когда слоны шли бы на водопой! А люди бы думали: «Вот странное животное, у всех по четыре ноги, а у этого – шесть!».

И на фига слону шесть ног?

Случай.

Прапорщик Морчков, покровительственно и строго посмотрев на отдавшего ему честь рядового Степанюка, прошел через КПП, вышел на улицу, привычно чеканя шаг, двинулся к автобусной остановке и вдруг ударился головою о столб.

Но, к удивлению столба, с прапорщиком ничего не случилось!

Да, чего только в жизни не случается…

Попугай.

У нас был попугай, купленный на рынке за двадцать пять рублей. Красивый такой попугай, зеленый! А вчера нам подарили кота. Так себе кот. Серенький. Зато бесплатно. И что вы думаете? Бесплатный кот сожрал двадцатипятирублевого попугая! Я от огорчения взял кота за шкирку, да и спустил в мусоропровод. Нет у нас теперь ни попугая, ни кота…

Колокола.

– Бом-з-з-з! – пробил большой колокол.

– Дзинь-нь-нь! – отозвался маленький.

– Бом-з-з-з!

– Дзинь-нь-нь!

И так каждый день.

Господи, а как звонарь-то затрахался…

ПЬЕСЫ.

Пофигисты.

Почти трагедия.

Последнее время стало появляться все больше и больше слухов про людей, которым, мягко говоря, все по-фигу, или, иначе, пофигистов. Я попытался представить, как будут выглядеть эти граждане в обычной ситуации студенческого театра. Итак, действующие лица: Студент и Преподаватель.

Студент: Здравствуйте, разрешите войти? Преподаватель: А мне по-фигу, войдете вы или нет. Студент: Мне тоже. Преподаватель: Тогда садитесь, раз вас угораздило прийти.

Студент садится. Преподаватель: Берите билет. Студент: Какой?

Преподаватель: А мне по-фигу, какой билет вы возьмете. Студент: Мне тоже. Преподаватель: Тогда берите этот.

Студент берет билет.

Преподаватель: Ну, и что там у вас?

Студент: А мне по-фигу, что там у меня!

Преподаватель: Тогда читайте первый вопрос.

Студент: Теорема Лагранжа.

Преподаватель: Хорошая теорема.

Студент: А мне по-фигу ваша теорема.

Преподаватель: Во-первых, не моя, а Лагранжа. Во-вторых, это мне по-фигу, что она вам по-фигу. Отвечайте на вопрос!

Студент: Какой вопрос?

Преподаватель: А мне по-фигу, какой вопрос!

Студент: Мне тоже.

Преподаватель: Тогда на фиг вы пришли?

Студент: Традиция такая. Пять баллов надо.

Преподаватель: А мне по-фигу и ваша традиция, и ваши пять баллов, и то, что вам надо!

Студент: А мне по-фигу, что вам по-фигу.

Преподаватель: Что вы говорите?! И откуда вы такой взялся?

Студент: Какое вам дело?

Преподаватель: Да мне-то по-фигу.

Студент: А мне тем более. Ставьте пять, и я пошел!

Преподаватель: Небось, пиво пойдешь пить? Да еще и с девочками? А шесть не хочешь? Или семь?

Студент: Ладно, профессор, давайте начистоту…

Преподаватель: Я не профессор. И мне по-фигу ваша чистота.

Студент: Ну, доцент, какая разница! Вы мне ответьте, вы настоящий пофигист?

Преподаватель: Естественно.

Студент: И вам все по-фигу?

Преподаватель: Абсолютно!

Студент: А если у меня в зачетке появится пять, вам пофигу?

Преподаватель: По-фигу. Хоть шесть.

Студент: А если эту пятерку мне поставите вы, по-фигу?

Преподаватель: Хоть я, хоть кто-либо другой. Можешь сам себе ее поставить!

Студент: Ну, если по-фигу, так ставьте!

Преподаватель: А вам-то по-фигу, если именно я вам поставлю эту пятерку?

Студент: Ну, еще бы!

Преподаватель ставит в зачетную книжку жирную пятерку, для неразбирающихся в арабских цифрах подписывает слово «отлично» и залихватски расписывается.

Преподаватель: Поздравляю. Я вам поставил пять. Студент: Спасибо, доцент. Преподаватель: Да я не доцент. Студент: А мне по-фигу! А кто?

Преподаватель: Слесарь-сантехник. В вашем сортире унитаз менял.

Студент медленно зеленеет и смотрит в зачетку.

Студент: Что?! Какой сантехник? Какой унитаз? Зачем же ты у меня экзамен принимал?

Преподаватель: А мне по-фигу твой экзамен!

Студент: И зачетку, сволочь, испортил!

Преподаватель: А мне по-фигу твоя зачетка! Сам напросился! Козел!

Студент: Я тебе морду набью!!!

Сжимая кулаки, студент бросается на слесаря-сантехника, тот достает из-за спины заранее приготовленный разводной ключ и бьет студента-пофигиста по голове. Студент отваливается.

Преподаватель: В натуре, козел! А туда же: по-фигу, пофигу!

Сидор Маленькая пьеса.

Весна. Ласково светит солнышко. Тепло и хорошо на душе. На площади, возле входа в метро стоит Сидор. Ему так радостно, что хочется читать стихи. Но ни одного стихотворения Сидор вспомнить не может. Он топчется на месте, чешет в затылке, машет руками, хватается за голову, но стихи не вспоминаются. Сидор страдает.

Мимо Сидора ходят граждане. Один из них, в шляпе, подходит к Сидору.

Гражданин в шляпе (участливо): Товарищ! Что с вами? Вам плохо, товарищ? (К еще одному остановившемуся рядом гражданину с усами) Товарищу плохо!

Гражданин с усами (взволнованно): Надо вызвать врача!

Сидор (молчит. Смотрит на небо. Стихотворений нет).

Вокруг Сидора постепенно собирается толпа.

Гражданка в платочке (трогает Сидора за плечо): Товарищ! Что с вами?

Сидор (молчит. Стихотворений по-прежнему нет. Сидор мается, понимая, что без стихотворения такой ласковый день будет поломан).

Гражданка в платочке (трясет Сидора): Что с вами, товарищ! Позвонить «03»?

Гражданин с усами: Позвоните! Срочно! Он ведь весь бледный! Молчит, ничего сказать не может!

Гражданин в шляпе: Он сейчас упадет! Быстрее! Скорую!

Сидор (решает, что вспоминать не надо. Можно и свое сочинить. Не сочиняется).

Гражданка в платочке (кричит на ухо Сидору): Что С вами, товарищ?!!

Толпа (хором): Что случилось?

Сидор (так ничего и не сочинив): А пошли ВЫ все!.. (И уходит).

Толпа постепенно расходится, ругая, на чем свет стоит, ни в чем не повинного Сидора. А интересно, если бы Сидору не мешали, вдруг он стал бы вторым Пушкиным?

АФОРИЗМЫ, ОГОВОРКИ, ШУТКИ.

***

Если речка зимой не замерзает, значит, в нее спускают канализацию.

***

Друг человека, а они его в намордник!

***

Человек потому и получился из обезьяны, что сумел взять дубину и начал колотить ею по головам других обезьян.

***

От каждого по способностям, каждому по-фигу!

***

На общественном туалете висела табличка «Учет».

***

На кладбище тоже висела табличка «Свободных мест нет».

***

Чем дальше в лес, тем больше по телевизору фильмов про войну.

***

Советские бабки – это, товарищи, особая национальность.

***

Весь подвиг аргонавтов в том, что нашелся Гомер, воспевший их разбойный набег на берега Колхиды.

***

Вражеский шарж.

***

Стог сена из иголок.

***

Жадина-баранина.

***

Вам чем платить: фунтами или стерлингами?

***

Батон из-под колбасы.

***

Один ум – хорошо, если ума – палата.

***

Стакан самогона с содовой.

***

Женщина была такая лапушка… А мужчина – лопух!

***

А правда, что лампочку Ильича сам Владимир Ильич придумал? Голова!

***

У вас в бронепоезде есть вагон-ресторан?

***

Валютный магазин «Военные тайны».

***

Коммерческий магазин «Спекулянт».

***

Видео-кляп.

***

Видео-клипсы.

***

Подарили коня без зубов.

***

Цент доллар сбережет.

***

Кашу маслом не испортишь. А машинным?

***

Национальный грузинский праздник 8 марта.

***

Готовь сани летом, телегу – зимой, а пулемет – каждый день.

***

Накурился, хоть противогаз вешай.

***

ХХХI тусовка КПСС.

***

Годяям все вдомек.

***

Не все дураки – Иваны. Бывают и Михаилы.

***

Если пресветлый эмир – дурак, то надо стараться быть Ходжой… …Насреддином.

***

Болванка – это болван женского рода.

***

Пуля – дура, а штык – молодец. Однако сколько молодцов со штыками полегло от дурацких пуль.

***

Если не вставить сюда эту пошлость, то будет совсем неприлично!

***

Рабыня Крейзаура.

***

Замерз, как фрицы под Полтавой… Ой, извините, как шведы под Москвой!

***

Лук лапчатый и гусь репчатый…

***

Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Если гора не идет к Лаврентию Палычу, то ее к нему приводят!

***

За Джонсоном бежал пират со ржавым кривым пистолетом…

@СЕNТR_ОFОRМL = <Р13М>/<D>

Выбивают дурь из головы, а бьют почему-то по заднице!

@СЕNТR_ОFОRМL = <Р13М>

/<Р255D>

Я ни разу в жизни человека не бил. А те, кого бил, ну, разве это были люди?

***

Где тонко – там рвется. Где толсто – там хрюкает.

***

Похоронный вальс.

***

Это был тонкий английский юмор. И книжка была тонкая. И написана очень по-английски. Ни слова не понял!

***

Не вешай мне лапшу на уши! Давай, я ее так съем!

***

Не плюй в колодец: вдруг он пустой?

***

Рыба голодного копчения.

***

Говорят «поехал за длинным рублем». Интересно, чем отличается длинный рубль от обычного, деревянного?

***

Его посадили, и он сидел долго-долго… Бедный кактус!

***

Не надо перекладывать с больной головы на здоровую жопу!

***

Интересно, что же такое сделала коммунистическая партия с советским народом, что он так долго испытывал чувство глубокого удовлетворения?

***

Мы постоянно идем вперед. Жалко только, что вперед задницей.

***

Построили социализм в одной отдельно взятой заднице.

***

Если Л. Троцкий, по меткому выражению вождя пролетариата, был политической проституткой, то М. Горбачев, по-моему – политический онанист (мнение 1990 года).

Добавление в 1993 году: Б. Ельцин – политический импотент, а Е. Гайдар – политический засранец!

***

Ворона пукнула во всю воронью попу…

***

Ему палец в жопу не клади!

***

Дареному коню в жопу не смотрят.

***

По-грузински все женские прелести называются на букву «В»: «Вах, какая попа!», «Вах, какая грудь!».

***

Губа – не дура. Член – тоже не дурак.

СКАЗКИ.

У нас в древней Греции.

У нас в древней Греции все в порядке. В этом заверяю вас я, а мое слово в цивилизованном мире что-нибудь да значит. Я – Аргон Афинский – журналист газеты «Афинские новости». Это в честь меня назвали свой корабль знаменитые аргонавты, это в честь меня назовет позже один из элементов своей таблицы великий русский ученый Д. И. Менделеев. Так что, как видите, человек я известный. Ну, а газету «Афинские новости» рекламировать не надо – хвала Зевсу, ее читают уважаемые люди всего мира. Если, конечно, умеют читать по-древнегречески.

Тут недавно, в газете «Вечерняя Спарта» я обнаружил гнусный пасквиль некоего Ликурга Спартанского. Он, видите ли, утверждает, что я пишу в своих статьях сплошные выдумки! Каков, мерзавец!

Ну, вообще-то, «Вечерняя Спарта» – газетенка паршивая, ее почти никто не читает, разве что какие-нибудь персы, которые вытирают руки о халат, да и репортеришка этот Ликург плохонький, недаром его не взяли в нашу газету, когда он отказался от предложения нашего редактора стать нашим сотрудником. Но оставлять этого так нельзя! Сегодня напишут, что я лжец, завтра еще что-нибудь похуже! Надо вовремя ставить нахалов на место. И поэтому я, Аргон Афинский, решил написать все эти правдивые (повторяю: правдивые!) воспоминания о моей встрече с древнегреческим мифологическим персонажем Гераклом и о том, как мы с ним совершали его двенадцать подвигов. А если кто-нибудь не верит моим словам, пусть спросит у самого Геракла, он им ответит… Дубиной по голове.

С Гераклом я познакомился в трактире «Три селедки», ну, знаете, как идти от Акрополя к морю и направо; трактир хоть и маленький, однако, там делают замечательное сациви и всегда свежее пиво! Затащил меня туда знакомый журналист, недавно по моей рекомендации взятый в нашу газету, и мы с ним отмечали его первый гонорар. Честно говоря, я слегка переотмечал, но я пишу правдивые воспоминания и ни о чем умалчивать не буду. Итак, я перебрал.

Геракл ввалился в трактир, громко ругая дельфийского оракула, обзывая всех прорицателей и пророков грязными и тупыми собаками, не знающих даже элементарных основ общения с богами. Позже, я узнал, что оракул повелел Гераклу служить в течение двенадцати лет некому Эврисфею и выполнять все его приказания. Кто такой Эврисфей не знаю, но возмущение героя понятно.

Геракл развалился за соседним столом и заказал пива.

Вдруг, прибежал насмерть перепуганный человек и закричал, что из Немейского зоопарка сбежал лев, и что этот лев бежит сюда! С улицы раздался грозный рык голодного льва. Все вскочили и бросились к черному ходу. Кроме, естественно, Геракла и меня. Геракл не побежал, потому что еще не попил пива, я – потому что уже попил. Я, правда, попытался встать, но ноги не держали, и я упал под стол. Оттуда я увидел, как в трактир вошел лев. Меня он не заметил, а может, я показался ему неаппетитным, но, как бы то ни было, он бросился на Геракла. Герой, конечно, не испугался и ударил его дубиной по голове, но промахнулся. Лев зарычал так, что задрожали стены. Это прибавило мне силы, я попытался встать, но ударился головой о стол и опять упал. От моего удара стол опрокинулся и задел льва, который в этот момент уже почти дотянулся до горла Геракла. Лев отлетел к стене, Геракл кинул в него бочонком пива. Бочонок наделся льву на голову, лев попытался его снять, но Геракл повалил зверя и задушил. Потом он поднял меня с пола, назвал своим спасителем и лучшим другом, обнял и предложил отметить это событие.

Постепенно в трактир начали возвращаться люди, громко прославляя героя, один на один убившего грозного Немейского льва. О своей роли в этом поединке я, с присущей мне скромностью, благородно умолчал, потому что от выпитого пива и удара головой по столу потерял сознание и опять свалился под стол. Меня отнесли в больницу, Геракл сказал, что если я не выживу, то он всем врачам головы оторвет, и я выжил. Потом мы это отметили, но это я расскажу в следующей правдивой истории. А сейчас, до свидания, ибо в приемной дожидается какой-то Евклид, принесший на рецензию свою новую геометрию. Не знаю, чем новая геометрия отличается от старой, так как не знаю и старой, но рецензию напишу! Итак, до следующей встречи!

У нас в древней Греции.

(часть вторая).

В понедельник утром меня вызвал главный редактор. На его столе лежал очередной номер «Вечерней Спарты». Наверняка опять опубликовали какой-нибудь пасквиль.

Редактор посопел и произнес:

– Вот тут у них… Сенсация!

Шеф всегда был неравнодушен к сенсациям.

Я развернул газету. В Лернейских болотах завелась страшная гидра, ежедневно пожирает стада и мирных граждан. Имеет много голов, и если отрубить одну, на ее месте вырастают две новые. Погиб отряд в триста спартанцев, пытавшийся гидру убить. Больше охотников сразиться с чудовищем нет. Сенсация!

– Какая же это сенсация!? Да, я за пять минут придумаю лучше! – сболтнул я.

Хмурое лицо редактора оживилось:

– Это мысль!

Он опять посопел, почмокал губами и вдруг спросил:

– Я слышал, вы большие друзья с Гераклом?

– Ну… Более менее.

– А почему бы вам эту гидру не уничтожить? Это была бы сенсация что надо!

«Идиот проклятый! – мысленно обругал я себя. – Сам напросился! Бывают разные кретины, а я из них самый кретинистый!».

Редактор с воодушевлением развивал идею борьбы с гидрой, я кисло молчал.

– Даю тебе творческий отпуск на неделю, – в конце концов сказал главный и выписал командировочные.

– О'кей, шеф, – сказал я. Что мне еще оставалось?

Геракла я нашел у моря. Он сидел на камне, точил меч, и без того уже острый как бритва, и насвистывал что-то, наподобие «Как на поле Куликовом прокричали кулики».

– Что мрачный? – спросил герой.

– Да так…

– Мне тоже скучно, – пожаловался он и рубанул мечом по камню. Камень развалился пополам, и Геракл довольно заржал.

– А не развлечься ли нам? – спросил я. – Тут, говорят, завелась на Лернейских болотах гидра, людей разных кушает…

– Что такое гидра? – удивился мой друг.

Я достал «Большую древнегреческую энциклопедию» и прочитал:

– Гидра – огромный змей, много голов, ест все и в любых количествах.

– Вот, скотина! – возмутился Геракл.

– Образ гидры, – продолжал я, – отражен под разными названиями в сказаниях различных народов. У немцев – дракон, у русских – Змей Горыныч. И их всегда кто-нибудь убивает: у немцев – некто Зигфрид, у русских – Иван-царевич.

– Молодцы! – оценил Геракл.

– А вот у нас, – сказал я, – таких молодцов пока не нашлось.

– А я!? – заорал великолепный Геракл и разрубил мечом еще один камень.

И мы поехали убивать гидру.

Целый день мы ползали по этим проклятым болотам, гидра как сквозь землю провалилась. Я подхватил кошмарный насморк. Геракл проклинал каких-то грязных собак и рубил мечом все, что попадалось под его горячую руку. К вечеру мы замерзли, как эскимосы, и развели костер. Я сварил свой фирменный кофе по-древнегречески и, наконец-то, слегка согрелся. Геракл чесал волосатую грудь и закусывал каким-то недревнегреческим сыром, кажется, он называется сулугуни.

Вдруг, раздался пронзительный вопль. По-моему, кого-то ели. Геракл схватил меч, яростно заорал и бросился в темноту. Я взял горящее полено и побежал за ним. Зрелище было ужасное. Над растерзанным телом коровы стояло многоголовое чудовище. Я понял, что это и есть наша гидра. Бесчисленные головы гидры пытались откусить единственную голову Геракла, но тот махал мечом как голландская мельница и орал не своим голосом:

– У…!

Головы гидры срубались одна за другой, но на их месте сейчас же вырастали две новых. Геракл уже не успевал рубить. Головы, щелкая зубами, постепенно окружали героя. Тут меня осенило! И когда Геракл отрубил очередную голову, я подскочил и ловко прижег рану поленом. Гнусно запахло паленым, но две новые головы не выросли.

Через полчаса все было кончено. Геракл устало привалился к чешуйчатому телу гидры и заснул. Я разжег новый костер и из недоеденной коровы пожарил отличный шашлык.

На следующее утро мы вернулись в Афины. Сенсация была что надо! Главный редактор обнял меня, назвал самым лучшим в мире журналистом. Я не люблю, когда меня хвалят, ибо скромность – лучшее украшение добродетели, но было приятно.

В честь великой сенсации шеф устроил банкет, но это я расскажу в следующей правдивой истории. А сейчас, уже поздно и пора спать, потому что завтра я беру интервью у первого древнегреческого авиатора Дедала. Итак, до следующей встречи!

Репка.

Выпил дед Пахом стакан самогону, передернулся и подумал:– А почему бы мне не посадить репку?

Сказано – сделано. Посадил дед Пахом репку. Украл в местном колхозе минеральных удобрений, удобрил. Потом ему показалось мало, и он еще раз удобрил.

Как и следовало ожидать, в конце квартала выросла репка, большая пребольшая. Попытался дед Пахом вытянуть репку, попыхтел, да силенок не хватило.

– Анафема! – ругнулся дед Пахом и решился позвонить родственнику из города – инженеру Сильвуплюеву.

Сказано – сделано. Приехал инженер Сильвуплюев, обошел вокруг репки, разинув рот. Попытался вытянуть, ан нет. «Мало каши ел», – подумал дед Пахом и пригласил Сильвуплюева пообедать. Инженер сожрал две тарелки лапши, три тарелки манной каши, запил парным молоком и уехал.

– Анафема! – сказал дед Пахом вослед.

Но через день инженер Сильвуплюев вернулся вместе с подъемным краном и крановщиком Васей. Они обвязали репку стальными тросами, подъемный кран загудел, заскрипел и… сломался.

Крановщик Вася и инженер Сильвуплюев уехали.

– Анафема! – сердито плюнул дед Пахом.

Еще через день инженер Сильвуплюев привез своего друга философа. Философ Сократов внимательно осмотрел репку, поправил пенсне и сказал:

– Н-да…

– Анафема, – согласился дед Пахом и махнул рукой.

Но мудрый философ так дела не оставил. Три дня подводил материальную базу, декламировал цитаты из полного собрания сочинений Владимира Ильича Ленина, исписал шесть общих тетрадей, а затем уехал защищать диссертацию на тему «Феномен репок Рязанской области, как еще одно доказательство преимуществ советского образа жизни».

Проводив взглядом уехавшую «Волгу», дед Пахом плюнул на науку, достал топор и вырубил из репки кусок, весом пуда в четыре. Отвезя кусок на рынок, дед Пахом продал его и был задержан органами милиции за спекуляцию.

Вернувшись домой, обиженный на весь мир, дед Пахом в очередной раз плюнул на репку, выпил стакан самогону, передернулся и сказал:

– А нехай сгниет, зараза!

И репка сгнила.

Дед Пахом сейчас работает конюхом в колхозной конюшне.

Летучий корабль.

Царь скучал. От нечего делать смотрел в окно, считал мух. «Летают, сволочи», – думал царь. И приспичило царю полетать. Вызвал главного министра и строго спросил:

– Как сделать, чтоб человек летать смог?

– Не знаю, царь-батюшка.

– Голову отрублю, будешь знать. Думай! Министр думал три дня.

– Надобно, царь-батюшка, построить летучий корабль, и тогда на нем можно и полетать. Инженер бы, я думаю, сумел построить такой корабль.

– Молодец! – похвалил царь. – Позвать сюды инженера.

Позвали инженера Сильвуплюева.

– Вот, так и так, – приказал царь. – Построишь летучий корабль – дочь мою в жены отдам и полцарства впридачу.

У инженера Сильвуплюева с похмелья трещала голова.

– Не бывает, – сказал он, – летучих кораблей-то.

– Голову отрублю, – пообещал царь.

– Не будет тогда ни корабля, ни инженера.

– Поговори у меня!

– Против науки не попрешь.

Инженер вытащил из кармана огурец и с хрустом откусил.

– Я царь или не царь? – спросил царь. – Желаю корабль, значит будет корабль!

– Не… – помотал головой Сильвуплюев.

– Пари, – предложил царь.

– Идет, – согласился инженер.

– Разбей!

Министр разбил руки спорщиков.

– Пиши указ, – велел царь. – Кто, значить, состроит такой корабль, чтобы летать мог, тому царевну в жены и полцарства впридачу. Вот так.

– А если через три месяца, – сказал инженер Сильвуплюев, – корабль не будет построен…

– Почему это через три? – возразил царь. – Ты мне мост через реку сколько лет строишь?

– Хорошо, пусть через три месяца три дня и три часа. Хорошее число, круглое…

– Ни фига! Полгода даю.

– Ну четыре месяца…

– Пять.

– Пусть пять. Итак, если через пять месяцев корабль не будет построен, то царь повышает мне жалование на сорок рублей.

– А ежели будет построен, – подхватил царь, – то инженер Сильвуплюев получит сорок ударов палкой по голому, прошу прощения, заду.

– Замечательно, – потер руки министр. – Прикажете объявить-с указ?

– Да, да, сегодня же!

Дед Пахом достал газету, оторвал кусок и свернул самокрутку. Попался тут ему на глаза жирный заголовок «Царский указ».

– Вот анафема! – сказал дед Пахом и почесал в затылке. – Полцарства, однако.

Было у него три сына: два умных, а третий, как полагается, дурак. Умные ели, спали, за девками бегали, а дурак на поле работал, да дома по хозяйству.

Позвал дед Пахом умных сыновей, благословил и отправил в столицу попытать счастья, чем черт не шутит, полцарства на дороге не валяется.

Вернулся дурак с поля, услышал про оказию и тоже решил идти в столицу.

– Куда тебе! – сказал дед Пахом. – Ты же дурак дураком. Что ты с полцарствой-то делать будешь? Это ж тебе не пол-литра!

– Придумаю что-нибудь, – отвечал дурак, собирая свои вещички в сумку.

– «Придумаю»! – передразнил дед. – У тебя ж мозгов нет! А царевна? Ты ж никакого политесу не соображаешь!

– Ничаво, мы псковские.

И дурак тоже ушел.

– От, анафема! – выругался дед Пахом и выпил стакан самогону.

Шел дурак по лесной тропинке и насвистывал свою любимую песню «А я лягу, прилягу». И вдруг увидел, как из кустов торчат чьи-то желтые пятки.

«Никак спит кто-то», – подумал он и присел рядом.

– Добрый человек, а добрый человек! – позвал дурак.

Спящий приоткрыл один глаз.

– А не знаешь ли ты, – говорил дурак, – как бы мне построить летучий корабль?

– Не скажу, – грубо сказал спящий и закрыл глаз.

– Добрый человек! А за бутылку первача скажешь? Спящий открыл оба глаза и сел.

– Давай.

Дурак достал из сумки бутыль самогону и отдал незнакомцу.

– Ты что, дурак? – спросил незнакомец, почесывая пятку.

– А как ты догадался?

– Я же философ, зовут меня Сократов, все обо всем знаю.

– Вот это да!

Философ Сократов откупорил бутыль и хлебнул прямо из горлышка.

– Хорош первач, – выдохнул он.

Дурак, довольный, что принес человеку радость, широко улыбнулся и спросил:

– А корабль-то?

– Хороший ты парень, – сказал философ, – даже обманывать тебя стыдно. Ну да ладно, придется.

Он отхлебнул еще самогону, зажмурился и соврал:

– Стукни палкой по дереву, будет корабль. Только стукать по дубу надо.

Кругом были одни елки.

– Спасибо, добрый человек! – обрадовался дурак и побежал искать дуб.

Философ Сократов допил самогон и опять упал в куст.

Долго шел дурак или не долго, истории не известно, но дуб он все-таки нашел. Обошел вокруг, полюбовался исполином и, подняв с земли палку, постучал по стволу. Как и следовало ожидать, ничего не произошло. Дурак постучал еще несколько раз, сел под дуб и задумался. «Что-то я не так делаю», – думал он, грызя сухарь. Съев сухарь, дурак встал и снова начал стучать по дереву. Дуб отзывался сухим стуком, как будто стучали по чьей-то пустой голове.

Мимо на ковре-самолете пролетал волшебник Бук. Увидел внизу человека, стучащего палкой по дереву, заинтересовался. Приземлился, подошел поближе и несколько минут смотрел. Дурак стучал.

Вдруг с дуба упал желудь и стукнул дураку по голове.

– Ой!

Дурак обернулся и заметил волшебника.

– Чево стучим? – спросил Бук.

– Корабль нужен, чтоб летать мог, – доверчиво сказал дурак. – Мне философ в лесу сказал постучать по дереву и будет корабль.

– А ты поверил?

– Ага.

– Ну и дурак же ты, братец.

– Дурак, – согласился дурак и опять взял палку.

– Подожди, – остановил его волшебник Бук, – а зачем тебе сей корабль понадобился?

– Не мне, царю, – ответил дурак и стукнул по дубу. Бук почесал лысину.

– И долго так стучать будешь?

– Пока корабль не появится.

Волшебник радостно засмеялся и смеялся долго, до слез.

– Не вижу ничего смешного, – угрюмо сказал дурак, – лучше бы помог постучать.

Новый приступ смеха свалил волшебника. Когда он отдышался, то сказал:

– Все, хватит, больше не стучи.

– Это почемуй-то?

– Насмешил ты меня! Сто лет так не смеялся. Будет тебе корабль.

– Летучий?

– Летучий. Какой хочешь, фрегат, яхту или может ледокол?

– Все равно, лишь бы летал! – сказал дурак, с любовью глядя на волшебника.

Волшебник Бук достал из кармана волшебный рубль, подкинул, пробормотал какие-то заклинания.

– Если орел, то получится, – сказал он, разжимая кулак.

Рубль лежал вверх орлом.

– Бери корабль, – сказал Бук, махнув рукой.

Дурак посмотрел назад и замер. Перед ним стояла летающая яхта, сделанная по последнему слову техники.

Он обернулся, чтобы поблагодарить, но волшебника уже не было. Дурак пожал плечами и сел на корабль.

– Полетели, – сказал он.

И корабль полетел.

Он летел над лесами, над полями, над реками. Крестьяне внизу задирали вверх головы, крестились и говорили:

– Сгинь, антихрист. Дурак счастливо смеялся. Вдруг на земле кто-то крикнул:

– Эй, на шхуне!

– Чаво? – крикнул дурак в ответ.

Из леса вышли трое, в потертых джинсах, заплатанных стройотрядовских куртках. На одном вдобавок была еще и видавшая виды черная кожанная кепка.

– Спустись-ка вниз, – сказала кепка.

Дурак приземлил корабль.

– Клевая шхуна, – похвалил обладатель кепки. Двое других молчали.

– Мы студенты, – представился студент. – Я – Иванов, вот этот рыжий – Петров, а этот длинный – Сидоров.

– Здравствуйте, – сказал дурак, – а я дурак.

– Как так? – удивился Иванов.

– Дурак и все. Нас трое братьев было: двое умных, а я…

– Акселерат, – сказал вдруг молчаливый Петров.

– Какой же ты дурак! – воскликнул Иванов. – Да у нас в колледже все такие и никто себя дураком не считает. Слушай, друг, – Иванов перешел к делу, – подкинул бы нас до города на своей шхуне, а?

– Конечно! – обрадовался дурак. – Вместе веселее будет.

Они сели на корабль и полетели дальше. Иванов тем временем рассказывал о себе:

– Вот Петров. Всегда голоден. Ест что угодно и где угодно. Может съесть целого быка.

– Я и двух могу, – обиделся Петров.

– А вот Сидоров. Спит так, что из пушки не разбудишь. Когда спит, хоть костер на нем разведи – ему все по-фигу! И что замечательно, он когда засыпает, то и других усыпляет.

Сидоров зевнул.

– Вот это да, – уважительно протянул дурак. Ему с такими интересными людьми еще встречаться не приходилось.

– А вот это я, – Иванов ткнул себя пальцем в грудь. – Могу выпить бочку вина и мне ничего не будет.

– А две можешь? – спросил дурак.

– Раз плюнуть!

Сидоров опять зевнул и закрыл глаза. Петров тоже зевнул и прилег на лавку.

– Один раз на спор, – говорил Иванов, – выпил пять бочек…

Сидоров захрапел. Дурака тоже потянуло в сон, и он прилег рядом с Петровым. Иванов посмотрел на них и от нечего делать тоже лег спать.

Так они спали и спали, пока на горизонте не появился город.

В опочивальню вбежал взволнованный главный министр.

– Царь-батюшка! Летит!

Царь отхлебнул из блюдечка чай и спросил:

– Кто летит?

– Корабль! Летучий!

– Позвать сюда инженера. Щас будем палкой его… Позвали инженера. Мрачный Сильвуплюев посмотрел в окно, покачал головой.

– Надо бы проверить.

– Чего проверять-то! Сымай штаны! – сказал довольный царь, доставая из-под кровати палку.

– Ни фига! – инженер Сильвуплюев показал царю дулю. – А вдруг это не летучий корабль, а простой? Вдруг они его к вертолету привязали и летят? Ни фига.

– Ты мне фиги не показывай! – рассердился царь.

– Приземлится, тогда и посмотрим.

Царь надел пиджак и они вышли на площадь. Среди толпы, которая разинув рты глазела на невиданное чудо, царь сказал:

– Ну! И где твой вертолет? Корабль-то сам летит.

– Летит-то летит. Но в указе было сказано, что он его построить должен, а вдруг это не он построил?

– А кто же?

– Откуда я знаю? Может ему на день рождения подарили?

– Свинья ты, – сказал царь.

– Сам такой, – огрызнулся Сильвуплюев. – Пусть докажет, что он его построил, тогда и посмотрим.

Корабль приземлился. Царь, главный министр и инженер Сильвуплюев влезли на палубу. Сидоров храпел, как пьяный единорог. Остальные ему подтягивали.

– Спят, – сказал министр.

– Сам вижу!

Царь попытался растолкать Сидорова, которого принял за главного, но тот отмахнулся:

– Пошел ты…

Иванов открыл один глаз, посмотрел вокруг и открыл второй.

– Мужики! Встаем, в город приехали. Студенты зашевелились. Петров потягиваясь подумал вслух:

– Сейчас бы поесть!

Дурак тоже проснулся. Увидев царя, поздоровался. Царь поправил корону, которая периодически сползала ему на ухо, и спросил:

– Кто хозяин?

– Он, – ткнул в дурака Иванов. – А нам пора. Ты это, – шепнул он на ухо дураку, – если что, ищи нас, мы завсегда поможем.

– Ага, – кивнул дурак. Студенты скромно удалились.

– Твой корабль? – спросил царь.

– Мой, – смутился дурак.

– Сам построил?

– Нет. Волшебник подарил.

– Я же говорил! – воскликнул просиявший инженер Сильвуплюев.

– Ты что, дурак? – спросил помрачневший царь.

– Дурак.

Царь повернулся и ушел. Так инженер Сильвуплюев выиграл пари.

Мужем царевны дурак не стал, полцарства тоже не получил, ибо дуракам закон не писан. Помните это, товарищи!

Поросенок.

Большой Баобаб шелестел листочками и тихо напевал любимую песню волшебника Бука. Бук очень любил это тихое качание ветвями, эти арии вечнозеленых листьев, которые простому человеку не слышны, а вот волшебники, хотя и не все, слышать могут. Бук попытался изобразить чириканье воробья, однако, это у него не получилось. Сегодня он был не в голосе.

– И почему я не воробушек? – подумал Бук. – Прыгал бы себе на ветке, и никаких забот.

Вздохнув, волшебник достал сборник сказок, где упоминалось о его родственниках, и которые он часто перечитывал, хотя знал почти наизусть. Волшебник Бук был очень добрым волшебником, даже слишком добрым, как считали некоторые злодеи, поэтому он и любил добрые сказки. Открыв на первой попавшейся странице, Бук углубился в книгу.

В сказке происходили разные замечательные события, храбрые рыцари убивали глупых негодяев и спасали прекрасных дам. По традиции, все дело кончалось свадьбой, где перепившиеся гости поглощали в огромных количествах барашков, поросят, цыплят, черную и красную икру, ананасы и много других вкусных вещей, которых нынче простому человеку в магазине не купить. Все это обильно поливалось пивом, вином, коньяком… Застольные сцены нравились Буку больше всего, так как это возбуждало у него аппетит. Вот и сейчас волшебнику захотелось вцепиться во что-нибудь зубами, например, в кусочек хорошо поджаренного мяса.

Бук сглотнул слюну и наугад ткнул в список блюд за свадебным столом. Выбор пал на целиком зажаренного поросенка. Против поросенка Бук ничего не имел. Он достал свой волшебный рубль и, подкинув, произнес положенное волшебное заклинание.

– Если орел – то пусть появится поросенок, если решка – то, что делать! Пусть не появляется!

Волшебный рубль, как всегда, работал безотказно и выпал орлом. Откуда-то из ветвей большого баобаба выпал симпатичный розовый поросенок.

– Хрю, – хрюкнул он.

Бук радостно захлопал в ладоши и засмеялся:

– Какой симпатяга!

– Сам знаю! – огрызнулся вдруг поросенок.

– Говорящий! – удивился Бук. – Неужели у них там, в сказке, пожарили говорящего поросенка? Ай, ай, ай!

Хитрый поросенок повел взглядом, осознал, что его хотят зажарить, и рванул в кусты.

– Куда! – заорал Бук и схватил волшебный рубль. Но потом передумал, махнул рукой.

– Ну, и черт с ним.

Рубль выпал из его руки и упал орлом.

Волшебник поднял его, отряхнул от грязи и, чтобы опять не вышло осечки, заказал простые пельмени. Слава богу, пельмени пока еще нигде не разговаривали и в кусты не удирали!

Говорящий поросенок успел галопом пробежать километра три, когда на него прямо с неба упал черт. Неосторожные слова волшебника «Ну и черт с ним!» Привели к тому, что друг напротив друга оказались две почти одинаковые морды: черта и поросенка. Одинаковый пятачок, хитрые плутоватые глазенки, копытца… Они с первого взгляда понравились друг другу.

– Хрю! – взвизнул поросенок.

Черт понимающе похрюкал, приподнял с головы цилиндр и представился:

– Черт Федя. Прислан, значит, быть с вами.

– Поросенок Вениамин, – подумав, ответил поросенок. – Очень рад-с. Но пожать руку не могу, ибо сам таковых не имею и человеком, к сожалению, не являюсь.

– Ну, это мы быстро!

Черт выдернул три волосинки из своего шелудивого хвоста, плюнул на восток, подмигнул левым глазом.

– Оп-па!!!

Вениамин превратился в розовощекого толстячка, правда с поросячьей физиономией. Они пожали друг другу руки.

– По такому случаю надо бы чего-нибудь натворить, – предложил пакостливый Федя.

– Предлагаю женить меня на дочке царя, – сказал Вениамин, любуясь на себя в карманное золотое зеркальце.

– Ну, это мы быстро!

Еще три волосинки, и бывший поросенок превратился в богатого купца. Он оправил на себе бархатный камзол, притопнул сафьяновым сапожком.

– Класс!

Они сели в карету, которую черт вытащил из кармана и вырастил до нормальных размеров, и поехали в город.

Как обычно, царь скучал. От нечего делать смотрел в окно и считал мух.

Во дворе застучали копыта, и к парадному крыльцу подкатила карета.

– Никак ктой-то приехал? – спросил царь.

– Ага! – ответил главный министр.

– Не «ага», а сходи посмотри, кто! – рассердился царь.

Министр, пятясь задом и отвешивая поклоны, скрылся за дверью. И тут же вернулся, ведя за собой розовощекого Вениамина и Федю.

– Его светлость купец Вениамин Свиньин из Франции! – объявил министр.

– С денщиком, – добавил черт, одетый по последней моде, и мило улыбнулся.

– Зачем пожаловали? – спросил царь, поправляя корону и сверкая отличными вставными зубами.

– Его светлость, – вкрадчиво начал Федя, – желает просить руки вашей, значит, дочери, чтобы, значит, на ей жениться.

– А знает ли купец, что для женитьбы на царской дочери требуется исполнить три царских желания?

– Ну, это мы запросто. Заказывайте!

Царь переглянулся с министром.

– Мы подумаем, – поспешил сказать министр. Открылась дверь и, зевая, вошел инженер Сильвуплюев.

Царь при виде его просиял и сказал:

– Наше первое желание таково: пусть купец достроит мост через реку, что инженер Сильвуплюев строит уже три года.

– Не построит, – вяло сказал материалист Сильвуплюев.

– Ну, это мы быстро! – Федя достал из кармана кисточку хвоста, замаскированную под расшитый бисером кошелек, выдернул три волосинки, плюнул, топнул, моргнул и ухмыльнулся:

– Готово!

Царь и министр подбежали к окну. Через реку был перекинут замечательный мост из чистого золота.

– А! Класс! – заорал царь. – Какова иностранная работа!

– Просто великолепно! – подпевал министр.

Вениамин важно надулся.

– И откуда ты такой взялся? – мрачным шепотом спросил инженер Сильвуплюев у Феди. – Морду бы тебе набить!

– От матраса слышу! – огрызнулся черт.

– Повелеваю, – сказал царь, – инженера Сильвуплюева гнать с должности по собственному желанию, а на его место – иностранного специалиста – мусью Вениамина Свиньина с окладом три тысячи рублей.

– Мне бы три тысячи, – обиделся Сильвуплюев, – я бы три моста построил! А за сто тридцать – ищите дурака!

И инженер ушел, хлопнув дверью так, что упала люстра.

– От гад! – возмутился царь. – Мужик! Быдло! На каторге сгною, в Сибири! Такую люстру спортил! Венецианского стекла!

– Ну, это мы быстро, – влез в разговор Федя, и люстра повисла на прежнем месте.

– Люблю, – сказал царь и обнял купца.

– Нам бы дочку… Вашу… Замуж… За нас, – промямлил Вениамин, распространяя вокруг себя запах дорогого французского одеколона.

– Еще два желания придумаю, и женись!

Царь полюбовался на мост, блестевший на солнце, как золотой.

– Завтра загадаю, – и министру, – ну-ка, отведи их с денщиком в гостиницу. И к ужину пригласи.

Гости, поклонившись, вышли. Царь потер руки:

– Эх, зятек будет!

И опять сел считать мух.

– И этот кретин выгнал меня с работы, – закончил инженер Сильвуплюев, имея ввиду царя.

– Н-да… – сочувственно кивнул философ Сократов.

– В общем, я теперь пополнил собой армию безработных.

Философ поскреб пятку.

– А надо бы этих проходимцев вывести на чистую воду.

– Как?

– Ты говорил, что царь еще два желания загадать должен? Подскажем ему эти желания, чтобы исполнить их было невозможно.

Инженер махнул рукой.

– Да царь не согласится на твои желания, ему бы золота побольше, а остальное – ерунда, чтоб он лопнул!

– А принцесса?

– При чем здесь принцесса?

– Так ведь ее замуж выдают! Значит она имеет право хотя бы на одно из желаний.

– А она согласится?

– Согласится, – уверенно заявил Сократов.

Закипевший самовар заявил о своих претензиях громким свистком. Философ налил чай себе и Сильвуплюеву. Инженер задумчиво ковырял пальцем в носу. План Сократова ему понравился. В том, что принцесса согласится, он не сомневался, ибо всем было известно, что она тайно влюблена в философа, который пленил ее своими хитроумными проделками, насмешками над придворными и над самим царем и, вообще, своим веселым нравом. Да, своими мудрыми речами философ Сократов умел зажигать огонь любви в женских сердцах.

– А что загадаем?

– Я подумаю, – сказал Сократов и с хлюпом отхлебнул из блюдечка первоклассный грузинский чай.

Вторым желанием царя был новый золотой дворец. Царь, весьма довольный собой и будущим зятем, главный министр, надутый как ишак, Вениамин и Федя, разодетые в сверкающие золотом одежды и уверенные в успехе, восхищенные придворные бродили по дворцу и хором хвалили все подряд, даже золотой унитаз в сортире. Царь уже приготовился высказать третье желание, наверно, не менее умное, чем два предыдущих, когда в покои ворвалась принцесса в сопровождении философа Сократова.

– Не волнуйся, Маруся, – говорил Сократов.

Принцесса подошла к почтительно расступившимся придворным, топнула ногой и заявила:

– Что ж это вы, батюшка, меня замуж выдаете, а желания свои загадываете?

– Молчи, оглобля! Для тебя же стараюсь. Жених видный, богатый, мастер на все руки…

Вениамин приосанился.

Мария презрительно глянула на его сладкую самодовольную рожу, потом на ухмыляющегося Сократова и сказала:

– На кой черт он мне сдался? Я желание хочу!

Были крики, слезы, уговоры. Своей любимой дочери царь отказать не мог, и через пять дней было решено, что желание загадает принцесса.

В ожидании желания царь собрал государственную думу, чтобы после исполнения, не откладывая в долгий ящик, сразу объявить о помолвке. Бородатые бояре в шубах сидели по лавкам, потели, пукали и, рассказывая друг другу не менее бородатые похабные анекдоты, ржали и ждали принцессу.

Но вместо нее пришли Сократов и Сильвуплюев. Философ достал огромный свиток с печатью принцессы в левом нижнем углу и зачитал:

– Ее высочество принцесса желает, чтобы ее желание загадали мы: философ Сократов, то есть я, и инженер Сильвуплюев, то есть он.

Философ показал на Сильвуплюева.

– Мы согласны, – сказал Федя.

– Мы тоже, – согласился царь, которого перекосило при виде инженера.

– Прекрасно! – Сократов принял позу Наполеона и замогильным голосом произнес:

– Пусть этот Свиньин и этот его денщик убираются ко всем чертям, и чтоб мы их здесь больше никогда не видели. Таково желание ее высочества.

Воцарилась тишина.

– Так нельзя, – наконец сказал царь. – Ежели он исполнит желание и уберется, как он женится на нашей дочери? А ежели не исполнит, то тоже не женится? Нет, такое желание нам не подходит!

– Не подходит! – подхватил Федя.

Вениамин беспокойно хрюкнул.

– Что значит «не подходит»! – заорал Сократов, засучивая рукава. – Вы что, на рынке? Уговор дороже денег! Либо исполняй, либо не исполняй и в любом случае убирайся!

– Не кричать в присутствии царя, хам! – закричал главный министр.

Философ ткнул кулаком ему в нос, министр повалился и закричал:

– Наших бьют! Стража! Взять его!

Понабежали стражники. Сократов и Сильвуплюев отмахивались от них ногами, попадая не только по стражникам, но и по боярам.

Постепенно вся государственная дума ввязалась в драку.

Вениамин беспокойно оглядывался по сторонам. Федя от возбуждения подпрыгивал и кричал:

– В нос ему! В нос!

– Я сейчас тебе в нос! – надвинулся на него Сильвуплюев, размахивая кулаками.

– Убивают! – испугался черт. – Помогите!

– Тихо!!! – раздался вдруг гневный зычный голос.

Все замерли. В дверях стоял волшебник Бук. Царь вылез из-под трона, отряхнулся, надел корону и спросил:

– Это еще кто такой? Почему мешает заседать государственной думе?

Бук прошел в центр зала.

– Тут у меня ошибочка вышла, – сказал он, отыскав взглядом в толпе Вениамина и Федю, – в образе вот этих двух господ.

– Какая такая ошибочка! – завизжали Вениамин и Федя.

– Самая натуральная, – усмехнулся волшебник, – которую надо исправить.

Он подкинул волшебный рубль, рубль упал орлом. Вениамин превратился в поросенка, и, крича «Не надо!», они с чертом исчезли, оставив лишь легкое облачко пара.

– Порядок, – сказал Бук.

Он вынул из кармана ковер-самолет, сел и вылетел в окно.

Минуты две стояла гробовая тишина. Прервал ее инженер Сильвуплюев:

– Ну что, остались без инженера? Может на освободившееся место за три тысячи молодого специалиста возьмем? То есть меня, – уточнил он.

– Черта с два на три тысячи! – злобно плюнул царь и махнул рукой. – На сто тридцать примем!

Инженер обнял Сократова, и они, запев «Там, где пехота не пройдет», вышли. Вдруг заахал министр:

– Царь-батюшка! Новый мост и дворец пропали!!!

Начались горестные крики, трехдневный траур.

А в доме инженера Сильвуплюева был праздник.

Волшебник Расскажу сказку.

Жил-был в некотором зарубежном государстве царь. Впрочем, пошли вы все, сами знаете куда, со своими царствами и государствами, о царях я рассказывать не буду – это пережиток феодального прошлого – поэтому начнем, пожалуй, так: не в некотором государстве, а в родном Советском Союзе жил простой советский гражданин – Иван… Или лучше Николай… В общем, Василий Иванович Николаев. Фамилия тут особой роли не играет, с таким же успехом он мог быть и Иваном Васильевичем Николаевым, или Николаем Ивановичем Васильевым. Работал он на родном заводе за родным станком, выполнял родной план, после работы выпивал пива у родного ларька возле проходной и по-своему был доволен жизнью и счастлив. Был он мужик холостой и добрый, любил животных, ходил в кино, ездил иногда на рыбалку. Все было бы нормально, если бы не… Но об этом дальше.

Подходили праздники – то ли Октябрьской революции, то ли Первое мая. Весь советский народ встречал это событие новыми трудовыми успехами. Работы было много: побегать по магазинам в поисках закуски для праздничного стола, отстоять в длинной-длинной очереди за портвейном, обсудить, кого приглашать в гости, а кого не стоит. Василий был из тех, кого не стоит. Он это знал и ни к кому не напрашивался. Купив в винном магазине бутылку портвейна, Василий решил отпраздновать событие сам с собой.

В праздничный день он побывал на демонстрации, погулял по парку, глядя, как местные хулиганы распивали водку и горлопанили неприличные песни, и пошел домой. Включив телевизор, где диктор замирающим от счастья голосом докладывал о наших успехах в области тяжелого машиностроения, Василий вынул из холодильника заветную бутылочку, наделал бутербродов и сел к телеэкрану. Его рука потянулась к штопору, и он открыл бутылку. И тут произошло.

Из бутылки простого 33-го портвейна повалил дым, и в воздухе медленно сформировался человек восточного вида, типа тех, которых можно видеть на любом базаре, в засаленном халате, грязной тюбетейке и в туфлях с загнутыми носами.

«Хоттабыч», – подумал Василий удивленно – в сказки он не верил – и сказал:

– Добрый вечер.

Человек не отвечал.

– Салям алейкум, – на всякий случай, добавил Василий.

– В алейкум эс-салям, – оживился незнакомец, – ва рахмет Аллах ва барак ату!

«Татарин, – решил Вася, – ни фига по-русски не понимает».

По-татарски Вася тоже кроме «Нихт ферштейн» больше ничего не знал. Человек из бутылки склонился перед ним и что-то забубнил по-своему, часто поминая Аллаха и пророка Мухамеда, с которыми Василий не был знаком, затем протянул Васе какое-то кольцо и, сказав напоследок «Аллах ишини раст гетирсин!», растворился в окружающей среде.

«Лечиться надо, – тоскливо подумал Вася. – Призраки всякие чудятся».

И вдруг он обнаружил, что держит в руке кольцо. Кольцо было тяжелое, видимо золотое, слегка позеленевшее от старости. Вася автоматически надел его на палец и вспомнил о бутылке. Бутылка валялась на полу, закрытая пробкой, и в ней был портвейн!

– Фу! – облегченно вздохнул Вася. – Хоть тут повезло.

Выпив стакан портвейна, он повеселел и решил обдумать случившееся событие. В процессе раздумий Вася выпил еще стакан, потом еще, и решил больше не пить, тем более, что бутылка опустела.

Он глянул в телевизор. Шел какой-то «Огонек», симпатичная девушка пела симпатичную песенку, и Васе стало хорошо и тепло.

– Эх, такую бы сюда, – подумал Вася, – я бы с ней познакомился.

Надо сказать, что с девушками Васе не везло. Не желали девушки знакомиться с таким скромным, тихим и не очень красивым парнем. Да и сам он был не слишком решительный, так что…

Раздался легкий щелчок, как будто бы выскочила пробка из бутылки шампанского, и девушка, поющая в телевизоре, оказалась перед Васей.

– Вы кто?! – изумленно и испуганно крикнула она.

– Вася, – широко раскрыв глаза, пробормотал он.

– Где я? Почему я здесь?

«Откуда я знаю?» – тоскливо подумал Вася и вежливо сказал, указывая на кресло:

– Садитесь, пожалуйста. Да не волнуйтесь так! Внезапно девушка успокоилась и села.

– А я и не волнуюсь.

– Извините, – засмущался вдруг Василий. – Вы так неожиданно появились, а у меня тут не убрано…

– Это я пою, – сказала девушка, указывая на телевизор.

– Знаю, – вздохнул Вася.

– А меня Лена зовут.

– Это хорошо.

Они помолчали. Вася не знал, о чем говорят с девушками, которые поют в телевизоре.

«Татарин, сволочь, наколдовал, теперь сиди тут, – думал он. – А кольцо-то, наверно, волшебное!».

Эта мысль его так поразила, что он разинул рот.

– Что вы сидите, разинув рот? – спросила Лена. – Расскажите что-нибудь.

– Что? – глупо спросил Вася.

– Что-нибудь, – настаивала девушка.

«Что-нибудь, – мысленно передразнил он, – чтоб тебя черти взяли!».

Позвонили в дверь.

Вася встал, вышел в коридор и открыл дверь. Вошли три черта.

– Где она? – деловито спросил главный черт в кепке и кирзовых сапогах.

– Кто?

– Баба, кто же еще!

–А…

Пораженный Вася медленно сходил с ума. Черти прошли в комнату. Послышался визг Лены, запахло серой, и черти ушли, унося трепыхающийся мешок.

– Расписочку пожалуйста, – попросил главный.

Вася машинально поставил закорючку на какой-то бумажке, и черт исчез.

Когда Василий очухался, в квартире было тихо, как на кладбище.

«Я волшебник», – подумал Вася и заказал:

– Пива!

В его руке оказалась кружка пива, и он ее с удовольствием выпил.

– Я волшебник, – произнес Вася вслух, смакуя это красивое слово, – волшебник.

Так Василий Иванович Николаев, простой советский гражданин, стал волшебником.

Вот.

Рассказываю дальше.

Да, Василий Иванович Николаев стал самым настоящим волшебником. Да еще каким! Я знаю много волшебников, как у нас в стране, так и за рубежом. Некоторые умеют, например, купить в пустом магазине черную икру, произнеся магическое заклинание: «Я от Семен Семеныча» или не менее магическое: «Я от Иван Иваныча». Некоторые – поступить в институт международных отношений, не сдавая экзаменов. Совсем не многие могут получить все, о чем пожелают вслух (у нас в стране это были, в основном, члены Политбюро ЦК КПСС, а ныне господин Президент и его команда). И, пожалуй, никто не может получить все, о чем подумает.

Кроме Василия Ивановича Николаева.

За десять минут Василий заново обставил свою крохотную квартирку, назаказывал себе массу супермодной одежды, новый японский телевизор с видеомагнитофоном и много-много всего. Квартира стала похожа на склад. Вася удовлетворенно осмотрелся и сказал:

– Хорошо! Разрази меня гром!

Последнее, что он видел, была молния, влетевшая в окно. Грома он уже не слышал.

Прогремел гром, и Василий упал на пол. Одним волшебником стало меньше.

Появившийся неизвестно откуда татарин снял с его руки кольцо, положил в карман и сказал на чистейшем русском языке:

– Се ля ви.

И, прихватив бутылку из-под портвейна, опять исчез.

Вот и вся сказка. Грустная, да что поделаешь? Такова жизнь.

Мораль? Мораль сей сказки очень проста.

Надо бороться с пьянством и никаких 33-х портвейнов!

ДЫК ИЛИ КАК МОСКОВСКИЕ МИТЬКИ ДОСТАЛИ ПИТЕРСКИХ. Роман.

Маленькое вступление.

Кто сейчас не знает митьков? Покажите мне такого «динозавра»!

Митьки – это группа питерских художников во главе с Дмитрием Шагиным, больших любителей посидеть и выпить, которые весьма удачно превратили свою жизненную концепцию в стройную философскую теорию, изложенную в программных книгах Владимира Шинкарева «Митьки» и «Папуас из Гондураса». Митьки любят носить тельняшки и ботинки фирмы «Скороход», пить портвейн, лежать и ничего не делать, вяло перебрасываться фразами «Дык» и «Елы-палы», называть всех «братишками» и «сестренками», цитировать любимые фильмы «Место встречи изменить нельзя» и «Адъютант Его Превосходительства».

Кто сказал, что в Москве нет митьков? Есть, елки-палки, есть! Иначе пусть из меня сделают котлету в мажорном ресторане «Прага». Ну, конечно, наши митьки весьма отличаются от питерских. Дык, ведь тельняшек в Москве нет! Не морской город Москва! Ботинок фирмы «Скороход» тоже не носим. Валенки больше в почете али галоши. Но дело-то не в них!..

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Глава первая.

О том, как от Фтородентова ушла жена.

Настенька Фтородентова возвращалась из командировки в самом прекрасном настроении. Сидя в такси от аэропорта до дома, она напевала себе под нос песенку БГ, смотрела из окна на родной город, по которому успела соскучиться и вспоминала своего хотя и непутевого, но все же любимого мужа. Подкатив к дому, Настенька сунула ухмыляющемуся шоферу пять рублей и, прихватив спортивную сумку с надписью «SРОRТ», легко взбежала по лестнице на четвертый этаж. На подоконнике четвертого этажа лежал здоровый кот Мурзик. Щуря сонные глазки, кот ласково посмотрел на Настеньку и лениво зевнул.

– Привет, котяра! – поздоровалась Настенька, потрепав Мурзика по мохнатой голове, отчего тот немедленно замурлыкал. – Как тут без меня дела?

Кот еще раз зевнул, как бы давая понять, что он не знает как у кого, а у него самого дела идут как нельзя лучше.

Настенька достала из сумки ключи, отворила дверь, вошла и… замерла на пороге. В квартире, однако, был форменный бардак. Весь пол был усеян окурками, мебель передвинута так, что черт ногу сломил бы, если бы появился здесь в этот момент. Шкаф, например, стоял на боку, его полированная створка, украшенная свежей царапиной, была открыта и оттуда высовывалась кипа грязного белья. В добавок ко всему в квартире пахло чем-то затхлым, то ли перестоявшей квашеной капустой, то ли портвейном, пролитым на пол, а может и тем и другим.

Первой мыслью остолбеневшей хозяйки было «А не побывали ли у нас гости из комитета Государственной Безопасности?» Впрочем, времена были не те, в смысле не тридцать седьмой год, и Настенька быстро осознала свою ошибку. Но гости в квартире все-таки явно побывали. Их следы были не только на полу, но и на стенах, и даже на потолке была заботливо приложена чья-то жирная рука.

– Василий! – голосом, полным муки, закричала Настенька, взывая к своему мужу.

Над диваном поднялась всколоченная голова, украшенная рыжей бородой.

– А-а-а!!! – радостно закричала голова. – Сестренка моя, Настенька!

Голова слезла с дивана, дополнившись неожиданно длинным телом и, растопырив руки, двинулась к Настеньке с явным намерением обнять дорогое для обладателя головы существо.

Настенька ловко уклонилась от объятий.

– Что это, Вася? – спросила она, показывая на бардак.

– Овсянка, сэр, – по обыкновению ответил Василий, цитируя любимый фильм и все еще пытаясь обнять горячо любимую жену.

– А где телевизор? – закричала жена, и на ее глазах появились крупные слезинки.

Василий осмотрелся по сторонам и заметил, что телевизора действительно нет. Куда он делся, Фтородентов, хоть убей, не знал.

– Настенька, – жалобно протянул он, давая понять, что телевизор им был не так уж и нужен, ведь они так любили друг друга. – Сестренка моя… Ведь ты сестренка мне? – спросил он и, убедившись, что это в самом деле сестренка, добавил, – Сестреночка…

– Да… – Настенька прошлась по комнате, разглядывая неприличные надписи на стенах и вдруг взгляд ее упал на нечто, лежащее на полу.

– Что это, Вася? – опять спросила она, теперь уже более грозным голосом, хотя по щекам алмазами текли слезы.

Фтородентов взглянул и понял, что пахнет скандалом.

– А-а-а… – проговорил он. – Дык, елы-палы, это ж Антоныч оттягивался…

– Какой Антоныч? – вскричала Настя. – У меня в квартире валяются женские трусы, а он мне рассказывает про какого-то Антоныча!

– Настенька, сестренка моя…

– Сто раз уже слышала! Значит Антоныч твой привел бабу, а ты сидел и смотрел? Или он и тебе привел кого? Я тебя спрашиваю!

– Дык, это…

– Нет, это переходит все границы! – Настенька металась по комнате, Василий понуро сидел на диване и разглядывал носы своих штиблет. Один из носов был порван и оттуда торчал грязный палец, которым Фтородентов изредка шевелил.

– Это все суета, – произнес Василий. – Не стоит заостряться…

Видимо, он хотел успокоить расстроенную супругу, но последняя фраза ее просто взбесила. Она схватила вышеупомянутый предмет женского туалета и сравнивая Василия с разными неприятными для митька животными, начала гонять его по комнате.

– Дык! – негодовал Фтородентов, убегая от разбушевавшейся половины. – А ведь это ты, Мирон, Павла убил…

Наконец, разгневанная Настенька перестала бегать за мужем (а тот присел в коридоре на корточки и причитал в лучших митьковских традициях: «умирает брат Митька…»), отдышалась и сказала:

– Вот что. Я с тобой развожусь. Достал ты меня.

– Настенька, сестренка моя…

– Вон!!! – закричала сестренка. – Прочь из моего дома.

Настенька опять вскочила и погнала мужа прочь из квартиры. Дверь закрылась перед носом страдающего Фтородентова. Затем опять приоткрылась и настенькина рука выбросила спортивную сумку с надписью «SРОRТ» и кое-какими вещичками Василия. И снова захлопнулась. Фтородентов опустил бородатую голову.

– Однако, – тихо молвил он. – А ведь это был и мой дом.

Фтородентов, качая головой, начал спускаться по лестнице. Узрев на подоконнике все также лениво мурлыкающего Мурзика, Василий остановился и угрюмо призадумался.

– Эх, кот, – сказал он. – Однако, ушла от меня жена. Шибко сердится.

Мурзик с готовностью распушил усы и мурлыкнул.

– Да, – подтвердил Василий. – Не она, конечно, ушла. Меня выгнала… а еще сестренка… Эх!

Кот потянулся и сыто зевнул. Фтородентов хмуро протянул к нему руку и взял животное за шиворот.

– Хм, а ведь это ты, Мирон, того…

Мурзик лениво задергал ногами и противно мяукнул.

– Мирон ты, или нет? – спросил Фтородентов. – Шибко толстый котяра. Свинья свиньей. Митьком хочешь быть? Будешь. Вот снесу тебя к Антонычу, окрестим Мироном, и будешь митьком. Дык…

Решив таким образом судьбу бедного Мурзика, Василий открыл сумку, выбросил оттуда штаны и свитер, засунул внутрь недовольно мяукающего кота и пошел вниз, прочь из дома, где его уже никто не любил.

Глава вторая.

Крещение Мирона.

Добравшись до котельной, где по митьковскому обыкновению работал Антоныч, Фтородентов постучал в закрытую дверь.

– Дык? – спросил изнутри хриплый пропитый голос.

– Елы-палы, – ответил Василий («Мяу,» – проорал Мурзик. Не хотел, наверно, креститься. Тоже мне, атеист!) И дверь зашуршала замком.

– М-м-м… – замычал бородатый мужик, открывший скрипучую дверь. – Братишка! Василь Федорыч! Родненький ты мой! Василечичек!

– А-а-а! – обрадовался Фтородентов. – Сергунчик!

Братишки обнялись. Долго сжимая друг друга в объятиях, они орали на всю котельную «Дык! Елы-палы! Все мы под колпаком у Мюллера!», Изощрялись в цитировании самых подходящих для момента фильмов.

– Однако, – наконец успокоившись немного, сказал Василий. – Вот тут животинку принес, христианская душа, а не православный!

–Где?

Василий похлопал по сумке, Мурзик вытащил голову и мрачно глянул на братишку митька.

– Класс! – восхитился Сергей. – Прям тифа! Антоныч! Глянь глазом!

– Дык… – из темноты, шаркая одетыми на босу ногу галошами, вышел Антоныч, как и все бородатый, в телогрейке на голое тело и синих в горошек трусах.

Посасывая короткую трубочку и выпуская время от времени изо рта дым, Антоныч молча взял кота за шкирман, поднял к свету, осмотрел. Во время его махинаций митьки стояли затаив дыхание, ожидая, что скажет самый крупный авторитет по котам.

– Ничо котяра, – удовлетворенный осмотром, заявил, наконец, Антоныч. – Хоть в суп…

– Окрестить бы христианску душу, – сказал Фтородентов.

– Эт можно, – Антоныч прошел к котлу и сунул кота в воду. – Как назовем?

– Мироном.

– А, ведь это ты, Мирон, Павла убил, – хором сказали Антоныч и Серега. – Дык, елы-палы!

Кот барахтался в воде и истошно орал благим матом.

– Эк орет-то, – добродушный Антоныч сунул кота поглубже. – Во имя отца, сына и святаго духа нарекаем тебя, однако, Мироном Васильевичем.

Вынув одуревшего от ужаса кота, Антоныч встряхнул его и посадил на горячую трубу.

– Почему Васильевичем? – спросил Вася.

– Братишка он нам, – объяснил Антоныч, почесывая спину. – Однако, недурно бы отметить… Елы-палы…

– Оппаньки! – сказал Фтородентов. – Дык, ведь меня, однако, жена ушла. Денег нет!

– Не в деньгах счастье, – мудро изрек Антоныч, – Серега, доставай.

Серега бросился вглубь котельной и вытащил оттуда рюкзак с портвейном.

– Слава труду! – сказал Антоныч, откупоривая первую бутылку.

Пока братишки отмечали крещение новоявленного митька, Мирон пригрелся на батарее, облизал себя с ног до головы и задремал. Судя по всему, смирился со своей теперь уже нелегкой митьковской судьбой.

Глава третья.

Как Фтородентов попал под машину, и что из этого вышло.

На следующее утро Фтородентов проснулся от сильного грохота. Громыхал голодный Мирон, гоняясь по котельной за огромной крысой. С голодухи в Мироне, видимо, проснулся боевой дух предков, он дико орал, прыгал, ронял лопаты, ящики, бутылки из-под портвейна.

– Скотина! – заорал проснувшийся Антоныч. – Всю посуду поколотишь, чтоб тебе сдохнуть на помойке!

– Замуровали демоны! – немедленно отозвался Василий.

Мирон словил крысу, откусил ей голову и, жадно урча, начал пожирать.

– Однако, молодец, – похвалил Антоныч. – Шибко до-фига крыс развелось, авось с голоду не умрет…

– Дык, – сказал Фтородентов, гордый за своего кота.

– Елы-палы, – завершил разговор Антоныч. – Однако, Сергунчик-то спит, родимый… Бутылочки бы в магазинушку отнесть, еще ба купить чо выпить…

– Дык, – Фтородентов почесал лохматую голову. – Это было бы в кайф.

Они растолкали ничего не понимающего сонного Серегу, вручили ему в руки Васину спортивную сумку, набив ее предварительно бутылками. Серега долго не понимал, чего от него хотят, а когда понял, заахал:

– А-а-а… Они, значит, оттягиваться здесь будут, лежать на топчане (топчана, кстати, в котельной не было), плевать в потолок, а браток Сереженька по грязным улицам да в урловый магазин… Шибко несправедливо! Это этот, как его, волюнтаризм!

– Попрошу в моем доме не выражаться! – воскликнул Антоныч, сидя на стуле с тремя ножками.

– А чо я сказал-то? – по сценарию завопил Серега. – Чо я сказал?

– Дык, это, так уж и быть, – сказал Фтородентов.

– Давай я схожу.

– От настоящий браток! – возрадовались Антоныч и Серега, причем при этом Антоныч плюхнулся на раскладушку и начал бить себя по голому пузу, а Серега сплясал некое подобие лезгинки, вызвав изумление у оттягивающегося Мирона.

Василий, подхватив сумку, вышел на освещенную солнцем улицу, зажмурился и радостно зашагал в магазин.

Не успев пройти и двадцати шагов, он был самым непредвиденным образом остановлен. Визг тормозов, полет на грязную дорогу и чей-то злобный крик:

– Холера тебя забери! Куда ж ты, козел, под колеса лезешь?

Василий, лежа на асфальте, обнаружил перед собой старенький облезлый «Запорожец», из которого неторопливо вылезал весьма толстый чувак с трехнедельной щетиной на лоснящейся морде, в клетчатой кепке и залатанной тельняшке.

– А-а-а!!! – заорал на всякий случай Фтородентов.

– Ведь это ты, Мирон, Павла убил!

На крик из котельной выскочили Антоныч и Серега, изумленные при виде валяющегося на дороге Василия и толстого незнакомца, который тоже оживился и начал выкрикивать что-то типа «Дык! Как же так, братишка…».

– А-а-а!!! – заорал в свою очередь Антоныч. – Елы-палы! Дык это же Сидор! Сидорчик! Сидорушка!

И бросился обниматься.

– Антоныч! – обрадовался толстяк. – Холера меня забери! Чтоб я сдох от такой жизни! Будь проклят тот час, когда я сел за баранку этого пылесоса!

После долгих переживаний и радостных цитирований разных идиотских фильмов, братишки-митьки собрались, наконец-то, в котельной. У Сидора в машине оказался ящик «Каберне», которое тут же разлили в оловянные кружки.

– Дык, ты куда направляешься? – поинтересовался Антоныч. – Я смотрю, обмажорился совсем, машину купил…

– Не купил, – помотал головой Сидор. – У армянина одного, Хачика, в очко выиграл.

Сидор снял кепку, оказавшись совершенно лысым, протер лысину ладонью и опрокинул стакан.

– А еду, однако, в Питер.

– Зачем?

– Дык…

Сидор не торопясь вытащил из запазухи помятые листы какой-то книги. Старая промасленная ксерокопия возвещала о том, что это роман В. Шинкарева «Папуас из Гондураса».

– Митьки в Ленинграде, однако, совсем зазнались. Такое пишут, как будто кроме них и нет больше нигде митьков. Еду вот к этому Шинкареву, да еще и к Шагину Митрию, покажу им свою книжечку.

– А где ж твоя книжка?

– Дык, в машине, в багажнике. Все восемь томов.

Антоныч призадумался. Фтородентов и Серега, откупоривали очередные бутылки «Каберне», весело перекликались своими «Дык, елы-палами» и разливали жидкость по кружкам.

– А чо! – сказал Антоныч. – Однако, пообщаться с питерскими митьками шибко в кайф. Не поехать ли нам с тобой?

– А-а-а!!! – возрадовался Сидор. – О, класс!!!

– А-а-а!!! – закричали, прыгая по котельной, Василий и Серега. Мирон, обожравшийся мышами, лениво поднимал уши, приоткрывал левый глаз и зевал. «И чего суетятся, – думал он. – Будто неделю не кушали… Дык, елы-палы…».

Глава четвертая.

Что в это время творилось на Папуа.

Случилось так, что однажды один московский митек ненавязчиво изобрел машину для перемещений во времени и в пространстве. Правда, во времени можно было путешествовать только в прошлое, но и это уже хорошо. Ленивый от природы митек свое изобретение никуда не понес, хвастаться не стал. И пользовались машиной втихаря сам митек и его друзья митьки.

Собрались они как-то в комнате коммунальной квартиры, где жил изобретатель (кстати его звали как и Шагина, Дмитрием, правда фамилия была не Шагин, а Преображенский). За окном стоял лютый мороз, по радио передавали шибко красивые сообщения о наших успехах в сельском хозяйстве, до того красивые, что даже не верилось. Братишки лежали на раскладушках, пили пиво и думали. Недавно вернувшийся из средних веков Сидор Федоров мрачно курил «Беломор» и, поблескивая лысиной, вертел головой. Преображенский говорил:

– Дык, плохо-то как в мире, что сейчас, что в средние века, что в древности. Шибко плохо. Нет нигде митьку покоя.

– Ох, плохо… – тянули пиво митьки.

Лампочка под потолком вспыхнула напоследок и перегорела.

– Плохо… – подтвердил Митька, зажигая свечку. – Не будь я Преображенский, если не помрем мы от такой жизни.

– Помрем… – вздыхали митьки, открывая о подоконник бутылки.

– Елы-палы…

Так продолжалось достаточно долго, пока митек Федя Стакан не придумал.

– А-а-а!!! – заорал он. – Однако, ведь можно найти место на карте, где мирному человеку можно спокойно жить!

Для начала нашли карту, а затем и место – остров Новая Гвинея, или Папуа, как обозвал его Преображенский и как мы будем называть его в дальнейшем, ибо там сейчас папуасское государство Папуа. Итак, остров Папуа, начало прошлого века.

– Кайф! – сказал Митька.

Так и поселились братишки-митьки на острове Папуа. Построили деревню Папуасовку, завели себе любовниц из местных аборигенок. Из-за любовниц и начались несчастья митьковской колонии. Поссорились, однако, Митька Преображенский и Федя Стакан. Друзья со школьной скамьи, великие идеологи московских митьков, а поссорились, как восьмиклассники. Не по-христиански. Правда, аборигенка была шибко красивая. Машенькой окрестил ее Митька. Любила Машенька Митьку. Аленушкой окрестил ее Федя. Любила Аленушка и Федю тоже. То к одному бегала, то к другому. Очень поссорились братки.

Федя Стакан эмигрировал. В пяти километрах от Папуасовки он и ушедшие с ним братишки и сестренки построили деревню Большие Папуасы.

В это утро Митька Преображенский сидел на плетеном стульчике на балкончике своего дома и рассматривал в подзорную трубу, как голые папуасовские женщины купаются в голубом заливе. «Класс!» – думал Митька и чесал пятку.

На балкон вышел папуас Ваня с подносом. На подносе стояла литровая кружка пива и лежало письмо.

– Утреннее пиво, – доложил невозмутимый Ваня. – И почта, сэр.

– Не «сэр», а «браток». – лениво проговорил Митька, отрываясь от увлекательного зрелища. – Сколько тебя учить?

С наслаждением проглотив кружку холодного пива, Преображенский взял письмо, распечатал и прочитал:

«Милостивый государь!

Поскольку вы не желаете выпускать сестренку мою Аленушку из своей мрачной деревни Папуасовки, жители моей деревни Большие Папуасы объявляют вам войну. Военные действия предлагаю начать сегодня в полдень.

Если же вы отпустите вышеупомянутую сестренку Аленушку, которую вы по неграмотности называете Машенькой, то я вас прощу, и войну прекращу.

С почтением, мэр Больших Папуасов.

Федя Стакан».

– Ломы и крючки, – проговорил Митька. – Дык… Хозяйка где?

– Спит, сэр.

– Идиот. Сколько раз повторять?

Преображенский встал и прошел в комнату. На тростниковой циновке спала Машенька. Митька с грустной улыбкой присел, подпер щеку рукой и задумался.

Машенька действительно была прекрасна. Ее смуглое, почти европейское лицо с красными пухлыми губками и точеным носиком… Ее черные как смоль волосы… Ее высокая грудь… Нет, такую женщину Митька Преображенский не отдаст ни Феде Стакану, ни Дмитрию Шагину, ни самому Господу Богу.

– Сестренка моя, Машенька… – прошептал Митька.

Длинные ресницы дрогнули. Открылись огромные глаза, в которых так хотелось утонуть. При виде печального Митьки, Машенька улыбнулась, слегка обнажив белые зубки, и протянула к Преображенскому руки.

– Братишка…

Митька прильнул к любимой и не оборачиваясь крикнул папуасу Ване, который неподвижно стоял на балконе:

– Иван!

– О? – отозвался папуас.

– Пошел вон, болван. Я буду читать утреннюю «Тайме». И фитилек-то притуши, коптит!

Ваня привычно задернул шторы и спрыгнул с балкона.

– Милая моя, – ласково шептал Митька. – Сестреночка… Огромные деревянные часы на стене громко отбили одиннадцать. До начала войны оставался час. Но было не до этого…

Глава пятая.

Война.

– Братишки! Мужики! – вопил вождь Больших Папуасов Федя Стакан. – Дык, ведь я войну объявил Папуасовке, надо собрать народец!

– Шибко в лом, – отвечал за всех Саша Валенков, главный министр Больших Папуасов. – Так кайфово лежать на солнышке…

Остальным было лень даже говорить.

– Сволочи! – страдал Федя. – Я за них, значит воевать буду, а они пригрелись гады у меня на груди…

– Дык… – смущенно бубнил Саша. – Федюнчик, ты бы папуасов собрал с копьями и трубками ихними плювательными…

– А-а-а!!! Погибну вот я один на войне! Гады!!!

Обиделся Федя Стакан. Один пошел воевать.

Он шел по песчанному берегу моря, кокосовые пальмы, как ивушки плакучие в России, клонились к самой воде, яркие попугаи орали что-то непотребное. На одной из пальм сидел папуас. Пытаясь дотянуться до кокосового ореха, он пыхтел, тужился и сопел, как паровоз.

– Эй! – окликнул его Федя. – На дереве!

– О!

– Ты кто?

– Мбангу.

– Не крещеный, что ли?

– Хрещеный, – ответил папуас и, не удержавшись на дереве, рухнул вниз, спугнув целую тучу попугаев.

– А кем крещен, мною али в Папуасовке?

– Тобою, – ответствовал Мбангу, с которым, как ни странно, ничего от падения не произошло. – И в Папуасовке. Три раза, однако, крестили.

«Ловкий малый», – подумал Федя.

– Пойдешь со мной, – решил он. – Воевать будем с Папуасовкой.

– Нельзя мне, – сделав глупое лицо, сказал Мбангу. – У меня плоскостопие.

– И ты… – махнул рукой Федя. – Никто меня не любит!

Папуас долго смотрел вслед Феде, почесывая кучерявую голову, затем снова полез на дерево.

Жаркое солнце встало в зенит. Полдень поливал остров лучами. Федя вынул из кармана белый платок и повязал его на голову. Потом подумал: «Э, пусть лучше умру от солнечного удара!» – и снял платок.

– Вот умру я, умру я, похоронют меня… – тихо запел он, шагая в сторону Папуасовки. – И нихто не узнаит, где могилка моя…

Феде было жалко себя.

«Гад Преображенский, небось, своих спрятал в засаде, щас выскочут… Или папуасы отравленной колючкой в меня бац! И нету братишки Феденьки. Эх!».

Федя услышал хруст песка под чьими-то ногами и поднял голову. Навстречу ему шел грустный Преображенский. Митька держал в руке белый платок и, глядя под ноги, напевал «Вот умру я, умру…».

Федя Стакан глянул на платок в своей собственной руке, на платок в руке Преображенского, заплакал от радости:

– Митька! Друг!

– Федька!

Друзья бросились друг к другу, как будто не виделись больше десяти лет.

– Митька, братишка ты мой! – орал счастливый Федя.

– Ведь ты братишка мне! – отвечал не менее счастливый Дмитрий.

– Дырку вам от бублика, а не Шарапова! – кричали оба, да так, что было слышно в обоих деревнях.

– Воюют, однако! – говорили митьки в Папуасовке.

– Шибко крутое сражение! – раздумывали митьки в Больших Папуасах.

– Помочь надоть! – вскочил Сидор в Папусовке. – Дык, ведь один Митька там против всех Больших Папуасов!

– На помощь к Феденьке! – закричал Саша в Больших Папуасах. – Стало быть, одному ему не выдержать супротив Папуасовки!

Две толпы митьков рванули по побережью к обнимающимся братишкам.

– А-а-а!!! – орали они.

Возле счастливых Митьки и Федьки, толпы остановились, недоуменно посмотрели, как те пьют из одной бутылки портвейн, и по побережью пронесся крик:

– Ур-ра!!!

Так кончилась большая папуасовская война. Советы деревень тут же на берегу за ящиком портвейна решили, что такое событие следует хорошенько отметить. Причем два раза, как сказал Федя. Один раз – в Больших Папуасах, второй – в Папуасовке. Братишки-митьки занялись подсчетом, сколько ящиков портвейна и бочек пива есть в деревнях, и за сколько дней они их выпьют.

– Дык! – слышались взволнованные голоса. – Елы-палы!

Вдруг все увидели мчащегося по берегу Мбангу.

– Пирато! Пирато! – кричал папуас.

Митьки глянули на море. На горизонте белели паруса кораблей…

Глава шестая.

Как отпраздновали примирение.

На шлюпках, прибывших с кораблей, сидели серьезные люди в кафтанах, напудренных завитых париках, при шпагах и с мушкетами. Их главный подошел к толпе глазеющих митьков, снял шляпу, сделал изящный полупоклон, подметя перьями шляпы песчаный пляж и заговорил по-английски.

Английского среди митьков никто не знал, а если кто и учил в школе, так от тех знаний ничего не осталось.

– Дык, – сказал Митька, и англичанин повернулся к нему, осознав, видимо, что Преображенский здесь главный. – Ты это, чего уж там… Элементарно, Ватсон… Федь, дай ему портвейна!

Федька налил из большой глинянной бутыли в кружку и протянул гостю.

– О! Порто! – воскликнул англичанин, отведав. – Гуд!

– Гуд! – хором подхватили митьки, оживленно разливая по кружкам портвейн.

Папуасы быстренько положили прямо на песок длинную скатерть, наставили всяческой закуски и много-много бутылок. Мбангу и Ваня прикатили большую бочку пива.

Английские мореплаватели рассаживались за стол, а главный пытался что-то втолковать Дмитрию и Федору:

– Ай эм кэптэн Джеймс Кук!

– А, – воскликнул Федька. – Знаем, знаем. Это которого съели аборигены!

– Ай эм кэптэн Джеймс Кук!

Преображенский ласково потрепал его по плечу и прогудел в густую бороду:

– Что ж ты так, братишка! Дык, оставался бы у нас, митьком бы стал, а то все не успокоишься никак, вот и съедят тебя, дурилку картонную…

– Ай донт андэстэнд!

– Ай понимайт, что ты донт андэстэнд, дык, елы-палы…

Митька сокрушенно покачал головой. Федька начал еще раз объяснять капитану, что сожрут того, пожарят и сожрут. Как сожрут Кука, Федя показал на бараньей ножке, громко чавкая и улыбаясь. Кук, наконец, что-то понял и тоже заулыбался.

– О! Гуд, гуд!

– Ну, слава труду! Понял, наконец-то, – с облегчением сказал Федька. – Слышь, Мить, дык мы с тобой доброе дело совершили, авось не сожрут теперь капитана…

Митька встал, постучал по бутылке ложкой, привлекая внимание, и молвил:

– Братки! Хочу выпить за примирение двух наших деревень. Не по-христиански, однако, воевать-то… Шибко хорошо, когда над миром мирное небо, светит солнышко… Кайф-то какой, братишки мои!

– А-а-а!!! – радостно завопили митьки. – Дык! Елы-палы!

И тут со стороны Папуасовки словно взошло еще одно солнышко. Появилась Машенька-Аленушка. Митька и Федя вскочили ей навстречу, капитан Кук отъехал и чуть не упал.

– О! – восхищенно протянул он. – Куин!

Машенька легко подбежала к митькам, чмокнула в щечку Митьку и Федьку. Саша налил ей вина. Братишки и сестренки радостно шумели, пили портвейн и пиво.

Капитан Кук делал попытки ухаживать за Машенькой, Митька и Федька ревниво отталкивали его, девушка звонко хохотала. Кук достал из кармана сюртука жемчужное ожерелье и надел на ее шейку.

– Бьютифул!

Ну, дальше прям и рассказывать противно. Аленушка, однако, от подарка разомлела, позволила капитану обнять себя, не обращая внимания на насупившихся Преображенского и Стакана, целовалась с этим неприятным англичанином.

– Черт, – зло шептал Федька, – и зачем я его спас от съедения… Гад какой!

Короче говоря, когда шлюпки капитана Кука уплывали, возлюбленная Митьки и Феди уплывала вместе с Куком. Братишки долго стояли на берегу, сквозь слезы смотрели вслед исчезающим парусам, и такое было у них на лице написано! Если б женщины видели их в эту минуту, они бы все про себя узнали…

А потом, обнявшись, братки шатаясь побрели в сторону Папуасовки и так надрались… Сам Дмитрий Шагин обзавидовался бы!

Глава седьмая.

О том, как первый раз достали Дмитрия Шагина.

– Достали! – воскликнул Дмитрий Шагин, читая эти строки.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Глава первая.

Про то, как Антоныч общался с милицией.

Желтый облезлый «Запорожец» мчался по московским улицам в сторону Ленинградского шоссе. Внутри «Запорожца» веселые митьки распевали:

– Корнелий Шнапс идет по свету,

Сжимая крюк в кармане брюк.

Ведет его дорога в Лету,

Кругом цветет сплошной цюрюк!

В багажнике весело громыхала пятнадцатилитровая канистра пива (само собой, не пустая!) И ящик портвейна.

Вася Фтородентов сидел рядом с Серегой, прижав нос к прохладному стеклу, рассматривал проносящихся мимо прохожих и, подпевая, думал о жене. На коленях Фтородентова дремал Мирон, время от времени навостряющий уши, но не желающий просыпаться.

«Запорожец» лихо выскочил на Ленинградское шоссе, обогнал черную «Волгу», которой Серега в заднее стекло показал сразу две фиги, и рванул по прямой. Однако, уже у кольцевой, прямо напротив поста ГАИ, где скучал милиционер с глупым лицом, у «Запорожца» отскочил задний бампер.

– Холера!!! – заорал Сидор, нажимая на тормоза.

Визг остановившегося «Запорожца» разбудил гаишника, тот встрепенулся, схватился за свисток и заверещал.

– Елы-палы! – сказал Фтородентов, потирая ушибленный при торможении нос.

– Я к нему не пойду, – категорично сказал Сидор.

– Я человек спокойный, можно сказать, по-христиански смиренный, но ментов терпеть не могу!

– Дык, – сказал Антоныч. – А мусорка своего нам на съедение дашь?

– Дырку вам от бублика, а не Шарапова!

– Тогда я схожу, – Антоныч с трудом выбрался из машины и направился к менту, который стоял, постукивая своей полосатой палочкой по колену и нетерпеливо ждал.

– Почему нарушаете! – утвердительно заорал гаишник, вовсе не ожидая ответа Антоныча. – Пройдемте непосредственно со мной!

– Э… Начальник, – ласково проговорил Антоныч.

– Дык, мы ж ничего не нарушили! Ехали себе и ехали, а тут бац!

– Пройдемте! – не слушал возражений гаишник.

– Понимаешь, начальник, у меня сосед – такая сволочь – вечно что-нибудь подстраивает. Сегодня еще ничего, бампер открутил, а неделю назад – вообще колесо. Дык, мы тут совсем не при чем!

– Права! – потребовал милиционер, кося глазом и протягивая руку в перчатке.

Антоныч вздохнул и протянул права. Гаишник раскрыл документ. С фотографии на него, весело ухмыляясь, смотрело пухлое лицо Сидора.

Сверив физиономию Антоныча с фотографией, страж порядка пришел к выводу, что перед ним не тот, кто на фотографии.

– Поддельные! – зарычал он. – Пройдемте!

– От заладил! – воскликнул Антоныч. – Дык, ты что ж не видел, что я не с водительского места вылез? Водитель у нас шибко толстый, а машина шибко маленькая. Понимаешь, мы сегодня с утра позавтракали не вылезая из машины, Сидора и разнесло, дык он и застрял там между сидением и рулем. Ему, однако, не выбраться.

– Нужен водитель!

– Елы-палы! Ну, пошли, – не выдержал Антоныч, – покажу тебе водителя.

Они подошли к «Запорожцу», причем Антоныч по дороге подобрал бампер и спрятал его за спиной.

Гаишник наклонился к окошку, прищуря глаз изучил Сидорову рожу. Сидор при этом осмотре нервно дергался, открывал рот, чтобы сказать какую-нибудь грубость, но вовремя одумывался и молчал.

– Видишь, – сказал Антоныч. – Плохо ему, застрял бедняга. Тужится, а вылезти не может.

Милиционер распрямился.

– А что в багажнике?

– Дык, канистрочка с бензином… Ну, и книжки.

– Открыть!

– Фтородент, открой!

Вася, которого сделали ответственным за все, что лежало в багажнике, выбрался из машины, позвенел ключами и открыл.

– А! – заорал гаишник. – Это что?

– Портвейн, – робко сказал Василий.

– Понимаешь, начальник, у Васи вот тетушка в Ленинграде умерла. (Вася сделал жалобное лицо.) Мы едем поминать. А как поминать без этого самого? Сам понимаешь!

Гаишник подвигал челюстью, обернулся и пристально посмотрел на Антоныча.

– А! – опять заорал он. – А что ты прячешь за спиной?

Антоныч показал бампер от машины.

– Спекулировать запчастями едешь! Пройдемте!

– Дык, – офонарел Антоныч. – Это ж у нас бампер-то отвалился, у нашего «Запорожца». Я ж говорил уже.

– Не положено.

– Чего не положено?

– Не положено, – уперся гаишник.

Вася Фтородентов втихаря закрыл багажник, сунул ключи в карман.

– Чего мы сделали-то? – добивался вразумительного ответа Антоныч.

– Не положено, – твердил твердолобый мент. – Пройдемте.

– А! – осознал вдруг Фтородентов и снова открыл багажник. – Гражданин начальник, а вот за упокой моей любимой бабушки… – он протянул дорожному стражу бутылку портвейна. – Помянуть-то надо!

– Не положено, – буркнул гаишник, но бутылку взял, обошел вокруг машины, посмотрел на номер, повернулся к митькам спиной и зашагал к своей будочке, помахивая в левой руке жезлом, в правой – бутылкой портвейна.

Антоныч и Василий по-быстрому залезли в машину, Сидор нажал на педаль, «Запорожец» громко чихнул и сорвался с места.

– Дык!.. – сказал Антоныч.

– Елы-палы, – подтвердили Сидор и Серега.

Василий погладил Мирона и опять уткнулся в окно.

«А как там без меня Настенька?» – думал он…

Глава вторая.

Свобода.

– Свобода!!! – орал Антоныч, высунувшись из окна. Его волосы были откинуты назад встречным ветром, он блаженно жмурился, показывал язык машинам, которые обгонял их «Запорожец», и орал.

– М-м-м, – радостно мычал Сидор, подпрыгивая за рулем. Навстречу неслись белые полосы, «Запорожец» подпрыгивал на обычных для советского шоссе ухабах.

Счастливые Васька и Серега, обнявшись, выкрикивали «Матросскую тишину». Мирон на коленях у Василия истошно вопил. В общем, всем было хорошо.

Но тут резкий милицейский свисток заставил Сидора опять обругаться и затормозить. Все обернулись к заднему стеклу. В десяти метрах стояла милицейская машина, и от нее шел к «Запорожцу» гаишник, точная копия первого. Гаишник точно также постукивал по ноге жезлом и преглупо ухмылялся.

– Холера! – сказал Сидор. Было видно, что и к этому гаишнику он не пойдет.

– Если дело пойдет такими темпами, – проговорил Фтородентов, готовя ключи от багажника, – не проехав и пол пути до Питера, мы растеряем весь портвейн.

Василий и Антоныч вылезли из машины.

– Начальник, а чо мы сделали? – послышался голос Антоныча.

– Почему без бампера едем? Непорядок!

– Дык вот же бампер! – закричал Серега, высовываясь из машины и протягивая менту бампер. – Во! Почти как настоящий!

– Не положено!

– Начальник! – гнул свою линию Антоныч, в то время как Фтородентов открывал багажник. – Дык, бампер мы специально сняли, в ремонт едем! Нам на предыдущем посту ГАИ посоветовали!

– Не положено!

Потом они замолчали. Фтородентов в полном молчании передал гаишнику бутылку, затем вместе с Антонычем они показали язык удаляющемуся менту и залезли в машину.

– Скоты какие, – произнес Антоныч. – Не доедем так до Ленинграда!

– Дык, может и не ехать? – предложил Фтородентов.

– Ты что! – возмутился Сидор. – Как не ехать! А мой роман? Дык, а кто доставать питерских митьков будет?

– Телеграмму пошлем…

– Телеграмма денег стоит! Решили ведь ехать, а теперь на попятный! Тоже мне, браток называется!

– Ну, – примирительно сказал Василий. – Едем, так едем! Хотя можно было бы и десять копеек подкинуть.

– Зачем?

– Орел – поехали бы, решка – назад в Москву.

– А-а-а!!! – заорал Сидор.

– Да нет, едем, едем! – сказал Вася.

«Запорожец» сорвался с места.

– Однако, – сказал Антоныч, – надоть портвейнчик-то оприходовать, а то менты все выжрут, а у них и так рожи на… (Здесь Антоныч вставил неприличное слово, которое я при девушках повторять не решаюсь) похожи! Сворачивай в лес!

Сидор свернул на лесную дорожку. Минут пять они прыгали по кочкам и, наконец, остановились на симпатичной полянке.

Братишки вылезли из машины. Сидор расправил затекшую спину, выпятил живот и прокричал:

– А-а-а! Класс!

– Дык! – отозвался Антоныч.

– Елы-палы!

Серега и Вася достали из багажника портвейн и канистру с пивом. Антоныч вытащил откуда-то из под сидения большую воблу.

– Кайф!

Мирон нехотя вылез из машины, сонно изогнул спину, зевнул. Обойдя вокруг «Запорожца» выкопал ямку, посидел, закопал и пошел на охоту.

– Культурный кот, – похвалил Антоныч. – Прям как я…

– Дык…

На травке расставили кружки, налили портвейн.

– Привет, – послышался чей-то хрипловатый голос.

Братишки-митьки обернулись…

Глава третья.

О том, как иногда нехорошо получается.

– Привет, – повторил незнакомец. Он был в драных штанах, телогрейке, ужасно небрит. Ну, чисто уголовник! За его плечами висел большой мешок.

– А-а-а! – оттянулся Антоныч. – Братишка!

И протянул подошедшему свою кружку.

Слегка удивившись, незнакомец, однако, выпил и присел рядом с митьками.

– Ты уж извини, – говорил Антоныч, – кроме воблы никакой закуски нет!

Незнакомец открыл свой мешок и начал вынимать оттуда мертвых куриц.

– Костерчик сейчас разведем, – сказал он. – Общипем, обжарим. Пальчики оближете.

– О! – восхитились митьки. – Класс!

Вася и Серега пошли за дровами, наткнулись недалеко на поленницу и через пять минут у них уже полыхал костер. Незнакомец, представившийся нашим друзьям, как Виктор (с ударением на последний слог), и Антоныч резво общипали кур, нацепили их на палку и пристроили над костром. Пока курицы принимали свой нормальный, привычный для митька жареный вид, друзья выпили за знакомство. Виктор рассказал пару неприличных анекдотов, на что Антоныч разразился таким крутым анекдотом, что все попадали.

Затем они долго кушали, запивая вином и пивом. Курицы были несоленые, но митьки не ели со вчерашнего вечера, и потому уписывали так, что за ушами хрустело.

Наконец, все оттопырились.

– Люблю поиграть в удавчика, – самодовольно сказал Сидор, поглаживая раздутый живот. – Лежишь себе на солнышке и перевариваешь!

– Может в картишки, – предложил Виктор, доставая засаленную колоду.

– Лень, – протянул Антоныч.

Мирон, которому тоже перепало и который сожрал две курицы целиком, обглодал все кости после братишек, лежал на спине, дрыгал ногами, а Антоныч чесал ему пузо.

– Однако, не пойму я вас, – сказал Виктор. – Вот вы, митьки, вроде люди как люди, ан нет, странные какие-то.

– Это почему же? – удивился Антоныч.

– Ну, вот меня вы видите в первый раз. А сразу налили портвейна. А вдруг я жулик какой?

– Жулики тоже люди, – сказал Антоныч. – А все люди – братишки.

– Не пойму! У нас всегда говорили: человек человеку – волк…

– Люпус ест, – подтвердил Сидор.

– А вы говорите – братишки! А вот если вам толпа морду начистит, они вам тоже будут братишки?

– За что же нам морду бить? – рассудительно спросил Антоныч. – Мы никому зла не приносим – это наша главная заповедь.

– Заповедь, заповедь! – передразнил Виктор, – Вы-то, может, и не приносите, а вот вам могут…

– Могут, – вздохнул Фтородентов, вспоминая сотрудников ГАИ.

– Ну и что? – спросил Антоныч. – Разве это что-то меняет? Есть, конечно люди, которых и людьми-то трудно назвать. Но ведь есть и настоящие люди. Вот они – братишки. А если бы вокруг одни свиньи были вместо людей, было бы скучно жить.

– А зачем вы живете?

– Как зачем? – удивился Антоныч. – Разве непонятно?

– Нет, – сказал Виктор. – Вот я – понятно, мне деньги нужны, а от вас я уже раз пять слышал, что не в деньгах счастье. А в чем же?

– Дык, счастье… Я где-то читал: счастье – это то, чего многим не хватает для полного счастья. Однако, правильно сказано! А вообще, счастье – это сама жизнь. Живи, лови свой кайф – вот тебе и смысл жизни, зачем чего-то придумывать?

В общем, у братишек пошел такой умный разговор о смысле жизни, что мне даже скучно стало. Мирону тоже было скучно, и он заснул. Посапывая во сне, он увидел сон.

Сидит он, значит на батарее парового отопления, а внизу идет целая толпа мышей. Мыши думают, что Мирон спит, а он не спит и одним глазом за ними подсматривает. Тут мимо две курицы жареных пролетают и тоже думают, что Мирон спит, а он не спит и вторым глазом за курицами подсматривает. Одна из куриц подлетает к Мирону и говорит: «А ведь курицы-то летать не умеют!». А действительно, думает Мирон, как они летают? Наверно, потому что жареные? А мыши тем временем сыр начали кушать. Не мой сыр, думает Мирон, не жалко. А сожрут сыр – потолстеют, я тогда их… Мыши все жрали, жрали, а потом начали толстеть. Сначала стали ростом с курицу, потом с Мирона, потом еще больше. Забили всю лестничную площадку, зубами щелкают, Мирону голову откусить хотят. Перепугался Мирон, заорал благим матом и проснулся.

Было уже темно. Умные разговоры кончились, братишки-митьки спали. Фтородентов во сне ворочался, шептал нежно: «Настенька!» – и всхлипывал. Сидор храпел и бурчал животом. И лишь Виктор, который, кстати, Мирону не понравился, хотя и принес мешок кур, не спал, а тихонько ступая, бродил вокруг машины. При вопле Мирона он замер на одной ноге, через пару минут снова занялся своим черным делом. Открыв дверь «Запорожца», Виктор залез внутрь, повернул ключ зажигания и поехал.

«Ворюга! – неприятно поразился Мирон. – От гад какой! А еще наших куриц жрал!».

– Прощайте, козлы! – послышался издалека насмешливый голос Виктора. – Вспоминайте братишку Витю!

Но никто не проснулся, лишь Вася перевернулся на другой бок и внятно сказал:

– Сестренка моя миленькая… Ведь ты сестренка мне?

«Н-да…» – подумал Мирон и опять заснул.

Ночь висела над лесом звездным покрывалом. Где-то далеко кричала сова. Еще дальше, засыпая, гасил огни город Москва.

Глава четвертая.

Православие.

– Ать-дда, ать-дда! – командовал капрал Холин, шагая рядом со своим взводом. – Пдавое пдечо впедед!

Солдаты тяжело вышагивали по пыльной сельской дороге, скрывая в густые бороды усмешки – уж больно весело им было слушать, как капрал Холин выкрикивает команды. Вместо некоторых букв капрал произносил букву «Д». Это было непередаваемо!

– Ать-дда! На месте стой!

Взвод остановился возле трактира.

– Всем стодять! Я зайду сниму допдос с тдактидчика!

Капрал ввалился в трактир, но, как ни странно, допрос снимать не стал. Услужливая смазливая дочка трактирщика подала ему кувшин с вином, который Холин, предварительно ущипнув девушку за круглое место, опорожнил в три глотка.

– Ходошо! – крякнул он, вытирая усы. – Дедушка, скажи мде, додогая, господин начадьник жаддадмов не появлялся?

– Нет, – тоненьким голоском ответила дочка трактирщика.

Капрал Холин еще раз крякнул, потрепал ее по щеке, смачно влепил поцелуй в ухо и, гордо поправив шашку на боку, вышел к солдатам.

– Давняйсь! Смидно! – заорал он, видя, что его подчиненные расслабились. – Напда-о! Шагом мадш!

Взвод лихо сделал маневр и пошагал к жандармерии. Капрал Холин слегка поотстал, за углом трактира справил малую нужду и бросился догонять.

Возле жандармерии два седых жандарма резались в карты, азартно кидая карты и выкрикивая при этом разные нехорошие слова.

– На месте! – раздался крик капрала Холина. – Стой! Ать-дда! Вольно.

Подойдя к жандармам, Холин закрутил ус и спросил:

– Начадьник жаддармедии дде?

– А хрен его знает! – отмахнулся один из жандармов. – Авось в хате… А мы тя валетом! Чтоб те шашкой да по…

Жандарм-натуралист вставил медицинское название того места, по которому бы да шашкой… Капрал Холин представил себе, как шашкой было бы неприятно… И передернулся. С трудом обогнув расположившихся на крыльце картежников, он отворил замшелую дверь и вошел в жандармерию. Жандармерия была на самом деле простой деревенской хатой, но с тех пор, как деревню Козлодоевку переименовали в город Козлодоевск, здесь размещался шеф жандармов и его управление.

Сам шеф жандармов, развалившись в огромном кресле, пил вино и курил трубку.

– Ваше бдагододие! – доложился капрал. – Взвод капдала Ходина бдибыл в ваше дасподяжение.

– Капрал Ходин? – попытался привстать шеф жандармов. – Це гарно. Будем знакомы.

Шеф налил из огромного кувшина в огромную кружку и протянул ее Холину.

– Накось, выкуси!

Холин, придерживая шашку, принял от шефа кружку, ловко опрокинул ее в рот и опять, в который раз, крякнул.

– О! – с уважением протянул жандарм. – Грамотно! С какого года служишь?

– С шесятого, ваш бдагдодь, – качнулся Холин.

– Иван Семеныч, – представился тогда шеф жандармов, – Рад познакомиться.

– Капдал Ходин, – пожал протянутую руку капрал. Иван Семеныч достал из-под стола еще одну такую же кружку, разлил остатки вина.

– За знакомство!

Они чокнулись и выпили.

– Це гарно! – выдохнул Иван Семеныч.

Капрал Холин оловянным взглядом повел по горнице, шатнулся и вдруг заорал:

– Взвод! Сдушай модю комадду!

И упал под стол.

Иван Семеныч, который этого не заметил, тем временем рассказывал Холину, зачем его вызвали в их уезд.

– Объявились, понимаешь, в уезде нашем граф Толстой и с им двое. Один – Преображенский, кажись тоже граф, а второй – то ли Стаканов, то ли Бутылкин… Не помню. Бродят то босиком, то воще голые по дорогам, смущают народ. Жандармов посылают, а вот недавно, попа Акакия, батюшку нашего поймали, говорят ему: «Чего, мол, на тебя девки жаловаются, мол, при исповеди ты их, значит, того…» Ну, и бросили батюшку в сортир. Хорошо мимо купец первой гильдии Агафонов проезжал, спас отца Акакия, а то потонул бы… А граф Толстой и компания заперлись в церкви, звонят в колокола, псалмы поют, ругаются… Православный народ шибко недоволен, ибо в церкви нашей – чудодейственная икона святого Онуфрия и его же святые мощи! Вот и надоть тебе с твоим лихим взводом энтих фулюганов из церкви изъять, скрутить и в Санкт-Питербурх препроводить! Э, да ты уснул, братец! Да, – вздохнул Иван Семеныч. – Не умеет пить молодежь. А ведь с шестидесятого года…

На следующее утро капрал Холин проснулся на сеновале и долго не мог понять, где он и что с ним.

«Если я дома, – размышлял он, – то почему не на кровати? Если остановился в трактире, то почему рядом нет дочки трактирщика? Ничего не понимаю».

Холин встал, подтянул штаны и выглянул во двор. Во дворе двое его солдат играли с жандармами в очко. Кто выигрывал, тот бил всем остальным по заднему месту, отчего остальные солдаты, стоящие вокруг, громко ржали и отпускали заковыристые остроты сексуальной тематики. Именно это ржание и разбудило капрала Холина. Он выскочил из сарая и с перекошенным от злости лицом заорал:

– Смидно! Стадовись!

Солдаты нехотя выстроились. Жандармы, сидя на крылечке покатывались со смеху. Капрал, переваливаясь с ноги на ногу, прошелся мимо строя.

– Совсем даспустились! Бездельники! В то вдемя, как нас пдисдали сюда ддя пдохождения службы, вы, негодяи, тут пьянстдуете, дазвдратничаете, как последние скоты! Я из вас сдедаю отбивные! Модчать! – выкрикивал он, махая кулаками возле солдатских морд.

На крики разбушевавшегося капрала из хаты выглянул шеф жандармов.

– О, Ходин! – воскликнул он. – Це гарно! Заходи-ка…

Капрал Холин напоследок дал кому-то поддых и пошел к начальству.

– Капдал Ходин по вашему пдиказанию пдибыл!

– Садись, закуси, – пригласил Иван Семеныч. Стол был уставлен закусками, на самой его середине стояло огромное блюдо с жареным гусем, а при виде литровой бутылки мутного самогона, глазки Холина заблестели, и он, сделав глотательное движение, сел за стол.

Выпив по стакану первача и закусывая картошечкой в мундире и солеными огурчиками, Иван Семеныч снова рассказал капралу, зачем того вызвали в Козлодоевск.

– И стало известно еще сегодня утром, что едут к этим нехорошим господам из Санкт-Питербурха тоже нехорошие господа – Пушкин, Лермонтов и Достоевский. А когда станет их шестеро, выбить их из церкви будет гораздо труднее!

– Выбьем, – сказал капрал Холин, работая челюстями, – али мы не пдавосдавные?

– Слова не мальчика, но мужа! – потер руки довольный шеф жандармов. – Пожалуй, выпьем еще по одной?

Глава пятая.

Самодержавие.

Натертые полы ярко отражали огонь хрустальных венецианских люстр на потолке. Царь, поскрипывая хромовыми сапогами, прошелся по зале и повернулся к князю Подберезовикову.

– Итак, что же сейчас творится в Козлодоевске?

– Кошмар, государь, – подобострастно ответил князь Подберезовиков. – Граф Толстой и с ним еще двое заперлись в церкви, заложили двери и окна разной мебелью, ругаются, баб-с требуют. Если, говорят, баб-с не приведут им, то так церковь загадят, что еще сто лет от сортира не отличить будет.

– О! – удивился император. – А ведь туда послали целый взвод. Он прибыл?

– Так точно, государь, прибыл. Обложил церковь со всех сторон, предлагают сдаться. Но толстовцы отвечают весьма грубо, что дырку от бублика, а не Шарапова.

– Шарапова? – переспросил царь. – Не знаю такого! Может они князя Юсупова имели ввиду?

– Не могу знать-с, ваше величество. Только Шарапова они не отдадут.

– А как же взвод? Почему не может выбить их из церкви?

– Так, ваше величество, там в церкви шибко святые мощи лежат. Если силу начать применять, толстовцы их могут того, попортить. Они и баб-с требуют из-за этого, пыль, говорят, стирать с икон.

– О! – еще раз удивился царь. – А как эти хулиганы Пушкин, Лермонтов и Достоевский?

– Пойманы, государь. Ехали к графу Толстому на выручку, да в деревне Забубеновке верный слуга вашего величества Альфред де Мюссе выдал их в руки правосудия.

– Он француз?

– Кто?

– Ну, этот, Альфред де Мюссе.

– Так точно, ваше величество. Француз. Но русского царя любит, как свою собственную жену.

– Похвально, – задумчиво сказал император. – А что, этих Пушкина, Лермонтова и Достоевского уже допросили?

– Никак нет, государь, пьяны-с, как сволочи.

– А Бенкендорф?

«Тоже пьян, – подумал было князь Подберезовиков. – Свинья не лучше Пушкина, Лермонтова, Достоевского и Толстого вместе взятых!».

А вслух сказал:

– Болеет, ваше величество. Стар стал.

– Верный слуга, – вздохнул государь, – надо бы ему еще пару орденов за заслуги перед отечеством. Когда у него день рождения?

– В декабре, ваше величество. Еще пол года ждать.

– Помереть может, – сказал царь. – А у тебя когда день рождения?

– Через две недели, – вздрогнул от радости князь Подберезовиков.

– Наградим его к твоему дню рождения!

Князь сник.

– Да, наградим. А вот по поводу Козлодоевска…

Император задумчиво постучал каблуком, полюбовался на себя в зеркало, остановился перед картиной Врубеля, отколупнул ногтем кусочек краски и проговорил:

– И что же делать?

«Что делать, что делать! Как награду, так Бенкендорфу, а как что-то делать, или думать, что делать, так Подберезовиков!».

Князь Подберезовиков развел руками.

– Что же, мы, русский самодержец, должны терпеть в своем городе Козлодоевске таких хулиганов? Может послать семеновцев?

– Целый полк? Ваше величество, мне кажется, это бесполезно. Ведь загадят церквушку-то!

– Ну, тогда сам езжай, разберись на месте. Я тебе доверяю.

– Слушаюсь, ваше величество, – поклонился князь Подберезовиков, думая про себя: «Эх, черт, говорила мне мама – не перечь никогда царю. Уж лучше б семеновцев послали… Эх, черт!».

На следующий же день карета князя Подберезовикова выехала из Санкт-Петербурга в сторону Козлодоевска.

Глава шестая.

Народность.

Карета князя Подберезовикова катила по грязной сельской дороге Козлодоевского уезда. Князь и его камердинер Иван сидели внутри кареты, камердинер читал вслух новые похабные стихи господина Пушкина, князь хлопал себя по ляжкам и громко ржал, да так, что лошади его кареты отвечали ему не менее громким ржанием.

– Эк загнул! Ну, сукин сын! Вот поганец!

Внезапно карета затормозила. Послышался злобный голос кучера.

– Куда тя черт занес, вот я тя кнутом! – орал пьяный кучер.

– Чего орешь, козел? – отвечал нежный женский голосок, – Мы ж только подвести просим!

– Пошла прочь, бесстыжая! Штаны нацепила…

Князь Подберезовиков заинтересовался. Что это за женщина там в штанах? И он высунулся в окошко кареты, раздвинув ажурные занавесочки.

– Семеныч! Перестань ругаться с барышнями!

– Дык, ваше сиятельство! Они ж в штанах!

– Эй, мужик, – спросила одна дама, светловолосая, в потертых джинсах и тельняшке, которые красиво очерчивали ее округлые формы. – До Козлодоевска довезешь?

«О!» – подумалось князю. Он резво отворил дверцу кареты и галантно заявил:

– Прошу-с!

Девицы влезли в карету, сели напротив князя Подберезовикова и камердинера.

– Ольга, – представилась светловолосая. – А это Леночка! Мужик, чего такой мрачный? Как тебя-то зовут?

– Не «мужик»! – возмутился камердинер Иван, – А «ваше сиятельство»!

– А-а-а! – восхитилась Ольга и ткнула Елену в бок. – Слышь, Лен, «сиятельство»!

– Князь Подберезовиков! – гордо сказал князь. – Личный его величества государя-императора секретарь!

– Дык! Класс! – хором восхитились девушки. – Ну, ты даешь!

Начался светский разговор. Князь Подберезовиков лихо закручивал усы и загибал различные истории, которые, якобы, случались с ним. Девушки весело смеялись.

Прелестные ножки сидящей напротив Оленьки не давали князю Подберезовикову покоя. «Ишь, какие девицы! – думал он. – Сам государь сломался бы от таких ножек! Ну, воще!».

А вслух спросил:

– Э… А для чего таким милым девушкам в Козлодоевск?

– Дык, – ответила Оленька, – Там же братишки наши – Митенька и Феденька!

– Э… – промямлил Подберезовиков, пытаясь вспомнить, как зовут городничего, – А они кто?

– Дык митьки же! – воскликнула Оленька и посмотрела на Елену, вот, мол, какой князь непонятливый нашелся!

– Э… И они, значит, ваши родственники?

– Да нет! Какие родственники! Митьки они и есть митьки! Братишки они нам!

– Ну, а вы-то им сестренки?

– Дык! Елы-палы! Ясный пень!

Князь Подберезовиков наклонился, чмокнул ручку Оленьки и проговорил:

– Хотел бы я, чтоб у меня были такие сестренки!

– Дык, какие проблемы! – воскликнула девушка. – Хочешь быть митьком – будь, мы не комсомол, билетов не даем, взносов не берем! А выпить у тебя ничего нет?

– Иван, доставай, – скомандовал князь.

Иван резво вытащил из-под сидения корзину, из которой торчали запечатанные сургучом горлышки бутылок.

– Класс! – обрадовались Оля и Лена, – Будет чего братишкам нашим подарить! А то они в церкви сидят, все выпили, скучно им. А вокруг – солдаты!

– Где где сидят? – напрягся вдруг князь Подберезовиков. – В церкви?

– Ну да!

– С графом Толстым?

– Точно, со Львом Николаевичем, братишкой нашим!

– А! – отъехал князь и повалился на подушки.

В это время карета въехала в город Козлодоевск, прогромыхала по ухабистым улицам и подкатила к заветной церкви. Узрев герб Подберезовикова на дверце, к карете подскочил капрал Холин.

– Ваше сидятедьстдо! Капдад Ходин со вздодом солдат в вашем дасподяжении!

– О, да мы приехали! – выглянув в окно, порадовалась Оленька и, прихватив корзину с напитками, они с Леночкой выскочили из кареты и бросились к церкви, выкрикивая на бегу, – Митька! Преображенский! Открывай! Свои приехали.

– А-а-а!!! – раздался вопль из церкви. – Сестренки наши!

– Э… Э… – разведя руками, едва выговорил князь Подберезовиков.

Капрал Холин еще больше вытянулся и еще громче заорал:

– Ваше сидятедьстдо! Капдад Ходин со вздодом солдат в вашем дасподяжении!

– Пошел ты! – с ненавистью бросил князь и побежал за сестренками. – Сестренки мои! Я с вами!

И на глазах оторопевших солдат во главе с капралом Холиным князь вместе с девушками скрылся в недрах церкви.

А потом они так надрались… Сам Дмитрий Шагин обзавидовался бы!

Глава седьмая.

О том, как второй раз достали Дмитрия Шагина.

– Достали! – воскликнул Дмитрий Шагин, дочитав до этого места.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

Глава первая.

Глава, которая могла бы быть эпилогом.

(если бы у этого романа не было эпилога).

Утром проснувшийся Сидор долго кричал:

– Какие же гады бывают! Украл сволочь мой любимый роман в восьми томах! Ну, кто же теперь ленинградских митьков доставать будет? Елы-палы!

– Дык, – смущенно бормотали Василий и Серега, как будто именно они увели у Сидора его любимый роман. – Дык…

Антоныч был больше расстроен пропажей «Запорожца».

– Крутая была машина, – пыхтел он. – Ехали себе и ехали! Дык…

– Елки-палки колючие! – страдал Сидор, хватаясь за голову.

Вдруг кусты раздвинулись, и на поляну высыпалась толпа милиционеров с собаками. Собаки рвались с поводка, разъяренные равнодушно взирающим на них Мироном. А Мирону все было по-фигу! Один из милиционеров, в штатском, но тоже с глупой физиономией, подозрительно спросил:

– Что-нибудь случилось?

– Э… – начал было Вася.

– Не, ничего не случилось! – в один голос завопили Сидор и Антоныч.

– Может у вас чего-нибудь украли?

– Не, ничего не украли!

– А чего ж вы здесь орете?

– Начальник, – заявил Антоныч, – Здесь, однако лес, хотим и кричим! Настроение шибко хорошее!

Начальник покопался во внутреннем кармане пиджака и вытащил пачку фотографий.

– Вы этого человека тут не видали?

– Не, не видали! – едва взглянув на фотографию, сказал Сидор.

– А он чего-нибудь натворил? – робко спросил Василий.

– Сбежал из тюрьмы. Да тут недалеко из колхозного курятника двадцать куриц утащил.

– Крупный преступник! – сделав удивленное лицо, сказал Сидор. – Не, начальник, такого не видали.

– Если встретите где, звоните ноль-два.

– Всенепременнейше, начальник!

– За мной, – скомандовал штатский, и вся свора рванула в кусты.

– Дык, – покачал головой Антоныч.

– Елы-палы, – сказал Сидор. – Хорошо, что Мирон все кости от курей подмел.

– Я всегда говорил – умнейший кот, – гордо сказал Антоныч. – Однако, надоть в Москву топать.

– Дык, а как же питерские митьки?

– Телеграмму отошлем… Мол, грузите апельсины и так далее.

И братишки потопали в Москву.

На этом можно было бы и закончить. Но…

Когда к вечеру друзья подошли, наконец, к котельной Антоныча, на шею Василия бросилась растрепанная Настенька, вся в слезах.

– Васька! Милый мой! Братишка!

– Настенька! Сестренка моя! Антоныч ласково усмехнулся:

– Ну, и слава богу. Хоть у них все хорошо.

И, глядя в след удаляющимся счастливым супругам, молвил:

– Однако! Пошли поищем, чего поужинать.

Отворил дверь, в котельную запрыгнул Мирон и тут же погнался за крысой. Вот так все и завершилось. Весьма необычно, но очень даже счастливый Нарру Еnd. Сам Дмитрий Шагин позавидовал бы такому Нарру Еnd'у!

(Тут сам Дмитрий Шагин в очередной раз заорал: «Достали!», Порвал сей роман на мелкие кусочки и выбросил в мусоропровод. Что и требовалось доказать.).

Эпилог.

Подходит ко мне на днях чувак в троечке и при галстуке (ну, чисто комсомольский деятель конца семидесятых) и говорит:

– Послушайте! Что вы здесь наплели? В одну кучу смешали митьков, папуасов, государя-императора, Пушкина, Лермонтова, Достоевского, Толстого и Альфреда де Мюссе? Зачем все это? И кот у вас целых две курицы съедает. Вы когда-нибудь видели кота?

– Извините, – спросил я. – А ваша фамилия случайно не Кайфоломов?

– Нет, – оторопел чувак.

– Странно, – покачал я головой.

Вот такой у нас с ним спор вышел…

ИЗ СБОРНИКА НОВЕЛЛ «СИДОРОВУ НУЖЕН ВРАЧ».

Двое в одном теле.

(Методика психоанализа).

Сны – вещь хрупкая. Не сразу поймешь, к чему тебе снится именно этот сон. Если увидишь слона – не обязательно к деньгам. Если во сне считаешь деньги – возможно, что и к сафари. В ночь со среды на пятницу Джеку Хонсу приснился кронштейн, закрепленный на потолке. В общем-то ничего ужасного, если не считать, что на крюке был подвешен Фрэнк Доботи. Ничего опасного, кроме того, что Фрэнк имел на груди табличку: «Он партизанил в наших огородах». Фрэнк покачивался, Джек бросился его снимать, веревка оборвалась, – и тут же оборвался сон, Джек проснулся. Интуиция подсказывала ему, что сегодня что-то стрясется. Но что именно, об этом интуиция подло умалчивала.

Джек умылся, выпил чашку кофе и немного погадал на кофейной гуще. Брать ли с собой пистолет? Пистолет у Джека был тяжелый, как кирпич, зато с ним можно было откровенно плюнуть на бандитов, неприятности и инфляцию (это в том смысле, что можно и самому кого-нибудь ограбить). Решил взять: вдруг какому-нибудь взволнованному типу понадобятся его профессиональные услуги. Мне нетрудно сказать о том, что Джек Хонс был частным детективом.

Джек отсчитал из пачки девять патронов. Вчера, он вспомнил, пришлось повздорить с соседом, собака которого нагадила на газоне у Джека. Сосед был глуп, Джек не стал бы с ним скандалить, но пришлось. И собака-то была здесь ни при чем – пес нравился Джеку: огромный и всегда мокрый, как батискаф, – но сосед наглел и отрицал очевидное – большую собачью кучу от большого, вечно мокрого пса.

Впрочем, ерунда это все. Не это главное. Ничего ведь пока не стряслось. Все начнется с того момента, когда Джек откроет окно, чтобы посмотреть – не идет ли на улице дождь, нет ли соседа. Вот тут-то соседу придется бежать по газону, Джек выстрелит в него пару раз – все закричат, сбегутся до размера толпы, но ничего важного-то, опять же, не произойдет. Это ведь только предыстория, прелюдия к фарсу. Главное стрясется позднее. Именно тогда, когда ты будешь читать эти строки. Ты ведь немного готовился к этому, не так ли? Сейчас все станет ясно, давай начнем все с начала.

Открой окно и посмотри – нет ли на улице дождя. Если дождь уже прошел – не беда, это не самое забавное, что может случиться. Итак, посмотри теперь, нет ли под окнами незнакомца. Это очень важно – он может пригодиться тебе в этом сюжете. Но если его нет – ничего страшного. Он появится потом, даже если ты будешь знать его имя, возраст и цвет носков. Все будет так, как надо, как того стоит, на этот счет – не волнуйся.

Теперь выйди за дверь и проверь – нет ли какой-нибудь записки под половиком. Посмотри внимательно, не опасаясь испачкать руки – руки можно вымыть потом. Нет ли записки, письма в конверте, извещения, наконец, рекламы пылесоса? Совсем ничего? – это хороший знак, не расстраивайся. Значит, сюжет пойдет немного другим путем, но так ведь значительно интереснее, не правда ли? Теперь пора спуститься по лестнице и выйти из подъезда. Если с тобой будут здороваться, как с Джеком Хонсом, – не удивляйся. Ты должен уже знать, что это ты герой этой повести.

Теперь всмотрись внимательно – не стоит ли на площадке перед домом машина синего цвета, марки «мерседес». Стоит такая? Ну наконец-то! Теперь все пойдет как по маслу! Приготовься как следует – что-то сегодня действительно стрясется, и ни о чем не жалей – потому что теперь ты совершенно над Этим не властен. Ты – просто винт, нарезной болт, дырявая шайба. Можешь читать дальше, прощай.

Джек Хонс стремительно вышел из подъезда, и тут как раз подъехал его знакомый, чтобы выкинуть мусор из своей машины в стоящие возле дома помойные баки. Знакомый подрулил к Джеку и остановил машину возле самого бордюра. «Привет, Джек!» – сказал он.

(Ну а как звать тебя, милый? Хочешь, ты будешь Фрэнком Доботи? Нет? Да ты просто псих! Пеняй теперь на себя. Фрэнк – здоровенный мужик, глыба и весельчак. Ко всему прочему – умен, богат и женат на ранее разведенной красавице. А раз так – будешь Эдгаром Бронсом, знатоком по психам.).

Эдгар Броне вынес из машины толстый зад и поинтересовался, как сегодня Джек себя чувствует. Джек отвечал, что его мучают какие-то неопределенные предчувствия, он думает, что что-то должно произойти, но никак не может понять – что именно. Тогда его знакомый внимательно смотрит на Джека.

Настало время пояснить, что Эдгар Броне – психоаналитик Джека. Джек нанял его, узнав, насколько скверная и нервная у него работа. Он был частным детективом, помнишь? Теперь Эдгар время от времени изучает его страсти, наклонности и дает ему хорошие советы типа того, как следует себя вести в дальнейшем.

– Не волнуйся, Джек, – говорит ему психоаналитик, – ты способен пережить все как следует. Главное – расслабиться и хорошо реагировать на любую из ситуаций, то есть не задним числом и местом, а сейчас же – быстро и однозначно. Возьми, например, своего соседа, как здорово он умеет реагировать на любую из ситуаций. Поучись у него, Джек.

– Нет, только не это! – возмущается Джек. Эдгар внимательно смотрит в его глаза, потом приглашает к себе в машину.

– Надо быть терпимей к людям, – говорит психоаналитик. – Я кое-что привез для тебя, Джек. Это очень интересный случай с больным Сидоровым, который тоже пользовался услугами психоаналитика – Фрэнка Доботи. Устраивайся поудобнее, история отклонений Сидорова тебя многому научит.

Фрэнк лечил Сидорова, но больной Сидоров уклонялся от указаний Фрэнка. Так вот, слушай, что произошло дальше.

Этот больной преднамеренно купил два килограмма яблок и съел их в гордом одиночестве. Потом он собрал огрызки в пакет и отослал их лечащему врачу, который советовал ему держаться в коллективе. В ответ доктор Доботи выслал неутешительный диагноз.

Больной разъярился, порвал медицинскую карту и уехал из города на курорт. Психоаналитик написал пространное открытое письмо Сидорову и опубликовал его в центральных газетах, поливая грязью разных маньяков, из-за которых попадаешь под радиоактивный дождь.

Больной познакомился на курорте с двумя блондинками, не сообщая того, что он болен. После этого он каждый день слал своему врачу отчетные телеграммы. Девушка с почты соорудила из этих отчетов эротический триллер и опубликовала его за деньги, не скрывая ни малейших интимных подробностей, которые больной считал своей врачебной тайной. Сидоров выследил телеграфистку в темном переулке и сделал ей трехчасовое внушение, после которого она забеременела и сменила место работы.

К этому времени психоаналитик защитил на примере Сидорова докторскую диссертацию, а потом скоропостижно в благоухающем еще возрасте ушел на пенсию. У больного начались новые отклонения, которыми ему не с кем было поделиться. Через четыре года он уже работал частным детективом, и, используя свои профессиональные навыки, выследил своего врача и нагрянул к нему на дом.

– Меня не интересует больше ваш случай, – ответил ему Фрэнк Доботи. – К тому же я уже на пенсии.

Не выдержав такого потрясения, больной прострелил ему голову с двух сторон и подвесил умирать под потолком на кронштейне.

– Вот так, – закончил Эдгар Броне, резко захлопнул папку.

– Все написано правильно. Но откуда ты узнал об этом? – удивился Джек Хонс.

– Из твоих снов, мой мальчик, – ответил психоаналитик. – Я использовал методику толкования снов доктора Фрейда… Не мог бы ты теперь сказать – почему ты пристрелил доктора Доботи? Это помогло бы мне в твоем анализе…

– Все очень просто, – ответил Джек. – Мне не нравится, когда меня считают больным, сумасшедшим или маньяком. Я просил Фрэнка помочь мне благоустроиться в этом мире, а вместо этого он находил у меня сотни заболеваний. Поразвлекавшись, он вообще ушел в кусты. Это мне не очень-то понравилось.

– Так-так, я понимаю, – отозвался доктор Броне. – Теперь мне многое становится ясно. Расскажи мне, когда ты впервые почувствовал в себе отклонения? И почему ты решил обратиться к доктору Доботи?

– Охотно, – ответил Джек. – Это очень старая и дешевая история в готическом стиле. Я тогда еще не был частным детективом, и у меня было другое имя… И вообще начать следует еще раньше, издалека.

В одном графстве находилось имение барона Дигли. Перед смертью он, скорее всего, сошел с ума и наделал немало глупостей. Но глупее последней – не придумать. Барон полез по лестнице на сеновал, сорвался и сломал себе шею. Мог бы сломать и ноги, но обошлось. В то время известие о том, что старый барон упал с лестницы, наделало немало шума в графстве, и это неудивительно: барон весил без малого 163 килограмма.

После смерти барона остались – поместье, сеновал, парное молоко по утрам и сын барона – Вениамин Дигли. Мать его была домохозяйкой, отец – отставным полковником, обнищавшим во время последней военной компании, которую он вел на свои скромные сбережения. Соседом у семейства был маркиз Воро. Он не любил парное молоко, сеновал, коров и т. п., не любил ничего, что напоминало бы скотскую жизнь. Он, кстати, и был настоящим отцом Вениамина Дигли.

Случилось это вот как: однажды барон Дигли решил поправить свои дела и устроить еще одну военную компанию, ради чего и отлучился в графство за пенсией. Следивший за ним в течение шести лет маркиз Воро проник в поместье, быстренько поднялся по приставной лестнице, пробрался в спальню к баронессе Дигли, успел ей понравиться, завести роман и произвести Вениамина.

Об этом помнили только сам маркиз, баронесса, горничная, вошедшая в спальню госпожи по ошибке, конюх, который видел, как маркиз поднимается по приставной лестнице, и управляющий поместьем, который повстречал маркиза уже на обратном пути из окон спальни, чтобы откланяться и щедро получить на чай. Новость эта так и осталась тайной, потому что маркиз Воро поочередно убрал всех свидетелей.

Горничная отравилась подставным газом. Конюха подняла на рога поощряемая корова. Управляющего ударило молнией – прямо в лоб и насмерть. Баронесса после рождения маленького Вениамина стукнулась крашеной головкой о каминную решетку и умерла от внутреннего кровоизлияния в то место, где должны находиться мозги. Она едва успела назвать сына. Имя сыну маркиз Воро придумал сам, прислав баронессе голубка с запиской: «Либо Карл, либо Вениамин, либо прибью».

Итак, Вениамин Дигли подрос и повадился ездить к соседу – маркизу Воро. Зачем он туда ездил – неизвестно, возможно, что смотреть марки. Но ровно через двадцать лет после его рождения его официальный отец помешался и полез на сеновал. Подробности – известны. Не прошло и трех дней, как маркиз Воро застрелился, предварительно направив Вениамину письмо, в котором сообщал, что именно он – отец ему и что наконец он может сказать ему правду.

Письмо это явилось для Вениамина большим откровением. Он никогда не симпатизировал маркизу и не ощущал к нему никаких позывов крови. Как же получилось, что отец его – маркиз Воро? Не следует ли ему, как честному человеку, теперь сменить свое имя на Воро? Молодой барон решает не блуждать в догадках и самолично произвести дознание.

Он рассылает приглашения всем прославленным сыщикам. Через месяц в поместье заявились: принц синей крови виконт Виктор де Бристоль, с точеными усиками и голубыми, но проницательными глазами, манеры виконта изящны и неторопливы, с ним его наследственная шпага и лупа; потомственный азиат Абдула Али Манай, вооруженный ятаганом и изумительным обонянием; и очаровательная Лючия ди Гроски, по прибытии плотно упакованная в платье от Фредерико (недавно Фредерико купил ей это платье в знак своей благодарности), а теперь вооруженная в костюм амазонки. Явившись, молодые люди спели арию «Знатного охотника» из неназванной оперы, и барон пригласил их к столу.

Гости гуляли вовсю, и потребовалось две недели, чтобы выяснить, что на почте ошиблись и доставили письма прославленным охотникам на Монстров, а вовсе не знаменитым детективам. Вениамин призадумался – как же ему использовать незваных гостей? Придумав, он честно рассказал им всю историю, на что Виктор де Бристоль заявил, что здесь попахивает их спецификой, а Абдула Али Манай посмотрел на него мутными глазами, а потом, ни слова не говоря (он вообще от рождения был глухим), выразил желание посетить сеновал, с которого упал ныне покойный барон.

Все проследовали к сеновалу, и вот уже Абдула с ятаганом наголо лезет по лестнице. Косичка на его голове колышется в такт движениям. Абдула раздувает ноздри, он чует присутствие необъяснимого. Наконец, он возвращается с сеновала, держа сундучок с частной перепиской маркиза Воро и баронессы Дигли.

Прочитав записки, Вениамин добивается-таки истины и отправляет двух охотников в частный заповедник развлекаться, а Лючию ди Гроски приглашает отобедать на веранде. Они знакомятся как можно ближе, а наутро Лючия исчезает, унося с собой фамильное столовое серебро. Для этой цели пришлось использовать три повозки…

– Это меня просто вывело из себя, – признался Джек Хонс. – Это был такой удар, после которого я никак не мог оправиться, и все, что случилось потом, – только следствие этого. С тех пор я чувствую в себе раздвоение личности. С одной стороны, я сын барона Дигли, а с другой – маркиза Воро…

– Как я тебя понимаю! – сочувственно произнес доктор Броне, докуривая пачку сигарет. – Не дай господь пережить подобное. Теперь я вижу, что ты относительно здоров, Джек.

Бронсу легко говорить эти слова, он знает, что сегодня же сдаст Хонса полиции. Он ведет умную беседу, как это принято вести с маньяками. Ни малейшей тени кронштейна не мелькает на его лоснящемся лице. Броне занят психотерапией, но в этот момент появляется сосед со своей собакой, Джек выпрыгивает из машины и производит два выстрела в упор. Сосед валится на бок, собака благодарно гавкает. Сбегается народ, все что-то кричат.

А Джек Хонс, он же Сидоров, он же Вениамин Дигли, он же злодей Бормоглотов, скрывается в промежутке между домов и, как пишет пресса, до сих пор остается непойманным, продолжая, как частный детектив, расследовать преступления своих сограждан.

В этом ракурсе нам видится еще одна история – о злодее Бормоглотове, который скрывался в лесах и в целях самообороны пристрелил семнадцать егерей, но этим уже вовсе не стоит забивать свою голову, поскольку, эта история совсем на другую тему.

О моем псевдониме.

С годами я заметил, что мой псевдоним вызывает глубокое чувство непонимая и недоумения. Пора разобраться с этим раз и навсегда.

Я всегда был очень неравнодушен к бегемотам. Это хитрое, сообразительное, покладистое, свирепое и легкоранимое животное. Поэтому, когда передо мной встала задача подписаться выдуманным именем, я сразу же остановился на этой старинной, чисто русской фамилии.

Появившись на свет, Н. Бегемотов в мановение ока сам стал литературным героем – персонажем доброй сотни рассказов и ряда повестей. И, как это свойственно литературным персонажам, постепенно зажил своей самостоятельной жизнью.

Он обрастал своими проблемами, друзьями и любовницами, ему начинали приходить письма, и однажды ночью я слышал как он говорит по моему телефону! Он настолько освоился в этом мире, что если бы я подписал эти строки своей фамилией (скрывать которую, кстати, я вовсе не намерен), знакомые моих знакомых просто-напросто обвинили бы меня в плагиате на этого самого Бегемотова. Никто из вас не скажет, что это слишком приятно.

В 1986 году я уже попытался избавиться от этого прохвоста. Я устроил ему презентацию нового романа, а потом утопил в ванной. Этому событию был посвящен номер никому не известного, да и ненужного, альманаха «Сталкер», в котором Бегемотов тогда работал. И что вы думаете? Не прошло и трех месяцев, как он снова уселся за мой письменный стол, чтобы написать пару строк! Может быть, это были хорошие строки, но главное, что я заметил – после утопления в ванной у него изрядно испортился характер.

В другой раз, задавшись такой же целью (избавиться от его гнусных притязаний на мое время и мысли), я сразу же почувствовал острое недомогание, и после этого махнул на него рукой. Так уж получилось, что теперь я над ним не властен. Быть может, когда-нибудь он получит другую телесную оболочку и оставит меня наконец-то в покое.

Теперь, я думаю, все встала на свои места и разъяснено. В конце концов, рукописи не горят, человек звучит недвусмысленно, и псевдонимы не выбирают. Аминь.

Было условлено.

Было условлено, что я поднимусь к ней по лестнице, как только в ее спальне погаснет свет. Избегая случайностей, я прятался в кустах и смотрел на окно, уже желая ее и мысленно покрывая прихотливыми поцелуями.

Свет погас. Я быстро подбежал к дому, приставил лестницу и стал забираться по ней со свойственной мне сноровкой. Свет зажегся. Я слез с десницы и спрятался в кустах.

Свет погас. Я полез по лестнице, полез к своей желанной. Свет зажегся. Я слез с лестницы. Свет погас. Я полез к окну Ее, влюбленный безумно. Свет зажегся. Я свалился с десницы, сломал две ноги, плюнул и через неделю женился при свечах на другой.

Она до сих пор любит сказки.

– У меня тоже есть парень, – сказала она.

– Ну и кто он?

– У него очень белые штаны. Всегда. Он чисто выбрит и занимает прочное общественное положение. А вообще-то он склонен заниматься ядерной физикой.

– Да ты счастливая, Настя!

– Он меня очень любит. И я его люблю, очень. И хотела бы родить ему мальчика. И девочку тоже хотела бы.

– Ну, а он?

– Он бы тоже не отказался. Каждый вечер сидел бы и читал детям разные сказки. И я бы вместе с ними слушала. Я до сих пор очень люблю сказки. Ты не можешь себе представить, как я люблю сказки…

Случай.

Значит, так: было часов двенадцать, не больше. Дождя не было, это я точно помню. Я шел по лесу и вышел на залитую солнцем поляну, полную грибов, лесных цветов и ягод.

Вот теперь сижу здесь третий день и недоумеваю – куда это меня занесло?!

Кризис жанра.

Сэр Генри Забубённый, помахивая длиннющим копьем, ехал на жеребце в яблоках по пыльной дороге и приставал к прохожим:

– Сэра Бизона не видели?

Прохожие щурились, пожимали плечами, и сэр Генри ехал дальше, изнывая под палящим солнцем.

Может быть, плюнуть на все это? Устроиться куда-нибудь сторожем на подводную лодку.

А воровать из сейфа деньги – разве можно? Невинных истязать – прилично разве? И врать начальству, что болел, – красиво? А пять рублей найти – вот это хорошо!

Все, что я знаю о моей женщине.

Она заявилась с утра. Сумочка брошена у зеркала. Она долго изучает свое лицо и приводит в порядок прическу перед вторжением в мою комнату.

Она может даже не поздороваться, бросит только: «О, Алекс!» (Джейк, Марио – все, что взбредет ей в ее покрашенную голову) – и сразу кинется в объятья, заставит сделать меня все, что ей надо, напевая при этом нечто сентиментальное, потом пройдет в ванную, вернется, оставляя влажные следы по всей комнате. Муха будет кружить без всякой логики, просто глупо. А женщина моя улыбнется (а кому – непонятно) и – исчезнет.

Черт-те что! Она исчезнет, даже не послушает мои новые песни и не приготовив мне завтрак. Но я ей все прощаю. Такая уж она уродилась, чтоб быть моей женщиной.

Как поймать собаку Баскервилей?

(Пьеса для постановки).

Холмс. Эй, Баски! Баски! Тю-тю-тю… Куда она подевалась!

Ватсон. Как вы думаете, Холмс, а как мы все же поймаем собаку лордов Баскервиллей, если она сейчас появится?

Холмс, (почесав в голове). Очень просто, Ватсон! На нее надо поставить капкан!

Ватсон ставит капкан.

Холмс. Эй, Баски! Тю-тю-тю…

Появляется собака лордов Баскервилей, вся измазанная фосфором.

Собака. Га-ав!!!

Сыщики страшно пугаются, отскакивают в сторону – и Холмс попадает в капкан. Страшная собака убегает.

Холмс. Ничего, ничего, Ватсон. Я думаю, что нам тоже придется как следует напугать собаку. Собака упадет от страха замертво, тут-то мы на нее и накидываем сеть.

Снова появляется злополучная собака.

Собака. Га-ав!!!

Ватсон истошно кричит «А-А-А!», Холмс падает замертво. Собака убегает.

Холмс. Ну и напугали вы меня, доктор Ватсон!

Ватсон. Знаете что, Холмс? Мне кажется, что собаку можно попробовать отравить…

Холмс. Да будет вам, Ватсон. Пойдемте лучше познакомимся с двумя блондинками.

Закрыв глаза и уши, чтобы не видеть и не слышать страшную собаку, сыщики уходят.

О событиях в мире.

Прыгала на одном дереве одна простая советская Ворона. Прыгала она себе, прыгала, пока с дерева не свалилась. И тут подползает к ней такой толстый-толстый кот и говорит с сочувствием:

– Знаешь, Ворона, ты шибко не расстраивайся. Я тоже, когда объемся и на дерево лезу – обязательно падаю…

Ушибленная Ворона поднимает голову и говорит этак высокомерно:

– Ты меня, толстый, с собой не сравнивай! Ты все это время здесь на земле ползал, а я только что на самом большом дереве прыгала!

А в это время на стоявшем неподалеку заборе чирикали два воробья.

– Чирик! – возмущался один.

– Чирик! – возражал другой.

Так и чирикали они до тех пор, пока строители забор не снесли.

А в это время на другом полушарии была уже ночь, и все по ихнему капиталистическому обычаю давно спали. Только один мужик с видной фамилией Сидоров стоял на главной площади самого большого города и лупил ломом по подвешенной железной балке.

– На работу! – кричал он. – Даешь пятилетку! Все на работу!

– Что, друг, не спится? – зевая, спрашивает у Сидорова подошедший полисмен.

А в это время в Тихом океане плыла огромная черная акула, обожравшаяся корабельными отбросами. У нее аж живот на два метра вспучило. Поднимается она на поверхность, а рядом всплывает атомная подводная лодка. Выходит на мостик капитан Петров в подтяжках и спрашивает:

– Что, акула, фигово небось тебе без перископа?

– Фигово, – вздыхает акула.

А в это время на северном отрицательном полюсе сидел на льду шибко глупый пингвин. Он был настолько глупым, что постоянно скучал. И до того ему в этот момент скучно стало, что пошел он по леднику прямо к Камчатке. Шел он, шел, да и упал в воду, когда ледник кончился.

Зато к этому времени Ворона снова резвилась и вовсю на самом дереве прыгала!

Настенный бильярд.

(Триптих).

– Красивое у вас лицо – чисто выбритое, не слишком толстое, все черты правильные. Вот только живот слишком большой…

– А это вылезла совесть…

– Что ты все время ищешь, чего тебе не хватает в жизни? Денег? Славы? Уважения? Друзей? Любви?

– Куда-то запропастился мой кошелек…

– Ну что же, хорошее стихотворение. Тема есть, написано без ошибок, и стиль везде соблюден, почерк достаточно красивый… Только вот чернила немного странные…

– Видите ли, это кровь…

Заодно.

Однажды доктор Шульц решил бегать по утрам трусцой. Заодно он выносил мусор, выгуливал собаку и забегал в булочную за хлебом. А жена его в это время лежала на диване и смотрела по телевизору футбол.

– Заодно, – задумался Шульц, – надо что-то делать и с женой.

Стоик.

В пятницу доктор Шульц лежал на диване и два часа звал свою жену подойти к нему и утешить. Наконец к нему заглянул сосед, водопроводчик Шурик.

– Крепись, Шульц, – сказал Шурик, хлопая доктора по плечу, – всему есть свой предел! Подожди еще два часа…

Таракановцы.

По выходным дням доктор Шульц любил собрать удочки, залить в машину бензин и поехать на рыбалку. А к теще в деревню Тараканово ездить не любил и всегда упирался. Потому что, как бы он ни приезжал, к нему тут же приставали таракановцы с просьбой, чтобы доктор Шульц их от чего-нибудь вылечил.

Детсад.

Доктор Шульц всегда сам ходил в детсад за сынишкой. Ему нравилось встать за забором и пугать ребятишек касторкой и рыбьим жиром. Странный случай, но именно за это в него была тайно влюблена воспитатель Криворожева.

Тайная встреча.

Воспитатель Криворожева была страстно влюблена в доктора Шульца и постоянно искала с ним тайной встречи, во время которой хотела ему во всем объясниться. Но доктор Шульц никак не соглашался на тайную встречу и потому никак не мог понять, чего же добивается от него Криворожева. Два раза он выписывал ей редкие мази, а потом, окончательно утомившись от загадочной девушки, отослал ее в гости к водопроводчику Шурику.

Проходной двор.

(Письмо любимой девушке).

Здравствуй, милая Катенька!

Как ты мне и советовала, я здесь тебе не изменяю. Даже не с кем.

Я очень по тебе скучаю, и, скуки ради, познакомился вчера с Машей, но ты не думай, ничего такого! В три часа ночи она ушла, потому что торопилась домой. Правда, она сказала, что пришлет свою подругу, чтобы я не скучал за чашкой чая.

Последняя оказалась Настей, приятной такой девушкой, но чересчур торопливой. В конце концов, посмотрев на часы, она откланялась, зато вместо себя прислала Свету.

Откровенно говоря, к приходу Светы я уже собирался спать, и она застала меня в постели. Так что между нами ничего не было! Ее недолго смущал мой вид, поскольку она спешила по каким-то делам и сменилась Олей.

Оля тоже, наверное, была хорошей девушкой, но в темноте я ее не особо разглядел. Она и подавно задержалась совсем ненадолго.

Потом я смутно помню пришествие Марины, Инны и Жанны. Эти были взволнованными и шумными, очевидно из-за того, что посменно мыли посуду, пол и стирали белье.

Моя квартира превратилась в какой-то проходной двор. Приезжай побыстрее и огради меня от посяганий этих неуемных и, кажется, гнусных женщин.

Твой, по совместительству, Нестор.

Коллекция.

Мальчик и девочка расположились в комнате на диване.

Он: Я очень люблю коллекционировать марки…

Она: А я, а я собираю открытки с разными животными… Он: У меня есть такая марка, на ней нарисована – хи-хи – собака.

Она: А у меня есть открытка, на ней сидит целых три собаки!

Он: А еще у меня есть марка, там изображены две кошки. Прям как настоящие…

Она: У меня тоже есть открытка с тремя кошками!..

Когда родители ушли в кино, дети перестали извращаться и смогли нормально потрахаться.

«01».

– Алло, это пожар? Я спрашиваю – это пожар? Ах, это пожарные! А когда будет пожар? Скучно. Позвоните, когда пожар начнется!

«02».

– Алло, милиция? Приезжайте как-нибудь после обеда, тут у нас один с ума сошел. Нет, он вовсе не буйный. Так что достаточно будет шести человек.

«03».

– Алло, «Скорая»? Это точно «Скорая»? Примите экстренный заказ! Выезжайте как можно быстрее: очень кушать хочется!

Зачем?

Ну скажи – зачем ты это сделала? Ответь мне честно – для чего? Какая была в том надобность? Объясни мне, как долго продолжались твои метания? Я хочу знать – почему? На кого ты насмотрелась, с какой ветреной подруги ты взяла пример? Может быть тебя кто-нибудь научил? Я хочу знать, может быть тебе кто-нибудь посоветовал? И что ты сама теперь об этом думаешь? Кому вообще это надо? И куда мы это теперь поставим?

Я не хочу слышать, сколько стоит этот идиотский вентилятор!

Прапорщик Порнаш.

«Не плачь, в этом фильме одни богатые!».

Когда прапорщик Порнаш ушел на пенсию, он откровенно заскучал. Уже не было смысла каждый день бриться, натирать ваксой ботики и посещать строго раз в неделю уставную баню для помывки. Впору и заскучать, если человека вырвали из привычной ему обстановки, в которой все было ясно, все размечено строго по линейке. У прапорщика не было увлечений, какого-то хобби, как не было и проблем. Всю свою сознательную жизнь он доверялся суждениям капитана Холина, который всегда знал, что следует предпринять прапорщику в том или другом случае. По капитану Холину Порнаш скучал неимоверно, а потом купил подержанного сенбернара и назвал собаку в его честь – Холли.

Холли сначала не подавал вида, что он такой умный, а осматривался на новом месте и изучал своего хозяина. Прошло время, и однажды утром Холли дал понять, что предпочитает тушенку, обои синего цвета и старинную мебель.

Порнаш переклеил обои, закупил два ящика тушенки и присмотрел в комиссионном магазине этажерку тридцатых годов. Холли показал, что этим пока доволен, а потом дал понять прапорщику, что любит смотреть по вечерам телевизор.

Пришлось Порнашу потратиться на «Рубин», о чем он сначала не жалел. Поставил он телевизор на шкаф и вечерами стал смотреть с собакой разные передачи, отдавая предпочтение футболу. Порнаш не мог нарадоваться на своего пса, а пес искренне привязался к Порнашу. Порнаш это видел, чувствовал, об этом ему постоянно напоминал Холли.

Вот так хорошо все шло, а потом по телевизору стали показывать сериал – «Богатые тоже плачут» и Холли не желал смотреть в это время ничего другого, даже международных матчей по футболу. Прапорщика же от этого сериала просто тошнило.

Он два месяца уговаривал Холли не смотреть этот «идиотизм», один раз даже встал на колени. Но Холли четко дал понять, что если ему не будут включать «Богатых», он укусит отставного прапорщика за ногу. Один раз для примера – укусил.

Порнаш напился доморощенной водкой, приобрел пистолет и, вернувшись домой, пристрелил Холли, дав понять, что собака – друг человека до тех пор, пока не начинает смотреть такие сериалы. Холли погиб, а прапорщик опрокинул телевизор на пол и, скорбя, уснул до рассвета.

Друга – Холли – он похоронил наутро возле дома, там, где соседка выращивает гладиолусы, и только через полгода поехал на птичий рынок и купил зеленого попугая.

Ночью.

Сидоров стоит на углу дома и смотрит на звезды. К нему осторожно подходит вежливый милиционер.

– Что вы тут делаете?

– Подождите, – останавливает его Сидоров. – Не вспугните своим свистком этот чудный миг! Я вдыхаю полной грудью этот ночной воздух, я любуюсь звездным небом.

– Пройдемте, – предлагает милиционер.

– Послушайте, но я же ничего не делаю противозаконного! – говорит наш герой. – Прошу вас, опустите свою дубинку… Я просто переживаю эту чудную ночь, я сливаюсь с ней, я становлюсь единым целым…

– Пройдемте, – упрямится милиционер.

– Нельзя так, товарищ. Кто знает, может быть сейчас на меня снизойдет вдохновение, и вид этих звезд, этого прекрасного, бесподобного звездного неба растормошит мой творческий гений…

Милиционер задумчиво смотрит на Сидорова, потом не выдерживает, берет его за руку и говорит:

– Я вам в третий раз говорю – пройдемтесь! Там, за углом, где я несу свой пост, звезды гораздо красивее! Мы могли бы написать эту поэму вместе!

Услышав это, Сидоров падает в обморок. Незаметно наступает утро.

Игры на свежем воздухе.

(Сценарий игры).

Пятница, после обеда. Жилой дом. Небольшой скверик, прохожие. Идут, бегут, спешат – все, как всегда, опаздывают.

Неожиданно из подъезда дома выбегает бородатый молодой человек с автоматом имени Калашникова наперевес.

– Всем лежать! Я стрелять буду!

Вежливо так кричит. Без мата. Все уже лежат. Руки – на голове. Бах! Бах! – слышатся одиночные выстрелы. Бах! Бах!.. Человек под кустом другому:

– Как вы думаете, сколько еще этот кретин будет здесь стрелять?

– Да потише вы, идиот! А ну как услышит?

Бах! Бах!.. Бабушка из песочницы другой:

– Ну и молодежь пошла! Пожилых людей заставляют на землю бросаться!

– А ведь тоже были комсомольцами, наверное!

Бах! Бах!.. – Звук осечки, долгожданная тишина.

– Надо же! – восклицает бородатый стрелок, шаря по карманам. – Опять забыл взять запасную обойму!.. Что за наказание? Ладно, всем отбой! – бросает он собравшимся вокруг и исчезает в подъезде.

Все встают, отряхиваются, облегченно вздыхают, начинают умело ругаться:

– Какая неслыханная наглость!

– Это зверство какое-то!

– Таких вот сажать надо! На гвозди!

– Мало, видать, в детстве ремнем воспитывали!..

Все шумят, бестолково толпятся вокруг песочницы, и тут незаметный старичок, отряхивая пиджак, задумчиво:

– А я бы с таким пошел в разведку…

Симонова и Абдулов.

(Совершенно выдуманный рассказ).

Однажды Абдулов пришел на спектакль к Симоновой, сел в третий ряд и в первом же отделении оглушительно захрапел!

На следующий день Симонова приперлась на спектакль Абдулова и ловко бросила в него гнилым помидором.

После этого Абдулов пришел к Симоновой на премьеру другого спектакля, стал ходить между рядами и раздавать автографы.

В другой раз Симонова появилась во время второго отделения, встала возле сцены и стала раздеваться. Никто из зрителей уже не смотрел на игру Абдулова, все смотрели на Симонову.

Именно этого Абдулов и добивался! Ему давно уже хотелось посмотреть на обнаженную Симонову!..

Л. Н. Толстой, Фигулькин и литераторы.

Литератор Фигулькин давно хотел испытать нечто волнительное, но в то же время серьезное с какой-нибудь из женщин. Но те женщины, с которыми он был знаком, знали, в свою очередь, Фигулькина – и ничего волнительного испытывать с ним не собирались. А с женщинами, которых он не знал, Фигулькин боялся заболеть неприличной болезнью. Более того, незнакомые женщины могли запросто начать его шантажировать.

Фигулькин жил, пописывал стишки и мучился от этой двойственности. Лев Николаевич Толстой тоже всю жизнь мучился. Но этот – из других соображений.

И не подумаешь!

Я познакомился с ним как-то на улице, и он сразу же объяснил как пройти к его дому, рассказал, чем он занимается и как относится к жизни вообще, стал интересоваться моими делами.

С виду казался милым, начитанным и интеллигентствующим человеком.

Оказался сумасшедшим…

Завещание.

Жил на свете один мальчик, у которого умер отец. И вот, когда мальчику исполнилось восемнадцать лет, нотариус принес ему письмо от покойного отца. В смысле, завещание. Молодой человек открыл конверт и читает:

«Сын мой, бойся КРЕЗЫ.

Твой папа.».

Этого же я хотел бы пожелать каждому из своих читателей.

ИЗ ТОЛСТОЙ КНИГИ.

Эпилог.

Вот странность, товарищи! Жили-были разные там философы, ретрограды и изобретатели консервных банок. И вот, понимаете ли, они пили водку, плодились, самовыражались в творчестве как-то по-особенному, индивидуально. И что самое смешное, товарищи, в конце концов все они померли.

Вести с маневров.

Во время проведения учебных маневров Энского округа на город Энск случайно упала бомба. Теперь в городе Энске есть бомба.

Нет худа без добра.

Слишком поздно Сидоров решил поехать на юг: оставались только дорогие билеты в вагон первого класса. Зато в этом вагоне Сидорову посчастливилось украсть очень красивый чемодан.

Романтики.

В дождливый осенний день сидели в пещере два троглодита и мечтали придумать что-нибудь такое, что бы не хотелось съесть.

Новорожденным.

Все, что вы теперь скажете, может быть использовано против вас!

В ритме сказки.

Алиса вошла в Зазеркалье и вынесла оттуда три батона копченой колбасы.

Корсар.

Его диван – корабль. Простынь – это парус. Еще немного – и он поплывет в открытое море.

Сахара.

Бедуин никогда не приходит один. Он приводит с собой верблюда.

Перспектива.

Друг мой, всегда помни о том, что любая точка в пространстве может оказаться слоном в зоопарке.

Рецепт.

Лучше всего от фривольных мыслей помогает свежий чай с сахаром или вареньем. Только не забудьте положить чай.

Вокруг света.

В Сиднее тоже живут люди. Но лучше.

Будни ипподрома.

Пол-царства – на фаворита!

Вести из лаборатории.

Из пробирки вылез искусственный человек и долго матерился на ученых.

Хроника.

Полгода нефтяники города Неплатежкино бурили скважину. Какого же было их удивление, когда из скважины ударила нефть!

Флуктуация.

Студент Иванов проголодался и от жадности купил на все деньги пончиков. Он ел и давился от стыда. Если бы обожрался да помер, поди разберись – от голода он умер, от стыда или от жадности.

Пейзаж.

Обрати внимание, какой красивый пейзаж! Это дерево – красное, это – желтое, а на это ты сейчас залезешь…

Мнение.

А я вот думаю, что любовь бывает не только у гомосексуалистов.

Хроника.

После долгих прений в мэрии города Красновска было решено заморозить строительство памятника «Безумству храбрых» и построить за городом шикарный психдиспансер.

Тупик.

– Как же мне выбраться из этого тупика?!

– Откуда нам знать, мы здесь живем!

Наваждение.

Вчера я прочитал две книги, но понравилась мне больше та, что стоила в три раза дешевле.

Почти реквием.

Вместо плодовитой поэтессы стала матерью-героиней.

Статистика.

Практик всегда пристрелит теоретика.

Психотерапия.

Иногда бывает полезно посмотреть на себя со стороны и пройти мимо, не поздоровавшись.

Закон жанра.

Мало иметь насиженное место, чтобы снести яйцо. Надо еще, чтобы петух потоптал.

Знакомство.

Фельетонист Милашкин подошел к приглянувшейся даме, внимательно посмотрел в глаза, густо рыгнул и пошел прочь. Да, это было не то впечатление, которое он собирался на нее произвести.

Дикий запад.

Черный Билл и негр Джек ограбили почтовый дилижанс. С двумя мешками добычи они спрятались в каньоне от злобного шерифа и две недели в нем отсиживались, читая вслух захваченные письма.

Полиглот.

Я – полиглот. Я знаю, что бывают французский, английский и японский язык.

Обет.

На этой неделе я дал себе зарок умертвить восемь ос и не трогать ни одного медведя.

Неудача.

Двадцать раз Сидоров бросался вниз головой с девятиэтажки, но так и не нашел утерянный накануне кошелек.

Женщины.

Стоит им принести кофе в постель, и они начинают беситься из-за мелочей!

На приеме у сексопатолога.

– А раньше у вас были склонности к извращениям?

– О, да! Однажды я не хотел идти в школу…

Хроника…

После этого ужасного взрыва только один из прохожих отделался легким испугом.

Анкета.

У вас в роду беременные были?

Звезда.

Когда я вижу падающую звезду, я всегда загадываю одно и то же желание – Господи, сделай так, чтоб эта штуковина не угодила в меня.

Проблема.

Э-э-э?.. М-м-м… Ну-у… Да? Гм… ХМ… ХМ-да? Так-так-так… Как-как-как?.. А-а-а… А-а! А-А-А! А-А-А-А-А!!! Э-э-э?..

В открытом море.

Пять против одного, что какой-нибудь дурак обязательно захочет поболтаться на рее.

Простор.

На улицах города Надоево достаточно места, чтобы как следует развернуться – и плюнуть под ноги.

Реквием…

И с тех самых пор в его комнате всегда стояли живые цветы. И он их каждый день поливал.

Срочно в номер!

Блондинку, ужин на двоих и бутылку шампанского.

Последние новости.

Дорогие товарищи! На наш город падает водородная бомба! Привет!

Зима.

Тяжело без женщины начинать зиму. При чем здесь женщина? – спросите вы. Вот уж действительно!.. А при чем здесь зима?

Шестое небо.

Твои глаза пульсируют: ХОЧУ!

Мои глаза улавливают: ЕСТЬ!..

Сделка.

Если ты станешь луной,

Я буду выть на тебя!

Сельское.

Селянка, рассмеши меня стриптизом.

Как грустно мне копать твой огород!

Свадьба.

Невеста в джинсовом прикиде.

На счастье бьет второй сервиз.

Просто красиво.

Я в детстве.

Украшал заборы,

Когда сидел на них!..

С натуры.

На углу мужик блюет,

Никто мимо не пройдет!

А жизнь, упрямая скотина,

Все тащит волоком вперед…

Дон Жуан.

По человечески я мог бы пожалеть.

Лишь женщину, не знавшую мужчин…

Я бежал от своих сомнений,

Я сбил ноги до самого сердца…

Легко умереть за чужую идею,

Попробуй-ка жить за свою!

Сто тысяч раз я был не прав -

И только дважды ошибался!

Инфузории-шлепанцы.

(Афо-клизмы и миазмы, выпавшие из головы).

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Все звуки в мире умолкали, когда Сидоров говорил о любви.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

У Машеньки – красивые ноги, и она умеет ими пользоваться.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Я не против шведских браков. К шведам я отношусь с большой любовью.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Девушкам в наше время, чтобы прельстить мужика, надо пользоваться и руками и ногами.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Утопленников по весне считают.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Банку кофе лучше всего хранить в темноте при плотно закрытых дверях.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Всю свою жизнь Сидоров носил на себе посмертную маску непризнанного гения.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Когда боготворишь человека, очень неприятно, если он не протирает свой нимб.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Бедные древние боги! Они были не в состоянии сделать ничего лучше себя!

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

В стране великанов любой карлик даст тебе по голове.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Погнался за двумя кроликами – смотри, чтобы с десяток других не подкрались со спины!

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Я из тех сапожников, которые не только без сапог, но и без штанов.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Плохому партнеру всегда достается неудовлетворенная партнерша.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Кайф придумали арабы, чтобы получать удовольствие.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Как же надо любить и уважать человека, чтобы не сделать ему какую-нибудь гадость!

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Я все еще люблю падших женщин, лошадей и ангелов.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Если вы говорите человеку, что он «дурак», следует задуматься, что же вы скажете ему после этого.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Боги Сидорова гнездились на водонапорной башне и, когда он проходил мимо, плевали на его плешивую голову.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Сильные мира сего приучены пить валерьянку.

Все королевские фавориты когда-то были черными лошадками.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Королева встала из-за стола и подумала, что неплохо было бы родить короля. Хотя бы из принципа.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Маша посмотрелась в осколок зеркала, а потом вскрыла им вены, не оценив своей красоты.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Ну разве может женщина принести покой и уют домашнему очагу, как это делает, например, телевизор?

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Только очень состоятельные люди могут позволить себе роскошь иметь личных врагов.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Бесподобно звучит музыка Баха на нашем городском кладбище. Здесь собрались многие ценители его творчества.

В открытом море названия кораблей не меняют.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

За одни удовольствия надо платить, за другие – расплачиваться.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Чтобы не попадать под дождь – надо быть выше туч!

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Чем жиже идея, тем шире она может разлиться.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Был бы я большим и сильным, я бы этих комаров просто убивал!

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Любя, не толстеют.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Когда-нибудь супруги Мермедовы поедут разводиться на свадебном катафалке…

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

@СЕNТRСURSIV = А. Петрову.

@ВОDYСURSIV = Сидоров любил хорошее вино и плохих женщин.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

– Ваня, за что же ты меня так?

– О, господи! Я еще и об этом должен думать?! @СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Вы слышали вчера ночью крик? Так вот, это был крик нашей всесокрушающей любви!

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Так сложилось: чем больше живешь, тем больше узнаешь о разных извращениях.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

По правилам играют только с умными. С дураками любая игра без правил.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

С детства я панически боюсь самолетов. Да, самолетов и крыс.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

У моей шляпы нет любимой погоды. Зато у нее есть любимый шкаф.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Мой ангел-хранитель слаб здоровьем и постоянно сидит у меня на плече. Поэтому у меня всегда болит спина.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

«Даешь свежесть продуктов питания!» – скандировали на помойке бездомные собаки.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Сантехник Мермедов не любит творчество Горького и Тургенева. От этого они не стали писать лучше.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Цапель стоит на одной ноге, потому что ему стыдно показать другую. Так и мы, голосуя, поднимаем только одну руку, понимая: две поднятых руки – это слишком уж безобразно.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Враги считают до трех. Друзья до десяти.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Даже очень красивый попугай, и тот гадит.

Наши граждане очень любят чистоту. Никогда не сядут туда, где грязно.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

К поднятию флага – готовьсь! Вам потребуется вся ваша выдержка, все ваше мужество, когда вы увидите – чей же это флаг!

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

У семи дитятей нянька, как пить дать, уже без глаза.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Я люблю тех, кто ближе. Несколько блох не стоят моего упоминания.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

По существу человечество придумало паровоз, радио и кирзовые сапоги.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

– А дети в вас есть?

– Да. Но они не продаются.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Будни – это дни в штатском, праздники – дни в погонах.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

Я такой, какой я есть. В этом отношении я идеален.

@СЕNТR_ОFОRМL = 1.

– Доктор, он умрет?

– Когда-нибудь точно умрет…

– А когда?

– Ну, а когда вам это будет удобно?

Если тебе не хватает места под солнцем – сделай для себя солнце!

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ВЕРСТА. Рассказы разных лет.

Кто разбил вазу?

(Случай из детства литератора П. Леса).

Гостила однажды семья Ассов у своих знакомых, и была там вечеринка и накрытый столик с лакомствами для детей. И вот, пока взрослые пили водку, говорили о политике и занимались любовной фигней, дети откушали яблок, попрятали конфеты по карманам и стали играть в разные интересные и познавательные игры. А потом – в «салочки», игру глупую и, в общем-то, неинтересную.

Сразу же поднялся шум, озорные крики и Павел Николаевич, а в те годы просто Павлик, перелетая через стол, чтобы ускользнуть от водящего, столкнул хорошую и, надо заметить, дорогую вазу на пол.

Ваза разбилась насмерть.

На шум прибежали поддавшие взрослые и увидели, что ваза действительно упала и более того – разбилась.

– КТО РАЗБИЛ ВАЗУ? – спросил чей-то папа, настроенный наиболее агрессивно.

Дети стали отнекиваться и крутить головами, а Павлик поковырял в носу и спокойно заметил, что вазу, дескать, скинул и разбил мальчик Миша. И вообще он козлик.

– Нет! Это не я! Я не ронял вазу! – воспротивился мальчик Миша, как бы оправдываясь.

– А кто же тогда? – грозно спросил агрессивный чей-то папа.

Миша замолчал, потупился, поскольку знал, что закладывать товарищей по играм нехорошо. Так и стоял он пень пнем, глядя на взрослых своими честными глазами. Тогда все взрослые прокашлялись и решили, что Миша к тому же еще и врет. Только родители мальчика стали приставать ко всем и утверждать, что они-то уж точно знают: Миша никогда и никого не обманывает!

Как это бывает, детская ссора переметнулась на взрослых, пьяные дяди и тети стали выговаривать друг другу некрасивые вещи, в результате чего, папа и мама Миши, ушли, захватив за уши своего отпрыска. И уходя, не слабо хлопнули дверью.

Некоторые дети хотели сказать, что Миша вообще не при чем, но боялись Павлика, особенно, получить от него в нос. На полу остались блестеть осколки вазы, но потом их убрали, а агрессивный папа заявил, что их можно склеить, потому что был пьян.

С тех пор Миша вырос, но об этом печальном случае не забыл. Он по-прежнему не любит Павла Николаевича Асса и даже запретил издавать его не только полное, но даже избранное собрание сочинений.

Попугай.

За две тысячи фунтов в одном английском зоомагазине продавался чрезвычайно умный и необыкновенный попугай. Триста тридцать три языка знал этот попугай, и на каждом – по триста тридцать три слова. Многие покупатели зарились на эту редкую птицу, признавая, что она стоит таких денег, но сумма была все же порядочная.

И вот однажды зашел в этот зоомагазин толстый француз.

– Столько стоит ваш попугай? – спросил он, доставая бумажник.

И тут, не давая продавцу открыть рта, попугай говорит:

– А иди ты в задницу!

По-французски, разумеется.

Француз, понятное дело, обиделся и ушел. В тот же день заглянул в зоомагазин богатый итальянец, который тоже заинтересовался редкой птицей.

– Скажите сеньор, а сколько стоит этот попугай?

– А иди ты в задницу! – предложил ему попугай без всякого акцента по-итальянски.

Итальянец, конечно, смертельно обиделся и торопливо ушел.

И только под вечер зашел в магазин русский командировочный. Был он, как водится, изрядно пьян и при казенных деньгах.

– Ба! Да это же попугай! – радостно вскричал он.

Продавец пригрозил попугаю пальцем и выбежал навстречу русскому, чтобы как-то заинтересовать.

– А он умеет говорить: «А иди ты в задницу?» – спросил его русский.

Попугай от таких слов так растерялся, что и отвечает по-русски, но тоже самое:

– А иди ты в задницу!

– Отлично! – вскричал покупатель. – Мой начальник давно уже искал какого-нибудь красивого попугая!

Так и достался русскому этот необыкновенный попугай.

Чтобы постебаться.

Шел как-то Филимон Серпантинов по улице и встретил пипла, бритого донельзя – аж затылок синевой отсвечивает.

– Привет, Филимон! – говорит этот пипл. – Не узнаешь, что ли? Это же я, Рогалик!

– Батюшки мои! – удивился Филимон. – Зачем же ты так побрился-то наголо, сердешный?

– А это я чтобы постебаться, – отвечает Рогалик невозмутимо.

– Да-а, я бы тебя ни за что не узнал, Рогалик, если бы ты не назвался, – признался пораженный до глубины души Филимон. – Даже за десять рублей не узнал бы…

– Ну, еще бы! Я ведь не Рогалик! На самом деле я ведь Папуас! – улыбается пипл.

– Господи! Так это ты, Папуас? – изумился Филимон пуще прежнего. – Зачем же ты Рогаликом назвался?

– Дык, чтобы постебаться! – хрипит Папуас и так на Рогалика становится похожим…

Распрощался Филимон с Папуасом, идет дальше и думает: «Да, не такой наш Рогалик, чтоб вот таким быть…».

И что бы вы думали? Не проходит и пяти минут как встречает он бритого налысо Рогалика, который называется Папуасом!

Чтобы постебаться…

Миллион.

В моем дипломате был чужой миллион, передать чтобы. И тут, как назло, мне приспичило в туалет. Дело житейское, но в данном случае тонкое: любой проходимец мог запросто связать меня, беззащитного, в кабинке и отобрать деньги. А на Казанском вокзале таких проходимцев – бесчисленное множество.

Я быстро вошел в туалет и, ни на кого не глядя, направился к кабинке, там заперся на крючок и поставил дипломат к дальней стене. Главное, чтобы никто не узнал, какую сумму я имею в наличии. Если произойдет что-то страшное, я буду выплачивать эту сумму несколько лет!

В дверь постучали. «Занято!» – сдавленно крикнул я, но кто-то все равно продолжал дергать за ручку, отчего дверь заходила ходуном. «Все, мне не расплатиться теперь всю мою жизнь», – с ужасом подумал я. К счастью, пытавшийся войти, оторвал ручку с мясом, а дверь все еще держалась.

– А ну, выходи! – прокричали мне в дверную щель.

– Оставьте меня в покое! – крикнул я и подумал: «Наверное, там уже целая мафия собралась. Ничего не скажешь – сноровка, к тому же, все куплено и повязано».

Между тем, возле моей кабинки собралась уже изрядная толпа. Сколько же их сюда слетелось? И как они узнали о миллионе? Неужели меня подставили? Или, может быть, я стал разговаривать о миллионе вслух – это было бы непростительной ошибкой…

– Выходи, иначе милицию позовем! – прокричали мне из-за двери.

«Как же, позовете!», – с иронией подумал я, надменно не отвечая.

Надо было немедленно спрятать деньги! Но куда? Тут мой взгляд упал на этот мраморный стульчик. Я стал вскрывать банковские упаковки и смывать толстые пачки купюр в унитаз. Только бы не досталось врагу!.. На последней пачке дверь все-таки взломали, и слезы не позволяют мне писать, что случилось дальше.

В двух словах, могу сообщить, что от волнения я проскочил в женский туалет, администрация которого приняла меня за отъявленного извращенца и пыталась вытащить меня из кабинки.

Конечно же, меня оттуда вытащили.

Терпение инженера Куркова.

Вечером инженер Курков ехал в электричке и терпеливо разгадывал кроссворд. Кроссворд не строился. «Морочат людям голову!» – обозлился Курков, свернул газету и посмотрел на девушку, сидевшую напротив.

«Симпатичная девушка, – подумал Курков. – И хозяйственная: вот носок вяжет, не теряет даром времени, как некоторые. И фигурка, кажется, ничего… То есть, еще как чего – есть на что посмотреть, все с достатком, простите за каламбур… Хорошо бы с такой познакомиться, в кино вместе сходить… Должно же быть у человека что-то еще, кроме работы…».

Курков огляделся – вокруг никого нет, знакомиться очень удобно. Он помнил, что в таких случаях можно сказать, но только хотел открыть рот, как в вагон вошел хулиган. Пьяный, морда неприятная, в общем, в настроении.

«Сейчас приставать к ней начнет», – сразу догадался Курков. И не ошибся.

– О, какая девушка! – остановился возле них хулиган. А потом сказал грубо. – Что это вы там вяжете? Не для меня ли?.. Давайте-ка познакомимся!

– Молодой человек, что вы себе позволяете?! – возмутился Курков.

– Молчи, шляпа, любовь у меня к ней.

Девушка отбивалась как могла, хулиган приставал.

– Что за наглость?! Хамство! – удивлялся Курков. Хулиган не унимался. Дальше – больше. Что с него, с пьяного, взять?

– Насилуют! – закричала девушка, окончательно отложив вязание.

– Стоп! Этого я уже не потерплю! – произнес Курков мрачным, гробовым голосом.

После чего, угрожающе покачиваясь, встал и вышел в тамбур – покурить. Как тонко воспитанный человек, он не мог присутствовать при таком разврате…

Достигнем горизонта!

Кажется, дверь открывалась совсем просто, но никто не знал как.

– Да что там думать! Вовнутрь! – суетился возле двери Семиплюев. Он всегда рвался вперед, и ему особенно хотелось оказаться там, за дверью.

– Неправда! Дверь открывается на нас, – волнуясь, спорил Разотрежев. Этот с детства считал себя центром вселенной, а потому никогда никуда не спешил и, вообще говоря, ни к чему теоретически не стремился.

А я не стал спорить. Я – человек дела.

Когда дверь была взломана и сорвана с петель, мы сразу поняли, что за ней ничего нет! Не было вообще ничего, даже горизонта.

Десять любопытных прохожих скончались на месте от кровоизлияния в мозг, уткнувшись взглядом в абсолютную пустоту. А мы пожали плечами, вошли в эту дверь, и я полез за стаканом…

О космонавте Сидорове, однажды слетавшем на Марс.

(мемуары).

Космонавт Сидоров был знаменит тем, что недавно побывал на загадочной планете Марс. Правда, вспоминать об этом эпизоде в своей жизни он не любил.

– Да ну их, этих желтозадых! – ругался Сидоров непонятно на кого и наливал в стакан душистой водки.

Мутация.

Когда космонавт Сидоров вернулся на Землю, в нем произошли разительные перемены: стал он кушать исключительно финский сервилат, черную икру, французские булки и пить водку именно столичного розлива, безошибочно определяя ее по запаху.

Администрация космодрома сначала заставляла его писать подробные объяснительные записки, а потом попросила вмешаться ученых.

Ученые объясняют физилогические изменения, произошедшие в организме Сидорова, влиянием космических лучей, пока что неизвестных современной науке.

Популярность.

Побывав на Марсе и вернувшись на родную планету, космонавт Сидоров две недели заблуждался, думая, что он очень популярен среди народа. Потом он понял, что даже его жена известна куда больше. Редкий прохожий не узнавал ее и не показывал на нее пальцем.

Интервью.

Особенно не любил Сидоров участвовать в пресс-конференциях, поскольку какой-нибудь бородатый журналист обязательно задавал ему неприятный вопрос: «А правда ли, что космонавты на орбите употребляют спиртные напитки?».

– И не только спиртные! – каждый раз возмущался Сидоров, расценивая этот вопрос как провокацию.

Выходной.

В субботу и в воскресенье Сидоров приходил в особо благодушное настроение, потому что с самого утра знал, что сегодня он не будет никому давать интервью, а будет преспокойно пить водку.

– Хватит для меня хватать звезды с небес, – приговаривал он жене и специально выданной марлечкои протирал выданные ордена.

Очередь.

Не так давно космонавт Сидоров два часа простоял в очереди за хлебом, так как его все узнавали по фотографиям из газет и ни за что не хотели пропускать без очереди.

Ничто не забыто!

Была у космонавта Сидорова одна страсть – любил он позвать в гости своих друзей, закупить побольше пива и затеять игру в преферанс. Правда, если партнеры оставляли его «без лап», он очень нервничал и обиженно прикрикивал:

– Ах, ты гад! Да я за тебя на Марс летал!

Слишком долго.

Недавно до наших кулуаров дошли свежие вести о космонавте Сидорове. Три дня назад его решили снова отправить в полет на загадочную планету Марс. Зная о том, что путь предстоял долгий, Сидоров выложил на стол начальника космодрома заявление: «Прошу отложить вылет на неделю. Собираюсь испытывать интимную близость со своей женой».

На этом заявлении начальник космодрома размашисто написал: «Отказать!» и долго стыдил космонавта в профилактической беседе:

– Ну, Сидоров, ты даешь! Ты что неделю возбуждаться будешь?

О пионере Васеньке и культуристе Арнольдушке.

(поэмка, не ставшая поэмой).

В городе Совдеповске, городишке мерзостном, жил мальчонка Васенька, в школу он ходил. В класс так пятый, что ли, али чуть постарше, робкий такой мальчик, с книжками дружил.

А в Совдепске, городе, повелось, что гопники, в общем, сволочь разная или просто мразь, как увидят встречного, начинают нервничать – пристают «по матери» и пихают в грязь.

Доставалось Васеньке ото всех и в частности – во дворе, на улице, в магазин пошлют: тут же злые гопники подбегают к мальчику, отбирают денежки и по заду бьют.

Забавлялись выродки – ни ума, ни совести! Но характер кремневый Васенька имел. Терпелив был Васенька, отряхнется скромно так: «Пионер чтоб плакал! Ишь что захотел!..».

Но однажды Васеньке поломали рученьки, проломили голову – в общем, весь в бинтах. Врач сказал, что выживет, а мальчонка Васенька на больничной коечке пребывал в мечтах.

Слышал, есть в Америке культурист Арнольдушка, кличется Шварценеггер, он и злоблив весьма. Только положительный, бьет он только гопников, и отправил Васенька ему три письма.

Написал Арнольдушке: «Так и так, фигово здесь, разные там гопники, просто нет житья. Если ты не занятый – приезжай, пожалуйста, только вот не ведаю, доживу ли я…».

И теперь на улице говорил всем вежливо: «Подождите, сволочи, будет вам еще. Вот Арнольд пожалует, он еще покажет вам обижать как слабеньких, он припомнит все!».

Насмехались гопнички пуще прежней наглости, но однажды вечером почтальон сказал: «Здравствуй, мальчик Васенька, вот конверт со штампами, для тебя с Америки кто-то написал!».

И рукою дрогнувшей (гипс мешал движению) Васенька письмишко то развернул – читай: «Здравствуй, милый Васенька, буду поздно вечером, может даже ранее, не забудь – встречай».

Описал бы встречу я, да к чему выдумывать? Знаю только – вечером, вышли они в сквер, нарвались на гопников, дали им по чайнику (в смысле, дал Арнольдушка, Васенька – смотрел).

Разлетались выродки по асфальту черному, просто любо-дорого это рассказать… И еще раз двадцать так зверствовал Арнольдушка. И уехал в Африку – новый фильм снимать.

Разлетелась весточка об таком вот случае, зашукал в волнении весь честной народ. Разные там Васеньки, тетеньки и дяденьки, каждый, кто отчаялся, телеграммы шлет:

«Приезжай, Арнольдушка, в полном оснащении, захвати приятелей, чтобы не скучать. Здесь повсюду гопники! Развлечетесь весело! А если ты откажешься – ляжем помирать…».

О том, как я снился своему другу.

(новелла более лучших времен).

СОН ПЕРВЫЙ.

Помнится, в тот день я работал над сборником «Глюки Гномов», когда в прихожей раздался пронзительный звонок. Я бросил стучать на пишущей машинке (по словам моей мамы, «бить копытом»), пошел открывать и впустил Мура. Мур – это мой старинный друг: на голове у него опасная шевелюра, сам он высокий, даже немного длинный, и голос у него очень низкий, с хрипотцой, под Высоцкого. Мур любит с чем-нибудь меня поздравлять, с чем – не важно, и по несколько раз здороваться, обязательно за руку.

– Привет, старина! – говорит он в три тысячи восьмой раз и хватается за мою руку.

– Здорово, – отвечаю я не менее традиционно.

– Как жизнь?

– Ничего, работаю.

– А я слышал. Твоя машинка как отбойный молоток…

Он проходит в комнату, берет гитару и на ней первый аккорд. После этого он начинает «бренчать». «Волны по морю резвятся, на барже менты плывут. Они дубинками грозятся – не хотят, скоты, тонуть!» – поет Мур. Нет, словами это не опишешь, скажите мне спасибо.

– Слышь, а ты мне сегодня приснился.

– Да ну? Ну и как я выглядел?

– Ты женился!

– Не может быть! – я захлебнулся собственной слюной, потому что все девушки, которым я предлагал, упрямо не соглашались. Думали – я, как всегда, смеюсь.

– Иду это я, значит, по улице, во сне то есть, – начал свой бестолковый рассказ Мур, – и вдруг вижу тройки со свадебными бубенцами. На передней ты с какой-то девушкой. Я, значит, беру такси и за вами. Вы в «Красную шапочку», и я туда же. Захожу – действительно свадьба.

– Ну и как моя невеста? Красивая?

– Ничего, мне понравилась…

– Ладно, не отвлекайся. Ты лучше скажи, а что ты мне подарил?

– Сейчас расскажу, это, наверное, самое интересное… Разумеется, кроме того, что ты вообще женился… Ну вот, все сидят, пьют, и тут я замечаю под своими ногами ящик и понимаю, что там хрустальный сервиз. Ну, стали вручать подарки, я встаю, несу его к тебе, а потом спотыкаюсь, падаю и разбиваю сервиз вдребезги!..

– Что?!

– Вдребезги, говорю! Так обидно было! После этого я проснулся весь в слезах, – говорит Мур и косит на меня правым глазом.

– Ничего себе друг! Так упился, что хрустальный сервиз донести не смог! Да после всего этого я и знать-то тебя не желаю! – стал возмущаться я.

Мы с ним здорово разругались, он даже называл меня по-всякому, и я, месяца три, заметив его на улице, переходил на другую сторону.

«Тоже друг называется! – ворчал я обиженно. – Хрустальный сервиз разбил!».

Потом на одной из вечеринок, где было много дешевого вина и накрашенных девчонок нас помирили. Мы много выпили, и я как-то забыл о нашей ссоре. Все равно, по словам Мура, это все во сне происходило…

СОН ВТОРОЙ.

– Привет, старина!

– Здорово…

– Как живешь?

– Да вот…

– А я слышу…

Мур скинул куртку в прихожей, я зажег свечу, погасил люстру, и мы сели пить кофе.

– Слушай, мне такой занятный сон приснился!

– Ну?

– Сидим мы, значит, у тебя с Энн, – тут он упоминает имя одной нашей хорошей знакомой, – и она, значит, говорит нам: «Мне бы, ребята, ребеночка сделать, а то никто замуж не берет, а одной скучно». Я и говорю – о чем, мол, разговор, сейчас обсудим. Страшна она, правда, сам знаешь, но чего не сделаешь по старой дружбе. Все ведь сами понимаем, это во сне, значит… Стали мы тянуть спички, и мне выпадает попробовать первому…

– Ну вот! – вырывается у меня. – Знаю я, как ты спички тягаешь!

– Да не перебивай ты! Дай досказать! Потом и твоя очередь пришла. У тебя тоже неплохо получалось…

– Ну, и что ты так на меня смотришь?

– И тут, веришь ли? – ключ в дверях проворачивается, и входит твоя жена с двумя полными сумками…

– Эта та, с которой я на тройке в ресторан мчался?

– Ну да! Я смотрю на нее и думаю: «А ведь это его жена…» Вернее, ни о чем я не думал – это и так было ясно. Ну так вот, видит она всю картину во всей своей красе неприглядной и такую истерику закатывает, я такую в жизни не видел! Наша подружка-то пытается тебя оправдать, а твоя-то как вцепится ей в волосы, еле мы их разняли! А потом твоя-то ка-ак размахнется, да тебе ка-ак влепит по морде! Сразу синяк, значит, вся рожа расцарапана, в общем, кошмар!

Я почувствовал себя оплеванным. Что это я такой развратный в сне моего друга?

– Слушай, Мур, а я-то здесь при чем? Я бы своей жене вообще бы не стал изменять. Я бы ее любил…

– Ну да, не стал бы… Да не смеши ты меня!

– Да говорю тебе!

– Ну да, а то я тебя, кобелину, не знаю!

– Ах вот ты как!? Да как же я тебя раньше-то не знал! Свинья ты после этого, вот что я тебе скажу! Такие сны обо мне смотреть!

Мы снова сцепились, он ударил меня по голове гитарой, я его пнул ногой – и мы, побитые, разошлись.

Три месяца я, если встречал этого проходимца на улице, возвращался и шел другой дорогой. А потом нас помирила одна девушка, которая очень любила мирить своих склочных знакомых. В общем, та самая…

СОН ТРЕТИЙ.

Звонок. Ну вот! Главу не окончил!

– Привет, ста…

– Здо…

– Как жи…

Мы прошли на балкон и я угостил Мура длинной сигаретой.

– Слушай, мне такой сон сегодня приснился!

– Сон? – уточнил я, прикуривая от спички. – Рассказывай, только не дыми в мою сторону.

– Снится мне, значит, судебное заседание, а ты – на скамье подсудимых.

– Вот еще выдумал! – рассмеялся я, но почувствовал себя как-то скверно. – С чего бы это?

– Вот и я так сначала подумал. Оказалось, что одна девушка подала на тебя в суд за то, что ты ее изнасиловал.

– Какая еще девушка?

– Да та, на которую мы спички тянули.

– А-а, – вспомнил я и помрачнел. – Так она же сама хотела!

– Сначала, видать, хотела, а потом расхотела, – охотно объясняет Мур. – Ребенка-то надо на какие-то шиши воспитывать. У нас государство детей без средств не оставит! Так вот, сбоку от меня жена, значит, твоя сидит, в слезах вся, а тебе уже приговор на алименты читают. Жена твоя и говорит, этак сквозь зубы, я даже вздрогнул: «Придет домой, как свинью зарежу!..».

– Она что, свиней резала? – удивился я.

– При чем здесь «свиней»?! Это поговорка такая. Что ты все время перебиваешь? Зарезанным быть не терпится? Вот она мне и говорит: «Зарежу, а потом руки на себя наложу. Вот ты мне скажи, Мур, как же я могла со скотом таким жить-то?» Мне-то неприятно о друге своем слова такие слышать, о тебе то есть, я успокаиваю ее как могу…

– Тоже мне, валерьянка!..

– А она заладила одно: «Вернусь домой, зарежу, наложу…».

Я нервно затягиваюсь сигаретой, у меня нет слов.

– Потом проходит несколько дней, – охотно продолжает Мур, – захожу я к вам домой, а там милиции полно, и ты на диване лежишь, будто бы газету читаешь, но весь окровавленный такой, а жена твоя рядом висит…

– Как это, висит?

– Ну, как-как! Ногами вниз, головой вверх! Повешенных, что ли, не видел? Я как это увидел, как заору и – проснулся…

– Значит ты, это, скотина, то есть, ты этакая, – начинаю я заводиться, – сам первым с этой, которая потом с ребеночком, а я, значит, как этот, еще и алименты эти плати, да?! По-твоему, я за рассказы эти чертовы деньги лопатой гребу?

– Да что ты на меня-то кричишь? Я разве виноват, что она на тебя показала?

– Ладно, не виноват, но по-твоему я жену свою до убийства, а потом до самоубийства мог довести?

– Слушай, ну что ты кипятишься? Это же твои отношения с женой, я же в вашу личную жизнь не вмешиваюсь, может у нее это в крови? Я как ни зайду к тебе во сне, так она сразу: «Муж занят и пить я его с тобой никуда не отпущу!» И смотрит так сердито!..

– Нет, и он еще друг называется! Долго ты надо мной измываться будешь?! Почему тебе такой маразм обо мне снится?!

Мы снова поцапались, я оторвал у него все пуговицы, до которых смог дотянуться, а он, кроме всего прочего, обвалил книжный шкаф с моими архивами. После этого я три месяца не ходил по тем дорогам, по которым мог ходить он.

А потом я, неожиданно для своих друзей, собрался жениться и подумал: а кто бы это мог подарить мне хрустальный сервиз? Подумал, подумал, да и помирился с Муром, пригласил его, гада, на свадьбу.

ЭПИЛОГ.

Она тихо сопит в подушку. Какое все же странное слово – «жена». Интересно, чем оно наполнено? Она еще спит, моя благоверная, а я сижу в халате, склонившись над столом, и набрасываю эти строки. Дело в том, что Мур разбил на моей свадьбе свой подарочный сервиз. Правда, он не был хрустальным.

И вот я сижу и думаю, что же теперь будет дальше? Неужели Мур лучше меня знает, кто я есть и на что способен? Неужели я и снился ему именно таким, потому что он знает, что именно так все и случится? Мур ведь на то и Мур, он теперь в милиции работает. У него – интуиция.

Я почесываю в голове и на листе бумаги пытаюсь математическим способом оценить вероятность существования вещих снов. Я высчитываю уже часа два, но у меня ничего не получается. Я завариваю новую чашку кофе и подбадриваю себя тем, что когда-то был весьма силен в математике.

СТОЛ НАХОДОК. Строки из «Толстой книги».

Испуг.

Бухгалтер Кроликов нечаянно растратил казенные деньги, испугался и убежал… отдыхать на юг.

Анкета.

«А нет ли у вас родственников за границей?» – заискивающе интересовались у Сидорова компетентные органы.

Душа.

Совершенно невежественно думать, что у человека может быть душа. Организм, как известно, выталкивает любое инородное тело.

Полиглот.

Познания студентки Милашкиной во французском, английском и испанском языках практически одинаковы. Ни одного из названных языков она не знает.

Новинка.

Издательством «Самодур» выпущена в свет брошюра – пособие-самоучитель «Двенадцать способов застрелиться».

Случай.

Ночью голодный Сидоров проник в здание КГБ, вскрыл в одной из комнат сейф и до отвала наелся «сывороткой правды».

Трассировка.

Осень. Милиционер. Пьяный. Демократия. Но не для всех.

Сюрприз.

Замечательным сюрпризом для жителей Южно-Сахалинска явилось открытие в городе дома-музея знаменитого американского писателя Марка Твена.

Злодей.

Никто не скажет, что я злодей! Вы не найдете ни одного человека! Нет такого! Этот человек давно уже мертв!

Дуэль.

Маркиз де Лошак встал к барьеру напротив барона де Мерина, поднял стартовый пистолет, прицелился и произвел выстрел. Тут же мимо маркиза пронеслись тридцать два спринтера, которые затоптали барона.

Восток.

Когда на Востоке начинается новый виток инфляции, из гаремов продают самых старых и самых сварливых жен.

Памятник.

Когда Великий писатель Мормонов скончался, его поставили на пьедестал, после чего все его произведения были благосклонно забыты. Никто не вспоминал о Мормонове до тех пор, пока он не стал пахнуть.

Симбиоз.

Артист Шлепанцев пел просто отвратительно, так что зрители каждый раз закидывали его гнилыми овощами, фруктами и даже объедками. Никто из сидящих в зале не подозревал о том, что Шлепанцев держит за кулисами ученую свинью, которая подъедает все, брошенное ими, после выступления.

Метод.

Пришел. Увидел. И сожрал.

Бисексуал.

– Света, вообще-то я не только тебя люблю, я еще и Машу люблю.

– О, да ты, оказывается, бисексуал!

Частная практика.

Сморчков решил заняться государственным терроризмом. Сначала он выбирал государство побогаче, а потом вплотную начинал его как следует терроризировать.

Советы постороннего.

Не копай для другого яму бесплатно.

Покупка.

– Я хотела бы обсудить с тобой одну покупку, – говорит мне жена, – но у нас всего один час свободного времени…

Судебная хроника.

Сегодня товарищеский суд будет разбирать два персональных дела: «Дело о том, как литератор Фигулькин избил закон жанра» и «Дело о том, как беллетрист Мормонов изменил закону жанра с законом о собственности».

Анкета.

– А дети у вас есть?

– Есть. Но они не продаются.

Находка.

– Ой, смотри, я рубль нашел!

– Подумаешь! У меня точно таких же – два!

Хроника.

В Бурятии зажгли еще один вечный огонь. Что поделаешь, опять нашли слишком много нефти…

В мире прекрасного.

В литературных кулуарах стали упорно поговаривать, что Сидоров-Милашкин опять выиграл в «Спортлото».

Старость.

Меняю стойкие идеалы на детей-кормильцев!

Профессионал.

– Петров, ты умеешь пользоваться дыроколом?

– Конечно, умею! – обиделся Петров. – Я таких три штуки уже сломал!

В мире новых открытий.

Сидоров открыл для себя еще одну консервную банку с тушенкой.

Юбилей.

Юбилей академика Монстрова праздновали с большой помпой, но семерых приглашенных откачать все же не удалось.

Рецепт.

– Скажите, а как лечить на носу ячмень?

– Очень просто! Надо в течении двух месяцев аккуратно протирать нос спиртом.

Сексодром.

– Господи, а это у тебя что такое?!

– Да так. Одна постельная принадлежность.

Просто фантастика.

Сидоров ждал три часа, потом не выдержал, встал, подошел к официанту и от души вмазал по бескомпромиссной и наглой физиономии…

Кредо.

Женюсь – брошу пить, курить, смотреть футбол, а потом жену.

Узелок на память.

…И взять с собой запас продовольствия на два часа.

Приказ.

За выслугу лет осветителя Алебастрова перевести на должность ведущего режиссера.

Контракт.

Я обязуюсь охранять этот продовольственный склад до тех пор, пока все не съем!

Из серии забавного.

Пошел как-то художник Петров за водкой и пропал куда-то. Напился, наверное…

Любера.

– На маевку пойдешь?

– На какую еще «маевку»?

– Фанатов «Ласкового мая» ломать будем.

Традиция.

Если бы Сидорову довелось попасть на небо, его бы и там, первым делом, посадили на пятнадцать суток.

Пароль.

Вошла. Долго смотрела глазами серны. Спокойно приблизилась. Потом уже лицо исказилось, когда занесла руку – и я получил звонкую пощечину. Это плата за то, что я увидел в ней нечто, ей не свойственное.

Щедрость.

Гроссмейстер Шкафчик отдал в фонд Мира свои две проходные пешки.

Праздник.

Национальные меньшинства выражают свой протест по поводу проведения праздника «Проводы русской зимы»:

– А мы что, так и будем мерзнуть?

Новинка.

Две дверные ручки, прикрученные к вашему пьяному приятелю, позволят вам без хлопот донести его до дома. Дешево и удобно!

Аукцион.

Мавзолей с красивой надписью «Ленин», антиквариат, двести тысяч. Раз!..

Случай.

Однажды Насестов пошел выносить мусорное ведро, поскользнулся и упал в ящик с отбросами. Обстановка в этом ящике ему настолько понравилась, что жена с трудом выманила Насестова домой только к обеду.

Под памятником.

Сидоров стоял под памятником Пушкина вот уже четыре часа. Подумаешь! Памятник стоял здесь уже несколько десятилетий – и ничего.

Призвание.

– Почему ваш мальчик не кричит, когда ему делают больно?

– Это пройдет. Сегодня он все еще хочет стать дантистом…

Из разговора.

– У меня вообще-то брат на подводной лодке служил. Приплывут они в какой-нибудь загранпорт, пройдут по кабакам, везде наскандалят, всем в зубы дадут – раз на подлодку, и сразу уплывают!..

ЗАБРОНИРОВАННЫЙ ОАЗИС. Рассказики.

Тени сумрака сгущаются в полночь.

(рассказ из студенческой газеты «Бегемот»).

Запоздалый вечер спустился на город, и фонари кое-где уже успели набраться смелости и вспыхнуть электрическим светом, заменяющим дневной, солнечный.

В аллее был застоявшийся теплый и от лип вязкий воздух. Зелень листвы потухла до безликого черного цвета, и редкого прохожего могли увидеть Слонявый и Апачи, которые расположились на свежеокрашенной скамейке с запасом микстуры для молодых неженатых людей и с попыткой узнать, который, собственно говоря, сейчас час. Не пора ли идти домой – смотреть программу «Время»?

Неожиданно для наших наблюдателей на аллее показался Шмяткин, второнегодник МЭИ, и на беду, ни Слонявый, ни его верный Апачи, не были знакомы с этим достойным джентльменом.

– Еще один, – пробормотал Апачи, выразительно поглядывая на шефа. Но опять же, к сожалению, последний оставил это без должного внимания и поднялся навстречу прохожему.

Две фигуры преградили путь сразу же погрустневшему Шмяткину.

– С дороги! – гробоподобным фальцетом провозгласил студент.

– Буйный, – отредактировал Апачи, заискивающими глазами глядя на Слонявого. – Еще один буйный.

– И не таких ломали, – похвастался компаньон. – Ходют тут многие, а вот часов ни у кого не оказывается. Короче, у вас, молодой интеллигент, часы есть?

– Какое вам дело?! До моей личной жизни! – возопил Шмяткин.

Вообще-то был он несколько робок, но сегодня негодование раздирало его душу. Сегодня Шмяткин был готов у кого угодно поинтересоваться, зачем это он интересуется его личной жизнью.

– А дело у нас большое, – сказал Апачи как ни в чем не бывало. – Мы люди темные, но временем, время от времени, интересуемся…

И тут еще Слонявый не вовремя полез в карман, очевидно, почесаться. Шмяткин молниеносно подумал, что теперь, после стипендии, ему уже терять нечего, и инцидент был проработан до своего печального исхода.

«Бац!» – голова Слонявого удивленно покачнулась.

«Меня ударили? Вот как?» – задумался Слонявый.

Шмяткин выбил мизинец на правой и вывихнул большой палец на левой руке, но все равно решил, что удар в ухо – лучшее средство невинно пострадавшего. Он размахнулся и ударил Апачи.

«Шмяк! Шмяк! Шлеп!» – отозвался тот, отлетая к скамейке.

И когда Апачи уже стоял в излюбленной стойке разъяренного кенгуру, когда Слонявый поднял руку для выдающегося «Удара Слонявого», пробивающего газетный лист, положенный на стопу кирпичей, Шмяткин был уже в конце аллеи, и долго еще любопытное эхо разносило его обиженные замечания:

– Я им еще покажу!.. Если каждый будет почем зря двойки ставить и ничего не ставить в зачетку!..

– Не мог раньше, что ли, сказать, что он с экзамена по физике? – пожаловался Апачи, разыскивая один из «луноходов», который Шмяткин куда-то засандалил. – Эх, не заботятся об окружающих…

Друзья вздохнули и снова пошли к скамейке – искать оброненный стакан и отмахиваться от следующего пострадавшего по физике.

Сомнительная история.

– Вы граф?

– О, да! Я – граф!

– А я вам сейчас докажу, что никакой вы не граф!

«Из теории построения графов».

На лекции математика Блина было как всегда шумно, но просторно. Блин, весь осыпанный мелом, стоял у доски и выводил на ходу новое доказательство теоремы, пришедшее ему в голову сегодня утром в трамвае. Большинство студентов этого успешно не замечали, только Б. Фандеев усердно списывал с доски в свою серую тетрадку.

Неожиданно из дальнего угла аудитории раздался звучный голос студента Данилы Слонова, известного на потоке литератора Союза Поэтов и Прозаиков.

– Вот тут ты наврал! Здесь же неправильно!

– Что за шум? – удивился Блин.

Все оглянулись на Данилу, который уже выбирался из-за учебников, и направлялся к кафедре.

– Вот тут вы доказываете неверно, – ткнул Данила большим пальцем левой руки в доску.

Блин застыл в молчании, потом смутился и посмотрел на аудиторию.

– Извините пожалуйста, я обманул вас, – вздохнул он и развел руками. – Но я думаю, что из-за этого мы с вами не поссоримся…

Даниле стало жаль лысеватого лектора и он помог ему вывести решение. Блин подавал мелки, которые вырывались из рук Данилы один за другим, и услужливо поддакивал, стараясь произвести благоприятное впечатление.

Отличник Боря Фандеев не смог вынести этого зрелища и демонстративно вышел из помещения. У дверей он все же обернулся и заявил:

– Я ухожу, господин Блин! – грозно разнеслось по аудитории.

– Ну и иди себе, – отвечал лектор и даже рукой махнул, мол, не мешай беседовать с Данилой Горынычем.

Через несколько минут Блин торжественно вздохнул и сказал: «Вашу зачетку!». Данила с готовностью протянул зачетку и Блин аккуратно проставил в ней отметку «отлично!» по «математическому анализу»!

Данила очень обрадовался! Он подпрыгнул на месте, еще и еще один раз, отчего проснулся и обнаружил, что сидит он в той же аудитории, но уже на совершенно другой лекции.

Видимо, не разбудили Данилу после окончания лекции профессора Блина, и пошли, как сволочи, пить пиво. Уж больно Данила хорошо улыбался в своем необычайном сне…

Повышение слонявости.

«Слоники зеленые.

Бегали по комнате…».

Данила Слонов.

«Странички из похмельного дневника».

Слон был небольшой, серый, задумчивый, но со всеми тяжеловесными атрибутами своей родословной – хобот, бивни, большое тело и уши. Сомнений не оставалось и скептики разводили руками.

Слон бежал легкой трусцой по давно уже не ремонтированной дороге. Следствием этого был переход ее аварийного состояния с третьей стадии на последнюю, после которой заинтересованные и ответственные лица ищут другую работу, а СМУ – новых заинтересованных и ответственных лиц.

Одно удовольствие рыдающему от восторга гиду – заученно распинаться о численности легионеров Македонского А., проходившего здесь с походом в далеком, обветшалом прошлом.

Через некоторое время Шериф и Слонявый, курящие бычки у фасада дома, обнаружили, что слон бежит не просто так, а за длинноногим малым, в котором Слонявый не признал, нам уже знакомого, Шмяткина. Шмяткин тоже не узнал Слонявого, поскольку был увлечен своим бегом и ничего вокруг не замечал вообще.

– Эй, парень! – окликнул его Шериф. – Где это слонов выдают населению?

– Там только по студенческим! – ответил запыхавшийся Шмяткин и остановился.

Слон остановился тоже. Он оглядел ребят и, наверное, подумал, что их уже трое. Он – один.

– А зачем он тебе нужен? – полюбопытствовал Слонявый.

Слон обиженно опустил хобот и задышал, как это водится у слонов, когда они обижаются.

– Мне? Мне он вовсе не нужен… Вот зачем я ему сдался?

– Может, он просто хотел узнать в какой стороне находится зоопарк?

Шмяткин с сомнением посмотрел на слона, тот с пониманием на Шерифа. После минутного обсуждения сложившейся ситуации все трое отправились в сопровождении слона по той же дороге, но теперь в обратном направлении. Шериф спрашивал у очередного прохожего, прижатого к стене, где зоопарк, и по каким дням он работает, тот что-то мекал и Шериф махал на него рукой.

Лишь один толковый старик, сроднившийся с, чудом не упавшим, забором, со знанием дела пробормотал: «Славно я наклюкался… Теперь уже слоны…».

А Дима Шмяткин был в полном восторге! Он с жаром объяснял слону, как ему приятно идти рядом и видеть его, сравнительно маленькие, умные глаза, и трогать его большие, теплые и шершавые уши. Слон одобрительно хмыкал, все-все понимая.

Так они и шагали по дороге, пока не столкнулись лоб в лоб с участковым Внезапновым.

– Ну вот, пожалуйста, – отметил участковый Внезапное.

Он снял фуражку и ладонью протер лысеющую от пива голову. Реплика его относилась непосредственно к слону, но имел он в виду также и Слонявого, и Шерифа, и, по объективным причинам, Шмяткина.

– Слушай, Николаша, – обратился он к Слонявому. – Здесь же даже выгул собак запрещен, а ты слона выводишь. И без намордника!

– А у него справка есть, – ответил Слонявый.

– Ты у меня еще поговори. Ты у меня еще не так поговоришь! Ты мне еще в нос этой бумажкой потыкай, да? Грамотный стал после ПТУ? – участковый Внезапное завелся, начиная входить во вкус беседы с подростками.

– Один слона заведет, другой удава, людям где жить прикажешь? А ну, отведи слона туда, где его взял! А не то, я вам всем четверым уши пообрываю!..

Ну и, конечно, слон обиделся. Он повернулся вокруг своей оси и направил бивни к реке. Участковый и новоиспеченная троица побежали следом, попеременно что-то выкрикивая. Участковый Внезапнов обещал лично, во искупление, встать перед слоном на колени. Все было в пустую!

Слон вошел в реку, отчего уровень воды, как показалось, повысился на целый метр. Только сейчас Шмяткин понял, что слон был белым – вода мгновенно слизала с него серый налет пыли.

Не обращая никакого внимания на крики людей, слон поплыл вниз по течению и вскоре скрылся за поворотом реки. Шмяткин тоскливо подумал, что вот и уплыл его белый слон… А завтра опять в институт, столовая-забегаловка, лекции по четыре пары, на которых скучно даже спать, и ни одного слона – одни удавы.

Зверство в электричках.

Студент Дима Шмяткин ехал в электричке, листая скучную институтскую газету под названием «Энергетик». Неожиданно, со стороны обоих тамбуров послышался нахрапистый лай и в вагон ввалились озверевшие контролеры в красных повязках и с огромными черными собаками на поводках.

– Билеты! – возопили стражи железной дороги в один голос.

Почти все пассажиры посрывались со своих мест в тщетной попытке скрыться. Они лезли в окна, самоотверженно бросались на зубастых собак, искали запасные выходы в полу и в стенах вагона.

Билетов, видимо, не было ни у кого.

Широкоплечие контролеры шли по вагону и расторопно усмиряли резиновыми дубинками обнаглевших зайцев. Собаки рвались с поводков, пытаясь в чем-то разобраться. Надо заметить, что адский шум образовался в электричке.

Людей выводили в тамбур с вывернутыми, уже на всю жизнь, руками и заставляли платить штраф.

«Штраф! Штраф!» – лаяли черные доги и кусали на память пассажиров.

Наконец, пыль осела, дым от шашек рассосался в многочисленные щели, слезоточивый газ стек по стенам.

– А это кто?! – прорычал главарь с черной повязкой на оба глаза, когда на свет фонарей из-под лавки выволокли Шмяткина.

– Матерый, видать! Под лавку, сука, залез!..

Билет у Шмяткина был, более того – проездной!

Ему повезло – он отделался легким испугом, но, все равно, он серьезно пожалел, что поехал сегодня в институт.

С тех пор он стал ездить в институт редко и крайне неохотно, и вскоре его вообще отчислили.

Манилов в колхозе.

В пьесе задействованы:

Манилов – студент с воображением,

Сидоров – студент с папиросой,

Бригадир – студент, напрочь лишенный фантазии.

Во время десятиминутного перерыва Манилов и Сидоров лежат на пустых мешках для сбора картошки среди бескрайних колхозных полей.

Манилов (потягиваясь): Эх, а вот хорошо было бы полностью механизировать работу в колхозе! А то, и автоматизировать! Поставить уборку картофеля на высоту развития НТР и в ногу с техническим прогрессом!

Сидоров (закуривая): Да, неплохо было бы…

Манилов (азартнее): Вот, допустим, идешь ты по полю, а корзинка уже полная. Проще простого поставить в нее фотоэлемент! Как корзинка набирается до краев, фотоэлемент срабатывает и раздается звуковой сигнал – биб! И к тебе сразу же с мешком бегут – высыпать!

Сидоров (выдыхая дым папиросы): Не слабо…

Манилов (загораясь): А вот способ еще лучше: можно запросто сделать тележку. Проложить между грядами рельсы – ложишься на тележку и едешь по полю, а картошку в поддон собираешь. Как поддон наполняется, срабатывает фотоэлемент – биб! – и к тебе с тремя мешками уже бегут – высыпать!

Сидоров (вдыхая дым папиросы): Здорово!..

Манилов: Или даже так! Привить семенам картофеля металлизацию – и искать с миноискателем, с щупом, с магнитом. Как только раздается сигнал, картошка по системе магнитов передается в корзину. Так еще эффективнее!

Сидоров: А варить ее как?

Манилов: Темнота! Организму железо нужно!

Сидоров: Тогда неплохо…

Манилов: А вот здорово бы комбайн картофелеуборочный модернизировать! Чтобы он весь картофель сам убирал, а не высыпал бы все на соседнюю грядку. Вот это была бы техника! Жаль, что наша кафедра этим не занимается…

Сидоров: Ну, это ты загнул! Потом еще скажешь – подавай тебе автоматы с газированной водой!

Манилов: А то! И лавочки – шашлыками торговать! Лежаки для принятия солнечных ванн поставить!

Сидоров: Смотри, бригадир к нам пилит…

Манилов (увлекаясь): А что мне бригадир? Мне бригадир не указка, у меня своя голова на плечах есть! Да, может быть, в будущем студенты на личных вертолетах на поля летать будут – день поползал по грядке – и домой, к телевизору… И никаких тебе бригадиров!

Бригадир: Подъем, ребята! Перерыв окончен! Вставай, вставай, Манилов, хватит тебе языком чесать!

Сидоров и Манилов послушно становятся на колени и ползут в том направлении, где еще не убран картофель.

Манилов: А все же хорошо бы наш труд хоть немного автоматизировать. Ну хотя бы, чтобы корзинки сами ездили.

Сидоров: Корзинки? Это ты неплохо, Манилов, придумал… Передвигая перед собой корзинки, оба на коленях уползают за кулисы. Для экономии занавес можно не делать.

Джин Абдула Хусейн.

Был как-то у студента Шмяткина джин. Жил он в бутылке, потрешь ее – он и вылезет. Что ему скажешь, то и сделает. Класс! Не жизнь, а одно удовольствие. Да вот только делал все этот джин с большой неохотой и все как-то шиворот-навыворот. Пошлешь его в магазин с червонцем, так он продавцу нагрубит, сдачу не принесет и, вообще, норовит все брать бесплатно, за что его бьют и пытаются ловить. Скажешь ему, шпаргалки к экзамену написать, так он такое напишет, что прочитать нельзя, а если прочитать можно, то вслух не скажешь.

Ясное дело, Шмяткин распекал джина всячески и поругивал, и на этом поприще дошел до такой выразительной словесности, что джин зеленел, залезал в бутылку и пробочку за собой аккуратненько закрывал. Дошло уже до того, что никакими силами нельзя его было оттуда вызвать. Пробку откупоришь, а оттуда только дымок выходит да ругательства. В общем, заболел джин. У меня, говорит, период спячки начался. У меня, говорит, настроение не важное – боюсь и вам испортить… То у него мутации, то насморк, а то и того похлеще и из другого места.

Шмяткину симуляции эти не особо-то понравились. Ладно, думает, без тебя, проходимец, сессию сдам. Законопатил он бутылку и понес, куда глаза глядят, а так-как такую ржавую и старую ни в одном приемном пункте стеклотары брать не хотели, так и осталась она лежать возле мусорных ящиков, неизвестно до каких времен.

Что-что, а ждать джин умел…

Шел как-то прораб Хрюшин к себе домой и заметил бутыль, которая привлекла его внимание. Принес он ее домой, облюбовал, а так как классику читал еще в детстве, вытащил пробку, да потер о горлышко. Джин и вылез, грустный, правда, немного после заточения.

– Да, застоялся ты, милый, – покачал головой Хрюшин. – Потускнел весь, даже дым не идет. Ну, мы тебе работенку подыщем, не боись…

Известное дело, у прораба Хрюшина строительство объекта ну никак к сроку сдачи, на каких-нибудь полгода, не поспевало.

– Ну что, саксаул, город построить можешь?

– Могу, – честно ответил джин. Это ведь входило в список его услуг.

Недели две джин строил объект. По двадцать норм давал в день и, верите ли, успел к сроку. Комиссия ахнула, пожала плечами, пожала руку Хрюшину и где надо поставила крестик. На радостях, с премии Хрюшин напился, да и джина своего подпоил изрядно.

– Да, что там построить город! – стал кричать джин. – Я его и разрушить могу! Гораздо быстрее!

– Ломать-то, в общем-то, не строить, – согласился Хрюшин и подумал, что неплохо бы еще сарай и строительный мусор убрать. – Кое-что, вообще-то, можно и сломать…

– Сделаем! – вскричал Хусейн-джин, исчез куда-то на полчаса, а вернувшись, полез в бутылку – отсыпаться.

Наутро прораб Хрюшин так и подпрыгнул, проходя мимо строительного объекта: стены кривые совсем уже обвалились, из проломов сантехника выглядывает. Так и стоит его объект с недоделками, словно и не принимал участия в его строительстве Абдула Хусейн. Взял Хрюшин на работе отгул, пришел домой, бутылку двумя пробками забил и выкинул на все четыре стороны.

Бутыль об асфальт ударилась и укатилась в канаву. От старости, наверное, не разбилась…

Урюкшан, директор кафе-ресторана, никогда бы эту импортную бутылку не поднял – все у него было, не жаловался. И машина, и дача, и две самые красивые, добрые, честные и любимые жены. Хорошо жил Урюкшан, да вот ОБХСС его вконец замучило, до того, что спать директор спокойно не мог.

Пришел он в свой кабинет, двери плотно закрыл, пробку вытащил, бутыль потер и приказал джину появиться.

– Я джин Абдула Хусейн, – сказал джин, присматриваясь к Урюкшану.

– Вот что, уважаемый. Теперь будешь работать на меня. Я твой хозяин… Ты мне – я тебе. Должен помочь, одна кровь все же…

Сообщил он ему свой самый важный пароль («ты – мне, я – тебе»), дал ему явки и связи – и стал джин заниматься махинациями, да такими, что работники ОБХСС только за голову хватались и таблетки от головной боли пили.

– Где вы были, товарищ Урюкшан, с такого по этакое?

– Дома был. Сосед видел, жена скажет.

– А этого с тем-то вы хорошо знаете?

– Первый раз эти преступные фамилии слышу…

Пуще прежнего хорошо бы стал жить Урюкшан, если бы не джин. Да в него-то все и упиралось. Совсем уже обнаглел Хусейн-джин, зазнался, хозяина не слушает, в бутылке прорезь проделал, да в нее стал деньги складывать. Взятки стал брать неимоверные. Урюкшану немного даст, а остальное – в бутылку. А если Урюкшан начинает его стыдить, Адбула Хусейн ему отвечает: «Э-э, уважаемый! Ты мне, я себе!».

Подумал Урюкшан, снял с джина ввереные ему полномочия и посадил в бутылку – до поры до времени, приказав даже пароль секретный забыть. А бутылку поставил на шкаф – для красоты.

Только через полгода Урюкшан выпустил джина из бутылки, да и то только для того, чтобы сделать из него джина на побегушках. Тапочки ему принеси, машину помой, мусор вынеси…

Джин бегает и все указания Урюкшана послушно выполняет. Неужели исправился? – задумался директор ресторана, а так как без афер он никак уже не мог, решил он снова использовать джина. Вот что Урюкшан придумал: уволил он официантов – за тунеядство и грязные руки, а на их место на семь ставок оформил Абдулу Хусейна.

Все стало снова хорошо. Посетители джином нахвалиться не могут – повсюду-то он успевает. И этому принесет, и этому закажет, и этого обсчитает. Другой бы с ног сбился, а Абдуле хоть бы что, одна нога здесь, другая там, ног-то вроде бы и нет у него.

Неделю он так работал, а потом опять сказался зловредный нрав джина. Не знаю, в крови это у них, или он один такой нетипичный попался, да только джин отпустил живот, бороду как совковую лопату и снова зазнался…

Посетители его кличут, ложечками по столу стучат, а ему хоть бы что – стоит, бутыль свою влажной тряпочкой протирает и в отражении ее собой не налюбуется. Вон-то он какой – и живот-то «во» и нужен-то он всем…

Так и получилось, что пожаловалось на Урюкшана одно важное лицо. Пришлось ему снова снимать джина с работы. А так как Урюкшану здорово досталось от важного лица, разозлился он на Абдулу Хусейна, бутыль забетонировал и выбросил на Пионерских прудах.

Качнулась бутыль пару раз на воде, да и поплыла к другому берегу, не утонула. Помогло, наверное, известное постановление о том, что в воде не тонет…

И вот однажды, шел мимо Пионерских прудов пионерский отряд с барабаном и пионервожатым. Заинтересовались они старинной бутылью, вытащили из воды палкой, принесли в школу, почистили и поставили в «Красный уголок». Через неделю пионеры пришли на собрание, джина Хусейна выпустили, составили его родословную и краткую биографию, а потом отнесли в краеведческий музей.

Вот она и стоит теперь здесь, товарищи. Слышите позвякивание? – это Абдула Хусейн деньги пересчитывает, однако, скоро снова собьется, так как в математических науках не силен.

Шесть кандидатов в доктора по этому экспонату защитились, установив возраст бутыли, возраст самого джина, некоторые сведения из жития 257 султанов и эмиров. Теперь профессор Сусликов защищает по Абдуле диссертацию. Он интересуется симбиозом бутыли и самого джина. Что будет, если разбить эту бутыль, куда тогда денется джин? Думаю, что после эксперимента профессора Сусликова, я смогу ответить и на этот вопрос.

А теперь, давайте перейдем к следующему экспонату нашего музея. Больше ничего интересного о джине Абдуле Хусейне я вам сообщить не могу. Ведь, если разобраться по совести, кому нужен этот бракодел, тунеядец и взяточник?

Нашествие унитазов.

(ужасы, леденящие кровеносные сосуды).

Студент второго курса Отливашкин зашел в туалет своего общежития, что на втором этаже, и прытко скрылся в кабинке. Осмотрев укромное (так он думал) местечко, Отливашкин приспустил штаны и присел над унитазом. Я извиняюсь перед возможным читателем за столь пикантные (и более того) подробности – они необходимы. В руках студента, между тем, обнаружилась газета (для редактора – вставьте название газеты своих конкурентов), и он стал мять ее, не читая. Читать все равно было невозможно – в туалете никогда не было света.

Почти справившись со своей задачей, Отливашкин неожиданно почувствовал под собой необъяснимое пока движение. Далее раздался ужасающий скрежет «ХХРР-РРММ!!!» – так сомкнулись на студенте фаянсовые десна унитаза.

Поразив окрестности нечеловеческим воплем боли и ужаса, Отливашкин (ныне покойный) вывалился в коридор весь окровавленный и наполовину уже обглоданный. Зрелище было поистине невозможным.

Не приходя в чувство, студент скончался, явив собой первую, но не последнюю жертву. Это было только Начало. Вслед за Отливашкиным из пяти кабинок выползли пять фаянсовых, местами побитых, унитазов. В умывальной комнате столпились, и без того уже испуганные, студенты разных курсов.

Атака вышедших Унитазов была стремительной и непредсказуемой. Оставляя за собой окровавленные и обглоданные ошметки тел, завоеватели вышли в коридор общежития. Один из Унитазов заметно хромал и передвигался внешне смешно, с подпрыгиваниями.

Здесь, в коридоре, число жертв стремительно достигло тридцати двух человек; уцелевшие студенты уже выбежали на лестницу, взывая с мольбой о помощи, и почему-то именно к коменданту, словно тот смог бы спасти их от неминуемой гибели. Вместе с криками: «Комендант! Помогите!» студенты однозначно требовали вызова спецвойск. Унитазы преследовали их по пятам.

На третьем этаже, куда Унитазы еще не проникли, сразу же образовалась паника от перебежчиков, которые сообщили виденное своими глазами и даже те подробности, которые успели присочинить. У многих из беженцев обнаружились травмы конечностей, и трое умерли вскоре от потери крови.

Пока ужас распространялся по третьему этажу, Унитазы полностью расчистили второй этаж и, видимо, решили податься наверх, вместо того (как хотелось бы студентам), чтобы выйти на просторную и многолюдную улицу.

По лестнице они продвигались достаточно неумело, а надо было преодолеть два пролета. Осажденные хорошо видели, как Унитазы гуськом, подталкивая друг друга, ползут по ступенькам лестницы. Двое студентов не смогли выдержать это зрелище и выбросились из окон в колодец двора, где переломали себе ноги о мусорные ящики, но остальные уже тащили столы из комнат, намереваясь забаррикадировать пролет лестницы.

Студент Насестов, будучи отличником, взял командование на себя, и сам, лично, вооружившись стулом, пошел навстречу противнику, показывая пример неудержимого героизма. Он не представлял себе опасность этого решения. Схватка с первым же из Унитазов закончилась плачевно и молниеносно. Унитаз тут же разгрыз стул в щепы, устрашая своим содержимым (это было месиво из внутренностей предыдущих жертв). Насестов попытался оттолкнуть Унитаз пинками, но лишился обеих ног, а затем и самой кричащей головы.

Студенты, сгрудившись кучей, стали сталкивать вниз столы и стулья. Особенного успеха это, впрочем, не принесло. До Унитазов оставалось всего восемь ступенек, когда нашелся один студент по фамилии Антонов. Он-то и привнес в побоище новую спасительную тактику. Воспользовавшись одной из уже полуразвалившихся стен общежития, он стал вытаскивать из нее кирпичи и достаточно метко кидать в Унитазы. Один из другим, Унитазы разлетелись на осколки, а последний, который хромал, бросился вниз по лестнице.

– Виват! Виктория! Ура Антонову! – закричали обрадованные студенты и, захватив по два кирпича, побежали вслед за Унитазом.

На самой лестнице возникла некоторая заминка, не следует забывать, что кроме обломков Унитазов, там еще растеклось и разлетелось все, чем Унитазы питались последние десять минут. Впрочем, в пылу борьбы и уже в сознании, что они-то останутся живыми, студенты прошли и через это.

Унитаз нагнали только на первом этаже, стали бросать в него кирпичи, но все как-то не попадали. Унитаз, между тем, остановился как вкопанный.

Студент Антонов предостерегающе поднял руку и остановил свой легион в некотором отдалении от страшного противника. Он решил пересчитать всех своих соратников и получил цифру «11». Стали держать совет, что делать дальше.

Через минуту одиннадцать студентов подняли кирпичи над головой и, молча стиснув зубы, пошли на своего страшного врага.

– Это еще что такое?! – раздался хорошо узнаваемый голос комендантши общежития.

Комендантша поднималась по лестнице и теперь оказалась в опасной близости от Унитаза.

– Осторожнее! Дальше не ходите! Он кусается!

– Он вас съест! – кричали студенты, предостерегая.

Комендантша, удивленная и устрашенная, все же не прервала свой шаг и остановилась только над самим Унитазом. Последний был тих и недвижим.

– Да что тут у вас происходит?!

– Боевые действия с Унитазами! – отрапортовал студент Антонов, и зубы его еще стучали от пережитого страха.

Ни слова больше не говоря, комендантша развернулась и спешно покинула место схватки.

– Спецвойска можно не вызывать! Мы и сами можем справиться! – хвастливо крикнул ей вслед студент Антонов, уже улыбаясь.

Все приблизились к одиноко стоящему Унитазу. Привести его в активность (чтобы уничтожить), так и не удалось. Его били сначала лыжной палкой, потом пинали ногами, но Унитаз оставался обычным, ничего не значащим для большинства, унитазом, ничем не выдавая свою адовую сущность.

Вконец осмелев, студент Антонов (конечно же от переживаний, в другой раз он бы так не сделал, хотя и являл собой не слишком примерного студента) присел над унитазом и быстро сделал «по-большому».

Тут-то и прибыли три бригады милиции во главе с бравым усатым капитаном, вызванные комендантом.

Всех одиннадцать студентов (а они сошли с ума) отправили под конвоем в одну именитую психлечебницу, за город. В общежитии три недели был траур, и жить там было некому. А потом его заселили перспективными арабами.

Если забыть суть дела, то вот что самое страшное в этой истории: оставшийся целым (хотя и местами побитый) унитаз был снова водворен на свое место в мужском туалете на втором этаже.

Он и сейчас там стоит, как ни в чем не бывало, и все заселенные арабы (в количестве ста двенадцати человек) пользуются исключительно его услугами, но не потому, что они его как-то выделяют, просто новое сантехническое оборудование так никогда и не завезли. И это самая правдивая и леденящая кровь история, которую я придумал.

ИЗ СБОРНИКА «СОТНЯ БЛОХ». (Бромпортреты и Натюрморды).

Фонарь.

Жил да был самый обыкновенный Фонарь.

Всю свою жизнь он мечтал светить людям темными вечерами, служить для них маяком, на который бы они шли и не сбивались с дороги. Но, вместо этого, он был вынужден стоять столб столбом. Ибо люди еще не придумали электричество.

Бывает чертовски обидно родиться раньше своего времени.

Бандит.

Напиваясь вечерами, Сидоров выходил на улицу и грабил прохожих самым безжалостным образом. Оправдывало его только то, что ему позарез нужны были деньги. Чтобы напиваться вечерами.

Наплевать.

Мне вот лично наплевать, что вы обо мне думаете. Я говорю, чихать я хотел на ваше мнение!.. Что вы сказали? Это я-то такое сказал? Да вам, видимо, послышалось! Как вы только могли обо мне такое подумать! Я же говорю – послышалось! Я совсем другое имел в виду. Я говорю, начхать я хотел на то, что вы обо мне думаете!

Сотня блох.

Одна блоха считала, что сотня блох могут запросто закусать одного слона. У слона было на этот счет другое мнение, но спорить с блохой он считал ниже своего достоинства. А может быть, просто боялся. Поскольку было известно, что эта блоха кусала его совершенно безнаказанно.

Инструкция.

Начинайте с малого, понемногу. Постепенно расширяйте свои методы и возможности. И в конце концов, я уверен, настанет день, когда вы будете получать удовольствие от того, что врете.

Первопечатник.

– Смотри, это пишущая машинка. Она печатает разные буквочки, из которых можно составлять неприличные слова.

– А приличные можно?

– Не знаю, не пробовал…

Нравы.

Иванов был замечательным музыкантом – и ему прощалось его беспробудное пьянство. Петров был талантливым поэтом и ему прощалось, что он никогда не отдавал свои долги. А Бормашинов был Подлец. И ему прощалось все.

Накануне.

Накануне защиты диплома, студент Слонов повстречал студента Бегемотова и, как это принято у студентов, спросил:

– Ну, как поживает твой диплом?

– Начал делать, – вздыхает студент Бегемотов.

– Так поздно?!

– Что значит поздно? – искренне обиделся Бегемотов. – Всего-то семь часов вечера!

Рыбак рыбака.

Если литератору Бегемотову рассказывали о каком-нибудь замечательном человеке, тот неизменно спрашивал:

– Это все, конечно, хорошо. Ну, а он-то меня знает?

Страсть.

Я люблю читать о том, как люди женятся. Вот, например, «Иван Иванович женился на Оленьке» или «Сидор Петрович взял в жены Светланочку». И так бы страниц на сто пятьдесят!

Персонаж.

Наряду с обломками кораблекрушения, на берег выбросило Мермедова. Несмотря на палящее солнце, Мермедов пошел по берегу острова, сладко поеживаясь и почесывая свою спину…

Я мог бы сделать с этим оборванцем все, что угодно. Но он мне ничем, собственно говоря, не досадил.

Феодалы.

Перед побоищем барон де Кайфель подошел к одному из своих вассалов, упакованному в непробиваемые доспехи, принюхался к шлему и подозрительно спросил:

– Вас, кажется, качает, любезный? Может быть вы пьяны?

– Никак нет! Просто магнитная буря, сэр!

Памятник.

Сидоров стоит и полчаса рассматривает памятник Ильичу. К нему подходит заинтригованный экскурсовод и спрашивает:

– Вам нравится этот памятник?

– А то! Конечно, нравится! Скажите, а это бронза?

– Да, это чистая бронза.

– Какой хороший, большой памятник! Я вот стою и все прикидываю – сколько наконечников для стрел могло бы из него получиться…

Сеновал.

– Счастье – это целыми днями лежать на сеновале с красивой девушкой, которая тебе близка; есть бананы, утром пить кофе, вечером – пиво и писать в свое удовольствие толстенные романы.

– Ну, а несчастье?

– Наверное, такие романы читать…

Книга.

Читая хорошую книгу, я, откровенно говоря, перерождаюсь заново. Я ликую и ниспадаю, я смеюсь и плачу, я думаю: «Так бы мог написать я сам».

Славно, что нашелся человек, написавший эту книгу. Хорошо, что это был не я.

Параллельный мир.

Стены моей комнаты искривились, и женщина в облегающем белом вышла прямо из стены, так сказать, Извне, приблизилась ко мне и присела на моей постели.

– Привет! Я из параллельного мира, – томно сказала она.

– Как у вас там с водкой?

– Никакой гарантии. Можно и отравиться…

– Жаль, – согласился я.

– Может быть, нам стоит познакомиться как можно ближе?

– Нет. Без водки ничего не получится, – отрезал я и она ушла восвояси.

Проверенное средство.

А вот прощальный разговор в другой квартире:

– Ешь, милый, инжир. Он увеличит твою небывалую потенцию… Скушай, зайка, баночку сметаны, это народное, проверенное средство… А теперь посмотри, Сидоров, какие орешки я для тебя раздобыла – отведай…

– Неплохо, неплохо, – бормочет «зайчик», уплетая за обе щеки.

Через пять минут, возбужденный до угрожающей крайности Сидоров вылетел из дома и бросился через всю Москву к своей любовнице.

Диоген.

Пройдоха Диоген первым открыл, как с помощью простой бочки можно ловить раков. Вот как он это, подлец, делал.

Диоген подвешивал в бочке зажженный фонарь, привязывал к ней веревку, выходил на берег реки и бросал бочонок в воду.

Как только два рака заползают в бочку, они первым делом фонарь гасят. А как только Диоген видит, что фонарь потух – сразу же дергает за веревку и вытаскивает свой улов!

При смерти.

Я сожрал какие-то старые грибы из старого холодильника, сидел на стуле и гадал – получу я пищевое отравление, если я еще не наелся, или нет? А вдруг умру? Кто же напишет этот нравоучительный рассказ? Я не умер. В общем-то, и писать об этом не стоило.

Человек без Марса.

Однажды звери смертельно обиделись на Человека.

Крот сказал: Я пророю Землю и измельчу ее на тысячу кусков, так что все вокруг будут проваливаться!

Злобный кабан сказал: Я истопчу своими копытами всю растительность и ничего живого здесь не останется!

Кролик сказал: А я буду так быстро размножаться, что через десять минут здесь останутся только Наши, на остальных места не хватит!

Тогда человек зевнул и ответил: Раз вы так, тогда я полечу на Марс и никого не возьму с собой.

Звери разрыдались и взяли свои обидные слова обратно.

Так Человек помирился со зверями, но не полетел на Марс.

Контракт.

Один мой знакомый, собственно говоря, мой отец, позвонил мне на днях и предложил заключить контракт: он будет снабжать меня время от времени деньгами, а я, в свою очередь, никогда не буду писать о нем ничего – ни плохого, ни хорошего.

Подписанный мною контракт не позволяет мне рассказать вам о том, что было дальше и чем все-таки кончилась эта история.

Облако.

Смотри, вот облако, напоминающее своими формами нашего начальника. Смотри, как оно движется по ветру и морщится, отбрасывая от себя все лишнее. Вот и разлетелось все облако.

Теперь ты знаешь, что в конце концов происходит с начальниками.

Жертвоприношение.

Мы проходим залы музея и задарма любуемся мраморными изваяниями богини любви Афродиты, не преклоняя колен, не совершая жертвоприношений, не вымаливая для себя любви. Она отстранена временами и странами, она втайне смеется над нами – нам неизвестен путь к ее благосклонности.

Только Сидоров знал этот путь. Ночью он проник в музей им. А. С. Пушкина, разбил стекло в стеллаже, взял жертвенный нож и принес в дар Афродите куриное яйцо. Прозвенела сирена, Сидорова задержали сбежавшиеся смотрители музея и обвинили его в акте вандализма.

А на следующий день следователь Иванова согласилась стать тайной возлюбленной Сидорова.

Растерзать при побеге.

Когда-то мечтал провести свою жизнь среди книг и прочих забав, среди дев и других безделушек. Но потом оказалось, что у тоски – цвет лиловый, если смотреть на мир сквозь черные очки; и если ты даешь обет скуки, то все, что было с тобой, осыпается серой пылью. Все чудодейственное становится громоздким – не унести.

Хватит ли тебе смелости, чтобы почувствовать ритмику строк, чтобы разгадать симптомы весны – и броситься к распятому на стене телефону, чтобы умолять, умолять, умолять и требовать повторения…

Без валерьянки.

День всегда будет таким, каким вы его запомнили: от метро до дома всегда будут грязные лужи, толстые собаки будут прыгать из мусорного бака, а женщины размеренно подниматься по лестницам, удлинняя стройные ноги. И только возле самых дверей, вы неожиданно опустите, как шпагу, букет и подумаете о том, что снова оказались смешным.

И даже не станете звонить в двери.

Рефери.

В сказках вещам комнатным позволено разговаривать.

– Добрый день, – вежливо сказал стол скрипучему стулу.

– Привет, старый осел! – доходчиво отозвался стул.

– Позвольте! Как можно? – обиделся стол.

– В сказках, дружок, все можно, – прокомментировала люстра, которая в тот день была назначена рефери.

А с рефери – не спорят.

Верные ленинцы.

(стенограмма одного заседания).

Идет важное заседание, небольшой зал пуст. В одиноком президиуме – яркие, потные лица. Неожиданно во время полемики выясняется, что в помещении явственно пахнет носками. Все начинают смотреть под стол, чтобы определить очаг поражения воздуха – и, наконец, взоры устремляются на председателя. Потупившись (и тупея на глазах), собравшиеся начинают пшикать дезодорантами, душиться экстремальными духами.

В речах проступают обмолвки: «Мы боролись в поте лица и не снимая носков…», «Мы покажем еще смену наших решений, как и носков…» и даже – «Наши носки верны традициям отцов и дедов…».

В конце невыносимого заседания все начинают зажимать нос, многие скоропостижно покидают комнату. Остаются только председатель и трое его преданных соратников. К ним-то он и обращается со словами: «Мы, верные ленинцы». Это заключительное слово.

СИДОРОВУ ТРЕБУЕТСЯ ВРАЧ.

Проклятые деньги.

Сегодня пятница, не так ли? Значит, прошел ровно год с тех пор, как завершилась эта история. Пусть мой рассказ будет звучать в честь этого юбилея.

Итак, история приключилась с одним моим другом. Нет смысла говорить, как его зовут, вы все равно хорошо его знаете. Фамилия его созвучна фамилии Карамелькин. Но не Ривкин и не Ивашкин, это точно.

У этого Карамелькина была своя собственная фирма, которая занималась… Как бы это доступнее объяснить? Короче, занимался мой друг компьютерной техникой, а это, как вы знаете, самая перспективная область в науке и в коммерции. Персональный компьютер стоит больших денег, но если его покупать по частям, приобретая разные маленькие штучки, то оказывается дешевле. На этом даже неплохие деньги можно сделать. Правда, тут надо быть хорошим специалистом. А то купишь для компьютера какую-нибудь железячку, а она окажется ни на что не пригодной, так что принесет один убыток.

Но денег у Карамелькина не потому не было, что он был плохим профессионалом или не был профессионалом вовсе, – просто так складывалась его Судьба, так пролегал его Путь. Это была его Карма, одним словом.

Карамелькин уже давно привык к своей Карме и она его вполне устраивала, как вдруг в его жизни произошли решительные перемены – нежданно-негаданно у Карамелькина умер дядюшка.

Надо признать, что Карамелькин плохо знал своего дядюшку. Он мало знал что-либо о его привычках, не вступал с ним в переписку и даже не приехал на его похороны. Короче говоря, в первый раз Карамелькин узнал о существовании столь близкого родственника в тот солнечный день, когда ему позвонили адвокаты и предложили приехать за наследством.

Выяснилось, что последние годы жизни дядюшка провел в Америке, так что каким он был, так и осталось неизвестным. Но одно неоспоримое достоинство в дядюшке было, а именно – оставленные Карамелькину восемьдесят четыре тысячи американских долларов. За свою жизнь он не получил от Карамелькина даже рождественской открытки, и в этом свете, его поступок представляется мне верхом благородства. Да что там говорить! Был бы дядюшка наш, советский, поди смог бы он сколотить капиталец, упомянуть Карамелькина в завещании и оставить ему кое-что на карманные расходы. У него и завещания-то никакого не было бы!

Так Карамелькину достались восемьдесят четыре тысячи. Сумма, в общем-то, не такая уж большая. В Америке восемьдесят четыре тысячи монет может заработать любой мойщик машин, если будет очень стараться и к тому же ему посчастливится украсть в одной из машин оставленный раззявой чемодан с деньгами. Но все же, восемьдесят четыре тысячи «баксов», «гринов» или «зеленых» (как их ласково называет наша молодежь) – это неплохое пособие для молодого человека, не правда ли?

А почему именно восемьдесят четыре? – спросит меня дотошный читатель, может быть, уже получавший в своей жизни наследство. А потому, что если из пятнадцати тысяч вычесть налоги и адвокатские гонорары, именно столько и останется. К слову сказать, Карамелькину могло бы перепасть и больше, поскольку дядюшка сумел наладить свои дела за океаном как следует. Но, видимо, понабежали родственники его второй жены и растащили все имущество, решив дать племяннику откупные, – чтобы он не позарился на дядюшкину виллу на Майами, да на парк кадиллаков. Карамелькин позарился. Он безоговорочно полюбил своих далеких родственников заочно и предполагал, что теперь-то познакомится с ними поближе, и как-нибудь в отпуск махнет к ним погостить.

Получив деньги, Карамелькин очень обрадовался и решил, что это дело надо как следует отметить со своими друзьями. Правда, тут был один минус. Так получилось, что к этому времени Карамелькин поссорился со всеми друзьями, потому что постоянно брал у них взаймы и не отдавал. А может быть еще по какой-нибудь причине. И тут, получив наследство, он сразу же отдал небольшой долг одному своему знакомому, о котором помнил, что брал у него взаймы.

Не прошло и двух дней, как слух о том, что Карамелькин разбогател, пронесся по всем кухням, фирмам и туалетам, где находились знакомые и приятели Карамелькина. Забытый всеми Карамелькин испытал эмоциональный шок, когда телефон однажды утром зазвонил и не смолкал уже ни на минуту. Звонили все подряд и как бы просто так, но словно сговорились.

Особенно, что примечательно, звонили многие знакомые девушки, за которыми Карамелькин в минуты досуга ухаживал. Но зачем звонили они – совершенно непонятно. Они что-то невразумительно щебетали в трубочку, сконфужено посмеивались, в общем, вели себя крайне странно и беззаботно, но какая-то неуловимая мысль все же прослеживалась – напрашивались в гости.

Да что там, простим им наигранность. Поскольку, теперь Карамелькин казался самому себе счастливым человеком, ему захотелось, чтобы все вокруг были счастливы. Поэтому на все просьбы приехать, он отвечал благосклонно и даже не напоминал, как он делал до этого, «захватите что-нибудь поесть, потому что в доме ничего нет».

В доме Карамелькина зажурчало веселье, людные толпы стали приезжать в гости, привозили скромные тортики и «Столичную», а потом уже Карамелькин открывал свой чемодан с миллионами, гости скидывались на пальцах и посылали гонца по магазинам и коммерческим палаткам за припасами.

Не прошло и трех дней, как быт Карамелькина (то есть его времяпровождение) были налажены, а сам он обласкан дружеским вниманием и накормлен. Даже в его фирме «Дуремар» дела пошли на поправку – теперь весь офис был завален комплектующими деталями, теми самыми железячками для персональных компьютеров. Правда, пока Карамелькину было не до них – друзья не позволяли ему забыться и заняться делами, а больше заниматься этими делами было некому, поскольку всех остальных сотрудников фирмы Карамелькин однажды уволил.

Так его жизнь стала бить многолюдным фонтаном. Друзья менялись, как караульные у «Мавзолея», причем некоторых из них Карамелькин не видел уже многие годы и начинал даже путаться в именах и биографиях. Друзья и приятели приезжали в хорошем настроении, чтобы поделиться своими мрачными проблемами и рассказать, чем они сейчас живут. Не нашлось, кстати, среди них ни одного человека, который бы по-черному позавидовал Карамелькину. Все решили, что за свои неурядицы он заслужил пособия, выданного столь загадочным образом.

Умнее всех, впрочем, оказался музыкант по имени Фил. Он играл действительно талантливые песни. Как-то Карамелькин пришел даже к Филу на репетицию, подержался за бас-гитару (умел он кое-что сыграть под настроение). А потом сел в кресло и сказал: «Неплохо-неплохо».

Итак, Фил раньше всех просек фишку. Он приехал к Карамелькину домой после обеда со своей командой. Панки сначала ходили по комнате, зачем-то брали в руки какие-то вещи – осматривали и обнюхивали. Они всегда так, когда им было что-то надо – припрутся и делают вид, что просто так зашли.

Наконец Карамелькин не выдержал этой психологической атаки и предложил всей братии кофе (растворимый, конечно, варить было лень). Потом он спросил:

– Ну, Фил, рассказывай, как поживаешь?

Неожиданно на этот безобидный вопрос Фил стал распинаться в течение двадцати минут. Его исповедь (новые песни, концерты, придурки-музыканты, бросившая его еще одна любимая девушка) сводилась к тому, что если бы у Фила были бы деньги, он бы записал альбом своих песен, стал бы известным и жил бы тогда в свое удовольствие, богатым и независимым, продолжая писать свои талантливые песни… И спонсору Фила тоже что-нибудь да перепало.

Карамелькин был умным человеком. Через все эти сады и огороды он понял, что требуется от него Филу, отхлебнул кофе и ответил просто, но с самым серьезным выражением на лице:

– Денег, Фил, я тебе не дам. Вы все за неделю пропьете. Но зато я могу устроить тебе студию, в которой вы сможете записать свой альбом…

– Круто! – восхитился Фил.

Ободренный им Карамелькин продолжил:

– А еще лучше – куплю-ка я вам самим небольшую студию. Ведь если вы первый альбом запишите – потом второй захотите сделать, а денег уже не будет. Как ты думаешь, могу я себе это позволить?

– Ну, разумеется! – ответил довольный Фил на это деловое предложение и скромно улыбнулся.

Все вежливые панки из его команды шумно обрадовались, поставили на место вазы и брошюры, и присели к столу, чтобы составить список необходимой аппаратуры.

Через неделю Карамелькин оплатил в фирме «Рекорд» все обговоренное и один из панков (его звали Тимшин) сумел договориться со знакомым чуваком (у Тимшина было много знакомых чуваков) привезти на своем грузовичке аппаратуру на базу.

Музыканты поочередно расцеловали Карамелькина в обе щеки и предложили посвятить ему альбом новых песен, которые будут записаны исключительно благодаря филантропству Карамелькина. И именно поэтому станут широко популярны в народе.

Карамелькин прослезился, сказал «посмотрим-посмотрим», помахал грузовичку с ящиками рукой и укатил на черном такси к себе домой.

А дальше было вот что: Фил и его панки привезли аппаратуру, быстренько собрали карманные деньги, накупили пива и устроили празднование. Всю ночь они шумно веселились, блевали с балкона, обнимались с девушками и т.п. А на утро выяснилось, что из-под окон куда-то делся грузовик с Карамелькинской аппаратурой.

Ее так и не нашли. Потом все панки стали скрываться от Карамелькина, потому что им было очень стыдно. А он все удивлялся, почему это они к нему не звонят и не заезжают порадовать его своими новыми записями.

Но переживал он так недолго, не так уж мало слышал Карамелькин о людской благодарности. Да и узнал он потом об этой печальной истории, расстроился, конечно, но не надолго. Ведь теперь все его внимание заарканил Филимон – самый старинный и близкий друг Карамелькина.

Филимон считал себя поэтом, потому что с самого детства каждый день писал рифмованные строки. В молодости он пробовал писать также прозу, да все как-то не мог удержаться и в самом неподходящем месте срифмует пару строк, так что просто смешно становилось. А это очень некстати в серьезной литературе. Короче, именно поэтом он был по призванию сердца, а не прозаиком, милиционером или финансистом.

Филимон пришел, по своему обыкновению, с девушкой, звали ее теперь Настя. Ей-то он за столом постоянно гримасничал, подмигивал и делал «рожки». Но дело свое рюхал и не забывал для чего приперся. Это нет-нет, да проскальзывало:

– Эх, книжку бы мне сейчас издать! А потом я бы пробился! Но ведь все куплено уже, в кулуарах все повязано! А ведь мне нужен просто небольшой старт! Но ведь куплено все, однако!

Через полчаса Карамелькин пожал плечами:

– Какие проблемы? – сказал он и показал на свой легендарный дипломат. – Видал? И мы всех купим!

– А что в этом толстом и красивом чемодане? – спросил Поэт с невинным видом.

Карамелькин со свойственным ему благодушием показал.

– Ништяк! Где нарыл? – взвился Филимон и тогда Карамелькин подробно рассказал ему всю историю.

Филимон слушал ее с большим пониманием, словно уже не в первый раз ее знает.

– Значит, ты дашь мне денег на книжку?

– Я помогу тебе издать книжку, Филимон, – сказал Карамелькин важно, на что Филимон запрыгал от радости и даже позабыл на одно мгновение о Насте.

Лично в руки Филимону денег он, конечно, не дал, потому что был Филимон запойный. Это не так уж редко случается с талантливыми поэтами. С бесталанными, впрочем, еще чаще. Карамелькин так сразу и сказал:

– Правда, денег я тебе не дам, потому что ты запойный. Я тут купил Филу аппаратуру, а они ее потеряли, гады. Так что изданием твоей книги Стихов я займусь лично.

И хотя Филимон не ушел с тяжелой упаковкой денег, как он уже пообещал Насте, зато он ушел исполненный надеждой.

Карамелькин, как и обещал, все устроил. Причем, деньги решили все проблемы. Он созвонился с издателями и лично съездил в знакомое издательство «Лабиринт», где положил на стол пачку зеленых и толстую, местами затертую рукопись Филимона.

Через две недели книжка Филимона была напечатана, и Поэт ходил по друзьям с большой сумкой, раздаривая экземпляры с памятными автографами. Тираж был настолько велик, что его не смогли разобрать все дружки Филимона (а было их не мало). Так что пришлось Книгу Стихов (называлась она загадочно – «На пламени Огня») сдать по книжным магазинам для перепродажи населению.

Еще через неделю появились рецензии в центральных газетах, и, на удивление, не меньше пятнадцати. Бегемотовский хороший знакомый Быкер из «Скептика» вяло похвалил книгу стихов, отмечая все же присущий автору (Филимону) – «талант незаурядный» и отметил, что стихи «легко читаются и так же легко могут быть положены на музыку». И главное – все это удовольствие стоило шесть бутылок пива, причем, три из них выпил сам Филимон.

Зато все остальные рецензии были однозначно отрицательными. Критики разнесли «На пламени Огня» в пух и прах, словно сорвались с цепи и восемь лет не видели ни одной плохой книги. Казалось бы, что особенного? Ну вышла еще одна никому не нужная книжка, так нет же! Журналисты и критики, казалось, были задеты за самое живое. В своих возмутительных рецензиях они показывали, что встали на самые принципиальные позиции – «Мафия отмывает свои деньги на стихах», «Удар ниже пояса от Филимона», «Хотите разучиться читать – прочтите» и т.п. Многие при этом сразу же перекидывались на автора и начинали обмусоливать какие-то принесенные с улицы слухи о его личной жизни, которые всем дружкам Филимона давно уже обрыдли.

Все первые семнадцать рецензий Филимон прочитал от начала до конца, потом с его зрением произошло что-то болезненное, читать дальше он уже не мог. Это случилось как раз в пятницу, потому что в субботу его уже нашли на веревке.

Карамелькин очень переживал, расстроился, но на похороны не поехал, считая себя каким-то образом виноватым. Хотя, какая тут вина? – просто хотел помочь человеку.

Все верно, но только после случая с Филимоном дела пошли еще хуже. Андрей, которому он дал денег на починку машины, разбился, притормозив на том самом месте, где стоял пустой автобус. Дашевский, получивший от Карамелькина ценный подарок (какой – неизвестно), заболел язвой желудка и не пришел на свой спектакль. Ну, и т.п. Остальным досталось по мелочам, но все равно неприятно. Часы, подаренные Карамелькиным, ломались, магнитофоны портились. Все друзья, которые принимали у Карамелькина деньги и подарки, на эти деньги купленные, попадали в больницы, ссорились, теряли любимых и гибли.

Происходило что-то странное. Потом стало твориться черт знает что. И наконец, поползли какие-то нерешительные, но зловещие слухи. Сводились они к тому, что лежит на деньгах Карамелькина какое-то страшное проклятие и, приняв от него дары или деньги, легким испугом отделаться уже невозможно.

Его как-то постепенно перестали звать на вечеринки, дни рождения, на крестины, на садовые участки и т.п. Даже самые корыстные и жадные из его знакомых призадумались и решили, что лучше все же не рисковать, а если так уж нужны деньги, то гораздо менее рискованно ограбить какой-нибудь коммерческий ларек.

Настал день, когда телефон Карамелькина в очередной раз надолго замолчал.

Только Маша еще звонила ему время от времени и напрашивалась в гости. В ответ Карамелькин сопел в трубку и отвечал, что у него «нет настроения» и вообще он переживает «душевный кризис».

Здесь надо рассказать о Маше, иначе потом будет ничего не понятно. Маша была девушкой, которой не на шутку нравился Карамелькин. Посему она принимала в нем самое живейшее и подчас живительное участие. Однажды связала ему теплый свитер, в другой раз приехала проведать больного Карамелькина. Любила она прибраться в его квартире и что-нибудь сготовить на ужин.

Конечно, если бы ему позвонила другая, он тут же встал бы под душ, побрился и помчался к ней на встречу.

Другую звали Ирина и ее-то Карамелькин любил больше всего на свете. И раз в пять больше Маши, которую он любил мало и редко. А к Ирине у него была самая откровенная Страсть.

Ирина была художницей. Писала она только для себя и друзей, и никогда свои картины не продавала. Зато у нее было много друзей и поклонников, которые приносили в ее дом необходимые вещи и почти все продукты. Только за хлебом ей приходилось время от времени выходить из дома, но это было только полезно, поскольку на улице она набиралась новых впечатлений для создания своих картин.

Так вот, отношения Карамелькина и Ирины были просты. Если Маша любила Карамелькина просто за то, что он был Карамелькин, то Ирина не любила его, потому что он был бедным и не было никакой надежды, что когда-нибудь он станет богатым.

Еще меньше любила его ее собачка – мерзкая толстая тварь, которая постоянно облаивала его на входе и кусала за кроссовки на выходе. Эта псина – была проклятием рода Карамелькина. Звали ее Джуди, спрашивается, ну не идиотское ли имя!.. Карамелькину приходилось мириться с этой собакой и даже заискивать. Костей и ошметков мяса она не признавала и питалась исключительно финскими колбасками, тоже, надо сказать, неприятная особенность.

Но, Бог с ней, с этой псиной. Вернемся к любимой девушке Карамелькина.

Получив наследство, Карамелькин сразу стал делать Ирине ценные подарки – блестящий самовар, толстую записную книжку, видеомагнитофон, импортные краски, которые светились в темноте. Короче, понадарил этой Ирине кучу всего мало-мальски ценного, что можно было купить в наших магазинах. Он мог бы одеть ее с ног до головы, так как ему нравилось, но Ирина почему-то загадочно противилась. И это было очень странно. Казалось бы, теперь-то Карамелькин мог бы ее и заинтересовать.

Объяснилось все просто, но не сразу. Или Ирина оказалась девушкой принципиальной, или уж просто подвернулся такой случай, но она позвонила Карамелькину только затем, чтобы сообщить ему неприятную для него новость.

Она позвонила ему в тот день, когда Карамелькину окончательно перестали звонить, и перестала звонить даже Маша.

– Алло! Я слушаю! Ирина! – ответил Карамелькин радостно, услышав Иринино «Алло». – Ты приедешь? Мне хватать такси и ехать к тебе?

Трубка взволнованно молчала.

– Что-нибудь случилось? – поинтересовался Карамелькин, чувствуя, что дыхание Ирины не такое, как обычно.

– Приглашаю тебя на свадьбу! – ответила Ирина честно.

Так ошеломленный Карамелькин узнал, что Ирина окончательно сделала свой выбор и к тому же, не в пользу Карамелькина – выходила замуж за литератора Мормонова. Карамелькин вежливо пожелал семейного счастья и благополучия, повесил трубку, а потом три дня был в шоке.

По прошествии трех дней Карамелькин четко знал, что ему следует делать. На большую часть оставшихся денег он купил подарок на свадьбу Ирины и преподнес его через знакомых.

Дело выгорело. Молодожены смертельно поругались в первую же брачную ночь и разъехались по своим домам. А на следующий день разругались со всеми родственниками и подали на развод. Родственники потом еще неделю делили разные подарки и никак не могли поделить «форд», подаренный Карамелькиным. В конце концов машину взял попользоваться папа жениха, ссылаясь на свои хорошие манеры. Но покататься на этой машине с ветерком ему было не суждено. На этой-то машине он и разбился через неделю, но это уже не важно, к тому же случай напомнил аварию с Андреем.

Прошло еще три дня и Ирина звонила не переставая, выставляя свой номер на автоответчике, да только Карамелькин не снимал трубку. Он тоже решил быть принципиальным. К тому же очень он на нее обиделся. До такой степени, что не хотел ее видеть вообще.

Так пришла в его голову еще одна идея. Карамелькин пересчитал свои деньги и выяснил, что этого как раз хватит на билет до Америки. И еще остается на некоторое время, чтобы обосноваться. Расчитывая по сотне за день. Подобное совпадение цифр Карамелькин счел за знамение. Не мешкая, он заказал билеты в «Пан Америкэн» на пятницу, 16 июля и стал прибираться в квартире.

Самолет его должен был подняться в небо в семь часов вечера, поэтому Карамелькин решил как следует выспаться, чтобы не опоздать (опаздывать вообще было ему свойственно). Проснувшись, он чисто побрился, надел все свежее и посидел в старом кресле, прощаясь. Потом он вынес два чемодана, груженные вещами, которые считал для себя ценными, и на такси доехал до Домодедово.

Все же он чуть-чуть было не опоздал.

– Пропустите! – кричал Карамелькин, расталкивая партийных боссов, толпящихся возле турникета. Он растолкал почти всех, кроме девушки, проверяющей визы и билеты.

– Сожалею, молодой человек, но ваш билет не действителен.

– Не может быть! Да я в кассе брал!

– Верю, молодой человек, – успокоила его девушка. – Но сегодня уже суббота, а у вас на пятницу.

– Суббота?! – до Карамелькина стало что-то доходить. Кажется, он проспал ровно сутки, что с ним приключалось, впрочем, и раньше. – Извините, я действительно ошибся. А нельзя ли выправить билет на сегодня, я доплачу…

– Нет, в субботу многие уезжают, свободных мест нет.

Побледнев лицом, помутнев глазами, Карамелькин поплелся назад и увидел Машу только тогда, когда с ней столкнулся. Маша была одета в белое платье и держала в руках большой букет красивых цветов.

– Привет! Что это ты тут делаешь?

– Пришла тебя провожать. Держи, это тебе…

– Мне? Цветы? – удивился Карамелькин.

– Подаришь первому встреченному тобой полисмену.

Она протянула ему букет, Карамелькин засмущался.

– О, зачем ты тратишься!

– Ничего страшного, мне на работе премию дали. Дай, думаю, попрощаюсь с Карамелькиным…

– Постой, постой! – вскричал Карамелькин. – Как ты здесь оказалась? Откуда ты узнала, что я улетаю именно сегодня?

– Потому что весь вчерашний день ты проспал, как убитый.

– А откуда ты знаешь, что я проспал?!

– Я многое о тебе знаю, – загадочно ответила Маша.

– Если ты это знала, могла бы вчера мне позвонить и разбудить!

– Вчера я была занята.

– Занята?

– Я покупала белое платье, – пояснила Маша.

– Зачем? – спросил бестолковый Карамелькин.

Машенька улыбнулась, отобрала букет неназванных цветов назад и взяла Карамелькина под руку. Карамелькин и сам не понимал, что происходит, но почувствовал, что это – необычайно важно…

Как Фил попал пальцем в небо.

(история в трех экскрементах, не считая остального дерьма).

Главный корпус одного московского Института (тот корпус, где аудитории делятся на буковки «А», «Б» и другие) редактор известного альманаха «Пан Бэ» Нестор Бегемотов называл не иначе, как Смольным. А рокер Фил – тот как раз в фойе Смольного прижился. Как ни зайдешь кофе попить в кафе-автомате, всегда Фила увидишь. Сидит он обычно на скамеечке, курит или пьет со знакомыми. Если ты ему сегодня чем-то симпатичен, может даже рукой зазвать посидеть с ним рядом, поговорить о том, что вся музыка – это туфта, и что сейчас надо знать способы как быстро заработать деньги.

– Предали меня все, – говорит Фил, щурясь. – Занялись бизнесом, шмотками всякими торгуют. Даже поиграть не с кем…

На эти слова басист Фила по имени Антон глубокомысленно кивает волосатой головой.

– Я знаю, как быстро заработать деньги, – говорит Фил, прикуривая. – Есть верный способ: продавать железобетонные столбы… У меня один знакомый на бетонном заводе есть…

– Лучше продавай свои автографы, – шутит на это Нестор.

– Автографы! – хмыкает Фил и выпускает дым сигареты в пространство. – Водку, привезенную из Харькова через проводника, тоже можно было бы продавать…

Эта реплика заставляет басиста Антона встрепенуться.

– Ну, Фил! – бросает Антон. – Проводник может и кинуть. Не отдаст нам ящик с водкой!

– Ну и козел! Не получит тогда свой заработанный червонец!.. Кстати, Нестор, дай два рубля!

– Два нет, – отвечает Нестор рассудительно. – Вот тебе три.

– Антон, дай ему рубль сдачи.

Антон делает вид, что роется по карманам.

– Не, у меня нету.

– Ладно. Я тебе потом рубль отдам, – говорит Фил. Небрежная пауза. – Когда попрошу у тебя пять…

Нестор задумчиво смотрит на самого талантливого из своих знакомых музыкантов.

– Слушай, а почему бы тебе не записать пластинку и не продавать свои песни? Смог бы отдать долги…

– Мои песни никто не купит, – уверенно отвечает самый талантливый музыкант. – То, чем я сейчас занимаюсь никому зафигом не надо…

– Ну, это ты зря так говоришь. Я бы два твоих альбома с удовольствием выпустил, были бы деньги. Фил, а ты Тимшина не видел? – спрашивает Нестор о выбывшем басисте, с которым Фил успешно гастролировал.

– Нет, не видел… Слушай, почему я постоянно слышу об этом Тимшине? Он уже исторически не нужен.

– А кто же теперь исторически нужен?

– Сидоров тоже исторически не нужен, – говорит Фил после некоторых раздумий. – И Петров не нужен…

– А я, например, нужен? – волнуется Нестор.

Фил оценивающе осматривает редактора Бегемотова.

– Ты, может быть, нужен. Если пойдешь со мной водку пить. А если нет, значит, и ты исторически не нужен.

Никто в этом мире никому исторически не нужен, на фиг!

ЭКСКРЕМЕНТ ПЕРВЫЙ.

Через десять минут у Фила Хорошего выход на сцену Дома Культуры одного московского Института. Он будет играть «панк». Фил и сам панк. Наверное, он стал панком, потому что в коммунистическую партию его принимать отказались.

Фил сидит перед зеркалом и красит волосы в желтый цвет. Гитарист Макс поехал проведать одну знакомую девчонку (у нее был сильный насморк) и задерживается. Басист Тимшин сидит в углу и ставит на гитару новые струны. Все колки сломаны и Тимшин пользуется услугами плоскогубцев. На подоконнике развалился Ударник. Имени его никто не знает, с ним познакомились полчаса назад, выяснив, что Ударник «классно стучит». Этот вытачивает из бруска деревяшки барабанные палочки, постоянно ругаясь. Изредка сквозь неразличимое слышится: «Блин, суки потные, все пальцы уже в занозах! Блин!». Руки Ударника все в занозах.

– Как меня уже все достало! – бросает Тимшин флегматично. – Быстрее бы оторваться отсюда к немцам. Пива баварского хочу…

– Блин! Какое в жопу пиво! – взрывается Ударник. – У меня все пальцы уже в занозах!..

К этому времени Фил делает уже вторую покраску своих волос и в зеркале наблюдает за своим басистом.

– Когда-нибудь, Тимшин, ты сопьешься и будешь играть рок-н-ролл на паперти, – говорит он невозмутимо.

– Фил! А у тебя есть вторая струна?

– Есть, – отвечает Фил. – Сними с моей гитары… Когда-нибудь я куплю себе «фендер» и обменяю его на видеомагнитофон.

– Фил! У тебя вторая струна не для бас-гитары! – говорит Тимшин, разобравшись в остроте. – Что ты мне мозги крутишь?

– Тимшин, ну ты козел! Конечно же она не для бас-гитары. И с виду она совершенно другая. Это же ТЫ играешь у нас на басухе!

Фил начинает накрашивать ногти, а Тимшин ругается по-английски (он так думает, что по-английски). Потом Тимшин кидается к окну, где сидит Ударник, и с воплем торжества сдергивает штору. Отрезав кусок проволоки, на которой висела штора, довольно улыбаясь, он возвращается в свой облюбованный угол. В разговор вступает Ударник.

– Эй, кореш! Как там тебя… Фил! Мне стучать быстро? Ты что играть-то будешь?

– Я буду играть свои песни… – отвечает Фил задумчиво, после чего переходит на поучительный тон. – Слушай, чего ты гонишь? Главное стучи в ритм и в такт, и чтоб драйв был, понял?

– Ага, понятно. Чтоб драйв был… Успокоившись, Фил снимает ботинки американского десантника и красит ногти уже на ногах.

В коридоре возникает неординарный шум – это редактор популяционного альманаха «Пан Бэ» по имени Нестор Бегемотов пробивается в гримерную сквозь толпу фанаток. Смачно расцеловав поголовное большинство фанаток как бы в виде пароля, Нестор просовывает очкастую голову в комнату с репликой: «А вот и я!».

– Обрати внимание, Тимшин, на этого ублюдка в зеркале, – равнодушно говорит Фил, теперь обрезая только что накрашенные ногти. – Самое забавное заключается в том, что это вовсе не мое отражение.

– Во, клево! – радуется Тимшин. – Чувак, подержи плоскогубцы!

Нестор влетает в комнату как пробка из бутылки шампанского и останавливается только возле Тимшина.

– Во, класс! Я такую басуху у Карамелькина видел! Дай посмотреть!

Нестор вырывает из рук Тимшина гитару.

– О, класс, дай померить!

Вешает бас-гитару на шею, подгоняет ремень.

– Ништяк! Барабаны!

Нестор подбегает к отпрянувшему Ударнику.

– Дай постучать!.. Ну дай, дай! Стучит по барабану пионерский марш.

– А, класс! Нравится?

С палочками в руках и бас-гитарой на шее подбегает к Филу.

– Фил! Дай интервью, дай!

Фил не поворачиваясь, бьет редактора Бегемотова бутылочкой с лаком и прямо по голове:

– На!

Пораженный Бегемотов падает, опрокинув три стула. Лак растекается по его лицу, делая Бегемотова неузнаваемым. К Нестору подскакивает Тимшин.

– Фил! Ну ты козел! Ты мне гитару расстроил! Смотри, как грохнулась!

– Чуваки! – говорит Ударник, который вытачивает еще пару барабанных палочек (у него их уже штук пятнадцать – они часто ломаются). – А где гитара? Где ваш гитарист долбанный? Я уже достался здесь сидеть! Все пальцы уже в занозах!..

Помутневшим взглядом Фил осматривает помещение. Макс действительно не обнаруживается.

– Где… Макс? – спрашивает Фил гробовым голосом.

Тимшин и Ударник делают заинтересованный вид, внимательно осматривая гримерную. На их лицах написано глубокое непонимание происходящего. В дверь стучится, а потом заглядывает директор ДК по фамилии Шкафчик.

– Ребята! Через две минуты ваш выход! – объявляет этот Шкафчик. – Только что отыгрался товарищ Кинчев, публика разогрета.

Чрезмерно возбудившись от чувства собственной значимости, Шкафчик исчезает в дверях, снова попадая в руки фанаток.

Фил осматривает себя в зеркале, обнажает грязные зубы, втирает в лицо синий грим. После прихорашивания подходит к поверженному Бегемотову и пинает его в бок ботинком американского парашютиста.

Нестор, приходя в себя, но еще не в себе:

– О, класс! Какие шузы! Где нарыл?

– Чувак, ты на гитаре рубишь?

– Соло? Лидер? – уточняет взволнованный Нестор.

– Здесь один лидер. Это я… Соло.

– Ну как, чего там… Долго что ли научиться…

– До выхода на сцену – одна минута.

– Тогда я готов! – говорит Нестор, встает и отряхивается. – Напой мне две первые песни, остальные я соображу.

– Я тебе буду аккорды говорить.

– А я не знаю аккордов.

Минуту они молча смотрят друг на друга. Наконец в гримерную вбегает Макс с гитарой и симпатичной девушкой под мышками.

– А я думал, что вы уже на сцене! Круто! Можно еще успеть!

Макс достает из чехла бутылку водки, высоко поднимает ее над выбритой головой.

– Во!

Музыканты заметно оживляются и подыскивают подходящий инвентарь. Макс разливает водку. Все с деланным удовольствием выпивают.

– Ну ты козел, Макс, – ворчит Фил. – Я только что вот этого чувака на гитару подписал.

Нестор с довольным видом уже достает из чехла гитару Макса.

– О, класс! Где нарыл? Примочка есть? Можно попробовать? Тяжелая, блин!..

В комнату снова вбегает директор Шкафчик, по виду которого заметно, что он в шоке: состояние шока создают его глаза, вылезающие из орбит.

– Все, ребята, хватит! Если вы сейчас не покажетесь на сцене, начнется погром! – кричит Шкафчик и, чрезмерно взволновавшись, убегает.

– Чувак, отдай гитару, она током бьет, – вежливо просит интеллигентный Макс редактора Бегемотова.

– Да подожди ты! Я такую песню сочинил! Во, слушай – это улет, это полный обсад, это больше, чем рок-н-ролл!

Фил идет на сцену в драном домашнем халате, взгляд его отрешен. Проходя мимо Бегемотова, он больно бьет его пустой бутылкой из-под водки по голове. Разговорчивый Нестор падает, как надпиленный дуб, опрокинув шкаф с комсомольскими призами и дипломами.

– Фил! Ну ты козел! – кричит Макс в возмущении. – Ты же мне гитару расстроил!

Он снимает гитару с бездыханного Нестора и бросается догонять Фила, Ударника и Тимшина.

– Фил! А что мы сегодня играем?

В комнате остается только неопознанная девушка Макса. Она вытаскивает из кармана плейер, одевает на Бегемотова наушники и включает кассету. Бессознательный Нестор с удовольствием прослушивает «Sех Рistоls» и улыбается.

Девушка Макса подходит к окну и стоит, легка и недвижима, пятнадцать минут. А может быть и всю вечность.

ЭКСКРЕМЕНТ ВТОРОЙ.

Фил подходит к микрофону и задушевно произносит: «Один, один, два!» Публика в зале тут же разражается радостными криками, становясь повсеместно «на уши». Фил надевает гитару и идет втыкать ее в пульт. Только что в гримерной он выпил стакан душистой водки. Сейчас захотелось повторить.

Команда, как во сне, делает вид, что настраивается. Фил, наконец, попадает джокером в пульт и возвращается, как завороженный, к микрофону. «Один, два, десять…» – снова многозначительно слышится из колонок. Фил, щуря глаза, высматривает в зале знакомых и кому-то даже говорит: «О, привет!», а потом, почти без паузы: «Козел!».

Тимшин, отрегулировав звук, приближается к Филу, и они, отойдя от микрофона, долго спорят о том, какую песню петь первой. Некоторые песни Фил сейчас подзабыл (но потом, по ходу дела, он их вспомнит), другие не знает как играть Тимшин, оправдываясь, что впервые слышит об их существовании.

– Ну ты козел! Все играется в «ре». Обычный квадрат. Вот, смотри…

Фил начинает показывать Тимшину аккорды, зал шумно оживает, за стенами слышатся отдаленные, полные горечи, крики не попавших в зал чуваков. Гитарист Макс, почувствовав что-то неладное, делает один из своих «запилов» (это мягко сказано), полностью заглушив не только гитару Фила, но и вступившего Ударника. Последний, не узнавая почему-то песни, все же старается попадать в ритм, который угадывает по телодвижениям Макса.

С невозмутимым лицом Тимшин начинает вести басовую партию, которую он придумал накануне, сидя в ванной (иногда Тимшин сидит в ванной). Чтобы услышать свою гитару, ему приходится спуститься в зал и встать возле динамиков.

Публика вскакивает на сидения, ломает первые за этот вечер кресла, и вопит от восторга и благоговения что-то неразборчивое. Две симпатичные девчонки оперативно закидывают Фила своим нижним, хорошо пахнущим, бельем.

Фил, механически передвигаясь по грифу гитары, решает, что пора что-нибудь сказать в микрофон. Макс, однако, все пилит и пилит на своей черной и узкой гитаре, а Тимшин к этому времени выясняет, что его гитара не слышна совсем, потому что шнур выпал из гнезда усилителя.

– Да заткнись ты, гад! – кричит Фил Максу и тот выходит из «клинча» (это мягко сказано), недоумевающе глядя на Фила. Неужели тому не понравилась его нефиговая импровизация?

Фил бросает играть и под монотонный ритм барабанов начинает говорить в микрофон тихим и невозмутимым голосом текст песни, да так, словно собирается сейчас же броситься в туалет. Текст замечательной песни приходится выдумывать сразу из головы, что никогда Филу особенно не нравилось.

– Когда ты кидаешься нижним бельем в меня, такого милого, в меня, такого пьяного, я плохо сплю потом по ночам, прошу тебя перестань – меня уже тошнит!..

Тимшин, оперативно включив свою гитару, зажимает поочередно две струны, делая вид, что играет что-то весьма крутое, над чем много думал до этого, почти всю жизнь.

– Ништяк! Круто! А-а!!! – кричат зрители в зале.

Фил улыбается и идет отпить из бутылки пива, которую спрятал за колонку. Там он сталкивается с Максом, они начинают жадно пить из горла, не пользуясь руками (они заняты гитарами). Ударник следит за ними презрительным взглядом и лупит по барабанам. Все уже знают, что Ударник пьет исключительно водку Саратовского розлива.

Тимшин, поговорив с какой-то девушкой возле кулис, неспешно подходит к микрофону. Забрав его в рот, он начинает думать: что же он может сказать собравшимся чувакам, которые так любят их всех – и Тимшина и Фила? В голову почему-то ничего не приходит.

– А-а! – кричит он в микрофон на всякий случай.

– А-а!! – отвечают ему из зала.

– На! – кричит Тимшин, чувствуя, что попал в ТОЧКУ.

– На!! – отвечает публика.

– Кареверды! – вопит Тимшин, но завистливый Фил уже оттаскивает его от микрофона, пиная при этом ногами.

– Ну ты, козел, Тимшин! Это же мой микрофон! – возмущается Фил.

Поругавшись с басистом и про себя решив, что больше он его ни на один концерт не возьмет, Фил начинает петь второй куплет своей замечательной песни.

– Я летаю самолетом фирмы «Аэрофлот», отчего меня тошнит потом целый год, не подноси мне больше водки, старый коммунист, не подноси мне больше водки, меня сейчас стошнит! А-а! – лениво пропел Фил.

Тут Фила и в самом деле тошнит прямо на бородатого фотографа, необдуманно вставшего возле сцены. Этого не ожидал никто. Это было так необычно на сцене Дома Культуры, так ново!

– Ништяк! – скандирует зал. – Отпад! Улет! Ка-ре-вер-ды!

Фила снова забрасывают нижним бельем, но праздник портит директор ДК Шкафчик, который одним мановением руки выключает всю аппаратуру и заявляет, что ТАКОГО он еще никогда не видел (словно мало на улице пьяных), и «лично он» участвовать в этом больше не собирается (и аппаратура его в том числе).

Музыканты облегченно вздыхают и идут в гримерную допивать водку, и там Фил говорит, что все они (кроме него) «козлы», и он больше с ними не играет ни во что, даже в карты, в «подкидного придурка».

Это вызывает небывалую волну энтузиазма среди Тусовки, все соглашаются, что Фил так знатно блевал на сцене, а эти «козлы» так ничего и не сделали. Даже Тимшин ничего не сделал, хотя мог бы поиметь кого-нибудь возле сцены. А все от того, что ленится, да и вообще, он уже исторически не нужен.

Вот так и кончилось обычное выступление необыкновенной команды «Орбита». Кстати, другой рокер по имени Хэнк, в то время числился в ДК работником сцены. После таких концертов он сдавал все найденное нижнее белье в комок неподалеку и мог жить некоторое время припеваючи. Он так и жил, но пел только свои песни, а Филовские – никогда. У Хэнка (это все знали) была мания величия.

ЭКСКРЕМЕНТ ТРЕТИЙ.

После всего, что было в гримерной, после гримерной, на улице, в какой-то общаге, на каком-то флэту, в комнате у знакомого чувака, Фил знакомится с каким-то таксистом и тот бесплатно(!) отвозит его на площадь Трех Вокзалов. Таксист как раз туда ехал, и не прогадал, потому что Фил забыл в кабине свою классную гитару.

Фил вырулил на заплеванную площадь и сразу же купил на сто рублей бутылку водки. Нашлись какие-то мужики, которые пили с ним из мягких, тут же найденных, пластмассовых стаканчиков, а потом изменили Филу у Фила на глазах с каким-то гопником из Казани, то есть, стали пить с ним, а на Фила махнули рукой.

Фил как раз собрался рассказать о необычайном концерте, в котором ему довелось поучаствовать и даже о том, что знаменитый редактор Бегемотов чуть было не взял у него интервью – до того Филу понравились сначала эти гады-мужики.

Фил пожал плечами и пошел послушать оркестр, играющий за деньги что попало. Фил был в восторге от трубача, который очень классно дудел в трубу. Фил хотел его подписать в свою команду, но отвлекся, потому что его стало тошнить.

К несчастью, вокруг была толпа народа и блевать было негде. Оторвавшись от преследовавших его двух проституток, Фил перешел улицу, чуть не попав под восемь разноцветных машин, и пробрался на занесенный снегом газончик, словно для Фила и созданный.

Облюбовав табличку.

«ПО ГАЗОНУ НЕ ХОДИТЬ.

ШТРАФ 20 РУБЛЕЙ».

Фил задумался – много это или мало?

Осознав, что у него не хватит денег даже на бутылку водки, не то что на выплату этого загадочного штрафа и заметно погрустнев, Фил теряет над собой контроль и его тошнит прямо на табличку.

После этого он чувствует себя совсем плохо и вовсе не ощущает тот необычайный подъем, на который он так рассчитывал. Еле передвигая ноги, Фил подходит к остановке трамвая, не понимая, что барьер и колючая изгородь отделяют его от счастливых людей, ожидающих трамвая.

Уже глубокий вечер, но на остановке находится десятка два барышень – поклонниц Фила. Побывав на его концерте, они устроили пешую прогулку по Москве и теперь остановились на Трех вокзалах. Через минуту, признав в потертом субъекте своего Кумира, барышни стайкой слетаются к барьеру.

– Фил! Фил! – щебечут они, раздавая воздушные поцелуи. – Что вы там стоите? Идите сюда.

– Зачем?

– Ну что вы там один, что там делать, идите к людям! Лезьте к нам!

И действительно, Фил делает несколько шагов к барьеру, но тут путается в колючей проволоке и, раня ноги, падает на снег.

– О, что же вы так неосторожно! – вздыхают барышни, пока Фил поднимается, охватив руками барьер.

Вблизи его лицо, натертое гримом, приводит в ужас, к тому же от Фила изрядно разит откушанной водкой, портвейном, снова водкой, пивом (это уже «на каком-то флэту») и, опять же, водкой.

– Фил! А почему в своих замечательных песнях вы так отрицательно относитесь к женскому белью? – спрашивает одна из.

– Потому что я ношу мужское.

– Фил, вы так красивы и приятны на сцене, вы ведь в глубине своей культурнейший, наверное, человек, почему же вы так напиваетесь? – спрашивает вторая из.

– Потому, что у меня кончились деньги. Я бы напился еще и не так…

– Почему же вы так не дорожите собой?

– А это потому, что я ничего не стою, – печально отвечает Фил.

Барышни не успокаиваются и снова закидывают его вопросами.

– Скажите, а у вас есть девушка? У вас столько песен о любви! Откуда они берутся?

– Я их сочиняю, – честно отвечает Фил и снова отключается, падая на снег. Его снова тошнит, что уже совсем не интересно, да и не ново.

Тут с грохотом подъезжает обледеневший 50-ый трамвай и со скрежетом раздвигает свои двери (как уставшая куртизанка свои ноги). Весь народ (а он измеряется в сто двадцать голов), как тараканы рассыпается по остановке и лезет в Трамвай.

Барышни, полюбовавшись на своего кумира (на Фила), быстро убегают и, расталкивая инвалидов, занимают места. Трамвай уезжает. Осиротевший Фил некоторое время приходит в себя, а потом снова плетется на звуки привокзального оркестра. Играют лезгинку.

Во время небольшого перекура Фил подходит к мужику с гитарой.

– Мужик! Дай я тебе песню клевую сыграю! Полный улет, увидишь! Меня Фил зовут! Дай гитару. Ну дай, дай!

– На-а! – раздается сзади и некультурный (то есть, не знакомый с Филом) кавказец бьет его по голове груженым чемоданом.

– А-а! – Фил падает на асфальт и приходит в себя через пятнадцать суток.

ЭПИЛОГ.

На втором этаже Дома Культуры сидят и пьют водку четверо – Фил, его Ударник, Хэнк и редактор Бегемотов. Выпив водку и рассказав грустные истории о любви, все слушают Хэнка, который, во-первых, совсем не пьет, и к тому же недавно решил стать кришнаитом.

– Еду я однажды в пятидесятом трамвае и вдруг вижу – что-то такое глобальное, огромное, зависает над городом…

Здесь Хэнк подробно описывает увиденное им Нечто, а потом добавляет:

– Наверное, это я Кришну видел…

– Да брось ты! Наглотался таблеток, вот и увидел!

– Нет, в самом деле видел, – говорит Хэнк и крестится по-кришнаитски.

Редактор Бегемотов, положа голову на руки, внимательно слушает Хэнка. По его щеке, как муха, ползет слеза.

– Ну видел, так видел, – говорит Фил, вставая. – Пойду отолью.

И Фил отливает прямо в углу, словно Дом Культуры – это глобальный такой, огромный общественный туалет.

– Фил, – говорит Ударник. – Тебя уже за это с пяти репетиционных баз выгнали, а ты опять отливаешь! Ладно бы, туалета не было, так он же внизу, на первом этаже!

– Да брось ты! Моя моча – как слеза невинного младенца. Враз испарится.

Тут появляется кучерявый директор Дома Культуры Шкафчик, принюхивается, приглядывается и говорит:

– Здравствуйте, ребята!

– Здравствуйте, – парирует невозмутимый Фил.

– Я бы хотел, – говорит директор, – чтобы вы перестали здесь пить водку и курить.

– Я не пью, – быстро говорит Хэнк, который числится в ДК работником сцены. И это правда.

– И не курю, – добавляет почему-то Хэнк и это тоже правда, это все знают.

– Вы Хэнка не трогайте. Он Кришну видел! – встревает в разговор Ударник.

– А мне Хэнк и не нужен, – отмахивается Шкафчик и отсылает Хэнка убирать сцену за какими-то скотливыми выступающими, а сам спрашивает, причем так, словно для него это вопрос жизни после смерти.

– Не отлил ли ты здесь где-нибудь, Фил?

– Что вы! Как можно! Туалет этажом ниже! – изумляется Ударник. – Просто немного водки выпили… Хэнк вот недавно Кришну видел…

– Я тебя, Фил, спрашиваю!

Фил мнется. Можно, конечно, соврать, но для Фила – отливать там, где он в настоящий момент находится – дело принципа, чуть ли не святое.

– Как слеза невинного школьника… – начинает оправдываться Фил.

А по щеке редактора Бегемотова ползет муха…

ИЗ СБОРНИКА «ВЫМИРАНИЕ РЕФЛЕКСОВ».

Противовес для диктатора.

(попытка летописи Смутных времен).

Дружба между Сидоровым и Продакшиным была общенародным достоянием, друзья они были – не растащить вшестером. В незапамятные времена, когда водка была дешевой и полезной, Сидоров спас Продакшина от гибели. Продакшин в те времена страдал от неразделенной любви к власть имущим, и однажды утром жизнь абсолютно перестала казаться ему медом. А потом стало совсем тоскливо, вплоть до того, что в один солнечный день Продакшин лег на рельсы и стал ждать приближения поезда. Он рассчитал, что пока паровоз будет наезжать на него своими безжалостными стальными колесами, можно запросто успеть распрощаться со всеми надеждами и отойти успокоенным. Горемыка еще не знал, что не суждено ему погибнуть под колесами локомотива.

Поезд где-то вилял своими вагонами, а Продакшин терпеливо лежал на холодных рельсах. Тут-то мимо него и прошел Сидоров, спотыкающийся под тяжестью большого красного чемодана. Вид этого странного человека, одиноко бредущего по шпалам, не на шутку растрогал Продакшина, и он вступил с ним в жаркую беседу. Оказалось, что Сидоров только сегодня приехал в Столицу, но по дороге у него выбросили в окно чемодан, вот он и пошел искать его на путях, еле-еле нашел и теперь идет обратно в город. Рассказав о себе, Сидоров выяснил, что двигается не в том направлении, а также узнал мотивы лежащего на рельсах человека. Сидоров сразу ухватил, чего добивается Продакшин, а как только ухватил, сразу же поставил свой чемодан на землю, сел на него верхом и стал отговаривать Продакшина от безумного поступка.

Пришлось поговорить обо всем, что их окружало: вспомнить о событиях 6 апреля, привести статистические данные на 14 марта, воззвать, наконец, к совести, прежде чем уломать Продакшина встать с рельс и пойти выпить пенного пива. Продакшин потом был серьезно благодарен Сидорову, всегда поил его пивом за свой лицевой счет, а позднее присвоил ему орден «Продакшина Первой степени».

Так они, в смысле, познакомились: Продакшин, когда у него наблюдалось помутнение рассудка, а Сидоров, когда он шел по шпалам с найденным чемоданом. Встретившись, они не расставались уже никогда. Напротив, с каждым днем сближались все больше и все ближе, но без каких-либо извращений. Стали докуривать бычки друг друга, дружить любовницами, придумывать фривольные надписи к рисункам из центральных газет, не упуская, впрочем, и других радостей, известных в таких случаях.

Когда Продакшин стал Диктатором, он не позабыл друга, как это иногда с нами случается, а призвал его к себе и с улыбкой вручил ему потертый портфель министра Финансов. Откровенно говоря, до этого памятного указа Сидоров даже не подозревал, не догадывался, что Продакшин – без пяти минут Диктатор. Тот тщательно скрывал свое предназначение, прятал все письма и документы в карманы, и, если ему звонили по телефону, запирался в уборной, вещая оттуда исключительно приглушенным голосом. Только однажды прорвалось: «Молчать сука! Я тебя съем!», а в другой раз: «Закрой пасть! Завтра отрежу уши!», но в то время Сидоров не придал этому должного значения. А потом вспомнил и, подыскав тетрадь для ведения мемуаров, написал так, как было. Чтоб стало известно, что ничто человечное не чуждо Диктатору, что ценит тот звонкое народное слово. Ну и еще парочку эпизодов, подтверждающих неизменную доброту Продакшина (это пришлось придумать из головы).

Сидоров завел эту тетрадь, когда почувствовал, что жизнь вынесла его в высшие эшелоны власти, к людям, которые вершат судьбы народов, а спалил ее, познакомившись на банкете с министром Здравоохранения. Тот был без ушей (отрезаны были уши), и это как-то по-особому поразило Сидорова. Было от чего впасть в шоковое состояние, но он заставил себя выбросить отрезанные уши из головы и заниматься своей работой.

Каждое утро новый министр приезжал в роскошный замок Диктатора, поднимался в лифте на пятый этаж, входил в свой рабочий кабинет и садился в глубокое кресло. Сразу же раздавались звонки от важных лиц с просьбой дать денег, смазливые секретарши забегали в его кабинет с красными папками и смертельно бледными лицами, сразу же Сидоров бесповоротно почувствовал себя нужным человеком на своем месте. Сидоров оказался хорошим министром, в том смысле, что не воровал и не строил интриги, и никудышным, поскольку ничего не просекал в ведении дел: он никому ни в чем не отказывал.

Если, допустим, Дом никому не нужных Инвалидов или вовсе Престарелых, просил выделить средства, просил – Денег!, Сидоров тотчас отсылал нужную сумму. А ведь надо было не давать. Бюджет и так трещал по всем швам, штаны экономики сползали все ниже, обнажая неприглядную действительность, и Диктатору приходилось теперь каждую неделю делать официальное заявление о том, что «наше будущее всегда на горизонте», о трудном переходном периоде, постигшем вверенную ему страну, а также о том, что надо работать, напрячься в конце-то концов, а не шакалить деньги у обнищавшего правительства. Оно само разберется куда тратить деньги, если, конечно, они появятся.

Понятно, что заявления Диктатора народ не любил, но каждый раз скапливался у телевизоров и с замиранием сердца гадал – у кого на этот раз урежут бюджет, кто завтра останется без работы? Денег не было, народ нищенствовал, просил подаяния, воровал, садился в долговые ямы, Продакшин продолжал злодействовать.

Здесь интересно заметить, что Продакшин ни разу не приструнил Сидорова, не указал на недостатки, а всегда встречал его с распростертыми объятиями, даже если Сидоров приходил, когда Диктатор только что обблевался в личном сортире с золотым горшком. Они обнимались, и Продакшин с неизменной благосклонностью предлагал Сидорову очередной орденок, усаживал его за богато обставленный стол и рассказывал о новой экранизации незабвенной истории о том, «как Сидоров вернул к жизни Продакшина». Итак, Сидоров высылал желающим деньги, народ метался, а Диктатор с каждым днем злодействовал все больше: повышал налоги, закрывал газеты, сажал желающих в мрачные тюрьмы. В Столице он устроил комендантский час, и в этот час одному только коменданту позволялось гулять с женой по городу.

Налицо было забавное противостояние – добрый Сидоров и плохой диктатор. Народ любил первого и боялся второго, боготворил Сидорова и поносил Продакшина. Диктатора можно было видеть только по телевизору во время его печальных заявлений, с каждым днем все более мрачного, тучного, с неприятным запахом изо рта и подмышек (это можно было судить уже по тому, что диктатор запретил творческую разработку группы ученых по передаче запаха на расстояние через телевидение и радиовещание, назвав ее «лжеразработкой»). Первого же, Сидорова, сограждане встречали на улицах (и восторженно приветствовали), в магазинах (и пропускали без очереди), в транспорте (и позволяли ездить «зайцем»). Матери приглашали его крестить детей, а мужья звали его порыбачить. Уже то, что Сидоров просто существует, более того – еще и то, что в любой момент он мог дать любому денег, вдохновляло народ, позволяло смотреть ему в будущее с некоторой надеждой.

Сам факт того, что Сидоров жив, возродил в стране революционную ситуацию: рабочие стали изредка бастовать, крестьяне перестали сеять зерно, пуская его исключительно на изготовление самогонки, а журналисты публиковали безобразные аллегории о некоем Бяке, у которого вовсю выпирали черты самого Продакшина – маленькие злые глаза, рыжие усики и даже его куцая бороденка, служившая предметом для светского остроумия (об этой бороденке – дальше).

В этой связи, стала себя обнаруживать Оппозиция и, постоянно имея пример Сидорова перед глазами, словно бы сорвалась с цепи. «И нам нечего терять, кроме цепей!» – взывала она к народу, организуя его повсеместно на чтение революционных брошюр. Народ – побитый дурак. Не сразу он раскусил, что в какой-то момент оппозиция со всеми потрохами была куплена Диктатором и оставлена на самоистязание. Все так же она звала в бой, но это попахивало уже старческим маразмом, поскольку в бой она вела непонятный, из кустов она звала в бой, вот что было заметно.

Народ – глуп, но видно же было, как стала пресловутая оппозиция как-то начищать свои легендарные цепи, как-то прихорашиваться, обзаводиться особняками и заграничными шмотками. Так оппозиция и пролетела, сверкая своими цепями, мимо исторических событий, ибо народ – совсем не дурак, как хотелось бы некоторым. Народ сразу же и бесповоротно отмежевался от оппозиции, как только заметил ее продажность, и стал высматривать настоящего, народного лидера, не побоимся сказать – Вождя, который поведет-таки массы на завоевание свободы, пусть даже через смертельную атаку, пусть даже через сладкий вкус крови.

Все это хорошо понимал и сам Диктатор. Он, кстати, знал одну занимательную штуку – если представить себе хотя бы на мгновение, сделать такое допущение, что земля круглая, никуда ему не деться от своего народа. И если дать народу распустить руки – не пожалеет никто Продакшина. Понимая это, приходилось жертвовать своим временем, но просматривать досье на видных граждан страны, (лазутчиков, психически неуравновешенных и т.п.), и тоже искать возможного ставленника от народа, выискивать своего Соперника. Чтобы вовремя посадить, приговорить и обезглавить.

Но Сидорова он и тогда не брал в голову, и даже в те взрывоопасные дни сжигал досье на Сидорова, которые ежедневно ложились к нему на стол. И знал, знал он вымороченную легенду Охраны о том, что в памятный день (когда Сидоров спас жизнь будущему Диктатору) не искал этот Сидоров чемодан на рельсах, а нес его бережно в руках, поскольку была в том чемодане взрывчатка и бомба, а сам Сидоров состоял в террористической группировке, и в тот день ему было поручено положить взрывчатку и бомбу на железнодорожное полотно. Не прост этот Сидоров, каждый день сообщала Охрана, нам-то прекрасно видно, как он не прост. Но Продакшин только щурился от сжигаемого в камине досье и вспоминал, как выглядел Сидоров с чемоданом, какой грязный был на нем пиджак, и думал, что если он и нес что-нибудь в чемодане, то не взрывчатку, а пустые бутылки, поднимаемые им на железной дороге.

И случай о том, как Сидоров изнасиловал малолетнего мальчика в присутствии воспитательницы детского сада, знал Продакшин. И более того – знал он о том, что и сам Сидоров был малолетним, а виновата была воспитательница, которая это все поощряла, и более того (стыдно сказать) – спровоцировала эту гнусность. А что говорить об истории, в которой Сидоров отобрал у слепого его жестянку с медяками! Ведь это был тот самый слепой, который, будучи еще зрячим, спалил у Сидорова сарай с дровами, а потом еще и смеялся безобразным голосом. Нет, чист был перед Диктатором Сидоров, чист даже тогда, когда ему звонили по телефону, и он прятался в туалете и орал оттуда открытым текстом каким-то брошенным женщинам, на одной из которых Продакшин потом женился.

Что говорить, понимал ведь Продакшин, что Сидоров его самый последний друг, который спас бы его даже сейчас от колес локомотива. Моя жизнь принадлежит ему, думал вечерами Продакшин. Он подставляет меня, это верно, но он мой друг, он спас мне жизнь, как я могу зарезать его среди ночи? Так уговаривал себя Продакшин, утаивая главное, не договаривая. Ведь если в самом деле приподнять завесы этой тайны, этого необычайного противостояния, станет ясно, что Продакшин, как никто другой понимал, что его жизнь держится только на жизни Сидорова. Только Сидоров является для него противовесом.

Страна находится в перманентной революционной ситуации, и стоит прирезать Сидорова, как сразу же и вспыхнет пожар братоубийственной панихиды. И это было верно, ибо на любой упрек Диктатору казенный оппонент мог ответить, что Диктатору все же не чужда благодарность, вот ведь – не трогает он этого Сидорова, помнит, как удружил ему Сидоров одним солнечным полуднем.

Да, и потом: время от времени, в зависимости от доносов осведомителей, шел все-таки Продакшин на некоторые уступки – разрешил делать аборт каждой десятой залетевшей, однажды на Первое мая освободил из-под стражи двух осужденных, едва только выяснив, что это племянники министра Торговли, разрешил психам устраивать фейерверки и участвовать в подтасованных выборах (тогда еще выбирали директоров продовольственных магазинов и министра Образования). Да, что там говорить по мелочам – достаточно вспомнить, с каким проникновением произносил Продакшин фразу: «Вы мой народ, и я в конце концов выведу вас на чистую воду…».

Так продолжалось лет десять, все как-то шло своим чередом, раза два вылезала из нор новая оппозиция, сначала обозленная, вся в цепях, потом ласковая и неуловимо похотливая. Стало подрастать поколение, выросшее при Диктаторе и привыкшее к этой скотской жизни без прав и свобод, и даже находившее в ней свои маленькие радости. А потом случилась скоропостижная, безвременная и общенародная трагедия. Вернее, трагедия стряслась с диктатором Продакшиным, но народу сразу дали понять, что его это тоже касается.

В общем, Диктатор погиб, причем так, что никому из его приближенных не понадобилось алиби – не было ни яда, ни разрывавшихся в теле пуль, ни крашенных блондинок. Все свершилось неожиданным и бесповоротным образом, без всяких придворных интриг и штучек. В народе погибель Диктатора сначала преподносили как анекдот, поскольку прошло не менее трех недель, прежде чем правительство уполномочило прессу заявить, что случилось.

Вот этот анекдот, то бишь, исторически подтвержденная вероятность. Диктатор ехал в машине на дачу, окруженный танками и морской пехотой, был он весел, напевал что-то сентиментальное, а потом пристукнуто замолчал. Водитель и телохранители сначала услышали, что Диктатор как-то странно зашипел, и они повернули к нему свои враз погрустневшие лица, чтобы понять – на кого? Тут-то и обнаружилось, что везут уже мертвого: метеорит, весом в четыре с половиной грамма, пробил бронированную крышу машины и ударил Диктатора прямо по затылку, опалив фуражку. И что самое удивительное – куцая бороденка Диктатора от удара метеорита позеленела.

Когда эта история всплыла наружу и стала достоянием общественности, народ сразу же потребовал общенародных выборов Президента. Выборы пришлось устроить. Разумеется, почти единогласно выбрали Сидорова. Против проголосовало только 3124 человека, и то они все состояли на учете в психдиспансерах и, строго говоря, не имели никакого морального права подавать голос, если ничего не соображали в этой жизни.

Став за один день Президентом, Сидоров ничуть не изменил своего образа жизни и мельчайших привычек. Он все также добирался на окраину города, используя городской транспорт, все так же жил в коммуналке с тремя, брошенными им, женщинами. Но теперь по дороге в замок на работу и обратно на окраину города, он стал опрашивать своих сограждан – каких реформ они от него ждут, чего им не хватает, чтобы вдохнуть воздух свободы полной грудью. Все ответы он зарисовывал в записную книжку, а чтобы сделать статистику более объективной, разыскал похожих на него двойников, и разослал их по всей стране с такими же записными книжками в руках. Потом всю собранную информацию обработали на вычислительных машинах и Сидорову предоставили процентное содержание пожеланий его народа.

В следующую неделю Президент подписал сто тридцать семь указов, заметив, правда, что они подчас противоречат друг другу, поскольку требования у его сограждан оказались почему-то неоднородными. Среди прочих указов были: лишение психически ненормальных избирательных прав; запрещение абортов у лесбиянок; продажа спиртных напитков круглосуточно и без перерывов на обед; право на содержание домашней скотины в городах и поселках городского типа; право на свободу говорить все, что вздумается, не отвечая за свои слова; указ о лишении кассиров, банкиров, товароведов зарплаты (все равно воруют); и другие симпатичные указы, которые вы и так должны знать, а если не знаете, значит, вы живете в другой, иноземной стране, и вам на эти указы должно быть ровным счетом начхать.

Как только все сто тридцать семь указов были обнародованы, жизнь в стране против ожиданий и прогнозов стала совсем хреновой. Через неделю остановились заводы, товарные поезда встали на запасные пути, товары из магазинов растащили по домам. В другой раз все бы забастовали, но теперь было как-то неудобно перед Сидоровым, как-то неловко.

Сердца болезненно сжимались, когда он появлялся в телевизорах и, оптимистично улыбаясь, делился с народом наболевшим: своей нарастающей тревогой, своим пониманием скверности происходящего, и присылаемыми подарками – с наиболее потертыми визитерами. Сидоров говорил доступными словами, изображая при этом, что он, как никто другой, понимает состояние дел, не забывая, впрочем, намекать – ЧТО же досталось ему в наследство от беспардонного и злодейского диктатора Продакшина. И народ, голодая и распродавая свои накопленные вещи, все еще продолжал любить Сидорова. Но очень не долго. Имя Сидорова упоминалось с каждым днем все реже, пока вообще не выпало из разговоров.

А потом стала наблюдаться еще одна престранная вещь: граждане потянулись цепочкой к могилке Диктатора, что находилась между захоронениями неизвестного Парашютиста и одного известного Филателиста. «Я был диктатор! Именно я повинен в твоей собачьей жизни. Попробуй теперь достань меня!» – скромненько гласила эпитафия на надгробии Продакшина, и народ, вместо того, чтобы идти на работу, скапливался возле этой могилки, сморкаясь в платки и протирая влажные глаза.

Как-то спонтанно, в людских массах стало меняться мнение о Продакшине, откуда-то всплыли какие-то забавные истории, воспевавшие в нем множество смешных и добрых черт. Как-то постепенно стали появляться аргументы в пользу административного устройства государства, были напечатаны слова о том, что Продакшин «не хотел быть добреньким за чужой счет» и мужественно олицетворял в себе жесткую власть, а вовсе не злодейское начало. Позволял он все-таки ругать себя в уборных, сам был непритязателен – носил одну и ту же фуражку, а между тем уровень жизни при нем постоянно нарастал (за счет падения курса иностранных валют).

В чем-то толпа была права, ведь Продакшин дал ей все! Он, Продакшин, дал им мишень для ненависти и объект для любви (Сидорова), он никогда не сознавался в своих ошибках – и его стали теперь считать непогрешимым, он измывался над своим народом, но теперь-то было ясно, что он понимал свой народ, как никто другой.

Наряду с этим, ползли уже мрачные слухи, что смертельно устал Сидоров на своем бессонном посту, устал окончательно и бесповоротно. Он все еще издает до тридцати указов на дню, тасуя их попеременно, в зависимости от подошедших к этому времени просьб, но уже собран его красный чемодан с пожитками, и скоро намеревается Сидоров отвалить на свою историческую родину – в Австралию, где и будет писать мемуары о постигшей его всенародной любви, а потом вселенском разочаровании.

И действительно, одним солнечным утром Сидоров вышел из особняка со своим чемоданом и поехал на вокзал. По дороге его никто не узнавал, потому что народ принимал его за одного из его двойников, так что Сидоров благополучно добрался до какой-то забытой станции и пошел вдоль железнодорожного полотна. Прошагав минут десять, он лег на рельсы и стал ждать груженный товарняк.

Сидоров вспоминал что-то о своем детстве, не утруждая себя какими-то излишними переживаниями. Но когда по рельсам пошел гул и вдали заурчал паровоз, одна мысль все же стала прослеживаться: «Сама по себе любовь бессильна и несостоятельна, без того, чтобы всеми своими фибрами не возненавидеть Смерть…» Но отчего в его голове возникало именно это соображение – об этом можно строить только догадки.

ИЗ СБОРНИКА НОВЕЛЛ «ТОЧКА ПОКОЯ».

Точка покоя.

Волнение в стакане с неразбавленным грисли улеглось, но Рондокс так и не смог ухватить дно уплывающим взглядом. Голова его стала непомерно тяжела, а глаза уже перестали различать грани стакана. Когда он снова прикасался к нему вслепую, рука начинала дрожать, все равно что ложилась на талию прелестной незнакомки.

Рондокс отодвинул от себя стакан, бросил на стол карты и закрыл лицо руками. На него нашло какое-то помутнение, такого с ним не бывало еще ни разу. Он вовсе не был пьян, две порции грисли не в счет, и еще минуту назад Рондокс чувствовал себя совершенно здоровым.

– Риччи, повтори! – прохрипел кто-то сиплым голосом, и только, когда посланный мальчик принес его заказ, Рондокс понял, что это был его голос и заказ принадлежит ему.

– Спасибо, парень, – бросил он вслед белобрысому мальчику. Слова вязли на яз.

Ыке и с трудом отрывались, но он все же это сказал. Или нет?

Рондокс осторожно помотал головой и зрение вернулось к его глазам так же неожиданно, как и исчезло. Он посмотрел на своих партнеров, застывших с картами в руках, – Хонса и Бренди, лучших парней в этом паршивом городе, с которыми он провернул сегодня одно прибыльное дельце.

– Что-то со мной не в порядке, ребята, – попытался сказать им Рондокс, но тут все снова поплыло перед его глазами.

Сквозь вязь нарастающего шума он уловил вопрос Бренди: «Все четко?» и невозмутимый ответ Хонса: «Как в аптеке!» Эти реплики вошли в барабанные перепонки Рондокса оглушительным шепотом, потом в его глаза ударил слепящий свет, от которого он зажмурился. Вспышка померкла, залитая черными чернилами. Так продолжалось вечность.

Рондокс не чувствовал своего тела и сейчас не смог бы поверить, что оно у него когда-то существовало. Но вот вселенная вокруг него стала светлеть, и из серого, все охватывающего пространства, всплыло покачивающееся ярко-зеленое пятно. Степенно оно приблизилось к его глазам, выросло до необъятных размеров и бросилось в его лицо.

Вместе с этим пятном пришли звуки.

«Что же со мной, черт возьми?.. Что же со мной?» – кружилось в голове Рондокса. Тонкие иглы протыкали его сознание, как стрелы мастеров, пущенные в мишень.

Зеленое пятно стало принимать четкие формы, туман рассеялся, и иглы выпрыгнули, отпуская. Теперь Рондокс понял, что он стоит, взявшись за голову, среди бескрайней равнины. Необъяснимо гладкая, она простиралась во все стороны до самого горизонта. Тяжелый и густой цвет зелени угнетал своим однообразием, неба не существовало и не понятно было, откуда плыл этот блеклый, теневой свет.

Рондокс зажмурился и постарался сбросить с себя охватившее его оцепенение, развеять весь этот мираж. «Сейчас все исчезнет, я снова окажусь в баре Риччи ДеКарта, все будет хорошо, как было раньше. Мой обморок пройдет, и я снова окажусь в этом паршивом городе, отстроенном на бойне и на деньги мясников…».

Так уговаривал он себя перед тем, как окончательно открыть глаза. Он открыл глаза как можно шире, но зеленая равнина ничуть не изменилась вокруг него. Кроме того, что за своей спиной он ощутил чье-то приветливое сопение.

– Погода могла бы желать и более лучшего! – жизнерадостно булькнуло за спиной Рондокса.

Рондокс медленно обернулся.

– Эти облака сводят меня постоянно с умом, – заявил крепыш, обернутый в какой-то цветастый балахон.

– Простите, – сказал Рондокс, внимательно осматривая собеседника.

– Я сказал, что эта зеленая равнина никак не пожелтеет. Мне кажется, она может быть чем угодно, но не порядочной, уважающей себя зеленью, – с готовностью продолжала загадочная личность.

Рондоксу вовсе не показалось это странным. Едва ли зеленое сукно, покрывающее стол для плинкета, способно пожелтеть.

– А ведь мы с вами как будто не состоим в знакомстве? – радостно улыбался собеседник, также бесцеремонно его осматривая.

– Как-то не имел чести, – согласился Рондокс. С присущей ему брезгливостью, он заметил комочки грязи на шее типа в балахоне и поморщился.

– Вы здесь живете? – спросил он на всякий случай, дабы не показаться неучтивым.

Назойливый субъект пробормотал нечто невразумительное, что-то типа «и так будет всегда». Потом он, попеременно вытерев обе руки о свою хламиду, решительно протянул одну из них Рондоксу.

– Виней-восьмой, король. А это все – мои владения, – заявил король и показал грязным рукавом, но не хламиды уже, а мантии.

Руку пришлось пожать.

– В таком разе имею вас пригласить. В замок. Чаю попить.

Рондокс быстро согласился и они пошли по вечнозеленой равнине.

Виней-Восьмой прыгающей походкой забегал вперед и, поворачивая лоснящееся лицо на Рондокса, пытался рассказать какой-то фривольный или даже непотребный анекдот, что ему никак не удавалось. То он спотыкался, то путался в своей развесистой мантии, то короля вдруг охватывало неодолимое желание сплюнуть.

Все же Рондокс без труда признал в этом анекдоте историю, которая произошла с ним самим лет восемь назад и слабо улыбнулся. Король, принял его улыбку по-королевски на свой счет и, заглядывая в глаза Рондокса, откровенно заржал. Рондокс слабо поморщился. На это Виней-Восьмой уже никак не успел отреагировать.

Как будто бы из-под земли, но все же, кажется, откуда-то сверху, с неба, на путников спикировало нечто трудноразличимое, но размеров громадных: злобствующее и лохматое.

– Ать! – всхлипнул Виней-восьмой и стремительно бросился своей тушей на сукно равнины. Рондокс тут же последовал его примеру, присовокупив к реплике короля соответствующее случаю замечание. Это трудноразличимое существо взрыхлило и царапнуло воздух над их телами и устремилось ввысь, за облака.

– Уф! – отреагировал король, повеселев. – Могли бы, однако, и не попить чаю… А чай-то полезен…

Он поднялся и, отряхиваясь, зашагал дальше, ничего больше не поясняя. Озадаченному Рондоксу пришлось двинуться за ним.

– Что же это было, ваша милость?

– Пустяк! – отмахнулся король. – Это просто глуповатый пустяк, старина, что еще будет вовсе!

Виней-Восьмой снова заржал, словно преподнес какую-то шутку. Рондокс пожал плечами и тут увидел, что они уже стоят перед небольшим, серо-каменным замком, с высокими декоративными башнями.

– Все собираюсь вырыть ров и напустить туда воды, да никак часов не подыщу, – задумчиво сообщил король, после чего заметно оживился. – Вот сюда, пожалуйста… Попрошу без всяких там, по-простому…

Они прошли в небольшую дверь, обитую детскими погремушками.

– Вот здесь надо шагать поосторожнее, – вещал король в темноте прихожей, – сейчас мы почти что дома…

Рондокс ухватил косноязычного короля за его грязную мантию и ступал за ним следом. Через пару пролетов они вышли к факелу, освещавшему грязный коридор.

– Ваша милость, мне право неудобно, – сказал Рондокс.

– Что теперь?

Рондокс обстоятельно пояснил в его спину, король, улыбаясь, повернулся.

– Вот она, та самая дверь. Сюда вам следует, старина. Вы не торопитесь, я вас жду непременно… Чайку попьем, – напомнил король, шутливо тыча Рондокса в бок. – С королевой вас представлю, тоже Восьмая, королева-то…

Рондокс попятился под напором шутливых тычков короля к указанной двери и послушно кивал головой, напоминая этим лошадь. Задом он открыл дверь и, кивнув еще раз, захлопнул ее за собой…

Следующим же шагом Рондокс провалился в пустоту, наполненную внезапными звуками и ядовитыми красками. Падение было мимолетным, а впрочем и его не было. Никуда Рондокс не падал. Только что он находился в каком-то игрушечном замке и теперь попал в столь же необъяснимые, но совершенно достоверные джунгли.

Рондокс поднялся с колен и осмотрелся. Ничто вокруг уже не наводило на мысль о существовании какой-либо двери, через которую он мог сюда попасть. Сплетение невиданных цветов, лиан, каких-то экзотических растений, щебетание птиц, грузно перелетавших с ветки на ветку – вот что встретило его в этом месте.

Рондокс поднял глаза вверх и увидел всю ту же растительность, пропитанную мягким лучезарным светом.

«Ну, и куда я попал теперь? – спросил Рондокс сам себя. – Правильно ли понял меня король? И куда он вообще подевался?».

Рондокс стал продираться сквозь заросли, стараясь держаться одного направления. Он уже не верил, что это оранжерея замка. Сколько ему предстоит еще идти по этим джунглям? Удастся ли вообще из них выбраться куда-нибудь, где есть хотя бы телефон, бар или банк?

– Печальный конец ожидал путника в конце его пути, – пробормотал Рондокс, невольно улыбнувшись.

Всего-то через сотню шагов, он отодвинул нависшие лианы и не встретил уже пестрой преграды. Рондокс вышел к большому водоему, по краям выложенному мраморными плитками мягкого голубого цвета, отчего вода искрилась. Рондокс чуть было не упал в него, но успел уцепиться за лиану: водоем начинался сразу же после зарослей.

На другом берегу Рондокс увидел искусственную отмель, покрытую белым песком, и решил выбраться к ней.

«Хозяину может не понравиться, если я буду в нем плескаться, – подумал Рондокс. – Неизвестно, есть ли у него ружье. Давай-ка, старина, пройдись еще немного…».

Рондокс стал снова продираться сквозь заросли, забирая постепенно вправо. Он вышел на отмель и вздрогнул от неожиданности: на песке, возле кромки воды, лежала совершенно обнаженная и совершенно красивая женщина, с черными, как смоль, волосами и фигурой речной нимфы, нимфы, прижившейся возле искусственного водоема.

Она лежала на толстой, высотой в ладонь, подстилке, которую обступали явства и вина в длинных бутылках. Тут только Рондокс, вместе с трепетом перед таким прекрасным женским телом, почувствовал позывы голода.

Он решил действовать смело и, шагнув на песок, приблизился к загорающей хозяйке.

– Извините меня, кажется, я заблудился в ваших владениях, – сказал он как можно вежливее.

Женщина, ничуть не испугавшись, села, поджав под себя ноги, отчего стала еще более волнующей.

– Я давно уже заметила вас, – сказала она, прищуриваясь. – Сначала вы вышли вон к тому берегу, где в прошлом году Херц выловил ядовитого паука.

Рондокс проследил за ее взглядом.

– Так уж получилось, я, право, сам не знаю, как я здесь оказался… – пробормотал он, смущаясь ее наготы и вместе с тем чувствуя необыкновенную приподнятость.

– Хотите разделить со мной трапезу? – женщина мило улыбнулась. – Прошу вас, не стесняйтесь, мне так скучно бывает одной, а муж у меня такой дегенерат, что и поговорить-то с ним не удается…

– Спасибо, я действительно здорово проголодался, – признательно ответил Рондокс, все еще пряча глаза от обнаженного тела. – Только, может быть, вам лучше одеться…

Женщина удивленно поймала его глубоким голубым взглядом.

– Вас смущает, что я не одета? – спросила она, сквозь прищур своей обворожительной улыбки.

Рондокс смутился.

– Видите ли, я родом из тех мест… В общем-то, так оно и есть, – честно отвечал он.

– Почему же? Ну же, говорите, не бойтесь, мы же с вами почти стали друзьями…

Смутно улавливая свои эротические мысли, Рондокс пожал плечами и сказал как можно непринужденнее:

– Вы прекрасны и, разумеется, видя вас, нормальный мужчина не может остаться равнодушным.

Бывало и так, что такое откровение приводило Рондокса прямым путем в постель очередной его знакомой, и сейчас он почувствовал привычное томление.

Женщина наклонила голову, все так же улыбаясь. Потом поднесла свою смуглую и тонкую кисть к губам и сказала в приборчик, надетый на запястье только одно слово – «Херц». Рондокс стоял столб столбом, пытаясь предположить, что же последует за этим. И ошибся.

Заросли упали под лезвием мачете и на песок вступила гориллообразная детина метров трех росту. В первый момент Рондокс с испугом признал в этой угрюмой фигуре просто-напросто огромную обезьяну, но потом заметил на ней белые шорты, отчего еще больше смешался.

Детина приблизилась и склонила над Рондоксом голову, рассматривая его, как диковинку. «Вот сейчас мы пойдем…» – сладострастно промелькнуло в голове Рондокса.

– Херц, – сказала брюнетка брезгливо. – Вышвырните вот этого ублюдка вон с моей виллы, у него на уме одна только похоть!

Глаза Рондокса округлились, подбросив брови вверх.

– Я… – начал было он, но тут его приподняли за шкирку в воздух.

Горилла зашагала по зарослям, полоская в воздухе Рондоксом и прорубая с помощью мачете дорогу.

– Любезнейший, – прохрипел Рондокс, чувствуя, что задыхается. – Не могли бы вы поставить меня на землю. Вот увидите, я прекрасно умею ходить сам…

Он не добился ответа и замолчал, ругая себя за излишнюю влюбленность, испытанную им при виде этой непредсказуемой хозяйки.

«Маленький ты дурачок, – думал Рондокс. – Если у нее такие мужики, то ты действительно просто ублюдок…».

За прожитую жизнь Рондокс научился ругать себя очень хорошо, но обычно занимался этим дольше.

– Пошел вон! – сказала громоподобно горилла Херц и бросила Рондокса в заросли.

Рондокс сразу же почувствовал, что летит не в благодатную для падения листву, а на стекло, разрисованное под цвет джунглей. Он быстро втянул голову в плечи и врезался в витрину виллы…

Перевернувшись в воздухе несколько раз, Рондокс свалился в песок, ожидая, что на него полетят осколки, но этого не произошло. Правда, он почти сразу же почувствовал, что все его лицо было в порезах.

Рондокс вытащил окровавленную голову из-под рук и в ужасе закричал: все также облаченный в свое тело, но в совершенно другое платье, он пребывал в беспредельных песках.

«Черт возьми! Где я? Что со мной происходит?» – истерично закричал он, но в ответ только ветер бросил в его лицо горсть красного песка.

Рондокс замолчал. Нет, чтобы сломить его волю потребуется нечто сверхбольшее! Да, он был голоден. Он очень хотел пить. Но он был жив. И надо было продолжать оставаться в живых как можно дольше, чтобы окончательно не потерять к себе уважения.

Рондокс вытер с лица кровь и с удовлетворением обнаружил, что порезы на лице и руках не очень глубокие. Потом он привел в порядок свою одежду (длинный разноцветный халат) и постарался не думать о том, что с ним происходит – так можно и свихнуться. Минуту спустя он шел, стиснув зубы, по пустыне к лежащим впереди барханам.

Через полчаса, изнывая от жажды под равнодушно палящим солнцем, Рондокс обнаружил на горизонте некую черную точку, к которой и устремился, ослепленный надеждой.

Он побежал со всех ног, и вот эта почти неразличимая точка превратилась в большой многоэтажный дом, необъяснимым образом затерявшийся в этой пустыне.

«Только бы это не было миражом», – взмолился Рондокс.

Только подойдя вплотную к зданию и ощупав стену из белого кирпича, он поверил в его существование. Над подъездом Рондокс обнаружил кумачовый плакат с непонятными значками, которые в его мозгу странным образом превратились в строку – «СЛАВА ТРУДУ!».

– Странное имя для Бога, – заметил Рондокс и открыл дверь на пружинах.

В холле было почему-то чисто. Слева от входа, за стеклянной будкой сидела грустного вида старушка, к которой и подошел, исходящий потом, Рондокс.

– Добрый день, – сказал он вежливо. – Спасите меня, ужасно хочу пить. Не будет ли у вас стакана воды?

Старушка равнодушно смотрела на Рондокса. Так прошла минута.

– Извините, – сообразил наконец Рондокс и направился к турникету, намереваясь попросить воды на каком-нибудь из этажей.

– Назад! – услышал он предостерегающий оклик.

Как оказалось, визг исходил именно от старушки. С удивлением Рондокс повернул обратно.

– Что? – спросил он.

– Вы к кому, молодой человек? – спросила старушка грозно.

– То есть как?

– В каком номере вы остановились? Вы здесь живете?

Рондокс отрицательно покачал головой.

– Извольте болтаться на улицах, молодой человек, а здесь нечего прохлаждаться. И стакана вам здесь никто не даст. Пьянь!

– Сначала-то я подумал, что вы плохо слышите, – сказал Рондокс все также вежливо. – Послушайте, я прошу у вас всего стакан воды, вы же знаете какая жара в этой пустыне…

– Что такое? Я вас не понимаю! – угрожающе заявила старушка.

– Воды! – прокричал Рондокс дурочке за перегородкой. – Дайте мне воды, я просто умираю от жажды!

Больше не говоря ни слова, старушка достала из кармана свисток и оглушительно в него свистнула. Рондокс вздрогнул. А потом вздрогнул еще раз, когда с первого этажа в холл ввалились двое высоких парней в униформе.

– Вот полюбуйся, Сережа. Снова пришла эта пьянь, – сообщила им старушка-провокатор.

Старший деловито приблизился к Рондоксу.

– Пройдемте…

– Я не понимаю, что происходит? – спросил Рондокс, ощущая на себе агрессивную настроенность парней.

Старший, более ничего не предлагая, ухватил Рондокса за руку и сильно ее вывернул. Оторопев от неожиданного нападения и боли, Рондокс вывернулся и коротким ударом в живот уложил его на кафельный пол, а потом, развернувшись, ударил второго в череп. Этот удар показал ему Риччи, когда бриджверторы заявились к нему в бар и в поисках дремоты устроили самый настоящий погром.

Где он сейчас, этот Риччи, где все остальные? Где те твари, что намешали ему в неразбавленный грисли отраву? В ЭТОМ мире для них не было ни одного сантиметра!

Не ожидая свалки, Рондокс чертыхнулся и бросился прочь из этого странного и опасного для путника здания. Глазам его неожиданно предстала грязная улица, а непосредственно около подъезда – переполненные мусорные ящики, возле которых, высунув розовые языки, лежали облезлые собаки.

– А ну, стой! – закричали сзади.

Дверь на пружинах хлопнула и из дома вылетели те двое, причем, один бежал, болезненно прижимая руку к животу.

– Стой, гад! Пристрелю!

На ходу Рондокс обернулся и увидел, как преследовавшие его парни вынимают оружие. Он рванулся что было сил по улице.

Мимо Рондокса замелькали транспаранты «Народ и партия едины!», «Кадры решают все!» и немногочисленные, причудливо одетые прохожие.

– Стой! – кричали сзади.

И тут Рондокс сходу влетел в беспредельные Пески. Он резко обернулся, но теперь увидел только бескрайнюю пустыню, никакой улицы или дома больше не было.

Рондокс вытер рукавом пот со лба и пошел дальше, стараясь не думать о терзающей его жажде…

Он прошел еще с полчаса, когда увидел почти занесенный песком колодец. Видимо, когда-то здесь были не только пески. Сколько веков минуло с тех пор?

– Я выживу, – сообщил кому-то Рондокс не слишком уверенным тоном.

Он откинул тяжелую крышку и наклонился над колодцем. Вода, как ни странно, стояла возле самой поверхности. Ее можно было пить пригоршнями, губами, пить до умопомрачения, пить сколь угодно долго.

Рондокс погрузился с головой в благотворительную влагу, и успел сделать несколько маленьких глотков, привыкая. Тут его что-то схватило когтями за шею и потянул вниз, в мутную глубину.

Рондокс стал отбиваться руками и, утеряв равновесие, свалился в колодец. Напавшее на него Нечто не отпускало ни на мгновение. Рондокс что было сил ударил в направлении твари и попал во что-то неприятно мерзкое. Когти тотчас отпустили и Рондокс устремился, отталкиваясь в воде руками и ногами, наверх, к поверхности, думая только о том, чтобы не удариться головой о стенки колодца. Давление воды становилось все меньше и вот Рондокс вынырнул, фонтаном выпустив воду изо рта…

Он находился посреди небольшого озера. Стояла ночь, на небе блестели незнакомые звезды, с берега светили десятки факелов.

Держась на плаву, Рондокс осмотрелся – озеро оцепили стражники с длинными пиками и вельможи, блистающие в свете факелов своими одеяниями. Самый великолепный из них, восседающий на носилках напротив Рондокса, громко закричал, обращаясь, видимо, именно к нему:

– Последний раз спрашиваю тебя: согласен ли ты взять в жены дочь мою, Натлину?

Рондокс почувствовал, что если он сейчас скажет «нет», с ним могут сделать что-то совсем уж нехорошее. К этому времени он уже заметил, что неподалеку от него плавает лодка с двумя стражниками, вооруженными длинными и увесистыми дубинками.

– Хорошо! – прокричал Рондокс. – Я согласен!

Стражники подплыли ближе и быстро вытащили его из воды, а потом отвезли на берег. Какие-то другие, более вежливые руки подвели его к вельможе на носилках.

– Сын мой, стоило ли столько времени изводить и нас и себя своими капризами?

В ответ Рондокс смог только пожать плечами. Теперь на нем был одет какой-то саван, по которому ручьем стекала вода.

– Прикажете в замок, мессир? – спросил один из вельмож.

– В замок! – взревел тот и неожиданно для Рондокса зевнул.

Рондоксу помогли снять мокрый саван, дали сухое платье, усадили в соседние носилки и укрыли толстыми одеялами. Процессия, освещенная факелами, неспешно тронулась в путь.

Рондокс ожидал, что скоро они уже прибудут на место и его представят невесте.

«Представляю какого она вида, если, для того чтобы уговорить жениха, приходится почти что его топить», – подумалось ему. Рондокс поклялся, что теперь он готов уже ко всему, и ничто не может его смутить: надо принимать жизнь такой, как она есть.

Носилки не останавливались, и Рондокс неожиданно для себя уснул…

Когда его разбудили, сквозь ткань крытых носилок уже билось солнце. Рондоксу помогли сойти на землю и он увидел Натлину, свою нареченную. На удивление она оказалась очень красива и с живыми, умными глазами.

– Милый, – говорила Натлина. – Я так рада, что ты не утонул в священном озере, и с честью прошел весь обряд посвящения! Как я рада, что мы наконец-то вместе!

Хотя Рондокс и обещал себе ничему не удивляться, голова его пошла кругом. По словам Натлины выходило, что он выдержал в озере какое-то испытание, но спрашивать о нем более подробно Рондокс не решался.

– Ступайте с миром и размножайтесь, – сказал мессир, целуя свою дочь и Рондокса в лоб.

Кажется, на этом церемония была закончена. Не было никакого роскошно обставленного стола, ни гостей, которые должны были приветствовать молодоженов.

Мрачные стражники отвели их по каменной лестнице в одну из башен замка, видимо, в покои для новобрачных. Сначала Рондокса поразило отсутствие в комнате мебели: все необходимые предметы обихода были просто свалены по углам, но потом он стал находить, что это не лишено смысла.

Не прошло и минуты, как Рондокс остался наедине с прекрасной девушкой, которую он увидел впервые всего полчаса назад и которая теперь называлась его женой.

Она скинула с себя плащ и осталась в тончайшем розовом платье. Они сели напротив друг друга на мягкие подушки, и Рондокс представлял себе, что случится после того, как они допьют горячительный напиток новобрачных, предложенный ему Натлиной.

– Ты без ума от меня?

– Да, Натлина! – честно ответил он.

– Ты будешь любить меня страстно?

– Натлина, – говорил Рондокс, как бы пробуя ее имя на вкус.

Девушка отставила чашки в сторону и на коленях приблизилась к Рондоксу.

«Если она о чем-нибудь спросит, я не смогу ей ответить, – подумал Рондокс. – Как объяснить, что я не тот человек, которого она знала? Что я просто шел по пустыне, попал в колодец, а потом вынырнул из священного озера?..».

Но объяснять на этот раз ничего не потребовалось. Натлина приблизилась, он притянул ее к себе и легко коснулся теплых губ… После этого он забыл обо всем. Он и вправду был от нее без ума!

– Подожди! – неожиданно вскрикнула Натлина, вскакивая на ноги.

– Что случилось?

Что-то действительно было не так.

В комнате отчетливо ощущался запах гари. Со двора стали доноситься какие-то крики команды стражников и выстрелы. Наконец в окно башни с жужжанием рассерженного шмеля влетела взъерошенная стрела, которая с урчанием ввинтилась в гардину, покрывавшую одну из стен.

Натлина вздрогнула и испуганно пригнулась.

– Что это? – спросил Рондокс.

– Я давно говорила отцу, что Воломертье замышляет заговор. Теперь это произошло…

– Откуда ты знаешь о заговоре Воломертье?

– Я немного интересуюсь политикой. У меня есть своя тайная полиция, – ответила Натлина. – Теперь слишком поздно что-то делать…

По лестнице, ведущей в башню, застучали сапоги повстанцев, потом эти сапоги застучали в дверь их покоев.

– Именем барона Воломертье – откройте!

– Бежим! – прошептала Натлина. – Здесь есть выход в подземелье.

Покачиваясь на талии, она подбежала к стене. Один из выступов барельефа оказался скрытым замком – тяжелая дверь скользнула в сторону, и Натлина поманила Рондокса за собой.

Как только они скрылись на лестнице, ведущей в подземелье, дверь была взломана и в покои влетели вооруженные топорами солдаты мятежников.

Рондокс и Натлина быстро спускались по темной лестнице, освещая дорогу факелом.

– Ты думаешь, мы можем еще спастись?

– Да, милый. Но обещай, что ты отомстишь вероломному Воломертье.

– Обещаю, – ответил Рондокс. «Если меня не выбросит сейчас опять в какую-нибудь пустыню», – подумал он мрачно.

На одном из поворотов факел неожиданно погас и какие-то люди из темноты набросились на них с сетями.

– Любимый! – закричала Натлина и застонала так, что волосы на голове Рондокса встали дыбом.

Рондокс рванулся, но со всех сторон его держали цепкие руки. Он понял, что уже не сможет вырваться, но все равно рвался к девушке, от которой он не слышал теперь ни звука.

– Да стой ты спокойно! – сказал на ухо рассерженный голос. – Мы от твоего отца, барона Воломертье! Мы спасли тебя от короля!

– Спасли? – не понял Рондокс.

– Ему нужен был наследник! Завтра же ты был бы уже мертв, а король конфисковал бы все имущество Воломертье в пользу сына Натлины!

– О чем ты? – Рондокс снова попробовал вырваться.

– Да что с тобой? Перестань ты, наконец! Эта змея напоила его дурманом! – кричали в его уши другие взволнованные голоса.

Рондокс рванулся что было сил…

Рондокс открыл глаза и увидел потолок. Он лежал на постели в светлой и просторной комнате. Несколько человек держали его за руки, не позволяя вырваться и куда-то бежать в ночь. Рондокс расслабился.

– Все хорошо, – говорил человек со стеклышками на носу, который наблюдал за этим. – Все уже позади. Ты с друзьями, никого здесь больше нет… Дайте ему снотворного, – приказал он.

– Может быть морфий?

– Нет, кризис миновал. Ему повезло, мы его вытащили. Просто – удача…

Девушка в белом, в которой отдаленно угадывались черты Натлины, приблизилась к Рондоксу со шприцом и обнажила его руку. Он равнодушно смотрел, как в его вену входит мутная жидкость, и через минуту забылся.

Очнулся он снова в этой же комнате среди других больных, которые с любопытством ожидали его пробуждения. Рондокс отвернулся к стене и постарался прийти в себя.

Через неделю с ним разговаривал главврач. Он сказал, что теперь жизнь его пациента вне опасности, на что Рондокс с благодарностью улыбнулся.

Рондокс не выказал удивления, когда ему сообщили, что его зовут Андрей Клинков, и что недавно его новенькие «Жигули» протаранили пустой автобус, отчего он получил серьезную травму головы.

Когда его выписали из больницы, Рондокс обнаружил в документах фотографию Клинкова, которую очень внимательно осмотрел и не нашел ни малейшего сходства с собой. Но потом, сверившись с зеркалом, убедился, что он и есть тот самый человек по имени Андрей.

Полдня у него ушло на то, чтобы найти дом Клинкова. Хорошо, что в бумажнике оказалась пачка банкнот и в конце концов какой-то разговорчивый человек отвез его на «Бауманскую» и остановился возле пятиэтажного здания.

Попав в квартиру Клинкова, который жил один, Рондокс несколько часов рассматривал незнакомые вещи, привыкая к обстановке. Часами он проводил у зеркала, стараясь вспомнить – не он ли все-таки ехал на машине, которая столкнулась с автобусом.

Он ежеминутно ожидал новых перемещений, но они так и не последовали.

Точка Покоя была наконец найдена.

Андрей-Рондокс сидел в кафе на улице Радио и листал свежие газеты. В первые недели он никак не мог привыкнуть к загадочным значкам, которые непонятным образом трансформировались в его мозгу в определенные термины, но потом он научился их «читать».

Прошло полгода с тех пор, как он играл в плинкет в баре проходимца Риччи. Теперь он знал, что это была другая планета под другим солнцем. Он не выяснил, каким образом он здесь оказался. Он многого еще не выяснил и не выяснит, наверное, никогда.

С годами перед человеком встают совсем иные вопросы. И если бы ему предложили сейчас задать вопрос, на который он обязательно получит ответ, Рондокс бы спросил:

– Куда исчезает душа человека после его смерти?

Но на этот вопрос вряд ли кто-нибудь смог бы ему ответить..

БУТАФОРИИ ИСКАЖЕННОГО МИРА.

Искаженный текст «Бутафории» сообщает о том, какие похождения предпринял Кролик, прежде чем попал в цепкие и влажные руки потного Нахаря; рассказывает, почему Кролик не стал будить Биркуля, возился с сознательным Бибой, спорил с единомышленным Свинячем и осудил недостойное поведение Сифрихты; а также поможет составить вам собственное мнение о том, чем КОЕ-КТО отличается от Нахаря, НЕКТО от Кролика, а ОСТАЛЬНЫЕ от Уляляки.

Ситуация с кроликом.

Володе Капшукову посвящается…

Звездолет «Горячий Утюг» скользил по коридорам 2341-го сектора 234-АД Галактики. На его борту находились двенадцать астронавтов, в том числе пять образованных и симпатичных девушек, у одной из которых выдался свободный от дежурства денек.

Наденька, второй пилот звездолета, только что вернулась из душевой комнаты, где (чуть было не сказал, что мылась! Чего ей мыться? – она и так чистенькая!) смотрела как из крана струится на пол вода. Злостный Михалыч, добродушный механик звездолета, так и не удосужился починить этот нехитрый приспособ, проводя все свое время за покером с такими же бездельниками.

«Ну, гад, я ему еще задам! Он у меня еще получит… Ничего он у меня не получит!» – не на шутку обиделась на него Наденька.

Она прошлась по своей каюте, раздумывая, чем бы заняться до вахты, но так ничего замечательного не придумала. «Дошли до ручки», – сказал бы классик.

Скоро на вахту, а там откровенно скучно – только и знай, что нажимай на разные кнопки и никакого тебе стриптиза или иного удовольствия.

«Скучно, – призадумалась девушка. – Почитать, что ли, КНИГУ?» Тут-то она и почувствовала, что в ней пробуждается что-то совсем уж неосознанное.

Девушка подошла к полке и с удивлением обнаружила ранее не известную книжку. «Принес кто-нибудь, – решила Наденька. – Опять, небось, порнография…».

Книжка, обернутая в глянцевую супер-обложку, имела броское название, исполненное готическим шрифтом – «Исчадия Звездного Ада». Девушка хмыкнула: «Чего только не придумают!», пожала плечами и присела на откидную кровать, отодвинув в сторону сваленные в кучу личные вещи и нижнее белье.

Пролистав штук пятнадцать неудобочитаемых предисловий и краткую аннотацию, которых она, впрочем, никогда не читала, Наденька стала задумчиво листать томик, быстро пробегая глазами по главам. Таким образом, она пыталась оценить – действительно ли книжка хорошая или опять что-нибудь «Про индейцев».

Первые двести шестнадцать страниц не прельстили Наденьку. Какие-то мрачные, отпетые авантюристы подросткового возраста захватывали военный звездолет, чтобы попиратствовать в открытом космосе. Вместо этого они пили на борту водку, играли в карты и при хорошем настроении постоянно подсмеивались над девушками.

В книжках, которые Наденька читала раньше, истинные джентльмены поступали не так. Истинные джентльмены, напротив, поступали совсем иначе: они не напивались, как свиньи, водкой, а пили шампанское; не били друг друга по голове, а кололись шпагами; и никогда не соблазняли своих возлюбленных в каретах! Джентльмены всегда относились к своим избранницам внимательно, с душевной теплотой, а если между ними и происходило что-то непонятное, то все равно эти сцены Наденька пропускала, считая их аморалкой.

Надо заметить, что таких героев Наденька в своей жизни не встречала, чему весьма досадовала, поскольку была сравнительно молода и недурна собой. Нет, лучше сказать так: была достаточно молода и хороша собой. Вот так лучше…

Она пролистала «Исчадия Звездного Ада» почти до половины, когда наткнулась на похождения Кролика. Кролик неудержимо преодолевал все препятствия, лихо стрелял из парабеллума и искал некую Кролиху, которая, очевидно, была ему чем-то дорога.

– Вот ведь – Кролик, а тоже чего-то ищет, – подумала Наденька и вплотную заинтересовалась судьбой Кролика.

Кролик, чертыхаясь, кружил по тоннелю, не в силах уже искать и найти выход. Он в сотый раз успел отчаяться, он корил себя за черствость по отношению к Манаю и тут же себя оправдывал. Почему бы себя не оправдать, если уже ничего нельзя было исправить?

– А что, если Биркуль снова проснется? – с ужасом думал Кролик, не замечая, что порожденный им ужас идет рядом, передвигаясь на цыпочках.

Когда пришло время надеяться, Кролик снова увидел свет в конце тоннеля. Кто-то простуженно закашлялся за поворотом, ничем другим себя не обнаруживая, но потом неожиданно глумливо захлюпал носом и этого оказалось более чем достаточно: Кролик задрожал как осиновый кол, погруженный в грудь вурдалака.

– Остынь! Здесь уже были и искали до тебя, – разнесся под сводами лабиринта противный голос неопознанного Существа. – И ты будешь здесь. Здесь – навсегда!

– Опять меня опередили, – пожаловался Кролик и в седьмой раз нажал на курок парабеллума, приставленному ко лбу.

Но он опоздал – Биркуль, покружив по тоннелю, снова уснул…

– Ничего не понимаю! – откровенно призналась Наденька. – Почему он стреляет именно семь раз, а не восемь или четыре? Хотя, может быть у него кончились патроны и тогда… А, все ясно! Они просто что-то не поделили сначала с Биркулем, но потом тот снова уснул!

Довольная тем, что наконец-то выявлен положительный герой, Наденька снова уткнулась в книжку, не заметив, что ее страницы сами собой перелистнулись.

Возле высокого обтесанного столба Кролик обнаружил Биркуля, спящего с увесистой дубинкой в руках, и сидевшего возле него на передних лапах Маная.

– Вы не скажете, как мне выйти к Замку Свирепых Сипаев? – вежливо, чтобы не вспугнуть вертлявого Маная, спросил Кролик.

– Об этом лучше спросить у Биркуля, – лениво ответствовал Манай. – Но дело в том, что он сейчас спит.

– Может быть, его можно разбудить? – спросил Кролик.

– Не советую. Если Биркуль проснется, боюсь, нам не поздоровится обоим: он будет вне себя от негодования и растерзает всех, кого увидит на расстоянии своего испорченного воображения, – ответствовал Манай.

– Зачем же вы находитесь так близко от Биркуля, если его пробуждение столь опасно? – поинтересовался Кролик.

– Я сижу здесь именно для того, чтобы его никто не разбудил, – ответил Манай. – Я – самый главный Хранитель Снов Биркуля. Никто не посмеет меня тронуть, когда рядом спит такой Биркуль! – похвастался он.

– У кого же тогда мне спросить дорогу? – отчаялся Кролик.

– Раз Биркуль спит, спросите у меня, – нашелся Манай.

– Вы не скажете, как же мне пройти к Замку Свирепых Сипаев? – спросил Кролик у Маная.

– Я не знаю, – честно ответил Манай.

– Зачем же вы посоветовали мне спросить дорогу у вас? – растерялся Кролик.

– Но ведь больше спрашивать не у кого! – почти проорал Манай, обиженный глупостью Кролика. Он опасливо покосился на Биркуля и снова перешел на шепот. – Вы давно отличаетесь таким тугодумством? – спросил он.

– Не думаю, – не задумываясь, ответил Кролик, откровенно заскучав.

– Впрочем, – нашелся Манай, – если вы не будете так шуметь, я одолжу вам карту Искаженного Мира.

– Спасибо, – тихо воодушевился Кролик.

– Правда, лучше ею не пользоваться, – заметил тут же Манай.

– Но как же я тогда найду по ней дорогу к Замку Сипаев? – изумился Кролик.

– Никак, – отозвался Манай. – Искаженный Мир постоянно меняется, и там, где на карте обозначен Замок Свирепых Сипаев, сейчас может возлежать на окрестностях Черное Логово.

– Но мне не надо в Черное Логово! – с горечью простонал Кролик, чувствуя, что его снова обманывают.

– Вот и прекрасно! – обнадежил его Манай. – Из-за Искажений вы ни за что не попадете к Черному Логову, обозначенному на карте. Зато, есть некоторая вероятность, что вы набредете именно на Замок Сипаев, – сказал он.

– В этом есть доля оголтелой истины, – отозвался на это Кролик.

– Вот эта карта, держите всеми лапами. Нет более ценной бумаги во всем Искаженном Мире, – стал нахваливать Манай свою удивительную карту. – И это совсем не будет вам дорого стоить, – добавил он.

– Спасибо, – повторился Кролик, хватая карту. – Это не будет мне стоить для ровного счета ничего.

Кролик развернулся и пошел прочь от огромного спящего Биркуля и стремавшегося возле него Маная в сторону Черного Логова, намереваясь таким остапом попасть к Замку Страшных Сипаев, куда, по словам проницательного Бибы, направлялась три Искажения назад его милая Кролиха.

– Стойте! – испуганно зашептал Манай вслед Кролику. – А как же мое вознаграждение? Куда же вы! Еще шаг – и я разбужу Биркуля!

Манай шипел, подпрыгивал на месте, но закричать или отойти от Биркуля боялся, и вскоре Кролик совсем скрылся за розовыми валунами…

– Какая-то странная книжка, – заметила Наденька и вздохнула. – Может быть это пособие для психлечебниц?

Девушка легко поднялась с кровати, открыла две бутылки минеральной воды и выпила несколько стаканов зараз. Потом также задумчиво причесалась перед зеркалом, зевнула и снова нависла над книгой, как над аквариумом, стараясь разглядеть в нем что-то быстрое и красивое…

Когда пришло время надеяться, Кролик снова увидел свет в конце тоннеля. Кто-то простужено закашлялся за поворотом, ничем другим себя не обнаруживая, но потом неожиданно глумливо захлюпал носом и этого оказалось более чем достаточно: Кролик задрожал как осиновый кол, погруженный в грудь вурдалака.

– Остынь! Здесь уже были и искали до тебя, – разнесся под сводами лабиринта противный голос неопознанного Существа. – И ты будешь здесь. Здесь – навсегда!

– Опять меня опередили, – пожаловался Кролик и в седьмой раз нажал на курок парабеллума, приставленному ко лбу.

Но он опоздал – Биркуль, покружив по тоннелю, снова уснул…

– Такое ощущение, что это я уже где-то читала, – пробормотала Наденька с изрядной долей читательского негодования. – Передирают друг у друга одно и то же, а потом еще издают книги!

Возмутившись, она перелетела через несколько страниц, ухватывая следующую Ситуацию.

Кролик горестно и недвусмысленно заплакал навзрыд.

«Я очень долго шел по дороге и устал, – подумал он. – Но если бы я бежал, то устал бы еще больше…».

Внезапно для Кролика, на дороге показался Мермед, который ехал верхом на Оглоеде с обнаженным копьем.

«Вот, наверное, достойное Существо, – слишком громко подумал Кролик, – если оно ездит верхом на другом, тем самым оберегая мышцы своих ног!».

– Полудурок! – отчетливо вскричал подошедший Оглоед, который, к сожалению, слышал реплику Кролика. – Он ездит на мне с длинной и заостренной палкой, чтобы по МОЕМУ желанию прикопьить любого, кого Я увижу на расстоянии выстрела!

– Не стоит называть полудурком того, чьей половиной являешься ты сам! – быстро посоветовал Кролик.

– Зато он не умеет так стремительно бегать, как это делаю я, – продолжал гнуть свою мысль Оглоед. – Но я вовсе не хотел его обидеть. Я хотел обидеть именно вас! Это вы – полудурок! – расставил все возможные точки Оглоед.

– А я и не стану на вас обижаться, поскольку обидеть меня у вас все равно не получилось, – невозмутимо ответил Кролик и они познакомились.

«В Искаженном Мире нельзя погибнуть, как нельзя застрелиться, – вспомнил Кролик «Инструкции». – Если я буду с ними биться, то прольется немало галлонов крови, а для эпилога не найдется и нескольких фраз. Оставлю-ка я их лучше живьем», – решил он, теперь стараясь думать как можно тише.

– Теперь, когда мы познакомились и окончательно перешли на «ВЫ», мне будет проще проколоть вас, потому что я теперь вас хорошо знаю! – заметил Кролику довольный Оглоед.

– Тогда вам будет еще легче проколоть Мермеда, – возразил Кролик. – Его-то вы знаете и подавно ближе, раз он ездит на Вас со своей заостренной палкой.

– Как же я проколю Мермеда его же длинной палкой? – изумился Оглоед.

– Верно, – тут же согласился Кролик. – Тогда вам лучше побежать от меня! – посоветовал он.

– Но ведь у вас нет длинной заостренной палки! – заметил наблюдательный Оглоед.

– Мне вовсе и не нужна палка, – стал объяснять Кролик. – Я побегу за вами, а вы спрячетесь в Засаде и там подловите меня! А если у вас не получится это с первого раза, тогда вы просто устроите на меня Облаву, – сказал он.

– Это вы неплохо придумали, – похвалил Кролика впервые заговоривший Мермед. – В какой-то мере, нам будет даже жаль устраивать Засаду на такое смышленое Существо!

Мермед подстегнул Оглоеда своим волосатым копьем и они галопом скрылись из вида, чтобы затем скрыться в Засаде.

«Так бывает со всеми, кто даром копает яму для другого», – подумал Кролик и возложил свои стопы в совершенно другом направлении – в сторону уменьшения тени…

Тут Наденьке показалось, что ее взгляд просто приклеен к странице и она с большим трудом оторвала его от книги.

– Уф! А ведь он не такой полудурок и не так глуп, как старается себя преподнести, – заметила она. – Он провел злостного Оглоеда и молчаливого злодейского Мермеда в количестве двух экземпляров, а вместе с ними и меня – читателя… Я ведь раньше думала, что это Оглоед ходит с большим и длинным наконечником, а Мермед пасется сам по себе…

– Провести тебя мне не стоило никаких умственных затрат, – похвастался, вплывший в комнату, Кролик. – Я проведу любого, кто читает эти строки к самому лучшему психиатру…

– Тут-то ты и попал пальцем в навозную кучу! – улыбнулась Наденька. – Мой мозг вынесет любую умственную нагрузку и останется в девственно первозданном виде! Я сама частенько проводила наших дубоголовых мальчиков, делая всезнающий и все понимающий вид в тех ситуациях, где мне не было ясно ни дюйма!

– Бесспорно, это большая заслуга, – согласился Кролик, – но уже то, что ты говоришь сама с собой, говорит само за себя. Меня ведь нет, я – аморфен, я – искажен, я – весь в своем поиске.

– А что ты там ищешь? – спросила Наденька, но обнаружила, что Кролик и правда уже исчез.

Являлись ли тебе, читатель, Кролики во время чтения? Наденьке до этого – никогда. Потому она решила не говорить сама с собой, что говорило само за себя, а почитать, что же приключилось дальше.

На трюхнутой, томно утоптанной и начищенной до блеска дороге, ведущей в Черное Логово, Кролик повстречал идущих в обнимку Абраша и Абрамцу.

– Вы что-то ищете в Искаженной Мире? – поинтересовалась Абрамца. – У вас такой изможденный и глумливый вид, – пояснила она.

– Да, я потерял Кролиху, – согласился Кролик. – Вернее, она сбежала от меня, – пояснил он.

– Я бы никогда не сбежала от такого знойного существа и сама бы за ним охотно бегала, – охотно призналась Абрамца.

– Охотно верю тебе, – заметил Абраш. – Ты постоянно бегаешь за другими, вместо того, чтобы ухлестывать за мной!

Кролик, осматривая встреченных им путников, почесал за ушами.

– Не видели ли вы мою Кролиху? – спросил он.

– Никогда не ищите того, кто вам не принесет хоть какой-нибудь пользы, – тут же посоветовал Кролику сообразительный Абраш.

«Он находчив, но эгоистичен, – подумалось Кролику, – мне было бы интересно поговорить с ним, но это было бы совсем не интересно Абрамце…».

Завернув мысль, Кролик вспомнил Третий закон Искаженного Мира: «Никогда не соглашайтесь с Существами, с которыми вы не искали встречи. Никогда не знаешь, на что вы даете свое согласие».

– Никогда не советуйте другому Существу того, чего у вас нет! – сказал Кролик.

– Не следует брать для себя то, что тебе не по карману, – не к месту возразил Абраш.

– Не следует также возражать тому, кто с вами согласен, – отпарировал Кролик.

– Какой же вы умный! – восхитилась Абрамца. – Я бы хотела жить с вами, если бы не жила уже с Абрашем, – проворковала она.

– Одно другому не мешает, – признал Кролик. – Я тоже мог бы жить с вами, если бы не искал свою Кролиху. Но вот она жить вместе с нами не сможет, – пояснил он.

– Вы слышали новости Искаженного Мира? – сбил пылкие речи влюбленных Абраш, тем самым убив сразу двух метафизических кроликов. – Так вот, в Свипергайле взбунтовались капризные тифлисы, а в Байоркле умер спокойный и грозный Охохорь, а в Заболоченной Местности снова появился Биркуль в сопровождении Маная…

– Остановись, дорогой, – остановила Абраша Абрамца, – ты забываешь законы Искаженного Мира! Пусть умер Охохорь, пусть бунтуют тифлисы – что нам с того? Но если ты вспомнишь еще и Чекмаря, то он опять объявится в пойме пустыни Мутный глаз. Не следует придумывать плохие новости, – пожурила своего Любимца Абрамца.

– А вот моя новость, – сказал Кролик. – Кролик повстречал на пыльной дороге Абраша и Абрамцу, и они, поговорив о том, о сем, разошлись по своим делам – НЕ ПОВЗДОРИВ.

От всего предыдущего разговора у Кролика уже стали болеть уши и кончик языка, и теперь он всеми силами надеялся на свою уловку.

– Тогда прощайте, милый Кролик, – прослезилась Абрамца. – Ищите свою Кролиху и пусть она принесет вам счастье и много-много маленьких крольчатов!

«Этого мне еще не хватало, – злобно подумал Кролик. – Чтобы мне советовало существо, которое я вижу последний раз в Искаженном Мире!.. А, впрочем, иметь троих детей-кормильцев намного лучше, чем одну старую сварливую жену…».

– Советую вам, – посоветовал Абраш, – никогда не делать того, чего вы делать не хотите!

«Вот это хороший закон! – изумился Кролик. – Надо бы его запомнить и рассказать кому-нибудь при встрече, чтобы надо мной не смеялись и внимательно выслушивали мои советы…».

Кролик помахал Абрашу и Абрамце тремя лапами, свернул с просторной дороги и направился по тропинке, ведущей, по мнению Карты, к Черному Логову, надеясь таким вот Степаном добраться до Замка Свирепых Сипаев…

Наденька сходила еще за двумя бутылками и предалась незнакомому ей до этого кайфу. Подумайте только – бутылка (не минералка же!) и хорошая, толстая книга!

Невдалеке от расходящегося в стороны синего горизонта Кролик столкнулся нос к рылу со смешливой Улялякой.

– Какой вы смешной! – тут же сообразила она. – Хотите, я пойду с вами на Край Искаженного Мира? – спросила она.

– Со мной? – переспросил Кролик на всякий случай.

– Какой-то вы странный, – протянула Уляляка. – Разве здесь есть кто-то еще, кто попался в мою сеть? Мы здесь совершенно одни, – застенчиво сообщила она.

– Вы правы, – ответил Кролик, осмотревшись.

– Или, быть может, я не совсем нравлюсь вам? – подозрительно скосила глаза Уляляка.

– Вы мне понравились сразу, – нашелся Кролик и они познакомились.

– Так идем? – Уляляка достала из сумочки баночку фиолетовых чернил и облила себя с ног до головы. – Решено?

– Но скажите, зачем такие крайности, как Край Искаженного Мира? – взмолился в ответ Кролик. – Оттуда можно запросто выпасть и повредить себе что угодно, вплоть до вот этих славных ушей! Нельзя ли нам просто посидеть здесь, под пологом снежных шапок огнедышащего вулкана? – предложил он. И сердце Кролика билось.

– Какой вы настырный, – пожаловалась Уляляка. – Что это вы себе позволяете мне предлагать? – возмутилась она.

– Но я вам пока ничего и не предлагал, – оторопел Кролик.

– Вот и прекрасно. Тем более, что я уже согласилась! – обрадованно сказала Уляляка.

Она снова полезла в сумочку и вылила на Кролика грязно-зеленую жидкость для отращивания волос.

– Какой вы хотите чтобы я была: синей или зеленой, стройной или полной, упругой или податливой? – спросила Уляляка, пользуясь возникшим интимом.

– Теперь мне это уже безразлично, – сердито ответил Кролик, отряхиваясь. – Будьте какой пожелаете, только оставьте меня как можно быстрее в покое!

– Какой-то вы капризный, – заметила Уляляка. – Вы мне не кажетесь уже таким желанным.

– Это просто замечательно, – ответил Кролик.

И они распрощались.

Кролик мог бы еще много чего сказать беспардонной Уляляке. Он мог бы сказать, что по своей сути весьма морален, что он, собственно говоря, просто ищет свою Кролиху, и поэтому, времени у него в обрез, но, поразмыслив, он отказался от этой затеи, и направился в дремучие чащобы видневшегося справа Облысевшего Леса.

От прочитанных строк Наденька почему-то испытала восторг сентиментальности, а посему решила больше не пить из горла, а пользоваться стаканом. Сказано – сделано!

– Постойте, любезнейший, вы уткнетесь сейчас в Сько-Йропеня! – возбужденно прокричало какое-то Существо из умопомрачительного сооружения из бротенбрутов.

Кролик поднял голову и классифицировал Храндита, висевшего вниз головой на сплетенной им же паутине.

– Вы что-то сказали? – спросил он.

– Я говорю, что если вы будете так задирать голову, то моментально попадете в плистиграмму малой сибляции. И своих не сыщете!

– Я прекрасно вижу сам все то, что вы мне только собираетесь сказать, – обиделся Кролик. – Но мне непонятно, как вы можете говорить о том, в чем сами ничего не понимаете?

– Я и не собираюсь вам объяснять все это, потому что не смогу этого сделать! – засмеялся Храндит. – Эй, помогите мне, мне кажется, ОНА меня поймала!

Храндит вовсю задергался в своей паутине, брызгая во все стороны ядовитой слюной.

– Да что вы стоите пень пнем! – прикрикнул он на Кролика. – Лезьте ко мне сюда и делайте свое дело!

– Вы правы, – отозвался Кролик невозмутимо. – Я здесь не для того, чтобы возиться с каким-то Храндитом и разговаривать стихами с бестолковым Стипсом! Прощайте, паук!

Кролик вспомнил о своей Кролихе, с трудом оторвал взгляд от гипнотического Храндита и хотел уже зашагать восвояси, но Храндит отцепился и спрыгнул на землю…

Наденьке не понравилось имя – Храндит, и она опустила эту главу «к чертовой матери», как выразилась девушка.

– Не хватало мне еще Храндитов! – фыркнула она и отпила широченный глоток из горлышка.

Уже не стараясь, как ранее, на месте анализировать действия героев, Наденька перевернула парочку листов и снова углубилась в чтение.

Кролик оказался в Облысевшем Лесу даже быстрее, чем подумал там оказаться.

Неожиданно среди зарослей саблезубых растений Кролик заметил жующего и пускающего слюну Сько-Йропеня, вся шкура которого была утыкана шипами и метровыми иголками. Кролик попытался как-то обойти это, с виду безобидное, существо, но просторный Сько-Йропень каждый раз оказывался на его пути и Кролику волей-неволей пришлось с ним познакомиться.

– Куда это вы так спешите? – поинтересовался Сько-Йропень. – А, понимаю – к моей кормушке! Что ж, здесь вовсе неплохо, и я мог бы потесниться: голодный сытому – не помеха.

– Нет, спасибо. Я сыт этим по горло, – ответил Кролик, тем самым еще больше расположив к себе Сько-Йропеня.

– А что вы тогда здесь прохлаждаетесь? – спросил Сько-Йропень, переставая на мгновения жевать.

– Я ищу Кролиху, – ответил Кролик, привыкший к внезапным вопросам. – Не видели ли вы ее случайно? – спросил он.

– Я встречал ее здесь, – печально отозвался Сько-Йропень. – Она стояла возле вот этой кормушки, она буквально ела из моих рук, – стал вспоминать он.

– Когда это было? – вскричал Кролик взволнованно. – Где мне искать ее теперь? Что она говорила вам обо мне?

– Теперь это не должно иметь для вас ровно никакого значения. Дважды в один колодец, как в первый раз, не плюнешь, – сказал Сько-Йропень, доброжелательно глядя на Кролика. – Забудьте о ней, я вам советую… Слушайте, а вы были когда-нибудь счастливы? – неожиданно спросил он.

– Наверное. Когда я был счастлив, я, конечно, знал, что я счастлив. Но теперь, когда я глубоко несчастлив, я уже просто не помню, что было со мной, когда я был счастлив, – быстро пробормотал Кролик.

– Это плохо, что вы забываете самое хорошее, что с вами было, – по-отечески пожурил Кролика Сько-Йропень.

– Зато я забываю также самое плохое, – возразил Кролик.

– А это еще хуже, – заупрямился Сько-Йропень. – Из-за этого вы будете каждый раз попадать в одну и ту же ловушку, – пояснил он.

– Так что же с моей Кролихой? – поинтересовался Кролик.

– Она счастлива. Ей хорошо и без вас, – ответил Сько-Йропень.

– Ей не может быть хорошо без меня! – возразил на это опечаленный Кролик. – Ведь мне без нее так плохо!

– Как удачно! – воскликнул Сько-Йропень.

– Что вы говорите? – удивился Кролик.

– Вы просто забываете закон Искаженного Мира: если вам плохо, значит, кому-то сейчас хорошо! – пояснил Сько-Йропень, похрюкивая от непонятного возбуждения.

– Если так, – решительно сказал Кролик, – я не согласен, чтобы сейчас Кролихе было с кем-то хорошо!

– Что с того? Раз вы допустили какую-то ошибку – вы должны страдать, – не отступал Сько-Йропень. – Все подачки судьбы надо схватывать на лету! Существо, которое упустило свое счастье, должно страдать особо. Ничего тут не поделаешь, привыкайте теперь к страданию! Перенесенное страдание придаст вам силы для того, чтобы вынести новые и новые страдания, – заговорил он нараспев.

– Вы думаете так? – совсем уже смутился и опечалился Кролик, отчего Сько-Йропень просто просиял.

– Неужели я не смогу вернуть расположение Кролихи?

– спросил он.

– Да бросьте вы, это невозможно! – беспечно ответил Сько-Йропень, снова пуская на бротенбруты слюну. Но вы не расстраивайтесь! Утешайте себя мыслью о том, что если вам плохо, то кому-то, наоборот, хорошо! – восторженно возопил он.

– Скажите, а куда она все-таки пошла? – спросил Кролик.

– Мне бы ваши проблемы, – отмахнулся Сько-Йропень, обнаружив, что заросли бротенбрутов уже полностью им уничтожены. – В любом случае, я дал вам хороший совет, – напомнил он.

– Мне не нужны ваши советы! Мне надо знать, где я могу найти свою Кролиху! – напомнил ему Кролик.

– О чем можно говорить с Существом, которое не прислушивается к моим дельным советам? – обиженно пробурчал Сько-Йропень, отчего шипы на его шкуре вздыбились во все стороны. – Оставьте меня, заросли бротенбрутов кончились, теперь я в печали…

– Но послушайте! О чем вы говорили с ней? Как она выглядела? – зачастил Кролик, глядя на удаляющегося Сько-Йропеня.

– Гм. Гм. Гм, – пробурчал Сько-Йропень и заколдобил вдаль по пересеченной местности.

Так он и исчез с глаз Кролика, пользуясь тем, что Законы Искаженного Мира не позволяют окликать кого бы-то ни было дважды.

«Мы затаились, чтобы не перенять частицу чужого, ибо все чужое разрушает тебя самого, – печально подумал Кролик. – Чего-то мы не сказали друг другу – значительно важного и теперь уже невозвратимого. Неужели любому Существу безразличны страдания и боль другого? Будет слишком обидно, если они оставят меня наедине с самим собой, с моими мыслями и тревогами. Я ведь могу натворить черт знает чего!».

Так думал Кролик, негодуя на безразличие счастливого Сько-Йропеня и не подозревая, что недостатка в Знакомцах у него, право, не будет, и он будет даже тяготиться этим.

В раздумье Кролик стал прорываться сквозь заросли одичавших ландышей и подснежников, чтобы выйти, по его разумению, к Главной дороге.

Кролик развил уже довольно приличную скорость своих прыжков, когда вдруг встал, как втоптанный, наткнувшись на злопамятного Мопселя…

– Ух! – вздохнула Наденька, – Хорошо, что автор предупредил меня о такой страшной сцене. Терпеть не могу страшных сцен. А этот Мопсель, так он, наверное, злопамятен!

Наденька вздыхала и, знай себе, вращала страницы, пока не перестала встречать это имя.

Кролик бежал так быстро, как не бегал, бывало, от собственной тени. Он едва успевал различать извилины дороги, но в то же время продолжал работать извилинами спинного мозга.

«Эге, – подумал Кролик, – если так долго бежать, может Земля кончиться! Пожалуй, мне следует остановиться и подождать того, кто бежит за мной – и у него уже узнать дорогу. Потому что лучше один раз увидеть, чем семь раз испугаться.».

Из вороха разбуженной и раздраженно шелестящей листвы вылетел взмыленный до кончика хвоста Сипроминц. Заскользив на лапах, он пронесся мимо Кролика, но потом вернулся и остановился прямо перед ним.

– Это вы Кролик, за которым я бегу вот уже тридцать семь минут? – задыхаясь от бега, спросил Сипроминц.

– Я не знаю, сколько вы за мной бежите и как вас зовут, но Кролик – это я, – честно ответил Кролик.

– Это хорошо, – похвалил Сипроминц, – это хорошо, что вы так быстро и проворно бегаете. Давненько я так не бегал, – пояснил он свою мысль.

– Д-да что вы, – засмущался Кролик, – Я н-ни-когда до этого не замечал за собой такого… Но если вы просто хотели побегать, то я охотно посмотрю, как это у вас получается… Может быть я вас видел где-нибудь раньше, если вы так внезапно и стремительно п-побежали за мной? – спросил он.

– Не исключено, что вы меня уже где-то видели, но я вас не видел никогда. Только поэтому и побежал за вами, – ответил Сипроминц. – Но я не смог бы этого сделать, если бы вы не убегали от меня, – пояснил он.

– Это все, конечно, очень интересно, – заинтересовался Кролик, – но не так интересно, как вас слушать… Если вы Сипроминц, то я бы вам не советовал убегать от меня, – нашелся он.

– Я действительно Сипроминц, – сознался Сипроминц, – это даже написано у меня на лбу, – и он показал Кролику знакомую надпись.

– Тогда Я убегу ОТ ВАС, – сообразил Кролик. – Вы не будете теперь преследовать меня? – спросил он.

– Законы Искажения не позволяют мне этого делать, – пожаловался Сипроминц. – Ведь я уже видел вас, потому что РАЗГОВАРИВАЛ с вами, – вздохнул он.

– Наоборот, – не удержался Кролик, – вы говорили со мной, потому что ВИДЕЛИ меня!

– Вы думаете так? Позвольте с вами не согласиться, – Сипроминц устроился поудобнее на задних лапах и продолжал. – Я разговаривал с вами, ПОТОМУ ЧТО ужасно люблю за кем-нибудь бегать. Интересно, как бы я стал разговаривать с вами, если бы вы…

– Довольно, – отмахнулся Кролик, – это все мне и так ясно до близорукости.

Сипроминц непонимающе уставился на Кролика.

– До свидания, хотя мне лучше будет вас больше не встречать и не видеть, – сказал Кролик. – Я так ужаснулся, когда вы так отчаянно побежали за мной, что у меня отсырели патроны – и я не смог даже застрелиться! – заметил он.

– Если вы не хотите меня больше видеть, – посоветовал Сипроминц, – не следует мне говорить «ДО СВИДАНИЯ».

– Я говорю «До свидания», потому что уверен в том, что больше вас ни за что не увижу, – парировал уверенный в себе Кролик и направился по опарышной и манайной местности прочь от преследующего Сипроминца.

– А я уверен в противном! – крикнул вдогонку Сипроминц.

– Мне от этого противнее не станет, – отозвался Кролик и зашагал еще быстрее…

Наденька снова оторвала взгляд от книги, протерла платком глаза и заметила:

– Все-таки здесь что-то есть, но чего-то не хватает. Кажется, у всех подряд, не пропуская ни одного.

– Посчитай тогда уж и себя, – отозвался Кролик, присевший на ее плечо.

– Ты у меня еще поговори! Как дам книгой по голове! – пригрозила Наденька и перемахнула сразу через четыре страницы.

Розы были до того красивы, что от спеси превратились в кактусы.

«Так бывает со всеми, – подумал Кролик, – кто не ухаживает за другими».

Внезапно он обнаружил, что около него вертится вертлявая Ляляка-бомба.

– Я – Ляляка-бомба, – незамедлительно сообщила Ляляка-бомба. – Как вам нравится мое платье? – спросила она, держа свое шикарное платье на вытянутых руках.

– А я Кролик, – сказал Кролик, потеряв глаза.

– Но разве я спрашиваю вас, кто вы такой? – удивилась Ляляка. – Я только спросила вас о своем платье. Никогда не отвечайте больше того, что знаете, – побранила она Кролика.

«Она умна и великодушна, – сообразил Кролик, – мне было бы интересно иногда поговорить с ней, но более увлекательнее, наверное, с нею молчать».

– Может быть вы плохо воспитаны, – поинтересовалась Ляляка-бомба, – если не говорите вслух того, о чем думаете про себя?

– Но если я думаю про себя дурно, а говорю про вас хорошо, значит, я благовоспитан, – заметил Кролик.

– Вы должны не только хорошо думать, но и хорошо ДЕЛАТЬ. Чтобы было вам хорошо и мне хорошо, – поучительно сказала Ляляка.

– Вы плохо знаете законы Искажения, – усмехнулся Кролик, вспоминая лекцию занудливого Сько-Йропеня. – Если будет хорошо мне – будет плохо вам!

– Вы Искажаете законы Искажения, – возразила Ляляка. – Если будет плохо мне, не думаете ли вы, что вам будет хорошо? – улыбнулась она.

– Допустим, – ответил Кролик и согласно покивал ушами. – Я думаю, что если мы оба помолчим, то нам обоим будет весьма хорошо…

– Я готова молчать только в том случае, если вижу что-то ПРЕКРАСНОЕ, – объяснила Ляляка. – Я слышала, как бывает прекрасно решето звездного неба, ибо через него можно просеять падающие звезды… Я хотела бы, чтобы Кролик прямо сейчас вбил на кровле заката скворечник, чтобы поселить там радугу моих грез!..

Романтичная Ляляка-бомба обволакивала Кролика своим естеством и неизвестно чем бы кончился этот разговор и какой силы страсть бросила бы их в объятия друг друга, но тут заросли кактусов неожиданно отпрыгнули в сторону и на поляну стремительно ворвался Сипроминц.

– Это Сипроминц! – сказал обрадованный Кролик. – Я его встретил, когда убегал от него.

– Вы не могли его встретить, – заметила Ляляка, – если вы ОТ НЕГО УБЕГАЛИ!

– Ну вот, вы меня представили, – обиделся на Кролика Сипроминц. – Я, пожалуй, опять побегу за вами…

– Но ведь вы меня уже видели! – отчаялся Кролик. – Вы же сами совсем недавно так стремительно побежали за мной!

– Да-а, но я видел вас одного и не думал, что вы можете разговаривать с кем-нибудь еще! – наябедничал Сипроминц. – Вас я видел, а вот вас двоих вижу В ПЕРВЫЙ РАЗ, – заявил Сипроминц, напрягая устрашающие мышцы ног.

– Я – Ляляка-бомба, – сказала Ляляка-бомба. – Зачем вы ссоритесь из-за того, чего ни один из вас пока не имел? – удивилась она.

– А я – Сипроминц, – отозвался Сипроминц. – Я не стал бы ссориться с Кроликом, если бы он так вольготно не разговаривал с вами!..

– Но я же вас не спрашивала, как вас зовут, – побранила Сипроминца Ляляка. – Никогда не отвечайте больше того, что вы сами знаете…

Сипроминц, высунув розовый язык, стал внимательно слушать Ляляку, а Кролик был уже сравнительно далеко, неукоснительно двигаясь в сторону Замка Свирепых Сипаев.

– Видите! – простодушно закричал Сипроминц. – Он уже отказался от того, чем и не владел!

Но Кролик не стал ему ничего отвечать, а только пожал лапами и пошагал дальше.

«Не следует замечать недостатки других, если ты не собираешься их исправлять, – подумал он. – Я мог бы посоветовать Сипроминцу меньше бегать за мной и больше бегать за Ляляками, но ему будет приятнее, если он дойдет до этого сам…».

Не успел Кролик додумать свой неслабый Совет, как полил пробивной дождь. Капли были настолько крупными, что могли проломить голову, и настолько холодными, что под ними можно было превратиться в сосульку.

Но Кролику удалось перегнать тучу и добраться до Замка Свирепых Сипаев. К несчастью, в замке не оказалось не только Сипаев, но даже крыши и громоотвода.

Все-таки Кролик не стал вешаться из-за этого на первом попавшимся дереве. Это было опасно – молнии любят ударять по деревьям и разносить их в щепы.

Он осмотрелся и обнаружил, что на стене, прицепившись своими присосками, сидит нахохлившийся Свиняч. Увидев Кролика, новый Знакомец соскочил со стены и раскланялся, снимая свой академический головной убор.

– Вы боитесь громовой грозы? – мрачно спросил Свиняч, кутаясь в свой длинный плащ.

«Никогда не отвечайте того, о чем вас не спрашивают», – смекнул Кролик.

– Я не стал бы бояться того, чего не знаю. Но то, что я знаю, я уже не боюсь, потому что могу ПРЕДУГАДЫВАТЬ, – ответил Кролик. – Вы владелец этого обветшалого замка? – спросил он.

– Нет. Я просто здесь постоянно живу, – честно ответил Свиняч.

– Странно, – обронил Кролик. – Почему бы вам не быть владельцем этого замка, тем более, что вы в нем и так живете? – спросил он.

– Вы потрясающе логичны, – похвалил Свиняч, против правил не отвечая на вопрос Кролика. – А почему вы пришли в этот замок, если вы здесь НЕ ЖИВЕТЕ? – задал он СВОЙ вопрос.

– Я вообще Чужак в этом Мире, – ответил Кролик.

– В таком случае, советую вам как можно быстрее ассимилировать, иначе вас скоро выбросит из нашего Мира, – сказал Свиняч. – Почему бы вам не подыскать себе нового Любимца?

«В Искаженном Мире лучше советовать самому, чем выслушивать чужие Советы, – вспомнил Кролик и подумал: – Этот Свиняч не так глуп, как мне бы хотелось».

– Не говорите из зависти того, чего вы сами не испытали, – посоветовал ему Кролик. – Это правда, что это замок Ужасных Сипаев? – спросил он.

– О, да! И до чего же они ужасны! – в ужасе вскричал Свиняч.

– А как они выглядят внешне? – полюбопытствовал Кролик.

– Не знаю. На моей памяти их никто никогда не видел, – ответил Свиняч.

– Откуда же вы знаете НАСКОЛЬКО они ужасны? – поинтересовался Кролик.

– Это может представить любое Существо с достаточно развитым воображением, – миролюбиво отозвался Свиняч. – Никто не видел Сипаев, но разве это доказывает, что их нет? – пояснил он свою мысль.

– Тут я с вами прав, – согласился Кролик. – Гроза кончилась и я пойду дальше, – сообщил он.

– Я бы тоже пошел с вами, но боюсь, что вы меня не возьмете! – пожаловался Свиняч.

– Я бы взял вас с собой, если бы вы так не упирались! – пожаловался Кролик.

Он выбежал из Замка, в котором за академическими разговорами так и не смог узнать о судьбе своей Кролихи ничего нового…

– Какая все-таки интересная книжка! – наконец-то восторженно вскричала Наденька. – Как здесь все запутано и завуалировано! Прямо-таки детектив!

– Прямо может и детектив, – не стал спорить Кролик, делая стойку на своих ушах, – а если приглядеться сбоку, то вылитая фантастическая повесть; одна из тех, что продаются на каждом углу. В них тоже ничего не понятно и ни черта не связано. Как ты думаешь читают такие романы бедные читатели?

– Наверное собираются все вместе и читают вслух, как это делаем мы, когда изучаем «Инструкции по вождению звездолетов в открытом космосе», – предположила Наденька.

– Должен тебя огорчить, нормальные читатели этим не балуются, – возразил Кролик.

– А чем же они балуются? – спросила Наденька.

– О, у них много увлечений и они балуются самыми доступными, – отозвался Кролик. – Так и ты ищешь что-то доступное, не желая разбираться со сложным!

– Если так, то мне нет резона читать весь этот бред, – мстительно заявила Наденька.

– Не стоит принимать критику так быстро к сердцу. Тем более, что ты в комнате одна и это уже самокритика, – напомнил Кролик. – Вспомни, ведь ты разговариваешь сама с собой, потому что у меня хватает дел и в Искаженном Мире…

Наденька чертыхнулась.

Кролику было обидно, что в Замке с невразумительным Свинячем был Свиняч и не было крыши, отчего Кролик вымок до каждой клеточки. Но зато он укрылся от Громовой Грозы, не повесился на Первом дереве и не поимел встречу со Свирепыми Сипаями.

Кролик высморкался в кобуру и направился на Запад, потому что не смог придумать другого направления.

Вдруг из чащи низкорослых абириков и аявриков стремглав вынесся лохматый и выхохоленный Апропинс.

«Никогда не заговаривай в Искаженном Мире с Незнакомцами. Они пристанут к тебе сами», – вспомнил Кролик Сто тридцатую Инструкцию – и не ошибся.

– Здесь был ливень, поэтому я не мог познакомиться с вами раньше, – сказал Апропинс. – А теперь я не хочу этого делать, – добавил он агрессивно.

– Мне очень приятно, – заверил его Кролик, – что я не заставляю вас делать то, чего вы не хотите.

– И напрасно, – возразил Апропинс, – ибо, то что я хочу сделать – я сделаю, и вы мне помешать не в силах!

– Какие смертоубийственные угрозы! Но я умею защищаться, и я не боюсь вас! – отпарировал Кролик. – Порох в моих патронах стал снова сухим, и я могу теперь стрелять в кого угодно с трех шагов на выбор!

– Если вы кого-то не боитесь, это не доказывает, что вы сильнее его, – миролюбиво заметил Апропинс, опасливо отпрыгивая в сторону. – Не так уж сложно защищаться, когда на тебя никто не нападает, – обронил он.

– Вы правы, но не обязательно кому-то нападать, чтобы ты знал, что можешь дать ему достойный отпор! – сказал Кролик.

– Мы спорим с вами из-за пустяков, – простодушно заметил Апропинс. – А между тем, есть достаточно вещей, из-за которых Существа перегрызают друг другу глотки…

– Я знаю эти ВЕЩИ, – пробурчал Кролик, – но теперь обычно больше разговаривают, когда следует сразу же начать стрелять, – сказал он и стал медленно расстегивать свою желтую кобуру…

– Как это верно! – воскликнула Наденька. – Я бы хотела, чтобы из-за меня стрелялись.

– Разве ты вещь? – удивился Кролик.

– Разговор был не о вещах, как таковых, – оправдалась Наденька. – Они говорили, что за счастье и любовь надо бороться, а правду отстаивать…

– Ты читаешь между строк! – восхитился Кролик. – Но неужели я так умен, что ты находишь в моих словах то, чего там нет и не могло быть?

– В каждом разговоре есть второе дно и проницательный человек ныряет и достает его, – ответила Наденька.

– Прошу тебя, не ищи дальше ни дна, ни покрышки, – попросил Кролик, а Наденька, отбросив пару абзацев, продолжила увлекательное чтение.

Спасая свою жизнь от чем-то озлобленного Апропинса, Кролик бросился сломя голову через водоем, но ослонявился и чуть не утонул. Когда он выбрался на противоположенный берег, его поманила пальчиком Трахтанга.

– Если ты не хотел плавать, то зачем же ты полез в водоем? – поинтересовалась Трахтанга.

– Я хотел жить, – возразил Кролик, – но я забыл, что не умею плавать.

– Это очень полезно уметь делать, ПЕРЕД ТЕМ как залезать в водоем, – не успокаивалась Трахтанга.

– Еще более полезно уметь НЕ ЗАЛЕЗАТЬ в водоем, если ты не умеешь плавать, – подтвердил Кролик.

Они познакомились.

– Я умею вышивать салфетки и отращивать желающим рога, – похвалилась Трахтанга. – Умеете ли тоже самое делать вы? – спросила она.

– Этого я не умею, – признался Кролик. – Но по-моему, рога вырастают сами, и нет никакого смысла их специально выращивать, – заметил он.

«Кролик глуп и не осознает этого», – догадалась Трахтанга.

– Надо делать не то, что просто, а то, что ВЫГОДНО, – пояснила она.

«Она легкомыслена, поэтому красива, – смекнул Кролик, – надо что-нибудь сказать, чтобы не показаться грубым молчуном», – подумал он.

– За мной побежал Сипроминц, – сказал Кролик.

– За мной тоже много кто бегал, – парировала Трахтанга.

– И всем вы вышивали салфетки, а потом отращивали рога? – поинтересовался Кролик.

– Это довольно сложная штука, чтобы объяснить ее на словах, – пробормотала Трахтанга. – Не всегда можно вырастить Существу рога, но почти всегда ему можно испортить спусковой механизм противозащитной системы, – ответила она.

«Она в заблуждении, – подумал Кролик со злостью, – что ей ничего нельзя испортить!».

– Вы странно отвечаете на привязанность других Существ, – заметил Кролик. – А ведь они, возможно, любили вас более своего существования.

– Как один раз долбанешь, так сотню раз зазвенит, – отозвалась Трахтанга, – У каждого Существа любовь своя. Вы предпочитаете чтобы любили вас или любили вы? – спросила она.

– Я люблю, когда люблю я и любят меня, – с пафосом ответил Кролик.

– Как это вульгарно! – ужаснулась Трахтанга. – Любить должен один, чтобы другой в это время мог ему изменять.

– Но тогда первый больше не будет любить второго, – заметил Кролик.

– Значит он – подлый эгоист! – отрезала Трахтанга, – Вы, наверное, такой же эгоист, как и все прочие прохвосты. И я не буду любиться с вами, – заявила она.

– Какое поразительное единодушие, – изумился Кролик. – Я питаю к вам некие похожие чувства, если не сказать большего, – сказал он.

– Нет смысла говорить вам после этого что-то еще, – сказала Трахтанга, – я и так уже рассказала вам все, что вы знали и без меня. Для остального ищите себе подружку попроще.

– От простого один шаг до проблемного, – ответил Кролик загадкой.

– Но на прощанье по старой дружбе и из личного снисхождения я все же скажу вам то, чего вы еще не слышали, – не успокаивалась Трахтанга. – Кролик, вы – эгоист и подлец! Жаль, что я не успела отрастить вам рога – вы бы под ними загнулись! – прошипела она.

– Самка! – отозвался Кролик. – Я не возьму ни одной из ваших салфеток! – добавил он.

Все же Кролик обиделся и зашагал, смешно переставляя свои чувырлы, дальше…

«Похоже, она заигрывала со мной и, кажется, хотела соблазнить, – изумился Кролик. – Неужели в Искаженном Мире так мало Кроликов и так много баранов? Эге, не стоит попадаться в сети, когда впереди тебя ждут изумительные капканы!» – подумал он.

И Кролик, наперекор всему, улыбнулся…

– Мне все больше и больше нравится эта новелла, – призналась Наденька. – Но неужели здесь издеваются над девушками?

– Ни в коем разе! – незамедлил ответить Кролик. – Копни поглубже – здесь говорилось чуть ли не о вселенской Любви!

Наденька копнула поглубже и в своей глубине признала, что что-то в этом есть, но дальнейший анализ решила все-таки отложить до своей следующей влюбленности.

– Хотела бы я, чтоб до конца были такие глубокомысленные замечания, над которыми можно думать ночи напролет и ни до чего не додуматься, – сказала Наденька.

– До моего конца? – переспросил озабоченный Кролик. – Я искал в Искаженном Мире Кролиху и не желаю находить там для себя кончину даже из-за твоих романтических наклонностей!

Кролик нахохлился и надулся. У Наденьки не было времени, чтобы разбираться с настроениями Кролика, она и так уже опаздывала на вахту.

– Я не хотела тебя обидеть, милый Кролик, – извинилась девушка и вернулась к книжке.

«Когда тебя не обижают, лучше не обижаться, – подумал Кролик. – Если бы я все время обижался, у меня бы не осталось времени, чтобы обижать самому».

Кролик нешуточно задумался над этим, но тут, как семь мешков на голову откуда-то сверху свалился потный Нахарь.

– Я никогда не видел тебя, и ты, наверное, меня не знаешь, – сразу же заявил Нахарь, осматривая Кролика со всех сторон.

– В Искаженном Мире нельзя обращаться на «ТЫ» к посторонним, – пожурил его Кролик. – Мы не знаем друг друга настолько, чтобы неуважительно «Тыкать». Так можно просто запросто слиться друг с другом и потерять свою Сущность, – пояснил он.

– В таком случае следует познакомиться и начать «ВЫКАТЬ», – сообразил Нахарь. – Ты не скоро ТЫберешься из этой рощи, потому что это пустыня, – заметил он.

И они познакомились.

– Вы что-то ищете в Искаженном Мире? – спросил Нахарь после пристальной паузы.

– Я ищу свою замечательную Кролиху и никак не могу ее найти, – пожаловался Кролик. – Но когда я не искал ее, то есть, до того как я ее потерял, она просто лезла мне на глаза.

– Так бывает, – согласился Нахарь. – Может быть, тогда она сама попробует найти вас, если вам ее найти так сложно? – предложил он.

– Но тогда она будет искать меня, а найдет кого-нибудь другого, – вздохнул Кролик.

– Не трудно ошибиться в Искаженном Мире. Вы могли уже встретить свою Кролиху и обознаться, – предположил Нахарь.

– Тогда, слава Великому Магистру, я сделал то, что и следовало сделать. Я не стал бы жить с теми Кролихами, каких я видел в Искаженном Мире! – воскликнул Кролик. – Я встретил Михрюшу, Чекмаря и Гевгоя. Я разговаривал с Стипсом, который невыносимо разговаривал стихами, я устроил возню с Бибой, разбудил бестолкового Биркуля и стрелялся наперегонки с Мопселем. Я даже не растерзал Храндита и Пучеглазого Опарыша, и они отпустили меня живого. А Оглоед с Мермедом были совсем злодейские существа, они хотели устроить на меня Засаду! – отчаялся от своих воспоминаний Кролик.

– О, да, – согласился Нахарь. – До чего же они злодейские! – воскликнул он.

– Потом я встревожил Сипроминца, который, собственно говоря, немногим отличался от Апропинса, потому что был таким же воинствующим, – продолжал воодушевленный Кролик. – Правда, он был больше размером. Намного больше!

– О, как они оба воинствующи! – восторженно поддакнул Нахарь.

– Кто еще получше этих всех, так это Ляляка, – умилился Кролик. – Но мне, право, не понравилось ее платье.

– О, Великий Магистр! – простонал Нахарь. – Виданное ли это дело – оценивать платье, когда есть возможность оценить ноги!

– Неужели вы знаете кого-либо из моих Знакомцев? – смутился Кролик.

– Нет, я в первый раз о них слышу, – сознался Нахарь. – Иначе я не стал бы о них так отзываться, – добавил он.

– А как бы вы стали о них отзываться? – поинтересовался Кролик.

– Я бы просто-напросто позвал их по имени и они отозвались бы сами, – сказал Нахарь.

Вдруг заросли опарышей разъехались в стороны, и в пустыню Мутного Глаза вынеслись Биба с Ибиркой, Чекмарь с Имиреем, Уляляка с Кваперкотом, ну и все остальные многочисленные Знакомцы Кролика, упоминать которых становится, право, все более утомительным.

– Что вам всем здесь надо? – пронзительно закричал Кролик.

– Не следует забывать законы Искаженного Мира, – ответили хором Знакомцы. – Если вы не желаете видеть и общаться с нами, не следует, в таком случае, называть наших имен, – пояснили они.

– Я совершил оплошность, – сознался Кролик, опуская уши.

– Из-за нее мы бежали, как угорелые, забросив все свои дела! – сказали обиженно Знакомцы.

– Я не смогу разговаривать со всеми вами сразу, – объяснил Кролик, – поговорите пока сами с собой.

– Но тогда я не услышу того, что вы говорите мне, – пожаловался Кролику Нахарь.

– Но если они будут молчать, то им придется подслушивать то, что мне говорите вы, – пожаловался Нахарю Кролик.

– ВСЕ ЭТО ПРАВДА, – пожаловались Знакомцы.

– Может быть вы будете говорить им то, что хотите сказать мне, – предложил Нахарь, – а я буду подслушивать, – сказал он.

– Но как они ответят мне то, что захотите ответить мне вы? – в отчаяньи спросил Кролик.

– ВСЕ ЭТО ПРАВДА! – отчаялись Знакомцы.

– Идите и поговорите со мной обо мне без меня, – смекнул наконец Кролик.

И все знакомцы тут же растворились в зыбком и вязком тумане.

– Недаром говаривал мне мой учитель – ум хорошо, а мозги еще лучше, – вспомнил Кролик и улыбнулся.

– Слава Великому Магистру – они улетучились, – заметил Нахарь. – Кстати, а как выглядела ваша Кролиха? – спросил он.

– Она такая и такая, – показал лапами Кролик.

– О, как она похожа на меня, только глупее! – вздохнул Нахарь. – Как бы мне хотелось быть вашей Кролихой, – сознался он.

– Но у вас же нет даже такого платья, как у Ляляки, – удивился Кролик.

– Не в нарядах дело, – сказал Нахарь. – Их для того и одевают, чтобы потом снимать, – пояснил он.

– Но мне-то и снимать будет нечего, – сказал Кролик, распрощался с Нахарем и пошел дальше, потому что время его пребывания в Искажении было уже на исходе.

«Если я не ассимилирую, меня скоро выбросит из этого Мира, – вспомнил Кролик. – Кажется, пришло время принимать бездумное решение…».

Эта мысль пронзила Кролика на пол-дороге и он снова вернулся к Нахарю.

– Мы говорим с вами о тех вещах, в которых ничего не смыслим, – сказал он.

– Если бы мы уже знали обо всех вещах на свете, нам не о чем было бы говорить, – заметил на это Нахарь. – Кому интересно говорить одно и тоже? – добавил он.

– Я убежден, – сказал убедительно Кролик, – что это ты – моя Кролиха. Ты заговорила со мной на «ТЫ». Ты не знала Гевгоя, которого знаю даже я. И ты не ходишь с красивым платьем, но с некрасивыми ногами. За это я тебя люблю и уже не стану вешаться ни на первом, ни на последнем дереве. Мы возвращаемся, Кролиха!

– Как ты удрученно прав! – изумился Нахарь-Кролиха. – Дурачок, я не вернулась бы к тебе, если бы ты УЖЕ повесился на этих ослиных деревьях. Я по глупости убежала от тебя, но теперь довольна, что у тебя хватило ума и смелости, чтобы меня найти. Я рада, что у тебя хватило верности и упорства для столь опасного путешествия!

Они обнялись, чтобы слить свои деградиенты, и стали выходить из престранного Искаженного Мира…

Так Кролик обрел свое счастье с Нахарем, а Кролиха-Ляляка сошлась с Сипроминцем, но, впрочем, ненадолго, потому что вскоре он впервые увидел Бабуляку и, сломя голову, побежал за ней.

Только Кролик не узнал об этом, потому что ему не суждено было вспомнить о загадочном, туманном, заболоченном и непознаваемом Искаженном Мире. Почему? Потому что на этом, к сожалению, сюжет не кончается…

– По-моему эта новелла не так проста, как это может показаться неискушенному читателю, – заметила Наденька. – Взять хотя бы явление Знакомцев Кролика, когда он называет их имена. Какой удар по сплетням и разговорам о посторонних!

Наденька оглянулась, словно ожидая от Кролика поддержки, но ей никто не ответил – Кролик уже вышел из Искаженного Мира.

Девушка пожала плечами и продолжала:

– А как умело показано тягостное влияние этого Искаженного Мира! Сначала логика Кролика безупречна, его высказывания метки и остроумны, но постепенно его разум претерпевает полное искажение, и вот итог – Кролик переходит на логику Искаженного Мира и ошибается в выборе своей Кролихи, попадая под гнусное влияние и во влажные руки злодейского Нахаря… Как часто мы тоже ошибаемся в выборе!

Наденька вздохнула и отправилась на вахту, не подозревая, что никогда уже не увидит так странно попавшую к ней книжку. И будет она нажимать на разные кнопки, и смотреть на большие черные экраны, где мигают разнокалиберные звезды, постоянно проносятся искристые метеориты и другие космические твари, и никакого тебе стриптиза или иного удовольствия…

А теперь, если это вас не затруднит, мы еще раз вернемся к нашему отважному Кролику, поскольку эта история имела свое продолжение.

Безумство кролика.

С неимоверным трудом Кролик и Кролиха покидали Искаженный Мир.

Когда Кролик отбросил неустойку сибляции и умудрился все-таки слить воедино двужильную струну сознания и понятия, чтобы иметь правильное представление о Нормальном Мире, то обнаружил, что Нахарь-Кролиха все больше и больше искривляется по меридианам и переливается неправильными лучами Перехода Миров.

– Кролиха! – воскликнул Кролик, не отпуская ее руку, чтобы не потерять ее при Переходе. – Ориентируйся на потоки моего ослабляющегося Искажения!

Но Кролиха явно уже не могла что-либо поделать со своим изменяющимся сознанием и протоплазмой. Кролик с ужасом обнаружил, что уровни нежности и преданности его возлюбленной сползли намного ниже, чем это было возможно для безболезненного Перевоплощения.

В смятении Кролик застыл на одном месте, но времени не оставалось – отсос сибляции втягивал их обратно в Переход Миров. Тогда Кролик решился на весьма опасный, но единственно возможный поступок, чтобы не потерять свою Кролиху уже навсегда.

Он скачками продвинулся ближе к ее оболочке и собрал воедино всю сварливость и бестолковость своей возлюбленной. Чувства Кролихи легко перешли в помеченный участок тела и он окутал их плазменной волной малой сибляции. Дальнейшее произошло так быстро, что Кролик усомнился – правильно ли он выполнил «Инструкцию по эксплуатации Искаженных Миров и его Перехода».

Сгусток чувств вырвался из оболочки Кролихи и, извиваясь самыми невообразимыми окрасками, вспыхнул сверхновой. От неожиданности Кролик даже зажмурил глаза, хотя и предполагал, что произойдет нечто подобное. Он тут же приступил к использованию энергии новой звезды, чтобы выбраться с Кролихой из коридора Перехода Миров. Ему никак не хотелось возвращаться к Амиренцу, Сипроминцу и остальным Знакомцам, в общем-то неплохих тварей, но, право, до невозможности утомительных.

Кролихе стало немного лучше и он продвинулся еще на несколько Ступеней Перехода. Они выходили из Искажений! Кролик ликовал – еще немного и они окажутся в своем Мире, но потом он заметил, что Кролиха снова начинает расползаться.

«Не понимаю, – недоумевал Кролик, – почему она с таким трудом продвигается по Переходу?».

Он предпринял еще одну сибляцию, отмежевав активность и стремления Кролихи. Почти в ту же стадию Кролик понял, что совершил жестокую ошибку: в результате сибляции он образовал черную дыру, и не он использовал ее энергию, а она стала вырывать его и Кролиху из Перехода, причем, в Седьмое Подпространство, для которого Законы Миров вообще не писаны и откуда ни одно Существо не возвращалось.

Кролик еще мог бы выйти из Перехода, опираясь на баланс Восстановительного Соединения своей личности. Но Кролиха еще не производила такого Восстановления и теперь полностью потеряла способность принимать какие-либо решения.

Совсем потеряв голову от ужасного положения, в которое они попали, Кролик решился на третью сибляцию Кролихи. На этот раз он думал относительно долго, теряя драгоценные Стадии. Он собрал в пучок доброту и влюбчивость Кролихи и вновь сбросил связующие их узлы индивидуальности. Доброта и влюбчивость Кролихи яркой кометой осветила Переход Миров и сдержала влияние черной дыры. Вертясь волчком, комета противодействовала ей до тех пор, пока Кролик не воссоединил сознание и понятие Кролихи, сопоставив для ее интеллекта около десяти миллионов карт-бланков.

Теперь им было сравнительно просто выйти из Перехода.

Через несколько Ступеней Кролик, прыгающий впереди своей возлюбленной, уткнулся в Границу Перехода, которая со смачным и пронзительным всхлипом оттолкнула его назад.

Кролик по Инструкции продеградировал индукцию трансверсальности, перевел анацефальность побочных эффектов сибляции в третье неописуемое состояние и, взяв своевольный инградиент временной инсляции, разорвал с разбега сиюминутную мембрану Перехода. Ему оставалось совсем немного времени, чтобы проскользнуть через уже начинавшие затягиваться края граней.

Внезапно их охватила ирваленционная волна Выхода и поток Выстиргации абортажа выплюнул их из Перехода в Нормальный Мир. Ярко вспыхнуло созвучие Выхода, и Кролик разминулся со своим Сознанием…

Первая информация от реальности с трудом проникла в мозг Кролика, потому что он находился в совершенно пустынном пространстве и его не встревожило ни одно световое волнение, ни один звук. Кролик с удивлением огляделся вокруг и обнаружил рядом с собой Кролиху.

– Милый Кролик, – сказала она, – восстанови полностью свое личностное «Я» и отмежуйся от побочное™ Перехода.

Кролик в течение галактической секунды проделал это и довольно успешно, поскольку, когда он пришел окончательно в себя, сообщил Кролихе:

– Теперь я могу разумно судить обо всем произошедшем и даже делать некоторые предположения на будущее, пользуясь свойством причинности пространства.

– Как здорово! – восхитилась Кролиха. – Ты когда-нибудь научишь меня таким штукам?

– Подожди, – грубо оборвал ее Кролик. – Я знаю теперь, что ты не являешься моей Кролихой. Скорее всего, ты просто наглый и влажный Нахарь. Значит, я зря пробирался в Искаженный Мир, потому что так и не нашел то, что искал так долго и так упорно!

– Ты не потерял времени даром, – заверил его Нахарь. – Ведь в результате ты нашел меня!

– Зачем ты мне такой нужен! – с горечью воскликнул Кролик – Неужели ты можешь заменить мне Кролиху, ее женственность, обаяние, ее красоту? Что ты знаешь о ее нежности и привязанности?

– Не говори при мне всей этой девергенции, – вежливо попросил Нахарь. – Я имею обличье Кролихи и по-моему этого более чем достаточно…

– Как ты смеешь приравнивать Кролиху и ее обличив?! – возмутился каждой клеточкой Кролик.

– Я это делаю только с твоей подачи, – отвечал Нахарь. – Я объясню тебе этот момент даже несколько подробнее, чем ты сам этого хочешь.

В первую сибляцию ты решил заодно улучшить Кролиху, еще ни о чем не подозревая, поскольку при Переходе ты был несносно глуп. Ты отбросил ее своенравие и чреватую для тебя логику, назвав их сварливостью и глупостью. Ты просто без всякой жалости обобрал ее чувства! Ты пытался сделать ее такой, какой она тебе больше подходит.

Потом ты лишил ее самостоятельности и неудовлетворенности, чтобы иметь над ней определенные преимущества. Еще бы! Легко ли тебе было бы командовать бедной Кролихой, если она не потерпела бы твоего самодурства и деспотизма!

И, наконец, ты принес в жертву все лучшее, что было у твоей подруги – ее доброту и способность к любви, на которую ты так упираешь в нашем разговоре…

– Ты же прекрасно знаешь, что иначе я не смог бы спасти свою Кролиху и она навсегда бы осталась в злосчастном Искаженном Мире! – воскликнул, приводимый в бешенство, Кролик.

– Она и так там осталась, – улыбнулся Нахарь.

– Как ты можешь измываться над самыми святыми и чистыми побуждениями!..

– Это и говорит лишь о том, – не унимался Нахарь, – что тебе не нужна была Кролиха как существо. Она интересовала тебя только как оболочка, необходимая, не знаю уж для каких, твоих низменных надобностей…

Любое любящее Существо оставило бы Кролиху в Переходе, только бы не покушаться на ее чувства, ее индивидуальность. Ты не любишь и никогда не любил Кролиху, как таковую. Иначе бы ты не спутал ее со мной и узнал бы в любом из обличий, и с любыми повадками. Ты ни в чем не заподозрил меня даже при Переходе, пребывая в глубокой уверенности, что я и есть Кролиха. Скорее всего, тебе было просто наплевать на это.

А ведь я с таким трудом выходил из Искаженного Мира только потому, что имел чужое для себя обличие и был занят его сохранением. Тем более, что я родился в Искаженном Мире и мне труднее было его покинуть, чем тебе в него войти.

– Я не собираюсь спорить с тобой, – сказал Кролик уже более спокойно. – Я бы тут же вновь вошел в Искаженный Мир, если бы имел право еще раз это сделать. Но твои мысли открыли мне глаза, и я понял, что действительно не люблю Кролиху, поэтому-то и не опечален своим бессилием… А теперь прощай, и я буду рад, если навсегда…

– Не думаешь ли ты, что я выходил из Искаженного Мира только для того, чтобы покинуть тебя? Нет уж, там действительно нет ничего хорошего. Я давно мечтал о каком-нибудь Пришельце, который бы взял меня с собой в Нормальный Мир и там бы ухаживал за мной. Теперь я всегда буду рядом с тобой и ты вскоре забудешь о своей Кролихе…

– Боюсь, что это невозможно, – покачал головой Кролик. – Прощай. И не проси меня писать тебе письма.

– Берегись, мой милый Кролик, – зловеще прошипел Нахарь. – Ты обобрал меня при сибляциях, но я еще располагаю мстительностью, коварством, наглостью, безжалостностью и остальными качествами, присущими данной Ситуации…

– Это меняет наши отношения, – сказал Кролик после тяжких раздумий. – Ты сбил меня в поисках Кролихи и ты поплатишься за это. Ты Чужак в нашем мире, Нахарь, а здесь Чужаков не любят. И если ты имел преимущества передо мной в Искаженном Мире, то здесь ты ничтожен и мал, как противник. В вашем Мире нельзя убить живое, ибо оно тут же изменится и перейдет в другое состояние. Здесь же все иначе. Здесь убивают Существ для забавы, без веских на то причин…

– Охотно верю, – ответил Нахарь беззаботно, не понимая куда клонит Кролик.

– Я советую тебе очень хорошо подумать, прежде чем вставать на моем пути! – сказал Кролик, процитировав фразу из когда-то виденных им Мелькающих Картинок.

– Ты не в силах уничтожить меня, не поступившись в чем-то собой! – самодовольно возразил Нахарь.

– Я не пожалею для этого самого дорогого, что может быть у Существа – его разумности, – заявил Кролик и это была его последняя разумная мысль.

Кролик спроектировал свой разум на плоскостопие условностей и сконцентрировал катеты в направлении Нахаря с помощью иллюзионной постоянной смерцевания. Нахарь задрожал так, что громыхало на несколько тысяч миль в окрестностных пространствах. Со свойственной ему проницательностью он сразу же сообразил, что Кролик не собирается брать его на испуг или просто шутить. Но что именно происходит сейчас в недрах сознания Кролика, он мог только догадываться.

Напрасно было пытаться скрыться от гнева разъяренного Кролика – Нахарь подозревал, что разумность Кролика достигает значительных размеров и радиус ее губительного действия скажется на нем и при бегстве.

«Смогу ли я остановить его, если скажу, кто из встреченных им Существ действительно был Кролихой? – подумал Нахарь. – Поверит ли он этой черной правде?».

Нахарь хотел еще что-то додумать, но тут Кролик импульсом собранной энергии в одно касание испепелил его, не оставляя ни малейших останков. Кролик не мог уже по достоинству оценить этого поединка, потому что он был теперь совершенно безумен.

Кролик посмотрел вокруг и тут же глупо улыбнулся, сохраняя на своем лице эту улыбку постоянно. Он не знал в каком месте он прорезал пространство, когда выходил из Искаженного Мира. Соответственно, он мог только догадываться, в какой стороне находится его родная планета.

Кролик несколько раз входил в Нуль-Пространство и выскакивал в другом месте, но как и раньше незнакомом. Наконец, он обнаружил какой-то полыхающий с одного конца ящик, летящий прямо на него с невообразимой скоростью.

«Если бы я вынырнул из Нуль-Пространства позднее, то это сооружение могло бы удариться об меня – и сломаться», – подумал Кролик.

Он отплыл немного в сторону и пропустил мимо летящую конструкцию. Его заинтересовали раскаленные сопла и голубизна вырывающегося пламени. Кролик несколько раз входил в Нуль-Пространство и выходил из него, чтобы осмотреть звездолет «Горячий Утюг» со всех сторон.

«Здесь я мог бы узнать дорогу», – подумалось Кролику, когда звездолет в очередной раз пролетел мимо него.

«А почему бы мне не изучить его более пристально?» – спросил он себя, когда звездолет пролетел мимо него опять.

И Кролик вошел в него.

Надо ли говорить, что через два часа из-за того, что второй пилот заговорился с Кроликом, «Горячий Утюг» попал под влияние черной дыры и «вынырнул» в другом Подпространстве только через несколько лет…

А ведь так оно и получилось…

С тех пор Кролик входит во все звездолеты, которые встречаются на его пути, чтобы поговорить по душам с астронавтами. Если вы астронавт, лучше сразу сделайте вид, что вы глухонемой. Не отвечайте на его глупые вопросы и не слушайте его загадочных ответов. Его нельзя уничтожить, но во всем остальном он безобиден.

Так что, если вы стоите у штурвала и к вам в рубку вваливается Аморфный, Глуповатый и Лопоухий, знайте, это он, Кролик, и разговаривать с ним чрезвычайно опасно!

(Автор сообщает, что заключительные новеллы «Бутафории» – «Кролик среди Чужаков», «Побег Кролика из Черной Дыры» и «Сияние Кролика» будут изданы вместе с романом «Исчадия Звездного Ада», составной частью которого они являются.).

КОКТЕЙЛЬ «ЗОМБИ». (АНОНС одной увлекательной повести).

Этот разговор происходил в Англии совсем недавно.

– Слушайте, господа, внимательно, – сержант Дигер поднял руку и положил ее на Библию. – Я буду говорить только правду и ничего кроме вышеозначенной правды!

В комнате расположились в креслах двенадцать мужчин. Сержант был тринадцатым и это его немного смущало. У всех остальных были офицерские знаки отличия и мешки под глазами. Только у сержанта под рукой была Библия.

– Итак, я шел по улице, где жил господин аптекарь, и нашел поверженное тело, ему же принадлежащее. Я осмотрелся вокруг и не заметил ничего такого, что нам обычно не нравится. Итак, я наклонился над телом…

– Сержант, – подал голос майор Кубли. – Нельзя ли говорить более понятно? Вы же понимаете, что господа из министерства заинтересованы в том, чтобы все понять как следует.

– Как прикажете, – ответил сержант, отбросив в сторону Библию. – Короче, этот мужик был мертв, но руки и ноги его постоянно двигались. Вот так.

Сержант показал, как двигались руки и ноги покойного аптекаря.

– Мало того, из его груди вырывался хриплый стон, – сержант изобразил стон бывшего аптекаря. – Легко понять мое недоумение, господа, когда я осознал, что передо мной зомби!

– Зомби? – переспросили господа из министерства.

– Ну да! Недавно я прочитал одну книжонку, там были совершенно четко описаны все симптомы.

Господа из министерства достали носовые платки и обмакнули головы. «УФ!», – сообщили они свое мнение.

– Нет, вы послушайте! – стал горячиться сержант. – Почему вы мне не верите? Все это – чистая правда! Это очень таинственная история!..

И он ее рассказал, но ни одна газета ее тогда не напечатала. А потом зомби стали появляться уже среди русских. И никто до поры до времени не знал, когда это все началось и почему нормальные, приличные люди становятся зомби.

События переносят наше внимание в Москву 1992 года.

Было жарко так, что в лесах самовозгорался торф, а известный литератор Нестор Бегемотов большую часть времени проводил в ванной.

– Алло! – звонил он по большому черному телефону из ванной. – Это кто?

– А кого вам надо? – грубо отвечали ему.

– Не умничай! – злился Нестор. – Если ты такой умный, попробуй пройти сквозь стену!

– А! Это ты, что ли, Нестор? Как поживаешь? Бороду сбрил? – отвечал абонент.

– Бороду сбрил, поживаю нормально, – отзывался Нестор, свободной рукой пуская по воде круги. – У тебя ямайского рома нет? Я хотел коктейль сделать.

– Рома нет, но на коктейль я приду. А что за рецепт?

– Из книжки. Издательство «Дуремар» выпустило. Коктейль «Зомби» называется, – охотно отвечал Нестор. – Если рома нет, то возьми водки. Бутылки две. Хорошо?

– Даже если и не «хорошо», разве от тебя отвяжешься?

– Заметано, – говорил Нестор и бросал трубку.

Вот так он провел свое утро. А вечером к нему «завалились друзья и каждый принес с собою портвейн, чтоб не тратить времени зря». Это, в общем-то, цитата.

Друзья Нестора были из тех, по ком стонут многочисленные поклонницы. Пришли поэты, писатели, издатель Борис Леонтьев, музыканты разные, Валера Рогалик и даже один фининспектор (куда теперь деться от фининспектора?).

Все уселись за стол и во главу стола посадили Пашу Асса, у которого как раз и нашелся припрятанный ямайский ром (Асе недавно ездил оттянуться на Гавайи и купил там этот ром, вывезенный из Тамбова). Все разговаривали чрезвычайно громко и вовсю шумел телевизор, но как только его захотели выключить, Асе вскочил, как на пружине.

– Во, слушайте! – зычно прозвучал он и предостерегающе поднял руку.

Диктор центрального телевидения сообщил:

– Вниманию тех, кто изготовляет коктейль «зомби» по рецепту из переводной книжки, выпущенной в свет издательством «Дуремар». Как показало расследование специалистов Великобритании, человек, отведавший коктейль по этому рецепту, через две недели становится самым натуральным зомби. Теперь послушайте симптомы этого трагического заболевания…

Диктор стал выкладывать все, что ему известно из компетентных источников, а все собравшиеся возопили от ужаса. Разумеется, каждый втихоря уже отведал нового коктейля, но никто не хотел в этом признаваться. Все кричали о том, что еще не успели поднести стакан к губам, а некоторые, что только пригубили коктейль и сразу же выплюнули обратно.

Больше всех бесновался музыкант Карамелькин. Ему очень не хотелось становиться зомби, больше чем кому бы то ни было. Недавно дела его фирмы пошли в гору, и заболеть таким образом, да еще с такими симптомами было бы очень некстати.

– Есть ведь какое-то лекарство! Нас должны вылечить! – надрывался он.

Диктор, между тем, послушно отвечал на его вопросы:

– Пока не известно как вылечить человека, зараженного вирусом «Зомби», но ходят слухи, что племя джанги из Центральной Африканской Республики успешно лечит подобные заболевания по методике Буду…

Паша Асе подскочил к телефону и быстро заказал два билета до ЦАР. Через минуту все остальные тоже заказывали билеты на самолет и стали снимать по модему Нестора деньги из банков.

Одиннадцать поэтов, писателей и музыкантов, сам Бегемотов и плюс вездесущий фининспектор по фамилии Кабанчик решили встретиться завтра с вещами на взлетной полосе «Шереметьева» и самим решить свою судьбу.

Так и началась эта увлекательная история о необыкновенных приключениях вышеописанных и неуказанных лиц в центральных дебрях Африки. Об этом вы прочитаете в книге «Алкогольные Зомби», которая будет издана издательством «МиК» в 1995 году.

Хочется верить, что книжек хватит на всех желающих.

ИМПОТЕНТ. Роман без вольностей.

Глава первая.

Профессор – импотент.

Профессор Арнольд Швацц был простым американским импотентом. Читателю, наверно, известно, что в США полным-полно разных гомосексуалистов, лесбиянок, зоофилов, некрофилов и прочих граждан. Много там и простых импотентов, хотя не каждый из них профессор. Большинство из американских импотентов вообще не имеют ученых степеней, но зато организуют для себя клубы по интересам, где проводят свой досуг за бильярдом или покером, не опасаясь, что какая-нибудь нахальная блондинка или брюнетка помешает им отдыхать.

Арнольд Швацц не состоял членом ни одной из многочисленных организаций американских импотентов, поскольку тщательно скрывал свой недуг. О нем, правда, все знали, и профессор испытывал от этого еще большие неудобства.

Профессор Швацц был дважды лауреатом престижных премий, переписывался со многими научными светилами и авторитетами из разных стран мира, но жизнь почти каждый день преподносила ему все новые огорчения. Боже, что он испытывал, когда на улице или в супермаркете ему подмигивала смазливая блондинка, но он не мог пойти за ней следом и познакомиться. Каково ему было, когда лаборантки, не стесняясь, примеряли при нем нижнее белье или щебетали о мужских достоинствах своих любовников? Коллеги по работе почти в открытую посмеивались над бедным профессором, подкладывая на его стол порнографические журналы. И даже патрон Швацца, президент корпорации «Био-робот-сплав» Джек Фондброкер каждую пятницу отпускал остроту, которая неизменно вызывала гомерический хохот сотрудников, желающих понравиться своему боссу:

– Мы с ребятами решили завтра повеселиться, пригласим девочек, устроим пикничок, но вам, Арнольд, это ни к чему, поэтому, если хотите, можете поработать в лаборатории…

Но самым неприятным для профессора было остаться в конце рабочего дня наедине со своей секретаршей Мэри и вымолвить:

– Мэри, дорогая, выключи в лаборатории свет и… иди домой.

– Конечно, профессор, до завтра, – отвечала Мэри, отпуская Шваццу ослепительную улыбку, от которой у любого другого мужчины немедленно появилось бы желание познакомиться с этой длинноногой, жгучей брюнеткой как можно ближе.

Мэри ускользала за дверь, а профессор еще долго оставался сидеть в своем кресле, размышляя о горькой судьбе одинокого импотента. А между тем Арнольд Швацц был еще не стар – недавно ему исполнилось сорок три года. Всю свою жизнь он упорно занимался изучением биологии, химии и кибернетики, и стал во всех этих областях науки незаурядным специалистом. В корпорации «БРС» Арнольд Швацц возглавлял лабораторию по созданию нейрокомпьютеров нового поколения. Годовой доход профессора был таким, что ему позавидовал бы любой из неимпотентов.

Другой человек на месте профессора Швацца давно бы уже смирился с тем, чего он не может, и стал бы пользоваться удовольствиями, которые ему доступны. Такой человек, вероятно, был бы вполне счастлив. Но этот человек не был Арнольдом Шваццем.

Начиная с двадцати лет, когда молодой студент впервые не смог ничего сделать с женщиной, которую подцепил в ресторане, все мысли, мечты и грезы Арнольда были заняты одним – стать нормальным мужчиной, способным иметь интимные отношения с симпатичными женщинами, жениться на одной из них и нарожать с десяток маленьких Арнольдов, Бенов и Тедов.

Чего только не перепробовал профессор, чтобы излечиться от своего недуга! Несколько раз Арнольд обращался к докторам, но, столкнувшись с таким таинственным случаем, те сочувственно разводили руками. Затем последовала очередь экстрасенсов, знахарей и даже колдунов, но и эти шарлатаны не смогли добиться успеха. После лечебных сеансов Арнольд Швацц чувствовал себя еще более несчастным импотентом, чем был раньше, потому что услуги специалистов требовали определенных расходов, а надежда на выздоровление становилась все более призрачной.

Наконец, профессор решил сам найти средство от импотенции и в течение последних десяти лет вплотную занимался этой проблемой, что, впрочем, никак не сказывалось на его основной работе: Арнольд Швацц по-прежнему оставался ведущим специалистом в корпорации Джека Фондброкера.

– Мой отец Арнольд фон Швацц лечил от импотенции самого Адольфа Гитлера, – размышлял профессор, вертя в руках свое позолоченное пенсне. – И уже почти вылечил, ибо известно, что перед смертью фюрер женился на Еве Браун. А ведь отец был простым врачом! Так неужели я, профессор, лауреат двух престижных премий, не смогу создать пилюли, излечивающие от импотенции?

Создание заветной пилюли подходило к концу, и видимо поэтому профессору становилось все труднее сдерживаться при язвительных шутках сослуживцев, которые почему-то становились все более оскорбительными.

Наткнувшись однажды при работе со своим компьютером на программу, которая начала выводить на экран непристойные картинки, Арнольд Швацц, наконец, рассердился окончательно и решил проучить окружающих.

Глава вторая.

Первый эксперимент.

У профессора, который знал о кибернетике и биологии больше, чем двадцать других профессоров вместе взятых, давно уже появилась идея создать биоробота, железного внутри и похожего на человека снаружи.

– А почему бы не совместить полезное с приятным? – спросил сам себя профессор и на полгода заперся в своей лаборатории.

Через год они вышли оттуда вдвоем – профессор и еще один такой же, но полупроводниковый.

Этот робот был похож на своего создателя, как два утюга одной серии. Только одна весьма важная деталь отличалась невероятной активностью и размерами. К тому же, робот никогда не уставал и мог все свое время посвятить женщинам. Для этого он и был предназначен.

Свое детище профессор назвал «Арни», потому что именно так звали профессора в детстве. В голове робота находился супер-компьютер, содержащий массу полезной информации, способный почти молниеносно обработать любую ситуацию и выдать рекомендации, что роботу следует делать, какие слова и жесты использовать. В компьютере находилось содержимое всех порножурналов, пособий, энциклопедий и книг по сексу, которые профессор смог достать. Но и это не все! Робот был самообучающийся и мог пополнять свои знания, совершенствовать свои возможности, постепенно «очеловечиваться».

Кроме черт профессора Швацца, ученого с мировым именем, у Арни был приятный, обворожительный голос и магнетические глаза, испускающие специальные лучи, открытые профессором. Эти лучи гипнотизировали женщину, как удав гипнотизирует кролика. Арни мог сказать женщине комплимент так, что она не сочла бы это за лесть. Взяв объект трепетно за руку, он пускал неуловимые импульсы, специально рассчитанные Шваццем, и они заставляли женщин волноваться и дрожать от неудержимо наплывающей страсти.

Об Арни можно было бы написать десятки диссертаций, и одну из них профессор уже написал. Но он не торопился ее опубликовывать, как и рассказывать кому-либо о созданном роботе. Нет! Сначала он с помощью Арни заставит говорить о себе, как о пылком и страстном мужчине! Именно в этом и заключался план Арнольда Швацца.

Профессор начал внимательно осматривать созданного им робота и, довольный собой, улыбался. Казалось, что в Арни нет ни одного недостатка! Не сразу внимание профессора привлек стук пишущей машинки из соседней комнаты.

– Ага! – сообразил профессор. – Это же Мэри, моя секретарша! Вот и объект для испытания нового прибора. Ну, давай, Арни, не подкачай!

Арнольд Швацц похлопал обнаженного робота по плечу и запустил его в комнату. Арни был только что сделан, а потому гол, как полено, не считая пенсне, которое входило в комплект поставки.

Тут же удары по клавишам прекратились и послышался вскрик секретарши. Профессор приник к замочной скважине и увидел, как Мэри с изумлением смотрит на приближающегося к ней голого мужчину.

Арни быстро подошел к девушке и взял ее за руку.

– Я давно хотел сказать вам, Мэри, что у вас необыкновенно красивые глаза. И губы красивые. И грудь, – робот сопровождал слова действием, целуя трепещущую от его прикосновений девушку и расстегивая на ней блузку. – А ваши ноги – это просто совершенство!

– Как же… мистер Швацц, – пролепетала Мэри, – я полагаю…

– Здесь полагаю я! – внушительно сказал Арни и повалил девушку прямо на пол.

Мэри застонала, профессор выпрямился и вытер струившийся по лбу пот.

– Работает! – прошептал он и засек на часах секундную стрелку.

Через восемь секунд из-за двери послышался восторженный вопль:

– О, профессор!

Арнольд Швацц перевел дух. Теперь никто не посмеет назвать его импотентом!

Наконец, робот вышел, и профессор приказал ему спрятаться в шкаф. Потом он заглянул в комнату. Полураздетая Мэри лежала на полу и сладостно постанывала с видом полного удовлетворения. И не мудрено! В робота были заложены все необходимые сведения для достижения успеха даже с самой холодной женщиной.

– Ну как, Мэри?

– О, профессор! – воскликнула секретарша. – Это было так прекрасно! Такого со мной еще никогда не случалось! Почему мы не делали этого раньше?

– Дел было много, – скромно улыбнулся профессор. – Но теперь мы исправим это упущение! В конце концов, работа – не самое главное в жизни талантливого ученого.

Глава третья.

 Вечеринка мистера Фондброкера.

Итак, после этого вечера Мэри будет смотреть на него другими глазами, думал профессор Швацц. А так как женщины не умеют хранить тайны, то скоро половина корпорации будет знать о том, что Арнольд Швацц вовсе не импотент. Теперь он не услышит больше мерзкого хихиканья своих сотрудников, теперь они будут ему только завидовать. Уже одна мысль об этом радовала Арнольда.

Профессор извлек робота из шкафа, накинул на него лабораторный халат, надел черные очки и покинул здание корпорации через запасной выход, чтобы ни на кого не наткнуться.

Швацц посадил робота в старенький «Форд» и поехал домой.

– Хорошая сегодня погода, не правда ли? – бархатным голосом телевизионного диктора осведомился Арни с заднего сидения. – Кстати, после бурного секса неплохо бы закурить сигару…

– Я не курю, – бросил профессор.

– Напрасно, – Арни томно закатил глаза. – Я бы на вашем месте покурил.

– Арни, помолчи пожалуйста! Мне надо подумать.

– Молчу, – покорно согласился Арни и сделал вид, что заснул.

Мчась по пустынным улицам вечернего города, профессор Швацц размышлял о том, что делать дальше. После успеха проведенного эксперимента с Мэри, в нем заиграло тщеславие. Теперь для того чтобы окружающие заговорили о нем с уважением, профессор был готов даже на скандал.

Сегодня вечером мистер Фондброкер, как всегда по пятницам, пригласил его на вечеринку. Упускать такую возможность было нельзя.

Профессор уже давно наметил объект для своей первой любовной связи – некую Джейн Блензи, которая работала у профессора Паркера в Отделе Развития. Недавно она разошлась с мужем, любовника, по сведениям профессора, еще не завела и потому представлялась Шваццу легкой добычей для неотразимого Арни. Конечно, теоретически Арни сможет обольстить любую женщину, даже актрису Голливуда, в этом профессор не сомневался, но сначала роботу надо набраться практического опыта, начав с чего-то поскромнее. А, кроме того, лет пять назад Джейн была влюблена в Арнольда Швацца, повсюду бегала за ним и отстала только тогда, когда узнала о его недуге.

Остановившись возле своего двухэтажного коттеджа, профессор и Арни быстро прошли в дом. Робот тут же уселся в кресло, а Швацц открыл бар и налил себе виски.

– Я всегда пью виски именно этой марки, – изрек Арни. – Виски утоляет жажду.

– Меткое наблюдение, – сказал профессор, доставая из шкафа выходной костюм. – Одевайся!

Робот быстро облачился в лучший костюм профессора. А тот в это время надел рыжий парик, наклеил усы и переоделся в недавно купленные джинсы и пуловер, чтобы его никто не узнал.

Они встали перед зеркалом. Арни был вылитый профессор Арнольд Швацц, известный ученый, а рядом с ним стоял рыжий, похожий на немца, мужчина, в котором профессор с большим трудом признал самого себя.

– Отлично! – молвил Швацц и достал фотографию. – Теперь, Арни, смотри и запоминай. Твой объект – вот эта женщина. Постарайся затащить ее в одну из комнат и там сделай с ней то, для чего создан.

– С удовольствием, сэр! – отчеканил робот и тут же поинтересовался приятным баритоном: – А как имя этой удивительной и красивой женщины?

– Не перебарщивай, – поморщился профессор, – не такая уж она красавица.

– Любая женщина по-своему красива, – душевно возразил робот.

– Ее зовут Джейн Блензи. Она работает у профессора Паркера.

– Вас понял, хозяин.

Профессор рассчитывал появиться на вечеринке вместе с роботом, чтобы самому проследить за ходом нового эксперимента. Народу там будет больше сотни, вряд ли кто-то спросит, кто он такой. Но на случай какой-либо неординарной ситуации Швацц положил в карман передатчик, по которому можно было связаться с Арни и дать ему необходимые указания.

Через полчаса они уже были на вечеринке мистера Фондброкера. Арни уверенно направился к хозяину дома, а профессор спрятался за колонну и стал наблюдать оттуда за роботом.

– Добрый вечер, господа! Очень рад вас всех видеть!

Изумленный мистер Фондброкер уставился на робота.

– Профессор! Вот уж не ожидал вас здесь встретить!

– Это почему? – спросил Арни, кланяясь проходящим мимо женщинам. – Вы же сами меня пригласили. Или вы приглашали, заранее думая, что я не приду?

– Нет, что вы! – смутился президент корпорации.

– Просто вы никогда не принимали моих приглашений…

– Дел было много, – самоуверенно заявил Арни.

– Пока вы устраивали вечеринки, я работал на корпорацию.

– Да, да, конечно, – согласился Фондброкер и представил Арни двум бизнесменам, стоявшим рядом с ним с бокалами в руках. – Это наш профессор Швацц, лауреат двух премий. Очень хороший специалист!

Бизнесмены заинтересовались роботом.

– Очень приятно с вами познакомиться, профессор!

– Ну, еще бы! – тут же отозвался Арни.

– А над каким проектом вы сейчас работаете?

– Не скажу. Это секрет нашей фирмы, правда, мистер Фондброкер? – риторически бросил Арни и спросил: – Не подскажете ли, где Джейн?

– Джейн беседует со своей подругой, – ответил изумленный Фондброкер и показал на одну из женщин.

– У вас сегодня на удивление приятные лица, – сообщил Арни бизнесменам и направился к группе женщин, стоявших у широкого окна.

Тут робота ухватил за рукав профессор Фрэнк Паркер – придурковатый и абсолютно лысый ученый, который всегда хватал Швацца за руку и, шепелявя на каждой букве, говорил всякую ерунду.

– Мистер Швацц, – спросил этот идиот, – а если повысить содержание беты при приращении сигмы, гамма будет непременно убывать, не правда ли?

– Правда, – тут же отозвался Арни. – Только надо еще учесть, что Луна так и блещет сквозь облака, сея свет свой холодный на кусты и деревья…

Ответив на умный вопрос коллеги Швацца, робот резким движением вырвал свою руку, чуть было не ударив мистера Паркера в нос. Паркер в недоумении отпрянул, а робот продолжил путь к своей избраннице. Проходя мимо официанта, Арни ухватил два бокала шампанского.

– Джейн! Я принес вам шампанское!

Женщина обернулась и приветливо улыбнулась Арни.

– А, шампанское! Спасибо, профессор!

– Ваши глаза опьяняют меня гораздо сильнее, нежели этот божественный напиток. И еще мне безумно хочется приникнуть к вашим накрашенным губам, как я приникаю к этому бокалу…

Профессор Швацц слушал этот разговор по вставленному в ухо наушнику. Дело шло на лад. Вдруг мимо него прошла Джейн Блензи, с которой, как думал профессор, сейчас разговаривал робот. Арнольд выглянул из-за колонны и остолбенел. Арни увлеченно беседовал с женой Джека Фондброкера, которую тоже звали Джейн!

– Вот придурок! – простонал профессор. – Он ошибся!

Швацц быстро достал из кармана передатчик.

– Арни, прием! Немедленно оставь ее в покое! Эта не та женщина! Твой объект прошел музицировать к фортепиано!

Выглянув из-за колонны еще раз, профессор обнаружил, что робот и не думает слушаться. Нисколько не стесняясь других гостей, Арни страстно целовался с миссис Фондброкер!

– Отойди от нее, железный осел! Немедленно займись мисс Блензи! О, Господи!

Робот не слушал команд профессора. Покоренная его обаянием, Джейн Фондброкер пила с ним шампанское на брудершафт.

– Как поживаете, профессор Швацц? – спросила у Арни незнакомая дама с маленьким шпицем на руках.

На мгновение Арни повернулся к ней.

– А вы, пожалуйста, отойдите отсюда. Сегодня вы мне не понадобитесь!

И вновь обратился к Джейн:

– Здесь слишком много народу. Мешают интимно общаться. Не пройти ли нам наверх? Я думаю, там будет гораздо уютнее. А ведь нам есть, что сказать друг другу…

– О, да, профессор, вы совершенно правы! – отозвалась зачарованная миссис Фондброкер, не замечая, что ее подруга отошла, поджав губы от оскорбления. – Вы выглядите каким-то обновленным, вас прямо не узнать!

– Меня тут еще никто по-настоящему не знает, – ухмыльнулся Арни. – Но, милая Джейн, давайте покинем этих болванов!

Профессор Швацц в ужасе охватил голову руками, понимая, что уже не в силах помешать своему роботу.

Арни увлек миссис Фондброкер прочь из огромной гостиной, куда-то по коридору, очевидно в спальню хозяйки. Швацц прижал руку к уху и с волнением вслушивался в звуки, раздающиеся в наушнике. Послышался скрип двери, металлическое вращение ключа, затем начались звуки сладострастных поцелуев и наконец:

– О, профессор!

– Эй, мистер, – кто-то тронул Швацца за плечо. Профессор резко вздрогнул и отшатнулся. Перед ним стоял жизнерадостно улыбающийся мистер Фондброкер.

– Не знаю, как вас зовут, как вам нравится вечер? – президент корпорации пожал его руку, пристально вглядываясь в лицо. – Мы с вами встречались?

– Нет! Я плохо знать язык, – отозвался профессор Швацц, почему-то коверкая слова. – Меня приводить профессор Швацц. Мы есть коллега. Я заниматься кибернетика. Я есть немец.

– А! Немецкий друг профессора Швацца! Так он привел вас на вечеринку и бросил около этой колонны! Ай, ай, ай! – посетовал мистер Фондброкер. – А мои друзья уже решили, что вы либо полицейский, разыскивающий среди нас преступника, либо русский шпион.

– Почему? – удивился профессор.

– Говорят, у вас в кармане – рация? – шепнул на ухо Фондброкер и рассмеялся.

Профессор тоже вяло хихикнул и махнул рукой.

– Это есть маленький эксперимент.

– Понимаю, понимаю, – важно кивнул мистер Фондброкер и открыл рот для нового вопроса, но подбежавший мальчик в ливрее позвал его к телефону.

– Извините, – сказал Фондброкер. – Я бы к вам прислал профессора Швацца, но он куда-то запропастился вместе с моей женой. Мы еще встретимся!

– Непременно, – перевел дух профессор и, как только Фондброкер повернулся к нему спиной, бросился прочь.

Он убегал так стремительно, что даже забыл взять шляпу. Зато через четверть часа он уже примчался на своем стареньком «Форде» домой и, вбежав в спальню, рухнул на кровать.

– Господи! – воззвал он к Создателю. – Что же там творит этот железный ублюдок?

Глава четвертая.

 Все, что ни делает господь.

В субботу профессор проснулся позже обычного. Голова трещала. Ожидая вчера вечером Арни, Швацц выпил два стакана виски.

– Н-да, – хмуро проговорил профессор, глядя на часы. – Скоро каждый день буду вставать так поздно, если Фондброкер застукает меня со своей женой. Хорошо, хоть по морде не я получу, а робот. Но безработным быть мне – это точно!

Чувство юмора не покидало профессора даже в самые критические минуты его жизни. Угроза остаться без работы не особо волновала Арнольда Швацца. У него было приличное состояние, прочная репутация в научном мире – в любой момент он мог пойти работать в другую фирму.

Профессор сделал себе яичницу с ветчиной, намазал сэндвич гусиным паштетом, сварил кофе. Позавтракав, он вышел в прихожую и тут услышал звуки, доносившиеся из стенного шкафа. Осторожно открыв дверцу, Швацц обнаружил скорчившегося в три погибели своего робота Арни. При свете карманного фонарика робот увлеченно читал порнографический роман.

– А, это ты! – язвительно воскликнул профессор. – Вернулся, наконец! Я даже не слышал, как ты вошел.

– Пришлось идти пешком, вы же меня бросили на вечеринке, – кротко сказал Арни и протянул Шваццу книжку. – Почитайте, хозяин, это весьма интересно. Я взял на столике у Джейн.

– «Взял»? – переспросил профессор. – Мало того, что соблазнил хозяйку дома, так еще и книжку украл! Хорошая у меня будет репутация – жулик с учеными степенями!

– Я спросил разрешения, мне ее подарили.

– Но ты хоть понял, что соблазнил совершенно другую Джейн?

– Можно я вылезу из шкафа?

– Вылезай.

Арни величественно вылез наружу. Все его лицо было разукрашено губной помадой, а пиджак в двух местах порван.

– По физиономии, надеюсь, ты уже получил? – спросил Швацц в надежде, что его самого бить не будут.

– Вы имеете ввиду «по морде», хозяин?

– Если угодно.

– Не довелось.

– А что с моим самым лучшим костюмом?

Робот потупился.

– Когда я шел пешком домой, ко мне подошла красивая девушка и предложила зайти к ней и повеселиться. Я, естественно, не отказался. Мы очень мило провели время, а потом заявился какой-то толстый и чем-то пахнущий мужчина и стал требовать деньги.

– Сутенер?

– Да, он так и представился. Денег у меня не было…

– Неужели?

– Тогда сутенер позвал двух своих приятелей, они стали меня бить и порвали костюм.

– Вот негодяи! Надеюсь, они не били тебя по голове? Тебе надо беречь свою голову, Арни. В нее вложены очень дорогие и ценные детали.

– Нет, до этого не дошло. Потом я просто ушел.

– Как это, ушел? А сутенер и его приятели?

– Мне надоели их незаслуженные упреки, поэтому приятелей я выбросил из окна, а сутенера, – Арни потупился, – кажется немножко убил.

Профессор упал в кресло.

– Как! Ты его убил? И что, меня теперь разыскивает полиция?

– Не знаю, – Арни равнодушно пожал плечами. – Вряд ли. Во-первых, никакой полиции при этом не было, а во-вторых, я не оставлял следов и отпечатков пальцев. У меня их нет.

– Час от часу не легче. Но ты имей ввиду, если ко мне пристанут полицейские, я расскажу, кто это сделал, и тебя, мой милый, отправят на переплавку.

– Как скажете, проф.

– Но как же ты мог перепутать? Ведь я показывал тебе фотографию Джейн Блензи!

– Верно, – сказал робот. – Не волнуйтесь, проф, вашей Джейн я займусь потом. Откровенно говоря, профессор, но это строго между нами… пока все женщины для меня на одно лицо… Но я думаю, что скоро начну в них разбираться, проф…

– Где ты откопал это слово? Что еще за «проф»?

– Так меня называла Джейн. Если вам не нравится, могу называть вас по-другому. Например, хозяин.

Затрезвонил телефон. Профессор снял трубку. Звонил Фрэнк Паркер.

– Арнольд, старина, – шепеляво заговорил он. – Ты знаешь, что в доме Фондброкеров – скандал?

– Правда?

– Джек разместил в спальне своей жены скрытую видеокамеру и микрофоны. Все, чем вы там занимались, снято на пленку. Об этом уже написали утренние газеты!

– Да ну?

– Точно тебе говорю. Извини, дружище, но вчера ты был сам на себя не похож!

– Да, я это тоже заметил.

– Я хотел тебя по-дружески предупредить, – Фрэнк посопел в трубку.

– Спасибо, Фрэнк, – сказал профессор и бросил трубку на рычаг. – Ну вот, началось!

– Что-то случилось? – невинно спросил Арни.

– Случилось – это не то слово!

На улице раздался шум подъезжающей машины. Швацц выглянул в окно. Роскошный «Порше» красного цвета остановился напротив его коттеджа. Водитель вылез из кабины, прошел по дорожке к дому и позвонил в дверь.

Профессор пошел выяснить в чем дело.

– Вам письмо, сэр! – отрапортовал молодой парень. – Распишитесь вот тут.

Профессор поставил подпись на мятой бумажке.

– Машина – тоже вам! – крикнул парень, убегая.

– Машина? – не понял Арнольд, и тут опять зазвонил телефон.

Вбежав в комнату, профессор выхватил трубку у Арни, который с важным видом собирался сказать «Алло».

– Арни? – мужской голос в трубке принадлежал президенту корпорации. – Некто Джек Фондброкер беспокоит!

– Здравствуйте, господин президент.

– Ну, зачем же так официально? Мы ведь теперь почти родственники! – хохотнул Фондброкер.

– Извините, мистер Фондброкер, случайно так получилось…

– Да не извиняйся ты! Очень вовремя ты ее соблазнил. Мы как раз собирались разводиться, пришлось бы делить состояние пополам. А так, раз жена мне изменила, и у меня имеются доказательства этого, только она и видела мои денежки! Признаться, мы думали, ты импотент, а ты – молодец! Кстати, «Порше» уже привезли?

– Привезли.

– Это тебе. Подарок. И оклад я тебе повышаю вдвое. Все-таки ведущий специалист!

Фондброкер снова жизнерадостно хрюкнул в трубку.

– Ну, счастливо! Мне сейчас с адвокатами придется пообщаться. Но после твоей помощи – это только формальность! Спасибо, Арни!

Положив трубку, профессор повалился в кресло и развернул послание, которое принес почтальон. «Спасибо за услугу!» – почерком Фондброкера было написано в письме.

– Ну как? – спросил Арни.

– Налей мне виски.

Робот налил профессору виски.

– Арни, ты – молодец! – похвалил профессор.

– Да, я – молодец, – согласился Арни со своим создателем и налил виски себе.

Глава пятая.

 Субботний день профессора.

Профессор Швацц выпил виски и посмотрел на Арни, словно на свое отражение в зеркале. «До чего похож, – похвалил себя профессор. – Никто бы кроме меня не смог сделать такого биоробота!».

– Хозяин, – поинтересовался робот, перехватив отеческий взгляд Швацца, – разве для меня сегодня не будет работы? На улице отличная погода, все красивые девушки вышли прогуляться по свежему воздуху. С некоторыми из них я мог бы запросто познакомиться. Я – обаятельный…

– Сегодня суббота, отдыхай, – ответил Швацц.

– А я не устал.

– Зато я устал. С меня хватит твоих вчерашних проделок…

– Тогда я почитаю этот интересный и поучительный роман, – покорно согласился Арни, показывая профессору книжку с толстыми ягодицами на обложке.

– Почитай, почитай. Тебе полезно. В понедельник для тебя будет новое задание.

– Предполагаю, она хороша собой?

– Еще бы! – Швацц прищелкнул языком. – Секссимвол Голливуда. Ее зовут Барбара Порни. Обо всех ее любовниках тут же появлялись скандальные статьи на первых страницах центральных газет. Такая статейка – это то, что нам нужно! Я думаю, ты сумеешь ее обольстить?

– Никаких проблем, – самоуверенно заявил робот. – Во что мне одеться? И где я могу увидеть ее незабываемые черты?

– Одеваться пока не обязательно, этим делом ты займешься послезавтра.

– А как я с ней познакомлюсь? Нужен какой-нибудь повод…

– У нас в Нью-Йорке сейчас снимается новый фильм, в котором она играет главную роль. Мы отправимся с тобой на съемочную площадку. Думаю, что там будет такая неразбериха, что ты сможешь познакомиться с Барбарой. Только не вздумай соблазнять ее прямо на съемочной площадке! Это приказ!

В ответ робот только пожал плечами.

– А сегодня вечером по шестому каналу будут демонстрироваться «Суровые будни секса» с ее участием. Знаешь, как пользоваться телевизором?

– Обижаете, хозяин!

– Вот и прекрасно! А я, пожалуй, пойду в лабораторию, поработаю над своим проектом. Дверь никому не открывай!

Профессор вышел из дома, тщательно запер дверь и подошел к новой машине. «Порше» был великолепен.

– На такой машине только любовниц возить, – подумал Швацц. – Поеду-ка я лучше на своем стареньком «Форде».

Профессор направился в гараж. Внезапно из-за поворота выскочила машина и с визгом затормозила возле Швацца. Из машины выпрыгнула красная от гнева Джейн Фондброкер.

– Подонок! – воскликнула она и влепила профессору звонкую пощечину. – Грязный ублюдок!

– Не понял…

– Вонючая скотина! – Джейн напоследок дала Арнольду промеж ног и, сев за руль, преспокойно укатила.

– Отличные кадры! – хором воскликнули два репортера, фотографируя согнувшегося от боли профессора.

«Что за наказание! – с горечью подумал профессор. – Не успею вылечиться от импотенции, как эти скандальные женщины меня кастрируют!».

Профессор покачал головой, сел в машину и поехал в корпорацию «БРС».

В лаборатории было тихо. Солнечные лучи заглядывали в окна, и в их свете танцевали неугомонные пылинки. Профессор Швацц сел за свой стол и погрузился в работу. Создать робота и с его помощью завоевать уважение окружающих – нет, не этого добивался профессор. В конце концов, он сам хотел испытать любовные волнения, те волшебные чувства, о которых он столько слышал, да что там говорить, хотя бы элементарный оргазм!

Препарат, который должен был излечить профессора, был уже почти готов. Вкусив его, белые крысы занимались сексом, не переставая, а одинокий кролик, для которого не было пары, с вожделением начал поглядывать на гуляющего по лаборатории облезлого сиамского кота. Но на самого профессора препарат не оказывал такого сильного воздействия, хотя после него определенно чувствовалось некоторое возбуждение.

– Кажется, когда я закончу работу над пилюлями, – размышлял профессор, – они будут не только излечивать импотенцию, но и повышать либидо нормальных мужчин. Мои пилюли просто обречены на всенародную популярность. Дело пахнет миллионами и Нобелевской премией! Однако, чего же в препарате не хватает?

Швацц принялся анализировать формулу чудодейственной пилюли на компьютере. Решение витало где-то рядом, но пока не улавливалось. Профессор добавлял то один ингредиент, то другой, пробуя лекарство на своих подопытных животных. Наконец, крысы упали от истощения, а кролик помер.

Профессор Швацц выключил компьютер, спрятал свои записи в сейф и поехал домой. Подаренный «Порше», который профессор не потрудился поставить в гараж, таинственным образом исчез.

– Эй, мальчик, – спросил Швацц у пятилетнего чернокожего малыша, катающегося на велосипеде. – Ты не видел тут такую красивую машину?

– «Порше»? – малыш, похоже, прекрасно разбирался в автомобилях. – А ее два белых дяденьки угнали!

– Приятная неожиданность, – поморщившись, прокомментировал профессор Швацц.

Он прошел в гостиную и позвонил в полицию, заявив об угоне машины. Потом, налив полстакана виски, стал подниматься в спальню. Возле двери он остановился, услышав сладострастный стон и уже знакомое:

– О, профессор!

– Этот негодяй уже начал водить женщин! – воскликнул про себя профессор.

Он, тихонько приоткрыв дверь, заглянул в спальню и не поверил своим глазам! Арни занимался любовью с его секретаршей Мэри, и, судя по всему, превосходил все ее ожидания.

Профессор достал передатчик и, нажав на кнопку, сказал:

– Арни! Как только закончишь, выходи из спальни и прячься в шкаф! Это приказ!

Через четыре минуты из комнаты выскочил обнаженный Арни. Недовольно посмотрев на хозяина, робот залез в шкаф и закрыл за собой дверцу. Выждав некоторое время, профессор вошел в спальню. Повсюду валялись предметы женского туалета, видимо, раздевание было лихорадочно быстрым.

– Ну как, Мэри? – спросил Швацц. – Налить тебе глоток виски?

– О, профессор! – Мэри повернулась к нему лицом, светящимся от счастья. – Это было еще лучше, чем в прошлый раз! Вы – гений!

– Да, Мэри, ты права, – согласился профессор с девушкой. Он действительно считал себя гением.

– Я вам звонила, но никто не снимал трубку, вот я и решила проверить, вдруг чего случилось? Может, думаю, вам тут прибраться надо?

– Спасибо, Мэри, два раза в неделю здесь прибирается домработница.

– А она красивая? – ревниво спросила Мэри.

– Кто?

– Домработница.

Профессор рассмеялся.

– Даже сорок лет назад никто бы не отважился сказать, что она красива…

Мэри тоже засмеялась. Ничуть не стесняясь профессора, она продолжала не торопясь одеваться. Взяв в руки очередной предмет своего туалета, она начинала его вертеть перед глазами, словно видела в первый раз, и только потом одевала его на себя.

«Красивая девушка, – подумал Швацц и вдруг почувствовал необычайное возбуждение. – Господи! Неужели препарат подействовал?».

– Профессор, – весело болтала Мэри, – зачем вам тратить деньги? Лишними они не бывают. Увольте свою домработницу, а я буду прибираться у вас бесплатно! Для меня было бы большим удовольствием… помочь вам…

– Спасибо, Мэри. Я буду знать. Я бы поболтал с тобой, но мне надо еще провести ряд экспериментов, так что…

– Да, да, я понимаю.

Девушка быстро накрасила перед зеркалом губы, застегнула блузку и повернулась к Шваццу.

«Очень хороша!» – оценил профессор свою секретаршу.

– Вы только знайте, – смущенно сказала она, – что я – ваш друг, что бы с вами ни случилось!

Мэри поцеловала профессора в щеку, оставив на ней отпечаток своих губ, и пошла к двери. Там она обернулась и лукаво сказала:

– Но одеваетесь вы, профессор, удивительно быстро. Это нечто фантастическое! Вышли на минутку, а вернулись уже в костюме и при галстуке!

Профессор проводил ее до дверей, затем вернулся на второй этаж и заглянул в шкаф.

– Вылезай, обольститель! Это ты открыл ей дверь?

– Конечно, хозяин. Не могла же она мокнуть перед запертой дверью под проливным дождем?

– Сегодня не было дождя!

– А вдруг пошел бы?

– Я, кажется, говорил тебе, никому не открывать!

– Да, я помню. Но вы еще говорили, что мне надо набираться сексуального опыта. Про опыт вы говорили раньше. Я набирался, – Арни подмигнул профессору и, достав из кармана халата, в который он был облачен, пилочку для ногтей, начал полировать свои ногти, любуясь их блеском. – Вообще-то, я готов проводить с женщинами сколько угодно времени. Я это люблю.

– Я заметил, – съязвил профессор. – Ты еще онанизмом займись!

– Покорнейше благодарю! Доктор Сэм Зизингер считает, что это сексуальное отклонение, так что я не собираюсь извращаться! – отпарировал робот и вернулся к чтению книги.

Глава шестая.

Заветные пилюли.

Весь субботний вечер профессор думал о том возбуждении, которое охватило его при виде полуобнаженной секретарши. Тогда Швацц не решился что-либо предпринять, но сейчас думал, что, наверно, смог бы заняться сексом с Мэри.

– Завтра опять поеду в лабораторию! – решил он, наконец. – Я уже настолько приблизился к открытию, что нельзя терять ни минуты!

На следующее утро профессор, как обычно, скушал яичницу, выпил кофе и отправился в свою лабораторию.

Включив компьютер, Арнольд Швацц внимательно просмотрел вчерашние результаты и вдруг его осенило:

– Господи! Это же так просто!

Он быстро набросал на листе бумаги ряд формул и бросился к стенду с химическими приборами.

– И как я вчера не догадался? – сквозь зубы цедил он, зажигая спиртовки и ставя на огонь колбы с разноцветными жидкостями. – Решение лежит на поверхности!

Профессор схватил со стола две таблетки аспирина и бросил их в кипящий отвар. Через полчаса первая пилюля была готова. Швацц был настолько уверен в том, что нашел необходимую формулу, что решил испытать полученную пилюлю сразу на себе, не беспокоя бедных истощенных крыс.

– Если это не искомый препарат, то его вообще невозможно создать! – воскликнул Швацц и, проглотив пилюлю, запил ее какао из термоса.

Тепло ощутимо поднялось откуда-то изнутри, на лбу профессора выступили капельки пота. Он пригладил волосы и, усевшись за компьютер, запустил программу с порнографическими картинками, которая когда-то вызывала его негодование.

Пилюля действовала! Профессор почувствовал то, чего не испытывал еще ни разу в жизни. А именно – необычайное возбуждение!

– Где же сейчас найти женщину? – подумал он. – Жалко, сегодня не понедельник, а то я воспользовался бы услугами Мэри.

Мэри! Ее черные как смоль волосы, ярко-красные губы, ослепительно-белый жемчуг зубов, глаза, подобные бездонному озеру, куда хочется нырнуть с аквалангом и утонуть!

– Впрочем, Мэри привыкла к роботу, – охладил себя профессор. – А Арни в этих делах гораздо опытнее меня. Девушка сразу это почувствует. Нет. Надо найти другую женщину. Но где ее взять?

Профессор подскочил к телефону и судорожно вцепился в телефонную книгу.

– Ну, конечно же! Джейн Блензи! – воскликнул Швацц. – Когда-то она любила меня! Я тоже могу ее полюбить!

Он быстро набрал номер.

– Алло, Джейн?

– Да, кто это? – ответил сонный голос в трубке.

– Джейн, это Арнольд Швацц.

– Доброе утро, профессор, – в голосе Джейн прозвучало явное удивление. – Что-нибудь случилось?

– Нет, – с сомнением ответил профессор.

– У вас такой взволнованный голос… Что-нибудь с мистером Паркером?

– При чем здесь Паркер? Ах, да! С вашим шефом все в порядке, Джейн, не волнуйтесь! Я позвонил, потому что хочу пригласить вас в ресторан!

– В ресторан? Это так неожиданно, профессор… Я только что встала… И кроме того…

– Ничего страшного! – возразил профессор. – Так я могу заехать за вами?

– Ну… Ресторан – это, конечно, всегда неплохо. Только дайте мне по крайней мере полчаса, чтобы привести себя в порядок.

– Отлично! Через полчаса я буду у вас!

Арнольд Швацц положил трубку, ощущая себя помолодевшим лет на двадцать. Он вышел на улицу и в первом попавшемся цветочном магазине купил огромный букет алых роз. Розы были так восхитительны! Их аромат кружил голову и навевал сладкие грезы. Такой букет надо вручать как можно быстрее, немедленно! Профессор бросился к своей машине…

Через минуту волна необыкновенных чувств, вызванных чудодейственной пилюлей, несла его к дому Джейн Блензи.

Подъехав к ее скромному домику, профессор взбежал по ступенькам к двери и нажал на кнопку звонка. За дверью послышались легкие шаги, каждый из которых отзывался в профессоре томительным, но сладостным предчувствием. Дверь открылась.

– Профессор, вы уже здесь? Полчаса еще не прошло…

Джейн в коротком махровом халатике с мокрыми волосами была просто восхитительна! И так желанна!

– Милая Джейн! Я вас люблю! – воскликнул Арнольд, и, не выпуская из рук свой великолепный букет, заключил ее в объятия.

– Но… профессор… – запротестовала девушка. Она заерзала и попыталась освободиться от его навязчивых объятий. – Уберите, пожалуйста, ваши колючие розы! Вы мне искололи всю спину!

– Сейчас не время для слов, – напыщенно ответил профессор, после чего захлопнул дверь и впился страстным поцелуем в ее губы.

Глава седьмая.

Секс-символ Голливуда.

Тем временем Арни развалился в кресле перед телевизором и щелкал пультом управления, переключая каналы. Ему активно не понравился бокс и бейсбол, политические новости оставили его совершенно равнодушным, зато подлинный восторг вызвали любовные мелодрамы и аэробика.

Переключив на двадцать шестой канал, робот наткнулся на новости и уже собрался нажать следующую кнопку, как знакомая фамилия привлекла его внимание. Арни, не моргая, уставился своими оптическими глазами на экран.

– Известная кинозвезда Барбара Порни снимается в новом фильме режиссера Стила Спивенберга «Гангстеры предпочитают групповуху», – жизнерадостным голосом докладывал диктор. – Мы спросили у знаменитого режиссера, о чем же будет этот увлекательный фильм?

На экране появился симпатичный бородач.

– Фильм о мафии. Нью-Йорк 30-х годов. Две группировки враждуют за господство в городе. Молоденькая и чрезвычайно соблазнительная девушка случайно знакомится с главарями обоих банд и становится их любовницей.

– А много ли будет сексуальных сцен?

– Разве может быть иначе, если в роли молоденькой девушки выступает наша Барбара? – самодовольно сощурился режиссер.

На экране замелькало несколько весьма откровенных сцен. Барбара Порни, обладающая чрезвычайно развитым бюстом и прекрасными белокурыми волосами, произвела на робота хорошее впечатление.

– Кажется, она – особенно хороша! – сказал он, просматривая уже у себя в голове записанные сцены, которые так охотно предлагал для просмотра режиссер. – Очень жаль, что вчера из-за Мэри мне не удалось посмотреть фильм с этой белокурой красавицей.

Закончив интервью со знаменитым режиссером, диктор не к месту обронил: «Кстати, господа…» и заговорил о событиях на Ближнем Востоке. Выяснилось, что на Востоке, как обычно, стреляют. Арни выключил телевизор.

Задумчиво прохаживаясь из угла в угол, робот твердил:

– Барбара. Барбара! Барбара!!! Какое удивительное, возбуждающее имя. Должен признать, не делая из этого тайны, что мне нравится Барбара. Профессору она тоже нравится. Спрашивается, зачем ждать понедельника?

Арни пружинистым шагом подошел к шкафу и выбрал второй из самых лучших костюмов профессора. Минут пять он провел возле зеркала, завязывая галстук и укладывая расческой свои синтетические волосы. Волос оставалось немного – профессор Швацц, с которого был скопирован робот, начинал лысеть.

– Досталась же мне эта безобразная внешность, – посетовал Арни и обиженно вздохнул.

Робот хотел уже отправиться в путь, но тут кое-что вспомнил.

– Красивые блондинки любят деньги, – сказал он задумчиво и стал искать зелененькие бумажки.

Доллары он не нашел, зато обнаружил на ночном столике забытые профессором часы «Роллекс». Не раздумывая, Арни спрятал находку в карман.

Наконец он вышел на улицу. Арни не знал, где находится съемочная площадка бородатого режиссера, но быстро нашел выход из этой затруднительной ситуации. В фильмах, которые робот успел посмотреть, герои обычно ловили такси и всегда быстро приезжали в нужное им место.

Арни помахал двумя пальцами перед желтой машиной, такси остановилось, и робот сел на заднее сиденье.

– Куда? – сонно поинтересовался таксист.

– Где снимают кино с Барбарой Порни, знаешь?

– А то! Весь Нью-Йорк, поди, знает. Барбара – моя любимая актриса. С такой я бы порезвился, – довольно сообщил таксист.

– Отвези меня к ней.

– Понял. Сейчас доставим.

Через двадцать минут они подъехали к съемочной площадке Стила Спивенберга, окруженной плотным кольцом любопытной публики.

– Двадцать долларов, приятель, – сказал таксист.

Арни наклонился к нему.

– Забыл дома портмоне. У меня есть часы, – сказал он и протянул таксисту золотой «Роллекс».

– И сколько ты за них хочешь?

– Неважно. Главное – как можно больше. Таксист хмыкнул и полез по карманам, откуда выгреб кучу зеленых бумажек.

– Спасибо, дружище! – сказал Арни, забирая деньги.

– Тебе спасибо, старина! – отозвался довольный таксист, уже примеряя часы на запястье.

Выйдя из машины, Арни сразу же распознал Барбару Порни, ходившую между камерами и осветительными прожекторами. Бедра Барбары и ее чуть прикрытая высокая грудь незримыми канатами притягивали взгляды многочисленной публики. Арни последовал этому примеру и тоже в оба глаза уставился на Барбару Порни.

Глава восьмая.

Стил Спивенберг – зажигателъ звезд.

Не спуская глаз с обворожительной Барбары, Арни протолкался сквозь толпу к огороженной веревками съемочной площадке. Половина собравшихся зрителей боготворила Стила Спивенберга, вторая половина была без ума от очаровательной Барбары Порни, а третья половина состояла из эстетов, которых занимал сам процесс съемки фильма. Эти с особенным вниманием следили за работой знаменитого режиссера и секс-звезды, обсуждая, насколько удачна была та или иная сцена, выбросит цензура этот кусок или нет и какой доход принесет новый фильм кинокомпании и самому Стилу Спивенбергу.

Снимали сцену знакомства одного из мафиози, в роли которого выступал известный актер Дэвид Белуни, с актрисой стрип-бара, которую, естественно, играла красотка Барбара.

По замыслу режиссера этот эпизод выглядел следующим образом. Барбара идет по вечерней улице, на нее нападают чернокожие хулиганы-насильники, мимо в «Мерседесе» проезжает мафиози Дэвид. Он выскакивает из машины, бьет обнаглевших хулиганов и спасает Барбару. Они нравятся друг другу с первого взгляда, что подчеркивают своим страстным поцелуем на пять минут. Рука Дэвида постепенно проникает под блузку девушки, и тут машина мафиози взлетает в воздух, поскольку другой мафиози положил в нее бомбу. Между главными героями происходит следующий разговор:

– Спасибо, Дэвид, ты спас меня от этих ужасных черномазых бандитов!

– Это ты спасла меня от верной смерти! Этот дьявольский ублюдок Хэнк Потсон подложил в мою машину бомбу! Если бы не ты, я не вышел бы из машины и был бы уже на девяносто четыре процента мертв! Теперь-то я знаю, что этот Хэнк снова попытается меня убить!

– О, не говори так! Мы только что познакомились… А кто он такой?

– Хэнк – гангстер! Я тоже гангстер, – отвечает Дэвид Белуни. – Но на самом деле, он – коровье дерьмо! А я – король этого города. И я докажу это всем, кто в этом усомнится! А тот, кто в этом усомнится, об этом пожалеет!

Герои снова обнимаются, и далее следует уже более профессиональная, эротическая сцена на квартире у молоденькой девушки. Дэвид убеждается, что квартирка у Барбары маловата, и предлагает купить ей небольшой особнячок, в котором он смог бы чувствовать себя, как дома…

Первая сцена была весьма романтична, у зрителей на глаза наворачивались слезы умиления, но режиссеру почему-то ничего активно не нравилось.

Стил Спивенберг болтался между землей и небом – его режиссерское кресло было подвешено на подъемнике. Режиссер управлял всем процессом съемки. В одной руке он сжимал огромный мегафон, изрыгающий проклятия, другой рукой держал стакан виски, из которого с удовольствием прихлебывал, а еще он успевал курить длинную черную сигарету.

Замечания Стила были емкими, едкими и удивительно талантливыми.

– Плохо! Все чрезвычайно плохо! – вещал он в мегафон актерам. – Публике это не понравится! А если ей не понравится, она просто встанет со стульев и покинет зал. Чего не могу сделать я, – пошутил режиссер. – А если наша публика будет покидать залы, ни вы, ни я не получим зарплату!

Актеры и операторы, задрав головы, смотрели на своего шефа. Арни обратил внимание, что Стил Спивенберг не всегда может выглядеть как симпатичный и веселый бородач. Сейчас он внушал самый откровенный трепет.

– Эй, человек, справа от Дэвида! Ты кто?

– Пиротехник, шеф! – отвечал указанный работник. В киногруппе Стила пиротехник всегда вставал справа, а сценарист слева от главных героев. Это не только экономило время, но и исключало ошибки, когда режиссер мог обругать не того работника. Сию же минуту режиссер набросился на пиротехника.

– Ну тогда пусти побольше тумана, черт возьми, если ты пиротехник! И не вздумай взрывать пока машину, она у нас одна. Когда я скажу, только тогда и взорвешь! Дармоед хренов, сто раз надо объяснять!

– Понял, шеф!

– Дэвид, Барби! Что за чушь вы играете? Вам следует более внимательно читать сценарий! Объясняю сцену знакомства еще раз.

Стил Спивенберг отпил от бокала, затянулся сигаретой и выпустил изо рта зловонную струю серого дыма. Собравшись с мыслями, режиссер снова поднес мегафон к своим полным губам.

– Барби! Представь себе Нью-Йорк тридцатых годов. Уже стемнело. Город полон разных проходимцев – негров, гангстеров, бандитов, адвокатов, сутенеров и просто кичливого хулиганья. Всех грабят, насилуют. Время, одним словом, опасное. Твоя героиня не с собачкой гуляет, она несет пирожки своей больной бабушке, она испугана, постоянно озирается по сторонам. Она полна мрачных предчувствий… Зритель должен уже на этих кадрах дрожать от страха за твою героиню, так, чтобы у некоторых выпадали вставные челюсти…

– Замечательно, Стил!

– Так вот, и тут из подворотни на тебя нападают двое, или нет, трое насильников, один вырывает из твоих рук сумочку. И ладно, если это были бы белые насильники, так нет, ты с ужасом замечаешь, что это негры, чьи белые зубы кровожадно сверкают в ночи! Ты отбиваешься от них руками и ногами, но на тебе все равно рвут блузку! Все бы кончилось просто ужасно, как в фильме ужасов, но тут мимо, на своей шикарной машине проезжает гангстер. Он тебя спасает. Дэвид, ты готов?

– Нет проблем, Стил!

– Не заметно! – съязвил режиссер. – Дэвид, не забывай, кого ты играешь! Ты должен выскочить из машины подобно молнии и шевелить своими руками, как жерновами! Именно за это тебе платят, и платят немало!

– Все понял, Стил, – добродушно ответил Дэвид Белуни, делая ручкой своим многочисленным восторженным поклонницам в толпе, которые послушно завизжали от счастья.

– Ладно. Давайте снимем еще один дубль, – сказал режиссер.

По сигналу статиста Барбара, жизнерадостно улыбаясь и соблазнительно покачивая бедрами, опять пошла по пустому тротуару. Трое каскадеров, из которых только один был негром, а двух других намазали гуталином, бросились на девушку из подворотни. В публике кто-то испуганно ахнул. Стоявший рядом с Арни толстячок пошевелил губами и с видом знатока произнес:

– Эта шлюшка так задницей крутит, что ее точно кто-нибудь да изнасилует! Я бы ей тоже моргалики сделал…

Насильники набросились на Барбару. Подъехала машина с Дэвидом Белуни. Дэвид, жуя резинку, неспешно вышел из машины.

– Стоп, стоп! – вскричал режиссер. – Би, я тебя умоляю, не надо сразу же бросаться ему на шею. Он тебя еще не спас! Дэвид! Ты должен подбежать к ним как можно быстрее, у тебя же должна взорваться машина! Быстро подбегаешь к этим негодяям и разделываешь их под грецкий орех! Первого бьешь, как следует, ногой, а вот этому – даешь в нос. Третий пытается убегать, но ты стреляешь ему в затылок из револьвера!

– Понял, Стил, я так и сделаю. Зря ты так заводишься…

Спивенберг мрачно уставился на актера.

– Мне вообще кажется, что это просто промежуточная сцена, пора бы уже перейти к съемкам в постели, – развязно продолжил Дэвид. На нем незамедлительно повисла повизгивающая Барбара.

– Би! Оставь Дэвида в покое! Ты раньше времени измажешь его губной помадой!

– Ну, когда мы поедем в ресторан? – закапризничал секс-символ. – Мы каждый раз снимаем одну и ту же сцену! У меня скоро заболит голова!

От негодования Стил чуть не выронил сигарету, бокал и мегафон.

– В конце концов, этот фильм снимаю я! Я – режиссер! И мне лучше знать, сколько раз и кого надо снимать! Великий Феллини снимает свои сцены по двенадцать раз. Великий писатель Лев Толстой перечитывал свой роман «Войну и мир» одиннадцать раз. И ничего! Не умер! Начнем сначала!

– Ну, хорошо, – согласилась Барбара. – Пусть только операторы проверят, попадает лив кадр моя левая грудь…

– На этот счет можешь не волноваться! И левая, и правая, и не в один кадр, – утешил ее режиссер и напомнил. – Не забудь, что ты должна испугаться, а не бросаться им на шею! Испуг, вот что я хотел бы увидеть на твоем лице! Камера! Мотор!

Застрекотали две камеры, поставленные под разными углами. Барбара в очередной раз пошла по улице под светом прожекторов, и на нее из подворотни снова набросились три проходимца-каскадера. Все искушенные зрители стали ждать, когда красотку освободит обворожительный Дэвид. Но тут случилось нечто, чего никто не ожидал.

Из толпы выскочил Арни, стремительно подбежал к подъехавшему Дэвиду, который, очаровательно улыбаясь публике, выходил из автомобиля, и перебросил его через крышу машины. Потом робот тремя прыжками переместился к каскадерам. Первому он дал ногой так, что тот протащился по тротуару, обдирая пуговицы на штанах. Согнувшись от боли, каскадер выл, как мартовский кот, хвост которого прищемили дверью. Другой «насильник» был одним ударом впечатан в стенку, отчего стена пошла глубокими трещинами. Третий бросился убегать, но Арни, схватил с тротуара булыжник и запустил негодяю в голову. Булыжник с чавканьем соприкоснулся с головой каскадера и разлетелся на мелкие куски. Осколки шрапнелью просвистели над зрителями! Каскадер упал с головной болью, обливаясь кровью и проклиная свою поганую работу.

Все вокруг остолбенели, не растерялась одна Барбара. С криком: «Ты – мой спаситель!» она повисла на Арни и вцепилась в него смачным поцелуем.

Камеры продолжали стрекотать, Барбара и Арни, который запомнил роль до последнего слова, отговорили свой текст. Рука робота пролезла под блузку и обнажила белоснежную левую грудь.

– Стоп! Кадр снят! Сцена готова! – прогремел в мегафон восхищенный режиссер.

От волнения он заерзал в своем кресле и чуть не свалился вниз, на пиротехника. Подав сигнал своему работнику, стоявшему у подъемника, Стил быстро спустился на землю и, довольно потирая руки, подошел к Арни.

– Потрясающе! Вы просто оживили эту сцену! Не то, что этот засранец Дэвид! Таким и должен выглядеть гангстер – лысеватый, пожилой, и этакий живчик!

– Да кто это такой? – недовольно воскликнул Дэвид Белуни, подходя к Арни. – Этот тип испортил мне всю сцену!

– Я профессор Арнольд Швацц, – невозмутимо представился Арни.

– В кино у кого-нибудь снимались? – поинтересовался Стил Спивенберг.

– Не было времени, – ответил Арни, не упуская из своих рук красотку Барбару.

Барбара просто млела в его объятиях. Такого с ней еще никогда не случалось. Робот пускал в Барбару возбуждающие импульсы, которые острым наслаждением пронзали все ее существо!

– Хотите хорошую роль? – предложил режиссер.

– Любую, если эта роль будет главной, – кивнул головой Арни. – Особенно меня интересует вот эта блондинка. Сдается мне, что она особенно хороша в эротических сценах.

– Отлично! У вас чувствуется вкус! – вскричал бородач. – Ты как, Би, на это смотришь?

Дэвид Белуни возмутился.

– Мало того, что этот гад испортил мой костюм, так ему еще отдают мою роль! Стил, что здесь происходит?

– Ничего страшного. Будешь играть его помощника-китайца, наемного убийцу с базукой. У тебя как раз азиатский разрез глаз, это хорошо подойдет для образа. Публике это понравится…

– Какой еще помощник! – негодовал актер. – Я звезда Голливуда!

– Не забывай, что звезды здесь зажигаю я! – сердито ответил Стил Спивенберг, погрозив пальцем перед носом актера. – Я уже вижу, как эти двое резвятся в пылком интиме в одном кадре, а ты только путаешься под ногами!

Обиженно сопя, уязвленный актер отошел в сторону.

– А на твоем месте, – сказал Стил Арни, – я бы пригласил нас в ресторан…

– В ресторан! В ресторан! – захлопала в ладоши Барбара.

– Правильно, – согласился Арни. – Наше замечательное знакомство с Барбарой надо отметить. Но не обязательно в ресторане, разве так отдохнешь? Лучше поехать в мои просторный коттедж, у меня в подвалах неплохие запасы спиртного!

– В коттедж! В коттедж! – возрадовалась Барбара.

– Отлично! – согласно кивнул режиссер, и вся киногруппа зааплодировала.

Публика тоже была в восторге. Только что, на ее глазах, родился еще один из бессмертных мифов Голливуда. Возле прекрасной Барбары Порни засверкала звездочка никому до этого не известного Арнольда Швацца, которому удалось за один присест пленить и режиссера и главную героиню фильма, и, что самое важное, капризных зрителей.

Сцену даже не стали переснимать, режиссер решил, что и так все прошло блестяще. Киногруппа быстро разместилась по машинам, и процессия двинулась к дому ничего не подозревающего, но настоящего Арнольда Швацца.

В головной машине ехали Барбара и Арни, которые копошились на заднем сидении, как кролики. Глядя на них, сидевший рядом с водителем Стил Спивенберг сначала поощрительно улыбался, а потом назвал это «генеральной репетицией». Отыскав нужное определение, режиссер фыркнул, достал из кармана толстый остывший гамбургер и начал его с чавканьем поедать.

Глава девятая.

Новые знакомые профессора.

Профессор вылетел из дома Джейн, как птичка, и приземлился на зеленой лужайке из искусственной травы, как мешок с попкорном. Посадка была мягкой, в том смысле, что упал он не на бетон, но достаточно болезненной, поскольку Арнольд Швацц все равно здорово ударился спиной.

С Джейн Блензи произошла обидная осечка. Не успел Арнольд проявить к ней свои пламенные чувства, как она стала бить его по лицу, а потом вообще выбросила за дверь, чего профессор никак не мог ожидать от такой хрупкой девушки.

– Мало тебе скандала в доме Фондброкеров, так теперь ты пришел ко мне?! – возмущалась Джейн и снова распускала руки.

В общем, Джейн повела себя довольно странно, и это вместо того, чтобы его полюбить! На прощанье она вообще ударила его ногой!

Профессор встал с лужайки и страдальчески вздохнул. Что-то в этих женщинах есть особенное. Наверное, профессор слишком быстро попытался затащить ее в постель. Надо было сначала, как и договаривались, съездить в ресторан, пообщаться. Да, первое свидание с Джейн прошло не совсем гладко.

Если бы этот железный придурок не ошибся, Арнольд сейчас бы пожинал плоды своей научной разработки. В любой момент он мог бы приехать к любезной Джейн и насладиться ее взаимной любовью…

Щеки профессора горели, но его возбуждение не проходило.

– Все-таки она оказалась порядочной женщиной, – подумал Арнольд Швацц, заводя машину и потирая ушибленный бок. – Наверное, я вел себя слишком грубо, не имея возбудительного тока и магнетического блика глаз Арни.

Джейн оказалась порядочной женщиной. Значит, где-то были еще и непорядочные!

Профессор хлопнул себя по лбу! Ну, конечно! Есть же публичные дома, на улицах полно проституток, которые даже не удивятся, если у него что-нибудь не получится или он сделает что-то не так. Профессор мог бы быть вообще извращенцем и все равно рассчитывать на внимательное, качественное обслуживание.

Арнольд знал, где находится улица с хорошими публичными домами. В своих мечтаниях он часто совершал прогулки в эти места. Там, конечно, все удовольствия дорого стоят, но для него деньги – не проблема.

Он быстро доехал до улицы с красными фонарями.

На обочинах стояли размалеванные шлюхи на любой вкус и цвет. Они призывно становились в обольстительные позы, посылали профессору многообещающие поцелуи и ругались, показывая вслед палец, когда он проезжал мимо. Только одна мулатка с роскошной грудью, в короткой кожаной юбке и ярко-рыжем парике оставалась невозмутима.

«Эта, кажется, вообще без комплексов», – подумал профессор и притормозил.

– Привет, папуля! Повеселимся? – хрипло спросила девица, откинув руку с сигаретой в сторону и одновременно приподнимая и без того короткую юбку. Под ней на девице ничего не было, и профессор смущенно отвел взгляд.

– Попробуем, – осклабился Швацц.

Он приоткрыл дверь, чтобы впустить рыжую девицу в салон, но вместо нее с двух сторон в машину забрались два мордастых мужчины, оба с глазками маленькими и злыми, оба с неприятными выражениями на смуглых латиноамериканских лицах. Они сели на переднее сидение, так что сам профессор оказался между ними, на жесткой коробке передач.

– Попался, козел! – сказал один из них, наматывая цепь от мопеда на руку.

– Простите? – удивился профессор. – Что случилось?

– Сам знаешь.

– Я ничего не знаю, – уверенно ответил профессор.

– Когда мы отшибем тебе все мозги, это будет действительно правдой, – сказал мрачный бандит и отвесил профессору обидную оплеуху.

– Если вам нужны деньги, вот, возьмите. Только не бейте, – загораживаясь локтем, профессор протянул одному из них бумажник.

Бандит нашел на одном из документов адрес профессора, потом вынул деньги и переложил их в карман.

– Не бейте, да? А кто Луиса в окно выбросил?

– Какого Луиса?

– А вот этого! Меня! – выкрикнул другой и больно ударил профессора в лицо. – А кто Педро ключицу сломал? Он же в больницу из-за тебя попал, сволочь!

Швацц, раскрыв рот, в недоумении смотрел на бандитов. Ведь это же сутенеры! Те, которых отдубасил его робот Арни.

– Послушайте, господа! Это был не я!

– Конечно, не ты! – всхрапнул Луис. – Тебя бы я наверняка запомнил! Это, наверное, Фидель Кастро был… Дедушка Ленин… Или Карл Маркс в молодые годы меня из окна выбросил?

Каждый вопрос Луис сопровождал ударами по почкам профессора. От нарастающей боли профессор взвыл.

– Тут ошибка! Я вам сейчас все объясню! Не надо меня бить так сильно, мы же цивилизованные люди!

– Возможно, – согласился безымянный справа. – Семьдесят тысяч и мы расстаемся почти друзьями. Можешь даже бесплатно провести ночь с любой из моих красавиц.

– Семьдесят тысяч?

– А ты что думал? Ты хочешь, чтобы мы тебя бритвой порезали? Ты же нашего Педро чуть на тот свет не отправил!

Теперь профессор Швацц отчетливо понял, что сутенеры могут запросто его убить. Он уже не сможет установить истину и доказать, что во всем виноват его несмышленый робот, сутенеры ему не поверят. А если и поверят, что от этого изменится? Ведь кто, как не профессор, должен отвечать за поступки своего робота?

– Да, да, хорошо, конечно, – скороговоркой проговорил профессор. – У меня нет с собой таких денег, но через неделю я смогу их достать… Так сказать, в знак компенсации!

– Завтра, – процедил Луис и помахал водительским удостоверением профессора. – И запомни, мы теперь знаем, где ты живешь!

Он бросил пустой бумажник в лицо профессору, после чего сутенеры вылезли из машины и растворились среди приземистых домов. Арнольд Швацц перевел дух. Он посмотрел сквозь окно на проституток, столпившихся вокруг его машины, но воспользоваться услугами этих дам уже не хотел, да и не мог.

Как-то не по себе было побитому профессору. Никогда раньше его не били так больно по лицу. Пот катился по лбу профессора, когда он поехал прочь от этого страшного места. В голове его была только одна мысль:

«Я прибью этого железного придурка. Ломом, и прямо по безмозглой голове!».

Глава десятая.

Встреча с монстром.

Надо ли говорить, что Арнольд Швацц ехал к своему дому в самом отвратительном настроении? Все его тело нестерпимо болело, избитое лицо горело от стыда и пощечин, профессор мечтал только побыстрее добраться до дома, выпить виски, чтобы забыть испытанный ужас, и отлежаться.

Уже подъезжая к своему двухэтажному коттеджу, Арнольд почувствовал что-то неладное.

Из его тихого дома, из его пристани покоя и умиротворения, где он отдыхал после напряженной научной работы возле камина в мягком кресле, доносились подозрительный шум и пьяные выкрики. Профессор, как гончая, повел носом воздух, ноздри его затрепетали. Он сразу понял в чем дело: этот мерзавец Арни снова привел в дом каких-то девиц и устроил там безобразный притон.

Арнольд Швацц вышел из машины и побрел к дому. Вся лужайка была заставлена десятком машин, на одном из фургонов значилась эмблема киностудии «Парамаунт».

«Не может быть!» – изумился профессор.

Но так оно и было! Вся кинобратия веселилась в его доме, резвилась с шиком, как это и принято в мире большого кино-бизнеса. Слышался звон роняемой посуды, кто-то фальшиво пел, стуча по клавишам старинного клавесина, хлопали пробки шампанского.

Профессор спрятался за дерево и вовремя – из окна первого этажа вылетел, разбив стекло, какой-то тип, почему-то со стулом в руках, весь порезанный, как свинья на бойне. Ничуть не обидевшись, мрачный тип поднялся с лужайки и, кинув стулом в другое окно, полез вслед за ним. Профессор перевел дух. Какой же погром они устроили в его доме!

Арнольд Швацц прильнул к одному из окон и обнаружил, что виновник его негодования – Арни – сидит на диване в обнимку с Барбарой, лицо которой просто светится от удовольствия, и попеременно целует ее то в высокую грудь, то в спелые красные губы. Собравшиеся гости, в которых профессор признал известных актеров, словно сходивших с экрана телевизора, и самого прославленного режиссера, пили шампанское, смешивая его с подвальным виски профессора.

– Боже мой, спаси и помилуй, – взмолился профессор.

В дом ему идти было нельзя, поскольку там находился его обнаглевший двойник. Профессор вернулся в свой «Форд», накрылся пледом и попытался уснуть. Под шум оргии, доносившийся из коттеджа, уставший от своих похождений, Арнольд Швацц задремал.

…Он остановил машину возле стройплощадки и посмотрел на часы. Ровно в час дня все рабочие должны были пойти на обед, и тогда профессор сможет проникнуть за деревянный забор, покрашенный в зеленый цвет, незамеченным и присмотреть подходящий для себя лом.

Наконец, остановились краны, по этажам перестали бегать вооруженные носилками потные рабочие, лопаты и отбойные молотки были сложены в кучи. Швацц нацепил на нос черные очки, поднял ворот своего плаща и напялил шляпу на самые уши. Похожий теперь на агента секретной службы, профессор принял задумчивый вид и пошел на стройку.

Швацц ходил по стройке минут десять, высматривая подходящий инструмент, пока возле большой кучи гравия не нашел увесистый лом, как раз такой, как ему хотелось.

– Вот это то, что надо, – пробормотал он удовлетворенно.

Ударить робота ломом и, таким образом, расправиться с ненавистным железным соперником, представлялось профессору отчего-то символичным. Лом виделся ему этаким фаллическим символом, как у Зигмунда Фрейда. В какой-то мере это означало разрушить свое прошлое, то время, когда он был простым американским импотентом.

Завернув лом в свой плащ, чтобы никто не увидел, профессор Швацц вернулся к своей машине и с изумлением обнаружил, что она исчезла. С минуту он в раздумьи потоптался на месте, не понимая, куда мог деться его «Форд».

– Дяденька, вы машину ищете? – раздалось слева от профессора.

Какой-то чернокожий мальчуган в грязных штанах ковырялся в носу.

– Да, мальчик.

– А ее два дяденьки угнали! – порадовал профессора негритенок. – У одного был вот такой красный нос, а у другого вот такие уши! А третий был в коричневом пиджаке.

– Черт возьми! – выругался профессор. – Какой третий? Ты же сказал, их было двое?

– А ругаться нехорошо. Моя сестренка никогда не ругается! И на стройке играть запрещено! – сказал мальчик и, обнаружив в руках у профессора огромный лом, отошел на безопасное расстояние.

Профессор снова выругался и побежал за сорванцом, чтобы как следует его проучить. Взвизнув от восторга, мальчишка бросился наутек и вдруг провалился в открытый канализационный люк.

– Эй, осторожнее! – закричал профессор, не на шутку испугавшись.

Он подбежал к люку и заглянул в зловонную глубину. Мальчика не было. И вдруг снизу на профессора уставились чьи-то красные, злобные глаза. Швацц вскрикнул и испуганно отпрянул, а из люка вылез мерзко ухмыляющийся Фредди Крюгер в своем неизменном красном, но сейчас здорово измазанном, свитере.

– Ты зачем так быстро бегаешь? – произнес Фредди, натягивая свои ужасные рукавицы с лезвиями на пальцах. – Не надо было бегать по стройке, Арни…

– Я не Арни! – воскликнул профессор, неизвестно зачем вступая в полемику с обожженным монстром. – Я – его создатель!

– А мне на это наплевать, – не стал возражать Фредди Крюгер и, лязгнув лезвиями, прыжками погнался за профессором Шваццем.

Испуганно закричав, Арнольд Швацц бросился прочь от ужасного монстра, но почти сразу же споткнулся, ударился о руль своего «Форда» и проснулся в холодном поту.

Глава одиннадцатая.

Профессор назначает свидание Мэри.

Гости, приглашенные Арни на вечеринку, разошлись только под утро. Профессор видел, как один за другим от его дома отъезжают автомобили актеров, в фургон залезли мрачные от выпитого бородатые операторы, двое ассистентов с глупыми лицами бережно уложили в «Тойоту» режиссера Стила Спивенберга. Наконец, на лужайке осталась только одна машина спортивной модели. Конечно же, эта штучка принадлежит Барбаре Порни, догадался профессор.

Светало. Пели птички, а из окна второго этажа, там, где находилась холостяцкая спальня профессора, все еще доносились повизгивания Барби и вздохи Арни. Секс-звезда продолжала развлекаться с Арни.

– Этот робот слишком быстро всему обучается, – проворчал профессор. – Надо же! Все схватывает на лету… Его бы энергию, да в мирных целях…

Профессор продолжал прятаться в своей машине. Жизнь вокруг него просыпалась. На велосипеде проехал почтальон, бросив у двери утренние газеты. Два соседа Арнольда Швацца отправились на утреннюю пробежку, и встретившись недалеко от машины, обменялись своим мнением по поводу «этого грязного сборища» и «недостойного поведения, которого они не ожидали от такого уважаемого профессора Швацца». Профессор с удивлением узнал, что ночью кто-то из его гостей ободрал клумбу тюльпанов у соседа слева, а у правого соседа – сходил «по большому» прямо под дверью. И тот, и другой собирались подать на профессора Швацца в суд.

Было около девяти часов утра, когда из его дома вышли довольные друг другом Арни и Барбара Порни. Кинозвезда, хотя и выглядела несколько утомленной, шла очень быстро и щебетала не переставая. Об Арни и говорить не приходилось – он был свеж как после бани. Они быстро вскочили в машину и уехали, наверное, продолжать развлекаться в другом месте.

Вслед за ними отъехали еще три машины с репортерами, ранее не замеченные Шваццем. Репортеры оживленно обсуждали события предыдущего дня и ночи, стрекотали видеокамеры, следя за машиной секс-звезды и ее нового фаворита.

Профессор вылез из машины и обнаружил, что все кости его болят, а спину он отлежал на выступающих пружинах сиденья своего «Форда». Джек Фондброкер – молодец, вовремя подарил ему машину, жаль, что ее украли.

Стараясь, чтобы его не заметили, профессор подошел к дому, поднял газеты, брошенные у двери, и прошел в дом. В гостиной царил полный беспорядок. На полу лежали осколки разбитых фужеров, на столе остались недоеденные объедки и недокуренные окурки, весь пол представлял собой полигон, на котором была разбита коллекция ценного фарфора, словно кто-то играл ею в кегельбан. А ведь этот фарфор Арнольд стал собирать с давних пор, когда в первый раз получил гонорар за свою статью об искусственном интеллекте. Обидно!

Профессор пошел на кухню и сделал себе кофе с коньяком. У него уже не было сил ругаться на своего робота. Но когда он поднялся в спальню и в ужасе закрыл глаза, силы нашлись: погром в спальне превзошел все его ожидания. Недавно купленный диван лежал на боку, из его выпуклого бока торчали блестящие пружины, простыни и подушки были разбросаны по всей комнате, на персидском ковре тлела большая дыра, словно кто-то разводил тут костер.

Еще раз мрачно выругавшись, профессор погасил окурок, поставил диван на место, вырвал две пружины, чтобы не мешали, и прилег отдохнуть. Он закрыл глаза и почувствовал, что засыпает. Но не тут-то было!

Сначала позвонили несколько его соседей и высказали все нелестное, что они думают о его благопристойности. Профессор, как мог, успокоил их, и записал на салфетке, сколько и кому он должен. Сумма получилась кругленькая!

Потом в трубке появился профессор Фрэнк Паркер.

– Арнольд, ты уже читал утренние газеты?

– Еще нет.

– Поздравляю. В смысле, я был удивлен. В смысле, как тебе это все удалось? У тебя просто потрясающие способности…

– Ты слишком любезен, Фрэнк, – ответил профессор. – Я тебе перезвоню…

Заинтригованный профессор пролистал утренние газеты. Заголовки гласили:

«Стал Спивенберг зажигает новую звезду на небосклоне Голливуда!», «Профессор корпорации «Био-Робот-Сплав» участвует в съемках фильма!», «Ученому дали роль в эротическом триллере!», «Арнольд Швацц проводит ночь любви с несравненной Барбарой Порни».

Последний заголовок и напечатанное ниже интервью были особенно интересными для профессора.

– Скажите, Барби, хорошо ли вам было с профессором Шваццем? – спрашивал любопытный журналист.

– О, это было что-то необычное! – отвечала Барбара. – Думаю, что зрители согласятся со мной, увидев работу Арни в новом фильме. Стил был просто в восторге, когда увидел его в кадре, я была в восторге, когда провела с ним ночь! Теперь лысеющие, пожилые мужчины-профессора – мой идеал!

– Эх, Барбара, – вздохнул Арнольд Швацц, отложив газету. – Ты мне тоже нравишься, но эта самовлюбленная жестянка с микросхемами стоит между нами…

Профессор принял душ, вышел в комнату и заглотил парочку своих новых пилюль, после чего решительно позвонил Мэри, назначив ей свидание на час дня.

Мэри сразу же согласилась.

Глава двенадцатая.

Никогда не прячьтесь под диваном.

Профессор, как мог, прибрался в комнате, потом снова прилег на диван, полностью расслабившись, как учила йога. Ожидая свою секретаршу, он стал думать, как ему приструнить негодяя-робота.

Наверное, вся беда была в том, что в биоробота была вложена слишком подвижная психика. Но без нее он не смог бы выполнять поручения профессора – робот должен был импровизировать в зависимости от сложившейся ситуации, на месте изменяя сценарий своего поведения с женщинами.

«Придется мне более четко формировать свои приказы, – подумал профессор. – Устрою ему взбучку, когда он вернется. А если он не будет меня слушаться, я его уничтожу. Мне такой непослушный робот не нужен…».

Наконец, на первом этаже послышались шаги Арни, профессор поудобнее устроился на диване.

– Сейчас он у меня получит, – решил он, настраиваясь как можно серьезнее. – Посажу его в шкаф, а потом придет Мэри…

Однако, Мэри появилась раньше – на лестнице вслед за шагами Арни послышался цокот женских каблучков.

– О, профессор, как я рада, что вы позвонили! – послышался радостный голос секретарши. – Я так по вам соскучилась!

– Верю! Я постараюсь, чтобы у вас осталось самое лучшее воспоминание о нашей сегодняшней встрече, – отозвался своим бархатным голосом железный двойник профессора.

Швацц с нарастающим негодованием прислушивался к разговору.

– Вот ведь мерзавец! Он снова пытается отбить у меня женщину!

Профессора как ветром сдуло с дивана. Сейчас они войдут и Мэри увидит настоящего Арнольда Швацца! Разразится скандал, и тогда вся построенная комбинация рухнет, как карточный домик.

Профессор Швацц метнулся к двери, но парочка была уже возле нее, проскочить мимо незамеченным было невозможно. Тогда Арнольд быстро подбежал к дивану и залез под него. Здесь было пыльно и грязно. К тому же здесь было мало места, везде выпирали пружины, на профессора посыпалась какая-то труха. Арнольд Швацц тихо выругался, выскочил из-под дивана и перепрятался в шкаф, в котором как-то оставлял робота. Не успел он закрыть за собой дверцу, как в спальню вошли обнимающиеся Арни и Мэри.

– Какой у вас тут беспорядок! – воскликнула Мэри. – Еще больше, чем внизу. Может, я приберусь?

– Нет, нет, – отвечал робот, целуя девушку. – Позже, милая…

Мэри, влюбленно глядя на Арни, начала быстро раздеваться. Арни, гипнотизируя Мэри магнетическими глазами, раздевался еще быстрее, потому что, в отличие от девушки, не путался в своей одежде. Потом они запрыгали на диване, который заходил под ними ходуном. Профессор Швацц искренне порадовался, что не воспользовался этим убежищем.

Несколько раз профессор выглядывал из шкафа, когда это позволяли позиции партнеров, и подавал роботу знаки, но Арни закрывал глаза, восторженно мычал и делал вид, что не замечает своего хозяина. Швацц злился. Каждый раз он порывался вылезти из шкафа, чтобы прекратить это безобразие и разобраться с роботом раз и навсегда, но страх перед разоблачением его останавливал.

«Я этого придурка ненавижу!» – стиснув зубы проговорил Арнольд Швацц и сидел в шкафу уже спокойно, ожидая когда же это все кончится.

Кончилось это все не сразу.

– О, профессор! – воскликнула, наконец, взволнованная Мэри.

– Еще бы! – согласился Арни.

Тут зазвонил телефон и Арни, как у себя дома, поднял трубку.

– Алло? О, да, Барби! Я скоро буду! Целую тебя, птица моя! Ну что ты! Я скучал еще больше, чем ты! Ты же знаешь, как я тебя люблю!

– Кто это? – ревниво спросила Мэри.

– Моя кузина, – не моргнув глазом, соврал Арни. – На старости лет приперлась в Нью-Йорк и хочет, чтобы я ее развлекал. Ничего не поделаешь, Мэри, придется нам на некоторое время расстаться…

«И откуда он научился так гладко врать? – ахнул на это профессор. – Совсем как человек… В кино что ли насмотрелся?».

Мэри обиженно поджала губы и стала одеваться, Арни нагишом причесывался перед зеркалом.

– Вечером встретимся? – спросила Мэри.

– Почему бы и нет?

«Сейчас они оденутся и уйдут, – с ужасом подумал профессор. – Потом он снова притащится с какими-нибудь уродами, вся моя жизнь пройдет в шкафах и под диванами».

Он выглянул из шкафа и метнул в робота найденной таблеткой нафталина, а когда тот обернулся, поднес палец к губам.

Глава тринадцатая.

 Чаша терпения профессора Швацца.

Дождавшись, когда Мэри уйдет, профессор вылез из шкафа, весь в пыли и со злым выражением на лице.

– Нашли? – доброжелательно спросил Арни.

– Что?

– А что искали в шкафу?

– Ничего я там не искал! – взорвался профессор. Робот молча смотрел на него.

– Нам надо поговорить, – сказал Швацц.

– Дорогой хозяин, – отозвался Арни. – Нельзя ли нам пообщаться друг с другом в более подходящее время. В настоящий момент первая красавица Голливуда назначила мне свидание. И я очень спешу.

– Назад! – приказал профессор. – Садись в кресло, а с красавицей я как-нибудь разберусь сам.

Робот плаксиво оттопырил губы.

«Как же он все-таки легко перенимает привычки человека», – автоматически отметил профессор, глядя на свое детище.

Робот нехотя зашагал к креслу, демонстративно сел, заложив ногу за ногу, и уставился на профессора.

– Что ты вообще себе позволяешь?

– В каком это смысле?

– Слушай, мальчик, ты обнаглел уже окончательно! Что здесь вообще происходит?! Привел каких-то придурков в мой дом, устроил погром, кто тебе это разрешил?

– Я думал, вам будет приятно, – невозмутимо ответил Арни. – Известные люди, кумиры толпы… В конце концов, я выполнял ваше приказание, профессор. Должен же я был произвести хорошее впечатление на киношников. А Барбара – человек широких привычек…

– Запомни и запиши на своих извилинах! Это мой дом! Здесь живу я! И только я могу водить сюда женщин! А ты должен исполнять мои приказы и ничего более!

Профессор посмотрел на реакцию робота. Робот молчал.

– И более того, это я пригласил сегодня Мэри, а ты, гад, отбил у меня девушку!

– А почему это она должна была заниматься любовью именно с вами? – спросил робот обиженно. – Вы что, красивее меня? Или, может быть, умнее? А может, у вас это дело получается лучше, чем у меня?

– Я тебя создал и этим все сказано!

– Я не виноват, что Мэри предпочитает меня. Кстати, можно мне сделать волосы, вот здесь и вот здесь, – Арни похлопал себя по лысине, – и подлиннее, как у Стила Спивенберга?

– Ты слушаешь меня или нет?

Арни пожал плечами.

– Не пойму, чего вы хотите. Сначала вы говорите одно, теперь другое. Я все сделал так, как вы хотели…

– Ага! Сделал! Два твоих полоумных сутенера меня чуть не убили! – вспомнил профессор. – Я поехал в публичный дом, а там…

– И совершенно напрасно! Это место не для таких, как вы. Это место для сильных мужчин…

– А потом я приезжаю, весь больной, а тут!

– Но я же не знал, что вы будете здесь. Я думал, вы опять в своей лаборатории, – стал оправдываться Арни.

Профессор фыркнул.

– Больше мне там делать нечего! Я хочу, чтобы ты раз и навсегда запомнил, кто здесь хозяин!

– Разве кто спорит? – не стал возражать робот. – В принципе, если я так уж вам мешаю, я могу жить у Барбары. Недавно она приглашала меня переселиться к ней.

Робот закинул руки за голову и продолжил:

– Живет она, надо заметить, получше, чем вы. Так сказать, на широкую ногу. Прислуга у нее есть, очень симпатичные девчонки. Бассейн, опять же… Знаете, проф, я уже стал скучать по Барбаре.

– О, Господи, и мне приходится это слушать! – профессор схватился за голову. – Да забудь ты об этой дурочке! Если уж кто и пойдет к ней на свидание, так это буду я!

Робот молча достал сигареты и закурил, выпуская дым высоко над головой.

– Ты стал почти как человек. Тебе уже наплевать на всех остальных! И в первую очередь на меня!

– Что-то я вас опять не понимаю, профессор. Вы хотели, чтобы женщины восторгались Арнольдом Шваццем, откройте любую газету – они от него в восторге. Чего вам еще надо?

– Арни, ты просто помогаешь завоевать мне авторитет и не более того. Ты – робот, мой двойник. Поэтому мы не можем одновременно находиться при посторонних. Если нас увидят вместе, нам крышка. Меня обвинят бог знает в чем, во всех смертных грехах, которые можно приписать пожилому человеку, а тебя просто напросто отправят в металлолом… Ты же не хочешь в металлолом, не правда ли?

Арни подергал свои усики и что-то пробурчал.

– Что? – спросил профессор.

– Можно договориться. Допустим, по ночам я мог бы прятаться в шкафу.

– А днем?

– А днем я буду выполнять ваши указания – с какой еще из женщин я должен познакомиться, – робот самодовольно улыбнулся. – Со всеми вашими заданиями я справился успешно!

– Успешно, придурок? Успешно? Ты перепутал двух Джейн, из-за этого вчера мне несколько раз дали по лицу! Если бы ты обработал Джейн Блензи, я смог бы насладиться ее взаимной любовью, а не отправляться в публичный дом, где меня чуть не зарезали сутенеры! И все это из-за тебя!

– Не волнуйтесь, проф, вашей Джейн я займусь потом.

– Что значит «потом»? Не смей касаться ее своими грязными лапами, она мне нравится! Она порядочная девушка, хотя и была уже замужем!

– Нет, раз должен, так должен. Если я что обещал, можете на меня положиться, – проникновенно сказал робот. – Вот увидите, я ей обязательно понравлюсь…

– Нет! Это уже слишком! – возопил профессор.

Он вскочил и с неподдельным чувством злости посмотрел на своего двойника. Казалось, что сейчас Арнольд Швацц ударит его по лицу. Профессор хотел его ударить, но вместо этого он отстегнул с рубашки запонку и бросил ее на пол.

– Ты будешь делать только то, что я тебе скажу! Мне надоело, что ты постоянно со мной пререкаешься! Я делал тебя не для этого!

– Я уже догадался, для чего вы меня сделали, – улыбаясь, заметил ничего не подозревающий Арни.

Профессор проскрежетал зубами.

– А ну, подними запонку, если хочешь, чтобы мы оставались друзьями!

Повинуясь прямо поставленной команде, робот встал с кресла и нагнулся за запонкой. Арнольд Швацц, не медля ни секунды, схватил со стола двухлитровую хрустальную вазу, чудом уцелевшую во время ночной оргии, и решительно обрушил ее на голову робота.

Ваза разбилась вдребезги. Профессор едва не поранил руку, а робот выпрямился и удивленно посмотрел на своего создателя. Тут в его голове что-то пискнуло, потом в нем что-то булькнуло и, наконец, щелкнуло. Арни как-то театрально взмахнул руками и повалился спиной к камину. Он упал, как падает предмет неодушевленный – свернутый ковер, книжная полка или ящик с ценными микросхемами. Несколько раз тело робота болезненно дернулось, и он затих.

– Конец придурку! – возликовал профессор и перевел дух. – Кажется, теперь все будет чертовски хорошо! А ведь я чуть было не влип с этим своенравным эгоистом!

Теперь профессора Арнольда Швацца ожидает мир привлекательных женщин, общаться с которыми ему уже никто не помешает…

Глава четырнадцатая.

Первый сексуальный контакт профессора.

– Теперь у меня все пойдет, как по маслу, – думал профессор, склоняясь над поверженным роботом. – Я еще успею съездить к Барбаре, так что можно считать, что мой опыт не пропал даром!

Профессор потер руки.

– Это будет незабываемо, – пообещал себе профессор. – В кино я, конечно, сниматься откажусь. Хорошо, что Арни не успел подписать контракт, и не придется платить неустойку. Но с красоткой Барбарой я пересплю!

Профессор игриво хихикнул.

Зазвонил телефон. Арнольд Швацц поднял трубку и спросил трепетным голосом:

– Барбара?

– Алло, Арни? Это я, Джек Фондброкер!

– Привет, Джек! – не растерялся профессор. – Как ты поживаешь?

– Прекрасно. Наслышан о твоих подвигах. Я потрясен.

– Я тоже.

– Слушай, Арни, мы с тобой старые друзья, знаем друг друга пятнадцать лет. Я могу сегодня к тебе подъехать?

– У тебя какие-нибудь неприятности?

– О, нет. Скорее наоборот. Я знаю, как от них избавиться, – пошутил мистер Фондброкер. – Арни, я хотел попросить тебя об одной услуге…

– Ну что ж, я буду только рад. А чем я могу тебе помочь?

– В общем-то, это услуга не только для меня, но и для всей нашей фирмы. Как ты знаешь, наши дела идут сейчас неважно. Конкуренты стали такими наглыми, просто достали! Только ты можешь нас всех спасти!

– Каким же образом? – не понимал профессор.

– Все очень просто. Надо сделать так, чтобы фирма «Био-робото-сплав» получила заказ от Голливуда на создание какого-нибудь супер-монстра для фантастического фильма или фильма ужасов, наши дела пошли бы в гору! Что-нибудь типа акулы из «Челюстей» или гигантской обезьяны из «Кинг-Конга»! Этот заказ позволит нам быстро встать на ноги и тогда мы разорим всех наших конкурентов в пух и прах!..

– Джек, а при чем здесь я?

– Не лукавь, Арни. У тебя такие связи. Все уже давно знают, что Стил Спивенберг – твой лучший друг. Устроить заказ для «БРС» для тебя пара пустяков! Киношники любят разную электронную ерунду, пришельцев, динозавров, потусторонних призраков! Так я к тебе подъеду, у меня есть пара проектов…

– Хорошо, Джек, подъезжай. Только, понимаешь, у меня встреча с одной женщиной…

– Да хоть с двумя! – услужливо рассмеялся в трубке Джек Фондброкер. – Арни, я не задержу тебя долго. Просто передам бумаги и небольшой презент, ну, ты знаешь, как это принято в нашей фирме…

Профессор повесил трубку и подумал, что раньше он ничего не слышал о презентах, которые были «приняты в фирме».

Робота профессор решил спрятать в шкаф. Забавно, что в этом шкафу еще сегодня сидел он сам, дрожа от возмущения и негодования. Сейчас, как сказал бы классик, весь мир был у него в кармане, а все прекрасные женщины – в постели.

Потом робота надо будет разобрать. В него были вложены ценные детали и микросхемы на общую сумму в полтора миллиона долларов, которые профессор позаимствовал в своей и в соседней лаборатории Фрэнка Паркера. Их потом можно будет использовать при создании монстра для Джека.

Профессор обернулся к поверженному двойнику и вскрикнул от удивления! Робота возле камина не было!

– Что за чертовщина? – сказал профессор испуганно и вдруг услышал позади себя чье-то хриплое дыхание. Он нерешительно обернулся.

На него бессмысленным взглядом смотрел его робот Арни. Безумные глаза светились блеклыми синими лучами, дыхание изо рта Арни вырывалось с хрипом испорченного механизма.

– Арни, что случилось? – спросил перепуганный профессор.

Он постарался сохранить при этом на своем лице самое невинное выражение, чтобы у робота не возникло никаких подозрений на счет профессора Швацца.

– Сегодня у вас особенно красивые глаза, профессор, – сказал Арни своим бархатным голосом и надвинулся на своего создателя.

Профессор отступил на шаг, но робот снова оказался возле него. Они смотрели друг на друга мгновение, потом робот ласково взял профессора за руку, и того сильно ударило током.

– Что такое? – вскричал профессор в ужасе.

– Я смогу доставить вам ряд приятных минут, профессор, – ответил Арни, хватая профессора за плечи. – Поднимите запонку и мы расстанемся друзьями!

Профессор попытался вырваться, но было уже поздно: руки Арни держали его цепко, как капканы, а потом стали срывать с него одежду.

Профессор закричал так, словно его собирались разрезать на микроскопические части.

Произошло нечто совсем иное…

Глава пятнадцатая.

Когда приезжает полиция.

Двое крупных полицейских, флегматично жуя резинку, вышли из машин возле дома, теперь уже известного не только в научных кругах, Арнольда Швацца. Одна из машин принадлежала департаменту полиции штата Нью-Йорк, другая была накануне украдена у профессора Швацца и по счастливой случайности найдена при аресте торговца наркотиками, за которым полиция уже давно следила. Украденную машину, подаренную профессору Джеком Фондброкером, не успели даже перекрасить.

– Кажется, Майкл, нам нужен именно этот дом, – сказал один из полицейских, сверившись с бумажкой, которую достал из заднего кармана потертых форменных штанов.

– Ты прав, Алекс. У него что, еще две машины? – спросил Майкл, кивая на старенький «Форд» и красный «Мерседес» у дома Швацца.

– Красиво жить не запретишь, – ухмыльнулся Алекс. – Хорошо быть профессором! Сидишь себе весь день за столом, в голове чешешь, а денежки капают на твой банковский счет!

– Угу, – согласился Майкл, который был завистлив не меньше, чем его напарник Алекс.

– Постарайся как можно шире улыбаться, глядишь, и нам перепадет двадцать долларов.

В ответ Майкл широко улыбнулся, демонстрируя свои желтые, прокуренные зубы. Алекс уже хотел пошутить, что лучше его напарнику улыбаться, прикрывая рот рукой, как двери двухэтажного коттеджа громко хлопнули и по лужайке побежал человек лет сорока, с небольшой лысиной. Примечательно было то, что человек был совершенно гол, как будто только что принимал душ.

Двое полицейских опешили.

– Эй, мистер! – крикнул Алекс. – Могу я видеть мистера Швацца?

– Это я, офицер, – остановился человек, кося куда-то в сторону. – Что вам угодно?

– А где же ваш костюм?

– Я отдал его в стирку.

– В стирку?.. Надо же! А мы нашли вашу машину. Распишитесь вот здесь…

– Спасибо, мне как раз нужна машина. Я опаздываю на свидание с Барбарой Порни, знаешь такую?

– Поздравляем, распишитесь вот здесь…

– Сегодня я не раздаю автографы, – загадочно пробурчал Арнольд Швацц, быстро сел в машину и уехал.

Двое полицейских в недоумении посмотрели друг на друга.

– Эксцентричный, однако, тип. Нагишом – к женщине… А, впрочем, это логично…

– Может быть, надо было его пристрелить? – мрачно пошутил Алекс.

В ответ Майкл пожал плечами. И тогда из второго этажа коттеджа послышались сдавленные крики:

– Помогите! Ради Бога, помогите!

Не раздумывая, полицейские достали пистолеты и бросились к дому профессора. Они обошли вокруг коттеджа два раза, но ничего подозрительного не обнаружили. Прикрывая друг друга, полицейские выбили дверь и ворвались в дом.

Весь первый этаж выглядел так, словно здесь происходило какое-то побоище, а со второго этажа по-прежнему доносились болезненные крики о помощи. Полицейские переглянулись. Потом, держа пистолеты двумя руками перед собой, как когда-то учили в полицейской академии, Майкл и Алекс поднялись по лестнице. Нервы полицейских были взведены до предела, как и предохранители револьверов.

В спальне были обнаружены потерпевшие, которых полицейские чуть было не пристрелили, – изнасилованные до полусмерти профессор Арнольд Швацц и хорошо известный полицейским президент корпорации «БРС» Джек Фондброкер, заезжавший как-то в управление, чтобы подписать контракт на ночную охрану своей фирмы.

– Профессор, но ведь вы только что куда-то уехали!

– О, нет! – простонал многострадальный профессор. – Это был не я! Это биоробот, мой двойник!

– Робот?

– Ну что тут непонятного? Я сделал робота, он убежал! – стал кричать пострадавший профессор.

– Робот! – протянул полицейский Алекс. – Как в «Робокопе»?

– Нет, – возразил Майкл. – В «Робокопе» он был из железа, а этот почти как человек. Как в «Терминаторе».

Полицейские отлично разбирались в роботах! В разговор вступил Джек Фондброкер.

– Я хочу сделать официальное заявление! Я хочу, чтобы вы изловили этого железного придурка и пропустили его под прокатным станом четыре раза! Как он меня, гад… Четыре раза…

– А я заявляю, – добавил профессор, – что с этой минуты я за поступки этого робота не отвечаю!

– Господа! А вы нас не разыгрываете? А может быть, вы случайно тут помешались? – с присущим ему тактом спросил Майкл.

– Чего вы уставились на нас, уроды! Здесь не зоопарк! – обозлился на бесчувственных полицейских Джек Фондброкер. – Немедленно узнайте, куда поехал этот ублюдок, изловите его и уничтожьте! Иначе завтра же вы будете работать на мусорных машинах!

– А куда он мог поехать?

– Эй, Майкл, он же сам сказал, что опаздывает на встречу с Барбарой Порни! – догадался сообразительный Алекс.

– Точно! – подтвердил Майкл. – Там мы его и задержим! Слушайте, а этот робот застрахован? Он дороже чем машина?

– Эта скотина на вес золота!

– А… Тогда вам не следует волноваться, господа, мы его поймаем и доставим сюда в целости и сохранности… Кстати, профессор, мы нашли вашу машину! – сказал Алекс.

– Надо же, как забавно получилось! Именно на ней уехал ваш робот… – вставил полицейский Майкл.

– О, Боже! Вы будете его ловить или нет?

Полицейские переглянулись и бросились в погоню.

Глава шестнадцатая.

Секс-символ изнасиловать нельзя, а полицейских можно.

О том, что произошло дальше, писали все дневные и вечерние газеты. Наиболее полно картину поимки робота дала «Нью-Йорк экспресс» за вторник. Язвительный репортер, работающий под псевдонимом «Акула Додсон», не только поведал сенсационные новости, но и нашел в себе силы позлорадствовать над полицией. Может быть, господин Додсон питал личную неприязнь к полицейским, а может быть, у него было просто такое настроение. Его скандальную статью читали по всему Нью-Йорку.

«Первыми жертвами робота-маньяка по кличке Арни стали сам создатель – известный ученый Арнольд Швацц и президент корпорации «БРС» Джек Фондброкер, заехавший проведать своего любимого сотрудника. Оба были изнасилованы в самой извращенной, но ранее неизвестной форме. Покончив в пять минут со своим создателем и его патроном, биоробот Арни направился к дому знаменитой Барбары Порни.

По следам сбежавшего робота были посланы две полицейские машины, но они успели только к трагической развязке – Арни уже успел изнасиловать киноактрису, а также поимел симпатичную горничную-негритянку, показывая тем самым, что ему чужды расовые предрассудки. Вначале он занимался каждой из них в отдельности, а затем начал насиловать обеих женщин одновременно. Кажется, не только гангстеры, но и роботы-маньяки «предпочитают групповуху».

По признанию кинозвезды, ее изнасиловали впервые! Однако, Барбара Порни отказалась подать на создателя робота профессора Швацца в суд и заявила, что это может повредить ее имиджу секс-звезды.

«Секс-символ изнасиловать нельзя!» – заявила Барби в интервью, вызывая слезы умиления у своих поклонников.

Биоробот Арни не случайно направился к дому звезды Голливуда, он познакомился с Барбарой накануне, на съемках фильма Стила Спивенберга. И именно об Арни, а не о его создателе профессоре Швацце писали вчерашние газеты. Мистер Спивенберг сделал бы новый шаг в кинематографе, подписав контракт на заглавную роль с роботом. Надо думать, что если Арни вел бы себя поскромнее, уже в скором времени он стал бы ведущим актером в Голливуде, ибо только робот способен запомнить идиотские тексты, которые пишут сейчас наши сценаристы…

К сожалению, в настоящее время его железная голова занята совершенно другим: Арни желает заниматься с кем-нибудь любовью, и ему совершенно наплевать, где это и в какое время суток происходит. Наших уважаемых полицейских, которые настигли его возле дома Барбары Порни, он изнасиловал прямо в машинах. Жаль, что господа полицейские отказались рассказать, насколько им это понравилось. Им не до рассказов, они до сих пор идут по следу «железного ублюдка». Ну что же, нам остается только посочувствовать этим горе-сыщикам.

Как же собираются искать сбежавшего робота наши бравые полицейские, привыкшие палить без разбора по всему, что движется на улицах города? Очень просто! Они будут ездить на машинах и ждать, не захочет ли кого-нибудь из них изнасиловать робот Арни…

А как еще они смогут поймать робота-маньяка? Как мне стало известно, полицейские собаки не берут след робота, который ничем не пахнет. Арни не оставляет за собой никаких отпечатков пальцев. Пули просто-напросто отскакивают от насильника. Никто не знает, где прячется железный маньяк и в каком месте он может объявиться снова, чтобы удовлетворить свою страсть к любовным утехам.

В этом отношении можно только пожалеть, что этот робот не обычный преступник, реакцию которого могли бы предсказать эксперты по маньякам. Нет у него и дружков, которые могли бы его заложить за определенное вознаграждение. Был бы он преступником, мы бы знали где его можно отловить – в злачных местах и на малинах. Я, например, знаю, что любого из гангстеров можно «приколоть» в ресторане «Король Артур», где они все собираются время от времени, чтобы обсудить свои грязные делишки.

Впрочем, возле увеселительных заведений полиция решила устроить несколько засад. И одной из засад два часа назад посчастливилось, им улыбнулась удача! На них вышел робот-маньяк. Написав «посчастливилось», я, в общем-то, несколько погорячился. Все семеро полицейских были в два счета обезоружены и жестоко изнасилованы. Они успели выстрелить по роботу около двадцати раз, но пули отскакивали от железного монстра, не причиняя заметного вреда. Трое из полицейских сейчас в больнице. Жены всех семерых подали на развод, поскольку не желают жить с гомосексуалистами!

Итак, господа, кто из нас будет следующим и кому это все может понравиться?» – таким риторическим вопросом закончил свою наглую статью бессовестный репортер.

Глава семнадцатая.

Мистер Симменс недоволен.

Между тем, жизнь вносила в эту печальную историю свою долю абсурда. Любезный читатель помнит, как радовался Джек Фондброкер, уличив свою жену в супружеской измене. Однако, бракоразводный процесс миллионера Фондброкера повернулся своей новой гранью.

Как только стало известно о роботе-двойнике профессора Швацца, адвокаты облепили Джейн Фондброкер, как мухи, слетающиеся на сладкую арбузную корочку. Вызвавшись защищать ее интересы, они уверенно повели дело о разводе, добиваясь раздела имущества мистера Фондброкера.

Аргумент адвокатов был прост – сексуальный контакт Джейн Фондброкер с роботом Арни нельзя трактовать как «супружескую измену», поскольку робот вовсе не человек и его можно считать «механическим приспособлением». Согласитесь, несерьезно предъявлять претензии к жене, которая изменила мужу с искусственным членом, или подавать в суд на мужа, который изменил жене с резиновой «Моникой».

Этот процесс живописно описали репортеры, некоторые из них обладали, к тому же, чувством юмора, посему Джек Фондброкер ходил мрачнее тучи. Причем, эта туча была не только мрачна, но и небрита. Все мысли Джека были заняты теперь одним – отомстить профессору Шваццу.

– Из-за этого гада Швацца меня четыре раза изнасиловали, – хвалился Фондброкер репортерам, – а теперь еще и разорят на бракоразводном процессе!

Не удивительно, что читая эти статьи, многие восприняли появление робота на страницах газет с определенной долей иронии, а дело с Барбарой Порни вообще посчитали газетной уткой.

Но очень скоро всем стало определенно не до шуток. Робот не спал, не уставал и не хотел есть. Хотел он только одного – вступать в интимный контакт с живыми существами. И он делал это! С женщинами, с мужчинами, с детишками! Пострадали даже два священника, приехавшие по туристической путевке из Рима, и один доберман-пинчер.

Машина любви превратилась в машину насилия! Развязная статья Акулы Додсона затерялась, как оазис в Сахаре, среди страниц, заполненных страхом и ужасом. Теперь все газеты Нью-Йорка пестрели сообщениями о новых зверствах сбежавшего робота-маньяка, и эти сообщения стали теснить даже биржевые сводки и рекламу. Броские, но мрачные заголовки запугивали: «Роботы трахают долго и больно», «Робот-маньяк ищет спутника жизни», «Железный Арнольд ночами не спит», «Собачка умирает на тротуаре», – и так далее в том же смысле.

Рост преступности в городе резко пошел на спад, поскольку бандиты и насильники боялись выходить на улицу. Зато количество наглых преступлений робота росло с каждым часом.

Даже проститутки, которые, как известно, готовы работать в любую погоду и почти за любые деньги, объявили бойкот и покинули улицы города, наотрез отказавшись на них появляться, пока робот не будет изловлен и уничтожен.

Нью-Йорк оказался в осадном положении. Улицы опустели. За поимку робота была назначена награда, но все хорошо знали, что охотники на робота будут им обнаружены и пребольно изнасилованы, а может быть и убиты!

Полиция сбилась с ног, разыскивая ополоумевшего робота. Газетчики провозгласили робота «Королем Страха Нью-Йорка», что уже само по себе было возмутительно. Граждан не возмущает, когда «королями» называют тех, кому все дозволено: главарей мафии, губернатора штата, мэра, наконец. Но какой-то робот!

Мэр Нью-Йорка Род Симменс близко к сердцу принял всю эту историю. Он был до того возмущен, что готов был лично броситься на поимку робота-маньяка. Но лично бегать за роботом было для мэра проблематично. Мистер Симменс был чрезвычайно толстым человеком, который передвигался на «своих двоих» редко и с большой неохотой. Даже по своему кабинету ездил в кресле на колесиках. Тучность мистера Симменса не входила в разряд его достоинств, но производила благоприятное впечатление на его избирателей.

Мистер Симменс был добродушным человеком. Он делал все, чтобы жители Нью-Йорка жили счастливо, богатели и ни в чем не испытывали неудобств. Кроме этого мэр любил кухню «Короля Артура», одного из самых дорогих ресторанов города, куда наведывался всякий раз, когда у него было свободное время. Зачем скрывать? – мэр любил хорошо поесть. Правда, еще поговаривали, что мэр Симменс любит красивых девочек, но, во-первых, это только слухи, а во-вторых, кто же их не любит?

Богатые граждане Нью-Йорка почти что боготворили своего мэра, а он разбивался для них в лепешку. Не удивительно, что мэр Симменс каждый раз переизбирался на новый срок.

Теперь для него настали трудные деньки. Все газеты сообщали ужасные сведения, жители города были напуганы до судорог. В раздумьях, как бы ему избавить город от страшного робота, мистер Симменс поехал в своем «Кадиллаке» в ресторан «Король Артур». И мало того, что любимый ресторан мэра оказался закрыт из страха перед маньяком, так еще и на обратном пути за его машиной погнался обнаженный и блестевший при свете вечерних фонарей робот. Шофер мэра увеличил скорость, но робот не отставал. Мэр уже успел несколько раз испытать от страха конфуз в свои широкие штаны, и спасло его только «дорожно-транспортное происшествие». Робота сбил автобус.

Поднявшись с дороги, Арни выволок из кабины водителя и смачно поцеловал его взасос. После чего робот зверски изнасиловал не только водителя автобуса, но и тех немногих пассажиров, которые не успели слишком далеко убежать.

Чудом спасшийся мэр решил, что с роботом пора кончать! Либо он, либо робот, третьего не дано.

Глава восемнадцатая.

Частный детектив.

Ровно в полдень побитая полицейская машина, сверкая мигалками, подъехала к огромному небоскребу. Отдуваясь и кряхтя, из автомобиля вылез толстый, начинающий лысеть мужчина в форме. Это был старший инспектор полиции Нью-Йорка Билл Роберте. Он захлопнул за собой дверцу, поправил под мышкой массивную кобуру и взглянул вверх на вереницу уходящих в небо этажей.

– Понастроили, черт побери! – проворчал он. – Если в этом доме не работает лифт, я геройски погибну, поднимаясь на тринадцатый этаж.

Разумеется, лифт работал. Билл Роберте нажал на кнопку тринадцатого этажа и стал следить за загорающимися лампочками с номерами. Наконец, загорелся номер тринадцать, створки лифта услужливо распахнулись, и инспектор вышел в длинный, плохо освещенный коридор. Он прошел по коридору, читая надписи на дверях, пока не нашел то, что ему было нужно.

«Ник Штибельсон. Частный детектив», – скромно гласила табличка на обитой кожей двери. Из-за нее раздавались звуки зажигательного рок-н-ролла.

– Угораздило же Ника снять офис на такой верхотуре, – проворчал Билл Роберте, остановившись в некотором раздумье. – Впрочем, один плюс в строительстве небоскребов я все-таки усматриваю: если какой-нибудь псих захочет спрыгнуть с крыши, то, пока он долетит до тротуара, к месту падения успеет подъехать похоронная команда. Да и наши ребята успеют подъехать…

Улыбнувшись своей незамысловатой шутке, инспектор Роберте постучал и, не ожидая приглашения, толкнул дверь ногой.

– Мое почтение, инспектор! – поприветствовал его сидящий в кресле человек, в котором инспектор сразу же признал частного детектива.

– Да выключи ты эту чертовщину! – прокричал Билл, пытаясь переорать неизвестную ему звезду рок-н-ролла.

Ник Штибельсон невозмутимо выключил магнитофон, многоваттные колонки замолчали. Полицейский опустился в мягкое кресло, развалился в нем, как у себя дома, и взглянул на Ника Штибельсона.

– Слушаешь всяких черномазых, – ворчливо сказал Билл. – Разве это подходящая музыка для белого джентльмена?

– Ошибаешься, Билл, – возразил Ник Штибельсон. – Этот певец совершенно белый. Более белый, чем наши с тобой задницы.

– Все равно какой-нибудь ублюдок и наркоман, по которому плачут одновременно и тюрьма, и психушка.

– Не могу принять твое пари, я с ним не выпивал.

Ник Штибельсон поставил рюмку, в которой светился коньяк, на стол и вытащил из ящика пачку газет. Частный детектив был молод – тридцать лет для детектива возраст отроческий, но он уже прославился своими громкими делами. Преступления, которые оказывались не по зубам полиции, другим частникам, а иногда даже ФБР, Ник Штибельсон с легкостью раскрывал за три дня.

Это был невысокий черноволосый мужчина с загорелым лицом. Тоненькие усики придавали его лицу слегка высокомерный вид. Безукоризненный черный костюм усиливал аристократизм знаменитого детектива. Прислоненная к столу, стояла его любимая трость, с которой Ник никогда не расставался. Ходили слухи, что в этой трости хитроумно замаскирован ручной пулемет, так же, как про шляпу детектива было известно, что в ней приделан кулак на пружине, который выскакивает в нужный момент и бьет преступников в нос. Но это, конечно, уже совсем маловероятно.

– У меня к тебе дело, – кивнул инспектор, на что детектив мягко улыбнулся. Старший инспектор Билл Роберте был старым другом его покойного отца, поэтому частный детектив никогда не отказывался оказать ему услугу и всегда охотно сотрудничал с полицией Нью-Йорка.

Ник протянул газеты инспектору.

– Как я понимаю, ты заявился ко мне по поводу сумасшедшего робота?

«Робот-маньяк», «Полупроводниковый насильник», «Новые жертвы железного Арнольда» – вопили газетные заголовки.

– Чертовы газетчики! – воскликнул Билл, с отвращением разглядывая фотографии. – Им бы побольше ужасов! Так в чем суть дела, ты знаешь?

– Только то, что пишут в газетах, – осторожно ответил Ник Штибельсон. – Если у тебя есть еще какая-нибудь информация, я с удовольствием ее послушаю. Не угодно ли коньячку?

– Ты же знаешь, у меня язва! – Билл отрицательно махнул рукой. – Если не возражаешь, я закурю.

Полицейский достал толстую сигару, откусил кончик, который выплюнул себе под ноги, и прикурил от зажигалки. Сделав пару глубоких затяжек, он выпустил плотную струю белого дыма, и начал рассказ.

– История эта довольно-таки запутанная и подозрительная, но в двух словах она звучит так. Один профессор-импотент очень страдал от своего недуга. Сослуживцы его замучили своими насмешками, ну и тому подобное. Вот он и создал робота, точную копию самого себя. Робот начал активно подменять его в постели, и о профессоре пошла слава сексуального гиганта… Он, кстати, именно этого и добивался! Так вот, все шло своим чередом, но тут профессор вылечился и решил сам общаться с женщинами. А робот постоянно вставал у него на дороге, перехватывая всех красоток, которым назначал свидание профессор. Бывший импотент не выдержал и трахнул робота вазой по голове. Но дал он ему чрезвычайно неубедительно… Робот упал, но потом оказалось, что бить надо было посильнее. В железной голове что-то замкнуло, робот изнасиловал самого профессора, а затем президента корпорации, который заехал к нему по делам…

После этого сумасшедший робот выскочил на улицу в чем мать родила, и с тех пор в городе воцарилась паника. Железный ублюдок насилует всех, кто попадается ему на пути: и женщин, и мужчин, и даже животных! Полиция устраивала ему несколько засад, но пули отскакивают от него, как от бронированного танка!

Последняя засада жестоко поплатилась: робот напал на полицейских и всех изнасиловал самым садистским образом. Вся полиция в шоке! Никто не решается устраивать новую засаду – боятся!

Инспектор Роберте, увлекшись своим рассказом, не замечал, что стряхивает пепел своей сигары прямо на неглаженную штанину.

– Значит, теперь вы решили подставить роботу меня? – спросил Ник, потягивая коньяк.

– Ну, ты же профессионал! Стоит тебе захотеть, и ты поймаешь его за три дня!

– Спасибо за доверие, – хмыкнул детектив. – Но боюсь, на этот раз я ничем не смогу вам помочь. Мне как-то не с руки нарываться на железного маньяка! Я никогда не был склонен к таким извращениям…

– Это ты сейчас так говоришь, – сказал инспектор Роберте и наклонил голову в сторону Ника. – Ну, а что ты скажешь насчет того, что мэр Симменс обещает тебе за ликвидацию робота пятьсот тысяч?

Ник допил рюмку и аккуратно поставил ее на столик.

– Полмиллиона?

– Вот именно!

– Это хороший аргумент, – кивнул Ник Штибельсон и задумчиво погладил чисто выбритый подбородок. – Что ж, передай мэру, что я поймаю этого маньяка.

– За три дня?

– За три дня.

Знаменитый детектив всегда ловил преступников за три дня!

Глава девятнадцатая.

 Детектив и журналист берутся за дело.

Пообещав инспектору Робертсу поймать сбежавшего робота за три дня, Ник Штибельсон ничуть не погорячился. Дело в том, что он был действительно уникальным частным детективом. Ник обладал феноменальной памятью, молниеносной реакцией и проницательным умом, способным влезть в самую головоломную проблему и найти ей оригинальное решение. В свое время его отец работал в спецслужбе по охране президента, и именно от него Нику досталась в наследство дружба сурового инспектора Робертса. А хорошие отношения с полицией никогда не помешают. Достаточно сказать, что за всю его жизнь Ника Штибельсона ни разу не штрафовали за неправильную парковку.

Частное агентство Ника Штибельсона преуспевало. Прошли уже те времена, когда Ник Штибельсон за двадцать долларов в час сидел ночами в машине, выслеживая для своего клиента какого-нибудь злодея и раздавая пули и оплеухи направо и налево.

После двух десятков успешно законченных дел Ник Штибельсон стал браться только за ту работу, которая либо льстила его уму, либо карману.

Знаменитый детектив часто шутил, что копит деньги на покупку небольшого острова в Тихом океане, где он построит небольшой замок и будет читать на склоне лет детективные романы. Нет, конечно, тогда он тоже будет принимать участие в каких-нибудь расследованиях! Да мало ли есть разных увлечений, когда у тебя много денег!

Ник преуспевал, и уже несколько раз к нему в фирму просились хорошие детективы, но он предпочитал сам вести все свои дела, думая, что все равно лучше него никто не сможет справиться с каким-нибудь заданием. К тому же, у Ника Штибельсона был один близкий друг, который мог бы вполне считаться его компаньоном, ибо он принимал участие во всех расследованиях известного детектива.

Это был журналист Джон Толкер. Он был плохим журналистом: постоянно путал фамилии и перевивал факты. Зато он считал, что Ник станет самым прославленным детективом в мире, и, немного приукрашивая, описывал все его подвиги. Если Джону приходилось писать статью о каком-нибудь загадочном преступлении, расследование которого сулило неплохие гонорары, он всегда приписывал: «Наверное, никто, кроме знаменитого детектива Ника Штибельсона, не в состоянии распутать это загадочное преступление». Такое окончание статьи было своего рода визитной карточкой Джона Толкера.

Журналист всегда сопровождал знаменитого детектива в его расследованиях. Лавры доктора Ватсона не давали Джону покоя, и он думал когда-нибудь описать все приключения Ника Штибельсона в серии крутых романов! Толкер даже намеревался переплюнуть доктора Ватсона, в том смысле, что благодаря ему Ник Штибельсон познакомится с какой-нибудь красивой девушкой и та станет его спутницей жизни, может быть, даже принимая участие в его похождениях.

Джон сватал своему другу всех симпатичных клиенток, которые нравились ему самому, но пока без всякого успеха.

После ухода Билла Робертса не прошло и двадцати минут, частный детектив успел только допить коньяк и достать свой кольт, как за дверью послышались торопливые шаги и в комнату влетел Джон Толкер, на ходу скинул шляпу в одно из кресел и встал прямо перед своим другом.

– И ты согласился?! – воскликнул Джон Толкер, ворвавшись подобно урагану в офис Ника.

– Знаешь, – начищая свой сорокапятикалиберный кольт, сказал Ник, – эти полмиллиона мне очень пригодятся. Один армянин из Пентагона недавно предлагал за триста тысяч великолепное шпионское оборудование.

– Да, но робот! Это же опасно! Вчера, – Джон оглянулся на дверь и понизил голос до шепота, – он изнасиловал самого Акулу Додсона!

– Кто такой Акула Додсон? – поинтересовался Ник, собирая револьвер.

Джон Толкер умолк. Да, человек, который не знает «короля журналистов» Акулу Додсона, может не бояться железного «короля Нью-Йорка»! Ирландское веснушчатое лицо Джона живо изобразило все мысли, которые проносились в его голове по этому поводу.

Глядя на изумленного друга, Ник Штибельсон рассмеялся, крутанул барабан кольта и сунул пистолет в кожаную кобуру под мышкой.

– Да ладно тебе, знаю я твоего Додсона. Но постигшая его участь меня почти не пугает…

– Это еще почему?

– Ты же меня защитишь, – съязвил детектив. – Не правда ли?

– А зачем тебе револьвер? – спросил Джон. – Уж не собираешься ли ты из него подстрелить этого железного монстра?

– Не собираюсь. Но иметь под рукой заряженный кольт еще никогда не вредило моему здоровью, – молвил частный детектив. – Надеюсь, на этот раз ты не будешь меня сопровождать в таком опасном деле?

– Вот еще! – обиделся Джон. – Тебе, значит, можно ловить робота, а я буду в стороне? Нет, так просто ты от меня не отделаешься!

Джон Толкер снова вспомнил о том, что ему еще предстоит писать серию романов о расследованиях Ника, и на его лице появилось самое упрямое выражение, на которое он был способен.

– Ну, ну, – улыбнувшись, сказал Ник Штибельсон. – Ровно в пять у меня назначена встреча с профессором, создателем робота. Ты едешь?

– Еду! – решительно сказал журналист и вскочил с кресла.

После того, как Ник Штибельсон повесил на дверь табличку «Просьба не беспокоить. Детектив думает!», друзья спешно покинули офис.

Глава двадцатая.

 План знаменитого детектива.

Встреча с профессором была назначена в забегаловке «Мертвый кореец». Хозяин забегаловки – огромный, похожий на гориллу ветеран войны в Корее – выставил на стойку бара крупнокалиберный пулемет и похвалялся, что робот к нему не сунется, а если сунется, то он разнесет его на составные шестеренки. Были эти слова пустой похвальбой или нет, но робот, действительно, не приходил в забегаловку. Пожалуй, «Мертвый кореец» было единственным заведением во всем Нью-Йорке, куда люди не боялись приходить, дабы пропустить пару рюмочек виски, запив это несколькими кружками пива.

В прокуренном зале забегаловки, не умолкая, спорили о том, когда изловят робота, и скольких человек тот уже успел изнасиловать.

– Введут танки! – вещал лысый старик с желто-пергаментной кожей на черепе. – Черта с два этот мерзавец изнасилует танк!

– А что толку? – возражал потный толстяк с мутными глазками. – Робот скроется в переулках, поди найди его там на танке!

Хозяин стоял за стойкой и, усмехаясь, тряпочкой протирал ствол пулемета.

Звякнул колокольчик на двери, и в заведение вошли Ник Штибельсон и Джон Толкер. Ник обвел острым взглядом зал, приметил в темном углу профессора Швацца, кивнул и прошел к стройке.

– Два пива, – заказал он.

Хозяин оторвался от пулемета и налил две кружки.

– Странно, что здесь так много народу, – хмыкнул Джон.

– Ничего странного! – отозвался бармен. – Мой пулемет защитит всех от железного ублюдка!

– Да, это здесь. Но для того, чтобы сюда прийти, надо походить по улице, а там вашего пулемета нет.

– Разве это мои трудности? – справедливо заметил бармен.

– Логично, – согласился Джон и взял свою кружку.

Ник также взял кружку и сказал:

– Представьте, что сюда вошел человек, прошел к стойке, заказал пива, вы отвернулись, чтобы налить, человек хватает ваш пулемет и заявляет, что он – робот, после чего всех тут насилует.

Оставив бармена в изумленной задумчивости, друзья прошли к столику профессора Швацца.

– Здравствуйте, профессор, – поздоровался детектив, присаживаясь.

– Здравствуйте, – вяло отозвался профессор. За прошедшие дни он постарел лет на десять. Небритые щеки были покрыты щетиной, глаза ввалились. При каждом упоминании окружающих о роботе Арнольд Швацц вздрагивал и вбирал голову в плечи.

Ник сразу перешел к делу.

– Профессор, – спросил он. – Много ли надо времени и средств, чтобы создать робота-женщину?

– Ну, – замялся профессор, – у меня еще осталось несколько запчастей от Арни. Я думаю, на женщину хватит. Ей ведь не нужно быть такой же умной… А зачем вам женщина?

– Очень просто! – ответил Ник. – В определенном месте у нее мы разместим мину. Робот, конечно, не пройдет мимо такой соблазнительной милашки, нападет, начнет насиловать, в результате чего мина сработает, и ваш Арни разлетится на мелкие части!

– Гениально! – воскликнул Джон.

Профессор смущенно потупился.

– Понимаете, мистер Штибельсон… В Арни я вложил так много дорогостоящего оборудования, миллиона на полтора… И это оборудование принадлежит не мне, а фирме… Меня могут отдать под суд…

– Лучше вас под суд, чем весь Нью-Йорк под робота, – съязвил Джон и обвиняюще посмотрел на профессора, словно взяв на себя роль общественного обличителя.

– Хорошо, – согласился детектив. – Мину ставить не будем. Но капкан-то поставить можно? При нападении робота капкан захлопнется, да и женщина схватит его в железные объятья рук, тут подбежим мы и долбанем ему по голове чем-нибудь более тяжелым, чем в первый раз.

– Гениально! – восхитился Джон Толкер, глядя на своего друга сияющими от восторга глазами.

– Это можно, – кивнул профессор. – Женщину с капканом я смогу сделать за два дня. Арни я создавал целый год, но теперь технология известна, и запчастей у меня осталось достаточно много, да и для женщины их надо не так много…

– Проблема только в том, где поймать этого ублюдка, – задумчиво протянул Ник.

– О, Господи! – воскликнул профессор и вскочил.

– Что такое?

– Джейн Блензи! Он, еще когда не сошел с ума, хотел ею заняться! Мистер Штибельсон! Ей грозит смертельная опасность!

– Вот и решение проблемы, – сказал Ник. – Там мы и устроим засаду. И робота-женщину вы создадите похожую на Джейн. Да сядьте вы, профессор! Если робот ее до сих пор не изнасиловал, то пять минут ничего не решат, а если изнасиловал, то и подавно некуда торопиться.

– Как вы хладнокровны, – нетерпеливо молвил Швацц. – А вокруг дома Джейн, возможно, бродит свихнувшийся робот!

– Мы сейчас поедем, заберем Джейн из ее дома, пусть поживет некоторое время там, куда робот не сумеет проникнуть, допустим, у меня в офисе или у вас в лаборатории. Тем временем вы сделаете ее железную копию. Кстати, нельзя ли изобрести какое-либо излучение, чтобы привлечь внимание робота, если сам он забудет посетить миссис Блензи?

– Да, есть такое излучение, – профессор дрожащей рукой поставил кружку на стол. – Я его использовал в конструкции Арни, чтобы он соблазнял женщин. Можно сделать наоборот и…

– Технические детали меня не интересуют, – прервал его Ник.

– Господа! – объявил бармен. – Заведение закрывается!

– Это почему? – раздались недоуменные возгласы.

– Из-за робота, – пояснил хозяин, заворачивая пулемет в мешковину и пряча под стойку. – Против него пулемет не поможет!

– Это еще почему?

– Он похож на человека. Войдет, закажет пива, а сам тем временем ухватится за пулемет, и всех нас того…

– Елки-палки! – воскликнули перепуганные посетители. – Это мы тут такой опасности подвергались!

Зал быстро опустел.

– Итак, профессор, – сказал Ник на выходе из заведения, – давайте съездим к мисс Блензи и посмотрим, не появлялся ли у нее робот.

– Едем! – подпрыгнул Арнольд Швацц. – И побыстрее! Пока робот до нее не добрался!

– Как бы этот поганец не добрался до нас, – пробурчал Джон Толкер, усаживаясь на заднее сидение, – не знаю, как эта Джейн, а я свое собственное изнасилование не переживу! Черт, и почему это каждый раз я встреваю в какое-то опасное дело? Что у меня за натура?

Глава двадцать первая.

Когда в гости напрашивается робот.

Машина Ника промчалась по пустынным улицам. Нью-Йорк был, как в осаде. Редкий горожанин, испуганно оглядываясь по сторонам, выскакивал из дома, торопливо бежал к закрытому магазинчику, долго стучался у черного входа, объясняя, что он не робот, получал бутылку молока с батоном хлеба, и так же торопливо возвращался назад. Казалось, что даже воздух в городе пропитан страхом перед сумасшедшим роботом.

Возле дома Джейн Блензи профессор выскочил из машины и, поднявшись по ступенькам, позвонил в дверь.

– Джейн! – воззвал он. – Откройте, пожалуйста! Это я, Арнольд Швацц!

– Профессор! – послышалось из-за закрытой двери. – Я вам уже пятый раз говорю, перестаньте меня преследовать! Думаете, раз вы переоделись, то через две минуты после вашего ухода я брошусь в ваши объятия? Уходите, иначе я позвоню в полицию!

К профессору подошли Ник Штибельсон и Джон Толкер.

– Похоже, он здесь уже был, – сказал детектив.

– И не один раз, – подтвердил Джон. – Странно, что робот не додумался выломать дверь, для его железных кулаков – это вообще раз плюнуть.

– Видимо, профессор Швацц сделал его слишком человечным, – заметил Ник Штибельсон.

– А я бы на месте робота давно бы уже выломал все двери и изнасиловал весь квартал… Двери в наших домах такие ненадежные!

– Не говори глупостей, Джон, – бросил частный детектив.

Швацц снова забарабанил в дверь.

– Откройте, Джейн! Вам угрожает опасность!

– Профессор, я звоню в полицию!

– Мисс Блензи! Полицейские так напуганы роботом, что вряд ли сюда приедут, – мягко сказал Ник. – Но, если вам угодно, частный детектив к вашим услугам.

– А вы что тут делаете? – подозрительно поинтересовалась Джейн.

– Мисс Блензи, неужели вы не знаете, что из лаборатории профессора Швацца сбежал человекоподобный робот, один в один похожий на самого профессора, но сильно подвинувшийся на сексуальной почве?

– Что вы говорите!

– Вы что, не читаете газет и не смотрите телевизор?

– Я решила отдохнуть от цивилизации и переклеить у себя в доме обои…

– Может, вы нас все-таки впустите? Судя по вашим словам, робот-маньяк бродит сейчас неподалеку.

С сухим щелчком повернулся ключ, дверь отворилась. Ник Штибельсон, Джон Толкер и профессор Швацц прошли в маленькую, но хорошо обставленную гостиную.

Едва удостоив взглядом бедного профессора, миссис Блензи обратилась к Нику Штибельсону:

– Я вас знаю. Года три назад вы расследовали запутанное дело о похищении алмазов в ювелирной фирме, где работает моя подруга. Если бы не это обстоятельство, я бы вам не открыла.

– Тогда нам пришлось бы сломать дверь и увезти вас отсюда силой, – сказал Ник.

– Но это не по-джентльменски!

– Что поделаешь! Если мы вас сейчас не увезем, робот в конце концов сломает дверь и… Я сомневаюсь, что вам доставит удовольствие то, что он может сделать с вами.

– А что он может со мной сделать?

– Об этом вы прочитаете потом в газетах…

Мисс Джейн недоверчиво посмотрела на частного детектива, а потом предложила:

– Хотите кофе?

– Лучше нам побыстрее отсюда уехать, – сказал Джон, – а кофе мы можем и дома попить!

– Да, здесь очень опасно! – воскликнул Швацц и запнулся. Лицо его побледнело, словно профессор вспомнил о чем-то неприятном.

От входной двери послышался стук и голос профессора Швацца.

– Милая Джейн! Это я, ваш любимый Арни!

– А вот и наш приятель, – сказал Ник Штибельсон, посмотрев в окно из-за занавески.

Робот был одет в какие-то лохмотья, всклокоченные волосы делали его похожим на панка, глаза безумно светились.

– Значит, это правда, – тихо вымолвила пораженная Джейн, глядя то на профессора Швацца, то на его двойника. – А я полагала, вы это придумали, чтобы помирить меня с профессором.

– А вы разве поссорились? – поинтересовался Ник.

Профессор смутился.

– Да, я на него обиделась, – сказала Джейн. – И он знает, за что!

– Но я здесь не при чем! Это был вовсе не я! – Арнольд Швацц молитвенно сложил руки. – Это робот соблазнил миссис Фондброкер! Но все равно, простите меня, Джейн…

– Сейчас не время устраивать сцены, – заметил Ник. – Из этого дома есть запасной выход?

– Нет. Но можно вылезти через окно…

– Логично.

За дверью слышались завывания Арни.

– Джейн! Любимая! Откройте дверь, и я покажу вам, что такое настоящий секс! – робот так сильно стучал в дверь, что она жалобно затрещала.

– Похоже, что он все-таки сломает дверь и всех изнасилует, – мрачно заметил Джон Толкер.

Ник задумчиво потер подбородок.

– Быстро идите на кухню и вылезайте в окно, – сказал он. – Только постарайтесь не шуметь, чтобы не привлекать его внимания.

– Но машина стоит перед входом! Как мы в нее сядем? – спросил Джон. – Если мы пойдем пешком, этот поганец нас обязательно догонит.

– Вылезайте в окно, а потом быстро идите к машине. А я тем временем заманю робота в дом. Как только он скроется за дверью, заскакивайте в машину и заводите мотор!

– А как же ты? – заволновался Джон.

– Я выскочу через секунду после того, как вы заведете мотор. Если мы сразу же рванем с места, у нас есть шанс оставить робота с носом.

Ник проводил всю компанию до кухни, затем вернулся к входной двери, которая уже пошла трещинами от сильных ударов робота.

– Никого нет дома! – голосом диктора последних новостей объявил Ник.

Арни остановился в изумлении.

– А кто тогда говорит?

– Автоответчик.

– Автоответчики бывают только по телефону, – сказал грамотный робот.

– Много ты понимаешь! – ответил детектив. – Я – новый секретный автоответчик для жилых помещений. Поймет твоя глупая голова, что никого нет дома или нет?

– А ну, открывай! – грубо приказал Арни.

– Мне было сказано, не открывать двери разным уродам, – ответил Ник, потихоньку открывая замок. – Вы, случайно, не урод?

Робот в ярости бросился всем телом на дверь, которая с готовностью распахнулась. Не ожидая этого, Арни влетел в прихожую и протаранил головой шкаф. После полученной контузии робот рухнул на пол и обиженно застонал.

– Отдохни! – сказал Ник и, выскочив на улицу, захлопнул дверь, после чего припустил к машине, где уже сидели его приятели.

Звериный рык послышался из дома, мощным ударом робот выломал дверь и появился на улице.

– Вперед! – скомандовал детектив, оказавшись в машине. Джон нажал на газ, и машина с визгом скрылась за поворотом, оставив робота наедине с его проблемами.

– Вы меня спасли! – воскликнула Джейн, обращаясь к Нику.

– Благодарите профессора, – отозвался тот. – Если бы не он, я даже не знал бы о вашем существовании.

– Спасибо, профессор, – тихо сказала мисс Блензи.

– Да не за что, – так же тихо ответил смущенный Арнольд Швацц.

Глава двадцать вторая.

Бессонная ночь.

За окнами корпорации «БРС» светало. Раньше по ночам в этом девятиэтажном здании находились только три охранника и два ночных сторожа, которые должны были регулярно обходить все этажи и проверять на дверях печати. Это была хорошая работа, но надо заметить, что сны в этом здании снились просто отвратительные.

В эту ночь во всех помещениях лаборатории Отдела Реализации вовсю горел свет. Здесь в поте лица трудился профессор Швацц, который впаивал микросхемы в необычайно сложную конструкцию, разложенную на столе. Джейн Блензи иногда сверяла по дневникам расчеты профессора и варила ему время от времени кофе, а Ник Штибельсон сидел в кресле перед дверью, ведущей в кабинет Швацца. Детектив посвятил свое времяпровождение разгадыванию хитроумных кроссвордов. Вообще-то, он терпеть не мог кроссворды, но что еще прикажете делать, когда кольт начищен, а спать вроде бы не полагается? Стопа газет с кроссвордами быстро перемещалась со стола на пол, поскольку частный детектив знал все запутанные и труднозапоминающиеся слова, которые только существовали в английском языке.

Кроме них в приемной Отдела Реализации, где стояли столы секретарш, телефоны и компьютеры, сидели двое полицейских, которые по приказу инспектора Робертса охраняли лабораторию профессора Швацца от непрошенных гостей. А гости могли и появиться, поскольку именно профессора многие жители Нью-Йорка винили во всем случившемся. Понимая свою вину, профессор Швацц старался сделать все возможное, чтобы к утру закончить женщину-робота, предназначенную для поимки свихнувшегося Арни.

Полицейские развалились в глубоких кожаных креслах и с постепенно утихающим азартом играли в карты. Два часа назад по тому, как карты бросались на стол, можно было определить, что они играют в самую бездарную игру, именуемую «очко». Начиная с семи утра, в приемной время от времени трезвонил телефон, тогда полицейский по имени Майкл Джонсон ругался и хватался за трубку, чтобы пробурчать что-нибудь грубое и неутешительное.

К восьми тридцати нервы Майкла Джонсона были уже на пределе.

– Да! – рявкнул он на очередной звонок. – Нет! Никакого профессора Швацца здесь нет, не было и не надо!

Он бросил трубку и повернулся к своему напарнику, который носил имя Алекс Маккартни.

– Достали уже эти репортеры, – сказал он раздраженно. – Никогда больше не подпишусь ни на одну из газет!

– Можно подумать, ты их когда-нибудь читаешь, – пошутил Алекс, прикуривая сигарету, зажатую между вставными железными зубами.

– Конечно, читаю, – обиделся Майкл. – Там публикуют программу телепередач!

Он снова взял в руки карты, брошенные на стол при звонке телефона и зевнул.

– Ну, сколько там у тебя?

– Девятнадцать.

– Значит, мое! – осклабился Майкл и, показав напарнику свои карты, глянул на часы. – Ого! Уже восемь часов утра! Я больше не могу!

– Как хочешь.

Алекс убрал в карман колоду карт, а Майкл сгреб со стола горсть мелочи и тоже закурил. С минуту они молча пускали сигаретный дым, строя в воздухе замысловатые фигуры.

Это были как раз те полицейские, что прибыли на место происшествия в дом профессора Швацца и с которыми позднее так невежливо обошелся робот Арни. Оба всю ночь были неразговорчивы, говорить было не о чем, поскольку вся беседа сводилась к строке «Какая же сволочь этот робот, а также профессор Швацц и частный детектив Ник Штибельсон!».

Под утро полицейского Алекса Маккартни осенило, кто во всем виноват.

– Какая же сволочь этот Билл Роберте! – сказал он важно своему напарнику. – Вечно найдет для нас самую грязную работенку!

– Точно! – поддержал его Майкл Джонсон, закинув ноги на стол, где стояли пять разноцветных телефонов, два факса и большой персональный компьютер. – Нет бы послать нас в какой-нибудь публичный дом, или шугануть наркоманов, или, на худой конец, арестовать какого-нибудь мафиози, который может дать нам откупные. Так нет же! Он присылает нас охранять никому не нужного полоумного профессора!

Приятели покосились на стеклянную дверь, ведущую в лабораторию, из-за которой всю ночь доносились странные шумы и стуки механизмов.

– Частный сыщик тоже хорош, – проворчал Алекс, который, как и все полицейские, терпеть не мог конкурентов-частников. – Дают лицензию кому попало! Этак и я завтра стану частным сыщиком, буду сидеть в офисе, трахать клиенток и стрелять из блестящего пистолета по прохожим… Попал бы он к нам, я бы его живо посадил в камеру к огромным неграм-гомосекам, тут-то с него вся спесь и слетела бы! Уж очень он высокомерный, такие долго не живут.

– Точно! Кто-нибудь его обязательно пристрелит. И одним конкурентом для тебя станет меньше, – пошутил Майкл и оглушительно зевнул.

В комнату к полицейским вошла Джейн Блензи с подносом, на котором стояли две большие чашки с кофе и на пластмассовой тарелочке лежала пара сэндвичей.

– С добрым утром, ребята! Как вам спалось?

– Поспишь тут в таком шуме, – недовольно буркнул Алекс. – О, кофе! Это нам?

– Тебе, Майкл, и тебе, Алекс! – ответила Джейн нараспев и поставила еду на стол перед полицейскими, потянувшимися носами к подносу. – Мистер Ник Штибельсон просил напомнить вам приказ мистера Робертса, что начинается рабочий день и в эту комнату в девять часов придут работать секретарши. Под каким-нибудь предлогом их лучше удалить из комнаты, так как в лаборатории ведутся секретные работы! А еще могут зайти неугодные посетители – разные там репортеры или гангстеры, так что вам надо быть настороже и никого в лабораторию не пускать.

– Не пустим! – веско заявил Майкл. – Я пристрелю даже почтальона со срочной телеграммой!

– Что-то вы плохо выглядите, – заметила Джейн. – Так и не ложились? Ведь вы должны были дежурить по-очереди.

– Интересно, как бы мы тогда играли в карты? – задумчиво поинтересовался Алекс.

– Ах, да! Простите! Я сказала глупость, господа! – улыбкой ответила Джейн. – Мне пора. Следите за посетителями. Успех нашего предприятия находится в ваших руках.

Джейн вернулась за стеклянную дверь.

– Один нормальный человек в этом здании, и та девушка.

– Красивая, – определил Алекс, проводив Джейн своим немигающим, как у удава, взглядом. – Интересно, что она делает после работы?

Около девяти в комнате начали появляться секретарши: брюнетка, блондинка, две рыженьких и еще одна в парике, лет пятидесяти – пятидесяти одного. Стреляя глазками на мужественных полицейских, девушки усаживались на свои рабочие места, включали компьютеры, красили губы и звонили по телефону. Глядя на красивых молоденьких секретарш, Майкл и Алекс приосанились, приняли как можно более грозный вид защитников порядка и демократии.

– Что случилось? – спросила коротко подстриженная брюнетка у Алекса. – Кого-нибудь убили?

– Пока нет, – флегматично ответил Алекс.

– А кого должны убить?

– Я так думаю, что профессора Швацца, – Алекс радостно ухмыльнулся, приглядываясь к девушкам. – Я ни капельки не удивлюсь, если его кто-нибудь да пристрелит! Ведь это именно он выпустил на улицы нашего города железного ублюдка, который всех насилует!

– Ох! – выдохнули секретарши, которые с большой опаской шли сегодня на работу.

– Меня он пока не изнасиловал, – похвасталась брюнетка.

– Хорошо, что я не женат, – заметил Алекс, с намеком поглядывая на приглянувшуюся ему брюнетку.

Этот придурок мог бы поиметь мою жену! Этого я бы не пережил.

– А я женат, – сердито буркнул Майкл, закуривая новую сигарету.

– Это просто праздник для твоей жены, – сказал Алекс.

– Кстати, девушки, – лениво молвил Майкл, поглаживая ствол своего пистолета, – сюда с минуты на минуту могут заявиться нежелательные гости, вполне возможна перестрелка, мне это, конечно, все равно, но вы бы лучше поискали себе другое место для работы.

Секретарши вскочили и бросились на выход. Алекс кинул мимолетный взгляд на пышные формы брюнетки и громко спросил:

– А что вы делаете сегодня вечером?

– Я? – все девушки с готовностью обернулись к Алексу.

– Я имею в виду вон ту брюнетку, – сообщил Алекс и улыбнулся выбранной девушке.

– Сегодня вечером я совершенно свободна! – сообщила девушка, улыбаясь в ответ.

– Очень хорошо, – потер руки Алекс. Он встал и приблизился к секретарше. – Меня зовут Алекс, а вас?

– Мэгги, – представилась девушка.

– Какое славное имя! – воскликнул полицейский и поперхнулся, отчетливо разглядев толстый слой косметики на некрасивом лице. Мэгги была вовсе не так хороша собой, как ему сначала показалось при взгляде со спины. – Надеюсь, Мэгги, что у вас все-таки найдется какое-нибудь неотложное дело, поскольку я весь вечер буду занят перестрелкой с бандитами…

Фыркнув, брюнетка выскочила вслед за остальными девушками, а Майкл весело заржал.

Полицейские только намеревались поскучать, как в комнату, хлопнув дверью, стремительно вошел президент корпорации «БРС» Джек Фондброкер. Сегодня утром Джек Фондброкер выглядел не слишком импозантно. Нетрудно было заметить, что президент корпорации небрит, костюм на нем помят, а его надменное лицо дергается от гнева.

Не задерживаясь, мистер Фондброкер направился к дверям в лабораторию.

– Эй, мистер! Вы куда? – Майкл приподнялся с кресла и загородил дверь.

– Можете не вставать, – отмахнулся Фондброкер. – Я – Джек Фондброкер, президент этой фирмы.

– А по мне хоть Фараон Московский.

– Господин полицейский! Вам это, конечно, будет очень трудно понять, но все-таки потрудитесь усвоить четыре слова: меня ждет профессор Швацц!

– Не велено! – упорствовал Алекс.

– Если вы собираетесь упорствовать, нам придется вас пристрелить, – пояснил его мысль Майкл.

Джек Фондброкер нахмурился.

– Я лично сообщу о вашем возмутительном поведении инспектору Робертсу. Он меня очень хорошо знает.

– Сообщите, – равнодушно согласился Майкл.

– Надеюсь, что после этого он вручит нам значки детективов, – хмыкнул Алекс Маккартни и заметил, – именно по приказу инспектора Робертса мы не можем вас пустить к профессору Шваццу, – и, подумав, добавил, – сэр!

Недовольный Фондброкер, что-то ворча о каком-то ордере и каких-то ублюдках, удалился прочь. Майкл и Алекс отошли от двери и снова уселись в полюбившиеся им кресла.

Следующий визитер также стремительно ворвался в приемную и попытался пройти в лабораторию, но и он натолкнулся на непреклонных стражей.

– Сюда нельзя! – предостерегающе прикрикнул Алекс, показывая полицейский значок и пистолет.

Непрошенный гость остановился в испуге.

– Ба! Да это же актер Дэвид Белуни! – воскликнул Майкл. – Моя жена от него без ума! Эй, Дэвид, можно автограф?

Польщенный актер протянул Майклу визитную карточку, на которой написал пару теплых слов.

– Вам понравился мой последний фильм «Крик из подвала»? – поинтересовался он.

– Еще бы! Правда, моя жена считает, что это будет действительно ваш последний фильм! По крайней мере, у Стила Спивенберга.

– Ерунда! Я лучший друг Стила, он мне всегда дает главные роли!

– А еще мне очень понравилось, как вы сыграли графа Дракулу! Скажите, а вы действительно пили у этого урода кровь?

– Нет. Это был просто кетчуп!

– Мистер Белуни, а какую роль вы бы хотели сыграть больше всего? – спросил Алекс.

– После Гамлета, я хотел бы сыграть роль Рэмбо. Помните старый фильм? Тот актер сыграл эту роль как-то крайне неубедительно. Я не верил ни одному его слову. Ну и, конечно же, я хотел бы окончить наш совместный фильм с Барбарой Порни. Недавно мы с ней опять неплохо провели время…

– Ну и как она была? – спросил Алекс, осклабившись и глуповато подмигивая Белуни, который таким же глуповатым подмигиванием ответил полицейскому.

– Она была превосходна. Представь себе, дружок, девочку, только что сошедшую с экрана… У нее на уме один секс, больше ей ничего не надо. Вот таких женщин я люблю…

– Говорят, у нее парафиновая грудь? – спросил Майкл.

– Если у нее парафиновая грудь, то у тебя парафиновый член! – возмутился Дэвид, считающий себя в таких вещах знатоком. – Грудь – самая настоящая. Особенно левая.

– А какой у нее размер груди? – не унимался Майкл.

– Ну, побольше чем у тебя, – пошутил над партнером Алекс.

Дэвид Белуни стал выражать определенное нетерпение.

– Вообще-то, я занес для профессора Арнольда Швацца книгу, которую он просил для своего исследования, – сказал Белуни. – Надо бы отдать.

– Так отдайте, – широким жестом повел Майкл в сторону лаборатории.

– Эй… – Алекс толкнул его локтем. – А приказ?

Не мешкая, Белуни обворожительно улыбнулся полицейским и скрылся за стеклянной дверью, на ходу доставая из кармана миниатюрный блестящий четырехзарядный браунинг. Такие пистолеты называют «дамскими», видимо, из-за того, что женщины не могут нажать на курок больше четырех раз.

Белуни плотно закрыл за собой дверь и, повернувшись, застыл. В кресле у окна он обнаружил частного детектива Ника Штибельсона, внимательно изучающего этикетку на бутылке шампанского.

– Руки вверх! И становись лицом к стене! – гробовым голосом, как это делается в гангстерском фильме, произнес актер и прицелился в голову Ника Штибельсона.

Глава двадцать третья.

 Еще один робот.

Глядя на направленный на него пистолет, Ник Штибельсон удивленно приподнял брови: неужели вошедший человек настолько невоспитан, что поднимет его с нагретого кресла?

– Это вы мне? – поинтересовался детектив.

– Руки вверх, я сказал! – произнес актер стальным голосом гангстера, насильника и похитителя детей. – Подними свою задницу и живо вставай лицом к стене!

– Давненько я не слышал этих жизнеутверждающих слов, – ласково молвил Ник, так и не надумав поднимать руки. – В последнее время в фильмах принято говорить: «Руки вверх или будешь иметь дело с моим адвокатом!», «Закрой свой компостер, иначе дантист тебе больше не понадобится» и так далее… Сколько есть красивых, загадочных и заставляющих как следует задуматься выражений, и вдруг от такого известного актера – такая банальщина! Кто писал для вас сценарий? Как только не стыдно!

Ник Штибельсон тряхнул бутылкой шампанского, ударив донышком о свое колено. Из бутылки с шумом вылетела пробка и угодила Белуни прямо в лоб. От растерянности актер выпустил пистолет и двумя руками схватился за голову. Пистолет упал как раз на его ногу, и Дэвид, вскрикнув, запрыгал на одной ноге и чуть было не упал. Частный детектив был тут как тут и вывернул руки актера за спину.

– Отпустите! Мне больно! – заорал Белуни, пытаясь вырваться из стальных объятий частного детектива.

– Никогда больше не наставляй на меня пистолет, парень. Очень я это не люблю, – внушительно посоветовал Ник Штибельсон, после чего бросил Белуни в кресло, подобрал пистолет и, подойдя к столу, налил себе шампанского. С теми, кто наставлял на него пистолет, известный детектив разговаривал как со школьниками.

Дэвид резво вскочил и выхватил из кармана раскладной нож. С сухим щелчком нож выплюнул лезвие.

– Не подходи! Убью! – подпрыгивая на месте, закричал Белуни.

– Теперь он угрожает мне ножом, – вздохнул Ник и, отхлебнув глоток, ударом ноги выбил нож из руки незадачливого визитера.

Следующий удар в живот повалил Дэвида на пол. Детектив отпил еще глоток из бокала и подошел к поверженному противнику. Обыскав актера, Ник нашел в одном из карманов маленькую, но увесистую резиновую дубинку, а в другом – мотоциклетную цепь, хорошо смазанную и завернутую в газету.

– Однако, – покачал головой Ник Штибельсон, – я и не знал, что подобные штучки так популярны в Голливуде! И что думает по этому поводу твоя девушка? Неужели ей действительно нравится, когда ты привязываешь ее цепями к кровати?

– Послушайте, мистер! – воскликнул Дэвид Белуни. – Против вас я ничего не имею! Мне просто нужен профессор Арнольд Швацц.

– Швацц занят. Я за него. А в чем вообще дело, приятель?– спросил Ник, протягивая герою руку, чтобы тот встал.

– Профессор – гад, я хотел его просто попугать, а если и пристрелить, то случайно, так сказать, непреднамеренно…

– Чем же он тебе так досадил?

– Из-за этого негодяя я потерял свою лучшую роль. Стил подписал с ним контракт.

– Контракт он подписал не с профессором, – усмехнулся Ник, – а с роботом. И этот робот – сумасшедший. Так что не переживай. Эта идиотская роль снова достанется тебе со всеми потрохами.

– Вы думаете?

– Режиссер сам приползет к тебе и будет умолять играть дальше.

– А если Стил предложит контракт профессору?

– У Швацца хватает дел и без этого.

– А вдруг он все же согласится?

– Арнольд Швацц никогда не опустится до того, чтобы играть в дешевых голливудских фильмах.

– О, это приятная новость! – Дэвид Белуни заметно повеселел. – У вас там не осталось шампанского?

Ник протянул актеру бутылку. Показывая себя большим авангардистом, Белуни приложился к бутылке и стал пить прямо из горла. Когда актер оторвался от шампанского, его глаза уже светились счастливой незамутненностью звезды Голливуда.

– Вечно ваш друг, – пожал он руку детективу. – Если когда-нибудь понадобится моя помощь, звоните! Дэвид Белуни будет тут как тут!

– Сомневаюсь, что это когда-либо произойдет, но все равно, спасибо, – ответил Ник Штибельсон.

Успокоенный полученной информацией, Дэвид захватил бутылку шампанского с собой и пошел по своим делам.

Из соседней комнаты, откуда всю ночь доносились звуки и пахло паяльником, вышел утомленный профессор Швацц.

– Ну как робот? – спросил Ник.

– Все готово, – довольный собой, ответил профессор. – Осталось только придумать для нее имя. Хотите быть крестным отцом?

– Нет, не хочу, – сознался Ник, вспомнив только что ушедшего актера. – Назовите лучше сами.

– В голову ничего не приходит, – сказал Арнольд. Я хотел бы назвать ее Джейн, но боюсь, настоящая Джейн не так поймет…

– Возьмите газету, – посоветовал детектив. – Откройте на странице светских сплетен и найдите первое попавшееся женское имя.

– Хорошая мысль!

Профессор достал из стола старый номер «Тайме» и, открыв наугад, нашел:

– Джина… Можно назвать ее, например, Джина…

– Неплохо, – одобрил Ник Штибельсон.

Вошла Джейн Блензи, всю ночь помогавшая профессору, и села в кресло рядом с Ником.

– Сейчас покажу вам нашу новорожденную, – воскликнул профессор и скрылся в соседней комнате.

– Устали? – мягко спросил детектив у Джейн.

– Немного, – ответила девушка. – Приходилось то сидеть неподвижно, то наговаривать на магнитофон какие-то фразы…

Профессор вернулся с новым роботом. Джина была похожа на Джейн, как две банкноты одной серии.

– Здравствуйте, господа! – сказала вежливая Джина.

– Вот это да! Мое зеркало! – вскричала Джейн. – Только намного красивее, чем я.

– Да, сделано неплохо! – отозвался Ник, осматривая ловушку для сумасшедшего Арни. – На вашем месте, Джейн, я бы бросился на шею Арнольда Швацца, чтобы звонко поцеловать его в ухо.

– За что?

– За любовь к своему делу. Создать такую конструкцию, я бы даже сказал, произведение искусства, может только человек, который не лишен любви к оригиналу.

От неожиданной прозорливости Джейн и Арнольд смутились.

– А что здесь был за шум? – спросил профессор.

– Приходил некто Дэвид Белуни, актер. Робот Арни выжил его из фильма. Дэвид имел желание пристрелить вас из браунинга. Но передумал.

– Пристрелить? Меня? – удивился профессор Швацц. – И что его остановило?

Детектив тонко улыбнулся.

– Я его убедил.

– Мистер Штибельсон! Вы спасли мне жизнь! Если бы не вы, он бы действительно пристрелил меня! Я видел этого шизофреника в каком-то фильме. Он там всех убивал. Я ваш вечный должник.

– Это просто моя работа, – простодушно ответил Штибельсон. – Ну что же, робот удался. Я бы перепутал. Арнольд, а вы сделали пульт управления, как я вас просил?

– Да, разумеется. С этим роботом никаких хлопот не будет, – сказал Швацц и показал детективу пульт.

– Вот эта красная кнопка полностью выключает Джину, а вот эта зеленая отключает капкан. Это чтобы мы могли потом освободить Арни и разобрать его на детали. Пульт действует на расстоянии до двух километров.

– Отлично!

– Может быть, мы поедем ко мне? – предложил профессор. – У меня в подвале есть испанское вино 1943 года. Мадера. Из коллекции моего отца. Так сказать, за успех нашего предприятия…

– Что ж, – рассудительно сказал Ник Штибельсон.

– За успех можно немножко и выпить. Перед важным делом всегда полезно отдохнуть и расслабиться. Поехали. Джейн, а вы останетесь здесь. Я договорюсь с полицейскими, чтобы они вас посторожили, и при этом к вам не приставали…

– Нет, без вас мне страшно, Ник. – возразила девушка. – Возьмите меня с собой!

– Ну, хорошо. Поедем все вместе. Джину мы пока отключим и повезем в ящике. У вас есть подходящий ящик, профессор?

Глава двадцать четвертая.

Тайна Джека Фондброкера.

Обливаясь потом от непривычной работы, полицейские Майкл и Алекс перетащили ящик с Джиной в фургон Ника Штибельсона и стали терпеливо ждать дальнейших указаний.

Из здания корпорации вышли Ник Штибельсон, профессор Швацц и Джейн Блензи. Спустившись по лестнице, они направились к машине.

Неожиданно взревел мотор, и стоящий неподалеку красный «Феррари», за рулем которого маячила гневная физиономия Джека Фондброкера, резким рывком сорвался с места и помчался на профессора Швацца.

– Боже! – воскликнула Джейн.

Ник Штибельсон мгновенно выхватил черный пистолет и разрядил его в колеса стремительно приближающейся машины. «Феррари» занесло, и Фондброкер чуть было не перевернулся, не доехав до профессора.

– Господа полицейские! – позвал частный детектив. – Тут кое-кто нарушил правила уличного движения!

Майкл и Алекс бросились к «Феррари», вытащили Джека Фондброкера из машины и бросили на капот, завернув руки за спину.

– Вы ехали с превышением скорости, мистер Фондброкер, – задумчиво сказал Майкл.

– Придется вас задержать, – добавил Алекс.

– Пустите меня! – Фондброкер вырвался из рук полицейских и бросился к профессору, но налетел на детектива. – Я все равно убью этого негодяя Швацца! Такого обращения с собой я не потерплю!

– Успокойтесь, мистер Фондброкер, – произнес Ник Штибельсон и, чтобы к его словам прислушались, дал президенту корпорации по голове. Фондброкер прикусил язык и изумленно замолчал.

– За что вы так ополчились на бедного профессора? – спросил детектив.

– Я ему этого никогда не прощу! Из-за него я проиграю судебное разбирательство со своей женой.

– Не понимаю, как связаны профессор и ваше судебное разбирательство?

– Адвокаты моей жены прознали, что профессор Швацц – импотент, и теперь утверждают, что моя жена вовсе не изменила мне, поскольку имела отношения не с мужчиной, а использовала робота!

– Как они это смогут доказать? – спросил частный детектив. – Ваши адвокаты в ответ на это могут говорить, что это был настоящий профессор Швацц, а вовсе не робот. У вас есть видеозаписи, пусть они попытаются отличить Арни от профессора Швацца.

– Но им же известно, что он – импотент!

– Они же не вступали с ним в интимную близость, как они могут быть в этом уверены?

– Они выкрали его больничную карту!

– Скажу вам по секрету, Джек, – сказал Ник Штибельсон, – профессор Швацц уже вылечился от своего недуга. Ваши оппоненты никогда не смогут доказать, что с миссис Фондброкер был робот Арни, если Швацц сам не подтвердит этого под присягой. А он не будет участвовать в этом разбирательстве.

– Не буду, – подтвердил Швацц.

– Как! Он уже не импотент? – переспросил Фондброкер.

– Я создал пилюли, которые меня вылечили, – гордо сказал профессор и посмотрел в сторону Джейн. Девушка отчего-то покраснела.

– Но помните, это секрет, – сказал Ник Штибельсон. – Не проболтайтесь раньше времени, мистер Фондброкер, и вы выиграете процесс! Теперь можете пожать друг другу руки.

Джек Фондброкер подошел к профессору и протянул ему свою руку.

– Извини меня, Арни, я погорячился.

– Пустяки, – ответил Арнольд Швацц. – Хотя, признаться, я чуть было не помер от страха. И не называйте меня Арни, с некоторых пор я разлюбил это имя.

– Договорились, Арнольд, – Джек Фондброкер поскреб подбородок и только сейчас заметил, что уже несколько дней не брился. – Хорошо, что я тебя не задавил, все таки ты лучший специалист в нашей корпорации.

– Вот и славно, – сказал Ник. – Профессор, мы хотели куда-то ехать?

– Да, – профессор еще раз пожал руку президента. – Джек, может быть вы хотите с нами выпить?

– Нет, у меня через полчаса встреча с адвокатами. Надо узнать, что нового скажут эти кровососы.

– Это будет новая цифра их гонорара, – уверенно ответил Ник Штибельсон. – А мы все же поедем выпить…

Через минуту они ехали к профессору.

– Интересно, почему Фондброкер так усердно разводится со своей женой? – задумчиво произнес профессор. – По-моему, она замечательная женщина…

– Мистер Фондброкер, будучи в деловой командировке в России, познакомился там с одной молоденькой и красивой девушкой. И так ей увлекся, что решил на ней жениться, – объяснила сведущая в этом вопросе Джейн. – А эта русская красавица ни в какую не хочет жить с женой Фондброкера.

– Ах, вот оно что! – глубокомысленно произнес Швацц. – Теперь я понимаю Джека. Конечно, раз он женится на этой русской девушке, ему необходимо развестись со своей старой женой. Я читал, что русские женщины очень красивы, особенно в молодости!

– Ну и что? Каждая женщина по-своему красива! – возмутилась Джейн. – И каждая когда-то была молода. Это еще не повод, чтобы разводиться со своей женой! Женщины – не перчатки!

– Браво, Джейн! – подхватил Ник Штибельсон.

Профессор Швацц молчал. Он подумал о том, что если бы он женился на Джейн, он никогда бы не бросил ее ради какой-то молоденькой девицы. Пусть даже из России.

Глава двадцать пятая.

Сутенеры.

Фургон Ника Штибельсона на всех парах мчался к дому профессора Швацца. Арнольд Швацц и Джейн Блензи о чем-то спорили на заднем сидении, а детектив, глядя на дорогу, думал о том, что профессор Швацц перестал быть импотентом и, похоже, скоро перестанет быть холостяком.

Майкл и Алекс, сидя на ящике, дремали после тяжелой ночи. Голова Алекса медленно клонилась к груди, потом совсем падала, Алекс поднимал голову, и все начиналось сначала. Его напарник спал, как каменное изваяние, и, когда фургон, попадая в яму, подпрыгивал, Майкл стукался головой о крышу, но не просыпался из принципа.

Возле коттеджа профессора Ник Штибельсон остановил машину и повернулся к Майклу и Алексу. По лицу детектива было совершенно незаметно, что он провел бессонную ночь, охраняя профессора. Эта способность Ника не уставать всегда удивляла его друга Джона Толкера.

– Послушайте, ребята, – сказал детектив полицейским. – Я хотел бы, чтобы в дом профессора Швацца никто не входил, кем бы он ни был. Никто не знает, сколько еще найдется придурков, которые захотят отомстить профессору Шваццу за проделки его робота.

– Хорошо, – сонно кивнул Майкл Джонсон.

– Только лучше, чтобы не повторилась история с Дэвидом Белуни. Не пускать в дом никого, даже Президента Соединенных Штатов!

– Хорошо, шеф! – кивнул Майкл.

– Если еще раз повторится история с Белуни, я пожалуюсь своему другу инспектору Робертсу и он посадит вас в зловонную камеру. Может быть, там уже будут сидеть агрессивные негры. Я понятно объясняюсь?

– Будьте спокойны, больше этого не повторится. Этот Белуни запудрил нам мозги.

– Единственный человек, которого вы впустите в дом, – это репортер Джон Толкер. Запомнили?

– Не люблю репортеров, – бросил Алекс Маккартни.

– А он не любит полицейских, – философски изрек Ник Штибельсон. – Все кого-нибудь не любят.

– Послушайте, мистер Штибельсон, а что вы замышляете с профессором? Когда начнете выслеживать робота?

– Пока не было времени. Я думал, – скромно ответил детектив и прошел с профессором и девушкой в дом.

– Попрошу сюда, – гостеприимно сказал профессор. – Вот здесь я и живу…

– Неплохой дом, – одобрил Ник.

– Боже мой, какой у вас здесь беспорядок! – воскликнула Джейн, глядя на погром в доме профессора.

– Это все Арни…

– Я уберу, – предложила Джейн.

– Нет, нет! Мы пришли отдохнуть после тяжелой ночи, выпить мадеры… Проходите в гостиную, а я принесу из подвала это чудесное вино. Можете пока посмотреть мою коллекцию китайского фарфора. Правда, она сильно пострадала после нашествия ночных гостей Арни…

Ник Штибельсон и Джейн отправились смотреть коллекцию профессора Швацца. Ник любил смотреть на красивые вещи и, как только выдавался денежный случай, всегда что-нибудь покупал себе на память.

Вот чего не любил Ник, так это получать по голове, но на этот раз именно так и случилось. Как только он вошел в гостиную, на него набросился потный, здоровенный детина и отоварил Ника полицейской дубинкой. Со стоном детектив повалился на ковер. Детина ударил Ника ногой, затем обыскал, вытащил наручники, пистолет детектива и, что-то прорычав по-испански, ударил еще раз.

– Хватит, Луис! Нам надо еще поговорить, – сказал ухмыляющийся бандит, сидящий в кресле. – Возьми девушку и привяжи ее к батарее. Она будет заложницей.

Бандит встал и обошел вокруг Ника Штибельсона.

– Ты кто такой?

Ник, ощупывая голову, сел на полу.

– Дэвид Боуи, – представился он.

– Не слышал, – сознался бандит. – Приезжий, что ли?

– Я бы вам не советовал бить меня по голове…

– Здесь будет говорить босс! – прорычал Луис, поигрывая бицепсами.

– Садись на диван, – предложил босс.

Частный детектив осмотрелся. В комнате находились три ублюдка со злодейскими лицами. Главного он узнал по досье, которое он просматривал в полиции несколько лет назад. Это был сутенер по имени Педро Помесь. Даже по внешнему виду бандита можно было сообразить, что днем он торгует девочками, наркотиками и оружием, украденным со складов Филадельфии, а вечерами, слюнявя жирные пальцы, пересчитывает деньги. Что же касается досуга, то в свободное время Педро Помесь занимался шантажом. Шантаж был его хобби. Педро обожал, когда люди перед ним унижаются, рыскают по всем углам в поисках денег, разбивают копилочки и задабривают его выдержанным виски. Ему нравилось избивать своих должников ногами и с ухмылочкой подносить к их лицу зажженные сигареты или раскаленные утюги. Да и кому, спрашивается, это бы не понравилось?

Двое других были мускулистыми, накаченными латиноамериканцами. Уже знакомый Нику Луис поигрывал дубинкой, а второй громила держал в руках большой автомат с дисковым магазином.

– Где профессор Швацц, Боуи?

– Вы мне, наверное, не поверите, но он в подвале, – честно ответил Ник.

– Босс, отоварить его еще раз?

Педро Помесь солидно кивнул.

Луис замахнулся на Ника Штибельсона, о чем жестоко пожалела бандитская печень. Не дав Луису осмыслить происходящее, частный детектив обрушил свой убойной силы кулак в нос телохранителю. Луис с криком непонимания отвалился. Нос латиноамериканца стал расплющенным, как у эскимоса.

– Стреляй, Хулио! – прокричал недовольный Педро, но сутенер с автоматом не успел среагировать на его команду.

Ник Штибельсон прыгнул к Хулио, резким движением выхватил автомат и двинул Хулио в ухо прикладом, что на того, впрочем, не произвело требуемого впечатления. Здоровяк отошел на шаг и принял стойку каратиста.

– Здоров бык! – удивленно протянул Ник.

– Я! – крикнул сутенер Хулио, высоко подкидывая ногу.

Детектив уклонился от удара и, схватив бандита за ногу, стащил с нее ботинок.

– Хорошие у тебя ботиночки! Какой размер?

– Я! – снова закричал каратист, дрыгая другой ногой.

Ник снял с каратиста второй ботинок. Джейн непроизвольно рассмеялась. Завоеванные ботинки детектив швырнул в лицо сутенеру и, когда тот, растерявшись, отпрянул, ударил его под горло ногой. Бандит отлетел к стене и ударился о шкаф с фарфором, вследствие чего огромная ваза, чудом уцелевшая на вечеринке Арни, покачнулась и рухнула на крепкую голову бандита.

Злодей с хрипом выпучил глаза, вывалил язык и сполз на пол, неаккуратно опрокинув на себя аквариум, из которого сразу же хлынула вода. Барахтающиеся рыбки золотыми комочками беспомощно затрепыхались на животе поверженного сутенера.

Не ожидавший такой развязки, Педро полез в карман, чтобы молниеносно выхватить пистолет, но трофейный автомат в руках Ника качнулся в его сторону, и сутенер тупо уставился в неумолимо черное дуло.

– Даже не думай об этом, – посоветовал Ник. – Я сразу же вышибу твои тухлые мозги! Или, в крайнем случае, прострелю ногу.

Бандит бросил на пол пистолет. Ник пристегнул Педро наручниками к батарее и скромно отошел в сторонку. Как только опасность миновала, Джейн сбегала на кухню, наполнила банку водой и начала спасать аквариумных рыбок. Ни одна рыбка не пострадала, девушка спасла всех.

– Что здесь происходит? – удивился вошедший профессор.

– Вы знаете этих людей?

– Да. Они вымогали с меня деньги.

– Много?

– Очень много! Семьдесят тысяч.

– За что же это такие деньги? – поинтересовался Ник.

– Это все из-за проделок Арни…

– Понятно, – сказал Ник Штибельсон. – Джейн, позовите, пожалуйста, Майкла и Алекса, тут для них есть работенка.

Пока Джейн бегала за полицейскими, Ник позвонил инспектору Робертсу.

– Билли, дружище, тебя не затруднит освободить одну из камер в городской тюрьме? У меня тут есть трое типов, которым я не понравился…

– Ты им не понравился? – удивился мистер Роберте. – Да что ты, Ник! Ты такой обворожительный! Надеюсь, ты им не сильно не понравился? Не насмерть?

– Было бы насмерть, я вызвал бы санитаров из морга. Высылай машину с крепкими решетками.

– Кто они такие?

– Некто Педро Помесь и двое его горилл.

– О! Мы давно ищем компромат на этого Педро!

– Вот он тут и лежит.

– Сейчас же выезжаем, Ник! Считай, что все под контролем, – сказал довольный Билл Роберте и повесил трубку.

Вошедшие полицейские Майкл и Алекс в удивлении замерли на пороге комнаты.

– Инспектор Роберте уже выслал за этими господами машину. Уберите их отсюда, ребята, и посторожите на улице, – приказал детектив. – А еще один неприятный тип лежит за окном на лужайке, присмотрите за ним, чтобы он не заполз в какую-нибудь сточную канаву.

– На лужайке? – непонимающе переспросили Джейн и профессор.

Не отвечая, Ник подошел к Педро, отцепил его от батареи отопления и резким движением выбросил в окно. Вопя, сутенер вылетел сквозь стекло на лужайку и остался там лежать, проклиная паршивую страну, в которую он зачем-то приехал.

Алекс Маккартни и Майкл Джонсон, волоча за собой связанных сутенеров, наперегонки побежали арестовывать главного бандита.

– Извините, профессор, за стекло, – невозмутимо сказал Ник Штибельсон. – Просто я очень не люблю, когда меня бьют по голове.

– Я понимаю…

С глубокомысленным видом профессор Швацц обошел опрокинутый аквариум и нашел в баре чистые бокалы.

– Спасибо вам, Ник, – поблагодарил профессор. – Вы уже в третий раз спасаете мне жизнь.

Профессор разлил по бокалам вино и протянул Нику и Джейн.

Зазвонил телефон.

– Ник Штибельсон слушает.

– Алло, Ник! Это Джон Толкер! У меня потрясающая новость! Через пять минут я буду у вас!

И журналист бросил трубку. Ник пожал плечами и попробовал вино. Букет действительно был отменный!

Через семь минут Джон Толкер вбежал в гостиную.

– Робота нашел? – спросил Ник.

– Как ты догадался?

– По выражению твоего лица. Как тебе удалось его выследить?

– Это не я. Акула Додсон обнаружил, где он прячется. Акула выслеживал его три дня, не ел, не спал, растратил кучу денег на осведомителей. И он нашел робота-маньяка!

– Ну, и где он?

– Вы будете изумлены, приготовтесь. Сядьте на диван, чтобы не упасть!

– Да готовы мы, готовы. Говори ты толком.

– Знаете, почему он в последнее время выходит на промысел прилично одетым? Он живет с одной девушкой, которая его обхаживает.

– Что ты говоришь!

– Ага. Ее зовут Мэри Стюарт. Кажется, она ваша секретарша, профессор?

– О, Мэри, – простонал шокированный Арнольд Швацц и повалился на диван.

Глава двадцать шестая.

Романтичная Мэри.

Есть мужчины, которые любят девушек, и есть девушки, которые любят мужчин. Мэри Стюарт, секретарша профессора Швацца, была как раз такой. Она была смешливой, сообразительной и стройной девушкой, что позволяло ей легко сходиться с мужчинами и так же легко с ними расходиться. Главным в ее жизни был секс. Вечерами она перезванивалась с несколькими парнями и встречалась с тем, на кого у нее было настроение. О, как она любила быстро потеющих и мускулистых бейсболистов! Она была просто без ума от выносливых боксеров, смазливых разносчиков газет и влюбчивых неопытных учащихся старших классов! Впрочем, Мэри не шарахалась и от солидных мужчин, которые делали ей ценные подарки, а также мужчин, которые могли бы сводить ее в ресторан.

Из вышесказанного можно предположить, что Мэри была очень опытной девушкой. Так оно и было. Однако сексуальные способности лысеющего профессора Швацца оказались для Мэри, с позволения сказать, «открытием века».

Теперь ее телефон всегда находился в выключенном состоянии, а все ее мысли были заняты профессором Шваццем. В тот день, когда она узнала, что на самом деле ее возлюбленный – робот, Мэри сразу же перестала думать о профессоре и начала думать об Арни. Мисс Стюарт была, наверное, единственным человеком в Нью-Йорке, которого не удивило, что Арни оказался роботом. Она даже не стала относиться к нему иначе. То, что он робот, только украшало Арни, придавало ему некую загадочность, а то, что он насиловал на улицах женщин, мужчин, детей и даже собачек – ну что ж, у всех есть свои странности. Мэри ежеминутно мечтала о его страстных железных объятиях. Она любила его, и она страдала от того, что нигде не могла его найти.

Однажды, выйдя на улицу за покупками, она увидела Арни, и, когда робот накинулся на нее, в свою очередь кинулась в объятия робота.

– О, Арни! Наконец-то я нашла тебя! – вскричала она.

– О! Мэри! – тотчас отозвался робот, словно не веря своим оптическим глазам.

Они замолчали. Мэри очнулась первой.

– Ну что же мы стоим… Пойдем ко мне!

– За мной гоняются какие-то уроды, – сообщил робот. – Мешают мне знакомиться с девушками… А я так жажду любви!

– Я тоже! – обрадовалась Мэри. – Пойдем ко мне, там нам никто не помешает!

Вскоре они прибыли в уютную и хорошо обставленную ее друзьями квартиру, где любили друг друга долго, чутко и душевно.

Мэри сразу же поняла, что все, написанное в газетах, чистейшее вранье! Робот Арни вовсе не сумасшедший, он просто выполняет заложенную в него программу. Правда, это программа слегка испортилась и кое-где зациклилась после удара по голове, но это ни капельки не мешало роботу заниматься любовью с романтичной и очень сексуальной девушкой. Мэри с удовольствием ему отдавалась. Она была просто счастлива! Ее любимый был неутомим, у него было всегда ровное, шутливое настроение, и, к тому же, его не надо было кормить.

На следующий день Мэри купила роботу хороший шелковый костюм и, как смогла, заретушировала пробоину в голове. В новом костюме Арни стал похож на преуспевающего бизнесмена. Как хотелось Мэри сходить со своим партнером в ресторан или бар, где на нее смотрели бы другие мужчины, восхищаясь ее роскошными формами, а она ни на кого не обращала бы внимания, а только влюбленным взглядом смотрела бы на своего Арни. Но Мэри даже и не предлагала роботу куда-нибудь сходить. Ведь на улице или в публичном месте Арни может вновь на кого-нибудь накинуться и изнасиловать!

Арни и так постоянно уходил на прогулки. Зацикленность в его программе приводила к тому, что он желал Джейн Блензи. О ней он говорил Мэри в постели, ее искал на улицах Нью-Йорка. Мэри вздыхала, но смирялась. В конце концов, этот механический мужчина не может принадлежать ей одной, это было бы слишком хорошо. Ну что ж, придется поделиться своим счастьем и с другими…

Робот занимался любовью с Мэри по нескольку раз в день, а когда она чувствовала себя окончательно удовлетворенной, начинал смотреть телевизор, выбирая наиболее сексуальные и душевные программы. Особенно ему нравились передачи по поимке обезумевшего робота.

– Вот вранье-то! Никого я в том ресторане не насиловал! Я просто хотел доставить бармену и метрдотелю удовольствие, у них такая скучная работа, а они почему-то испугались и вместо удовольствия получили неприятности! – комментировал он сообщения полиции. – Я не виноват, что они так напрягаются, если бы они полюбовно соглашались, все было бы хорошо.

– Еще бы! – отвечала Мэри и соглашалась полюбовно.

Однажды Арни стоял у окна и вдруг увидел прогуливающуюся по улице Джейн Блензи. На Джейн был серый в клеточку костюм, который подчеркивал совершенные линии ее бедер, легкий ветерок теребил ее густые волосы, глаза Джейн смотрели по сторонам, как бы выискивая кого-то на пустынной улице.

– Вот она! – вскричал Арни, чувствуя, что его неумолимо тянет осчастливить эту красивую женщину.

– Кто? – отозвалась Мэри.

– Мой объект! Джейн Блензи!

– Арни, – ласково попросила Мэри, – может, не надо? Ведь у тебя есть я…

– Нет, я должен ее удовлетворить по всем параметрам!

– Что ж, – вздохнула девушка, поправляя на своем возлюбленном пиджак, – иди, дорогой. Только будь осторожнее, не доставляй ей удовольствие прямо около дома, а затащи куда-нибудь, иначе тебя могут выследить, поймать и отправить в металлолом, и ты оставишь меня безутешной.

– Не переживай, Мэри, все будет хорошо, – сказал нетерпеливый Арни, порываясь побыстрее уйти. – Я буду осторожен, как врач-гинеколог в публичном доме. Им никогда не изловить меня, потому что я умный парень!

Арни ушел, а Мэри подумала, что если ему удастся встретиться с Джейн и выполнить приказ профессора Швацца, то он уже не будет больше никуда уходить и останется с ней. Мэри пожалела, что она ничего не понимает в робототехнике. Она бы перепрограммировала Арни по своему усмотрению, сделав из него идеального партнера, который бы не старел, не препирался и был всегда согласен…

Глава двадцать седьмая.

Капкан для сумасшедшего Робота.

Акула Додсон оказался небритым стариком с бамбуковой тростью, фотоаппаратом на шее, фляжкой с виски на поясе и перевязанной головой. Бинт на голове был уже серым от пыли, придавая репортеру вид ирландского террориста, а темные стекла очков скрывали острые глазки профессионального репортера. Когда Додсон снял черные очки, то под его правым глазом обнаружился огромный синяк. Прищуренные глаза осмотрели известного детектива Ника Штибельсона с ног до головы.

– Додсон, – представился он, пожимая крепкую руку мистера Штибельсона.

– Ник Штибельсон, – отозвался детектив. – Это замечательно, что вы его выследили. Мы собирались устроить засаду на квартире мисс Джейн Блензи, но когда еще робот туда пришел бы!

– Не надо благодарности, сэр, единственное, что мне надо – это пара хороших снимков для вечерних газет. Интервью с вами, профессором и даже с роботом я могу написать сам.

– Может, – кивнул Джон Толкер. – Это лучший репортер, которого я когда-либо знал.

– Спасибо, Джон, – молвил Акула, принимая комплимент. – С меня доллар.

– А мне надо десять снимков, – напомнил Толкер. – Я не такой большой профессионал. Ник, вы робота не сразу по голове бейте, дайте фотоаппаратом пощелкать!

– По голове бить не будем, – сказал профессор Швацц, – хватит одного раза. Я захватил инструменты, откручу этому болвану голову!

– Договорились, – согласился Ник Штибельсон. – Ладно, господа, объясняю нашу стратегию. Мы все прячемся в кустах и издалека наблюдаем за нашей подставной барышней.

– А как она поймает робота? – удивился полицейский Майкл Джонсон.

О том, что Джина – робот, полицейским решено было не говорить. С одним роботом Майкл и Алекс уже сталкивались, и если на их голову свалить еще одного, да еще с такими особенностями, то Ник Штибельсон опасался, что они этого не переживут. Для полицейских Джина была сестрой мисс Блензи.

– Секрет фирмы, – заявил Ник. – Пока же Джина будет просто прогуливаться напротив дома, а все остальное сделает инстинкт.

– Не понимаю, – пожал плечами Майкл.

– Чего тут понимать! – возразил Алекс. – Робот выскакивает, хватает Джину, а мы стреляем из противотанкового ружья. Профессор, где у нас ружье?

– Ружья не понадобится, – объяснил профессор. – Тут все гораздо хитрее…

– Обойдемся без объяснений, – прервал его Ник. – Запускайте Джину.

– Какой героизм! – сказал восхищенный Алекс, провожая Джину восхищенным взглядом. – Такая хрупкая девушка! И как она только решилась…

Вся компания спряталась в кустах, передавая из рук в руки флягу Акулы Додсона. Джон Толкер рассматривал в бинокль окна дома, где, по их предположениям, прятался сумасшедший робот. Профессор нетерпеливо теребил в руках отвертку. Акула Додсон приготовил фотоаппарат. Ник Штибельсон задумчиво курил сигарету.

Джина прогуливалась возле дома Мэри Стюарт уже полчаса, а робот все не показывался.

– Хотите анекдот расскажу? – предложил полицейский Майкл.

– О чем?

– Ну, о двух евреях.

– Спасибо, не надо, – ответил Ник.

– А знаете историю о том, как одна француженка отравила мужа и спрятала его в шкафу? – поинтересовался Алекс.

– Знаю.

– Правда?

– Да. Я его потом из этого шкафа и доставал, – пошутил детектив.

Все снова замолчали.

– А можно мне будет потом с Джиной познакомиться? – спросил Алекс Маккартни. – Она мне нравится.

– Не советую, – сказал профессор Швацц.

– Почему? У меня к ней чисто невинное влечение…

– Джина этого не поймет, – профессор Швацц посмотрел на свое создание. – Она сразу затащит вас в постель, и тут-то вы об этом горячо пожалеете.

– А почему? – не унимался тупой полицейский.

– Внимание, ребята! – провозгласил Джон Толкер. – Я вижу, как робот выходит из дома. Никому не советую высовываться!

Из дома действительно показался бегущий вприпрыжку робот Арни в только что отглаженном костюме. Если бы профессор не сидел рядом, Ник Штибельсон готов был бы поклясться, что это бежит сам Арнольд Швацц.

– Мисс Блензи! – закричал Арни, подбегая к Джине. – Апельсин хочешь!

– Хочу! – отозвалась Джина, поджидая Арни и приготовив руки для объятий. – Можно даже без апельсина!

– Пойдем, крошка, в кусты, я кое-чему научу тебя!

– С удовольствием, Арни! Я тоже покажу тебе пару новых поз!

Два робота с треском продрались сквозь кустарник, рухнули на землю и начали срывать друг с друга одежду. Арни похрюкивал от наслаждения.

Глядя на обнаженную Джейн, полицейские Майкл и Алекс шумно задышали. Было видно, что они очень желали бы оказаться сейчас на месте робота.

Джон Толкер щелкал своим фотоаппаратом не переставая. Когда кончилась пленка, он быстро достал из сумки другой фотоаппарат и продолжил снимать. Акула Додсон сделал один снимок и бесстрастно наблюдал за совокуплением роботов.

Роботы совокуплялись в бешеном ритме, издавая при этом звуки железнодорожных локомотивов. Казалось, что это уже не кончится никогда, но тут капкан Джины с ужасным звуком щелкнул, сирена противно завыла, и Арни завопил истошным голосом.

– Сработало! – воскликнул Джон Толкер, щелкая фотоаппаратом.

– Что сработало? – недоумевали полицейские.

– Капкан!

Вся компания полицейских, репортеров и профессоров бросилась в кусты, где боролись два робота.

Арни лежал под Джиной и пытался от нее освободиться, отбиваясь всеми руками и ногами. Джина держала маньяка в железных объятиях, не собираясь отпускать. Волосы у робота были выдраны, на спине виднелись порезы от ногтей, сквозь которые блестел металл.

– Пусти, мерзавка! – ревел Арни.

Профессор подбежал к роботу и радостно запрыгал вокруг.

– Ну что, приятно тебе, скотина? – выкрикивал он. – Больше не будешь никого насиловать!

– Пусти, тебе говорят! – кричал Арни. – А то вам всем хуже будет! Вырвусь, всех изнасилую! Не заставляйте меня выходить из себя!

– Я спрашиваю, тебе приятно? – профессор наклонился над роботом и приготовил отвертку.

– Нет! – честно ответил робот.

– То-то же!

– Профессор Швацц! – сказал Ник. – Будьте любезны, отключите этого монстра.

– Профессор! Я столько для вас сделал! – кричал Арни. – Я больше не буду!

Профессор Швацц склонился над роботом и, надрезав ножом кожу на шее, вывинтил отверткой несколько винтов и отвернул ему голову.

– Нет! – раздался чей-то окрик. – Не смейте, убийцы!

Полицейские обернулись, и были сбиты с ног бегущей к месту происшествия Мэри. Девушка подбежала к поверженному роботу и оттолкнула профессора.

– Не трогайте его! Он мой! – она склонилась над роботом. – Господи! Где его голова?

– У него больше не будет головы, – молвил Ник.

– Ублюдки! Что вы сделали с моим Арни! Мой милый мальчик!

Она взяла неподвижное тело Арни за руку и заплакала.

– Они поймали меня, Мэри, – горько сказала голова Арни, которую держал в руках профессор Швацц.

– Отведите ее в машину, живо! – прикрикнул на полицейских Ник Штибельсон.

Майкл и Алекс взяли секретаршу профессора под руки и повели ее к машине.

– Его уничтожат? – спросила Мэри сквозь слезы.

– Ага, – ответил Алекс. – Очень на это надеюсь!

– Жаль, – вздохнула Мэри. – Такого парня я уже никогда не встречу.

– Только не плачьте, – попросил Майкл Джонсон. – Терпеть не могу, когда женщины плачут. Так бы и дал по голове…

– Я и не плачу, – Мэри вытерла глаза рукой.

Полицейские сочувственно сопели рядом с девушкой. Мэри перестала всхлипывать и оценивающе осмотрела полицейских.

– А что вы делаете сегодня вечером? – спросила она наконец у Алекса.

Ник Штибельсон спокойно смотрел на поверженного монстра.

– Вот, кажется, и все. Джон, ты вроде хотел сделать несколько снимков?

– Я сделал! – весело сказал довольный Джон Толкер. – Классный будет репортаж!

Профессор поднял голову своего двойника повыше.

– Сегодня у вас на удивление приятные лица, – проскрежетала голова Арни, и глаза робота закрылись.

Глава двадцать восьмая.

Благодарность мэра Сименса.

На следующее утро улицы города стали снова многолюдными. Жители разбирали забаррикадированные двери, спешили в магазины пополнить запасы продовольствия и шли на работу. На перекрестках появились толстые полицейские, высокомерно поглядывающие на граждан, словно именно они поймали свихнувшегося робота.

Лавры разделили инспектор Роберте и частный детектив Ник Штибельсон. Даже профессор Швацц был превращен в героя дня, как создатель ловушки для полоумного робота. Газеты обещали в вечернем выпуске дать обстоятельные интервью со снимками поимки робота.

Торжественный митинг по случаю избавления от опасного маньяка прошел в огромном зале мэрии. Толпы ликующих граждан могли видеть на экранах телевизоров, как мэр Нью-Йорка мистер Симменс под несмолкаемые аплодисменты собравшихся влиятельных людей города наградил медалями полицейских Майкла Джонсона и Алекса Маккартни, пунцовых от смущения, а также поблагодарил детектива Ника Штибельсона за помощь полиции, долго с ним обнимался и, в конце концов, вручил ему почетную грамоту и чек.

– Здесь не хватает одного нулика, – возмущенно сказал Ник Штибельсон, начиная чувствовать себя обманутым. – По-моему, за эту работу мне было обещано полмиллиона долларов. Здесь же только пятьдесят.

– Это тоже большая сумма, – сказал мэр, помахивая ручкой гостям. – Мы вам сделали предложение, вы согласились. Работа сделана, деньги уплочены!

– Предложение было сделано до того, как я взялся за работу.

– Ну, не так уж много вы и наработали, – заявил мэр. – Все равно бы робота кто-нибудь поймал, а так это сделали вы. Не переживайте, мистер Штибельсон, вы же умный человек и должны понимать, что за просто так денег никто не платит.

– Вы считаете, я требую деньги «за просто так»?

– А за все остальное вам заплатили! И, кроме того, это дело для вас отличная реклама. За рекламу, – хохотнул мэр, – еще с вас надо бы денег взять, но я не такой крохобор! Пользуйтесь.

Ник Штибельсон взглянул в наглые глаза толстого мэра, и легкая усмешка появилась на его губах. Потом детектив достал из кармана визитку.

– Вот вам моя визитная карточка, мистер Симменс. Если я вам еще раз понадоблюсь, то я всегда к вашим услугам. Но только в следующий раз я потребую деньги вперед!

– Очень хорошо, мистер Штибельсон. Я всегда считал вас умным человеком.

– Правильно считали, господин мэр, – серьезно ответил Ник и вышел из мэрии.

Приглашенные мэром гости продолжали шумно веселиться. Страхи перед помешанным роботом уходили в прошлое. Так же в прошлое уходило и дармовое угощение на столах мэрии. Так что, приходилось спешить, чтобы успеть порадоваться жизни. Когда поймают еще одного полоумного робота и устроят такое торжество?

Глава двадцать девятая.

За два часа до вечерних газет.

Джон Толкер был на восьмом небе от счастья.

– Я протолкнул в восемь газет и три журнала свой репортаж с места событий с пикантными фотографиями поимки робота-маньяка, а также интервью с тобой и профессором Шваццем! Небывалая удача! Теперь моя карьера быстро пойдет в гору!

– Прими мои поздравления, – устало молвил Ник Штибельсон. – Хоть для кого-то это дело окончилось успешно.

Джон Толкер удивленно взглянул на детектива, который молча протянул ему полученный от мэра чек.

– Он дал тебе всего пятьдесят тысяч?

– Ты же видишь!

– Вот ведь прохвост! С ними никогда нельзя иметь дел. Надо было лучше поехать в Россию, от их правительства было интересное предложение – найти какого-то проходимца, который, проходя по Эрмитажу, захватил с собой несколько весьма ценных картин. На одной изображена такая классная брюнетка, тебе бы понравилась! Мы бы запросто поймали его за три дня.

– Да, – согласился Ник. – И водка у русских нажористая.

– Ну, ничего, – махнул рукой Джон. – Зато ты маньяка поймал! Представь, сколько людей ты спас от его интимных притязаний! Да и пятьдесят тысяч – круглое число.

Ник рассмеялся своему другу в лицо.

– Джон, неужели ты думаешь, что я отступлюсь от своего гонорара? Плохо же ты меня знаешь!

– А что ты можешь ему сделать? Он мэр этого города!

– А я – Ник Штибельсон! И у меня есть план.

– Что за план? – заинтересовался журналист.

– Я хочу подослать к мэру нашу Джину. Сомневаюсь, что он устоит против ее чар.

– Не устоит! – захохотал Джон. – Классная идея! Поймать мэра Симменса в капкан!

– Минус только в одном – через два часа должны выйти вечерние газеты с вашими фотографиями, на которых присутствует Джина. Если мэр прочитает эти газеты, он на нее не клюнет.

– Это точно! – ухмыльнулся Толкер, довольный планом своего друга. – Но у нас же есть еще время!

Ник Штибельсон сел в кресло, поставил на колени телефон и стал набирать номер профессора Швацца.

Арнольд Швацц клятвенно обещал разобрать роботов на составные детали в этот же день, но обстоятельства сложились иначе, и он об этом просто забыл.

Весь день профессор провел с обворожительной и значительно похорошевшей Джейн. Они сходили в неплохой ресторан, где пообедали с шампанским, затем погуляли по парку, держась за руки, как влюбленные школьники, и, наконец, вернулись в дом профессора. Джейн сварила кофе, и теперь они пили его с вишневым ликером.

– Джейн, – профессор Арнольд осторожно взял девушку за руку. – Я знаю, что это слишком назойливо с моей стороны, но надеюсь вы не обидитесь, если я предложу…

– Что? – потупившись, спросила Джейн.

Профессор собрался с силами и хотел предложить Джейн выйти за него замуж, а потом нежно поцеловать, но в этот момент позвонил Ник Штибельсон.

– А, это вы, Ник! – воскликнул профессор, взяв трубку.

– Арнольд, мне нужна ваша профессиональная помощь.

– Все, что угодно, Ник! Только вам я обязан тем, что выбрался из этой скверной истории.

– Вы еще не разбирали Джину?

– Нет, Ник, извините меня, я не успел…

– Отлично! Через десять минут я буду у вас с Джоном Толкером и все вам расскажу.

Профессор повесил трубку и извиняюще улыбнулся своей любимой.

– Это мистер Штибельсон, – сказал он.

– Он очень умный, – сказала Джейн и осторожно посмотрела на профессора.

Глава тридцатая.

Дело не кончено, пока деньги не получены.

Ник Штибельсон приехал к профессору в сопровождении Джона Толкера и объяснил, что хочет одолжить Джину на сегодняшний вечер.

– На этот раз у меня есть другой зверь для этой ловушки. Надо только ослабить пружину капкана, а то кое-кто может оказаться кастрированным. В этом случае ничего хорошего из моей затеи не получится.

– Сейчас сделаем, – с готовностью ответил Арнольд Швацц, даже не спрашивая о том, для кого именно нужна Джина.

Профессор и детектив пошли распаковывать Джину, а Джон Толкер подсел к девушке и внимательно на нее посмотрел.

– Джейн, мне надо с вами серьезно поговорить.

– Я вся во внимании, Джон.

– Сначала давайте выпьем. Ваше здоровье! – Джон поднял рюмку с ликером и сказал: – Не правда ли, Ник очень сообразительный и отважный детектив?

– Да, вы правы. Так оно и есть…

– Представляете, он так нравится девушкам, что иногда ему просто невозможно прозвониться! – сказал журналист. – А все клиентки вообще в него сразу же влюбляются… Вы не находите это странным?

– Что же тут странного? – удивилась Джейн. – Мне тоже нравится Ник Штибельсон.

– Что вы говорите! – встрепенулся журналист. – А вы не могли бы ему сказать об этом сами? Может быть, именно этих слов он от вас и ждет… Знаете, Ник на самом деле такой стеснительный, что никогда бы не признался вам сам в своих чувствах!

– Вы думаете, он…

– Да я просто уверен! – воскликнул Джон Толкер, снова наливая в рюмки. – Прекрасный ликер, вы не находите?

Третью рюмку они выпили в молчании. Джейн, только что почти получив предложение от профессора Швацца, была застигнута врасплох. Она и не думала, что так понравилась этому уверенному в себе детективу.

Наконец в комнату вернулись профессор Швацц под руку с роботом Джиной и Ник Штибельсон.

– Добрый день, мистер Толкер и мисс Блензи, – вежливо поздоровалась Джина. Ее голос был совершенным образом похож на голос мисс Блензи.

– Здравствуй, проказница! – хохотнул Толкер, которому страшно понравилось общаться с этим роботом.

– Я ослабил пружину капкана, – сказал Арнольд Швацц Нику. – Он захлопнется и не выпустит клиента, но ничего плохого ему не сделает. Сирену я тоже отключил.

– Очень хорошо, – кивнул Ник. – Извините, у нас с Джоном мало времени. Если для полиции дело окончено, то я пока еще продолжаю над ним работать.

– Ну что же, тогда удачи!

– Спасибо, профессор, думаю, что смогу вернуть вам робота сегодня же, – сказал Ник, пожимая профессору руку.

– Это вам спасибо, Ник, – смущенно ответил профессор, – а робота можно отдать, когда вам будет удобно.

Джон Толкер подмигнул Джейн и прошептал:

– Не теряйтесь, Джейн, все в ваших руках!

– Ник! Можно вас на минуту!

Джейн отвела Ника Штибельсона в прихожую и сказала:

– Ник, я так многим вам обязана… Надеюсь вы на меня не сердитесь?

– Помилуйте, Джейн, за что мне на вас сердиться?

– Я знаю, у вас такая тяжелая работа, вам приходится постоянно сидеть в кустах, возвращаться домой только под утро и стрелять по каким-нибудь неприятным злодеям… Ник, я действительно думаю, что вы самый лучший детектив. Вы такой сообразительный, такой смелый! Вы спасли и меня, и профессора, и весь город от этого полоумного робота…

– И что же вас тогда смущает? – поинтересовался детектив.

– Но профессор… он такой умный…

– Ну, конечно же! – рассмеялся детектив. – Теперь мне все стало ясно! Признайтесь, с вами уже успел поговорить Джон Толкер? И конечно же он тонко намекнул, что я в вас влюблен?

– Да, а что? А разве вы не…

– Помилуйте, Джейн! Я не давал вам никакого повода! У моего друга просто мания познакомить меня с какой-нибудь девушкой, вы уж его извините… Так что возвращайтесь к профессору и постарайтесь, чтобы он придумал что-нибудь по-настоящему стоящее.

Джейн рассмеялась вслед за Ником.

– Пойдем, Джон, – позвал знаменитый детектив своего друга и они спешно покинули дом профессора. Усадив Джину в машину, Ник Штибельсон поехал к мэрии, где еще не окончилось праздничное веселье.

– Наконец-то мы остались одни… – скромно сказал профессор.

– О, Арнольд! – простонала молодая женщина и опрокинула профессора в кресло. – Мне так многое надо сказать вам!

– Мы будем говорить до самого вечера! – пообещал Швацц.

– А завтра я приберусь в этом доме, – пообещала в ответ Джейн.

Теперь она сама взяла профессора за руку и приблизила свои губы для поцелуя, но и ей помешал звонок телефона.

– Да! Кто это?

– Алло! Это Фрэнк Паркер! – представился шепелявый голос придурковатого коллеги профессора Швацца.

– Слушаю тебя, Фрэнк? Как поживаешь?

– Не очень-то хорошо. Мне так нужна твоя помощь!

– Я могу тебе чем-то помочь?

– Арнольд, мы с тобой старые друзья, – прошамкал профессор Паркер. – Я всегда принимал в тебе самое дружеское участие, что бы с тобой не происходило…

– Я тебя внимательно слушаю, Фрэнк.

– Произошла ужасная вещь. Ты должен попросить своего друга Ника Штибельсона расследовать страшное преступление…

– Тебя кто-то хотел убить?

– Нет. Из моей лаборатории пропали очень ценные микросхемы, причем, я не знаю когда именно… Я так много работал, что даже не помню, какое оборудование стояло у меня в лаборатории. Я в полном трансе…

Профессор Швацц задумался и прикрыл ладонью телефонную трубку.

– Это профессор Паркер, Джейн.

– Как он мне надоел! – ответила девушка.

Арнольд Швацц улыбнулся и снова взял трубку.

– Слушай, Фрэнк, приготовь для Ника Штибельсона двадцать тысяч долларов и считай, что он уже нашел твою пропажу…

– Ты думаешь?

– Я просто уверен! Единственное, тебе надо будет подождать три дня… Ты ведь знаешь, что все расследования он проворачивает за три дня.

– Спасибо тебе, Арнольд! – восхитился Фрэнк Паркер, так что даже перестал шепелявить. – Я навечно твой должник!

– И чего он хотел? – поинтересовалась Джейн, когда Арнольд повесил трубку.

Арнольд Швацц пожал плечами и улыбнулся:

– Профессор Паркер обнаружил, что я взял в его лаборатории ценные детали. Думаю, что разобрав Арни, я смогу ему их вернуть, не обращаясь к Нику Штибельсону.

– А двадцать тысяч долларов?

– Думаю, что это будет неплохим подарком к нашей свадьбе. Джейн, вы станете моей женой?

– Я всегда была на это согласна, – сказала она тихо.

И оба покраснели.

– На чем мы с тобой остановились? – спросил Арнольд.

– О, профессор! – сладострастно простонала Джейн Блензи.

Глава тридцать первая.

Чек для Ника Штыбельсона.

Мистер Симменс позвонил Нику Штибельсону через полчаса после того, как уехал из мэрии под руку с красивой девушкой, которая сама подошла к нему на торжестве и призналась в давней и непреодолимой любви, перебороть которую способна только смерть. Через десять минут после этого звонка на улицах появились мальчишки с пачками вечерних газет, в которых с четких фотографий смотрела эта самая девушка.

Ник Штибельсон ждал этого звонка в своей машине и быстро добрался до особняка мэра.

– Он очень не в духе, мистер Штибельсон, – сообщил слуга мистера Симменса. – Кричит в спальне, но категорически запрещает входить кому бы то ни было, кроме вас.

– Логично, – отозвался Ник. – Как тебя зовут?

– Роллинсон, сэр!

– Так вот, Роллингстоунс. Постарайся никого к мэру не пускать. Это, кстати, в твоих интересах.

– Понял, сэр.

Ник Штибельсон вошел в открытую для него дверь и попал в обширную, роскошно обставленную спальню мэра.

Посередине огромной спальни, стены которой были обиты голубым бархатом, а свет двух торшеров создавал приятный интимный полумрак, стояла кровать, а возле нее – кресло на колесиках, в котором мэр передвигался по своему дому, не желая утруждать свои ноги. Толстяк лежал под красивой девушкой, но на его лице был написан ужас. Джина с любовью гладила мэра по голове и ласково шептала что-то ему на ухо, в ответ на что, мистер Симменс громко ругался.

– Какие-нибудь проблемы, сэр? – поинтересовался детектив, с трудом сдерживаясь от смеха.

– Мистер Штибельсон! Спасите меня! Эта женщина тоже оказалась роботом! У нее внутри что-то заело, я не могу вытащить! А она говорит, что только вы знаете, как от нее избавиться! Каждые полчаса она меня насилует! Я уже не могу!

– Сочувствую, – хладнокровно отозвался Ник, бросая шляпу на зеркальный столик и усаживаясь в кресло.

– Вы действительно можете мне помочь?

– Ну, это зависит от того, сколько это будет стоить, – пробурчал Ник.

– Сто тысяч!

– Сто тысяч? – переспросил Ник. – Извините, мэр, у меня в офисе остался сидеть очень ценный клиент, я примчался сюда, бросив все свои дела… Встретимся, когда у вас будет более подходящее настроение.

– Ник! Постойте! – вскричал мэр. – Вы же понимаете, что я не могу обратиться ни к кому другому! Это же будет скандал!

– А я тут при чем? Разве я вас силой уложил с этим симпатичным механизмом в постель?

– Назовите любую сумму!

– Это более солидный разговор, – Ник остановился в дверях, потом прошел в спальню и снова уселся в мягкое кресло. – Итак, вы мне должны четыреста пятьдесят тысяч за Арни, ну, и полмиллиона за эту очаровательную девушку.

– Это шантаж!

– Да вы что! – удивился Ник. – Шантаж – это когда вынуждают платить деньги за какую-либо компрометирующую информацию, а я ничего не прошу. Более того, я готов тут же уйти из этого дома и никогда не вспоминать о вашем существовании.

– Хорошо, я согласен!

– Я тоже был согласен, когда мы заключили сделку по поводу поимки робота Арни.

– Ну, хорошо, хорошо! – мэр Симменс дотянулся до лежащей на тумбочке толстой чековой книжки и, стеная, выписал чек.

– Вот возьмите! Ник! Я не хотел вас обманывать! Я просто хотел посмотреть, насколько у вас хватит терпения…

– Я могу ждать, сколько угодно. Хоть полгода…

– О, нет! Снимите с меня эту авантюристку! В следующий раз буду использовать только тех женщин, которых для меня проверит мой телохранитель… – пообещал себе мистер Симменс.

– Я на вашем месте сделал бы тоже самое, – поддержал мэра частный детектив.

Ник Штибельсон, добродушно улыбаясь, достал из кармана пульт управления и нажал на несколько кнопок. Джина слезла с побледневшего мэра, быстро оделась и встала рядом с детективом. Неожиданно мэр стал подпрыгивать на кровати.

– Ах, черт, не обращайте внимания. Это чисто рефлекторное…

– Ничего страшного, – согласился Ник. – Я был рад вам помочь, мэр. Надеюсь, что наша встреча доставила вам удовольствие…

– Ох! – простонал мэр, переставая подпрыгивать и теперь уже облегченно вздыхая.

Насвистывая гимн Соединенных Штатов, Ник Штибельсон вышел из особняка мистера Симменса, держа под руку Джину.

– Ну, как? – крикнул Джон Толкер, сидевший в ожидании на капоте машины.

В ответ невозмутимый Ник помахал чеком на миллион зелененьких долларов.

Эпилог.

(для отечественных изданий).

Зарубежный читатель не может захлопнуть книгу, не «хапнув энда». Приучили его к этому великие депрессии и нервные стрессы. Но ты, наш любимый советский читатель, привык к другим книжкам. Ты знаешь, что в жизни все кончается плохо. Особенно у них, капиталистов… Поэтому напряги глаза и читай дальше.

Свой медовый месяц мистер и миссис Швацц проводили в самом лучшем и престижном отеле для американских туристов на Таити, посвящая все свободное время обществу друг друга.

Приняв семь раз свои удивительные пилюли, профессор и думать забыл о своей импотенции – все его напасти сняло как рукой!

Потенция профессора росла с каждым часом. Его мужское достоинство увеличивалось с каждым днем, достигая угрожающих размеров и вызывая неописуемый восторг и неизменную радость супруги Швацца.

Наконец настал один солнечный день, когда орган профессора напрягся настолько, что отвалился, и профессор Арнольд Швацц снова стал простым американским импотентом, если не сказать большего.

На пятый день Джейн Блензи, поплакав с профессором, сбежала от мужа с двумя смазливыми коридорными в Мексику, а профессор Швацц вернулся в пыльный Нью-Йорк и с тех пор занимается исключительно чистой наукой.

Вот и конец этой книги.

Шутка!

Оглавление.

Импотент, или секретный эксперимент профессора Швацца. Нестор Бегемотов. Импотент, или секретный эксперимент профессора Шваца. Сборник юмористических произведений. СНОВИДЕНИЯ. Повесть. Поезд. Жена. Блондинка. Летающая тарелка. Доктор. Багратион. Украинцы. Призрак поезда. Проводник. Сердитый кролик. РАССКАЗЫ. Дзэн-буддизм. Козел. Белоснежка. Граната для мэра. Демонстрация. Колдун. Конопушки. Стрелок. Чудовище. Шахматист. В электричке. Вечер. Все началось. Гопники. Конец света. Автобус № 385. Басня. Броневик. Граф Толстой. Картошка. Он. Поэт. Псих. Рафик Харитонович. Рекламная кампания. Случайность. Странный старик. Я умер. Бывает и так. (Зарисовка из студенческо-преподавательской жизни). Знакомство. (Еще одна правдивая версия знакомства П. Леса и Н. В Бегемотова). Нестор Бегемотов. Эссе. Петрович. (из серии «Русские в Америке»). Ресторан Бронсона. (из серии «Русские в Америке»). Плохо быть жадным. (из серии «Жадность»). Жадность. (из серии «Жадность»). Урюк. (из серии «Жадность»). Президент. (из серии «Жадность»). Партийная работа. (из серии «Ленин жив»). Телефоны, самовары… (из серии «Ленин жив»). Ленин и рокеры. (из серии «Ленин жив»). Ленин и Сеня. (из серии «Ленин жив»). Кепка Ильича. (из серии «Ленин жив»). Ленин и литераторы. (из серии «Ленин жив»). Мистик. День Черной Звезды. Пасхальная история. ЭЛЕМЕНТАРНО, ВАТСОН! (десять случаев из жизни Шерлока Холмса). 76. 77. 78. 79. 80. 81. 82. 83. 84. 85. ПАРОДИИ на телевизионную рекламу, которая так всех достала. Стиральный порошок «Тикс». Водка «Распутин». Сигареты «Кэмел». Шоколадная эпоха. МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗИКИ. Гуси и Рим. Край Земли. Ланселот. Лошак. Мушкетеры короля. Нестор и клещ. Подвиг разведчика. Пошляк. Профессионалы. Сволочи. Стамбул. Сюрреализм. Унылая пора. Уроды. Футбол. Хорошие люди. Шутка. Экспериментатор. Корки. <