Гонобобель.

Две судьбы.

Порт Бомбей – махина, впечатляет! Гидрографическое судно, словно соринка, затерялось у нескончаемых причалов среди огромных контейнеровозов, танкеров и сухогрузов, портовые краны, железнодорожные составы, мудреные устройства и механизмы сутки напролет бухали, стонали, лязгали, гудели и стучали, создавая незабываемую портовую симфонию. На якорной стоянке яблоку негде упасть, здесь флаги со всего мира коротают время в ожидании своей очереди, недаром говорят, что Бомбей – морские ворота Индии. Чувствовалась здесь какая-то скрытая силища!

Последний заход перед возвращением домой – дело ответственное, даже, можно сказать, наиважнейшее, ведь дома моряка ждут не просто так, а с подарками, и чтобы заработанное нелегким трудом за пять месяцев экспедиционного похода не превратилось в банальные боновые книжки, которые имеют свойство быстро профукиваться, нужно было поработать и головой, и ногами. Бомбейские рынки в этом отношении были просто Клондайком. Это был еще тот, не переименованный Бомбей, место, где удивительным образом органично уживались нищета и роскошь. Выходя из порта, ты попадал в сказочный калейдоскоп. Складывалось впечатление, что правил дорожного движения не существует. Бесконечно бибикающие автобусы и таксисты, снующие туда-сюда рикши, перегораживающие движение коровы, дорогущий лимузин, надрывающий пупок клаксоном и не могущий обогнать сгорбленного старика, гордо толкающего перед собой тележку с фруктами, – это был город-сказка!

На борту, кроме вахты, никого, разделившись по интересам, команда и экспедиция топтали город. К возможностям захода люди относились по-разному, это формировалось статусом, финансовыми возможностями и обязательствами перед ожидающими на берегу. Их можно было условно поделить на три группы.

Первые – это те, кто относился к заходу в иностранный порт исключительно как к отдыху, жизнь в стране победившего социализма давала возможность не париться по поводу завтрашнего дня и спокойно жить, не делая накоплений. Таких было немного, и состояли они из любителей выпить, холостяков и других индивидуумов, не имевших тесных социально-экономических связей с берегом. Эти перемещались исключительно на рикшах и не вылезали из района Колаба, по очереди посещая бар Соmоn и тошниловку Lеороld. Все было дешево, и гуляли они по тамошним меркам с размахом. Местные наших знали и побаивались, когда на третий день шумная группа отдыхающих возвращалась на судно через находившийся в Колабе птичий рынок, заунывная музыка укротителей змей становилась веселей и начинала напоминать «Калинку-малинку», а дряхлые кобры от греха подальше переставали шипеть и трясли головами в уважительных поклонах.

Вторых можно было обозначить как романтиков, в основном это были молодые офицеры. Стайкой встревоженных мальков они метались по огромному городу, фотографируясь на фоне достопримечательностей. А здесь было что посмотреть, и знаменитая арка «Ворота Индии», и вокзал Виктория, и музей принца Уэльского, и фонтан «Флора», и висячий сад в районе Малабар-Хилл, и один из символов Бомбея – мечеть Хаджи Али, и много, много чего еще.

Третьи были добытчики, их было большинство. Как легавые в поисках дичи, рыскали они по базарам и лавкам. У этих были два основных рабочих места – почти цивилизованный рынок Кроуфорд и знаменитый Чор-базар, именуемый также Воровским рынком. За копейки скупали они то, что можно продать задорого в Севастополе. Мели все, от чая и посуды до лекарств, особой популярностью пользовалась «Пол-пала» для чистки почек и «Лив-52», оздоравливающий печень. Наиболее продвинутые скупали драгоценные и полудрагоценные камни. Изумруды, рубины, сапфиры грели добытчикам душу, ну а гранаты брали нитками по десять метров.

Каждый вечер после трудов праведных, объединенные общим делом, все собирались на набережной. Собирались для того, чтобы ловить попугаев. Вдоль набережной росли пальмы, а на пальмах висели внушительных размеров грозди с мелкими желтыми плодами, которыми и ужинали попугаи. Это были довольно крупные зеленые птицы с крепким красным клювом и длинным желтым хвостом. По научному они назывались «индийский кольчатый попугай», или «ожереловый попугай Крамера», это из-за того, что у самцов вокруг шеи проходит узкое черное кольцо. Поймать такого попугая было делом непростым, но недаром говаривал великий русский флотоводец Федор Федорович Ушаков, оценивая матросскую выучку и сметку: «Нет преград для русского матроса!» Местные жители наблюдали за отловом с одобрением, потому как птицы, сбиваясь в многотысячные стаи, уничтожали урожай и загаживали все, над чем пролетали. Привезти домой такую диковину было престижно. Вот только говорить они не умели, способность имитировать речь у этих попугаев развита слабо, но голос у них был громкий, противный, похожий на визг. Дома такую птицу долго никто не держал, полюбуются на невидаль недельку, да и подарят кому-нибудь. Мечтой было завести настоящего говорящего попугая, не мелкого волнистого попугайчика, невнятно щебечущего «Кеша хороший», а здорового, с хищным клювом, требовательно орущего: «Пиастры!».

Повезло в последний день стоянки. Практически на самом выходе с Чор-базара Володя Бакунин заметил старика с птенцами в клетке. Это были птенцы жако – самые талантливые попугаи в мире. Как и полагается настоящим талантам, выглядели они скромненько – абсолютно серые птицы с небольшим красным хвостом и крупным черным клювом. Володя решил для себя, что без попугая на судно не вернется. Попытка начать торг успехом не увенчалась. Старик ни черта не понимал ни по-русски, ни по-английски, ну а Бакунин по понятным причинам не был силен в хинди. Старик представлял из себя типичного жителя небогатого бомбейского района. На голове побитый молью тюрбан, длинная рубашка – курта, когда-то бывшая белой, и дхоти, обмотанная вокруг тощей задницы. На растресканных ногах с нестриженными ногтями угадывались остатки шлепанцев. Вова судорожно соображал – рупии закончились еще вчера, в сумке лежали остатки обменного фонда – бутылка водки и два флакона с тройным одеколоном. Он вытащил из сумки бутылку водки и решительно сунул под нос индусу. Уверенный в успехе Володя диктовал условия:

– Только смотри, чтоб самец был!

Старик протестующе замахал руками. Вова настаивал:

– Ты че, советскому офицеру не доверяешь? Посмотри, «Столичная», сорок градусов, никакого обмана. Ты на нее здесь целую птицеферму выменяешь.

То ли Шива с Индрой и Ганешей ему не позволяли, то ли больной был, но старик оставался непреклонным. Бакунин растерялся и уже так, на всякий случай, для очистки совести вытащил из сумки флакон одеколона.

– Слышь, ты, брахман недоделанный, давай меняться, а то карму себе попортишь.

Старик не спеша открутил крышку и вдохнул. Морщины на лице медленно разгладились, он блаженствовал. Так же не спеша он вытащил из клетки попугая и протянул Володе. Тот, до конца не веря в успех, быстро протянул второй флакон и получил второго попугая. Не дожидаясь, когда индус освободится от чар тройного одеколона, Бакунин сунул птиц в сумку и припустил на судно. Зная, что командир безуспешно искал себе говорящего попугая, Володя решил подарить одну птичку ему. Командир такого подарка не ожидал, растрогался и накрыл по этому поводу стол. Крепко врезав, они все-таки решили уточнить, каков у попугаев пол. Вопрос был не праздным, от этого зависел успех дальнейшего обучения. Повертев птиц и так и эдак, ни командир, ни Бакунин определиться не смогли. Командир решил привлечь к процедуре доктора. По судовой трансляции прогремело – «Доктору срочно прибыть в каюту командира!». Доктор спросонья накинул на плечо брезентовую сумку с красным крестом в белом круге, напялил очки и, поминая командира тихим недобрым словом, поднялся в его каюту.

– Вызывали, товарищ командир?

– Вызывали, вызывали. Консультация твоя нужна, ты ведь анатомию изучал?

У доктора отлегло, и он с гордостью заявил:

– У меня по анатомии была твердая пятерка!

– Ну вот и здорово. На-ка выпей с нами, заодно и память освежишь.

Командир протянул доктору полстакана водки. Доктор махнул не раздумывая, с шумом выдохнул, положил в рот дольку лимона и прикрыл глаза. Бакунин с завистью и уважением наблюдал за эскулапом, может же, паразит, удовольствие от жизни получать. Через минуту доктор глаза открыл и по-деловому строго спросил:

– Кого осматривать будем?

– А вот этих двух попугаев. Нужно определить, самцы это или самки.

Доктор понял, что выпитое придется отрабатывать, и на всякий случай уточнил:

– А кто нужен?

Вова Бакунин совершил непростительную ошибку.

– Самцы, конечно, предпочтительней.

Доктор тут же решил для себя, что обе птички непременно окажутся самцами, но для убедительности нужно было обосновать. Сделать это совсем не просто, дело в том, что половой диморфизм в виде еле заметного различия формы головы присутствует только у взрослых птиц и не всякий специалист-орнитолог сможет четко определить, кто есть кто. Доктор начал издалека:

– Несомненно у самки должны быть шире тазовые кости…

Командир его перебил:

– Слышь, пилюлькин, ты мне еще расскажи, что у самки грудь должна выпирать, а у самца между лапок должны висеть яйца!

Поняв, что просто так от него не отстанут, доктор начал импровизировать. Он бесцеремонно схватил бешено орущих птиц и развернул их кверху задницами. Не обращая внимания на царапание, укусы и вопли, он сосредоточено рассматривал область клоаки то у одного, то у второго попугая, надеясь найти хоть намек на половые признаки. Поняв, что потерпел полное фиаско, доктор уверенно доложил:

– Оба самцы, можете давать клички.

Володя и командир взяли птиц на руки, безуспешно пытаясь их успокоить. Бакунинский попугай, видимо, от пережитого, обильно нагадил, ему тут же дали прозвище Насрула. Командирского назвали уважительно – Борисыч, привязав к имени хозяина.

Гонобобель

Боцман смастерил две просторные клетки, и попугаев разлучили. Один жил в командирской каюте, другой в каюте с офицерами экспедиции. Во время перехода птицы окрепли и даже пытались повторять незнакомые звуки и слова. Ошвартовавшись в Севастополе, на время проверки таможней и санитарной службой попугаев от греха подальше закрыли в цепном ящике. Что они там пережили, одному Богу известно, но, изъятые из цепного ящика, они выглядели повзрослевшими, в глазах какая-то безысходная агрессивность, теперь их было не запугать даже севастопольской милицией.

Борисыча бережно перевезли домой на улицу Гоголя, где он и был принят с распростертыми объятиями. С Насрулой было сложнее, Володя Бакунин снимал квартиру вместе с двумя друзьями. Что делать приличному попугаю в обществе трех офицеров-гидрографов? Просто беда, или научат нехорошему, или сожрут, поэтому Володя отвез его в Ленинград к родителям.

Поселился Насрула в просторной квартире на Петроградской стороне. Родители у Бакунина были с возможностями, отец – крупный чин в КГБ, мать в торговле, и Насруле наняли репетитора. Расслабляться ему не давали, воспитывали в строгости, учении и содержали в достатке. Попугай оказался способным и радовал успехами, но были два нюансика – как бы оправдывая кличку Насрула, он гадил не по-птичьи много и периодически не к месту произносил неприличную фразу из прошлой корабельной жизни, от которой его не смогли отучить.

Шли годы, Насрула превратился во взрослую птицу. Занятия с репетитором не прошли напрасно, он не просто произносил слова и фразы, а копировал голоса и интонации, и произносил их к месту, как будто понимая смысл сказанного. Первое время, когда попугай трещал, как телефон, хозяева кидались к трубке, с годами это прошло. Клетка у Насрулы не запиралась, и залазил он в нее только поспать. Попугай важно расхаживал по квартире, как бы заложив крылья за спину, и, прозвенев несколько раз телефоном, продолжал голосом хозяина: «Добро, добро, выезжаю. Без меня не допрашивать». Или голосом хозяйки, по-женски суетливо: «Машенька, все достала, как договаривались. Можешь подъезжать». За долгие годы Насрула накопил такой объем информации, за которым уже только вышка.

Борисыч жил в любви и ласке, никто с ним по-серьезному не занимался, и если он чего и говорил, то было это нечасто и не в тему. Его любимым местом была кухня, хозяйка возилась у плиты, а попугай сидел с печальным видом на подоконнике и смотрел в окно, видимо, старая акация напоминала ему пальму. Он с интересом копировал все звуки за окном, то он чирикал воробьем, то скрипел, как ржавый бельевой ролик. Хозяйка с сочувствием смотрела на Борисыча, скучает, наверное, бедненький по родному дому.

– Ну что поделаешь, попонька, у нас говорят, где родился, там сгодился.

Попугай, конечно, ни хрена не понимал, но слушал внимательно и своими куриными мозгами заботу о себе ощущал. Оживлялся он и даже радовался по-птичьи только когда прилетала белая в крапинку голубка. Она ходила по подоконнику вдоль окна и курлыкала. Борисыч преображался, он пушил перья, шумно топтался, гордо крутил своим красным хвостом и томно по-голубиному курлыкал в ответ. Это была любовь, и длилась она годами. Но однажды голубка не прилетела и не прилетала больше никогда. Борисыч переживал страшно и от полной безнадеги повыщипывал из себя перья отовсюду, где мог достать клювом. Видок у него был еще тот. Представьте себе отдающего синевой цыпленка по рубль двадцать с серым хохолком на голове и красным пером в заднице. Пострадав сердечным недугом еще с полгодика, он тихонько почил в бозе. Похоронили Борисыча во дворе под старой акацией, а ночью циничный дворовый кот Васька, раскопав могилку, ускорил процесс реинкарнации.

О том, как помер Насрула, ничего не известно, скорее всего, был расстрелян как неконтролируемый секретоноситель.

Такие разные судьбы, а конец один!