Девять месяцев, или «Комедия женских положений».

Глава первая. Старший ординатор Софья Константиновна Заруцкая. Ординарное.

В дверь малой операционной просунулась голова молоденького интерна. Точнее, молоденькой:

– Софья Константиновна, вас вызывает начмед. Срочно! – подобострастно-исполнительно, чуть громче шёпота зарделась голова.

Интересно, вызывают как Софью Константиновну или как старшего ординатора? Скорее – всех сразу. Как всегда!

Подобострастие же головы точно относилось ко всему сразу, включая интерьер хирургического помещения (к коему юные интерны сначала и недолго относятся как к святилищу, чистилищу и прочему, недоступному осознанию, чем и внушающему мистический ужас вкупе с благоговением). Так срочник первого года службы обращается к старослужащему, сообщая, что того вызывают к командиру части. Втайне радуясь, что вызывают не его. Вот просто бежал по плацу (по коридору лечебного учреждения), а тут – бац! – полковник (начмед). Майоры редко бывают командирами частей. А генералы – заместителями главных врачей даже в военных госпиталях – ещё реже. Так что если и приравнивать к воинскому званию начальника медицины (не правда ли, именно так любой из вас расшифрует слово «начмед»?), то, пожалуй, только к полковничьему.

Софья Константиновна была пока всего лишь капитаном – и должна была немедля кинуться исполнять устно переданный приказ. Но не кинулась. Не потому, что заподозрила салагу в слабоумии или – что ещё безумнее – в розыгрыше. Нет. Лечебное учреждение – в одну из малых операционных которого просунула голову молоденькая интерн – было самое что ни на есть гражданское, так что, пожалуй, ни к чему эти пассажи о воинских званиях и субординации. А то вы ещё подумаете, что в родильном доме вертикаль власти похлеще армейской! Если уж и делят с кем военные право дисциплинарного первенства – то скорее с монастырскими. У тех-то вертикаль всё же повыше заканчивается. Если вообще заканчивается...

Однако вовсе не из-за этих туманных соображений Софья Константиновна не побросала инструмент в лоток и не понеслась, теряя белые моющиеся тапки, к начальству. И не только не понеслась, но даже и не разогнулась, не шевельнулась и вообще никак не отреагировала на сакрально-придыхательный шёпот из-за двери. Дело в том, что в означенный момент времени она выполняла амниоцентез. Манипуляцию не то чтобы слишком сложную, но весьма и весьма кропотливую. И от ловкости и точности её, Софьи Константиновны, рук зависели, некоторым буквальным образом, жизнь и здоровье будущей матери и внутриутробного плода.

Зато ассистировавшая Софье Константиновне акушерка – эдакий старый служивый – тут же зашипела в сторону двери. Впрочем, тоже – не повернув даже головы. Эти старые «прапорщики» на горячих точках женского организма уже не одну собаку зажарили и врагам рода человеческого скормили. И с генералом своё «ты» заслужили, когда вместе ржавые гайки на дореволюционных рахмановках закручивали по ходу пьесы. Не то что сейчас – от лучших европейских производителей – всё в никеле и нано-заклёпками простёгано. Да ни один генерал с таким прапорщиком рюмку преломить не погнушается! Не то что там «ты» да «вы». Не в официальной, конечно, обстановке...

Нет, не так! Прицепились ко мне эти армейские хуже банного листа с распаренного берёзового веника! Если так дело пойдёт, придётся все колонтитулы под погоны стилизовать. А это нам – мирным гражданским авторам – совершенно ни к чему. Так что попробуем-ка ещё раз и сначала.

В дверь малой операционной одного из родовспомогательных учреждений нашего города (или, быть может, вашего?) просунула голову молоденькая интерн:

– Софья Константиновна, вас вызывает начмед. Срочно!

– Закрой дверь с той стороны, Анечка! – не поворачивая головы, прошипела интерну ассистировавшая доктору акушерка.

Молоденькая интерн испуганно захлопнула дверь. Не только не пискнув, но даже не подумав, что она не какая-то там Анечка, а самая что ни на есть Анна Владимировна. Врач-интерн! И никаких, пожалуйста, тыканий!

Всё это молоденькая Анечка додумывала уже по дороге, стремительно несясь к ближайшему на этаже «белому другу».

Девушка она была умная и прекрасно отдавала себе отчёт в том, что отчество надо ещё заслужить! Отчество приходит со знанием ремесла, с чувством юмора и с умением ориентироваться в уместности того или иного действия с учётом особенностей конкретной обстановки. Но, как говорится, в субординацию вживайся, а сам не плошай.

– «Срочно»! Слыхала? – возмущённо комментировала тем временем акушерка, давно заслужившая своё «тыканье» докторам во время бое... хирургических операций и манипуляций, но, конечно же, ни в коем случае не на обходе или при родственниках беременных, рожениц и родильниц. – Совсем эти молодые мышей не ловят. Видит, что ты занята, так нет...

– Да перестань, Лен. Наш драгоценный Павел Петрович в пароксизме очередного начальственного пыла вспомнил, что именно меня недостаточно сильно проработал сегодня на пятиминутке. Анна Владимировна же, скорее всего, просто мимо него пробегала. Возможно даже, – Софья Константиновна сделала «страшные глаза» и продолжила клоунским шёпотом, – без шапочки! Он на неё и рявкнул. И послал. Когда он на меня рычал на первом году интернатуры, я тоже пугалась и бездумно неслась исполнять всё, что он приказывал. Ну, или почти всё. – Доктор неподобающим для её звания и формы одежды образом хихикнула, как смешливая девчонка.

Пока они переговаривались, Софья Константиновна закончила работу. Акушерка с бряцаньем вернула инструменты в лоток, за что удостоилась укоризненного взгляда. Очередного в ряду бесчисленных. Но иных акушерок не переучить. Никак. Ничем. Ни за какие коврижки. Зато Лена умела работать. Хотя, конечно, это зловещее бряцанье... Им-то, медработникам, стук металла о металл – привычный фоновый шум. Как живущему окнами на Кутузовский – «манок» на «слуг народа». А пациентам этот звукоряд – как таксисту уездного городка, за рулём своей ржавой консервной банки впервые очутившемуся на том же Кутузе вечером пятницы. Шокирует не знание о разнообразных сторонах мира – каждый хоть раз в жизни да чувствует себя перебежчиком или беглецом. Шокирует сам факт пересечения границы этих миров. И не психику, а скорее моторику.

Но стоит ли слишком отвлекаться от повествования, дабы пуститься в плавание по океану никому не интересных рассуждений в век, когда читатель требует захватывающего сюжета, экшена и страниц, щедро удобренных упакованными трупами с разной степенью циничной иронии в оптимистичном анамнезе? Не стоит. Врачи – рабы своих ремесленных привычек. Пациенты – пленники своих разнообразно-одинаковых страхов. Читатели – узники привитых эпохой потребления и метрополитена стереотипов. А писатели...

Постоянство не заслуживает ни похвал, ни порицаний, ибо в нём проявляется устойчивость вкусов и чувств, не зависящая от нашей воли.

Это не я. Это Ларошфуко.

Философы-утописты, помнится, утверждали, что, когда колбасы и дров будет хватать на всех, сытые обыватели примутся за изучение красивого, изящного и вечного. И заструится повсеместно мирра счастья и благоденствия... Ан нет! Колбасы вдоволь, а мы, как и прежде, – кто бряцает, кто пугается, а кто предпочитает криминальные и любовные истории максимам и сентенциям. Вот и правильно! Ибо нет ничего глупее желания всегда быть умнее всех. Это опять он, Франсуа де Ларошфуко, и пусть не пеняет, что его уже почти никто не читает. Всегда можно списать на всё ещё недостаточное количество колбасы. Брауншвейгской, например. Или трюфелей. Возможно, утописты просто-напросто ошиблись продуктом. Именно трюфелей (желательно чёрных) должно хватать абсолютно всем, чтобы мы уже наконец стройными кафедральными рядами засели за Бердяева с Конфуцием. А поскольку мать-природа не способна выдавать на-гора такое количество деликатесной плесени, то и эта утопия неосуществима. Впрочем, как и любая другая. На то она и утопия.

«На-то-о-на-и-уто-пи-я!».

Правда, звучит очень музыкально? Если произносить плавно и быстро, несколько раз подряд – хорошее упражнение на дикцию, мне кажется...

Прошу прощения. Продолжим. Внимание читателя не должно утрачивать нить повествования. Иначе ткань повествования утратит свою эластичность и крепость. Что, как нам всем – в той или иной степени домашним хозяйкам – доподлинно известно, – превратит её в рванину повествования.

– Сейчас мы вам введём спазмолитики, – обработав переднюю стенку живота дезинфицирующим раствором, обратилась Софья Константиновна к пациентке. – И два часа, пожалуйста, вообще не вставайте. Захочется в туалет – утка. Никаких ложных стеснений. Полный двухчасовой покой в абсолютно горизонтальном положении, и никаких даже попыток принять вертикальное, как бы прекрасно вы себя ни чувствовали. Прямохождение – зло! Во всяком случае, для вас в ближайшие сто двадцать минут. Прокол плодного пузыря всё-таки примерно в одном проценте случаев заканчивается выкидышем. Да-да, я намеренно вас пугаю сейчас. Чтобы всё у вас было в порядке потом.

– Не волнуйтесь, доктор, – женщина была лет на десять-двенадцать старше самой Софьи Константиновны и потому смотрела на своего врача отчасти сочувствующе. – Два часа так два часа. Я бы и больше лежала, если надо. А когда будут результаты?

– Примерно через месяц. Взять околоплодные воды на анализ – несколько минут. А вот пока лаборатория разберётся со всеми исследуемыми хромосомами... Старайтесь не думать о плохом.

– О, я уже научилась ни о чём не думать. – Она улыбнулась. Естественно, а вовсе не вымученно или там иронично-снисходительно, мол, вам бы, милочка, такие огонь, воду и медные трубы, знали бы, почём фунт приобретённых медитативных техник!

«Эх, будь все пациентки такими добрыми тётушками... И почему именно вменяемым не очень-то, как правило, везёт даже в таком обыденном деле, как воспроизведение себе подобных?» – подумала Софья Константиновна и улыбнулась пациентке в ответ. Тоже от души, а не потому, что положено этикой и деонтологией.

– Я к вам скоро зайду.

– Спасибо, доктор.

– Не за что. Это моя работа.

Софья Константиновна сняла перчатки, вымыла руки и вышла в коридор. За ней засеменила акушерка.

– А что у неё?

– Да ничего особенного. Возрастная беременная. Муж старше на двадцать лет. У сестры мужа роды плодом с синдромом Дауна в анамнезе. Так что околоплодные воды забираем исключительно с диагностической целью в данном случае, слава богу.

– Спокойная, как слон. Бабы обычно заполошные. Боятся, мельтешат, за руки хватают, болтают. А эта... Как будто она тут сама врач!

– Ох, Лен. Тебе ли не знать, что бабы разные. Эта поступала, как раз когда я дежурила. Вот тогда она отчего-то болтливая была. Можешь мне поверить, там не жизнь, а «Сага о Форсайтах». Так что я верю в то, что конкретно эта «баба» способна контролировать свои мыслительные и эмоциональные шлюзы. Настоящая леди.

– О чём сага, Сонь?

– О Форсайтах... Проще говоря – о жизни, любви и бабле, Лен.

– И кто победил?

– Ты будешь смеяться – любовь. Ну, и наследство до кучи тоже никуда не делось. Так что молодым, красивым, счастливым и богатым в любой саге быть приятно.

– О! Это хорошо. Почитаю. Кто автор?

– Голсуорси.

– Не знаю такую. Их столько развелось, этих «писательниц номер один в России»! Легко хоть читается-то?..

Только было Софья Константиновна собралась ещё поумничать и поехидничать вдоволь, как вспомнила: а) цитату из Ларошфуко про глупость – см. чуть выше; б) что лучше Елены Борисовны роды, например, в заднем виде затылочного предлежания никто не принимает в обозримом пространстве настоящего времени данного лечебного учреждения, – вон они, её дети, по улицам ходят и уже своих рожать приводят, а от Нобелевских лауреатов в области литературы только и толку, что кирпич, семидесятимиллиметровый в корешке, на полке пылится; и в) что её саму, старшего ординатора обсервационного отделения Софью Константиновну Заруцкую, хочет срочно видеть заместитель главного врача по лечебной работе Павел Петрович Романец, а она тут мозги пудрит!

– Ладно, Лен, хорош болтать. Пиши сопроводиловку к пробирке с околоплодными водами, а я пойду, предстану пред заплывшие очи нашего всего. Что там опять не слава богу? Вроде никаких чрезвычайных происшествий на моих личных производственных фронтах. Напротив – зловещая безоблачность. Ну да Пал Петрович всегда найдёт за что. Может, оно и к лучшему? – риторически вопросила Соня скорее у стен родного лечебного учреждения, чем у акушерки, и отправилась в подвал. На сакральное действо, позволяющее никотинозависимым особям упорядочивать чувства и мысли. Плюс-минус пять минут всё равно ничего не решали в этой давней взаимной неприязни.

Назвать отношения Софьи Константиновны и Павла Петровича не самыми дружелюбными – одно, что высаживать клубнику на полигоне для наземных ядерных испытаний. Или их уже давно запретили?.. Не помню. Однако выпивать литр водки и выкуривать пару пачек сигарет в день мне кажется в сравнении с этой «клубничкой» прямо-таки здоровым образом жизни. Так что пока Соня курит в подвале (напоминаю, что курение вреднее, скажем, плавания или шашек, хоть и полезнее радиации), наверное, самое время рассказать об анамнезах участников нашего повествования подробнее.

Софья Константиновна Заруцкая, молодой врач (а врач хирургической специальности может считаться молодым до самого пенсионного возраста), родилась в срок, живой, доношенной, женского пола, с положенными окружностями головы и груди. Да. И у младенцев есть свои должные, выданные природой и предписанные нормативными актами окружности. Выросла Софья в меру красивой (просто словосочетание) и практически здоровой (диспансерная формулировка). Всё это произошло с ней, несмотря на:

1) плановые вакцинации;

2) своевременно перенесённые: ветрянку, краснуху, корь, эпидемический паротит, ОРЗ, ОРВИ и даже, да простит меня Софья Константиновна за столь брутальную подробность, – аскаридоз – годика эдак в три.

(Автор уверяет вас, что даже у наследных принцев бывают совершенно обычные человеческие напасти вроде корочек на голове в младенчестве и фурункулёза в подростковом возрасте – ничего ужасного в этом нет. Королевская и прочая родословная наследственность при этом ни в коей мере не страдают. Голубая кровь не зеленеет. А русые кудри – не вянут. И если вы считаете, что вам удалось избежать в раннем детстве какого-нибудь не слишком злобного гельминтоза, так знайте – скорее всего ваши родители этого просто не заметили. А запоздалую благодарность можете выразить вашему иммунитету, самостоятельно изгнавшему всяческих паразитов из подведомственного организма. Ну, может, ещё и тем горбушкам, натёртым чесноком, что вы с удовольствием поедали на каникулах у бабушки, перехватывая между «официальными» трапезами. Не правда ли, это незамысловатое яство казалось в том блаженном, навсегда ушедшем из вашей жизни времени изысканнее любых трюфелей? А кинофильм «Спартак» в провинциальном кинотеатре (и чтобы непременно – «Родина») – куда мудрее изысканных максим?);

3) вечно занятых родителей (замечательного подвида «обыкновенные» – не то инженер и учитель, не то учитель и инженер);

4) самую обыкновенную школу, редкие четвёрки по алгебре и частые тройки по физкультуре (но вовсе не из-за плохой физической подготовки, а из-за необъяснимой неприязни учителя физкультуры, и вряд ли хоть кто-то из читающих это скажет, что ему подобный феномен неизвестен), сборы макулатуры и металлолома, сборы отряда, дружины и комсомольские собрания, городские, областные олимпиады по химии, физике и английскому языку);

5) положенные подросткам ломки характера и гормональные стрессы первых влюблённостей. Канувших в небытие, но закаливших волю, характер и уверенность в себе. (Софья Заруцкая с самого юного возраста обладала редкой для нашего брата (читай: «сестры») особенностью: она справедливо полагала, что если что-то не срослось, то вовсе не потому, что она плоха: глупа, слишком умна, толста, тоща, недостаточно/слишком красива или не в меру эмоциональна/холодна, – а лишь потому что «сам дурак!». А если вы с ней не согласны, то вам – на курсы стремительного повышения самооценки. И бегом!).

Позже Соня выучилась на отлично (красный диплом по специальности «лечебное дело») и получила просто-таки прекрасное распределение (на прохождение интернатуры по специализации «акушерство и гинекология») в один из родильных домов нашего (или всё-таки вашего?) города. Софья Заруцкая любила свою специальность, бывала иногда не в меру энергична и всегда была – сверх всякой меры – любознательна (и, увы, любопытна).

К двадцати девяти годам Софья Константиновна состояла штатным акушером-гинекологом (и даже старшим ординатором, единожды сертифицированным и дважды квалифицированным) обсервационного отделения, врачом первой категории и имела застарелый хронический вялотекущий, периодически обостряющийся конфликт с начмедом.

К тридцати – своему настоящему состоянию (stаtиs рrеsеnt) – она вышла замуж по большой любви за хорошего человека. Мужчину, разумеется. Нет, я не фантастику пишу. Правда, она вышла замуж. Истину глаголю, только к тридцати годам. Вот вам крест – за хорошего человека-мужчину. Оба они – молодые супруги – были заняты, пожалуй, куда больше Софьиных родителей в своё время, так что остававшейся от работ свободы им хватало для личного счастья, но такая неизвестная, как ребёнок, пока никак не помещалась в это прекрасное уравнение. И хотя и Софьины родители, и мужнины мама с папой (особенно мама!) находили время – благо и те и другие были уже на заслуженном отдыхе – поговорить на вечную тему: «Хочется внуков понянчить!», им самим – и Соне, и её супругу – не особо хотелось срочно обзаводиться потомством. Точнее – они не знали, хочется или нет. Зато хорошо знали значение слова «понянчить», отличное по сути от слова «растить».

Это игрушечное «понянчить» – синоним пресловутого «иногда». А «растить» – это уже полноценное железобетонное «постоянно». Как-то так. Контекстно, разумеется.

Скажем прямо – им было так хорошо вдвоём, что ни о чём другом они не задумывались. Говорят – проходит со временем... Но говорят, что и кур доят! Посмотрим. А пока так.

Они не были ни чайлд-фри, ни «адептами» всяких прочих «продвинутых» и подогнанных под общечеловеческую лень и безответственность идеологических технологий. Просто супруги пока предохранялись. Потому что когда ты привык утром вставать, идти на любимую работу и отдаваться там целиком и полностью делу, а потом, приходя домой, отдаваться целиком и полностью обожанию друг друга, чтобы часам к двум ночи вспомнить, что у него проект горящий не сдан, а у неё доклад на конференцию не подготовлен, то внуки жаждущих праотцов... то есть – собственные дети... пока никуда не помещаются. И даже не дети, а всего лишь один-единственный ребёнок для начала. Но и к одному-единственному начальному ребёнку надо подготовиться (планирование беременности, все дела! Акушер-гинеколог Софья Константиновна или кто?!). Ребёнка надо осмысленно зачать – не спьяну же после вечеринки или не в меру романтического ужина?! Беременность надо выносить в полном соответствии со всеми правилами должного режима сна и отдыха, питания и чёрт знает чего ещё. И уж точно беременной не место в акушерско-гинекологическом стационаре (в смысле – в качестве активного сотрудника), а менять своё отвоёванное почётное звание старшего ординатора отделения стационара на врача женской консультации Софья Константиновна не собиралась. Муж не то чтобы не хотел продолжения рода... Будем честны – хотел. У мужчин между тридцатью и сорока частенько появляется эта нелепая инстинктивная тяга к отцовству, но в его сознании сама Соня была ребёнком, и ему вполне доставало нянчиться с ней в совместно свободное от разделяющих их работ время. К тому же Софья Константиновна справедливо полагала, что роды – это больно для тела, дети – больно для нервов, а «растить» – это вообще постоянные муки для психики и здоровья в целом. Одни переживания гипотетических несчастий и кошмаров в сослагательном наклонении, как представишь!.. В конце концов, она уже имела некоторый, весьма немалый, опыт наблюдения за родовыми актами и участия в этих самых родовых актах (зачастую – весьма инвазивного, прямо скажем, участия), а также последующих метаний между родильницей и неонатологом, молодой матерью и детской больницей, родильным домом и участковым педиатром. У приятельниц, разумеется, уже были дети. И эти самые приятельницы постоянно об этих самых детях говорили. Сперва о том, как они «сосут сисю» и как у них отходят или не отходят «газики». Позже – об ужасах прорезывающихся зубов, разбитых коленок, двоек по природоведению и, конечно же, о том, какая сволочь классная руководительница или Машкин Петька. А от Машки Соня выслушивала про то, какая же тварь всё та же классная руководительница и Катькин Димка. Ещё эти приятельницы восхищались гениальностью своих детишек, и Соня вынуждена была восторгаться ужасными каляками-маляками, соглашаясь, что миру явился новый Василий Кандинский, или слушать аденоидную нарочито-вычурную декламацию дурацких стишат, поддакивая тому, что вскорости театральные подмостки будут осчастливлены реинкарнацией Фаины Раневской. Не то чтобы Софья была к этому всему не готова в качестве матери, а не врача акушера-гинеколога и взрослеющей матроны, но всё как-то откладывала на потом. На то потом, где она всё сделает правильно и никто не будет сволочью и тварью, она сама стоически станет относиться к переломам по типу «зелёной ветки», равно как и к открытым, и к тому, что её ребёнок захочет стать, к примеру, плотником, а не ядерным физиком или, fоr ехаmрlе, продавщицей-консультантом в бутике нижнего белья, а не филологом. А во время идеально правильной, безупречной беременности она, Софья, возможно, даже будет писать какой-нибудь дневник на память себе и чаду и в назидание всем-всем-всем. Например:

«День первый:

Я чувствую, как сперматозоиды засасывает в цервикальный канал и как яйцеклетка ждёт их в фаллопиевой трубе. О радость встречи! О прелести групповых забав, где востребован сильнейший! Я ощущаю, как в слившихся ядрах половых клеток двадцать три материнские хромосомы встречаются с двадцатью тремя отцовскими и сплетаются как попало в мультиоргиастических безумствах, что выше этики и морали, ибо есть только желание и есть только удовлетворение оного – см. историю Древнего Рима. Я счастлива, что живу на этой планете!

День второй – седьмой:

Во мне делится плодное яйцо, опускаясь по трубе всё ближе и ближе к матке. И вот уже клеточная масса разделяется на зародышевый узелок и поверхностный слой клеток, образуя внутри полость. Ну не Изида ли я?! Возрадуйтесь все! Несите мне в постель тёплое молоко без пенки, ванильное печенье и все четыре части «Смертельного оружия», потому что меня не тошнит только от Мела Гибсона, а из женщин я и прежде выносила только Рене Руссо! О нет, милый! Только не «Афёру Томаса Крауна»! Там, безусловно, Рене Руссо прекрасна до полной и абсолютной невыносимости, но от одного из самых слащавых и тощеньких Джеймс Бондов меня избавь, да сохранит Главный Режиссёр моё плодное яйцо, Аминь!

День восьмой – девятый:

Плодное яйцо завершило своё путешествие. Оно прикрепилось к стенке матки и постепенно врастает в её слизистую оболочку. Есть ли хоть что-либо более возвышенное и поэтичное?! Я прочитала утром своему плодному яйцу все сонеты Шекспира! Оно истощено (не из-за сонетов ли?) – но я не дам усталому слушателю-путнику, израсходовавшему все свои запасы, пропасть! Путник нуждается в новом питательном ресурсе, и я обеспечу его. Я – единственный источник и составная часть. Я – материнский организм, слава мне! О Великая Благость Имплантации, теперь имя нам – Эмбриогенез! Мы вместе пройдём все тяготы и лишения деления, и да не покинет нас Великая Митохондрия и Большой Адронный Коллайдер Великой Вселенской Матушки!».

«А что такого? Сейчас это модно – вести дневники беременности! И чем они идиотичнее и сюсюкательнее – тем большим спросом пользуются. Не осталось практически ни одной ду... беременной, чью прикроватную тумбочку не «украшало» бы какое-нибудь «Мой малыш по косточкам» или «Беременность от бога до чёртиков»!» – хмыкала Софья, хрустя зёрнами в кофемолке.

– Ты чему ухмыляешься? – в ожидании кофе муж сидел рядом за столом.

– Да так, решила в писатели податься.

– Девочка моя, неужели ты наконец решила убить начмеда и написать иронический детектив или даже криминальную драму?

– Ну что ты, милый. Я свято чту главные заповеди: «Не убий!» и «Не напиши иронического детектива и тем паче криминальной драмы для ближнего своего!» Я решила написать мозгодробительный бестселлер для «овуляшек» и «беременяшек»: «Вокруг матки за двести восемьдесят дней» или «Путешествие к центру яйца», например.

– В переносном, я надеюсь, смысле?

– Где-то да. Яйцо – Лингам – и всё такое. А где-то может быть и...

– А «овуляшки» – это кто? – оторопело уточнил спутник Сониной жизни.

– Ну, это такие формы жизни, немного похожие на инфузорию-туфельку. А некоторые даже на амёбу.

– Ну, слава богу, не на гельминтов!

– Зря ты обижаешь гельминтов, дорогой. Они достаточно высокоорганизованны!

– Ну, в любом случае слишком длинно для инфузорий-туфелек. Не говоря уже о том, что издатели будут против таких нейминговых конструкций, насколько я разбираюсь в особенностях современного маркетинга, хотя я и дилетант, – хихикал муж.

– Да? Ну, тогда назову его просто и изящно – «Девять месяцев». Это будет такой розово-слюнявый информационно-агитационный романешти. Ну, или длинная повесть. Или вообще что-то... – Соня неопределённо помахала ручкой, – публицистически-идиотическое. Или сатирическое. Или саркастическое... Не знаю ещё. Когда начну писать – узнаю.

– О чём же ты не знаешь, пока не начнёшь писать, моя любимая незнайка?

– Как о чём?! О беременности, любимый! Разве это не ясно из названия? Назови я книгу «Десять лун» – не все же эти «-яшки» сообразят. А вот «Девять месяцев» – самое оно! Даже до самых прогестерон-зависимых дойдёт, с чем на кассу идти.

– О! А давай прямо сейчас, что откладывать-то! – муж плотоядно ухватил Софью Константиновну за талию или чуть пониже, и они действительно приступили. От процесса их отвлекло шипение сбежавшего кофе. Потом, уже весело смеясь и задрав ноги на стол, они болтали о чём угодно, но только не об овуляции, беременности и родах. Их любовь была нацелена исключительно и только на самих себя, а вовсе не на результат, потому как любовь была для них самоценна. И ещё потому, что Соня пила противозачаточные таблетки. И по умолчанию ни «овуляшкой», ни «беременяшкой» быть не могла благодаря комбинированным оральным контрацептивам, одинаково действующим на организм любой, даже самой высокоорганизованной «инфузории» в туфельках.

– Но всё-таки, солнышко... – иногда муж позволял себе подойти к теме поближе. – Может, начнём писать твой бестселлер? Ну, или хотя бы собирать... создавать материал для исследований?

– Когда-нибудь позже, дорогой. Чуть позже. Немного позже...

Он не возражал. Позже так позже. Странно, но им, тридцатилетним, жизнь всё ещё казалась такой же бесконечной, как совсем юным подросткам. И даже куда длиннее – потому что в тридцать опыт уже есть, а покоя ещё нет. Вернее, есть, но только настоящий – произрастающий из любви. А не середнячковый такой покой – что случается раз через раз у особей, жизнь которых строго конечна ровно посередине. Плюс-минус от средней продолжительности жизни. Работа есть, квартира приобретена, мебель расставлена, дети встроены в мебель, в следующие квартиры и дома, в машины, в шубы, в поездки и в других детей – всё, привет! Доплыл до середины? Дрейфуй.

Ни Софья, ни её супруг середнячками не были, потому что собирались жить если не вечно, то очень долго. Их неуёмный мозг и не менее беспокойное сердце отодвигали гипотетическую «середину» туда, куда «нормальные» люди обычно помещают «последнюю запись». Даже если сами не признаются себе в этом.

Для юных Заруцких жить означало: «идти», «бежать», «прыгать», «скакать», «плыть», «лететь», – а не дрейфовать по привычному течению на приспущенных унынием парусах, надуваемых лишь сезонными ветрами инертности. Не говоря уже о том, что в блаженстве взаимной сильной гетеросексуальной, простите за старомодность, любви есть свои безоговорочные прелести. Такой любви даже время не помеха, что уж там говорить о факте наличия или отсутствия детей. Или, например, обсуждений начмеда Павла Петровича Романца. Вовсе не помеха, а некоторого рода домашнее развлечение. Возможность выпустить гневный пар, чтобы беззаботно и весело посмеяться. Подумаешь, начмед! В мире так много всего нехорошего! Например, плойка с алмазным напылением, призванная создавать «идеальные кудри» (особенно в сочетании с пенкой для создания «идеальных кудрей»), а в итоге создающая только скрученные, похожие на спутанную грязную лошадиную гриву, слипшиеся намертво безжизненные колтуны. Или крем для удаления волос на ногах, волосы совсем не удаляющий, зато вызывающий такое термоядерное раздражение, что даже муравьиная кислота по сравнению – смягчающее увлажняющее средство. Что ещё?.. Метро в час пик. Мокрый грязный снег именно в тот вечер, когда соберёшься наконец выгулять ни разу не надёванное белоснежное пальто. Туфли на шпильках с неудачной колодкой. Мама мужа, когда она смотрит на Соню и молчит, но мысли о том, что её дорогая невестка совершенно не умеет хорошо одеваться (то есть именно так, как мама мужа, и никак иначе!), с грохотом отскакивают от стен крохотной уютной кухоньки его милых и в общем-то даже замечательных родителей. Или, например, пепельницы, в которых не предусмотрены «пазики» для сигареты. Или предусмотрены – но сигарета в них не держится. Или газированное вино – фу, гадость! Много, очень много на свете всякого нехорошего. Так что начмед, если присмотреться, вовсе не так уж и плох, потому что умеет и оперировать, и руководить. И пусть методики и методы у него порой, мягко говоря, странные, но ведь работают! В отличие от той же плойки... Если сравнивать плойку и начмеда, то он на своём месте, а она – просто какой-то недоделанный паяльник тире кипятильник! Поэтому плойку надо выбросить, но жалко. А Романца не жалко, но он на своём месте. Вот пусть там и сидит, и никуда не уходит, и не выбрасывается. Потому что с этим начмедом Соня уже сработалась как врач и научилась худо-бедно уживаться, как сосед по коммуналке. А кому что человеческое чуждо или не очень – так ни Соне, ни Романцу то неведомо. Дело делается? Ну вот и то. Вот и хорошо. А то придёт новый – так зажарит по шее с самой неожиданной стороны, как та самая плойка... Ну и хватит о ней!

Только «на посошок», как будто невзначай, припомним кое-что из всеми уважаемого, хоть и далеко не всеми любимого старика Черчилля. Фрагментарно: «...а кто после тридцати не стал консерватором – у того нет головы». К чему это я? А к тому, что есть мудрецы, а есть кто-то, кто приглядывает. И есть те, за кем приглядывает тот, кто должен, сверяясь по старой памяти с мудрецами. Просто запомним это.

А тем временем пришла пора обсудить, собственно, начмеда безо всяких сравнений и аналогий. Потому что он один из – напоминаю – множества главных персонажей нашего текущего повествования и без него нам никак. Не говоря уже о бытии Софьи Константиновны – ему, её бытию, без заместителя главного врача по лечебной работе не обойтись. Взаимная неприязнь – чувство куда более сильное, жизнестойкое, и, уж тем паче, куда более длительное и стабильное, чем, например, обоюдная симпатия. А уж любовь и ненависть – и вовсе близнецы, просто в разных магазинах одеваются. Правда, если задуматься – то ещё и по классовой принадлежности... Да и бог с ним. Вот вы разве не замечали, что ваши родственники, друзья и приятели с равной охотой говорят и о тех, кого любят, и о тех, кого терпеть не могут? «У неё самые красивые ноги, совершенной формы! Я обожаю, когда она ходит в короткой юбке!» А через день: «Она опять нацепила набедренную повязку на свои кривые убогие палочки!» – разве не слышали вы подобного об одной и той же женщине, скажем, вашей невестке, от своего брата или своей мамы? Так и Заруцкая и Романец – не существуют сами по себе, а лишь в контексте субъективного восприятия друг другом и окружающими – их. Да и в таком-то существовании добро и зло, хорошо и плохо, красиво и уродливо – всего лишь вопросы ракурса, даже и в беспристрастном зеркале имеющие немаловажное значение для последующих трактовок. Автор же и вовсе взбалмошная женщина, так что объективности ждать нечего, особенно учитывая то обстоятельство, что предыдущими предложениями этого абзаца я уже выписала себе индульгенцию.

Павел Петрович Романец тоже когда-то родился – лет на двадцать пять раньше Софьи Константиновны. И тоже вырос. Учился, закончил, женился, работал. Ещё учился. Ещё работал. Разводился. Снова женился. У него были любовницы, и он их бросал. И они бросали его – когда как. Потому что глупая любовница готовит мужчине пироги и борщи, уточняя, насколько именно они лучше пирогов и борщей жены; гладит ему рубашки, радуясь, как полная и окончательная дура, тому, что жена не гладит их вообще; всегда имеет терпение дождаться, чтобы бросили её. Умная любовница не уточняет про жену, ничего не готовит и не гладит. А лишь намекает в лоб да покрепче на то, что у неё, любовницы, нет зимних сапог или, например, бриллиантов (одна из пассий Павла Петровича «намекнула» с него все стройматериалы для своей дачи, и это было для последнего куда более дорогостоящим мероприятием, чем одноразовый каратничек на юбилейную случку). Ну, и умная любовница – всегда так прозорливо-нетерпелива – уходит первой.

В общем, половых страстей в анамнезе Романца было хоть отбавляй, потому что уж очень он неравнодушен был к женщинам не только по долгу службы. Не только как признанный профессионал женских недр, но и как любитель дамских рельефов по призванию. Хотя кто бы мог подумать, глядя на него теперешнего, что перед вами – покоритель сердец и тел противоположного пола. Честно говоря, такая мысль и в голову не пришла тому, кто смотрел бы на него двадцати пяти или сорокалетнего. И близко он не походил на Казанову или героя-любовника чином пониже. Честно говоря, в одежде с трудом смахивал на мужчину. А без одежды – тем паче. Пухлые дряблые бабьи руки, мякенькая грудь, двумя тестоватыми нашлёпками покоящаяся на монументальном животе, списанном с карикатур на капиталистов из журнала «Крокодил» года эдак 1924-го. Узкие плечики, пергаментные бёдра, кривоватые, покрытые седеющими стержневыми волосьями голени. Попа еврейского отличника. Головёшка усохшего от постоянной сердитости Кобзаря с сильно поредевшими усами. Всё это он щедро демонстрировал миру, переодеваясь в операционных, так что ничего тайного, специально выуженного у его супруги или, например, любовницы, в описании его малопривлекательной внешности нет. Рассупонясь, бывало, до самого что ни на есть исподнего и трогательно прыгая на одной ножке, целясь другой в пижамную штанину, Павел Петрович любил грозно повизжать на ассистента:

– Почему ещё не помылись?! Вы уже должны операционное поле обкладывать!

Повизжать и пообкладывать он вообще любил. Желательно – при аудитории (театр без зрителя – зря потраченный бюджет Министерства культуры!). При санитарке наорать на акушерку. В родзале, похвалив средний персонал, обвинить врача в неправильной тактике ведения родов (прямо при роженице). Завидев стайку интернов, мог громогласно, долго и подробно делать замечания ординатору. При ординаторах указать доценту на его место, которого во вверенном ему, Павлу Петровичу, лечебном учреждении нет. Профессорам доставалось заспинно, но с расчётом на скорость передачи сплетен, сопоставимую со скоростью распространения звука в атмосфере.

А уж как он не любил Соню...

Вы помните о классовой принадлежности чувств?.. Вопрос риторический. Не потому, что вы лишены возможности ответить автору, а лишь по той причине, что ответа он не требует. Вы все взрослые люди, иначе сейчас не читали бы этот роман, а задорно марали цветными карандашами в книжке-раскраске. Не правда ли, чудесное было время? Нас не беспокоили никакие вопросы, кроме разве что «почему трава зелёная?» и «откуда берутся дети?». На первый многие из нас до сих пор не ответят, ибо «фотосинтез» и «хлорофилл» – слова куда более таинственные, чем «овуляция», «сперматогенез» и «зачатие». Неизбежные издержки бытия, определяющего наше сознание. Профессиональных «ботаников» мало, а производство детей ни особых знаний, ни особых навыков не требует. И, увы, иногда не требует даже любви...

Соню Романец невзлюбил с первого взгляда.

Если проявить большее тщание в изложении – он испытал слишком противоречивые чувства, а противоречия – заведомый признак нелюбви, ибо в любви всё однозначно и примитивно. Это, пожалуй, основное её отличие от ненависти, если вдуматься, кроме пресловутой знаковой противоположности. Так что если вы полагаете, что любите, но чувство ваше к объекту любви противоречиво – знайте! – вы, на самом деле, ненавидите. Просто последствия этого столь отдалены, что не рисуются для вас даже гипотетически.

А невзлюбил Павел Петрович в тот самый миг, когда Софья Константиновна, исполненная юношеского снобизма, свойственного всем, кто заканчивал медицинские институты, университеты и академии, явилась пред его светлы очи и под сень административных регалий со всеми положенными для оформления на должность врача-интерна документами.

Перед этим она уже была у главного врача, высидев в его приёмной в общем и целом часов шестнадцать своей жизни. Когда наконец Софью изволили принять, то всё было мило, чудесно, и чашка чаю была с «табельной» коробкой усохших конфет с седым налётом – неумолимого даже для шоколада признака старения. Главный врач, сияя неестественно белозубой улыбкой, поприветствовал юное пополнение, вознёс в пространство краткую, исполненную пафоса речь о предназначении, трудностях (ага, а как же: «...за ними другие приходят. Они будут тоже трудны»[1]). Рассказал, посвёркивая культовыми золотыми швейцарскими часами из-под манжет (обращаем внимание на платиновые запонки с монограммой) дорогостоящей брендовой французской тончайшего батиста рубашки, – как горек, скуден и безнадёжен чёрствый кусок лекарского хлеба. И, быстро пожелав всех благ и успехов в деле обучения акушерско-гинекологическому ремеслу, выставил Соню за дверь, так ничего и не подписав.

– Что мне теперь делать? – растерянно спросила выпускница Заруцкая у секретаря главврача, загодя ода́ренной дорогущими духами. Та, смерив Соню надменно-сочувствующим взглядом (так умеют смотреть только секретари важных персон, сотрудницы высокопробных министерств, работницы аппаратов ЖЭК, ОВИР и БТИ, ну, и ещё королевы, протокольно-вынужденные любить голодающих детишек по требованию в любое время года), сказала с интонациями доброй тётушки, объясняющей слабоумной племяннице правила поведения в коммунальном клозете:

– К начмеду иди. Затем – в отдел кадров.

– А сюда я зачем ходила? – всё ещё не понимала клозетных правил тупая Сонечка.

– Затем, что без похода сюда далее ни в какие кабинеты пускать не будут. Иди-иди, я сейчас позвоню Пал Петровичу. Да не психуй ты так, Романец красивых девок любит. Тут пощупает, там потрогает – с тебя не убудет. А гонору поменьше миру демонстрируй. Врач-интерн, дорогая, это так – фу-фу! – ни в туда, ни в Красную Армию. Так что твоя задача не гоношиться, а делать смиренное лицо и беспрекословно подчиняться старшим по званию. А таковые для тебя сейчас – все. Иди! – ласково напутствовала она слегка обалдевшую от таких откровений девушку.

И Соня пошла. Чтобы, проведя ещё четыре часа под дверью кабинета заместителя главного врача по лечебной работе (но только уже стоя, потому что приёмной у него не было), окончательно озвереть, вместо того чтобы прогнозируемо смириться.

«Я – врач, а не какая-то там девчонка, чтобы вы меня под вашими начальственными дверьми мариновали!» – накручивала себя Софья Заруцкая.

«У меня, между прочим, красный диплом!!!» – мысленно кричала она (с излишним, признаться честно, гонором) в мир сиятельных главных врачей, их утомлённых собственной значимостью секретарей и отсутствующих уже несколько часов на рабочем месте заместителей по лечебной работе.

На исходе четвёртого часа ожидания она спустилась в подвал, благо здешние курительные места были известны ей ещё со студенческой скамьи и положенных по учебному расписанию четвёртого и шестого курса ночных дежурств. Помнится, тогда к ним относились хорошо. Врачи шутили... Стоп! Шутили с ними, студентами, такие же, как и она нынче, интерны. А какими важными они казались, какими многоопытными и мудрыми! Они знали, где туалет, как называются инструменты, где кислородный краник, с какой стороны подойти к роженице и что стетоскоп лежит в крайнем правом ящичке стола. Да-да, они с важным видом, по оклику толстой тётки в белом, несли его в трепетных ручках к постели роженицы. А уж к пузу его приставляла именно толстая тётка в белом. На фоне тогдашних интернов тётка-акушерка выглядела профессором. Что, теперь и Соня вот так – подай-принеси?! И для этого надо было шесть лет учиться?! От утра до утра рисовать безумные альбомы по гистологии и микробиологии, зубрить проклятую топографическую анатомию с оперативной хирургией, аускультировать сердечников, перкутировать туберкулёзников, пальпировать вздутые животы гастроэнтерологических мучеников и трястись накануне зачёта по расшифровке кардиограмм, чтобы теперь: «Принеси стетоскоп! Быстро!»? Соню окатило такой волной полнейшего разочарования в жизни, таким всепоглощающим цунами несправедливости, что она еле сдерживала слёзы.

И надо же такому случиться! Только прикурила, только затянулась, только-только начала убеждать себя в обратном: что не всё так плохо, не так страшен чёрт, потому что нет его, а только собственное отчаяние бодливыми рогами подталкивает тебя к обрыву бессмысленности жития, и только тебе самой под силу настучать ему по этим самым рогам... Как к ней, Соне, затягивающейся длинной сигареткой чуть более оптимистично, чем секунду назад, невесть откуда подкатился яростно пылающий багрянцем щёк усатый шар на паучьих ножках и начал орать:

– Кто такая?! Из новеньких детских медсестёр?! Уволю к едрёне фене за нарушение санитарно-эпидемиологического режима!

– Здравствуйте! – по возможности спокойно ответила Соня, и не думая выбрасывать сигарету в дырявую кастрюлю, стоящую на полу в этом укромном закутке в самом конце подвала, заполненную окурками по самые края. – Я не детская медсестра, я – врач-интерн!..

«Взрослый человек, в конце-то концов! И курю я не около хранилища баллонов с кислородом и закисью азота, а в подвале, где нет не только младенцев, но и ничего мало-мальски пожароопасного!» – зло додумала она про себя, а вслух только ядовито-формально оскалилась здорового цвета и правильного фасона зубами.

– Ах, ты врач-интерн! – зашёлся в визге колобок. – Какая наглость! Она – врач-интерн! Курит на территории родильного дома, прямо в лицо начмеду, и имеет наглость заявлять, что она врач-интерн! Скажите, пожалуйста! Сейчас кресло принесу и чашечку кофе сварю! – распалялся Павел Петрович, отмечая про себя, что девка-то красивая, высокая, стройная, он таких любит. Запугать посильнее – и бери готовенькую за одну только возможность быть у начмеда на хорошем счету и заодно на побегушках. Баш на баш – половой актик в обмен на участие в кесаревом сечении в качестве второго ассистента. Все довольны, все смеются!

– Почему вы мне тыкаете? – Соня редко выходила из себя, ещё реже обижалась, потому что папа, мама и даже уже мало-мальски жизненный опыт учили её, что нервозность и обида – это неконструктивно. Но она была так измотана ожиданиями и визитами, так измучена в очередной раз открывшимися несправедливостями и несоответствиями мира, так расстроена тем, что, видимо, лучшие годы жизни, а именно – учёбы, – уже закончены, добро пожаловать в ад! И после его тыканья (хорошо ещё, что она не умела читать мысли) мгновением прежде изгнанное отчаяние вернулось с явно превосходящими силами. О-о-о!!! Так ли рисовалась ей будущность, когда она зубрила учебники? Так ли представлялось ей Великое Миссионерское Братство в белых халатах? Об этом ли писали в книгах великие? За что?! Почему?!!

Юности свойственно задавать вопросы, ответов на которые не существует во вселенной. Юности присуще выплёскивать раздражение на тех, на кого раздражаться – всё одно, что плевать против ветра. Юности необходимы обиды, чтобы со временем понять их неконструктивность не из маминых и папиных поучений, не из кино и книжек, а прямо и доходчиво – из самой жизни. Нелепой, забавной, любящей некстати пошутить и не к месту всплакнуть.

– Что?!! – заорал начмед, не поняв, почему это девица не посинела от благоговейного ужаса перед администрацией.

– Почему вы мне тыкаете? – повторила Соня. Руки у неё затряслись, из глаз покатились слёзы. – Ладно... секретарь... те... всегда... но... вы... начмед!.. Образованный... интеллигентный... человек... Казалось бы... Мы... с вами... на брудершафт... не пили! – выкрикивала она в него срывающимся голосом. Затем сглотнула собравшийся было у горла комок и бросила наконец окурок к собратьям. Он упал на самую вершину бело-пепельной сопки и тут же скатился на пол.

– Подними! – злобно прошипел начмед. И тут же с вежливостью тираннозавра добавил: – ТЕ!

Софья Константиновна была, несмотря на вспыльчивость, всё-таки достаточно умна для того, чтобы первую партию закончить вничью. Она и так уже сердилась на себя за неуместный обильный секрет слёзных канальцев. Решив, что корона с неё не упадёт, она нагнулась, подняла окурок и воткнула его в гущу прочих. Это простое действие вызвало обвал множества его собратьев, но Соня уже успела решить, что эти – не её проблема. И потому, неожиданно развеселившись, прямо посмотрела в выпученные, белеющие на буряковом лице начмеда глаза и сказала:

– Так вы уже освободились? Я вас четыре часа жду. У главного врача я уже была. Его секретарь должна была вам позвонить!

Всё.

Всё, что можно было сделать не так, Соня сделала не так. Нет-нет, в кабинет к начмеду она в тот день всё-таки попала. Правда, он поднялся на лифте, а она пошла пешком по лестнице, ведущей на улицу, а уже оттуда – вокруг – в родильный дом через главный вход. Он даже не предложил ей присесть, разглядывая её бумаги и рассказывая, что нужны они здесь, «эти интерны», как собаке пятая нога. И что одни сплошные акушеры-гинекологи, не продохнуть, а врачей скорой помощи и прочей общей практики не хватает. Что все они (и, конечно же, в первую голову она, Софья Константиновна) думают, что тут мёдом намазано и сахаром присыпано. Что делать никто ничего не хочет, а кошельки для денег уже приготовлены. Соня стоически молчала. Хватит. Сегодня она уже выступила. Начмед, естественно, придрался к какому-то просроченному анализу. И вообще – ко всему медосмотру, потому что он, видите ли, был пройден не там, «где положено».

Пройдя ещё один медицинский осмотр, собрав ещё какие-то бумажки, Соня... В общей сложности она посетила кабинет начмеда трижды. Чтобы потом в отделе кадров получить втык по полной за дисциплинарное нарушение – не прибыла врач-интерн Софья Константиновна Заруцкая на работу вовремя. Что, прикажете задним числом вас оформлять? Нет уж, это должностное преступление! Соня не приказала, а попросила. Присовокупив к прошению подношение инспектору отдела кадров – дебелой тётке поздне-средних лет, злой на весь мир. После получения бутылки дорогого коньяка и коробки дорогущих свежайших конфет тётка из злой моментально мутировала в приторную – и Соню оформили задним числом. После чего она наконец на законных правах притопала на первую в её жизни врачебную пятиминутку. Где кроме неё было ещё двенадцать человек интернов акушеров-гинекологов, её однокурсников. Они жались друг к другу. Даже те, кто во время учёбы в институте терпеть друг друга не могли. Кажется, все были введены в курс того, что они тут никому не упали и что номер их шестой – и это ещё в лучшем случае.

Позже Софья Константиновна очень удивлялась, как её коллеги, на своей шкуре познавшие все тяготы и лишения интернатуры, могли свысока относиться к следующей буквально по пятам зелёной поросли. Как?! Неужели им самим, побывавшим Васями, Петями и Людочками, приятно унижать других? Разве не помнят они свой собственный страх, свою собственную неловкость, свою собственную неуместность и ненужность? Человеческая память имеет некоторые особенности? Например, мозаичность. Или же особенности человеческой психики вообще таковы: пнуть, если пинали тебя; плюнуть, несмотря на то что не так давно сам утирался; запачкать, потому что сам только что из химчистки и воспоминания о пятнах слишком свежи и болезненны? Соня мысленно, но очень торжественно поклялась на своей свежей тёмно-зелёной трудовой книжке никогда-никогда не вести себя подобным образом, даже если это противоречит кодексу психологии социальных групп. И к её чести, надо заметить, клятве своей по сей день оставалась верна – и к младшим товарищам ни разу ещё неподобающе не относилась.

А тогда, после окончания мытарств официального трудоустройства, начмед отправил Софью Константиновну в обсервационное отделение, справедливо полагая это самое отделение адом. Там она и провела всю интернатуру безо всяких ротаций. Лишь изредка, на периоды закрытия родильного дома «на помывку», отправляясь в женскую консультацию или в гинекологическое отделение больницы скорой помощи нашего (или, быть может, вашего) города. Интернов было положено переводить из отделения в отделение, и потому её сокурсники тусовались то в послеродовом, то в патологии, то в родильно-операционном блоке. Соня же напоминать о себе начмеду лишний раз не имела ни малейшего желания. Тем более в обсервации было всё то же самое – и родильно-операционный блок, и послеродовое, и патология. Всё то же самое плюс ещё куда более сложные и интересные случаи, манипуляции и операции. Не всегда щадящие психику врача, не всегда, увы, изгоняющиеся из хранилищ памяти и частенько оседающие крохотными по масштабам вселенной, но весьма заметными для такой предметной дисциплины, как гистология, рубчиками на собственном миокарде.

Она не напоминала, но Павел Петрович о ней и не забывал. При каждом удобном случае понося интерна Заруцкую на пятиминутках и в кулуарах, на клинических разборах и в кабинете главного врача, в горздраве и в частных беседах. Что совершенно неожиданно оказало эффект, диаметрально противоположный ожидаемому. Интерна тогда ещё первого года Соню никто из младшего и среднего персонала не называл по имени, а лишь Софьей Константиновной (минус подчёркнуто-презрительная ироничность заместителя главного врача по лечебной работе при произношении Сониного отчества). Её назначения в историях котировались наряду с назначениями лечащих врачей со стажем и категориями, и ни у кого и в мыслях не возникало уточнить, подвергнуть сомнению или оспорить. Толковая девка, чего уж там, начмед только о ней и говорит.

Спустя всего лишь полгода Софья Константиновна самостоятельно вела две палаты, а через год дежурила с правом принятия не особо ответственных решений. Заведующий отделением спокойно ставил её в график, списывая деньги на кого-то из врачей-ординаторов. Тут ключевую роль сыграла, конечно, не неприязнь начмеда, а собственная Софьина любовь к учению, к специальности, трудолюбие и так далее, и так далее. Но поскольку поношения удостаивались, как правило, только уже состоявшиеся клиницисты, Заруцкую (от чьего врачебного звания гораздо ранее положенного срока отвалилось дополнение «интерн») и стали считать таковой как в стенах данного лечебного учреждения, так и за их пределами. Кто не работает, того не за что прорабатывать. Siс!

Пару раз за долгие три года интернатуры начмед ставил вопрос о её увольнении. И главному врачу приходилось напоминать своему заместителю, что уволить интерна нельзя. Никак нельзя. Потому что никакой юридической ответственности интерн за послеродовый эндометрит не несёт. Что? Роды принимала? А в журнале записана фамилия заведующего. Что? Его в этот момент и на работе-то не было? Так это уже ваш косяк, уважаемый Павел Петрович. Может быть, вас уволим для начала? А не ошибается только тот, кто ничего не делает, с этой истиной вы, полагаю, знакомы, господин Романец?! Так что вы наладьте как следует лечебную работу на вверенной вам территории и отцепитесь уже от «всего лишь интерна» Заруцкой! А я на очередной конгресс полетел. Всех целую в сапрофитную микрофлору. Паразитам же, Павел Петрович, не место в лечебном учреждении, вот вы с ними и боритесь, а не с талантливым подрастающим поколением.

Так что такое отношение начмеда было Софье скорее на руку, хотя поведенческих ситуационных проблем добавляло. Но наличие маленького диктатора – счастье для воспитания духа, как известно. Соня вынуждена была быть лучше всех, просто чтобы не давать лишних поводов для укусов. Она никогда не опаздывала и не отпрашивалась. Никто и никогда не мог застать её в родзале экипированной не по форме. Заруцкая писала самые идеальные истории родов и самым безукоризненным образом (и в срок!) заполняла статистические талоны. Протокол операции она строчила разборчивым почерком, едва размывшись, и вслед за этим – без перекуров и перекусов! – тут же переносила дубль протокола в операционный журнал. Шифр заболеваний и состояний в полном соответствии с Международной Классификацией Болезней очередного пересмотра был ей известен наизусть. Она помнила все номера телефонов специалистов-смежников, станций переливания крови, резервных доноров, а также психиатров, ЛОР-врачей, домов ребёнка, Центра ВИЧ/СПИД, юристов, плотников, сантехников, и тэдэ, и тэпэ.

Хотите стать непогрешимым? Заведите себе достойного личного врага. Превосходящий тебя противник куда полезнее слабенького союзника. Если споткнёшься и упадёшь – он добьёт. Потому изучи все шероховатости пути – и ты его превзойдёшь.

О том, чтобы превзойти Павла Петровича, речи для Софьи Константиновны, конечно же, и быть и не могло. Во всяком случае пока, с ходу. Так что последнее предложение предыдущего абзаца – скорее общая теория, а не частная практика, но кому ещё это вредило?

В общем, закончив интернатуру, Софья Константиновна так и осталась в обсервационном отделении. Врачом-ординатором. Это было ожидаемо всеми – от главного врача и заведующего до самой затрапезной санитарки, но неожиданно для начмеда. Чего он только не говорил и что только не пытался сделать. Пытался-пытался, а действительно сделать смог одно-единственное: настоять на переводе врача-ординатора обсервационного отделения Заруцкой Софьи Константиновны во врачи-дежуранты родильно-операционного блока того же отделения. Чтобы пореже, а не каждый день видеть «эту спесивую тварь».

Никакой тварью, и уж тем более спесивой, Соня не была. А то, что однажды отвесила на чьих-то именинах подвыпившему Пал Петровичу звонкую оплеуху, тут же заалевшую отпечатком её ладони седьмого размера, так сам виноват. Нечего было её за грудь щипать. «Во всяком случае – не при всех! – хохотал в начмеда главный врач. – Скажи спасибо, что у нас не Европа и не Америка, а то бы уже повестку получил за сексуальное домогательство. А тут – подумаешь?! – пощёчина. За дело огрёб. Дёшево, сердито и безо всяких возмещений морального ущерба».

А Софья Константиновна была даже рада переводу в дежуранты. Восемь суток в месяц на её законную ставку (согласованную с главным и у него же подписанную, в условиях тотального дефицита ставок и тотального же дефицита ответственных и талантливых кадров) – после де-факто бессменных дней и ночей трёхгодичной интернатуры и года уже де-юре самостоятельной работы были для неё чуть ли не отпуском. К тому же – прилично для молодого врача оплачиваемым. Нет-нет, зарплата врача, не имущего никакой категории, была ничтожно мала. Как, впрочем, и жалованье вполне себе квалифицированных, сертифицированных и остепенённых. Но тем не менее утром пришёл, следующим утром ушёл. Ну, пусть не утром, а днём. Ну, ладно-ладно, не днём, а вечером. Поздним. Переходящим в раннее утро следующего дня. Так и специальность Соня по любви выбирала, а не по протекции. И видит бог, как ей было сложно получить это акушерство и гинекологию! Но она получила и училась, училась и училась, как завещал великий Амбодик, Додерляйн и прочие. Так что и ночь-полночь были ей не в тягость, и даже вечный Павел Петрович, отравлявший существование постоянной скандальностью и выискиванием блох конкретно в Софьиной шкуре, не особо напрягал. Иногда она даже приходила к выводу, что ей стоит сказать ему спасибо. И даже большое. За склочный характер, за вредность, за отвратительно предвзятое отношение и за то, что в последние годы он звонил на пост родильного зала и глухо сипел в трубку:

– Заруцкая есть? Пусть моется...

Или:

– Заруцкая есть?.. Где она шляется?!! Разыскать!!! И пусть моется...

Софья Константиновна усмехалась, но мылась. Кто старое помянет, тому глаз вон. К чему его поминать? Только тратить время и энергию впустую. Тем более что и нового было предостаточно.

Но тем не менее личная человеческая гнусь не делала Романца плохим специалистом. Автор вынужден это констатировать, потому что, несмотря на привлекательность иных ракурсов, имеет смелость иногда подойти к чему и кому угодно (к зеркалу ли, к человеку ли) и широко раскрыть глаза. Заместитель главного врача по лечебной работе данного конкретного родовспомогательного учреждения был прекрасным акушером, толковым хирургом, а если и работал иногда «грязно», не анатомически, то рука у него, паскуды, была лёгкая. Так что если уметь отделять мух от котлет (а Соня умела, не один автор этого опуса такая умная), то пользы ей от Павла Петровича, признаться совсем уж откровенно, было куда больше, чем вреда. В конце концов, желание напакостить ещё не значит напакостить. В общем, начмед оказался той самой силой, что вечно обещает зло и вечно причиняет благо.

Пути причинения блага неисповедимы. Ах, если бы любовь к нам наших друзей была бы хоть вполовину так сильна, как неприязнь наших недругов... «Будьте таким, чей взор всегда ищет врага — своего врага... Своего врага ищите вы, свою войну ведите вы, войну за свои мысли!.. Любите мир, как средство к новым войнам... Я призываю вас не к работе, а к борьбе. Я призываю вас не к миру, а к победе. Да будет труд ваш борьбой и мир ваш победою!.. Восстание – это доблесть раба. Вашей доблестью да будет повиновение!.. Для хорошего воина «ты должен» звучит приятнее, чем «я хочу». И всё, что вы любите, вы должны сперва приказать себе... Итак, живите своей жизнью повиновения и войны!.. Какой воин хочет, чтобы его щадили!».

Простите, но – да: «Так говорил Заратустра». Старичок Ницше был психопат, каких поискать, но частенько писал толковые вещи. И несмотря на кажущееся легкомыслие (кто сказал, что лёгкость мысли – это плохо?) нашего романа, у каждого читателя достанет кусочка хотя бы «Докторской» колбасы, чтобы осилить вышеизложенные сентенции Фридриха. Цитаты, конечно, не сам трюфель, а лишь пыль или соус на основе трюфельной пыли, но и это нынче круто-круто. Куда круче первоисточника. Потому что подсунь вам, дорогие читатели, кусок дегтярного мыла, вы носиком брезгливо поведёте и ручкой подателя сего куска оттолкнёте. Зато шампунь для жеребят или там мазь для копыт из «VIР-серии» вам как откровение, потому что в последнем глянце свинцовым по блестящему пропечатано, что Брюс Уиллис именно таким моет голову, а звезда сериала «Секс на маленькой ферме» только такой умащивает свои коготки. И редко кому из вас в голову придёт посмотреть состав зоологической косметики для очень важно-персонистых лошадей. Дёготь там, друзья мои и недруги, дёготь как он есть. А не запакуй его вам в красивую банку с изображением арабского скакуна на авантитуле (или как там подобное у банок именуется?) – так вы бы и мимо прошли, как проходите мимо Ницше, потому что вычитали в Интернете, что он идеолог нацизма и вообще любил свою сестру не по-братски, а вожделея. И что? Разве мысль его становится от этого хуже? Вот и приходится автору посыпать щепоткой Ницше свой обычный женский роман, как посыпают шеф-повара лучших ресторанов пылью, оставшейся от трюфелей, пасту. Потому что макароны с грибами в эпоху развитой грамотности потребления – тьфу! А паста с трюфельным соусомVеrу Imроrtаnt Рrоdисt.

Но вернёмся в, простите, лоно самого обыкновенного, заурядного, как дёготь, женского романа.

В общем, так ли, сяк ли, со скандалами, придирками, разборками и без оных, Павел Петрович Романец, заместитель главного врача по лечебной работе, и Софья Константиновна Заруцкая, старший ординатор обсервационного отделения, сосуществовали. И симбиоз этот был выгодным. Очевидно, что и взаимовыгодным, как любой симбиоз. Софья отменно выполняла свою работу, отчасти и благодаря тому, что всегда чуяла затылком неусыпное око начмеда. В свою очередь начмед, придираясь и скандаля, не мог втайне не отмечать, что девка-то ого-го! – толковая. Комар носа не подточит, как бы ни желал горячей сладостной крови этой девицы. И лечебная работа на уровне, и, как прочие выскочки, решившие, что они талантливые лекари и непревзойдённые хирурги, надежда акушерско-гинекологической школы, от бумажной работы не отлынивает. Документация у Заруцкой – не подкопаешься. Ни собственное руководство, ни кто – тьфу-тьфу-тьфу! – со стороны. Этой гнусной Софье можно поручить написать (а то и, кто без греха, м? – переписать) всё что угодно, и всё будет в ажуре.

«Если вы хотите высоко подняться, пользуйтесь собственными ногами! Не позволяйте нести себя, не садитесь на чужие плечи и головы!».

Хотя Романец не питался трюфельной пылью от ницшеанского Заратустры, но он не только не нёс Софью Заруцкую, а ещё и постоянно пинал в качестве бонуса и ускорения процесса сверхочеловечивания. За что, как ни крути, честь ему и хвала по итогам.

Потому что долго ли, коротко ли, но гораздо быстрее, чем в среднем по популяции молодых врачей, – а сделал он её старшим ординатором. Ибо сил никаких уже не было от бесконечного разгильдяйства и беспросветной халатности по отношению к бумажным обязанностям, имеющимся у каждого уважающего себя врача этого самого конкретного отделения этого самого конкретного лечебного учреждения. (И, как подсказывает автору житейский опыт и пусть малое, но всё-таки знание человеческой натуры – не только этого.) Софья же Константиновна и так уже давненько помогала с бумажной и административной работой заведующему. Да и по лечебной части хорошо соображала, и руки, растущие из нужного места, должным образом были поставлены.

Заведующий отделением обсервации потихоньку уже подбредал к глубоко пенсионному возрасту, и главврач намекал, что пора. Не потому, что хотел сплавить толкового заведующего на пенсию, а потому что ему самому намекали – из министерства – пора! Пора и честь знать, да и место освобождать. Потому что подросло племя младое, незнакомое. Незнакомое с акушерством и гинекологией, понятия не имеющее о тонкостях виртуозной оперативной техники и близко не знающее не то что подводных камней администрирования, но даже и поверхностных его течений. А знающее что? Привилегии, якобы даваемые властью. Пусть даже и такой малой, как заведование отделением. Погоны – они же не только звёздами красивы, но и ответственностью чреваты. И чем больше у тебя звёзд, тем больше тебя е...

«Ёлки-палки! – думал главный врач. – Что же делать?! Как я скажу Петру Валентиновичу, что его уже того... Заочно списали на берег. А я теперь должен всё это ему объявить и под торжественный марш, исполняемый акушерками на корнцангах, вручить ему какой-нибудь крупный сувенир, типа зеркала Куско, отлитого из бронзы в масштабе пять к одному, и пожелать приятного огородничества. Ему – Петьке! С ним этот родильный дом вместе начинали. Мама дорогая, что же делать?!».

Но мама дорогая главного врача уже давно почила в бозе и ничего не могла подсказать своему немолодому уже сыну. А не выполнить министерское пожелание (читай: «приказ») он не мог, потому как и сам был уже откровенно немолод даже для главного врача. Самого могут попереть за неподчинение негласным распоряжениям. Потому он призвал к себе Павла Петровича Романца, дал ему строгим голосом соответствующие указания «на предмет» и укатил в отпуск. «Кошка бросила котят, пусть это самое как хотят!» – сказал он себе, усевшись в кресло бизнес-класса, и немедленно выпил, потому как страдал выраженной аэрофобией, а нынче ещё и осложнённой муками совести. Они и правда вместе с заведующим обсервационным отделением зачинали, вынашивали и поднимали этот родильный дом более двадцати лет назад. И заведующий в настоящий момент времени был вполне ещё бодр, трудоспособен, и ни члены, ни кора головного мозга его не испытывали ни малейших стигм должного бы уже начинаться возрастного тления.

В общем, главный врач умыл руки и чувствовал себя ни много ни мало Понтием Пилатом. Кем себя только не почувствуешь в условиях не совсем уж кристально чистой совести по отношению к ближнему своему с гордым именем «друг», вкупе с алкогольными парами. Главный мучился в мягком кожаном кресле с откинутой спинкой, и снились ему то римский сенат с его вечным: «И ты, Брут?!», то белорусские партизаны, коих он сдал фашистам, и прочая подобная компиляторная ерунда, штампуемая утомлённым мозгом.

Павел Петрович спал безмятежно, ему не снилось ничего, потому что он друга не предавал – он исполнял распоряжение начальства. Вызвав Петра Валентиновича к себе в кабинет, начмед сухим – обезличенным – голосом сказал ему следующее:

– Пётр Валентинович, значит, так. Министерскому выкормышу нужно твоё место. У тебя ещё месяцев девять-десять, а потом привет. Заслуженный отдых.

Пётр Валентинович посмотрел на Павла Петровича тяжёлым взглядом и попросил лист бумаги. После чего чётким быстрым летящим почерком написал заявление об увольнении в связи с уходом на пенсию по причине подходящего календарного возраста, за выслугой лет и почему-то ещё. Число поставил текущее – сего дня.

– Нет, Петь, ты не понял. Это ещё через год почти, потому что министерский ставленник прибудет именно тогда. Я тебя сейчас вызвал поговорить, чтобы ты был в курсе.

– Я в курсе, Паш. Уже в курсе. Потому и написал это заявление. Я бы его и раньше написал, но я всё ждал, что главный мне сам скажет. Не сказал. Эх, Сашка-Сашка, Александр Васильевич. Таки не Суворов. Передавай ему, Романец, мой пламенный привет. Скажи, Пётр сдался без боя. Потому что и не было никакого боя. Я действительно пенсионер. Мне действительно пора на покой. Как из дальних стран вернётся – пусть ко мне с бутылкой заедет. А ты подписывай, подписывай. Не тушуйся!

И ушёл.

Павел Петрович отложил заявление в сторонку, решив дождаться возвращения главного из отпуска. Пусть сам разбирается, где у него дружбы, а где у него трудности и лишения лечебной и административной службы.

Но Пётр Валентинович на следующий день на работу не вышел. И кабинет очистил. Доверенной санитарке всё поручил. И на следующий не вышел. И ещё через день. На четвёртый надо было уже что-то решать. Еле вызвонив главного врача на курортах и доложив ситуацию, Павел Петрович услышал лишь одну фамилию:

– Заруцкая.

Потом две буквы:

– И.О.

И короткие гудки отбоя.

А главный врач с чувством выполненного долга радостно поскакал в тёплый океанический прибой, оставив начмеда далеко-далеко на родине в и близко не таких приятных средах, как целительная морская вода.

Для тех, кто не в курсе, если остались ещё такие благостные миряне в среде, именуемой бездушными маркетологами «целевой аудиторией», поясню, что такое И.О. Вернее – кто такой. Это ни много ни мало как исполняющий обязанности. Или исполняющая обязанности. Как вам будет угодно. А это зависит не столько от вашей грамотности, сколько от того, как вы относитесь к вычурным гримасам оголтелого феминизма – вполне возможно, что среди читательниц этого романа есть такие, которых слово «читательница» оскорбляет, потому как откровенно и нагло указывает на их половую принадлежность, таковы уж особенности русского (как, впрочем, и большинства прочих поствавилонских наречий) языка. Слово же «читатель», видимо, уже давно унифицированного среднего рода, как, впрочем, множество и множество мужчин. Автор, возможно, покажется вам излишне зол (слово «автор» мужского рода, да? Значит, подобная конструкция допустима, я и раньше её употребляла и дальше буду злоупотреблять), но на самом деле это не так. Я пишу всё это совершенно спокойно, и в данный текущий момент времени, аккурат при написании этих строк, справа от меня – пузатая рюмочка отменного коньяку *****. Здесь могла бы быть их реклама, будь этот коньяк немного похуже. Впрочем, при переиздании я вполне могу вставить марку, паче чаяния производители конкретно того, каковым наполнена ёмкость справа от меня, вышлют мне ящик своей дивной, примиряющей с неидеальным миром продукции. Что я пью, когда пишу эти строки, можно узнать, связавшись с издательством, выпустившим эту книгу... Так о чём я? Ах, да. Так вот, автор вовсе не зол ни на оголтелых феминисток, борющихся за обязанности женщин, ни на усреднённых мужчин, с радостью позволяющих женщинам исполнять мужские обязанности. Потому что понимает и принимает всё многообразие видов и форм, населяющих нашу планету. Для кого-то вера в благополучный исход борьбы за самые невообразимые нелепости давно уже исполняет обязанности бога, для иных – какие бы то ни было обязанности – просто пустой звук, другое дело – права. Ну и пусть их, был бы коньяк чуть тёплым и замечательно ароматным. А в нашем повествовании И.О. означает, что Софья Константиновна волею главного врача должна будет исполнять обязанности заведующего (заведующей) обсервационного отделения данного родовспомогательного учреждения и никаких прав за исполнение этих обязанностей она не получит. Вот так, собственно. Ваше здоровье!

А начмед Павел Петрович Романец, получив телефонное распоряжение главврача, пошёл прогуляться коридорами вверенного ему лечебного учреждения, собраться с мыслями и принять решение. Точнее, попытаться уложить в себя без него принятое. Уложить с целью, как бы поэлегантнее для своей психики и поуничижительнее для этой Соньки приступить к выполнению означенного. Собираться с мыслями Павел Петрович мог только в привычной для него обстановке – порицания кого-нибудь за что-нибудь. И тут ему навстречу интерн! Без шапочки! Без маски! Без бахил! Прямо около лифта совершенно не по форме! Развелось тут!.. В незапамятные времена пара-тройка была. Чуть позже – дюжина. А сейчас этих интернов акушеров-гинекологов уже давно никто не считает! Где они работать будут? И чем, чем?! И как?!! Ничего не умеют и учиться ничему не хотят!!! Санэпидрежим не соблюдают, а санитарно-эпидемиологический режим – это Библия! Это устав! Инструкция! Это святыня, не требующая понимания, осознания и приятия! А только и только выполнения! Сказано – шапочка, маска, бахилы! Да-да, и в коридоре! Молчать и слушать! И вот ещё что – передайте Софье Константиновне, чтобы зашла ко мне. Срочно! Бегом марш!

Первоначально удовлетворённый лёгким избиением интерна-младенца начмед вернулся в кабинет. А Софья закончила манипуляцию и потопала предстать пред его начальственные очи, гадая, зачем это она понадобилась Павлу Петровичу.

Вежливо постучав и услыхав разрешительно-скрипучее «Войдите!», Соня решительно надавила на дверную ручку и вошла.

– Вызывали, Павел Петрович?

Многие, годами бок о бок работающие с не слишком благоволящим к ним начальством, знают некоторые бихевиористические особенности подобного рода сосуществования. Пока Павел Петрович выдерживает «мхатовскую» паузу и смотрит на Софью Константиновну, как на... ну, вы знаете, как на что... вклинимся с короткой инструкцией и щедро поделимся нашими сакральными знаниями с миром настоящих, начинающих и будущих подобных подчинённых. Итак, инструкция.

КАК МИРНО И ЭФФЕКТИВНО СОСУЩЕСТВОВАТЬ С НЕТОЛЕРАНТНЫМ К ВАМ НАЧАЛЬСТВОМ.

1. Всегда будьте вежливы. Пример: даже если вчера вечером вы написали заявление об уходе, сегодня утром скажите начальству (не заискивающе, но и не заносчиво – спокойным (в меру бодрым, в меру умиротворённым) тоном, ровно так, как вы здороваетесь с дворником, если он, конечно, есть в вашем дворе): «Здравствуйте!» Потому что вы действительно желаете здоровья всему живому, и ещё потому, что мама с папой вас хорошо воспитали.

2. Всегда следуйте должностной инструкции в том, что касается формы работы. Вовремя выполняйте должное. Если ваша работа предполагает офисный дресс-код, не стоит являться на службу в короткой майке без лифчика и в трусах, именуемых в каталоге последней коллекции прет-а-порте шортами. Если вы сотрудник ЛПУ (лечебно-профилактического учреждения), то ваш халат должен быть белым и чистым, вне зависимости от того, кто у власти – самодур или Великий Мудрый Администратор. Тапки – моющимися, нос – без признаков заложенности, а глаза – без следов конъюктивита (вне той же зависимости).

3. Если вас (гениального и ответственного) вызывают к вышестоящему начальству с вашим начальством непосредственным – соблюдайте субординацию. Молчите, пока вам не дадут слова. Не рекомендуется также невербальное выражение своего отношения как к начальству, так и к ситуации, на предмет который вы оба вызваны «на ковёр». У вашего «гада-начальника» куда больше опыта, и это именно тот (нередкий) случай, когда вы можете ему довериться. Подставив вас, он подставит себя. И он это понимает, так как начальник здесь он, а не вы. В противном случае расстановка сил была бы иной. Так что волей-неволей именно он сейчас будет вас отстаивать, даже если на самом деле хочет нанести вам тяжкие телесные или хотя бы покрыть матом. Потому потренируйтесь перед зеркалом (или на маме, папе, тёще, свекрови) в приобретении навыка нейтрального выражения лица.

4. Не лебезите никогда, но и не хамите. Даже если ваше непосредственное начальство вдруг пришло в игривое состояние духа и, сидя или стоя в непосредственной близи от вас, шутит или сплетничает – не хохочите, как в детстве при виде клоуна, и не сообщайте ему таинственным шёпотом все известные вам (или выдуманные вами) сведения о предмете сплетни. Помните – на месте того, над кем сейчас насмехаются или о ком сплетничают, завтра (или даже уже сегодня) будете вы. Изобразите бурную бизнес-деятельность: уткнитесь в бумаги, в монитор, схватитесь за телефонную трубку и симулируйте важный разговор. В крайнем случае – сохраняйте дебильную полуулыбку отрешённого от всего мирского Будды.

5. Если волею судеб вы оказались с непосредственным начальством за одним праздничным столом (увы, такое частенько случается, и не всегда представляется возможность этого избежать) – сядьте как можно дальше и не напивайтесь. За вами наблюдают!

6. Если напивается начальство – наблюдайте! Но не спешите поделиться своими наблюдениями с окружающими. Начальство протрезвеет – и с ним поделятся вашими наблюдениями.

7. И, наконец, самое главное: победителей не судят, так что просто хорошо делайте свою работу. По сути. Не забывая о форме.

8. Совершенномудрый ставит себя позади других, благодаря чему он оказывается впереди. Он пренебрегает своей жизнью, и тем самым его жизнь сохраняется. Не происходит ли это оттого, что он пренебрегает личными интересами? Напротив, он действует согласно своим личным интересам. Это высказывание Лао-Цзы здесь не ради осуществления идей Алексея Максимовича Горького и Герберта Уэллса (ещё одних великих утопистов-психопатов): обучить всё человечество всему в условиях равномерного распределения колбасы на душу населения планеты, а только и только по делу. Перечитайте курсив, отложив бутерброд, вдумчиво, несколько раз – и вы поймёте, что великий китайский мыслитель тоже просто писал инструкцию, остающуюся актуальной по сей день.

Поскольку Софья Константиновна почти всегда (день знакомства с начмедом не в счёт) следовала этим нехитрым пунктам (по крайней мере, очень старалась), то и в лицо заместителя главного врача по лечебной работе она смотрела без страха, без иронии, без любопытства, а как Штирлиц на Мюллера (или благородный муж на мир – см. пункт о нейтральном, несчитываемом, выражении лица).

– Заходите, Софья Константиновна! – милостиво разрешил начмед. – Вызывал. Присаживайтесь, – он переложил стопку важных бумаг справа налево. – Тут вот какое дело...

В этот момент зазвонил телефон, и Софья Константиновна всё с таким же выражением лица прослушала крики Павла Петровича на заведующую женской консультацией, входящей в состав родильного объединения.

– Никто работать не хочет! – швырнув трубку на место, громко пожаловался начмед Соне. Последняя вместо ответа добавила к вышеописанному выражению лица полуулыбку из пункта 4 вышеприведённой инструкции.

– Ну и вот, значит, Софья Константиновна... – Соня продемонстрировала обращение в слух и внимание, но без ёрнических перегибов.

– Да, – утвердительно кивнул начмед книжному шкафу. – Да! – акцентировал он в окно. – Значит, так, Софья Константиновна!

Софья успела перелопатить весь предыдущий месяц на предмет осложнений, дефектуры и прочих лечебно-профилактических перипетий, а также возможные административные нарушения, кои она могла совершить на посту старшего ординатора с положенными ему по штатному расписанию двумя ночными дежурствами в месяц. Нет. Ничего. Ничего такого, что осталось бы безнаказанным, а дважды за одно и то же не осуждают нигде, кроме как в народной молве. Там это дело без ограничений процветает во все и на все времена...

– Вот, значит. Пишите! – Романец многозначительно пододвинул к Софье листок формата АЧ.

«Увольняет? За что?!!» – испуганно пронеслось у Сони где-то в районе фронтальной пазухи. Даже самые дрессированные из нас испытывают порой приступы немотивированного ужаса. И чем безгрешнее мы, тем непонятнее, а значит – первобытнее, необъяснимее – подобного рода страх. Хотя всё тот же благородный муж не печалится и не испытывает страх. Если, взглянув на свои поступки, видишь, что стыдиться нечего, то отчего же ещё можно печалиться и испытывать страх? Но поскольку Софья Константиновна не была Конфуцием (а может быть, потому что была не благородным мужем, а молодой женой), то некоторые опасения её всё же терзали.

– Пишите! – сказал Романец. – Главному врачу родильного дома от старшего ординатора... С фамилиями и порядковыми номерами, разумеется. Как писать «шапки», вы, слава богу, знаете. Что я вам тут, диктанты подвизался начитывать?! – Павел Петрович нервически хлопнул пухлой ручкой по столу.

Соня мужественно настрочила «шапку» и даже без лишних понуканий вывела посередине белого листа фатальное слово «заявление».

– В конце «шапки» ставится точка. А «Заявление» пишется с заглавной! – начмед выхватил листик у старшего ординатора из-под рук, скомкал и бросил в корзину для бумаг, стоящую у него под столом. – Пишите заново!

Соня исполнила. Молча и беспрекословно (см. Конфуция). Нет уж, чтобы там ни было и какие бы неприятности ни ожидали её после зловещего каллиграфически выведенного слова «Заявление», она не обрадует узурпатора расспросами и виду не подаст, насколько ей сейчас тревожно. Если что – пусть ещё докажет! Уволить человека – это вам не фу-фу! По собственному желанию? Никогда! А должностных нарушений, равно как и нарушений распорядка, за ней не числится. Так что ещё повоюем, чтобы вы такую статью, гражданин Романец, разыскали, по которой старшего ординатора Заруцкую уволить можно! Дуля вам с постным маком, Пал Петрович!

– Написали? Отлично!

Романец встал, заложил ручки за спину и стал смотреть в окно.

Ох, как же ему хотелось завопить этой высокомерной гордячке: «Что молчишь как рыба, а?! Страшно? Что вопросов не задаёшь?! Я, конечно, знаю, что ты меня презираешь и ни в грош не ставишь, а зря! Я ещё ого-го! Во всех смыслах, тля малолетняя!» Но он всё-таки был сейчас заместителем главного врача по лечебной работе. Хотя разбить у этой Соньки на голове горшок с фикусом было бы неплохо. Ох, неплохо! Её бы госпитализировали в нейрохирургию. В коме, скажем. А он бы носил ей фрукты и целовал бы пальчики, ах, как она ему нравилась, эта паскудная девка... С первого дня её интернатуры! Зачем ей в коме фрукты? Очень умно для начмеда. Что, начмед вам не человек, да? Не мужчина? Не заслуживает, не достоин, не-не-не? Много вы понимаете, дряни! Ну а без её комы он скорее помрёт, чем будет целовать ей пальчики. Но если треснуть её фикусом по голове до комы, то, пожалуй, посадят. Так что... Да. Во всём виноваты главный врач и не вовремя психанувший пенсионер Пётр, мать его, Валентинович. И, конечно же, неведомый министерский мажор! А отдуваться за всех перед этой молодой, красивой, недоступной, чужой, увы, девкой – ему. Павлу Петровичу. А ведь он намекал ей, что будь она поласковее... Так она лупила на него свои глазищи и немедленно отходила в сторонку. На любом дне рождения, на праздновании юбилея родильного дома, на-на-на! Тварь! Ещё и по морде публично отвесила, когда намёк стал чересчур... тяжеловесным. Так! Он тут начмед, а не гормонально-неустойчивый юноша. Взять себя в руки! Принять Метафизического Пустырника!

В своеобразном чувстве юмора Романцу было не отказать. И за его толстой кожей и поросячьими глазками, где-то там – глубоко-глубоко, в самых недрах, например, турецкого седла, под гипофизом, гнездились и самоирония, и самокритика, и умение анализировать, и шутить, и выдумывать. Иначе бы за что его любили женщины, и не только пациентки, и не только за стройматериалы? Иногда он даже улыбался и становился мимолётно мил и моментально обаятелен. В общем, нет ни единой твари, совсем уж напрочь обделённой боженькой. Вот и Романец был не лишён... Но он с собой боролся, и он себя побеждал! Потому, немного пофантазировав на тему Софьиной комы, из которой он вполне бы мог её пробудить поцелуем, пусть не прекрасного, но вполне себе принца, посердившись и похихикавши про себя вдоволь, он состроил серьёзную мину и наконец повернулся к окну задом, а к столу передом.

– Что молчите?! – рявкнул начмед на Софью Константиновну.

– Я написала.

– Пишите дальше. «Прошу перевести меня с должности старшего ординатора обсервационного отделения на должность исполняющего обязанности заведующего обсервационным отделением». Дата. Подпись.

– Павел Петрович, я не хочу исполнять обязанности заведующего отделением, – сказала Софья Константиновна, отложив ручку.

– А тут никого не волнует, что вы хотите или не хотите! – завопил побагровевший начмед. – Распоряжение главного врача! Пётр Валентинович ушёл на пенсию, но вы, кстати, тоже губы-то особо не раскатывайте! Потому что на это место уже есть человек. Нам надо просто заткнуть на некоторое время дыру! – Павел Петрович нашарил в кармане сосательную конфетку, по фрагментам отлепил от неё присохшую обёртку и, закинув себе в рот кусочек мятной прохлады, немного успокоился.

– И вам хороший опыт будет.

«Что сказать? Что я должна посоветоваться с мужем? Что я почти уже решилась на ребёнка? Глупости какие. Что я, русская крестьянка, чтобы без мужниных указаний не принять решения? Ребёнок столько времени ждал – ещё пару месяцев подождёт. К тому же прав этот злобный гоблин – опыт-то действительно отменный. В любом случае. И послужной список украсит!».

Одним из неоспоримых достоинств (быстро оборачивающимся в недостаток в случае неуместного применения) Софьи Константиновны было то, что она ни над чем никогда долго не раздумывала. Особенно в случаях плюс-минус очевидных. Ведь это же очевидно, что исполнение обязанностей заведующего отделением куда выше стоит по иерархической лестнице, чем ступень старшего ординатора. А Соня была не лишена честолюбивых амбиций, ох, не лишена. Кто сам лишён – тот пусть камнями не кидается, а сидит себе по уши в своём дауншифтинге и не чирикает, потому ему и так хорошо. А кто каркает и клювами щёлкает – тот просто-напросто лишенец, коему не досталось, и никакие надуманные кухонные философии не изменят этого прозрачного для разумного человека положения вещей.

Соня быстро написала текст, поставила дату и расписалась. Начмед хищно выхватил листик и помахал им в воздухе.

– Ну вот. Идите работайте, Софья Константиновна. На завтрашней пятиминутке представлю вас коллективу в новом, так сказать, качестве. – Он злобно хихикнул. – Надеюсь, вы понимаете, что наличие кабинета – всего лишь временно вашего – не даёт вам хоть каких-нибудь привилегий?

– Понимаю, Павел Петрович, – спокойно (см. мануал парой страниц ранее) сказала Соня.

Встала. Аккуратно придвинула стул к столу и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Дальше действие должно было бы развиваться, как в мультфильмах Тэкса Эйвери – герой истошно орёт, радостно прыгает или горько плачет, подтверждая свою сценическую репутацию – слегка туповатого, но решительного и находчивого субъекта. Должно было бы, но не будет. Потому что у нас, в конце концов, не мультфильм, а повествование, наполненное вымышленными, но очень живыми людьми, и ведут они себя в соответствии с жанром реализма, как самые настоящие люди, а не мультипликационные герои. К тому же за закрытой дверью первой главы сразу откроется дверь в главу вторую. А вторая глава будет вовсе не о Софье Константиновне Заруцкой, внезапно загремевшей со всего лишь капитанскими погонами на явно майорскую должность (простите, из старших ординаторов – в И.О. заведующего отделением). Не о Павле Петровиче, не о прочих сотрудниках и не о событиях одного из родильных домов нашего (а может быть, вашего) города. А о некой Екатерине Владимировне, не имеющей ни к медицине, ни даже к её антуражу ни малейшего отношения. И написано на двери второй главы будет:

Глава вторая. Пупсик. доминирующая роль творческого начала.

Колбасы (и даже трюфелей) Екатерине Владимировне доставало с самого рождения. Поэтому в оставшееся от поедания деликатесов время она читала и «Опыты» Монтеня, и максимы и мемуары Ларошфуко, и «Войну и мир» Льва Толстого, и даже Гессе – «Игру в бисер»...

И всё-таки по порядку.

Екатерина Владимировна Владимировной никогда не была. Ни в детстве, ни в отрочестве, ни в юности, ни сейчас. Хотя отца её действительно звали Владимир. Он же Владимир Петрович. Он же – Володя – для домашних и Вован – для собутыльников (или Вовчик, смотря сколько примут). А собутыльники у Владимира Петровича были не какие-то грузчики из соседнего овощного. И не писатели. И не актёры-музыканты и прочая убогая совковая богема. Собутыльники у Вована были самые что ни на есть серьёзные – аппарат. И сам Владимир Петрович тоже был аппарат. Из чего можно сделать вывод, что Екатерина Владимировна, и к тридцати не удостоившаяся отчества, несмотря на все достижения (впрочем, на тех нивах, где она нынче осуществляла жатву, отчества не особо в чести), родилась с серебряной ложечкой во рту. Маме же её на день рождения дочери (не нынешний, разумеется, а тридцатилетней давности) был подарен килограммовый слиток. Настоящий, натуральный, прямиком из золото-валютного фонда. Или национального банка? Или золота партии?.. Не важно. Это вопросы из серии: «Что больше весит – килограмм золота или килограмм лебяжьего пуха?» Суть-то всё равно не в килограммах, а в отношении. Это вам любой ёжик в лесу скажет. Но мы-то не ежи. Вот и приходится всё разъяснять да подчёркивать.

Так что по той самой сути правильно, что рабу божию Екатерину Владимировну сразу после рождения (и незадолго до крещения) нарекли Пупсиком и сдали на уход, кормление и воспитание очень хорошей простой крестьянской женщине. Не подумайте, что её натурально сдали на воспитание в деревню, как это принято во французских или английских романах позапрошлого века. Конечно, нет! Просто в отличных стометровых хоромах в центре нашего (или вашего – если вы живёте в одной из столиц нашей Родины) города нашлась комнатка для няньки. Домработница убирала стометровку, ходила на рынок, готовила бутерброды из колбасы с трюфелями и выполняла всякие мелкие хозяйские поручения – то есть всё то, что делает самая обыкновенная женщина (в случае работы этой домработницы – минус служба и дети), а целиком и полностью для Пупсика была нанята отдельная тётя.

Домработница с нянькой иногда вместе пили чай, помешивая ложечкой сплетни, вприкуску с аппаратным пайком, а также частенько ссорились, как соседки на пролетарской коммунальной кухне. Ссоры, как правило, возникали потому, что нянька принималась поучать домработницу, как натирать паркет и делать правильную фаршированную рыбу, а та, в свою очередь, давала товарке советы по воспитанию и уходу за младенцами. И обе пополам – что в январский мороз, что в пыльный июльский зной – с одинаковой горячностью выясняли, что лучше сегодня нацепить на Пупсика. После чего непременно мирились и клялись в вечной любви и верности. Сначала друг другу, а потом – хором – Пупсику. Эти трое – домработница, нянька и Пупсик – и были самой что ни на есть крепкой ячейкой общества, замурованной липким воском застоя в стометровую со́ту «сталинки».

Вован всё время работал в таинственном аппарате и, судя по всему, отдыхал там же. Маленькая Пупсик знала, что утром и днём в аппарате всё очень серьёзно. Нередко в аппарате случаются чепэ (она не знала точно, что это такое, но её домработница и нянька во время чепэ ходили по стометровке тихо и без лишней надобности не отсвечивали, запираясь либо каждая у себя, либо обе вместе в комнате Пупсика). Когда очередное чепэ заканчивалось, то кого-нибудь обязательно снимали, и папа Володя потом долго парился в аппарате или в бане, а иногда пил сам с собой или даже с домработницей и нянькой на кухне, радуясь, что сняли не его. Пупсик не понимала, чему папа Володя так радуется, потому что и домработница, и нянька, а следовательно, и Пупсик очень любили кино, а ведь именно кино, как известно, снимают! Они втроём – домработница, нянька и Пупсик – очень часто ходили в кино, благо оно было прямо в их доме. В очень большом доме нашего (да, всё-таки нашего, увы и ах!) города располагался вполне себе культовый кинотеатр.

Где была мама Пупсика большую часть времени – сказать сложно. Потому что неизвестно. Но когда она была – то всегда была красивая, стройная, загорелая, пахла очень хорошо, а не так, как домработница или нянька, хотя Пупсику всё равно больше нравилось, как пахнут именно нянька и домработница, а не эта красивая малознакомая женщина-мама. Когда та появлялась, она обязательно тискала Пупсика, а когда ей надоедало её тискать – а надоедало ей ровно за то время, что Пупсик произносила про себя нянькин стишок: «Идёт бычок качается, вздыхает на ходу, ах, доска кончается, сейчас я упаду!» – малознакомая женщина-мама дарила Пупсику игрушки и красивые вещи и говорила Пупсику, что все те стишки, что та уже знает, вовсе не нянькины. Пупсик сердилась на эту малознакомую женщину-маму, и не понимала, почему она обижает её родную няню, и даже иногда топала толстой ножкой. Правда, потом всегда раскаивалась и шла просить прощения. Ну, если быть честной, не сама раскаивалась и добровольно шла, а по настоятельной просьбе (или даже несильному шлепку по пухлой попе) своей воспитательницы. Перед кем только не унизишься и чего только не сделаешь для родной няни!

Иногда малознакомая женщина-мама наряжала Пупсика в красивые глупые тряпки и выводила её в свет или просто в приличное общество, и это было ужасно! В свете надо было быть хорошим Пупсиком, мило улыбаться незнакомым дядям и тётям и хорошо играть с детьми незнакомых дядь и тёть. Дети эти не умели лепить куличики и бросать монетку об монетку так, чтобы они переворачивались. Дети эти были похожи на говорящих кукол. Пупсик их пару раз даже пребольно ущипнула, после чего они стали самыми обыкновенными сопливыми плачущими детьми. «Боль, горе и несчастье уравнивают всех!» – говорила родная няня, когда выгулянную в свет Пупсика малознакомая женщина-мама сдавала той с рук на руки. Та снимала с неё противные скрипяще-скользящие платья или матросские костюмчики, белые гольфы, от которых на ногах оставались некрасивые красные вдавленные круги, и лаковые туфли на каблучках – родовое прокрустово проклятье любого Пупсика. Аккуратно развязывала банты, упорно именуемые маленьким Пупсиком «бинтами», расчёсывала прежде накрученные локоны, забрызганные противным едким и липким лаком, купала в ванной, и счастливая Пупсик засыпала сладко-сладко и спокойно-спокойно. Зная, что малознакомая женщина-мама теперь очень долго никуда не будет её выводить. И уже завтра можно будет в мягких потрёпанных сандалиях на босу ногу и в простом, приятном на ощупь платье (а ещё лучше – в шортах и футболке), которые можно пачкать, они с родной няней пойдут гулять куда-нибудь далеко от этого дома и двора.

Родная няня рассказывала Пупсику сказки и всякие забавные истории, а малознакомая женщина-мама водила в театры и заставляла учить какого-то непонятного Шекспира, чтобы потом в свете бубнить всё это внятно с табурета. Если, конечно, у малознакомой женщины-мамы было время на проверку. А оно было, потому что проверяла она хоть и редко, но зато выборочно. С любого места. Малознакомая женщина-мама отчего-то знала наизусть много всего такого очень умного, вроде огромных кусков текста даже в прозе, и подрастающий Пупсик проникалась к этой красивой холёной женщине уважением. Но к родной няне – ещё большим, потому что та учила Шекспира и унылые (на взгляд Пупсика) пьесы Чехова вместе с Пупсиком и, получается, знала всё равно больше малознакомой женщины-мамы, потому что та не знала сказок и забавных историй родной няни. Позже, когда Пупсик познакомилась с малознакомой женщиной-мамой поближе, оказалось, что та – знаменитая актриса и известна всей стране. Кем бы вы выросли в семье знаменитой актрисы и папы из аппарата? Избалованным мажором. Мажоркой. А Пупсик выросла хорошим человеком. Это уметь надо, между прочим!

Пупсик никогда не фыркала на детей из неравных семей в тех далёких от дома-двора парках и на площадках, а напротив – всегда делилась с ними диковинными игрушками, за что от них же ещё и огребала сполна, и никогда свои игрушки назад не получала. Или получала в сильно поломанном виде. Но Пупсик не плакала, а лишь вздыхала по-старушечьи, но не горько, а понимающе. А ещё она очень любила разыгрывать для разношёрстной растрёпанной детворы «спектакли», где была и Серым Волком, и Иваном-царевичем, и Царевной Несмеяной, и Вещим Олегом, и даже черепом его коня. Тут же перевоплощаясь в череп бедного Йорика, в живого Гамлета и в мёртвую Офелию. Детвора была в восторге и смотрела и слушала, раскрыв рот, иногда замирая от переполнявшего непонятно с чего счастья или ужаса. Когда родная няня рассказывала о таких упражнениях Пупсика малознакомой женщине-маме, та взирала на дочь с интересом и просила повторить. Но под слегка насмешливым её взглядом Пупсик леденела, каменела, не знала куда девать руки и, пытаясь вспомнить книжный текст слово в слово, напрочь утрачивала способность к импровизации. Малознакомая женщина-мама говорила чуть расстроенно: «Ну, ясно!» – и затем добавляла, обращаясь к родной няне:

– Обычные детские забавы, ничего особенного, собачка не выйдет!

– Какая собачка?

– Есть такой старый театральный анекдот, – объясняла, обращаясь к родной няне, малознакомая мама. – В провинциальном театре амплуа «Кушать подано!» всегда приходил на репетицию с собачкой. Собачка ложилась под кресло первого ряда и терпеливо ждала окончания репетиции. Она всегда безошибочно определяла, что репетиция спектакля уже закончена, даже если актёры всё ещё оставались на сцене, ходили, переговаривались, курили. Как она определяла, что репетиция прекратилась, никто не понимал. Но как только она прекращалась, собачка вставала из-под кресла и выходила на сцену, к хозяину. Однажды в провинциальный театр занесло известную столичную знаменитость. Прогоняли спектакль с участием местных «Кушать подано!». Как только столичная знаменитость произнесла первые слова своей роли – собачка вышла на сцену. Видимо, как любое животное, она чётко определяла, когда заканчивается театральность и начинается искренность. Настоящий актёр всегда должен работать так, чтобы выходила собачка.

Эта история Пупсика очень расстроила, и она одно время даже хотела собачку, но малознакомая женщина-мама только рассмеялась и сказала, что выходить должна именно чужая собачка, потому что в своей своре и стае все любят всех за всё, а не за талант или гений. Иногда малознакомая женщина-мама бывала очень даже ничего – и уж точно всегда гораздо умнее родной няни, но родную няню Пупсик всё равно любила, а малознакомую женщину-маму уважала и даже восхищалась ею, но побаивалась.

В школе она училась, разумеется, специальной. Не в том смысле, что в школе была в особом почёте математика или там углублён до элементарного разговорного английский. А в том, что школа была в специальном районе для специальных детей специальных родителей. Но она умудрилась и там не стать снобкой. Родители хотели, чтобы Пупсик была круглой отличницей, но она сама этого не очень хотела. Точнее – у неё не слишком получалось, сколько бы родная няня ни просиживала с ней над алгеброй и геометрией. Бедная-бедная родная няня. Ей доставалось больше всех, но она стоически всё сносила и получила от Владимира Петровича шутливую кличку «Почётный Буфер». Не выходило из Пупсика круглой отличницы, потому что в специальной школе было очень много специальных детей, и делать из всех круглых отличников даже специальному директору специальной школы районо не разрешало. Но, в общем и целом, училась Пупсик неплохо, и по гуманитарным предметам у неё были отличные оценки, а по естественным – хорошие. Удовлетворительных не было вовсе. Впрочем, троечников в специальной школе не было и быть не могло. Сплошные отличники и хорошисты. Видимо, специальный директор сумел убедить районный отдел народного образования в необходимости отсутствия в специальной школе неуспевающих учеников. Разве могут быть у специальных родителей посредственные дети? Да ни в коем случае!

Пупсик много и хаотично читала, играла в школьном театре, и на каждой премьере драмкружка сидела в первом ряду родная няня и утирала слёзы в уголках глаз краешком носового платочка.

Всё ещё не слишком знакомая женщина-мама была категорически против поступления Пупсика во ВГИК, ГИТИС, «Щуку» или хоть что-нибудь, связанное со сценой или объективом. Видимо, слишком хорошо знала цену всему околотеатральному, не говоря уже о фунте кинематографического лиха.

– Да и нет в тебе этого!

– Чего этого, мама? – спрашивала Пупсик.

– Стервозности. Гнилости. Надрыва. Нет. И не надо, – вздыхала уже чуть ближе знакомая женщина-мама, как будто немного сожалея о том, что ничего этого в её родной дочери нет. – Когда же вы научитесь пить чай, не прихлёбывая?! Столько лет в Москве! – тут же нервозно повышала она свой без– упречной красоты тембра голос на няньку.

– Мама права, – соглашалась родная няня, привычно пропуская хоть и редкие, но регулярно имеющие место воспитательно-этикетные ремарки в свой адрес. – Нет в тебе всего этого. Ты там не выживешь.

На филологический Пупсику тоже не разрешили поступить.

– Ты там никогда замуж не выйдешь! С твоими данными – да в сплошь женском коллективе...

К чести знакомой женщины-мамы, она вовсе не имела в виду, что её плоть от плоти ниже её ростом, шире в бёдрах, покатее в плечах, да и овал лица вовсе не так аристократичен, как её собственный. А того, что: «Вся в матушку Владимира Петровича!» – вообще никогда и никому не говорила. Вот что «кокетничать не умеет» – так то правда. Заинтересовать не способна, тютя-матютя, книжный червь, и спина сутулая, хоть и водили её на танцы. Чуть что – краснеет. Чуть что сильнее – синеет и впадает в ступор. Помнится, сын Фёдора Ивановича её в кино пригласил, так она расплакалась и в свою комнату убежала. Только нянька и смогла успокоить. А на филфаке и не пригласит никто. Разве что лесбиянку туда нечаянным ветром перемен занесёт.

В общем, запихнул Пупсика Владимир Петрович на какой-то факультет МГИМО. Оказалось, что в международных отношениях столько всевозможных оттенков, что каждому ребёнку аппарата, закончившему специальную школу, найдётся в гамме своя, специальная, нота.

Училась в вузе Пупсик хорошо. Даже отлично, в отличие от школы. Потому что на факультете не было ни математики, ни физики, ни химии, а одни сплошные языки да их экономики. И куда, казалось бы, экономике без математики, но Пупсик обходилась. Потому что для того, чтобы освоить институтскую программу, аналитический склад ума вовсе ни к чему, а только память и усидчивость. Так что свои пятёрки она получала вполне заслуженно, хоть ни инициативой, ни идейностью особой не отличалась. Училась и училась. Не активистка, не возмутитель спокойствия, не очередной пионер давно открытого, снова закрытого и опять эксгумированного. Институт – дом – ванная комната и спать. Ни дискотек, ни ресторанов, ничего такого, что положено юному существу на выданье. С нянькой на балет разве что сходят. Да иной раз пошепчутся на ночь глядя.

Ту так никуда и не уволили. Потому что привыкли, любили как родную, всё-таки у Пупсика были очень хорошие родители, да и деньги не переводились. Папа из старого аппарата «культурно» – как он сам выражался – перешёл в новый. «Главное – в нужный момент оказаться достаточно далеко от Фороса, а дальше – само наладится», – частенько говаривал он за столом. Так что ничего в их жизненном укладе не изменилось.

Пару раз Пупсика отсылали за границу. То, как принято в хороших домах, – в Англию, а то и, как в домах похуже, – в Германию. Поучиться, осмотреться, хорошо время провести. Пупсик прекрасно выучила языки и ещё меньше стала понимать, зачем нужны какие-то международные отношения, если ты можешь уточнить всё, что тебе надо, не в правительствах, парламентах, конгрессах, думах и прочих аппаратах, а прямо на улице у доброжелательного прохожего или в магазине у вышколенного улыбчивого продавца.

В общем, пока Пупсик соображала, что же ей делать дальше, папа купил ей пентхаус на Кутузовском, куда она и переехала, прихватив родную няню. Элегантная знакомая женщина-мама сказала папе-аппаратчику как-то вечером, когда она не была на гастролях, а у папы не было ни чепэ, ни пьянок:

– Может, хоть замуж выйдет побыстрее и будет счастлива?

Но Пупсик не вышла побыстрее. Она целый год читала книги. Читала, читала, читала. Потому что при родной няне не надо было держать спинку ровно. При ней можно было лопать ватрушки со сладким чаем (с очередным романом) на ночь, прямо в кровати, а о фигуре заботиться было не нужно. Если честно, пределом мечтаний обеспеченного мамой и папой и лишённого хоть каких-то бытовых забот родной няней Пупсика было рождение ребёнка. Да! Пупсик яростно хотела родить девочку и стать ей родной мамой. Вот глупая, не правда ли? Нам бы её возможности, уж мы бы эге-гей! А она хотела всего лишь родить и стать родной мамой.

Знакомая женщина-мама изредка заезжала в дочерний пентхаус без предупреждения и устраивала скандал родной няне и, конечно же, дочери. Первой – за растление, попустительство и полное отсутствие дисциплины. Второй – за ожирение (сорок восьмой размер!), безынициативность и халатность по отношению к себе (в прямом и переносном смысле).

– Как можно ходить в халате?! – возмущалась она с финальными интонациями Отелло. – В твоём возрасте надо быть всегда готовой. И следить за фигурой! И не только в твоём!

– Мамочка, ходить дома в халате очень удобно, – возражала Пупсик. – Хочешь чаю?

Знакомая женщина-мама чаю не хотела, хотя родная няня Пупсика виртуозно заваривала чай по всем положенным канонам. Но женщина-мама пила минеральную воду без газа и хотела, чтобы Пупсик: 1) похудела; 2) поумнела; 3) сделала карьеру; 4) и вообще соответствовала положенному образу дочери народной артистки России и высокопоставленного чиновника аппарата.

А Пупсик этого всего не хотела, и после того как благородный ураган уносился прочь, они с родной няней пожимали плечами, хихикали и садились пить чай с булками, с маслом, с вареньем, с сыром, с икрой и прочими жутко калорийными продуктами.

После института, когда однокурсников устраивали в высокие международные отношения или приличные СМИ, родители решили устроить Пупсика замуж. И устроили. Они познакомили Пупсика с богатым разведённым приятелем, чуть не их одногодкой (ну уж точно по возрасту более подходящим им, нежели ей). Мужчиной всяческих достоинств, большой души и немалых банковских счетов. Ему, по правде сказать, давно нравилась пухлая Пупсик, с персиковой пушинкой на нежной молодой коже, совершенно не гламурная, не злая, не костистая, как его первая жена, откусившая при разводе весомый кусок от пирога его состоятельности. Весомый, но не фатальный. Ему хотелось тихой и милой пристани, а не постоянного ожидания безумств. Ему хотелось... В общем, ему хотелось Пупсика, а всё остальное – так – якобы разумные аргументы. Чтобы, типа, было о чём поговорить. Не может же он позволить себе выглядеть влюблённым, как малолетка! Но женщина-мама Пупсика была очень хорошо знакома со всеми отличительными признаками влюблённого мужчины. В этом деле она была просто гений и дока. Потому, лишь уловив витающее в воздухе гостиной томление стареющего, но ещё крепкого жеребца-приятеля при виде её уже вполне сформированного жеребёнка, тут же попросила друга семьи сопроводить Пупсика на премьеру, куда они с дочерью собирались вместе, но внезапные дела-дела-дела...

Пупсику было спокойно и приятно с Алексеем Михайловичем. Куда спокойнее, чем с ровесниками. И потому пару театральных премьер, дорогих ресторанов, корзин цветов и приличествующих подарков спустя он по-отечески ласково лишил её девственности. В связи с чем и в благодарность за проявленные нежность и терпение был переименован Пупсиком в Алёшу. Сразу же вслед за этим последовало предложение руки и сердца. А следом – морское путешествие, после которого они нешумно, но очень аристократически недёшево поженились.

Пупсику с ним было надёжно и благостно. Ему с ней было уютно и хорошо. И ещё он её любил. И она его. Потому что при нём наконец можно было спокойно возлежать в мягких подушках и читать, читать, читать, закусывая максимы и сентенции трюфелями, а детективы – конфетами и печеньем. Пупсик наконец-то обрела семью, о которой с детства мечтала: она, родная няня и муж, скорее напоминающий доброго отца. Для полного и окончательного счастья не хватало только ребёнка, чтобы стать ему родной матерью.

И Пупсик принялась изо всех сил жить половой жизнью со своим ласковым мужем.

С наскока не удалось. И немного поплакав над отрицательным тестом, купленным и использованным, несмотря на вовремя пришедшие «критические дни» (а вдруг?! такое тоже бывает!), Пупсик почти не расстроилась.

Через полгода она знала о фертильности всё. Например, то, что половые клетки начинают вырабатываться ещё до рождения. И что когда она, Пупсик, лежала у тогда ещё совсем незнакомой женщины-мамы в животе, то каждая её, Пупсика, незрелая яйцеклетка, окружённая собственными гормонпродуцирующими (гранулёзными) клетками, формировала первичный (премордиальный) фолликул. Что после того как она, Пупсик, была зачата совсем незнакомой женщиной-мамой и уж и вовсе не известным ей тогда папой Володей, её, Пупсика, крошечные яичники уже к трём неделям внутриутробного возраста имели около ста тысяч первичных фолликулов. А к шести месяцам внутримаминого проживания их было уже около семи миллионов. Ко времени её, Пупсика, рождения выработались все – ВСЕ! – фолликулы, которые будут на протяжении всего детородного периода Пупсика, начиная с полового созревания и до самой-самой менопаузы, каждый месяц выпускать готовую к оплодотворению яйцеклетку из организма Пупсика во время менструального цикла. Пупсик знала, что к половой зрелости из каждого полумиллиона первичных фолликулов остаётся всего лишь около тридцати-сорока тысяч, а остальные погибают или же подвергаются обратному развитию. В среднем из оставшихся полностью созревают всего лишь около пятисот! Надо спешить! Фолликулы конечны! Ох-ох-ох! А если ещё разобраться с пресловутым менструальным циклом!..

Так-так... Один раз в месяц в течение репродуктивного периода организм Пупсика готовится к беременности. Каждый месяц созревает яйцеклетка в одном из яичников и выходит в фаллопиеву трубу. Овуляция! Пред овуляцией яичники Пупсика вырабатывают большое количество эстрогенов. Эти гормоны стимулируют внутренние стенки матки – эндометрий Пупсика, чтобы они стали плотнее для принятия яйцеклетки, если она, конечно же, будет оплодотворена Алексеем Михайловичем. То есть давно уже, разумеется, Алёшей. Так-так-так... Период роста эндометрия в Пупсике называется фазой пролиферации. «Пролиферация» – слово-то какое неблагозвучное! Нет! В деле изучения фертильности нет неблагозвучных слов, а одна сплошная музыка сфер... Постепенно увеличивающееся количество фолликулостимулирующих гормонов гипофиза Пупсика вызывает рост множественных фолликулов в яичниках Пупсика («Фуф! Слава богу, не в гипофизе!»). Через несколько дней один из фолликулов становится доминирующим, выходит на поверхность яичника и напоминает наполненный жидкостью пузырёк диаметром примерно двадцать миллиметров – и начинает вырабатывать этот самый эстроген. Внутри фолликула Пупсика находится яйцеклетка Пупсика. Бахромки фаллопиевых труб Пупсика после того, как совершается овуляция, передвигают яйцеклетку в фаллопиевую трубу, где она находится в ожидании оплодотворения. А если оплодотворения не происходит, то – а-а-а!!! – оплодотворения не происходит, яйцеклетка умирает и исторгается из тела Пупсика вместе с уплотнённым эндометрием во время менструации.

Яйцеклетки умирают и умирают! Овуляция минус и минус! Резерв истощается! Что же делать?!!

Пупсика охватила паника. Сколько же уже из этих теоретических пятисот зазря израсходовано?! Сколько ещё пропадёт впустую? С математикой у неё всегда было плохо, а склонность к чтению и романтизм развили ненужную тревожность. Пупсик решила, что у неё уже либо все фолликулы кончились, либо даже и не начинались, и с ней что-то не так. Пупсик понеслась в лучшую клинику репродуктивного здоровья на обследование. На всякий случай. Ну и потому что паника.

Понеслась втайне от мужа, потому что человеком Пупсик была очень хорошим и тактичным. Это раз. Вернее – два. Потому что «раз», на самом деле, принял характер практически параноидальный: Пупсику, несмотря на кристально чистый половой анамнез и мохнатые шортики во все детские, подростковые и юношеские холода, стали мерещиться неведомым образом подхваченные постыдные инфекции, подточившие её безвинное нутро. Как? Когда? Ведь нигде и ни с кем до Алёши! Равно как и после... Но мало ли? Вон в каждом глянцевом журнале что ни полоса – так реклама клиник этого всего и лекарств от этого всего! А может, Алёшенька ей изменяет? Да быть того не может, он так её любит! Да и почему мужчины изменяют? Потому что дома этого недополучают. А ему уже, пожалуй, и слишком. Он Пупсику, конечно, не отказывает, но она же замечает, что он не с таким уж и первозданным пылом её вожделеет, да и с самого начала не кидался на неё, как безумный. (К чести Алексея Михайловича надо отметить, что и вожделел он как надо, и долг исполнял супружеский виртуознейшим образом, но половое воспитание – а главное, опыт Пупсика! – были так ничтожно малы, что оценить по достоинству его, простите за тавтологию, разнообразные достоинства она попросту ещё не могла.) Зато по рассказу соучениц по специальной школе и однокурсниц по МГИМО помнила, как мужчины накидываются и овладевают. Так, что иногда бывает даже больно. И даже далеко не в первый раз. А Алёшенька ни разу на неё не накидывался и не овладевал. И даже в первый раз ей не было больно. Она иногда (что, правда, очень редко) немного плакала в ванной, и он приносил ей туда кофе, шампанское и переживал, и спрашивал, что с Пупсиком не так? А в этом смысле с Пупсиком как раз всё было так, потому что испытывать пресловутый оргазм она начала практически сразу, в отличие от её многоопытных приятельниц. В том, что это был именно оргазм, сомневаться не приходилось, потому что во время смерти нет времени для сомнений. Прекрасной-прекрасной смерти, когда душа отлетает от тела, а по обездушенному телу идут совершенно лишённые сознания сладкие-сладкие волны и кажется, что, внезапно лишившись дыхания, ты свободно дышишь полной грудью, обездвиженный – способен на любой полёт, и сколько всё это длится – понять абсолютно невозможно, потому что интервальное время рвётся и его клочки уносятся легчайшим одуванчиковым пухом в никуда... И воскрешение твоё обнаруживается лишь по сладострастно-волнообразным снисходяще-восходящим судорогам, встречающимся где-то чуть ниже солнечного сплетения, и ухающим в объятиях друг друга куда-то в бездны низа живота, и расцветающим там диковинным фантасмагорическим, одним на двоих, свечением. Вот потому иногда Пупсик и плакала. Из-за того, что всё так неописуемо прекрасно. Хотя, конечно, иногда хотелось, чтобы накинулся и овладел. Ну, чтобы у неё тоже всё было как у всех. Чтобы опыт. И вообще, кто знает, может быть, беременеют именно тогда, когда без особого удовольствия. А для Пупсика акт любви в момент кульминации становился так самоценен, что она о зачатии не думала. Когда умираешь и воскресаешь, меньше всего думаешь о зачатии. Вообще меньше думаешь... Вообще не думаешь. Зато потом начинаешь думать, отчего это не беременеешь? Не из-за постыдной ли болезни, передавшейся, ну... например, воздушно-капельным путём. Или в туалете ресторана. Или... Неужели Алёша ей изменяет? Нет, не может быть! Почему же тогда он не накидывается на неё и не овладевает ею, а лишь долго, тщательно и внимательно ласкает и любит? Не из-за этого ли она не беременеет, а яйцеклетки всё умирают, и умирают, и умирают. Умирают бессмысленно и беспощадно, а у неё всё ещё нет маленькой девочки, которой она будет родной мамой!

Родная няня и женщина-мама проявили редкостное единодушие, заявив Пупсику, что она устраивает истерику на голом месте и полгода – не срок, но если уж так хочется провериться – пожалуйста, но только пусть пока ничего не говорит Алексею Михайловичу! И более знакомая с подобными вопросами женщина-мама тут же набрала номер телефона и обо всём договорилась.

Двое суток из Пупсика брали кровь, мочу, мазки на флору и какие только можно среды и секреты организма на бактериоскопические и бактериологические исследования, измеряли базальную температуру, исследовали иммунитет и гормональный профиль, рассматривали при помощи рук, зрения и сверхчувствительной современной аппаратуры и вынесли вердикт: практически здорова. И матка на месте, какой надо формы. И шейка отличная. И всяческие циклы, профили, эндометрии – всё в соответствии с канонами нормальной физиологии. Способна зачать и выносить полк или как минимум взвод. Что же делать? Да поменьше об этом думать. И – да! – вот ещё что... Супруга обследовать. Нынешнее бесплодие, знаете ли, становится всё более и более... кхм... мужественным. Мужским. Но если есть хоть один живой, бог с ней – с подвижностью, – поможем. Такие сейчас расчудесные методики... В общем, приводите! У него есть ребёнок? И давно? Ах, двадцать лет уже как! Ну, тут возможны варианты. Во-первых, ребёнок может быть и не от него, во-вторых – за время пути собачка могла поизноситься. Нервы, нервы, нервы и прочие вредные факторы. Окружающая среда. Особенно – окружающая среда давно уже половозрелых небедных мужчин. Нервная она у них, эта окружающая среда. Приводите, не переживайте, всё будет хорошо! И даже прекрасно... Гарантируем!

А как она его приведёт?

– Что я ему скажу? «Алёшенька, я обследовалась тайно, ты уж прости, так вот – я могу. А вот можешь ли ты – неизвестно. Пошли, проверим!» Да я скорее язык себе откушу, чем такое скажу Алексею Михайловичу! – рыдала Пупсик на груди у родной няни. Родная няня успокаивала Пупсика и поила её отваром корня валерианы, но ничего толкового придумать не могла, и потому они вызвали на совет женщину-маму.

– Так! – сказала народная артистка России. – Доверьте это дело мне. Когда твой муж возвращается домой?

– Завтра! – всхлипнула Пупсик. Алексей Михайлович частенько улетал по своим важным делам, чтобы, вернувшись, любить Пупсика ещё нежнее.

– Значит, обе сегодня отъезжаете в свой пентхаус, на телефонные звонки не отвечаете, вообще телефоны отключите! Двери не открываете и никак не отсвечиваете.

– У него есть ключ! – зарыдала Пупсик. – Мама, а что собираешься делать?

– Ждать тут твоего мужа. Есть ключ? Отлично! Значит, сидите и ждите, когда я к вам приеду.

Что делала чуть более знакомая с жизнью вообще и мужчинами в частности мама Пупсика, неизвестно. Только уже послезавтра она, папа-аппаратчик и муж Алексей Михайлович, шумные и весёлые, пахнущие загородной свежестью и дорогим виски, завалились в квартиру дочери и велели той не дурить и собираться обратно, в дом к супругу.

– Нечего выдумывать, он тебе не изменяет! – громогласно завопила мама, незаметно подмигивая дочери. Та, слава богу, всё-таки играла в школьном драмкружке и потому тут же залилась горючими слезами неверия. Благо залиться слезами ей сейчас было несложно, да и оттенок неверия дался без особого труда. Папа Володя дружески хлопал приятеля по плечу (по-отечески, учитывая отсутствие разницы в возрасте, хлопать было сложно) и, как бы слегка стесняясь и признавая очевидную глупость дочерних капризов, по-мужицки правильно смущаясь, говорил:

– Да сдай ты, Лёха, эти анализы! Что ты, баб, что ли, не знаешь?! Вобьют себе чушь в голову и будут стоять на ней, как панфиловцы на высоте. Боится она, что ты ей изменяешь! Дура дурой. Будто тебе делать нечего, только изменять молодой жене. Они все такие! Моя мне знаешь сколько крови выпила?! Если она на гастролях – так то работа. А если я в командировку – так это, оказывается, блядки! Нечего больше нам делать, как за блядьми в другие страны летать, а то тут своих не хватает!

За виртуозно исполненную мизансцену он удостоился от супруги подзатыльника. Всё-таки чуть более знакомая со всем на свете мама была, кажется, не только прекрасной актрисой, но ещё и гениальным режиссёром.

– Не знаем мы, куда он ездит, а только у Пупсика после его приездов какие-то боли внизу живота, а у неё отродясь такого не было! – вдруг выступила скрипучим голосом родная няня.

«Какой экспромт! Браво!» – взмахнула родительница Пупсика пушистыми ресницами.

– Катюша! Да что ты! Да как ты могла подумать! Да я ради тебя!.. Да любые анализы сдам, если это для тебя так важно! Да хоть на детекторе лжи!..

– Детектор лжи триппер не покажет! – гоготнул папа Володя.

– Владимир Петрович! – укоризненно молвила нянька.

– Что Владимир Петрович? Что? Я, между прочим, внуков хочу, а их лучше делать здоровым концом!

– Папа! – не вынесла Пупсик. – Ты же всё-таки мой папа!

– Потому и говорю, что твой папа, а не посторонний. Нет, я в Лёхе нисколько не сомневаюсь. За то время, что вы женаты. Но, знаешь ли, он не ангел был между первой и второй, так что...

Бедного Алексея Михайловича по началу операции спасало только состояние весьма выраженного алкогольного опьянения. После массированной психической атаки, устроенной друзьями (они же тесть и тёща) из-за того, что у их ребёнка, у их драгоценного Пупсика какой-то не то кандидоз, не то вагиноз (выдуманный мамой, разумеется), а у неё никого, кроме него, отродясь не было, разве что ангоровые рейтузы, и либо он проверяется и лечится, или конец и ему и его бизнесу, всё-таки папа в аппарате... Да вы что, обалдели?! Мы что, первый день знакомы? Да я люблю вашу дочь и никогда... Нет, ну конечно же, не никогда, но когда уже с ней, то никогда... Раньше-то, конечно, да. Вован, я же не монах, блин! Да-да, конечно же, пойду и проверюсь! Нет-нет, конечно же, не ей одной через унижения и всё такое... Да где моя жена, чёрт возьми?! Даю я вам любое слово, только отдайте мне моего Пупсика!

В общем, выпили, закусили, ещё выпили. Вспомнили былое, посидели-погуляли да за «капризным больным дитятей» поехали. В особняк возвращать, к мужу. Совместными усилиями.

Ну а раз уже пришёл анализироваться, то отчего бы и спермограмму не сдать? Да ради бога! Врач такой ласковый, внимательный и убедительный тем более...

Но и у Алексея Михайловича всё оказалось тип-топ. Может все острова Тихоокеанского архипелага заселить, если после катаклизма на Земле только туземные женщины останутся.

Врачи супер-пуперцентра руками развели, мол, ничего не понимаем, но полгода, несмотря на пересмотренные временные нормы постановки диагноза семейного бесплодия, – не срок. Пусть всё-таки полтора-два пройдёт, тогда будем глубже копать, хотя глубже уже некуда.

– А ещё лучше вот что, – сказал маме Пупсика после получения автографа на фотографии ведущий специалист блатного учреждения, – пусть ваша Екатерина Владимировна перестанет об этом думать. Плюнет слюной. Вообще забудет о детях. Надо её чем-то отвлечь.

На день рождения Пупсику подарили щенка. Он рос не по дням, а по часам и больше всех любил родную няню. А Пупсик плакала по ночам над грудой использованных тестов на беременность, единогласно показывавших отрицательный результат.

– Её надо заинтересовать чем-то таким... Более или хотя бы таким же для твоей Кати значимым. Потому что это уже не физиология, а психика. Патологическая доминанта, понимаешь? «Не думай о красной обезьяне!» Если совсем уж популярно... Есть у неё какая-нибудь мечта, кроме этой? – спрашивал всё ближе знакомившуюся с ним маму Пупсика красивый фигуристый ведущий специалист по репродукции.

– Так! – ответила народная артистка России. – Доверь это дело мне. – Она поцеловала ведущего специалиста, выскочила из постели и, с чувством продекламировав:

Нет, гордость глупая, прости, —

Любовь на всё пойти способна,

И я не побоюсь позора;

Но способ я и так найду.

Уладить новую беду, —

...унеслась в душ.

– А это из какой роли? – пробурчал себе под нос и наморщил лоб ведущий специалист, интересовавшийся поэзией и драматургией куда больше мужа-аппаратчика.

– Диана. «Собака на сене». Лопе де Вега, – донеслось из ванной комнаты.

– Ах, ну да! – и он блаженно откинулся на подушки.

После чуть не два часа такая неожиданная и многогранная мама висела на телефоне, попивая кофе, сваренный ведущим специалистом, то по-голубиному воркуя, то по-тигриному рыча в трубку.

Всё-таки, видимо, не зря её, эту иногда и вовсе незнакомую маму, до безумия любил папа Владимир Петрович, и родная няня, и домохозяйка, и ведущий специалист, и многие и многие до него, и щенок Пупсика, и восторженные поклонники, и дочь, чего уж там греха таить!

– Завтра придёшь на пробы! – строго сказала она своему неразумному Пупсику. Далее назвала номер павильона и фамилию известного всей стране режиссёра.

Пупсик утратила дар речи.

– Ничего не гарантирую. Наверняка провалишься. Кино – не театр, надо, чтобы камера любила. А уж телесериалы – это тебе не полный метр, да и операторская работа и близко не та! – пренебрежительная мама обречённо-брезгливо махнула красивой ручкой на заведомо провальное мероприятие.

Пупсик шлёпнулась на диван рядом с такой же онемевшей и шлёпнувшейся родной няней. К ним проковылял и тоже шлёпнулся щенок и с интересом заскулил.

– А впрочем, чего только в природе не бывает?! Взять того же утконоса!

– Мама, у меня же нет профильного образования! – наконец отмерла Пупсик.

– У Мэтта Дэймона тоже! – отрезала высокомерная мама. – Особо, разумеется, не надейся, но плюс в том, что на главную роль в этом сериале нужна молодая толстая корова. Ты идеально подходишь. Так что шансы есть. Ничтожные, но есть!

Иезуитская мама лгала. Шансы Пупсика равнялись ста двадцати из ста. Потому что её знаменитая мама уже дала согласие на своё участие в первых десяти сериях (и это при её-то презрении к телесериалам!), если её дочь будет утверждена на главную роль. Режиссёр с радостью пошёл на подобное условие, потому что кто там этих молодух запоминает, «главные» они – очень условно, а звезда такого масштаба, как обворожительная и бесподобная мама Пупсика, – это джекпот! Это лучший канал, это самый-самый прайм-тайм, это рекламодатели, рейтинги и прочие лавровые ветви в клювиках шоколадных голубей. «Как вам удалось уговорить великую N участвовать в вашем телепроекте?! Она же всем известна своей открытой неприязнью к данному виду искусств и не раз называла его «фастфудом для нищих духом»!» – уже чудились ему в каждом углу восторженно вопрошающие журналисты. «Хотите верьте, хотите нет, она сама вышла на меня, хотя подготовка к съёмкам держалась в строжайшей тайне, и захотела попробовать... На общих основаниях. Она даже снялась в «пилоте». И работа так затянула её... Новый опыт... Режиссёрское воздействие... Брать пример...» И прочие благоглупости уже во множестве роились в режиссёрской голове. Да и спонсоры на такую величину попрут, как ночные бабочки на прожектор! Слава богу, у них с дочерью разные фамилии. Ничего, не первая протекционистская бездарь и, увы, не последняя.

На пробы Пупсик явилась непричёсанная, потная, с разнонакрашенными глазами, в салатовом сарафанчике и розовых туфлях. Он, конечно, не ожидал, что перед ним предстанет Софи Лорен или, на худой конец, Вупи Голдберг, но это было что-то из ряда вон выходящее даже для бездари! У неё так тряслись руки, что он бы пепельницы выносить или кофе подносить такой особе по доброй воле не доверил! Ассистенты разбежались прыскать по углам. Ему отступать было некуда. Репетируя с ней сцену, он пришёл в ещё больший ужас. Загодя утверждённая претендентка на главную роль краснела, отводила глаза, интонации её были безжизненны, а голос тих и невнятен... Надо было отснять хоть какой-нибудь материал и показать его фокус-группе и спонсорам... Фиаско! Полное фиаско, и ни одна, пусть и самой крупной величины, звезда это не спасёт. Пока оператор налаживал аппаратуру, режиссёр придумывал возможные пути отхода. Единственно разумным представлялось просто показать отснятый материал гениальной мамаше этого выдающегося в своей бездарности чуда. Она баба умная. Поймёт без слов. На фотографиях эта пухлая девица выглядела куда вменяемее. Вполне сносно и терпимо. И даже казалась вполне телегеничной. В жизни же – буратина буратиной. Такой дай команду: «Шагом марш!» – так она на месте и рухнет, потому что забудет, как ходить!

В общем, после команды «Мотор!» режиссёр судорожно вцепился в лысину и, собрав волю в тугой побелевший кулак, заглянул в объектив...

И ближайшие пять минут не мог глаз отвести!

Пупсик была гениальна! Все присутствующие в студии созерцали действо, отвиснув челюстями, а у одного из ассистентов сигарета сотлела вместе с губой. Он прегромко ойкнул, и в этот момент вся публика, выйдя из анабиоза, разразилась восторженными аплодисментами.

Есть люди, на которых любовь оказывает магическое действие. Жил-был себе обыкновенный человечишко – и вот случилось! – полюбил. Всё. Он уже не сирое нечто (или серое ничто – как вам больше нравится), а сверхновая. От него может подзарядиться энергией средних размеров галактика. Он встаёт с дивана и идёт в спортзал. Начинает читать Владимира Маяковского и понимать генез его всепоглощающего чувства к Лиле Брик. Человечишко уже не тварь дрожащая, а Человек, и он увольняется с предыдущей работы и кардинально меняет жизнь. Не сам – любовь изменила его. Не он изменил жизнь – его жизнь подменила любовь, и нет в мире подмены сладостнее, возвышеннее, благороднее и благодатнее. Встаёт, читает, увольняется он, конечно, самостоятельно, но биохимию его крови изменила любовь.

Ради любви мужчина способен на финансовые подвиги, а женщина – на похудение. Разве есть хоть что-нибудь, способное бездаря и лентяя заставить заработать на хлеб насущный, а толстушку – от куска свежей кулебяки отказаться? Есть. И это «что-нибудь» – не что иное, как любовь!

Есть люди, чью жизнь изменил диагноз, – вспомните хотя бы Энтони Берджеса! Не помните? Напоминаю: у сорокалетнего школьного учителя нашли неоперабельный рак и дали год жизни. Его мало беспокоила опухоль – он переживал о судьбе жены и дочерей, в случае его смерти остающихся безо всяких средств к существованию. Заработать деньги он решил, написав роман за отведенный ему срок. Да не просто роман – мало ли графоманов и прочих высокодуховных личностей, для которых гипотетический пресловутый «успех» априори дороже зримых чувств, очищающих душу переживаний и неукротимой воли сделать всё как должно, а не как мнится. Возможно, вы не помните имени Энтони Берджеса, но словосочетание «Заводной апельсин» скажет вам о многом. Во всяком случае, должно, особенно если в вашем доме вдоволь хотя бы колбасы, если уж не трюфелей. Так вот, он написал и продал. По книге сняли фильм. Автор же, на исходе отпущенного, принял на грудь для храбрости и пошёл сдаваться эскулапам. Те немного обалдели и тоже наверняка приняли для душевного равновесия – потому как не обнаружили у восходящей звезды мирового литературного небосвода ни одной атипичной клетки, никакого саnсеr. «Такие дела», – не смог бы тут не вставить ещё один прижизненный классик[2].

Вам уже кажется, что автор злоупотребляет лирическими отступлениями? Да и при чём здесь подобные сравнения и примеры! Любовь что – диагноз?! Не торопитесь. Насчёт лирических отступлений могу только сказать, что мало вы читали в детстве Диккенса и Теккерея. А любовь и диагноз тут очень даже при чём. Потому что зааплодировали и захлопали Пупсику именно потому, что любовь к ней камеры была так же сильна, как и любовь Пупсика к камере. И эта взаимность вполне себе претендовала на диагноз. При чём здесь Энтони Берджес с его «Заводным апельсином»? При том, что идиопатическое бесплодие Пупсика очень скоро прошло, как не бывало. Но об этом позже. Вернёмся, пожалуй, в павильон, где проходят пробы, пока вы не распяли автора в качестве расплаты за неуместные, на ваш взгляд, буффонады между сценами основного действия. (Кстати, почитайте уже наконец Чарльза Диккенса и Уильяма Теккерея! Из первого рекомендую «Посмертные записки Пиквикского клуба», а из второго – «Ярмарку тщеславия». Автора же распинать не торопитесь – ещё не раз почувствуете такое желание. А желание сильнее его исполнения. Берегите дао!).

Пупсик была гениальна! Все присутствующие в студии созерцали действо, отвиснув челюстями, а у одного из ассистентов сигарета сотлела вместе с губой. Он прегромко ойкнул, и в этот момент вся публика, выйдя из анабиоза, разразилась восторженными аплодисментами.

Спросите, откуда что взялось?! Осанка. Сценическая речь. Актёрское мастерство, что превыше самой реальности! У каждого есть свой пусковой механизм. Для Пупсика таковым случился объектив камеры. Она любила его, ненавидела его, обращалась к нему, гневно воздевая руки, и смиренно краснела перед ним, опуская глаза. Для многих из нас (во всяком случае – для меня) подобный феномен необъясним и сродни чуду, потому что большинству из нас разговаривать с живыми людьми проще, чем с объективом, как проще же любить и ненавидеть живое, чем равнодушную радужно поблескивающую линзу.

Для самой же Пупсика, как только она узрела свою первую, последнюю и единственную настоящую любовь – объектив, – внезапно перестала существовать реальность, данная нам в ощущениях. Люди растворились и стали такими же фоновыми, плоскими и незаметными, как рисунки на обоях её детской комнаты – немые, равно бездушные к триумфам и провалам свидетели её не раз уже сыгранных пьес.

Пупсика утвердили на роль.

Дальнейшее развитие событий лишь убедило режиссёра в своём (ну а как же!) нечеловеческом чутье. «Пилот» сериала был принят «на ура» и отнюдь не из-за «народной» мамы. Спустя пару месяцев милая мордашка Пупсика была ничуть не менее известна, чем аристократический лик её родительницы. Если не более – в среде молодёжной целевой аудитории, разумеется. (Для начала.) Вся съёмочная группа обожала Пупсика, потому что она была некапризна и не только не гоняла ассистентов за чашкой кофе, но и была готова безропотно готовить его сама всем присутствовавшим на площадке. Прима без стигм примы. Звезда без «звездяка». Сокровище. Ангел. Гений.

Даже самые злые языки, смеющие утверждать, что Пупсик получила роль только благодаря протекции, умолкли быстрее, чем гаснет спичка на ветру. Мама в приватной беседе призналась няньке, что и на старуху бывает проруха и лицом к лицу лица не увидать, грешна! Но рада, очень рада, что всё так вышло. Взрослый муж Алексей Михайлович был счастлив счастьем Пупсика. Познакомившаяся со столь неожиданной стороной натуры своей взрослой дочери знаменитая мама спокойно занялась театром и долгим, уютным, почти семейным романом с акушером-гинекологом, специализировавшимся на репродуктологии. Владимир Петрович был счастлив тревожными буднями аппарата. Родная нянька обеспечивала быт Пупсика лучше любой домработницы, кухарки и дуэньи, вместе взятых, став заодно и костюмером, и гримёром, и секретарём, и ассистентом режиссёра, покруче самого режиссёра покрикивавшим на нерасторопных неумёх. Сама же Пупсик, как и прежде, была очень хорошей и доброй чуть пухлой девушкой, разрывавшейся теперь между съёмками сериалов, интервью и фотосессиями для журналов, какими-то полусветскими-полублаготворительными вечеринками, заучиванием текстов, любимой собакой и супружескими радостями. Она была законченно, абсолютно счастлива и забывала иногда обо всём на свете, кроме возлюбленных объективов камер. О том, что это была за девушка, дополнительно поведает вот ещё какой факт: когда Пупсик узнала, что ей за счастье быть собой ещё и платят деньги (да всё больше и больше), то долго не могла в это поверить и уточняла у режиссёра, нет ли тут какой нечаянной ошибки. После этого прежде злые языки вновь загомонили, но уже почти по-доброму, ласково называя Пупсика «блаженной дурой». Возможно, кто-либо и мог заподозрить её во вранье и в позе, но только не те, кто видел как её абсолютное бескорыстие в жизни, так и расчётливую аферистку – на экране. Когда весь свой гонорар за участие в очередном сериале Пупсик отказала какому-то фонду, ратовавшему за что-то там для сирот, жёлтая пресса разразилась версиями на предмет того, как звёзды уходят от налогов. Близко знающие Пупсика лишь печально вздыхали, удивляясь человеческой гнуси и неверию (забывая о том, что сами частенько бывают неверящими злюками).

Пупсик нашла себя. У неё было всё для счастья – любимая работа, любимый муж, любимый дом, любимая квартира (уединившись в которой можно было спокойно выучить роль, беря с собой пса для поглаживания), любимые родители и любимая родная няня. О том, что она сама ещё так недавно страстно желала стать родной матерью, она и думать забыла.

Как-то утром, вернувшись после краткого двухнедельного отдыха (по ультимативному настоянию Алёши) на каких-то островах в каком-то океане, Пупсик почувствовала себя нехорошо и даже извергла из себя скудный завтрак. (За прошедший в бесконечных съёмках год она похудела, стала очень внимательно следить за своей фигурой и уже не позволяла себе сдобы, а только и только полезные сухарики, да и то ржаные.).

– Пупсик, всё в порядке?! – в дверь ванной комнаты аккуратно поскрёбся счастливый Алексей Михайлович, причастившийся молодой жены во время совместного отдыха по полной, навёрстывая упущенное.

– Да, милый. Скорее всего, перемена климата, перелёт... Всё в порядке! – бодро заверила Пупсик и ещё раз вырвала.

Потом ещё раз. И ещё раз. И мамин репродуктолог с удовлетворением заочно поставил Пупсику диагноз: «Ранний токсикоз». Почему с удовлетворением? Ничто не удовлетворяет нас так, как собственная безошибочность. Именно он, помнится, понял, что так называемое «идиопатическое бесплодие» этой семейной пары связано с тем, что у одной из половин сформировалась патологическая доминанта, зацикленность. Именно он посоветовал разорвать эту порочную закрученность идеи на самою себя, сформировав у Пупсика новые цели и задачи, новые стремления, новую любовь к новым идеалам.

– Да ну! – отмахнулась от него любовница.

– Не «да ну!», а скоро станешь бабушкой! – довольно заржал он и протянул знаменитой даме своего большого, но скромного сердца запечатанную упаковку с тестом на беременность. – Мажем?!

В тот же вечер Пупсик, лишь бы назойливая мама отвязалась, помочилась на глупую бумажку, близнецы которой не так давно ежемесячно отравляли ей жизнь.

– Сейчас же вечер! – улыбалась она, помахивая маленьким гламурным пластиковым футлярчиком, в который продвинутые производители упаковывают самые обыкновенные бумажные полоски, пропитанные реагентом, повышая этим стоимость копеечной продукции в десятки раз. – А во всех тестах на беременность строго-настрого рекомендуется использовать только утреннюю мочу.

– Глупости! – фыркнула поднаторевшая в подобных вопросах за год связи с репродуктологом актриса. – Хорионический гонадотропин или есть, или нет. Просто концентрация его по утрам немного выше. Так что если плодное яйцо уже есть, то утренняя моча или вечерняя – всё равно. И скажи мне, пожалуйста, зачем ты им у меня перед носом раз...

– Мама! – перебив, ахнула Пупсик, уставившись на проявившийся результат. И, кажется, в данном случае сей возглас значил не обращение, а удивление, оторопь и прочие нарицательные применения этих двух слогов.

– Что? Да?!

– Да! – отчаянно вскрикнула Пупсик.

– Чёрт! Проспорила!.. Так я не пойму, ты что, не рада?

– Рада, конечно же, но я только что подписала контракт на съёмки в одном сериале, причём в роли, совершенно не предполагающей подобного положения.

– Под тебя, под твоё имя любой сценарий перепишут! – с уверенностью сказала хорошо знакомая с подобными делами мама. – Кого ты там играешь?

– Следователя прокуратуры, – уныло поведала Пупсик. – Ты где-то видела беременного следователя прокуратуры?

– Я даже небеременного следователя прокуратуры не видела, тьфу-тьфу-тьфу. Только генерального прокурора в компании с Вованом. И – знаешь? Он вполне бы мог сыграть беременного! – хохотнула знаменитая мама и налила себе на два пальца виски. – Когда сообщишь Алексею Михайловичу?

Пупсик ничего не ответила маме, потому что побежала в туалет и пробыла там достаточно долго.

Ранний токсикоз быстро минул. Алексей Михайлович был очень доволен. Мама снова предпочла на некоторое время стать малознакомой женщиной-мамой – мавр сделал своё дело, теперь мавр может делать только свои дела. Родная няня стала агрессивной, как Мамушка Скарлетт О’Хара, разгоняла дым на съёмочной площадке и шипела на любителей обсценной лексики, хотя в доме Владимира Петровича и не к такому привыкла. Куда там богеме до аппарата в искусстве виртуозного мата. Сценарий действительно переписали, и бодрый следователь прокуратуры на сносях разъезжал по местам преступлений, щупал трупы и подвергался разбойным нападениям. Финалом были запланированы съёмки непосредственно в родильном зале. Не самого процесса, конечно же, а счастливой новоявленной матери-следователя и её здорового, несмотря на все тяготы и лишения следовательской службы, карапуза. Алексею Михайловичу эта идея была оч-чень не по душе. Потому как карапуза этого режиссёр ещё хотел запечатлеть на руках, понимаете ли, мужа. Но не мужа Пупсика, а сценарного мужа следователя прокуратуры, который и по роли был полным рефлексирующим ничтожеством, да и по жизни у Алексея Михайловича вызывал чуть ли не мигрень. Настоящий, не телевизионный муж Пупсика вообще поначалу был категорически против съёмок в таком интересном положении. Что это за ерунда?! Пусть на кусок хлеба зарабатывают вечно нищие актрисульки-брошенки, его-то Пупсик тут при чём и зачем?! Но репродуктологическое светило убедило Алексея Михайловича в том, что лиши он сейчас Пупсика её любимого дела, её желанной игрушки – привет! – ранние токсикозы, поздние гестозы и всякие прочие фетоплацентарные недостаточности от тоски и бездействия будут обеспечены, как здрасьте! Чем меньше беременная зациклена на беременности – тем лучше. Во всяком случае, здоровая беременная. А Пупсик, по данным всех мыслимых и немыслимых обследований, таковой и являлась. Прямо хоть курсантам, повышающим квалификацию, её показывай как раритет. Если бы не эти съёмки – никто не дал бы гарантии, что рвота беременных не превратилась бы в чрезмерную рвоту беременных. И так далее.

В общем, Алексей Михайлович был хорошенько запуган и разрешил Пупсику сниматься, униженно прося лишь об одном: не переутомляться. Как Пупсик могла переутомиться, если камера была любовью её, смыслом её, свободой её и жизнью её. Она уже про себя проигрывала выигрышные ракурсы во время родового акта. Роды на камеру – что может быть лучшим обезболиванием для «объективной» актрисы?!

Но всё-таки Пупсика уломали рожать в хорошем родильном доме. В очень хорошем. В самом лучшем. Например, в Англии или хотя бы в Израиле. «Хрен с ними, повезу туда съёмочную группу!» – решил было Алексей Михайлович. Режиссёр лишь присвистнул, узнав о таком предложении. И тут же пригорюнился. Потому что ни один вменяемый родильный дом ни одной вменяемой страны не даст разрешения на подобные съёмки. Профессиональные съёмки – это вам не любительская камера. Да и с любительской можно только папаше, а не кодле оторванных ассистентов, некоторые из которых без сигареты в зубах дышать не могут, а без стакана портвейна с жизнью по утрам прощаются.

Пупсик отговорилась от Алексея Михайловича тем, что рожать хочет только на родине. Только в самом обыкновенной городском родильном доме с самой обыкновенной бригадой самых обыкновенных врачей и акушерок. Ну, ладно-ладно, в самом лучшем. Так и быть, в самом лучшем. А съёмки – уж как получится, как получится...

Главный врач самого лучшего родильного дома изгнал режиссёра из кабинета, накричав вдогонку много интересного об отечественном кинематографе вообще и о телесериалах в частности. Ну и ладно, впереди ещё много времени, что-то да придумается. Режиссёр не терял надежды, потому что никогда её не терял. Потому что у наших режиссёров, если разобраться, ничего, кроме неё, и нету. Ну, разве что за редким исключением. А это был не тот случай.

А Пупсик продолжала сниматься, радуясь тому, что у неё есть замечательная родная няня. И значит, она непременно станет замечательной родной няней её чудесному малышу. Лучше бы девочке. Не потому что Пупсик когда-то хотела девочку, разве она вообще хоть когда-нибудь хотела ребёнка? Да? Как забавно... Так вот, не потому, а потому что у Алексея Михайловича уже есть сын, пусть теперь будет и дочь. Интересно, как быстро после родов можно продолжить съёмки? Грудью кормить можно и на площадке. Если вообще кормить. Сейчас так много разнообразных... Нет, кормить, наверное, всё-таки надо. Материнское молоко – уникальный продукт... А если потом большое кино, крупные планы обнажённой натуры, а там – высосанные, простите, сиськи? Что тогда?..

Оставим Пупсика, более известную зрителям как Екатерина... Впрочем, её фамилия ничего не скажет читателям, потому что зрители и читатели – это всё-таки ещё разные сегменты целевой аудитории, не слишком часто и сильно пересекающиеся. Да и какая разница, какую фамилию носит Пупсик, если всё наше повествование не более чем выдумка автора, который куда как более свободен в своём творчестве, нежели сценарист. Как минимум потому, что на голове у автора не сидит режиссёр, и персонажей своих автор волен представлять себе такими, каковыми они являются на самом деле, а не, например, Чулпан Хаматовой. Так ли представлял себе свою собственную Лару Гишар Пастернак, как представил её нам режиссёр Прошкин в сериале «Доктор Живаго», ой ли?! Да и сериал, если честно, «по мотивам», а вовсе не по роману. А мотивы, знаете ли, у всех разные, поди разбери...

Простите, я, как типичный представитель сегмента пересекающихся множеств, следуя традициям великих викторианцев, снова оседлала конька пространных отступлений и понеслась на нём по степи занудного резонёрства. (Кстати, писаки эпох прошедших мало думали о вечности, насыщая свои произведения сиюминутными бытовыми подробностями, названиями настоящих кабачков и псевдонимами актрис провинциальных и столичных театров, давно истлевших к настоящему времени. Не знаю, как там людям истинно великим, мне же, как человеку ничтожно малому и чрезвычайно любопытному, забавно узнавать о Лондоне, Париже, Брюсселе, Риме, Петербурге и снова Лондоне годов эдак 1812– 1846, именно читая беллетристику – ту же «Ярмарку тщеславия» Уильяма Теккерея, например. А не изучая учебники истории, каковые как минимум не менее обманчивы, но куда более занудны.).

Впрочем, есть кое-что куда интереснее моих «нетленных» ремарок о тленном. А именно то, что там происходит сейчас с Софьей Константиновной Заруцкой, вышедшей в конце первой главы за двери кабинета Павла Петровича Романца, заместителя главного врача отнюдь не самого блатного родовспомогательного заведения нашего (всё-таки) города.

Глава третья. Исполняющая обязанности. Часть первая. Бессмысленно бабская. Про Свету.

Выйдя из начальственного кабинета, Софья направила стопы в ординаторскую. Ей надо было с кем-то поделиться. С кем же, как не со Светкой?

Светлана Степановна Шевченко числилась у Софьи Константиновны Заруцкой в лучших подругах. Но уже только числилась. Да и этот двоичный код, уже медленно мерцая, издыхал, как на экране монитора сереет и блекнет надпись: «Вы действительно хотите выключить компьютер?».

Всё лучшее, что можно написать о женской дружбе, уже написано до меня. Поэтому я буду писать о женской дружбе всё худшее, тем более отношения Сони и Светки слишком показательны и даже, лучше сказать, хрестоматийны, потому любому уважающему себя автору просто грех упускать такой случай. Но учтите, всё, что будет сказано о Светлане Степановне нелицеприятного, на совести автора, а никак не на душе Софьи Константиновны. Потому как последняя, прямо сейчас, идя в ординаторскую, всё ещё верит в женскую дружбу. Автор тоже ни в коем случае не отрицает существование женской дружбы, как не отрицает автор, к примеру, бога и творимые им чудеса. Потому что «чудеса не противоречат природе, а лишь известной нам природе», как сказал когда-то очень давно Блаженный Августин. Автор верит в женскую дружбу, как верит он в бога и чудеса, хотя таковых в известной ему природе не наблюдал. Зато не раз и не два, а много-много раз наблюдал в отлично известной ему природе отношений между женщиной и женщиной такие вот причудливые экзистенциальные лики (если не сказать «гримасы») – тирании одной женщиной по возможности большего количества других. Мужчинам об этом мало известно, если не сказать: «ничего». Настоящие мужчины всем своим простым, как воздух, вода, огонь и земля, естеством свято верят в то, что две фемины, восседающие за столом его кухни, – жена и её подруга, действительно дружат. Иначе зачем они улыбаются друг другу и пьют бог знает какую чашку кофе? (О конкретной чашке кофе немножко подробнее чуть позже – это важно! Не забудьте напомнить рассказчику изложить публике незначительный, на первый взгляд, но очень интересный и показательный для любителей изучать женскую природу на гистологическом уровне «кофейный эпизод».) Самое большее, что помнит этот простак – настоящий мужчина, – так это притчу о черепахе и змее. И он вполне довольствуется ею как забавным анекдотом. Ни на миг не подключая свою великолепно развитую аналитическую функцию к осознанию того, что никто из этих милых дам не черепаха и не змея, и нужны они друг другу, если разобраться, как рыбе зонтик. Но он, настоящий мужчина, не желает разбираться, потому что щебечут – и ладушки. Возможно, подруги нужны женщине, потому что с глянцевым журналом всё-таки немного скучновато. Не то чтобы эти чудесные издания не умели разговаривать – напротив! Издатели и главреды сделали всё, чтобы создать прочную иллюзию живости приятных на ощупь страниц. Всё работает на это – и качество полиграфии, и адаптированный под портрет усреднённого потребителя язык. Чего уж говорить, автор и сам грешен: неоднократно писал, пишет и в будущем будет писать в толстые красочные тома типа «Психология домашнего очага» и «Гламурный особняк для глянцевой семьи». И, поверьте, не гонорара ради, поскольку не так уж они и щедры, да и что такое для успешного, востребованного на рынке автора какие-то сто-двести условных единиц, которые к тому же могут забыть начислить, а могут начислить и забыть. Не будет же, в самом деле, автор, живущий по общепринятым меркам вполне себе «лохмато», опускаться до поведения Мартина Идена, устроившего форменный разгром в редакции журнала, зажавшего какую-то и вовсе смехотворную даже по временам Джека Лондона сумму. О нет! Автор пишет в милые его женскому чувствительному сердцу глянцы лишь потому, что они и только они позволяют автору повещать в информационное пространство товарок полезные благоглупости и вечно ценные очевидности. Причём одновременно во множество нуждающихся в этом кухонь. Но. Так и не услышать в ответ сбивчивого, радостно-подтверждающего: «Да! Вот точно так же у моей соседки два года назад...» Вот! Вот чем плох даже самый распрекрасный журнал. Вот почему женщины всё равно предпочтут самому лучшему изданию пусть плохонькую, но живую языкатую подружку.

Бессмысленно рассуждать на темы, о которых все и всё знают. Женская дружба относится именно к таким, и потому лучше сосредоточиться на понимании того, что удерживало вместе Софью Константиновну Заруцкую и Светлану Степановну Шевченко уже достаточно долго.

Они разнились, как полярный день и душная южная ночь, как преданная овчарка и кровососущий овод, как абрикос и папиросы. И всё-таки они были вместе. Временами вызывая сомнения в умственных способностях не то Софьи Константиновны, не то стороннего наблюдателя. Но никак не Светланы Степановны. Выраженные сомнения вызывали морально-нравственные качества последней. Но разве автору позволено судить? Нет, разумеется. Потому что он временами чересчур пристрастен к героям и слишком многое себе позволяет. Например – пустую болтовню или излишнюю цветистость сравнений несравнимого.

Наверняка для большего понимания вопроса стоит поведать о житии Светланы Степановны. У нас, в конце концов, женский бытовой роман, а в подобном жанре важны не отвлечённые умствования о природе вещей (оставим их Аристотелю), а именно женщины и их такой нехитрый хитрый быт.

Светлана Степановна, тогда ещё не Шевченко, родилась в семье простого милиционера и ещё более простой домохозяйки. Розовое отрочество опустим – оно мало чем отличалось цветом от нашего с вами. Если вам, конечно, примерно около сорока, как и автору данного незамысловатого повествования. Если гораздо меньше – спросите у мамы. Если гораздо больше – так не мне вам рассказывать.

Светочка росла, на радость маме и папе, умницей. Но не особенной красавицей. Потому что у неё был очень длинный и большой нос. Точно такой, как у папы-милиционера. Но то, что позволено мужчине, женщине не прощается, даже если она ещё девочка. И Светочкина миловидная мама периодически сокрушалась о том, что у дочурки такой вот нос. И, что особенно нехорошо и даже глупо, – делала это вслух, полагая, что маленькая Светочка ничего не понимает. Мы так недооцениваем умственные способности своих детей, что порой создаётся впечатление, что сами мы – отъявленные глупцы! Папе-милиционеру, к чести его надо отметить, было всё равно, какой у Светочки нос, потому что он просто любил свою старшую дочь. Старшую, потому что десять лет спустя появилась на свет младшая. И вот она была красотка что надо! Особенно в смысле носа – сия наиважнейшая часть лица была у неё точь-в-точь копия маминого, канонического. И не только носом, кстати, удалась младшая сестрёнка Светы тогда ещё не Шевченко. Ещё у неё ноги были длиннее, чем у Светочки. И волосы гуще. И ушки красивее. И губки пухлее. В общем, младшая сестра была очень красивой, а старшая – не очень. И это ещё мягко сказано. Совсем уж окончательно это выяснилось не сразу, а когда младшая выросла, но уже и в самом голубом её возрасте мама радовалась (опять же вслух) тому, что трёхлетняя младшенькая уже красавица, а тринадцатилетняя Светочка умная. Пользуясь случаем, автор хочет напомнить старую добрую истину матерям разнообразных внешне дочерей: тинейджеры вообще редко способны по достоинству оценить похвалу качеству интеллекта, а уж девочки тем паче.

Светочка действительно была девочка умная. Вернее – упорная. Точнее – ухватистая. В один из дней она, окончательно рассмотрев себя в беспристрастном зеркале, решила, что с лица воду не пить, потому что многое решает фигура, а ещё большее – хитрость и умение убеждать окружающих в чём угодно. Или порабощать окружающих (что ещё лучше). Благо от папы-милиционера, дослужившегося от простого патрульного за какие-то всего лишь тринадцать лет до майора ведомства по борьбе с организованной преступностью, Светочке помимо носа достался ген расчётливого упрямства. Ни крупинки которого не досталось младшей сестрёнке с красивым носом и длиннющими ногами со стройными щиколотками. Лучше, конечно, когда и красота и ум, но уж если бы у нас была возможность выбирать – или – или... Нет, лучше не надо такой возможности. Перед подобным выбором не каждый-то мужчина устоит, так что уж что досталось, то досталось. А Светочка в те памятные свои тринадцать лет решила, что уж если ей достался разум, то с его помощью убедить кого угодно в том, что она красива, не составит труда! Главное что? Главное – ты! А все остальные и всё остальное – для тебя, включая тот факт, что Земля вращается вокруг Солнца. Вот кто, скажите на милость, собственными глазами видел последнее, а?! Но все в это верят больше, чем в бога. Почему? Потому что всех в этом убедили. Про бога-то доказательств нет, а про то, что наша планета крутится вокруг звезды, – есть. И пусть они недоступны осознанию большинства смертных (например, автору – я вообще не сильна в физике и астрономии), но зато эта доказательная база убедительна, логична и последовательна.

Светочка закончила школу с серебряной медалью ровно тогда, когда младшенькая пошла первый раз в первый класс. Светочка поступила в медицинский институт и стала вгрызаться в науки не мытьём, так катаньем. А большего на первых курсах и не требуется, поверьте! Большего, если разобраться, нигде и никогда не требуется, если вы к чему-то упорно стремитесь. Мама была слишком занята прописями младшей и потому даже забыла похвалить старшую за столь достойный выбор профессии. Но папа не забыл – всё-таки одинаково некрасивый нос иногда куда более роднящая штука, чем равно-длинные ноги. Разве есть хоть одно сообщество красавиц? Только не надо про конкурсы красоты, где плюс-минус миловидные и фигуристые девушки вынуждены друг другу улыбаться, втайне лелея мечту о том, что у соперницы выскочит огромный флюс на щеке или цветистый герпес на губе аккурат накануне финала. Сообщества красоток временны и вынужденны. Зато сколько, ох, сколько же ущербных собираются вместе! Общества анонимных алкоголиков, клубы тех, кому за тридцать и за сто. Всё равно – лет и килограммов. И так далее. Это, конечно, крайние случаи, уж простите автору его гротеск и не сочтите сие за сарказм. Автор с огромным уважением относится к анонимным алкоголикам, людям за тридцать и индивидуумам с избыточной массой тела. Он и сам, признаться честно, любит добрую чарку, не так уж и юн и слегка полноват (во всяком случае, на момент написания этого опуса). Всё-всё, молчу! В ближайшее время никаких отвлечённых рассуждений, хотя они и преследуют благородные цели: понимание и политкорректность.

К концу второго курса Светочка, достаточно поработав на зачётку для безболезненного получения дивидендов, подняла голову от учебников, методичек, руководств и поняла, что молодые люди не обращают на неё никакого внимания. Окинут взглядом и... ничего. Идут мимо. К тощим с правильными носиками, будь те трижды троечницы. Света похудела, потрусила папу на новый гардероб, сделала стильную стрижку и выкрасила мышиные волосы в ярко-каштановый цвет. И на третий курс прибыла совершенно обновлённой. Как бы сейчас сказали: «кардинально изменила имидж». Она выдумала себе бурный страстный кратковременный летний роман с несуществующим курсантом военного училища, вынужденным отбыть для продолжения учёбы в военно-медицинской академии в Питер (по её, разумеется, настоянию, потому как был готов бросить к Светочкиным полноватым лодыжкам всё, но она не допустила подобного безрассудства!), – и щедро делилась подробностями lоvе stоrу направо и налево под большим, разумеется, секретом. Потому что тут за ней ухаживает один старшекурсник, и она не хочет разбивать ему сердце. Что за старшекурсник? Ну, такой, красивый брюнет, когда курит под главным корпусом на большой перемене, то та-а-к на неё, Светочку, посматривает!.. Что он делает, старшекурсник, под главным корпусом, когда у старшекурсников все занятия на клинических базах? Так вот на неё, Светочку, и посматривает. Специально приезжает! Показать? Непременно! Как только, так сразу!

Воображаемые ухажёры не помогли Светочке обзавестись реальными, но в глазах подружек и приятельниц она поднялась на ступеньку выше по социальной лестнице. Несмотря на все те женские змеиные «тёрки», через которые непременно пропускаются все товарки, каждая баба знает – от воображаемого до настоящего один шаг. Каждая! Даже та, что Кастанеду ни в жизнь не читала или уснула на первом абзаце, точно знает, что «формирование намерения» весьма способствует... Нет, не материализации оного. Раздача слонов случается только в цирке, и то не всерьёз, а понарошку. Потому что осчастливленные иллюзией материализации и безвозмездной раздачей знают, что по дороге домой слон сдуется и грустно повиснет на верёвочке. И единственное, что можно будет с ним сделать (конечно, кроме как выбросить), – это инсталляция (с помощью скотча) сдутого плоского слона на одну из стен того помещения, где ода́ренная проживает в гордом одиночестве. Лучше уж сразу вешать портрет Джонни Деппа или Брюса Уиллиса – тут уж кому какой архетип ближе. А что до формирования намерения, так оно весьма способствует уверенности в себе. Уверенность в себе, в свою очередь, – искоренению боязни подойти поближе к Джонни.

Светочке всего ближе был архетип... Точнее – типаж вот какой: интеллигентный, красивый, подтянутый, фигуристый, плечистый, ироничный и с деньгами. Желательно с большими. Скажете, расхоже? А вы в себя, в себя-то чуть глубже кудрей загляните! Ну? Вам нравятся немытые хромые нищие карлики, не умеющие читать, писать и пользоваться писсуаром?.. То-то!

Деньги Светочка вообще очень любила, а кто не любит – пусть первым плюнет в неё своей высокодуховной слюной. Автор плевать не будет, потому что сама любит деньги. Вернее, не их – само собой разумеется, и в литературе не раз уже описано, что самоценная фетешистская любовь к деньгам удовлетворения не приносит (перечитайте «Скупого рыцаря»), – а средства, позволяющие воплощать на практике требуемый уровень существования (например, покупку «Маленьких трагедий» в хорошем издании). Вот так вот и очень носатой Светочке, как и всем нормальным девушкам, хотелось очень лохматого вьюношу. Вернее – мужа. Скорее, кстати, Брюса Уиллиса, нежели Джонни Деппа (мы всего лишь о типажах!).

А они – такие вьюноши и мужи – её не хотели, несмотря на то что она похудела, разоделась и создала парочку удобоваримых легенд. Вот ведь какая несправедливость.

Наверное, всё-таки не только в носе дело. Дело ещё и в том, что у Светочки был ужасный-ужасный голос. Автору даже сложно определить, до какой степени он был ужасен для молодой девушки. Если вы достаточно давно живёте на свете – хотя бы ровесники автору, – то вы помните, как дебелая мощная продавщица винного магазина – через очередь, через толпу – кричит синему грузчику: «Уже нажрался с утра пораньше, тварь зыбучая?! А ящики кто будет таскать, Пушкин? Ы-ы-ых!» Если помните и способны восстановить на уровне аудирования, то подбавьте в эти райские звуки нотки того деревенского хулигана в погонах, что недавно спрашивал у вас в метрополитене документы из-за вашего цвета волос, разреза глаз или просто оттого, что он утомлён скукой и внезапно навалившейся на него непомерной властью над пассажирами станции метро «Белорусская». А если вы ещё и знаете, как кукарекает надорвавшийся в заборных и половых боях петух, и приплюсуете к вышеперечисленному – вы и получите Светочкин голос. Обладай таким голосом хоть и роковая каноническая красотка – и то бы и вьюноши и мужи бежали прочь, роняя тапки и эрекцию, как только она раскрывала рот для «сладостных речей».

Добавьте к этому высокомерие ментовской дочери, вынужденной соперничать за родительскую любовь с красивой, сладкоголосой сестрой посредством достижений и успехов. Что было, в общем-то, не сложно, потому что подрастающая сестрица оказалась жуткой глупышкой и непролазной троечницей... и от этого становилось на самом-то деле ещё сложнее, потому что сестрицу любили и с тройками. Кому нужны пятёрки, когда ноги от ушей и бархатное контральто уже в третьем классе?

А Светочка хотела Брюса Уиллиса. Вот такая вот сложная была поставлена самой себе задача. Да-а... Незадача, однако!

Третий курс закончился, а мужа всё не было. И не только мужа, а хоть какого-нибудь ухажёра, бой-френда, секс-товарища. Никого. И её, Светочку, уже основательно подклинивало на этой теме.

И вот, как-то раз, в тоске и печали, с одной из своих подружек, что тоже никем не была окружена, хотя и нос у неё был покороче, и голос поприятнее... И – удивительное дело! – она состояла у Светочки во фрейлинах, хотя логичнее, казалось бы, наоборот. Но у Светочки была ещё одна паскудная черта характера – она стремилась порабощать и безраздельно властвовать. Сильные, обделённые природой красивым носом, искренне любуются чужими красивыми носами. Слабые – завидуют с большей или меньшей степенью недовольства. У Светочки степени недовольства хватало на порабощение, увы. Но люди, окружающие нас, порой куда добрее, чем кажутся. То, что Светочка принимала за свою власть над подругой Тиной, было всего лишь тактом со стороны подруги Тины, немного жалостью и много – желанием поддержать. (Запомните – это важно для разумения патофизиологии последующих отношений Светланы Степановны Шевченко с Софьей Константиновной Заруцкой.) К Тине мы ещё вернёмся ненадолго немного позже, а пока, простите, мы рассмотрим тот «как-то раз», когда в тоске и печали Светочка отправилась с Тиной на дискотеку.

Место, куда направились студентки, отнюдь не было пафосным, или брендовым, или даже мало-мальски модным. Во-первых, потому что тогда (а и Светочка, и Тина, и даже относительно главная героиня нашего повествования – Софья Заруцкая – примерно ровесницы автора) таковых мест – пафосных, брендовых и модных – было немного. А во-вторых, в те, что уже были, попасть студенткам самостоятельно не представлялось никакой возможности. Нужны были даже не столько деньги (хотя, конечно, и они, но только с деньгами – коих, признаться честно, у студенток много не бывает, – делать в подобных местах особенно нечего), сколько вьюнош-мажор или финансово самостоятельный и статусно зрелый муж. А таковых, как вы, любезные читатели, помните, у Светочки (равно как и у Тины) не имелось. У них никаких не имелось, и потому отправились они на какую-то дискотеку «на раёне», самую обыкновенную, шумную репертуаром «Белых роз» и прочей попсовой лабуды; дымную обыкновенно-сигаретным, а не изысканно-сигарным дымом; мутную дешёвой водкой, а не односолодовыми изысками и текильными солоноватыми огнями. Самые, короче говоря, обыкновенные танцульки под сто грамм с грубоватой скабрезностью окружающей среды на закуску! Да и слава богам, что были (и, наверное, есть) такие танцполы, потому что формы жизни всякие нужны, формы жизни всякие важны.

И вот там-то, среди бликов, испускаемых шаром, обклеенным осколками зеркал, Светочку и узрел он. Сергей. Хороший парень и простой...

Да будет автор честен перед читателями (скорее – читательницами; читатели сами знают, что им нравится в читательницах прежде всего остального, а про глаза, ум и добрую душу придумывают позже), сперва Сергей узрел не саму Светочку, а Светочкин, простите, зад.

Много позже он сам об этом рассказывал, честно-честно. Автор собственной персоной сидел за одним из столов, что так щедро накрываются в нашем культурологическом поле на день рождения, годовщину свадьбы, Пасху, Седьмое ноября, Петра и Павла, День Космонавтики, День милиции и, например, даже День медработника. Да, есть и такой праздник. Вероятно, гражданское население с ним мало знакомо, но для людей в белых халатах он значит ничуть не меньше Дня строителя для едва бросившего пить прораба. Автор, к стыду своему, понятия не имеет, есть ли профессиональный праздник у шофёров-дальнобойщиков. «При чём здесь дальнобойщики?!» – спросите вы. А при том. При Светочке. Тот самый Серёжа, лично рассказавший однажды автору, что он в Светочке увидел первым, был не кем иным, как шофёром-дальнобойщиком!

И вот не надо морщить напудренные (или уже умытые перед сном) носики. Потому что когда-то, лет сто тому назад, автор ехал тёмной южной ночью по трассе Одесса – Киев (не спрашивайте, как он там оказался, да ещё и на допотопной «копейке» – это такая машина, спросите у дедушки). Ехал-ехал и понял, что колесо у машины спущено. С присущим любой юности легкомыслием автор – тогда ещё молодая и красивая – выскочила на обочину и стала размахивать руками с целью затормозить кого-нибудь, владеющего искусством применения домкрата, гаечного ключа и мистической «бениной мамы». Странно, но таких, несмотря на тогдашнюю молодость и красоту, не обнаружилось. Вообще почти никого не обнаружилось на той трассе, кроме колонны угрюмых огромных пыльных машин. Одна из которых и остановилась, точнее сказать – причалила к обочине – около почти уже отчаявшегося в ночи ещё не автора:

– Девушка! Ну, шо ж вы так! Так же ж нэ можна! – сокрушённо замахал руками на автора ладный, хотя и пузатый и весь такой округлый дядька.

– Как?!

– Да вот так! Ночью, на трассе, руками размахивать! Особенно когда идёт колонна!

– Запомни, дивчина, – десятью минутами позже сказал ладный дядька, споро сменив колесо на запаску, – дальнобойщики бывают двух видов: полные отморозки и такие дядьки, как я! Так шо, когда в следующий раз решишь вдоль борта фейсом порисоваться, дождись светлого дня, когда основное движенье потянется. А ещё лучше – не попадай по ночам ни в какие халэпы! Ну, будь. – И, напевая «я вышел родом и лицом, спасибо матери с отцом...», дядька отчалил на своей огромной ладье на колёсах.

Так вот Серёжа или, точнее сказать – Серёга, – милый, прекрасный, добрый парень, человек всяческих достоинств – именно такой «дядька». Ни разу не Брюс Уиллис фигурой. Но готовый помочь и ничего не требовать взамен. Надёжный, добрый, весёлый, компанейский. И характер у него – хоть к ране прикладывай, в отличие от его будущей жены Светочки, выплясывающей сейчас на дискотеке, где мы её оставили тремя абзацами прежде.

И вот видит он в бликах безумно вращающегося осколочного шара, в клубах сизого дыма и в прочей таинственной мишуре Прекрасную Задницу. О вкусах не спорят, а каноны красоты не то что для эпох – для индивидуумов различны, так что была та задница на самом деле прекрасна, или же она была прекрасна только для милого душевного дальнобойщика Серёги – никто не может сказать наверняка, так что и автор от компрометирующих комментариев воздержится. От комментариев-то воздержится, а вот фотографическое протокольное описание объективной реальности, данной нам всем, напоминаю, в ощущениях, может представить вашему вниманию. Похудев, Светочка стала владелицей узких плечиков и тонкой талии. Увы, но ни со щиколотками, ни тем более с задницей она ничего так и не смогла поделать. Потому что она просто не ела, а не пошла в спортзал. А даже самые отсталые инструкторы по фитнесу знают, как тяжек и долог путь к созданию вожделенных пропорций. Светочка не хотела тяжко и долго и потому сделала с собой то, что смогла, – просто похудела. Благодаря этому алиментарному – то есть пищевому – обстоятельству задница её в танце вела себя вызывающе бестактно: подпрыгивала в такт – и совсем не в тот, в который подпрыгивала её носительница. Подпрыгнув пару раз, Светочкина задница начинала медленно призывно колыхаться и замедляться, замедляться, замедляться... Не так ли успокаивалась мать-земля после первобытных природных катаклизмов? И не потому ли у милых вьюношей и даже у зрелых мужей при виде такой задницы, обещающей все сладкие тяготы предстоящей борьбы за плодородие, нет-нет да и мелькнёт издревле спящая в любом менеджере инстинктивная жажда пахаря и сеятеля? Согласитесь, что мода на эстетские, ни к чему не годные, кроме как для созерцания, маленькие упругие попки привита нам урбанистической цивилизацией, взошедшей из порочных семян древних греций и римов, с их паскудным культом «тела ради тела». А зерно и вино из провинций доставят, если что! Вспомните хотя бы раннего Платона с его Клиниями, Евтидемами и Дионисидорами! «– Фурийский гость (а вы, поди, думали, что «фурийцы» – это из «Хроник Риддика» с Вин Дизелем в главной роли, ха-ха!), – сказал он. – Если бы это не было чересчур неучтиво, я бы тебе ответил: «Погибель на твою голову!» Что это ты вздумал ни с того ни с сего взвести на меня и на других такую напраслину, о которой, по-моему, и молвить-то было бы нечестиво, будто я желаю погибели этому мальчику!».

Вот и мы не будем молвить о нечестивом и взводить напраслину ни на Светочку, ни раннего, ни позднего Платона не изучавшую, ни тем более на дальнобойщика Серёгу, вообще кроме букваря, учебника анатомии для восьмого класса и ПДД ничего не читавшего и близко. Потому что он интуитивно чувствовал, что, умножая знания, умножаешь печаль. А он вообще по жизни не печалился, такой уж у него был нрав. И рейсы все, как на подбор, зарубежные, в основном в Германию через Украину и Польшу, спасибо одному родственнику, о котором чуть позже. Так что, увидав в бликах, в клубах и в дыму Прекрасную Задницу, Серёга накатил ещё сто грамм для смелости и потянулся прямиком к источнику, обещавшему ему все самые чудесные незамысловатые радости.

Пока шёл, он решил жениться на Прекрасной Заднице. Когда изображал странные движения, и близко не похожие на танцевальные па, уже представлял, как он гуляет с новорождённым сынишкой, катя́ перед собой голубую коляску в белый горох на мягких рессорах, – он такие возил из Германии и зачем-то одну оставил себе. Пригодится...

– Как вас зовут? – потея от жары и неловкости, трепетным шёпотом спросил Серёга, глядя на объект своего вожделения и матримониальных планов.

– Что?!! – Светочка обернулась к незнакомцу. – Что вы мне в штаны пялитесь?! – прокукарекала в него она.

Когда Светочка перекрикивала шум, голос её становился ещё ужаснее. Видимо, именно так пели сирены, иначе бы отчего весь остров их был усыпан костями растерзанных людей? Не зря, ох, не зря любопытный до ужаса Одиссей приказал своим товарищам по шлянствиям крепко-накрепко привязать его к мачте, да так, чтобы он не мог двинуть ни одним суставом. А им самим залить себе уши воском. А про то, что Сирены прекрасно поют, – придумал уже потом, потому что мужики вообще любят приукрасить действительность.

Серёга не был привязан, единственный товарищ его по дискотеке так залил себе глотку спиртным, что уши утратили способность воспринимать, да и тишины никакой на дискотеке, в отличие от того моря, по которому плыл Одиссей, не наступило. Серёга же был настолько порабощён Прекрасной Задницей, что ни Светочкин нос, более похожий на румпель, ни голос её трескучий – ничто и никогда не могло помешать, ибо Любовь всё превозмогает.

Куда той ночью растворилась Тина, куда подевался Серёгин товарищ, автору неведомо, потому как не важно это. Для повествования важнее, что Светочка с Серёгой удалились с дискотеки вдвоём и всю ночь бродили по городу в обнимку. Светочка – с Серёгой, а Серёга – с Прекрасной Задницей.

Далее следовал короткий, но интенсивный конфетно-букетный период. Серёга кроме всех неоднократно перечисленных выше достоинств был ещё и щедр. Он покупал Светочке огромные букеты голландских роз и тюльпанов, клумбы гербер и вёдра декоративных ромашек. Дарил тряпки и даже золотые серёжки и колечки. Светочка, никогда прежде не знавшая никакого мужского внимания, была просто поражена. Она чувствовала себя настоящей королевой. Она смеялась – про себя и в лицо – тем красавицам-простушкам, страдавшим от любви к студентам своего и прочих разнообразных вузов. Что им дала их красота? Пшик! А у Светочки уже были и самые модные духи, и ворох джинсов-стрейч, кофточек без числа и «капельного» серебра сундук. И всё это за какой-то месяц. Кроме того, Серёга был хорош собой. Точнее – хорош лицом. Миловиден. Все, видевшие его рядом со Светочкой, сперва недоумевали – возвращаемся к давно забытому из далеко позади оставленной первой главы:

Шокирует не знание о разнообразных сторонах мира – каждый хоть раз в жизни да чувствует себя перебежчиком или беглецом. Шокирует сам факт пересечения границы этих миров. И не психику, а скорее моторику.

Да, лицезрение подобной пары действительно шокировало моторику. Ладный Серёга с вполне себе пристойной пока по молодости фигурой, хоть и явно склонной к округлости, и неожиданно красивым для простого парня с рабочей окраины лицом – и Светочка с её шикарным носом.

С чего это привязываться к чужим носам? Да как же! Вспомните хотя бы:

Сирано.

Ещё один вопрос, И я вас... Кстати! Чем привлёк вас этот нос? Ну, что в нём странного?

Докучный.

(в ужасе).

Нет, сударь, право слово...

Сирано.

(надвигается на него).

Он извивается, как хобот?

Докучный.

(отступает).

Сударь, что вы!

Сирано.

Похож на клюв орла? Изогнут? Крючковат?

Докучный.

(та же игра).

Нет...

Сирано.

Иль прыщ на нём ваш оскорбляет взгляд?

Докучный.

Я...

Сирано.

Мухи прячутся под ним от непогоды? Мой нос – диковинка?

Докучный.

Я... не...

Сирано.

Игра природы?

Докучный.

Да разве бы посмел глядеть я на него?

Сирано.

Ах, так? А собственно, любезный, отчего? Он гадок вам...

Докучный.

Нет, нет!

Сирано.

... окраской непривычной?

Докучный.

Да нет же!

Сирано.

Долго ль мне тянуть вас за язык? Признайтесь, может быть, он чересчур велик?

Докучный.

(заикаясь).

Он мал, он крохотный, его почти не видно...

Сирано.

Как! Вы клевещете! Неужто вам не стыдно! Мой нос ничтожно мал?

Докучный.

Погиб...

Сирано.

Велик мой нос! Курносый вы нахал, болтун, молокосос, Нос – это перст судьбы, и только те носаты, Которые душой и доблестью богаты, Кто независимость, отвагу, тонкий вкус, И острословья дар, и благородства груз Хранит в душе, как я. Ну а курносой харе, В которой пятерня завязнет при ударе...

(Отвешивает пощёчину.).

Докучный.

Ай!

Сирано.

...так же свойственны дерзанье, риск, мечта, Ум, добродушье, честь, весёлость, острота, Всё то, что у людей зовётся искрой Божьей, Всё это точно так присуще вашей роже, Как заду вашему, привычному к пинкам!

(Повернув его за плечи, отвешивает ему пинок.).

Докучный.

(удирая).

Спасите! Караул!

Сирано.

И обещаю вам: Любого, кто мой нос находит слишком длинным, Я так же проучу, а будь он дворянином, — Долг чести я ему верну, но не пинком, А тут же предложу скрестить клинок с клинком.

Вам уже надоел Эдмон Ростан? Потерпите ещё немного нашего Сирано де Бержерака, как терпите вы кислое вино за двести шестьдесят евро пыльная бутылка и вонючий заплесневелый сыр, потому что это статусно. Втайне мечтая о чае с куском французской булки, щедро намазанной сливочным маслом под соусом из обычной бабской ироничной прозы, лишь потому, что это вкусно. Вы просто ещё не доросли до осознания объективности реальности того, что Ростан – это и есть высококачественная ироничная проза. Знаете ли, тот же «вонючий» сыр, если ранимую пластиночку, да «пойла» вот того «кислого» глоточек... То это вам не тёплый батон до заворота кишок. Вот, попробуйте покатать на языке последнюю крошку, и я в ближайшее время обязуюсь не докучать вам деликатесами, а вернуться к выпеканию краюхи нашей комедии женских положений.

Сирано.

А сколько бы могли об этом недостатке На разные лады вы отпустить острот: Задиристо: «Пускай навеки от хлопот Избавит вас хирург при помощи ланцета!» Благожелательно: «Послушайте совета: Когда придётся пить – не промочите нос!» Метафорически: «Валун! Да нет – утёс! И не утёс – гора! Нет, превосходит гору!» Пытливо: «Сей футляр вместителен, нет спору. Он служит для чернил? Для перьев и бумаг?» Жеманно: «О мой друг, вы истинный добряк, И, восхищая нас великодушным жестом, Для бесприютных птиц вы запаслись насестом!» Язвительно: «Для вас куренье – тяжкий грех, Пуская носом дым, вы всполошите всех. Поднимут крик: «Пожар! В трубе пылает сажа!» Сочувственно: «Ваш нос – нелёгкая поклажа, Но, как ни тяжко вам, не стоит вешать нос!..» Сердечно: «Я б над ним раскрытый зонтик нёс, Хранил бы от дождя, от солнца, от тумана!» Учёно: «Только зверь, со слов Аристофана Известный как Слоноверблютигропотам, Был носовым хрящом почти что равен вам!» Развязно: «Нос крючком? Что ж, нынче это в моде, И служит вешалкой – годится в обиходе». Напыщенно: «О нос! Клянусь, тебя едва ли Продует ветр иной, как только сам мистраль!» Уныло: «Он бы тёк, разбитый, Красным морем!» Угодливо: «Порой он в тягость вам, не спорим, Зато и весу вам изрядно придаёт!» Шутливо: «Парфюмер не знал бы с ним забот!» Восторженно: «Тритон! Труби в трубу! Труби же!» Наивно: «Осмотреть его дозвольте ближе!» Простецки: «Вот так нос! С чего он так распух? Поди ж как вымахал – ну чисто твой лопух!» Воинственно: «Огонь по этой батарее!» Практично: «Мой совет – устроить лотерею. Вам приза не сыскать крупней, чем этот нос!» А можно, как Пирам, пролить потоки слёз: «Он предал красоту! Сей нос бесстыдство сеет И сам от своего предательства краснеет!» Да что там говорить! Острот нашлась бы тьма...

Да, говорить после Ростана действительно нечего. Потому вернёмся к нашим героям, которые, признаться честно, вовсе не герои, а проходные персонажи, но таковы особенности любой комедии: все её герои – проходные персонажи. Вряд ли хоть один из участников действия, разворачивающегося на этих страницах, останется в веках на манер Геракла. Хотя это и несправедливо. Потому что обычная женщина совершает бесчисленное количество подвигов каждый день, а не двенадцать за всю жизнь. И что? И ничего. Частенько остаётся только... с носом.

Когда цветы и конфеты, духи и тряпки, кольца и серёжки превысили все допустимые для жениховства нормы, Серёга предложил Светочке руку и сердце. Она подумала-подумала и решила не особенно-то вертеть этим самым, простите, носом...

Она была – не отнять – девушкой сметливой и разумела, что со стороны родителей (в основном – папы, потому что мама целиком и полностью посвятила себя тройкам и проблемам младшей красивой сестры) встретит сопротивление такому мезальянсу. И потому как-то вечером начала разговор с отцом издалека. Мол, как он относится к простым рабочим парням, м? Ведь, кажется, он сам, что называется, «из низов» и когда-то начинал обыкновенным патрульным, а юридический факультет закончил заочно и много-много-много позже. И вот сейчас он – гордость и слава всей семьи, во всяком случае – старшей дочери, а если вспомнить рассказы бабушки – да-да, змеи подколодной! – маминой мамы, так он был никто и никак, шваль деревенская. А теперь он – именно он! – папа – полковник. Заместитель начальника отдела по борьбе с организованной преступностью. А её дочка... Ну, прости-прости, – наша мама – никто и никак, домохозяйка с уже морщинистым, хотя – да-да, ты прав, конечно же! – хотя и красивым лицом. Носится со своей любимой дочуркой, и всего-то ей и дел, что папе скандалы устраивать на тему: «Ах, как ты мало уделяешь внимания семье! Где это ты ночевал, хотела бы я знать?!» Но мы сейчас не об этом, пап. Я-то понимаю, что ты занят делом. А если и не делом, а телом – ха-ха! – живым, живым, разумеется, папочка – ты же молодой, ещё красивый мужчина. Пап! Я твоя дочь, и если я студентка медицинского института и уже достаточно взрослая для того, чтобы пить с тобой водку, то это ещё не значит, что я буду выслушивать, что она никогда ничего не хочет, кроме денег. Можно подумать, твои малолетки чего-то другого хотят, оставь, пожалуйста!.. Сосредоточься! Вот ты был простой парень, а она – студентка филологического. И что? Родила, с грехом пополам закончила – и привет. Матом даже со вкусом ругаться не умеет, а ты, папочка, теперь полковник с дипломом юрфака, любого Алешковского с Ерофеевым за пояс высокохудожественной матерщиной заткнёшь. И красивый, и умный, и лишённый каких-то глупых предрассудков... Повторяю – предрассудков!.. Да-да, ты совершенно прав! Какие могут быть предрассудки в наш бессословный век сплошного быдла. Но не всё то быдло, что без высшего образования, да, папочка? И, например, простой дальнобойщик, ходящий в заграничные рейсы и обладающий коммерческой жилкой, далеко за пояс заткнёт по уровню жизни, скажем, среднестатистического академика. А ведь ты, папочка, всегда хотел и хочешь для своих дочерей самого лучшего!

Напоив папу как следует и заручившись его письменным – в шутливой якобы форме – заверением, что любой сантехник, а также толковый плотник-столяр, не говоря уже о дальнобойщиках – просто наследные принцы по сравнению с этими гнилыми мамочкиными и папочкиными сыночками, Светочка через пару дней привела домой Серёгу. Знакомиться с родителями.

Папа был приветлив. Серёга – общителен и по-простецки обаятелен. Кроме того, он прихватил с собой «блатную» бутылку водки. Шведской. Маме – роскошный букет цветов. Свете – букет чуть попроще. И совсем уж крохотный, но милый букетик для младшей сестры. Помнится, он принёс ещё сумку фасона «мечта оккупанта», доверху набитую разнообразными дарами: хорошим мылом, консервами дефицитных тогда деликатесов вроде маслин и крабов, трёхслойной туалетной бумагой с запахом фиалок и всем таким прочим. Это растопило даже сердце привередливой мамы, считавшей прежде, что дальнобойщики – это такие звери, что вечно воняют потом, разговаривают матом, и вообще – они крайне бездуховные, и у них непременно геморрой. Признаков геморроя на открытом и простодушном Серёгином лице Светочкина мама не обнаружила, изъяснялся он пристойно, а уж после того, как рассыпался в комплиментах в адрес самой мамы и младшей дочери, – она растаяла. Папа и так не был слишком заморожен. Он объективно оценивал шансы своей дочери на рынке невест – всё-таки долгие годы в том числе и аналитической работы ни для кого не проходят даром. В общем, получил Серёга благословение Светочкиных родителей на брак с их дочуркой. Получил – и вскорости они этот брак заключили.

Собственной квартиры у молодожёнов не было. В трёхкомнатные родительские хоромы Светочка напрочь отказалась приводить Серёгу. Хотя у неё тут была собственная комната. Мама так часто тыкала ей этой «своей собственной» комнатой, которой нет у младшенькой, и та вынуждена ютиться в гостиной, что, возможно, именно поэтому Светочка и отказалась. Серёга жил на ближней окраине – вроде как и в городе, а вроде как – и садик с яблонями то в цвету, то в яблоках, то в снегу, то снова в цвету – тоже в родительском доме. Но на своей половине. С отдельным туалетом-ванной, с отдельным входом-выходом, с двумя комнатами и собственной кухонькой. Абсолютно и полностью изолированной от простой мамы и алкоголика-папы половине. Эдакий таунхаус минувшей эпохи, можно сказать. Светочка уже не раз побывала у него на этой отдельной половине, поэтому была рада пусть дольше добираться в институт, зато жить самостоятельной независимой жизнью.

Светочка собрала свои не такие уж и многочисленные вещи, загрузила их в Серёгин «Жигуль», и они отчалили далеко-далеко – за целых двадцать пять километров от дома, где Светочка выросла. Да-да, и машина у молодого мужа уже была. Признаться честно, молодой муж был всё-таки семью годами старше студентки – к моменту официального заключения брака – четвёртого курса медицинского вуза.

Не жизнь у них началась, а сказка! Серёге – Прекрасную Задницу в единоличное владение, хотя и так-то, пока неотчуждаемой не стала, никто не покушался. Светочке – мужик ладный и все прелести семейной жизни.

Папаша у него был безобидный, не смотри что алкоголик. Инвалид, пенсионер и не буйный. Стакан самогона выпьет – и спать. Всю жизнь шоферил, а потом ему руку покалечило. Не то тросом, не то кузовом. Светочка такие разговоры слушать не любила. А вот папа её, полковник, свата, напротив, привечал. Что-то чудилось ему в нём родное, деревенское. И когда тому жена стакана не давала, то Светочкин свёкр через весь город, через безумные пробки на своём стареньком «Москвиче» пёрся к Степану выпить. И заночевать. Светочкина мама такой дружбы не одобряла, но молчала. Потому что, как бы там ни было, младшенькая её, любименькая, получила свою законную комнату, да и Светка замуж вышла за хорошего в общем-то парня. Ей, старшенькой, если уж совсем начистоту, просто несказанно повезло!

Родительницы Серёгина и Светочкина друг друга невзлюбили ещё до свадьбы, а после оной так и вовсе не встречались.

Светочка наслаждалась новой сладкой ролью любимой жены, а мужем Серёга был отменным. Включая кофе с молоком и мёдом в постель (кто вам сказал, что дальнобойщик не может сварить и подать? Почище любого псевдоаристократа может!). Вывозил любимую жену на рынок и в магазины. В Светочке, к слову, обнаружились ранее неведомые таланты: безумная тяга к наведению чистоты и желание готовить. Вслед за которым, как известно, приходит и умение. Она училась, убирала, жарила, парила, крутила. Серёга благоговел, потому что Прекрасная Задница была не только Прекрасной Задницей, но и Прекрасной Задницей студентки медицинского вуза! Задницей будущего врача!

– Пусть она особо-то свой нос не задирает! – шипела иногда в него свекровь (ну, то есть – его родная мама). – А не то...

Ну, не будем повторять, что она говорила про нос. Зря, что ли, автор мучил вас Ростаном? Хотя, конечно, новое и новейшее народное творчество любого замшелого французского поэтишку переплюнет.

Серёга, к чести его, мамашу свою одёргивал, да и семейства почти не пересекались, разве что когда Светочка коврики и половики свои вытряхивала прямо на свежепостиранное, развешенное во дворе бельё свекрови.

Идиллия длилась месяц, а потом Серёга ушёл в рейс.

Тогда ещё не начались блаженные нулевые, год шёл смутный, начально-девяностый, и служба дальнобойщиков, ездящих блатными маршрутами и перевозящих, например, дорогостоящую технику, а то и автомобили, была не только трудна, но и опасна. Таможня, сопровождение, перегоны... Кто помнит – тому не надо рассказывать. Кто не застал – тому и знать не надо.

В общем, вернулся Серёга через три недели, измотанный, как резиновая пищалка алабаями. И что-то у него в голове щёлкнуло. Видимо, та самая моторика. Светочка в институте была, и он по привычке сгрузил весь личный, приобретённый в заграницах товар-навар – от видиков и телевизоров до бананов – в мамашину самостоятельную половину. Раньше вроде как всем этим она заправляла: хранением, а то и сбытом. Во всяком случае – всегда была завскладом. Скинул наш незадачливый Серёга всё мамаше и к себе пошёл. Помылся, чаю выпил и отрубился, потому что почти двое суток предыдущих не спал – напарник заболел и с температурой под сорок на лежаке валялся.

Разбудила его Светочка ласковым поцелуем, сообщила, что скучала, поинтересовалась, мол, как дела и чего привёз муж любезный из дальних странствий. Муж перечислять начал, у Светочки глаза загорелись. Она ему, де, давай, быстрее показывай! Я на курсе видики с телевизорами враз толкану, да и вообще, не забыл ли ты прикупить мне колгот таких-то и лифчиков с трусами заморских, и мыла, такого, что мамаше моей неразумно всё отдарил. Ну, он ей и говорит:

– Пошли, посмотришь!

– Куда идти?! – радостно интересуется Светочка и хищным взглядом шарит по собственной вотчине.

– Так к маме. У неё всё.

– Что?..

Последующее автор оставляет на откуп читательской фантазии. Скажет только, что состоялась у Светочки такая битва со свекровью, что Чудское озеро – просто шоу для младшей группы детского сада. Студентка медицинского института, дочь интеллигентных родителей такой мастер-класс показала простой мамаше шофёра-дальнобойщика, что не разлей их Серёга холодной водой из ведра – не метафора, – нанесли бы друг другу тяжёлые телесные. А благодаря двенадцатилитровой ёмкости Н2О всего лишь фингалами и царапинами отделались. Светочка даже на всякий случай сняла побои, потому что всё-таки ментовская дочь. Знала, что к чему в Уголовно-процессуальном кодексе.

И началась у них с тех пор вот такая вот не жизнь, а праздник какой-то. Разборки за разборками. Светочка яростно выясняла, какого моржового этого Серёга должен содержать эту ё...ю мать. Мамаша, в свою очередь, пыталась в не менее непарламентских выражениях уточнить, по какому это праву носатая прошмандовка семейным майном распоряжается. А между ними метался, постепенно растрачивая колоссальный, но всё-таки не бесконечный запас врождённого добродушия, простой дальнобойщик Серёга. Отдыхал он теперь не дома, а в рейсах. По приезде оставлял добро во дворе и уходил в загул, а пару раз даже в запой.

Но Прекрасная Задница забеременела, чем осчастливила мужа безмерно, и маятник с солидным перевесом качнулся в сторону Светочки. Мамаше в незамысловатых, но отточенных выражениях было заявлено, что если он увидит жену в слезах и если, не дай господь, за время его отсутствия хоть что-то вроде насморка или тошноты с ней случится, то дальнейшее мамаша будет наблюдать уже с небес.

Простая женщина отлично знала своего сына. Вы тоже наверняка хорошо знакомы с представителями такой мужской породы: добрейшей души человек, но если сильно постараться... А уж Светочка с мамашей расстарались на славу.

Во время беременности Прекрасная Задница перетянула всё одеяло на себя и даже дырявую простынку из-под свекровушки выдернула. Та временно поменяла тактику и теперь каждый день смиренно стучала к невестке во светёлку и голосом юродивой странницы просила:

– Подай, деточка, старенькой маменьке ложку сахара на пропитание.

И не по разу и не по два стучала, а прямо как метроном, поставленный на рrеstо:

– Подай, деточка, бананчика подгнившего, коим уже сама брезгуешь. Пожа-а-алуйста...

– А не дашь ли, солнышко, больной женщине коньяку?.. Нет-нет, не надо бутылку, отлей в рюмочку сколько не жалко...

Ну, и так далее. Светочка Серёге жаловаться, а тот только смеётся, мол, тебе что, ложку сахара или банан жалко?

Светочке было жалко. Уж такая у неё была натура. Автор не может выкинуть эту жестокую правду из повествования. Потому что объективность прежде всего.

В общем, долго ли, коротко ли, через положенное время Прекрасная Задница родила. Всё как природой предписано, через естественные родовые пути, без особых проблем. Родила сына, чем осчастливила даже свекровь. Не говоря уже о свёкре-инвалиде, своём отце-полковнике и, собственно, муже. И даже Светочкина мама была рада, честное слово. Потому что она любила свою дочь, пусть она даже и старшая, и стра... Но всё равно она её дочь, а мать должна любить дочь. Это вам любая дочь скажет. Особенно когда матерью станет.

Серёга, так тот вообще вёл себя как безумный, как будто на свете не осталось ни одной бабы, а лишь одна Светочка. И вот только она одна смогла забеременеть и родить. Он даже продал по сходной цене старую – то есть совсем новую голубую коляску в белый горох, потому что уже из моды вышла, – и купил какой-то безумный агрегат с сумками, бутылками, закрылками, шасси и цвета «дипломат».

Мальчика назвали Сашей. И появился у студентки медицинского института и простого шофёра-дальнобойщика сын Александр Сергеевич Шевченко. Потому что, вы помните, когда в начале этой главы Софья Константиновна Заруцкая отправлялась к Светлане Степановне со своей новостью, то последняя была Шевченко. Вот! Так это фамилия мужа, а девичью Светочкину фамилию автор ни за что не назовёт! Иди, знай! Может, папка её с описываемых пор уже до генерала дослужился и, узрев свою (или похожую) фамилию, срочно состряпает против вашей покорной слуги какое-нибудь дельце. Тем более что далее я сообщу порочащие выдуманных персонажей сведения.

Конечно, если ты Александр Сергеевич, да ещё и в русскоговорящей стране, то тебе лучше быть Пушкиным. А уж если ты Шевченко, то рождайся себе спокойно на «Вкраине милой», и пусть зовут тебя Тарас Григорьевич. Но что вышло, то вышло. Я лично космополит, чего и вам желаю.

Обласкан Александр Сергеевич Шевченко с самого младенчества был по самое не балуй. У Светочки даже наступило временное перемирие со свекровью, потому что бабушка была от внука без ума. Нассыт в глаза – божья роса. И в данном конкретном случае – никаких иносказаний и пословиц-поговорок.

Так что Светочка безо всяких академических отпусков продолжила учёбу. И даже безо всяких вторых слов и напоминаний стала выделять бабушке своего сына по целой вязке бананов с каждого рейса, по одной упаковке туалетной бумаги и по два куска мыла. Бабка с восторгом показывала младенчика соседям и умилялась: «Ах, вылитый Серёженька в детстве! Миловал бог!» А Светочка говорила всё ещё незамужней подруге Тине: «В общем, даже с такой тварью можно жить, по крайней мере, на няньке экономлю!» Год продолжался такой аттракцион невиданной свекровиной любви и неслыханной щедрости невестки.

А потом у годовалого Александра Сергеевича стал проклёвываться... нос. Он забавно пускал пузыри, топал в красивых иностранных одёжках, привезённых папой, лепетал, гремел в дорогущие погремушки и калечил коллекционные грузовички. И когда его укутывали и выводили на прогулку, то тем, кто в курсе, он сразу напоминал о небезызвестном произведении Николая Васильевича Гоголя. И Светочкина свекровь стала к внуку остывать. Гораздо быстрее, чем остывает звезда или даже бутылка водки в ведре с ключевой водой.

У них со Светочкой открылись и нагноились старые раны.

Серёга взвыл белугой и стал бесперебойно уходить в рейсы. И даже выкупил свою фуру в собственность. А Светочка параллельно устроила ему дикий скандал с требованием немедленного отделения в трёхкомнатную квартиру. Коя и была приобретена на имя Шевченко Светланы Степановны к концу шестого курса. Доверенным лицом и посредником выступал Светочкин отец – Степан Степанович. Он и занимался всем делопроизводством.

И вот именно здесь, в этом месте пространства-времени, и познакомились выпускница медицинского вуза Светлана Степановна Шевченко и врач-интерн акушер-гинеколог первого года обучения/службы Софья Константиновна Заруцкая.

Сейчас-сейчас, всё узнаете...

Светлана Степановна в последний семестр стала очень близка с отцом. Буквально ей было не лень каждый день пилить через весь город с двумя пересадками, чтобы то Сашеньку своего родителям на денёк-другой подкинуть (чем вызывала крайнее неудовольствие его тётушки – своей младшей сестрицы), то с папой на кухне посидеть, по душам покалякать о делах своих скорбных. Да, мол, Серёга хороший муж, кто бы спорил. Да-да, папа, я сама выбирала, ты не препятствовал. Да, папуля, Сашенька на тебя похож, прямо копия! Даже больше, чем я, – он действительно твоя абсолютная копия, потому что он – ха-ха! – мальчик. Ах, если бы все мужчины были так остроумны, как мой отец! А эта дрянь, моя свекровь, мало того что все деньги у нас забирает, есть буквально не на что, а сама икру из банок ложками лопает и сливочным наилучшим слезящимся маслом от бруска закусывает прямо без хлеба, так ещё теперь и Сашеньку возненавидела за то, что он не их быдляцкой породы! Я же, папа, хотела его Стёпой назвать. Чтобы ещё один Степан Степанович был! Ну, пусть и Степан Сергеевич. Всё равно Эс Эс... Я же сразу заметила, что он весь в тебя. Как только мне его первый раз к груди приложили, поняла – не прервётся твой добрый крестьянский род на земле, батя! Сильный в тебе ген – никто и никогда не переборет, не будет доминировать! Так эта тварь вместе с мужем моим разлюбезным чуть со свету меня не сжили, всё Сашенька да Сашенька! А я что – я женщина подневольная, в чужом доме горькую свою чёрную горбушку глотающая, выбора у меня нет – подчинилась. (Вообще-то именно Серёга хотел назвать сына Степаном, чтобы сделать тестю приятное, а не потому, что что-то там рассмотрел или проглядел. Но Светочка упёрлась носом... простите, рогом. Саша – и баста! Александр! По секрету скажу – автор-то всё знает! – что именно Сашей звали того самого брюнета, который был вовсе не воображаемый, а самый настоящий, просто Светочку вообще не замечал, а вот она в него как раз была очень влюблена и даже крестовый свой поход за похудение начала именно из-за того самого Александра. К которому питала нежные чувства до сих пор. Он же не только о существовании этих тёплых чувств, но даже о наличии в природе самой Светочки не подозревал. Медицинские институты большие, всех не перелюбишь, не пересмотришь и даже не заметишь.).

Частенько ночевать оставалась в отчем доме, если Серёга был в рейсе.

Короче, долбила-долбила Светочка папу и додолбила. Согласился он помочь ей квартиру купить. Если, конечно же, Серёга продаст свою фуру – всё одно из него коммерсант не слишком масштабный, пусть, как и прежде, его не то дядя, не то крёстный, не то кто он там... Как? Зяма? Вот Зяма этот пусть и договаривается. Потому что муж твой лопух. Я его уже несколько раз пытался запихнуть в политех хотя бы на «автомобили и автомобильное хозяйство» заочно. Какой там! А мне пошли бы навстречу... Но стыдно же, блинский блин! Всему же есть предел! Серёга икс от игрека только в том уравнении из трёх букв, что на заборе написано, отличает. Да-да, я знаю, что он в уме лихо цифирью оперирует. Особенно если в рублях. Как тот мальчик у Аверченко: «– Та-ак. А сколько будет, если сложить сорок семь и девяносто два? – Рубль тридцать пять... – Что-о-о? – Пол... полтора рубля. – О господи! Я вас не о деньгах спрашиваю, а о числах!» Что, не читала? Да ну «Преступление голубого шакала» же! Аркадий Аверченко. Гимназист сдаёт экзамен... Вот и мой зятёк примерно так же... М-да! Знаешь, Светлана, вы с Сергеем прекрасная пара! Очень друг другу подходите. Но, зная твой характер – ты же моя дочь, моя копия, я знаю твой характер, потому что знаю свой! – так вот тебе не мешало бы быть иногда добрее, терпимее и не задирать слишком сильно перед этими простыми, но нормальными в общем и целом людьми, свой... Ну да, ну да, прости... Наш нос... Помогу чем смогу. Да только Серёга тоже пусть пошевелится.

Для начала папа Степан помог с распределением, как когда-то уже помог с поступлением. Светочка получила акушерство и гинекологию с прохождением интернатуры в приличной больнице. В той самой, где уже проходила интернатуру Соня. Последняя, закончив институт, выпорхнула из родительского гнезда и сняла однокомнатную квартирку в непосредственной близости от больницы. Простенькую, без евроремонтов и душевых кабинок. Самую элементар-ную квартирку. Деньги на квартплату Софья Николаевна зарабатывала массажами. Нет, не интимными, а самыми обыкновенными – от лечебных до расслабляющих. Ну, и ещё в фармфирме подрабатывала. Не бездельничала. За свободу надо платить. А независимости и вовсе не бывает, это сказки для душевно нестабильных.

Серёга снова продал свою фуру тому же Зяме, у которого прежде её выкупил, папа помог деньгами, и вот Светлана Степановна Шевченко стала собственницей трёхкомнатной квартиры с прекрасной планировкой, в доме, что находился через дорогу от больницы, куда она была распределена.

Домик, предвестник таунхаусов, и ненавистная свекровь остались в прошлом. Чета Шевченко въехала в абсолютно самостоятельный трёхкомнатный рай безо всяких яблоневых садов и зажила... Хочется написать «долго и счастливо». Но это было бы лукавством.

Вроде и товар заграничный теперь весь сваливался дома, и деньги отдавались в единоличное пользование Прекрасной Задницы, как всё больше по привычке, нежели с первозданным восхищением продолжал называть Серёга Светочку.

Квартира при всём своём метраже и удобстве планировки была замызгана донельзя. Страшные ободранные стены во всех трёх комнатах. Никакой даже самой задрипанной мебелишки – голо. На кухне – закопчённые стены и потолок, кастрюли со странно пахнущей усохшей субстанцией. Расшатанные рамы. Выбитые местами стёкла. Использованные одноразовые шприцы...

Светочка – надо отдать ей должное, надеюсь, вы помните её любовь к чистоте и порядку – впряглась (сама!), и через неделю на вверенной ей территории было пусть бедненько, но чистенько. Не осталось ни одного не продезинфицированного угла. Ни одного не побеленного потолка. Ни одной стены, не оклеенной обоями. Впрочем, не совсем одна, естественно. Потому что ладно там уборка и побелка, а вот клеить обои в одиночку – это противоестественно. Это таким навыком надо обладать, что ой! Светочка таким не обладала, и потому клеить обои ей помогала всё та же Тина.

В один из дней активной борьбы за чистоту и уют Светочка с Тиной, сносившие огромные мешки мусора вниз, в контейнеры, встретили у лифта молодую девушку.

– Здравствуйте! Вы тут живёте? – поинтересовалась Светочка.

– Да. В семьдесят пятой. Софья.

– А я только что въехала в семьдесят третью! Светлана. Приятно познакомиться! Мы теперь соседки, так что давайте дружить!

– Давайте! – согласилась Софья, стараясь не слишком пялиться на выдающийся нос новой соседки и не обращать внимания на голос, похожий на вопль павлина. Лишь бы человек был хороший, не правда ли? – Вы купили квартиру у Павлика? – с какой-то странной интонацией поинтересовалась она. – Я давно говорила ему... ну, во всяком случае, тогда, когда он был в «холодном», вменяемом состоянии, что ему надо продать эту квартиру, купить однокомнатную, а ещё лучше – маленький домик в деревне. А разницу потратить на лечение. Рада, что он так и сделал. Пусть у него всё будет по-человечески, уж даже боюсь произносить слово «хорошо». Родители у него умерли, он по юности попал в компанию любителей снимать стресс сердитыми и недешёвыми средствами. А так-то парень он отличный. Никогда не воровал. Просто продавал всё, что от родителей осталось. И материны драгоценности, и тряпки, а потом уже и книги, и мебель, и даже люстры – всё в ход пошло. Страшная это болезнь, страшная... Рада, что он за ум взялся. Надеюсь, всё у него получится!

– Мне ваше лицо знакомо! Мы не встречались раньше? – проигнорировав тему неизвестного ей ни ухом, ни рылом Павлика, удивилась Светочка.

– И мне! – добавила всегда молчаливая Тина. – Послушайте, а вы не в медицинском институте учились? Не в 1992 году закончили?

– Да! – обрадовалась Соня спасительным ориентирам от спутницы новой соседки, потому что в голове у неё уже крутилась ответная, не слишком однозначная конструкция типа: «Если бы мы встречались, я бы вас непременно запомнила! Ещё бы не запомнить такой... такой... такую замечательную неординарную внешность!».

– Так мы на курс моложе вас! – радостно раскаркалась Светочка. И тут же гостеприимно добавила: – Милости просим к нам с подругой на чай через пятнадцать минут!

Автор ещё раз позволит себе упомянуть о Павлике, потому как более в нашем повествовании сей персонаж не появится. Но если в декорациях повесили на крючок полотенце, то кто-то хоть разок за время действия должен им утереть лицо или вытереть руки. Иначе труды драматурга и бутафора псу под хвост, или же это модерн. А до модерна автор этого бытового повествования пока ещё не дорос... Так вот, упомянутый тут проходной Павлик во время вышеприведенной сцены знакомства гражданок Шевченко и Заруцкой блаженствовал в сладостном плену наконец-то полученной от сотрудников УБОПа дозы. Перед этим он был задержан, ему были предъявлены обвинения в краже и даже в грабеже, коих он ни сном, ни духом, ни – тем более – телом – не совершал. Ибо был наркозависимым, но преступником ещё ни разу не был, потому как в нашей стране употребление без хранения и сбыта считается болезнью, а не нарушением закона. Плохо это или хорошо, правильно или неправильно – судить не нам и, увы, не богу, а соответствующим законодательным органам. Органы же исполнительные сказали Павлику (если вам нужна фамилия – пусть будет «Иванов»), что пока он не подпишет показания и вот ещё кое-какие бумаги, касающиеся отчуждения его собственности во благо не то чтобы уже социалистической, но и вовсе пока не капиталистической законности... В общем, вот эти гербовые бумаги. Видишь, падла, длинную такую чёрную линию? Вот тут ты и должен написать: «Павел Иванович Иванов» и напротив поставить свою грёбаную сигнатуру. Подпись то бишь. Закорючку, которой ты, падла, удостоверяешь свою подлую наркоманскую личность. Вменяемость же твою и трудоспособность подтвердит наш нотариус. Сразу после того, как ты подпишешь всю документацию. Потому что до того никаких тебе сладостных опиатов. А без них ты, падаль, невменяем и нетрудоспособен. А теперь, Пашка, скажи спасибо дядям, что не за кражу, не за грабёж и даже не за сбыт. А всего лишь за хранение. Что? Немного? Для личного пользования? Ну, знаешь ли... Столько маковой соломки для личного пользования даже Буриданов осёл не хранил бы! Подкинули?!. Ты откуда такие слова нехорошие знаешь, гадёныш? Нам честь мундира дороже ума и совести всех вместе взятых эпох!.. Пару лет лагерей труда и отдыха будут тебе только на пользу. И станешь, может быть, ты из падали снова человеком. На тебе укол, птица Феникс, возрождайся. Вот, умница, хороший мальчик Павлик. А теперь суд, тюрьма, Сибирь. Шутка! Какая Сибирь, ты что?! Всего лишь Мордовия. Курорт. Кури бамбук, Павлик, и помни нашу доброту!

Вы хотите сказать что-то на предмет эпизодического «полотенца»?.. Автор ни в коем разе. Просто полотенце висело на крючке, и, соответственно, им необходимо было утереться. Вот мы и утёрлись... по законам жанра.

Через пятнадцать минут чая (точнее – кофе, принесённого Соней) девушки подружились. Тина даже немного взревновала. Что знают мужчины о ревности? Ничего! Если вы что-то хотите узнать о ревности, обзаведитесь лучшей подругой, а потом попробуйте подружиться ещё хоть с кем-нибудь. Мужчины хотя бы иногда прощают нам самые настоящие измены. Светочка умела быть мила, а уж когда собеседник привыкал к её выдающейся черте лица и птичьему голосу и переставал их замечать, то эффект и вовсе был сногсшибателен. Она обладала особенной способностью: медленно, но верно и упорно вдалбливать папе, маме, подруге, соседке (а позже и коллегам) всё что угодно. Но в тот памятный вечер знакомства Софьи со Светланой перед последней никаких особенных целей не стояло, кроме как наладить лояльные добрососедские отношения. Выяснить, что за птица, чем дышит и, главное, как это можно использовать.

– Так это твоя квартира? – спросила Светочка Соню. Разумеется, они перешли на «ты». Почти одногодки, почти коллеги. Одна аlmа mаtеr. Надо же, ни разу не пересеклись!

– Да нет, снимаю. Хозяйка не против со временем продать. Да только где же деньги взять? И так кручусь-выкручиваюсь, руки уже как у Шварценеггера от этих массажей. Зарплата интерна сама скоро узнаешь какая. В фармацевтической фирме могло бы быть густо, если уйти туда насовсем. И машину бы дали, и зарплата, и командировки туда-сюда с весьма щедрым люфтом на утаивание представительских нужд. А там уж как потопаешь, так и полопаешь. Да только мне бог особенного коммивояжерского таланта не выдал. Может, и к лучшему. Потому что насовсем в «продавцы таблеток» мне не хочется. Я же рыцарь зелёной пижамы! – Соня улыбнулась. – А сколько ты, если не секрет, конечно, Павлику заплатила?

Софью вовсе не беспокоило, насколько прогадал или угадал Павлик, не будем идеализировать её образ. Она всего лишь человек, и, как любого нормального человека, её прежде судеб всего человечества или отдельно взятых униженных и оскорблённых интересовала собственная судьба. А именно, не слишком ли много, например, озвучивает её квартирная хозяйка в те редкие моменты, когда у них заходит разговор о гипотетической покупке Соней чистенькой бедной однушки в собственность. К тому же любому трезвомыслящему индивидууму ясно, что семейная пара с ребёнком – куда лучшее соседство, чем наркоман Павлик. Пусть он сто раз милый и тысячу раз несчастный, но иди-знай, что и когда он выкинет, когда всё продаст? Кража – самое милое, что можно себе представить.

– Да не секрет никакой! – махнула Светочка рукой. – Какие-то там тысячи. Я не знаю. Мне квартиру папа покупал.

– А мне папа не может квартиру купить, у меня самый обыкновенный папа, – немного завистливо вздохнула Соня. (А кто ни разу никому и никогда не завидовал хоть крошечку – срочно обязан самопричислиться к лику святых!).

– У меня тоже обыкновенный! – на всякий случай сказала Светочка. Потому что её обыкновенный папа регулярно советовал ей о его должности без дела не поминать, а о квартире говорить: «Купила, и баста! А за сколько – не скажу! Тайна сделки!» К тому же Степан Степанович и так потратился, вы бы знали какие налоги на дарственные нынче! Да и нотариуса надо было задобрить. Хотя он свой, проверенный, давний товарищ. Но свои остаются своими ровно до тех пор, пока вы в одной связке, поэтому дополнительное крепление в виде купюр, убаюкивающих своим уютным шуршанием волны в солнечном сплетении, не помешает. С переписанными номерами, ага. Эти-то «свои», блин, ушлые. Они, если что, от «показаний под давлением» враз открестятся, не то что эти павлики-равлики. Да и ещё зятёк любимый порадовал. Ах, папочка купил квартиру! Целуем ручки, премного благодарны! Да-да-да, конечно, на Светочку, а как иначе?! Что? Вы её сами купили, а ей подарили? (Ну, достаточно было того, что дочь краем сознания в курсе, а этому и вовсе не надо знать, что квартирка-то дважды даренная, потому что так надёжнее. Потому что дареное – это уже неотчуждаемое, неделимое, непилимое и не растаскиваемое по частям ни при каких Светочкиных жизненных обстоятельствах! А то зятьёв тех может много быть, а миокард у него не казённый, такие комбинации раз за разом проворачивать. Да и когда ещё так удачно звёзды над погонами станут?) В общем, раз вы ей подарили, продемонстрировав таким образом недоверие ко мне и прочие обидные подозрения, не говоря уже о неблагодарности, то и вам кукиш, сами платите свои налоги и мебель своей дочурке-стерве покупайте. Мало я на неё потратил? Чем это я такое отношение заслужил?! И Степан заплатил «подарочные» налоги два раза, а куда деваться? В чём-то и парня можно понять, чего уж там! С мебелью торопиться не стал, поскольку психологический портрет своего родственника изучил от и до. Остынет. Серёга уехал в свой очередной рейс. Вернулся через две недели с новой машиной приличной немецкой марки. Цвета «дипломат». Питал он к нему невероятное пристрастие. Ну и плиту Светке купил немецкую, ладно. Жена, в конце концов.

Соня была рассеяна, Тина – насторожена, Светочка – хитра. Так вот они и пили тогда свой чай. Вернее – Сонин кофе. И установились у Заруцкой и Шевченко добрососедские отношения.

Коими Светочка начала понемногу и ненавязчиво злоупотреблять.

Ну, ответьте, как на духу, разве хоть у одного/одной из вас хватит мужества отказать соседке, заносящейся к вам в растрёпанных чувствах с просьбой присмотреть пару часиков за хнычущим двухлеткой, потому что маме на другом конце города плохо, а ребёнка ну совершенно не с кем оставить? И даже если вы в первый же раз узнаете, что карапуз неуправляем, и ни поспать, ни позаниматься вам не удастся, то разве вы откажете в другой такой же экстренный раз? Например, если младшая сестра просителя попала в какую-то малоприятную ситуацию, а выручить её ну совершенно некому?

Откажете?

Соня была не так жестокосердна и отказать не могла. К тому же она привыкла верить людям на слово, а врала Светочка или нет, ни Соне, ни автору неизвестно. Так что и читатель, если удержится от огульных обвинений и вспомнит о презумпции невиновности, то поймёт, что и он бы не отказал в помощи ближнему своему и тем паче коллеге, в такой малости, как присмотреть за ребёнком, если маме или сестре того самого ближнего плохо.

В общем, слово за слово, чашка за чашкой, сигаретка за сигареткой – стали Соня и Светочка приятельствовать. На работе вроде всё чаще вместе стали их видеть на перекурах и в буфете. Вроде всё естественным образом произошло. К кому обратится интерн первого года за помощью, если её собственная соседка-подруга – интерн второго года? Ага. Как написать, куда пойти, по какому телефону звонить, дай ушить и так далее и тому подобное. Человеческая жизнь – нескончаемая череда мелочей, и да хранит вас господь от бытовых манипуляторов! Ибо по сравнению с ними все казни египетские – пфуй! Детский аттракцион.

Именины, крестины, праздники, день парижской коммуны, вечер пятницы – и так далее, и так далее, и так далее... Общие пироги, общий лак для ногтей (всё больше Сонин, зачем тратиться, если врачи так редко могут позволить себе накрасить ногти?). А давай на выходные с нами за город?.. Я его выгнала! Я его приняла, всё-таки отец ребёнка! Серёга – гад! Серёга – прелесть! Серёга пришёл. Серёга ушёл. Я – врач, а он – несчастный шофёр! Тамарка – дрянь, Алка – сука, мама-папа, свекровь-морковь... Бабам всегда есть о чём поговорить, даже если одна из них не замужем.

– Почему ты не замужем до сих пор?! – удивлялся иногда подвыпивший Серёга, танцуя с Сонечкой на очередном сборище имени Светочкиных или Сашенькиных именин-дней рождений.

– Не берут! – смеялась Соня.

– Ой, да ладно заливать-то! – недоверчиво и добродушно смеялся простой дальнобойщик.

– Почему ты не замужем до сих пор?! – удивлялся иногда подвыпивший Степан Степанович, танцуя с Сонечкой на очередном сборище имени Светочкиных или Сашенькиных именин-дней рождений.

– Не берут! – смеялась Соня.

– А я бы взял! – клокотал полковник УБОПа, плотоядно шаря по Сониной талии.

В общем, год за годом жить рядом... Вы же понимаете, наши подруги – наш крест. Мужчинам никогда не разобраться в хитросплетениях женской дружбы. Им, как правило, легче взять и разрубить свои мужские отношения, чем нам распутать клубок насмерть проросших друг в друга девичьих змеечерепах, медуз горгон и прочих лернейских гидр.

Вот так они и жили бок о бок (жили и работали!), и могло всё это продолжаться ещё достаточно долго, если бы в один прекрасный момент Софья Заруцкая не познакомилась со своим будущим мужем.

Произошла их судьбоносная встреча донельзя банально. Поздним вечером Соня возвращалась домой с работы. Вслед за ней топал молодой человек. Она даже не обращала на это никакого внимания, потому что давно уже привыкла ходить тёмными улицами одна-одинёшенька, и в связи с этим её жизненным обстоятельством инстинкт вечной настороженности порядком истаскался.

Нет-нет, у неё периодически случались мужчины. Соня была хороша собой и не глупа... Может, поэтому мужчины и не случались надолго? Её раздражало присутствие под одной с ней крышей второго лишнего. А уж под чужими крышами вообще всё было чуждым. Мужчины ей нравились. Ну, там, фигура, глаза, интеллект и, чего греха таить, кошельки. Но, просыпаясь с самым нравящимся, самым фигуристым, глазастым, интеллектуальным и состоятельным, она испытывала чувство неловкости. А любовь, как ей казалось, неловкости не предусматривает. Ни в каких формах и проявлениях. К тому же у неё была любимая работа, и массажи она долго-долго не бросала, потому что кормили они куда лучше – во всяком случае пока, – чем акушерство и гинекология. А мужчины – особенно фигуристо-состоятельные и глазасто-интеллектуальные – волей-неволей доминировали. Она же, понимая всю правильность подобного закона природы, тем не менее рано или поздно срывалась, вопреки всем доводам своего вполне качественного ума. А уж Светочкин пример под боком... Да и вообще – коллеги обоих полов. Родители. Семьи были у многих, а счастья не было ни у кого. В её, разумеется, Сонином понимании счастья. Как некоего особого состояния души и тела. Точнее, душ и тел. Состояния неразрывного, неотягощённого и гениального в своей простоте. А вокруг были – дай бог, покой, воля и взаимопонимание – в лучшем из лучших случаев. Но у неё ни в чём таком не было особой необходимости. Да и не особой тоже.

В общем, к тому моменту, когда за ней поздним вечером топал молодой человек, Соня была убеждена, что она одиночка. Не потому что страшная или характер невыносимый. Потому что и красивая, и, судя по многолетним отношениям с родителями, начмедом, подругой-соседкой, коллегами и продавцами супермаркетов, – снести может всё что угодно. Не потому, что готовить не умеет или засранка. Надо – вполне способна и на прозрачный бульон, и на фигурные вареники. Дважды даже куличи пекла, а уж в шарлотке – вообще ас! И стерильно у неё, как в оперблоке, и вещи всегда по местам. Не потому, не потому и не потому. А просто – потому что! Одиночка – и привет! Бывает же такое, наверное? Встречаться – может. Спать под одним одеялом – не очень. К тому же у каждого человека свой запах. Вот если бы так, как в книгах!.. Вот у той же Грековой, которая Вентцель, в «Кафедре» старичок Завалишин жалеет, что после смерти быстро раздал все вещи жены, чтобы не напоминали своим видом о горе. А потом захотел вспомнить её, живую, не фотографическую, а восстановить образ не мог. Потому что запах выкинул вместе с кофтами и юбками. И жалел-жалел-жалел именно о запахе. И вот, сколько Соня ни внюхивалась в мужчин – в тех, что были недолго, и в тех, что были более постоянными и даже настаивали на совместном житии-бытии, – нет. Не было в них чего-то такого. Всё ровно. Или приятный одеколон. Мыло. А запах их собственной кожи был ей даже неприятен. Или безразличен.

– Девушка, я никогда не знакомлюсь на улице, но...

Неожиданно для себя Соня не ускорила шаг и не фыркнула, а остановилась и насмешливо поглядела прямо на молодого человека.

– Да-да, я знаю. Выглядит очень глупо, – эти слова молодой человек произносил, не смущаясь. Похоже, и ему насмешливости было не занимать. – Глупо и пошло. «Девушка, я никогда не знакомлюсь на улице...» Тьфу! Кстати, как вас зовут?

– Софья Константиновна.

– Вот так уже лучше, да. Позвольте, я начну снова. Итак... Софья Константиновна, я никогда не знакомлюсь на улице. Но вас я уже знаю, так что будем считать, что мне не пришлось изменять привычкам. Меня зовут Глеб Заруцкий.

Да-да, прежде и у Сони была другая фамилия, но чтобы ещё больше не запутывать повествование описанием мытарств, связанных с заменой всех документов, от смешных паспортов – гражданского и заграничного, до всех дипломов, сертификатов и так далее, автор не стал называть Соню девичьей фамилией, а сразу назвал своей. В смысле – её родной фамилией. Возможно, девичьей фамилия и называется, потому что она, как и девичество, – дело временное. Как ползунки или юношеские прыщи. Именно поэтому она у нас с самого начала Заруцкая. Возможно, как раз по той причине, что многое для неё началось с того момента, когда смешливая молодая работница ЗАГСа объявила Софью и Глеба мужем и женой. А роман «Бюрократия» я чуть позже напишу. У меня есть что сказать читателю по этому поводу.

После того как молодой человек ей представился, они пошли в кино. А затем – в ресторан. А потом – к нему домой. Софья Константиновна даже в кои-то веки на работу не вышла. Позвонила заведующему, Петру Валентиновичу, и, краснея, фальшиво прогнусавила в трубку что-то о том, как ей внезапно стало очень плохо. Стыдно ей было не потому, что она на работу не вышла, и вовсе не оттого, что здорова. А по той причине, что было ей настолько хорошо, что даже перед людьми как-то неловко.

В общем, очень быстро всё у этой парочки сладилось и с запахами, и со звуками, уж не знаю, как объяснить. Да и стоит ли?

Светочка Шевченко, узнав о том, что подруга наконец нашла своё счастье, страшно огорчилась, вместо того чтобы обрадоваться. Она-то уже привыкла к ежевечернему кофе на Софьиной холостой кухне. К тому, что всегда есть кому намазать её волосы краской, а хоть и в три часа ночи. И всегда есть на кого свалить своего Александра Сергеевича не Пушкина, которому шёл уже восьмой или девятый год. А сваливать его надо было всё чаще, потому что у Светочки возник роман на стороне. Ну, не совсем так чтобы на стороне, потому что роман этот у неё возник с тем самым не то крёстным, не то дядей, хозяином гаража дальнобойных фур и владельцем этого самого транспортного ООО, когда-то удачно отпочковавшегося при развале от «Совтрансавто».

Серёга себе рулил. Зяма уже давно никуда сам не ездил, да и с самого начала за баранкой не сидел, а в основном договаривался. Потому что был он когда-то главным инженером той самой, развалившейся в начале развала-передела на вкусные куски организации. И знакомства имел от самых-самых верхушечно-министерских до совсем уже сявковых, но тоже крайне необходимых. В общем, сводил концы с концами, да так хорошо, что никто из звеньев цепи обижен на него не был. И жена была у Зямы. И дети совсем взрослые. И внуки.

Светочку Зяма в начале её брака с Серёгой ни в грош не ставил, потому что людей обычно видел насквозь. Общался мало. А потом всё чаще и чаще, и даже со Степаном Степановичем подружился, бог знает почему и на какую тему. И в квартире Светкиной стал бывать по поводу и без, всё больше во время Серёгиного отсутствия. И вот чтобы препротивный мальчишка лишнего папе по возвращении не накаркал, и стала сплавлять его Светочка к Соне. Той вроде и отказать неудобно в такой мелочи. Женская солидарность, всё такое. Хотя и чувствовала себя Соня премерзко. Во-первых, из-за этого отвратительного Сашеньки, который даже мёртвого мог достать, а Соня была живее всех живых, и такой адский труд, как кино с Сашенькой (билеты за свой, разумеется, счёт, кто ж на ребёнка попросит-пожалеет, даже если сто лет тебе самой этот мультфильм или боевик не упал?), вечер с Сашенькой (с Соней он оставался куда охотнее, чем с собственной мамой) и уж тем более ночь с Сашенькой, который отказывался спать до самой полуночи, а после норовил залезть в постель к Соне, де, сам он спать боится, – был ей не очень-то по душевным силам. Первые пару раз Сашенька задал было вопрос, мол, а почему не дома? Ах, мама дежурит? Вот и очень хорошо! Пусть почаще дежурит, у неё ничего нельзя, а у тебя всё можно!

Вы наверняка сами знаете, насколько это хлопотно – чужие дети. Особенно дети друзей. Особенно дети друзей, севших вам на голову. Особенно если эти дети и сами присели вам на голову вслед за друзьями. Конечно-конечно, сама/сами виноваты. Но ведь это как бывает? Разбил мамину чашку – получи и распишись. И никаких обид. Разбил чашку доброй тёти? Так это же совсем другое дело! Можно перебить весь «гараж» чашек, да ещё и на осколках джигу сплясать. А если добрая тётя скривится или, там, слово скажет не совсем ровное, то надо заплакать и потом ещё и маме пожаловаться. И потом эта слабовольная добрая тётя будет молчать, даже если ты её французским лаком для ногтей (тёмно-коричневым) инсталляцию на новой дорогостоящей (белоснежной) блузке выполнишь. Будет молчать, как миленькая! Потому что мама на неё гавкает, а она молчит.

В общем, дети – это звери. В смысле – всё чуют. Но даже самые паскудные из них тянутся к добрым тётям. Особенно если мама дежурит.

А уж мама дежурила по полной. Совершенно непонятно, чего это вдруг Зяму так повело. Но как-то вот так получилось – и около года шло никем, кроме Сони, не замеченное.

Автор чуть не забыл про Сонино «во-вторых», что, пожалуй, даже важнее, чем «во-первых» в виде мерзкого Сашеньки, совершенно чужого ей мальчика, навязанного ей в чуть ли не ближайшую родню. Так вот, во-вторых (и в-главных): Серёга. Он всегда был мил и, в отличие от Светочки, добр и нежаден. Он был очень порядочный парень. Очень. И Соня чувствовала себя крайне неуютно, невольно покрывая Светочкин адюльтер. Не раз и не два, под кофе и даже под рюмку, она говорила подруге-соседке-коллеге, что не хочет и больше не будет. Решайте сами и по-честному. Или не решайте, но тогда не вмешивайте никого. Но Светочка начинала плакать, очернять Серёгу и вспоминать обиды от свекрови и от жизни вообще. И так она это натурально представляла, что Соня, глядя на её пламенеющий сопливый нос, опять принимала Сашу на время «дежурства». А когда из дальних странствий возвращался Серёга, всегда с каким-то мелким, но приятным сувениром для подруги жены (он-то лучше всех знал свою жёнушку, и потому ему было крайне неудобно за её, мягко сказать, маниакальную бережливость), Софья всегда чувствовала себя предательницей. Она уже склонялась к мысли поставить перед Светочкой ультиматум, ну да тут на её вечернем пути домой приключился Глеб Заруцкий.

И все проблемы со Светочкой и её малолетним избалованным исчадием ада и с муками совести на предмет хорошего человека Серёги канули в небытие. Сразу и почти. Сразу – потому что уже на третий день знакомства она переехала к нему. А почти – потому что соседство кончилось, но совместная работа осталась.

Да-да, после интернатуры Светлана Степановна Шевченко осталась работать в том самом обсервационном отделении того самого родовспомогательного учреждения нашего города. И отношения – видит бог, как автор не любит это слово! – остались. Светочка плакалась Соне на жизнь, как-то раз даже приволокла Сашеньку в логово счастливой пары, только-только подавшей заявление, но Глеб – ах, жестокосердный! – не стал сюсюкать, и больше одного вечера этот праздник для Сашеньки не продлился. Получив серию подзатыльников, он понял, что здесь его манипуляции бессильны. Благо, мамаша ещё не успела сдымить – и он благополучно отчалил вместе с ней. Светочка грызла подруге печень ровно неделю. А через неделю вернулся Серёга. И Светочка взяла бюллетень. Потому как отрок на папин стандартный вопрос: «Что новенького-то?» – любезно вывалил ему про то, что Сонька-дура, похоже, выходит наконец замуж за злого дядьку, а мама собиралась на дежурство, но почему-то не пошла, зато к ним пришёл дядя Зяма и даже остался ночевать. И даже в маминой спальне. Он даже сам собственными глазами это видел, потому что ночью пошёл в туалет, а потом хотел к маме в постель, а там уже был дядя Зяма, который и спихнул его оттуда волосатой ногой.

Что там у них было, додумывайте сами. Автор не то чтобы не знает – автор всегда всё знает (почти), таковы уж особенности писательской службы делу своих персонажей. Умолчу о подробностях лишь потому, что вы не хуже автора представляете себе, что в таких случаях бывает, плюс-минус интеллигентность. Светочку автор, при всей своей любви ко всем своим героям, интеллигентной назвать не может, даже приспустив объективность на уровень мотни штанов афгани.

В общем, ушёл Серёга без шапки в ночь холодную. К Соне ему было неудобно идти. Он не знал её адреса, да и куда переться, если у людей там любовь? Это нормальные дальнобойщики понимают, в отличие от некоторых девушек с дипломами вузов. К маме? Нет уж. Сольный концерт «Яжетебеговорила!» в его планы не входил. К тестю с тёщей? Ещё хуже. Сгоряча нагородит – не расхлебаешь. Серёга купил бутылку, закуску, цветы и отправился к Тине. Вот мы её и вспомнили, покорную и тихую Светочкину подругу, врача общей практики, или, как привычнее обывателям, – терапевта.

А Светочка стала качать права. У Зямы.

И тут самое время рассказать вам притчу от Леонардо да Винчи, благо он умер более, мягко скажем, семидесяти лет назад, и никакие наследники Великого Лео скромному автору Соломатиной авторских прав на да Винчи не предъявят. А вы станете образованнее на малую толику чёрного трюфеля и на три килограмма простой житейской мудрости. Итак, набираем курсивом:

БЛОХА И ОВЕЧЬЯ ШКУРА.

Обосновавшись в мохнатой шкуре добродушного дворового пса, блоха жила себе припеваючи и ни о чём не тужила.

Но однажды она учуяла пленительный запах добротной чистой шерсти.

– Что бы это могло быть? – заинтересовалась она и, сделав несколько прыжков, обнаружила, что её верный пёс сладко спит, растянувшись поверх лохматой овчины. – Ах, как я мечтала о такой великолепной шубе! – восхищённо воскликнула блоха, не в силах оторвать взгляд от овчины. – Насколько же она густа, шелковиста и изящна, а главное, надёжна. На ней уже не придётся опасаться собачьих зубов и когтей. Мой пёс стал невыносим. Потеряв всякое приличие, он то и дело почёсывается и ищет меня. Как мне опостылела вечная игра в прятки! Наверняка овечья кожа куда нежнее и слаще собачьей.

Не раздумывая более и стараясь не упустить счастливый случай, блоха поднатужилась и одним махом перелетела с собачьей шкуры на овечью.

Однако вопреки надеждам и ожиданиям овчина оказалась настолько густая и плотная, что блохе пришлось изрядно потрудиться, отдирая лапками один волосок от другого и прокладывая путь в непроходимой чаще. Преодолев немало препятствий, она добралась наконец до желанной цели. Но, увы, дублёная овечья кожа была тверда словно камень. Как ни тужилась блоха, как ни изворачивалась, этот лакомый кусочек оказался ей не по зубам.

Вконец обессилевшая, взмокшая от натуги и раздосадованная, блоха решила отказаться от своей затеи и двинулась в обратный путь. Ей уже не терпелось поскорее вернуться на привычную собачью шкуру и вновь зажить прежней жизнью. Глядь, а собаки и след простыл!

Целые дни напролёт бедняжка убивалась и корила себя за непростительную опрометчивость, пока не умерла от тоски и голода, окончательно заблудившись в густой овчине.

Ну, то есть вы уже поняли, что ничего она у Зямы не накачала. У таких, как Зяма, где сядешь, там и слезешь. Жена, дети, внуки, бизнес. Приходить на поспать? Не вопрос. Был. А теперь сплыл. Потому что мужняя жена – это в любовницах удобно. А оголтелая одинокая баба – увольте! А жене что-то вякнешь своим грязным жалом – проблем, деточка, не оберёшься. Из-за тебя и так отличного надёжного непьющего шоферюгу потерял, шпрехающего к тому же ин зи дойч весьма прилично для дальнобойно-товарно-таможенных нужд. Да, уволился, дурак! Дело с бабой попутал, идиот! На маршрутку водилой пошёл, кретин! И ты иди с богом, ищи себе других, совет да любовь тебе с бессонницей и твоим носатым выродком, Светлана.

Естественно, поплакать она явилась к Соне. Скромную свадьбу подруги она как-то в своих несчастиях пропустила, ну а задним числом чего уж подарки дарить. Друзья не для твоих подарков существуют, а для твоих проблем. Пришла, чаю попила, слёз полную кухню налила. А как Глеб домой с работы вернулся, так шустро восвояси отправилась. Пока дамы болтали, Сашенька не Пушкин подсолнечным маслом щедро сдобрил готовый переплетённый дизайн-проект, что Глебу назавтра надо было клиентам представлять, и после удовлетворения нужд духовных занялся физическими упражнениями – принялся прыгать всем своим весьма упитанным девятилетним телом на ортопедическом матрасе недавно купленного супружеского ложа. Заруцкий этим обстоятельствам не возрадовался и в Светочкино тяжкое положение «брошенки» не вошёл. И к «сироте» отнёсся без особого понимания, отвесив капитальный поджопник. Светочка было открыла рот, но, натолкнувшись на взгляд Глеба, заткнулась и посинела, как будто ей кулаком под дых въехали.

Соня после ухода «обездоленной подруги» и «несчастного мальчика» попыталась было Глебу объяснить... Что-то там... Но сама рассмеялась, потому что объяснять, в сущности, оказалось-то и нечего. Стало только легче дышать.

На службе они держались, конечно, как и прежде – по-приятельски. Светочка что-то там рассказывала, Соня что-то там слушала. Наблюдая, как Светлана Степановна начинает зарываться и не гнушается требовать с дам за справки и ещё за что-то там типа бумаги и ручек, а после спокойненько кладёт себе в карман. Молча наблюдала, потому что стукачи и так найдутся. И находились. Ну да это уже дело заведующего, Петра Валентиновича. И то, что у старшей таблетки противозачаточные брала вроде как для себя, для мамы, и для сестры, и для тёти – как-то слишком много репродуктивно-активной у Светланы Степановны родни женского пола образовалось, – а сама всё тем же женщинам за деньги толкала, так тоже не её проблемы. И что верещит на больных своим голосочком драконьим – не Сонино дело, если не при ней. А при ней – не верещит.

В общем, всё равно приятельствовали. Вроде как столько лет со счетов не сразу скинешь – не костяшки-деревяшки, а совместно прожитое, и думы на этот счёт ни одного порядочного человека в покое не оставляют.

И хотя отдалялись они друг от друга постепенно, но тенденция эта счастливая для Сони была налицо. Но окружающие – о них чуть погодя – всё ещё считали их лучшими подругами. Вернее: Соню лучшей Светочкиной подругой. А Светочку – лучшей Сониной змеёй. Окружающие, какими бы глупыми и ненаблюдательными нам ни казались, таковыми бывают крайне редко. Светочка к тому же очень любила строить из себя мать-командиршу, а этого многоопытные окружающие со стажем от слишком молодого лекаря не слишком любят. Заруцкую же коллектив ценил за острый ум и безотказность, в разумных пределах, но всё же. Ординатор же Шевченко почти всех умудрилась достать. Кроме Сони. Но всё равно первой новостью о назначении на должность И.О. Софья Константиновна решила поделиться со Светланой Степановной.

– Светочка! – сказала Соня в буфете за кофе и пирожком. – Пётр Валентинович ушёл, и мы все ждём нового заведующего.

– Ну? – капризно каркнула Светочка.

– Так вот. Меня исполняющей обязанности назначили. Завтра в этом качестве представят коллективу.

– А почему это тебя?! Ты что, самая умная? Тут у других стажа побольше. Да и мозги у некоторых позначительнее! – базарно произнесла Светочка. – Да, впрочем, кому такая жопа, как заведование, нужна? Да ещё и на время! Не завидую я тебе. К тому же ты у нас молодая жена, – хмыкнула ординатор Шевченко, – а теперь ты с работы не вылезешь, и будут у тебя с твоим Глебом одни проблемы!

Сейчас, пожалуй, уместнее любых комментариев автора будет басня Эзопа (не будем изменять традициям нашей текущей главы, да и вообще всего повествования, посыпанного пылью Великих Трюфелей и разбавленного вкусом Великих Колбас). Итак, снова набираем курсивом:

ЛИСИЦА И ВИНОГРАД.

Голодная лисица увидела виноградную лозу со свисающими гроздьями и хотела до них добраться, да не смогла: и, уходя прочь, сказала сама себе: «Они ещё зелёные!».

Так и у людей, иные не могут добиться успеха по причине того, что сил нет, а винят в этом обстоятельства.

Глава третья. Исполняющая обязанности. Часть вторая. Про исполнение, собственно, обязанностей.

Не правда ли, ужасно? Ещё и вторая часть! А первая к чему была, если там ничего не говорилось об исполнении, собственно, обязанностей?! Как не говорилось? Только об этом и говорилось. Автор обязан был исполнить ещё один женский портретный очерк! Потому что женщины, женщины, женщины! Если вы – бородатый умудрённый старец и всё ещё читаете эту книгу, так, видимо, вы ещё не всё о них знаете. Ну, то есть о нас. Ну или ещё есть вариант: вы – литературный критик. Бросьте! Бросьте это немедленно! В этом произведении нет ни добра, ни зла, а также как таковая отсутствует мораль, ярко выраженные положительные и сильно тусклые отрицательные герои. Если вы муж моей почитательницы – можете почитать за ужином, жене будет приятно. Потому ваша жена никакая, разумеется, не Светочка, а скорее Соня или, например, Пупсик. (Не думаете же вы, что автор забыл о Екатерине Владимировне, звезде телеэкрана? Не беспокойтесь, вынашивает потихоньку. Как раз сейчас, пока Софья Константиновна приступает к обязанностям, съёмочная группа гонит очередные серии для того, чтобы ваша жена, матушка и тёща могли ненадолго оставить вас наедине с компьютером или, например, мыслями модного современного петербургского философа Александра Секацкого.) Скоро в нашем повествовании появится ещё парочка женских персонажей, такова жизнь.

А теперь перейдём наконец к новым обязанностям Софьи Константиновны и понаблюдаем, как же она их исполняет, бедолага. Кстати, у автора тут есть одна мало-мальски благородная промежуточная цель: дать понять молодым, юным и не в меру честолюбивым лекарям, что чем дальше в администрирование, тем толще отнюдь не кошельки, а гембель.

Пока Софья Константиновна, не ощутившая радости и поддержки от общения со Светланой Степановной (что, впрочем, было вполне ожидаемо даже ею самою), плетётся из буфета на рабочее место, заглянем в ординаторские и рассмотрим разношёрстную компанию, трудящуюся на благо беременных, рожениц и родильниц конкретного обсервационного отделения конкретного родовспомогательного учреждения.

На первом этаже лечебной работой в дневное время суток занимались:

Алла Абрамовна Куцинихер – ординатор. Что в переводе с латыни означает не более чем «обыкновенный». Женщина более чем бальзаковского возраста. Врач более чем обыкновенной обыкновенности. Таких обычно любят всяческие пуси за способность толочь воду в ступе. Алла Абрамовна за её вполне уже зрелые лета не только не оперировала, но даже не принимала хоть сколько-нибудь значимых решений. Зато обладала, в отличие от Сони или той же Светочки (коя, будем справедливы, была вовсе неглупа как клиницист), солидной внешностью. Вес её был примерно равен центнеру (плюс-минус очередная двухкилограммовая чудодейственная диета). Она вечно жаловалась на несправедливость во всех её проявлениях – то есть на несправедливость мироустройства как таковую. Почему, к примеру, кто-то строен, как ординатор Шевченко, метущая в себя всё подряд (заметим, что Светочкиной силы воли с тех пор, как она похудела на первых курсах медицинского института, хватало на то, чтобы «мести всё подряд» на глазах у восторженной публики и голодать дома), а кто-то толст, как она, Алла Абрамовна собственной персоной, несмотря на публичный кефир. Что, сегодня день рождения у Романца? Ну вот, опять!!! Опять закусывать на работе и давиться на ночь целой кастрюлей гречневой каши. Она, как известно, малокалорийная. Но если постараться и съесть суммарную месячную норму всего поголовья крупного рогатого скота к югу от Сахары, то... Ах, ну почему же ординатор Шевченко сжирает два куска торта за праздничным обедом и не толстеет?!

Ещё Алла Абрамовна плакалась на сына, на невестку и на соли. Эти ужасные соли были у Аллы Абрамовны везде: в суставах, в позвоночнике и в почках. Она частенько уходила на больничный, но напрочь отказывалась переходить в женскую консультацию, несмотря на все тяготы и лишения стационарной работы. Например, два ночных дежурства в месяц, положенные ординатору по штату. Ох, как жаловалась Алла Абрамовна на бессонницу, приключавшуюся с ней во время пресловутых дежурств! А между тем очевидцы – вовсе не коллеги, а всё те же неугомонные и всезнающие беременные, роженицы и родильницы – свидетельствовали, что Аллу Абрамовну не разбудит даже последний гудок к Апокалипсису, какие уже там охи, ахи и стуки швабры о ведро!

Оперировать Алла Абрамовна давно не оперировала. Так давно, что никто уже и не помнил, оперировала ли она когда-то вообще. Живых свидетелей тому не было. Хотя она постоянно рассказывала, как в n-ском году на полевом стане произвела кесарево сечение при помощи хлебного ножа и алюминиевой кружки самогона, принятой внутрь не то роженицей, борющейся за трудодни, не то самой Аллой Абрамовной – с целью победы над страхом перед необходимостью экстренного оперативного вмешательства в условиях, далёких от операционной. Если Алле Абрамовне наливали добрый стопарь коньяка или виски, она влажнела очами, плавно жестикулировала белыми полными веснушчатыми руками и вспоминала некоего фельдшера ФАПа[3], очень помогшего ей с основными этапами операции. Более никто ничего о её подвигах на ниве полевой и стационарной хирургии не слыхал. И, тем более, не видал воочию.

Крови она, разумеется, не боялась. Поэтому, когда уже совершенно невозможно было улизнуть в связи с полной задействованностью прочего персонала, Аллу Абрамовну можно было силком выпихнуть в ассистенты (уже помытый оператор, как правило, ожидал помощницу, что абсолютно противоречило правилам хирургической иерархии). Справедливости ради надо отметить, что ассистентом она была ловким и умелым. Без нужды, в отличие от молодых, горячих и ретивых, под руки не лезла, никуда не торопилась и своим увесистым телом вносила зрелое спокойствие в атмосферу операционной. Родственники частенько путали солидную Аллу Абрамовну с оперирующим хирургом (ну не девчонка же та оперировала, в самом деле, весом пятьдесят килограммов вместе с завязками халата?!), бросались ей навстречу с благодарностью, жали руки, говорили: «Доктор!.. Доктор!..» – и совали что-то в карманы пижамы от щедрот своих. Алла Абрамовна никогда не присваивала полностью «чаевые» за спасение жизни и здоровья женщины и/или ребёнка и всегда отдавала хирургу (Гришке, Оксанке или Соньке) почти всю сумму. Вычитая процентов двадцать – двадцать пять за труды свои тяжкие на крючках и вязании узлов. После операций Петра Валентиновича, Романца или, паче чаяния, главного врача и профессора она, само собой, никогда не выходила в приёмный покой.

Толстая стареющая женщина с халой всегда вызывает куда больше доверия у пациенток и родственников, чем молодое, юркое, коротко стриженное. А зря. Точно так же ночью в тёмном переулке куда больше доверия вызовет благообразный очкарик, а вовсе не лохматый байкер. А, опять же, зря. Вспомните внешность хотя бы Чикатило. Лично автор в условиях тёмного переулка всегда куда больше доверия испытывал к расхристанным качкам, нежели к благообразным мужчинкам ботанической внешности. Возможно, потому и жив по сей день.

В общем и целом Алла Абрамовна с работой своей пусть нехотя и лениво, но справлялась. Обходы по утрам делала, документацию вела. Изредка принимала ничем не осложнённые роды у каких-то безумиц, приходивших «на неё» через пятнадцатые подъездные лица. Заведующий ей никогда разрешительные бумажки не подписывал и все Аллаабрамные роды курировал лично либо ответственному дежурному врачу перепоручал. Но из родзала её никто не гнал, и она преспокойно гнала в уши «своим девочкам» всё что угодно, и капала «вон то, жёлтенькое», и называла зайчиками. Кто из «зайчиков» посообразительнее был – благодарил истинных участников родзальных событий. Кто совсем уж мышей не ловил – Аллу Абрамовну. В кассу отделения процент она сдавала исправно, права не качала. В общем, сидела и не пыхтела. Точнее – досиживала. А что ещё требуется от ординатора пенсионного возраста? Да больше, в общем-то, и ничего. К тому же она была добра и не скандальна. Просто-напросто ворчлива. А то, что невестку ненавидела, так то бог ей судья, а не мы. Беременные были от неё в восторге, потому что около каждой она сидела, бывало, по получасу, выслушивая, к примеру, о тяготах семейной жизни и о том, какая же всё-таки сука эта подлая свекровь! Алла Абрамовна сокрушалась, поддакивая, а то, что частенько забывала выслушать сердцебиение внутриутробного плода, так не в этом главное предназначение врача! Есть, в конце концов, акушерка, заведующий или старший ординатор Сонька Заруцкая, хорошая девочка-умница, никогда зазря не подставит, по двадцать раз за день ещё всех обойдёт!

Григорий Эдуардович Пригожий – скромный добрый незаметный доктор ранне-средних лет. Добросовестный, исполнительный, звёзд с неба не хватающий. Потому что не хватает их, звёзд, на всех. Не сплетник, не зануда. Хороший безынициативный врач средней руки. Жена, ребёнок-лоботряс. Доделывал всё, что не доделала Алла Абрамовна. Оперативными техниками не слишком высокопилотной сложности вполне владеющий. Если «ничейная» во время его редких дежурств поступала, мог и прооперировать, не вопрос. Если у ответственного не было возражений. А у ответственного, как правило, возражений не было, если были свои блатные. Если не было – извини, Гриша, в этом лесу мои шишки.

Врачебный состав второго этажа:

Светлана Степановна Шевченко — о характере уже немало сказано, так что читателю ясно, что была ординатор Шевченко честолюбива. И даже корыстолюбива. Врачом – для молодого – была неплохим. Везде совала свой нос, в хорошем смысле. Много читала, подглядывала за тактиками, стратегиями и методиками старших товарищей. Так что автор будет справедлив – она неплохо справлялась. Держала второй этаж – впрочем, куда менее проблемный, чем первый, в железном кулаке, и её каркающий голос весь день разносился тут и там. К пациенткам была беспощадна – могла и наорать, и по-доброму пожурить (в зависимости от того, оспасибят чем-нибудь – лучше деньгами – лечащего врача при выписке или нет, – а нюх у неё на это был врождённый, уж не знаю, какому такому органу благодаря).

Алла Владимировна Степанова – красивая девушка в поисках любви. Врач – по знаниям медицинской науки примерно такой же, как Черепаха Тортилла по отношению к осциллографу. Даже написанию историй болезни обучалась крайне замедленными темпами. Хотя во всём остальном не проявляла столь торжествующего слабоумия. Находилась под железной пятой Светланы Степановны, что последнюю, надо сказать, более чем устраивало. Пока Алла Владимировна извилиной шевелит, какими буквами и с какой стороны куда записать: «Общее состояние удовлетворительное, жалоб во время обхода не предъявляет...», Светлана Степановна уже полтинники со стольниками посшибает со всего этажа на «электрика, сантехника и стиральный порошок», в карман положит – и довольна.

Старшим ординатором, напомню, по двум этажам гоняла Софья Константиновна. И заведовал всем этим ныне покинувший своё отделение Пётр Валентинович.

Многочисленные Серёжки, Оксаны, Ленки и Петьки, которые на самом деле Сергеи Владимировичи, Оксаны Георгиевны, Елены Николаевны и Петры Фёдоровичи – дежуранты обсервационного отделения, тоже трудились на сих нивах и были плюс-минус умные, плюс-минус хорошие, плюс-минус добрые, а оперативная техника самая лучшая была у Оксаны Георгиевны, потому что учил её, как и Соню, всё тот же подлючий Романец.

Так же как и в любое отделение любого лечебного учреждения любого города, сюда укладывали своих женщин, принимали роды и оперировали – начмед, главный врач, профессора и редкие доценты. Ассистентов, аспирантов и «прочую шушеру» здесь терпеть не могли куда больше, чем тех же врачей-интернов. В каждой специальности своя кастовость, и чёрт ногу сломит её разбирать даже изнутри, куда уж там объяснять стороннему наблюдателю.

Акушерки родзала, акушерки этажей, санитарки и буфетчицы подчинялись старшей акушерке отделения, но заведующего (равно как и исполняющего обязанности) обязаны были слушаться, само собой.

Шла-шла Соня, ещё не до конца понимая, чем ей грозит её новое временное назначение и как с этим быть, принимать или самоотвод? Романец вопил, что дело решённое, а её номер восемь. Да и что Глеб скажет на этот предмет? Может, зря она переживает, а? И новая метла приметётся гораздо раньше, чем его (её?) ожидают. Что тут такого может случиться? Всё Петром Валентиновичем отлажено, хотя если вспомнить, чем он иногда занимался... Ох, лучше не вспоминать! Бумажная работа ей отлично знакома. Лечебная – почаще Романца на обходы звать, и где малейшие сомнения, тоже милости просим на консультацию. Вместе с главным врачом. И профессором. Да-да, пусть скопом ходят и везде подписи ставят, чтобы если что – все вместе на цугундер баланду хлебать... Ага, сейчас, разбежался Романец. Вернее, ты, Сонюшка, будешь за Романцом весь день бегать, пока какая-нибудь баба, поступившая с отслойкой и выраженным кровотечением, копыта будет склеи... Нет! Не думай! Ни о чём не думай! Романец всегда будет на месте. Прибегать будет по первому зову. Никакого зова не понадобится, помимо стандартно-отработанных алгоритмов обхода с начмедом! Ага... Раз в две недели. А вот прямо сейчас тебе – отслойку, отслойку! А Романец уехал в горздрав. Или в министерство. Главный врач вечно где-то катается. Начмеда нет. У заведующего отделением патологии острое расстройство желудка, у заведующего родильно-операционным блоком и физиологией – глисты и панкреатит. Ответственный дежурный врач де-юре с шестнадцати ноль-ноль – и ешьте, Софья Константиновна, свою отслойку самостоятельно. А не справитесь или, там, решение неверное примете – мы с вас спросим по всей строгости Уголовно-процессуального кодекса! За несоответствие занимаемой должности, за преступную халатность и – более того! – злой умысел и сговор... Что ты несёшь, какой сговор? Что сказать Глебу, который и так недоволен тем, что мы мало времени проводим вместе?

– Софья Константиновна! – ей навстречу неслась взбудораженная старшая акушерка того самого отделения, которое завтра временно возглавит она, Соня. Вот не было печали!

– Люба, что ты вопишь, как на пожаре?! Напугала... Что случилось?

– Не на пожаре, Софья Константиновна, а на потопе. Причём, извини, Соня, на говнопотопе.

– Ну так сантехника вызывай, если говно... Тьфу ты!.. Если трубы прорвало.

– Ну так вызвала! Только у нас не трубы прорвало. У нас унитаз, простите, доктор, сорвало на хрен!

– Как это?..

– Каком кверху! Присела на него Терищева из пятой палаты, да не присела, а с ногами влезла, горный орёл, блин! А унитаз этот – уже почётный пенсионер, ровесник потерянной мною девственности!

– Терищева? В ней же сто тридцать кило! Вот идиотка... Сама-то она цела?

– Цела, цела. Что ей сделается? Она на слона сядет, раздавит и не заметит. Шлёпнулась и орёт. Санитарка прибежала, а унитаз – напополам!

– Терищеву в смотровую.

– А с унитазом-то что, Софья Константиновна?

– Любовь Петровна, а я-то здесь при чём, к унитазу?

– Ты, Сонь, – старшая акушерка отделения сочувственно прищурилась и снизила уровень децибелов с рабочего на человеческий, – теперь везде при чём. Я пошла к Романцу, спросила, чего и как и что теперь делать, учитывая, что Пётр Валентинович нас покинул, а нового заведующего несколько дней как нет, и мы вроде как обезглавлены. А он мне и говорит: «Любовь Петровна, распоряжением главного врача Софья Константиновна Заруцкая назначена исполняющей обязанности. Официально об этом будет объявлено завтра, но со всеми вашими говнами теперь к ней! Уже сегодня...» Вот, я к тебе. – Она вздохнула.

– Вот же ж!.. Угу, и посмотрим, как она справится! Козёл! – Соня обычно не позволяла себе подобных высказываний, но с Любой с самого начала у неё были хорошие отношения. Любовь Петровна относилась к тем редким людям, на чьи руки, плечи, сердце и душу всегда можно положиться. А что характер вредный, так у хороших людей частенько характеры не сахар. Потому что, ну, что такое сахар? Легко растворимые кристаллы. А хороший человек характером крепок, его растворить трудно.

– Козёл-то он козёл. Но что с унитазом будем делать?

– А что в такой ситуации бы сделал Пётр Валентинович?

– Петя тут же бы поставил новый унитаз.

– А где бы он его взял?

– А я знаю?! – Любовь Петровна пожала плечами. – Петя всегда где-то брал всё что угодно, без лишнего шуму и пыли. Вот. Хорошо нам с ним было... В общем, унитаз нужен, и срочно. Сантехник пока всё перекрыл. Туалет отмыли и закрыли. Вместе, как понимаешь, с душевой. Потому что он всю воду перекрыл. Перекрыл и ушёл. Сказал, что без унитаза ему делать там нечего.

– А бабы?

– Да не волнуйся, открыли им туалет для сотрудников.

– Там же душевой нет, да и место, прости, одно...

– Так я и говорю, надо срочно что-то решать.

– Так!.. Надо! – Соня исполнилась решимости что-то решать. Срочно! – К Романцу я не пойду.

– Иди, не иди, он уже уехал. А проблема осталась. Да и чем он тебе поможет? Криком?

– Ладно. Люба, сейчас подумаю. Иди.

Соня спустилась подумать в подвал. Ничего особенно не надумав, она набрала мобильный мужа:

– Глеб, я с сегодняшнего дня заведующая отделением. Ну, то есть исполняющая обязанности заведующей. И поэтому мне срочно нужен унитаз!.. Спасибо! Но особенно не с чем!.. Нет, не от радости и не от ужаса! Всё твои шуточки!.. Мне нужен обыкновенный унитаз. Новый. Белый. Из магазина сантехники. У меня тут чепэ!

Через два часа два спорых молчаливых таджика (у каждого архитектора, сопровождающего строительство, всегда в запасе найдётся пара-тройка спорых молчаливых таджиков), наряженные в белые халаты и одноразовые бахилы, установили в туалете обсервационного отделения родильного дома унитаз. Делали они это очень быстро, очень грамотно и очень хмуро. Шныряющие беременные и шаркающие послеродовые девицы поначалу все как одна скопились около туалета и на все лады завели песнь, мол, ай-яй-яй! Тут женщины в разнообразных положениях, так только таджиков не хватало! Извращенцы! Таджики, невзирая на смуглую кожу, пунцовели от стыда и уже не знали, куда глаза воткнуть, хотя и так смотрели только в унитаз и прочие места ремонтных работ. Любовь Петровна поставила санитарку на пост – гонять не в меру любопытных дамочек, исходящих на мораль и нравственность, тряся вторичными половыми причиндалами в непосредственной близости от туалета, вместо того чтобы отдыхать по палатам.

– То не мужик! То таджик! Или ты что, Иванова-Петрова-Сидорова, так оголодала, что готова что угодно, лишь бы с мудями, на тряпки порвать?!

Незамысловатые словесные конструкции, а также прямые и конкретные посылы санитарки действовали на госпитализированную публику куда доходчивее, чем интеллигентные просьбы Аллы Абрамовны и тихое нежное шипение Григория Эдуардовича. Софья Константиновна сидела в ординаторской, запустив пальцы в волосы. Любовь Петровна сделала ей кофе. Зашедшая на первый этаж по какому-то срочному и важному (взять статистический талон с подоконника ординаторской) – а как же! – Светлана Степановна как бы в пространство прокомментировала:

– Ну да! Вот ей уже старшие акушерки кофе приносят.

Соня даже головы не повернула. Толку?

В общем, ремонтные работы были оперативно успешно завершены.

– Ладно, об остальном будем думать завтра! – бодрым голосом, как будто неся спасительную жизнерадостную ложь смертельно больному, сказала Соне Любовь Петровна.

– О чём остальном?

– Завтра, завтра! Топай домой давай. Да и мне уже давно пора.

Потопала Софья Константиновна домой. Спустилась в подвал, переоделась в пустынной раздевалке – и потопала. Долго с Глебом за ужином болтали о том, о сём. В основном о случившемся назначении и об унитазах. Болтали не просто так, а выпивали. И чем больше выпивали, тем больше их пробивало на хи-хи!

– Светочка, похоже, стала ещё больше меня ненавидеть! Такая вот дружба.

– Дружба – и это злобное носастое создание?!

– Глеб!

– Ладно-ладно, ты права. Это бестактно по отношению к этому злобному носастому...

– Глеб!!!

– Но я, правда, как первый раз увидел это... создание, так в жилах кровь и похолодела от откровения – какие же всё-таки бабы дуры. И чем добрее – тем дурее! Я не о ней в данном случае. А о тебе, любимая. Это же надо было себе на голову добровольно посадить это чудовище из отряда «любителей икры» и самозабвенно волочь на себе.

– Я тоже, например, икру люблю.

– И я люблю. Но мы с тобой отношения к этому отряду не имеем. «Любители икры» – это такие мерзкие твари... Как-то в стройотряде раздобыл наш руководитель банку икры в обмен на что-то там. Второй месяц в тайге на тушёнке с макаронами сидели, и как-то очень скучновато было с таким рационом. Руководитель банку не приныкал, хотя мог. Отдал её дежурному по кухне и сказал намазать тонко, чтобы бутербродов всем хватило. В общем, садимся за стол – ба! – икра. Все так чинно, аккуратно настраиваются на деликатес, понимая, что тут примерно по одному бутербродику на рыло. А одна девица хап – первый – слопала, цап – второй – не пережёвывая заглотила, третий в ручонку сцапала – половину враз откусила. Все аж онемели от неожиданности, удивления и возмущения. Первым отмер руководитель и говорит ей: «Что же вы, милочка, так торопитесь и с коллективом не считаетесь? Вроде как матанализ на отлично сдали, а простой арифметики не разумеете?» Она ему и отвечает: «Ой, извините, ничего такого. Я просто икру люблю!».

– Не поколотили девицу-то?

– Нет, мы же студенты, интеллигентные люди. К тому же кто бы говорил?! Ты свою Светочку колотила?

– Знаешь, она ко мне даже стирать ходила. Представляешь? У неё машинка была, но запакованная. Она всё ремонт хотела сделать и потом уже как положено – установить, подключить. Потому и ко мне стирать все свои шмотки – от белья до Сашенькиных трусов – таскала. В любое удобное ей время.

– Ну, правильно! Ты же ремонта не ждала? Не ждала. Купила машинку и запустила, дурочка. И за энергопотребление не платить твоей подружке, опять же. Говорю же – любительница икры. Я бы на твоём месте совсем с ней завязал.

– На моём месте... Ага. На моём новом месте мне волей-неволей придётся с ней завязать, как ты выражаешься. Наконец-то! Причём она сама первая это и сделает. Но ты знаешь, при том при всём, мне её даже жалко. Вечно злая, вечно недовольная, вечно все ей должны. Серёга вот от неё ушёл...

– Это он ещё долго терпел.

– Да он бы всю жизнь терпел, если бы она ему не изменила с его же собственным начальником... И всё равно какая-то она несчастная.

После тех лиц, которые занимают самые высокие посты, я не знаю более несчастных, чем те, что им завидуют! – вдруг произнёс Глеб нарочито декламационным тоном.

– Ты чего? – хрюкнула захмелевшая Соня. – И скажешь тоже – «самые высокие». Морока одна. И ладно бы с перспективой, а то так... Временная затычка.

– Это не я. Это Монтень! – супруг поднял вверх указательный палец правой руки.

Соня посмотрела на потолок.

– Там ничего нет!.. Глебушка! Я не спра-а-а-влюсь!

– Ты? Справишься! Дорогая моя, ты сегодня обедала?

– Нет. У меня совершенно нет аппетита. Сознание и даже подсознание постоянно подбрасывают моему воображению картины каких-то немыслимых катастроф, связанных с делом родовспоможения и административными обязанностями. В финале меня обязательно упекают в каталажку.

– У тебя слишком буйная фантазия! Всё будет отменно, не волнуйся. Новый и полезный для тебя опыт. Ты же любишь учиться! Единственное, что меня расстраивает, да и то не слишком, – это тот факт, что, видимо, в ближайшие три месяца ты ещё больше не захочешь детей, чем обычно... Сделать тебе бутерброд?

– С икрой? – рассмеялась Соня.

– Можно и с икрой. Смотри, у нас завалялась слегка подсушенная в давно открытой банке. Ты почему не ешь?! Я для кого покупаю?!

– А ты? Что я, одна буду давиться икрой?

– Солнышко, чтобы там с любым из нас ни происходило во внешних мирах, меня очень радует одно обстоятельство...

– То, что мы любим друг друга и пахнем друг другом?

– И это, конечно же, тоже. Но сейчас я говорил о другой радости, о радости всегда засыхающей икры, о радости подвяленного кусочка сыра и съёжившемся хвосте брауншвейгской.

– Ну, это же глупо, когда всего вдоволь!

– Зато очень и очень аристократично! И пусть цвет нашей крови беспокоит жалких «любителей икры»!

– Да какие из нас аристократы? Так – сбоку припёка к комиссарскому гену-крокодилу...

– А мы аристократы духа!

– Глеб, это гордыня! Грех...

– Грех – это незнание собственной природы и потакание чужой. Что, впрочем, не освобождает от ответственности ни за первую, ни за вторую... А, кстати, к слову о крокодилах, давно тебя хотел спросить – ты же начитанная, в отличие от меня, – тот крокодил, «что солнышко проглотил», – это Чуковский про большевиков писал, как думаешь?

– Ну, знаешь! При таком раскладе получается, что «Тараканище» – это...

– Вот оно как! Ну, за Корнея, что ли, нашего Ивановича!

В общем, слово за слово, ему, как всегда, удалось заболтать словоохотливую Соню и отвлечь её от тяжких мыслей о завтрашнем дне и всевозможных осложнениях её нового статуса. Уговорив по стаканчику виски, счастливые супруги завалились в постель, но уснули совсем не сразу.

На утреннюю пятиминутку Софья Константиновна шла, как на Голгофу. Она уже успела осведомиться о степени работоспособности нового унитаза, пробежать по палатам и нервно перебрать истории родов. Вроде всё было в порядке.

Пятиминутка, или, выражаясь канцелярским языком, утренняя врачебная конференция, проходила на верхнем, пятом этаже родильного дома. Не во всех родовспомогательных учреждениях это так. В иных роддомах даже пятых этажей нет. И даже четвёртых. Встречались автору на жизненном пути подобные лечебные учреждения ростом всего в два-три этажика, а в одном из самых блатных и дорогостоящих утренние врачебные конференции проводились в подвальных помещениях – в связи с острейшим дефицитом используемой на благо пациенток площади. Но в данном конкретном учреждении, где трудилась акушер-гинеколог Заруцкая, подобные сборища проходили в конференц-зале именно на пятом этаже. Это было достаточно большое, просторное помещение с пятью окнами на восток, потому по утрам там было всегда светло и ярко. На противоположной стене окон не было вовсе – сплошная, крашенная пополам бело-голубым стена. И в ней дверь. Вот в эту-то дверь по утрам и стекались сюда к девяти ноль-ноль ответственные дежурные врачи, врачи первые и вторые, ординаторы, старшие ординаторы, заведующие отделениями, интерны, а также – по понедельникам и пятницам – средний медицинский персонал.

Почти у всех старожилов, завоотделениями и простых врачей с репутацией были свои законные места. Напротив рядов стульев стояли самые обыкновенные письменные столы, составленные торец в торец, и чуть слева – кафедра. То есть такой вид мебели, куда удобно положить бумаженции, предназначенные для прочтения или подглядывания. В этом же конференц-зале студентам четвёртого, пятого и шестого курсов того самого медицинского института, законченного Соней, и Светочкой, и многими-многими другими сотрудниками данного лечебно-профилактического учреждения, читали лекции доценты и профессора. Здесь же проходили занятия с курсантами, повышающими свою квалификацию – то есть получающими право на последующую аттестацию на более высокую категорию или подтверждение уже имеющейся высшей. Клинические разборы, патологоанатомические конференции, выступления коммивояжеров от фармацевтических фирм тоже проходили именно здесь. Равно как и празднования Нового года, Восьмого марта, дней рождения главного врача, начмеда, заведующих отделениями. И даже одна панихида. Иногда здесь мерили (и покупали) пижамы и халаты, приносимые разнообразными торговцами. Вот такое это было многофункциональное помещение.

Место Петра Валентиновича было пусто. Все были в курсе произошедшего эпизода преждевременного самовольного ухода на пенсию, но шлёпнуться на святое место ни у кого не хватало наглости. В один из дней какой-то зелёный юнец из интернов другой базы присел было и осуществил попытку вальяжно развалиться, но получил подзатыльник от заведующего отделением патологии беременности и вмиг растворился в задних рядах, испокон веку отведённых для молодняка.

За сдвоенными столами восседал, чаще всего в гордом одиночестве, Павел Петрович Романец. И тогда он всегда занимал срединную позицию, обняв сближенные ножки столов своими извилистыми нижними конечностями. В те редкие дни, когда на пятиминутке присутствовал главный врач, начмед занимал левый стол. В те раритетные утра, когда пятиминутку соблаговолял почтить своим посещением не в меру нервный профессор, Палпетрович всегда садился в первый ряд, хотя третий стул всегда имелся в наличии. Дело в том, что Романец терпеть не мог дутого и напыщенного профессора, ни черта не понимающего ни в акушерстве, ни в хитросплетениях нейронных связей живого организма под названием «коллектив». И садясь в первый ряд, демонстрировал таким образом своё презрение к профессору. Презрение, более известное в простонародье как «я с вами на одном поле срать не сяду!». Презрение к нему – и единение с пресловутым коллективом. И при всём при том, что автору Павел Петрович Романец не очень симпатичен, он, автор, не может не отдать должное его, Романца, гражданской смелости. Главный врач перед профессором лебезил и поведение начмеда не одобрял как в немой, так и в устной форме, но куда деваться-то, если на мостике чаще всего торчит не сам капитан, а первый помощник? А что до коллектива, так неприятный автору начмед сам изгалялся, как мог, над пресловутыми нейронными и прочими психическими и психологическими связями оного, но позволять это другим?! Если и не мог запретить, то претило это ему невыносимо. До самой что ни на есть осязаемой физической боли. То же наверняка чувствует опытный кинолог, когда его собственному псу смеет подавать команды кто-то посторонний.

В утро описываемых событий Романец страстно обвивал своими ногами тонкие спаренные ножки столов, стул Петра Валентиновича был пуст, Софья Константиновна сидела на своём обычном, занятом к концу первого года интернатуры месте – четвёртый ряд, с краю, у окна.

Пятиминутка покатилась по привычному сценарию. За кафедру встал первый дежурный врач и доложил о родах, принятых по отделению физиологии за сутки. Фамилия-имя-отчество, диагноз, откуда поступила, во сколько, каким образом и кого родила. Рост, вес, оценка по шкале Апгар, кровопотеря, куда переведена и в каком состоянии. Ответственные беременные и послеродовые. Фамилия-имя-отчество, диагноз, палата, когда и что. Белок мочи, АСТ, АЛТ, фибриноген, протромбин, тромбин и прочая биохимия. За время дежурства особых происшествий не происходило. Истории свежеродивших и ответственных переданы Романцу на просмотр и визирование.

Первого дежурного сменил второй и оттарабанил то же самое по своей вотчине. Ещё одна пачечка историй легла на стол перед Романцом.

Неонатологи физиологии и обсервации.

Дежурный врач отделения гинекологии.

У ответственного дежурного есть комментарии? Ах, комментариев нет?! Интеррресно! А не в нашем ли родильном доме вчера одной из пациенток с алиментарным ожирением и гестозом был напрочь снесен гальюн в обсервационном отделении? Что? В дневное время? Так у вас суточное дежурство! Суточное! И обо всём, что произошло за сутки, вы обязаны отчитаться на утренней врачебной конференции, дабы коллеги были в курсе всего, что происходит на территории нашего с вами – да-да! – нашего лечебного учреждения! Или вы полагаете, что я в таком склерозе, что не помню, что именно я вчера в отделении гинекологии произвёл плановую экстирпацию матки с придатками?! Или я в таком маразме, что забыл об операции кесарева сечения, выполненной мною в физиологическом оперблоке, из-за асфиксии плода?! Нет, мы все и всё должны знать о том, что творим, и о том, что творится! Или вам только деньги интересно по карманам ныкать и чужие подсчитывать?! А от говна вы, уважаемый ответственный дежурный, значится, нос воротите?! Что вы мямлите? Садитесь!

И да, кстати, ещё одно важное объявление.

– В связи с уходом многоуважаемого Петра Валентиновича на заслуженный отдых исполняющей обязанности заведующего отделением обсервации назначена Софья Константиновна Заруцкая! – хмуро и сурово отчеканил в пространство начмед. В зале установилась полная тишина. А такая тишина, надо сказать, состояние для утренних врачебных конференций крайне редкое.

– Что, моложе Соньки никого не нашлось? – вякнул из заднего ряда заведующий женской консультацией, мужчина возраста глубоко постпенсионного. – Надо было сразу из детского сада брать начальником кого-нибудь.

– И поквалифицированнее не обнаружилось кадров, да? – пробурчал себе под нос недавно получивший за неозвученный унитаз ответственный дежурный, давно и прочно считавший себя достойным какого-нибудь наконец-то заведования. Слава богу, и стаж, и квалификация позволяли. И были они, и в самом деле, куда больше и выше, чем у Софьи Константиновны.

И тут Романец Соню удивил.

– Спрашивать: «Кто должен быть боссом?» – всё равно что спрашивать: «Кто должен быть тенором в этом квартете?» Конечно, тот, кто может петь тенором. Генри Форд. Все по рабочим местам. Софья Константиновна, идёмте ко мне в кабинет. Это как минимум оградит вас от преждевременного линчевания нашим дружным коллективом. Они пока остынут, переварят и, простите, прогадятся, а мы с вами обсудим вчерашнее чрезвычайное происшествие.

– Читайте в газетах, чрезвычайное происшествие! «Обезумевшая от ожирения беременная с особой жестокостью замочила унитаз в сортире!» – дурашливо выкрикнул кто-то из интернов.

Зал, состоящий сплошь из людей, от которых частенько зависит ваша жизнь, жизнь ваших жён, сестёр, дочерей, любовниц, а также прочих родных и близких, ответил на эту сомнительного качества шутку взрывом истерического хохота. Они люди – и ничто человеческое... Прощайте им, как автор прощает издателю, редактору, корректору, художнику, дизайнеру, полиграфкомбинату, маркетингу, пиару и бухгалтерии.

Софья Константиновна встала и пошла. Вокруг неё как-то сразу образовались пустоты. Никто не звал её курить, пить кофе и сплетничать в тот недолгий временной коридор, что существует иногда, вне форс-мажоров, между утренней врачебной конференцией и предстоящим рабочим днём. Ни один анестезиолог не обнял её по-дружески за плечи, ни один неонатолог не подбежал с жалобой на неадекватное ведение родов в отделении обсервации, как это бывало всегда, пока она была всего лишь старшим ординатором. И только Григорий Эдуардович Пригожий тихо и нежно прошептал:

– Поздравляю вас, Софья Константиновна.

– Было бы с чем! – буркнула Соня. – А впрочем, спасибо, Гриша.

Пока Павел Петрович и Софья Константиновна спускаются с пятого этажа на первый, в кабинет начмеда, самое время рассказать наконец читателю, что же это за зверь такой – «обсервационное отделение». Тем более что аудитория у автора (во всяком случае, целевая – читай – просчитанная издательством) преимущественно женская. Кто-то там – в родильных домах – уже был, кто-то ещё не дорос, но все боятся. Особенно госпитализации в эту ужасную-ужасную обсервацию! Там же бомжи, отребье и бледные спирохеты от стен отскакивают!

А вот и ничего подобного! Во всяком случае, на предмет всяческой инфекции и её преувеличенной «летучести». Потому что согласно нормативным актам санитарный режим здесь более строг, нежели в физиологии или в «чистой» патологии беременных: уборку палат в обсервации проводят трижды в сутки. Один раз с моющими средствами и два раза – с дезинфицирующими растворами и последующим бактерицидным облучением. Один раз в семь дней проводят полную дезинфекцию палат.

Расскажу всё по порядку!

Обсервационное – или, как его ещё иногда называют, «второе акушерское» – отделение представляет собой роддом в роддоме. То есть имеет полный набор всех необходимых помещений (как то: приёмно-пропускной блок; палаты патологии беременности; родовой блок с предродовыми палатами, палатой интенсивной терапии, родовыми залами, операционным блоком, кабинетами и комнатами для медперсонала, санузлами; послеродовые палаты и своё отделение новорождённых) и, разумеется, оборудование и персонал. Во второе акушерское отделение госпитализируют всех тех беременных, рожениц и родильниц, которые могут быть источником инфекции для окружающих. Показаниями для госпитализации в обсервацию могут являться: лихорадка неясной этиологии (температура чёрт знает из-за чего); ОРВИ и ОРЗ (острая респираторная вирусная инфекция и острое респираторное заболевание, попросту говоря: сопли); безводный промежуток свыше двенадцати часов («воды излились всего лишь вчера!»); роды вне родильного дома (рожали на дому, а потом стало всё плохо, вот и прискакали); и, простите, из песни слов не выкинешь, – мертворождение и замершая беременность. Заболевших уже во время пребывания в акушерском стационаре беременных из отделения патологии переводят в обсервацию. Родильниц из физиологического послеродового отделения при осложнённом течении послеродового периода (эндометрит, нагноение швов промежности или послеоперационных) – переводят в обсервацию. В обсервацию госпитализируют необследованных – то есть таких безответственных и самонадеянных беременных и рожениц, что ни разу не удосужились сходить в женскую консультацию, – как бы они ни уверяли докторов приёмного покоя в том, что здоровы. Может быть, и здоровы. А быть может, вирусы, например, гепатита, о наличии которых носительница и не подозревает, имеют тоже вполне себе цветущий вид. Не говоря уже о банальном стафилококке или синегнойной палочке. Ещё в обсервационном отделении находятся дети, родившиеся в этом отделении; дети, чьи матери переведены из первого акушерского отделения; дети, переведённые из физиологического родильно-операционного блока с врождённым везикулопустулёзом (младенцы в пузырьках и гнойничках), уродствами, отказные дети и дети, родившиеся вне родильного дома.

Вот такое это развесёлое и многофункциональное отделение – обсервация. Родильный дом в миниатюре. Некоторым образом, коммуналка. И медперсонал, проживающий на других этажах, при входе-выходе обязан менять халат и обувь (или хотя бы бахилы). А уж женщинам вольные перемещения туда-сюда, подружку навестить, и вовсе запрещены. В целях безопасности самих женщин и, разумеется, новорождённых. А вовсе не из-за вредности санитарок, акушерок и врачей.

И молодой... всё ещё молодой... да-да! – вечно юный врач Заруцкая вдруг ни с того ни с сего должна была своими женскими ручками вцепиться в штурвал этого ковчега и попытаться, хрен бы с ним – править, на ногах бы устоять и с уже имеющегося курса не сбиться. От ужаса в голове крутилась всего одна, невесть откуда и почему именно сейчас – неведомо, неуместная фраза: «Эй, князь, – говорит ни с того ни с сего, – ведь примешь ты смерть от коня своего!»[4].

Соня хихикнула, заходя в кабинет начмеда вслед за Павлом Петровичем.

– Вы зря смеётесь, Софья Константиновна! – побагровел Романец. – Ничего смешного я не вижу! И не принимайте, пожалуйста, на свой счёт то, что я сказал на пятиминутке. Этого дурацкого Генри Форда мне главный врач вчера по телефону продиктовал. Лично я считаю, что рано вам петь в этом квартете хоть тенором, хоть баритоном. Ваше место – хор! Но высокому начальству виднее, хотя бороться с вашими ляпами мне! Присаживайтесь!

Начмед поднял трубку местного телефона, потыкал в клавиши и буркнул в дырочки:

– Любовь Петровна, зайдите ко мне! Да, сейчас! Сейчас же!

Сел в кресло и забарабанил пальцами по столу.

Все те три-четыре, а может, и пять минут, пока старшая акушерка обсервационного отделения срочно проходила двадцать метров коридоров, отделяющих её от кабинета заместителя главного врача по лечебной работе, Романец колошматил по столешнице, а Соня мысленно напевала про коня. И выражения лиц у них при этом были тупые – тупее не бывает. Вот такими идиотами бывают те граждане, от которых, гражданочки, порой зависят не только ваши жизнь и здоровье, а также жизнь и здоровье ваших детей! Да, чуть не забыла, – а ещё они чистят зубы. И если чем и страдают, то вовсе не «синдромом бога», а кариесом.

– Что?! Что, я вас, Любовь Петровна, и вас, Софья Константиновна, спрашиваю?! Что мы будем делать с унитазом?!

Пока Соня мучительно обдумывала, что такое можно делать с унитазом, как только не применять по прямому его, унитазному назначению, и собиралась было голосом вечного троечника, неожиданно выучившего урок, гордо ляпнуть: «Мыть!», Люба подобострастно затараторила, преданно глядя в глаза начмеда:

– Палпетрович, я уже всё продумала, только не переживайте! Значит, муж Софьи Константиновны оформляет акт дарения этого унитаза...

– Это запрещено нормативными инструкциями министерства и горздрава! Родильный дом не имеет права получать подарки как от юридических, так и от физических лиц! – перебил её Романец.

– ...дарения этого унитаза фонду «Искусственная почка», – Любовь Петровна, понимающе потрусив головой, продолжила скороговорку. – Фонд «Искусственная почка» ставит его к себе на баланс и при первой же попавшейся попавшей к нам беременной с махровым пиелонефритом, а ещё лучше – хронической почечной недостаточностью отписывает унитаз нам в качестве гуманитарной помощи и разумного целевого распределения средств фонда «Искусственная почка»!

– Ну, Любовь Петровна, ну, голова! Учитесь, Софья Константиновна, соображать!

Соня смотрела то на старшую, то на начмеда и, говоря честь по чести, совсем ничего не соображала.

– Я не понимаю, почему вокруг простого унитаза, уже установленного и рабочего, возникают такие сложные ментальные построения? У нас что, более важных дел нет? Сейчас должен быть обход, и я, Павел Петрович, попросила бы вас посмотреть девочку из третьей палаты, мы уже несколько дней не можем выработать тактику, а вы тут про дурацкий унитаз почему-то говорите в кабинете начмеда, – усталым человеческим голосом проговорила она в своих собеседников.

Те посмотрели на неё так, как будто Софья Константиновна Заруцкая, великовозрастная тридцатилетняя тётка, спросила у них про «почему трава зелёная?».

– Почему-почему! Потому! Потому что КРУ! – рявкнула наконец старшая.

– Да какое дело контрольно-ревизионному управлению до унитаза? Это же не ампула опиатов и не ящик миорелаксантов, в конце концов!

– Софья Константиновна, – неожиданно сочувственно и даже негромко обратился к Соне Романец. – Контрольно-ревизионному управлению есть дело до каждой, простите, мандавошки и ссаной тряпки. А вы говорите «какой-то унитаз»... Да я за этот унитаз могу с должности слететь, а Любовь Петровна, как лицо материально ответственное за вверенное ей отделение, так и вообще присесть на пару лет.

– Господи, какой бред! – судорожно вздохнула Соня. – Свифт, Замятин, Оруэлл и Алешковский до кучи – просто мальчики!

– Добро пожаловать в вывернутое через задницу бытие! – отчего-то радостно завопил начмед. – Все антиутопии – лишь жалкое отображение реальности, потому что ни одному мастеру ни кисти, ни пера не удастся настоящий объём, настоящая цвето– и чувствопередача мириада нюансов, чтобы эту реальность, данную нам в анальных ощущениях, отобразить! – казалось, Романец даже горд тем, что вокруг такая жопа. Вернее, тем, что он в такой жопе приноровился выживать и чувствует себя как рыба в воде.

– Ничего, Соня, ты научишься, – Любовь Петровна ласково погладила её по голове.

– Вы знаете, Павел Петрович, – внезапно сказала Софья, – а вы, оказывается, умеете очень красиво говорить. Я и не знала, что вы такой оратор. Десять лет рядом с вами провела, а и не подозревала, что вы прям-таки Цицерон.

– Это у неё шок! – защитила свою новую подопечную заведующую старшая. – Не обращайте внимания! Вы же знаете, что Софья Константиновна у нас – человек очень сдержанный. Но чего на нерве не брякнешь сгоряча!

– Да нет, ну что вы, Любовь Петровна! Мне, напротив, очень приятно услышать от Софьи Константиновны впервые за десять лет комплимент. Пусть и с лёгким налётом иронии... Ладно, в общем, так, унитаз пусть, Софья Константиновна, дарит не ваш муж, а организация, где он работает. Увы, добрые дела наказуемы. И переместитесь из ординаторской первого этажа в кабинет заведующего. Но сильно не обживайтесь.

– Я и в ординаторской могу посидеть.

– Не можете! Погоны, кабинеты и всё такое прочее – это не для красоты, а для субординации. Никто не будет воспринимать вас как заведующую отделением, если вы будете торчать с подчинёнными в одной ординаторской. Идите, проводите обход. Через час я подойду, посмотрим вашу девочку из третьей палаты. И построже, Софья, построже. Иначе сожрут и переварят до последнего атома вас ваши друзья и коллеги. Если что, советуйтесь с Любовь Петровной и со мной, не стесняйтесь, корона не упадёт. Может быть, и прав главный. Может быть, и будет из вас толк. Хотя ещё раз повторю: не особо обольщайтесь на предмет моего к вам отношения! – Романец встал и подошёл к окну, давая понять, что разговор окончен и дамы могут покинуть помещение.

– Ну что вы, Павел Петрович! Я никогда не обольщалась на ваш предмет! – ехидно пропела Соня, перед тем как закрыть за собой дверь.

– Пошли покурим, Софья Константиновна. Я расскажу тебе, какие действия и бумаги требуются от твоего мужика в отношении так щедро приобретённого им для нас унитаза.

И заведующая... пардон, исполняющая обязанности заведующей обсервационным отделением вместе со старшей акушеркой указанного отделения пошли дружно нарушать санитарно-эпидемиологический режим прямо на крыльцо родильного дома.

– Мы вас уже целый час ждём! – нервно высказала старенькая Алла Абрамовна появившейся в дверях ординаторской Софье Константиновне.

– Она у нас теперь большое начальство, – съехидничала сидевшая тут же ординатор второго этажа Светлана Степановна. И, поведя по воздуху носом, добавила ещё более мерзким тоном: – Начальник курит, служба идёт!

Молоденькая Алла Владимировна ничего не сказала, потому что листала завалявшийся после какой-то из выписавшихся дам глянцевый журнал. А Григорий Эдуардович, неприязненно посмотрев на Светлану Степановну, тихо резюмировал:

– Софья Константиновна, если вы освободились, мы готовы идти на обход.

– Коллеги, прошу в первую палату! – ровным бесстрастным голосом произнесла Соня, про себя страстно желая долбануть чем-нибудь нетяжёлым Куцинихер по пенсионной хале; дать мощного поджопника Прекрасной Заднице Шевченко, да так, чтобы до вечера волны шли, и ткнуть её Носом в опунцию, ощерившуюся иглами на подоконнике; скормить пару страниц глянца дурочке Степановой и облобызать Пригожина за такт и природную незлобивость.

Была пятница.

Такой день, когда во вверенном нынче Софье Константиновне отделении проводился большой обход. Точно такой же проводился и по понедельникам. Вот такой вот модус был введен в незапамятные времена Петром Валентиновичем, и ничего менять исполняющая обязанности не собиралась. В иных отделениях большие обходы проводились раз в неделю, да и то формально, потому что ну какой же врач не знает своих пациенток и зачем по сто раз мусолить обмусоленное, если, например, в течение конкретной недели ничего не изменилось? Но Пётр считал, что повторение – мать учения, а лишний раз в давно известный угол заглянуть – меньше пыли будет. Большой обход означал, что все палаты – от первого этажа до последнего – более чем сорокакоечного отделения будут обойдены в полном составе: заведующий отделением, старший ординатор, ординаторы обоих этажей, дежурный врач, интерны, акушерки во главе со старшей; все истории родов будут фрагментарно зачитаны вслух, данные последних анализов доложены прямо у койки пациентки; ко всем подотчётным беременным животам будет приложен стетоскоп, и в этот момент вся толпа должна замолчать, дабы не мешать выслушивать лечащему доктору сердцебиение плода; проверены все послеродовые промежности и состояние швов как на оных – после родов через естественные родовые пути, а также и на передней брюшной стенке – после кесарева; все молочные железы будут пальпированы; и все назначения, планы-тактики будут произнесены и обсуждены. В общем, нормальный такой, как положено, обход заведующего отделением. Петра Валентиновича мало интересовало, на четверых ли палата или «одиночка» с санузлом для гламурной кисы – он ко всем женщинам, от бомжихи-наркоманки до жены богатого мужа или дочери состоятельного отца, относился ровно, внешне выдержанно, в меру нежно, в меру строго. И все они – от и до – Петра Валентиновича боготворили. Софья Константиновна целиком и полностью, со всей возможной ясностью своего достаточно светлого ума, осознавала, что сейчас «класс» попытается сожрать нового «классного руководителя» – и не важно, что «ученицы» плюс-минус другие, эманации в ноосфере, знаете ли, одни и те же. И это на фоне того, что вся «учительская» уже заточила ножи и вилки и предвкушает, чуя запах крови новоявленного «завуча», как вонзит свои зубы в его плоть.

Страшно?!

Вот и Софье Константиновне было страшно.

– Не бзди! Побольше высокомерия! – одними губами шепнула ей Любовь Петровна, и весь многочисленный отряд ввалился в первую палату первого этажа.

– Прошу вас, Алла Абрамовна! – пригласила Соня.

Старая и, в общем-то, безобидная Куцинихер открыла было папку с историями родов. Но вдруг, поддавшись какому-то бесовскому импульсу, фыркнула и, всунув документацию в руки стоявшему поблизости юнцу, слегка истерично выкрикнула:

– Пусть интерн докладывает!

Дотоле спокойненько возлежавшие беременные приподнялись на локотках. Светлана Степановна ухмыльнулась, молодая Алла (Владимировна) рассматривала красивые тапочки, стоящие у одной из коек, Григорий Эдуардович сдержанно нахмурился, интерны ничего не понимали, акушерки почувствовали себя, как зрители чемпионата мира по боксу, – азартно. Сечь пожилую женщину, пусть и саботажницу, на глазах у восторженной публики в Сонины планы не входило. Роняя другого, неизбежно падаешь сам.

– Прошу вас, Виталий Александрович! – спокойно сказала Соня.

Интерн Виталик, удивлённый тем, что, оказывается, он не совсем прозрачный, раз уж красавица и умница Заруцкая знает его отчество, достойно доложился. И прослушал. И пощупал. И всё остальное.

Достоинство, знаете ли, как дорогие качественные духи. Оно не шарахает удушливой волной по сусалам, как нервозность и скандальность. Достоинство обволакивает всех, находящихся в ауре достойного.

В общем, непросто дался Софье Константиновне её первый обход на правах исполняющей обязанности. А уж как выделывалась на втором этаже Светлана Степановна... Чем, впрочем, рассмешила всех, от докторов до беременных. Потому что тяжеловес, топорно и неповоротливо пытающийся повалить молниеносную тень, всегда смешон и вызывает жалость, а не аплодисменты и уважение.

В общем, леди Годива поняла бы Сонины чувства.

– Софья Константиновна, вы прирождённый руководитель, – шепнул ей Пригожин.

– Сонечка, извини меня, пожалуйста, за дурацкую выходку: жара, давление, возраст, – отпросив её на минутку в сторонку, быстро проговорила Куцинихер. – Это на меня эта... Да и я сама, старая дура. Прости, пожалуйста!

– Соня, теперь у тебя подписывать протоколы и статистические талоны? – уточнила на миг вернувшаяся в рабочее пространство молодая дурочка Степанова.

– Не у тебя, а у вас. И Соня, Алла Владимировна, на базаре семечками торгует! – прошипела на недалёкую, но, в сущности, безобидную девушку Любовь Петровна.

Интерны и акушерки всем своим видом давали понять, мол, они и давно знали, и вообще ни капли не сомневались! А то, что вам, Софья Константиновна, могло показаться, что мы, мол, такие же суки, как все, и только того и ждём, чтобы вы споткнулись, так то вам показалось, не верьте! «Ой, да ладно! – ответила бы им Соня, если бы этот невербальный диалог глаз, ужимок и повадок, выдающих отношение куда лучше слов, происходил вслух. – Все мы люди, и кто без греха любопытства и тайного замирания надпочечников при подглядывании за чужой битвой, тот первым брось камень в своё отражение в зеркале!».

– Сонька, пошли покурим! – как ни в чём не бывало подошла к бывшей соседке-подруге Светочка Шевченко.

Вы напряглись, ожидая разборок? Потому что маячившая неподалёку дневная этажная акушерка напряглась. Расслабьтесь, разборок не будет. Как вы уже поняли, Софья Константиновна не склонна к публичным красочным, но краткосрочным эффектам.

– Пойдём, Свет. Чуть позже, – улыбнувшись, сказала она без малейшей обиды или ещё чего-нибудь подобного в голосе (хотя желание выписать Светочкиному заду пенделя никуда не делось, ибо все мы рабы своих разнузданных инстинктов родом из первобытного, не замутнённого лицемерием, воспитанием и модными одеждами пещерного бытия). – Сейчас совместный осмотр заведующего с начмедом. Виталий Александрович! – чуть повысив голос, Соня обратилась в сторону ординаторской с вечно открытой в дневное время дверью.

– Да, Софья Константиновна? – с готовностью выскочил в коридор долговязый брюнет.

– Виталий Александрович, возьмите из папки Аллы Абрамовны историю Тарасовой из третьей палаты и отправляйтесь с ней под смотровую. Ира, – обратилась она к дежурной акушерке, – позвоните Павлу Петровичу, скажите, что мы готовы и ждём его. И приведите саму Тарасову, разумеется.

Светочка постояла-постояла и, фыркнув, ушла.

Интерн Виталик чувствовал себя, ни много ни мало, графом Орловым при Екатерине Великой и был готов расцеловать Аллу Абрамовну в засидевшийся на потёртом стуле тухис за её демарш во время обхода. Ведь именно благодаря этому он теперь фаворит императрицы и, возможно, буквально уже сегодня его допустят в операционную на правах первого ассистента! А там уже и до хирурга недалеко. Главное, Софье угождать, в глаза подобострастно смотреть и даже соблазнить, в конце концов! Чего такого? Баба она красивая. Да и не такая она старая, всего на шесть лет его старше, сейчас уже никто ничего не считает! Лёнька, однокурсник, тот вообще ассистента с кафедры гистологии сто лет назад – на втором курсе! – тягал. Так та вообще древняя была – тридцать восемь! А Лёньке тогда двадцать один всего был. Все ещё ржали, что он геронтофил. А Лёнька только посмеивался сперва, а потом и вовсе с кулаками на всех лез – влюбился. Все и заткнулись. Потом она его бросила, и Лёнька чуть не повесился. Вот тебе и старая!

Такие мысли витали в голове у интерна первого года обучения Виталия Александровича, пока правая рука кандидата медицинских наук, врача высшей квалификационной категории, да и вообще большого доки своего дела начмеда Романца изучала готовность родовых путей Тарасовой к, собственно, родам. Пока изучали, пока Софья Константиновна и Павел Петрович беседовали и решали, как быть, в смотровую просунула голову Любовь Петровна:

– Палпетрович, Софья Константиновна, заканчивайте! Нам ещё помыть всё надо, санэпидстанция через полчаса-час будет.

– Мы уже закончили! – недовольно, по привычке, ответил начмед. – Значит так, Софья Константиновна, Тарасову на завтра на утро готовьте!.. Тарасова! Вот только не надо кукситься, и нюниться, и сопли пускать на кресло! Вы же слышали, к нам идёт санэпидстанция! А это для тех, кто понимает, всегда как муж к жене, когда у той любовник в постели!.. Тарасова, давайте определимся, вы плачете или смеётесь?! Вот то-то! Смеяться всегда лучше, чем плакать! – Романец немного помолчал, как будто что-то вспоминая. – Я навсегда понял, какая великая вещь – воспитание смехом. Смех, благороднейшая форма человеческого самопроявления, к тому же и гениальный воспитатель, творец душ. Посмеявшись, человек становится лучше, счастливее, умнее и добрее... Знаете, Тарасова, почему многими любимая и некоторыми ненавидимая прекрасная доктор Заруцкая смотрит на меня как, простите, Софья, баран на новые ворота? Да потому что я процитировал сейчас трепетно любимый ею роман «Кафедра» Ирины Грековой. Наша Софья Константиновна, – ворчливо продолжил Романец совершенно неуместные при беременной, и тем более интерне, внезапные свои излияния, – полагает меня отвратительным внешне и внутренне существом, давая право на жизнь исключительно и только как специалисту. Не правда ли, Софья Константиновна? – обратился он к остолбеневшей Соне. – Я убеждён: даже самый плохой человек податлив на ласку и одобрение. Восхищайся им (только искренне!), и он будет с тобою счастлив и добр. Часто мы начинаем считать людей плохими, несимпатичными только из лени. Жизнь наша перегружена впечатлениями. Каждый новый человек, с которым она тебя сталкивает, требует внимания, а оно у нас не безгранично. Нельзя вместить в себя всех и каждого. Поэтому мы торопимся невзлюбить человека, который ни в чём не виноват, попросту подал заявку на наше внимание. Объявив кого-то неприятным, мы как будто снимаем с себя вину за невнимание. Мы рады придраться к любому поводу, чтобы не полюбить человека... М-да! Расслабьтесь, Софья Константиновна, я не изучал весь роман на память, чтобы поразить ваше воображение. Я тоже люблю эту книгу и как-то раз в родзале, каюсь, подсмотрел отчёркнутое вами – и освежил в памяти. Сейчас редко кто так читает – с карандашиком... Так, в общем, Тарасова, улыбайтесь и не считайте нас несимпатичными лишь потому, что мы завтра собираемся вас прооперировать. К этому созрели все объективные предпосылки: рубцовые изменения шейки матки, незрелость родовых путей, перенос по данным ультразвукового сканирования. Всё, работайте!

Начмед выкатился на своих коротких и тонких ножках из смотровой.

– Что это было? – спросила Соня у пространства, помогая Тарасовой спуститься с кресла. И хихикнула.

Интерн, поддерживающий даму под противоположный локоток, пожал плечами. И тоже фыркнул.

– Да он в вас влюблён, Софья Константиновна! – тут же прыснула глубоко беременная Тарасова.

– Кто?! – переспросила Софья, нервно оглядываясь.

– Да начальник ваш! – захохотала Тарасова, придерживая живот руками.

– Да вы что! Мы друг друга десять лет терпеть не можем, дольше часа в одном помещении – чешемся потом оба, аллергия у нас, взаимная непереносимость! – все уже дружно ржали, включая интерна и ворвавшуюся в двери смотровой Любовь Петровну.

– Это вы потому чешетесь, что дольше одного часа вместе находитесь только в помещении операционной. От хлоргексидина вы чешетесь, а не друг от друга! Я тебе всегда говорила, что Романец не такой мудак, каким ты его считаешь. Думаешь, почему на такую крокодилину бабы всю жизнь вешал-и-и-сь? – уже заходилась Люба от смеха. – И вообще, все во-о-он из смотровой!

– Что это мы, смешинку поймали? – удивилась Тарасова, выйдя в коридор. – Чего смешного-то было? Софья Константиновна, может, не надо меня резать, а?!

– Виталий Александрович, запишите, пожалуйста, совместный осмотр с начмедом, я подпишу. И вообще, назначаетесь сегодня личным ординарцем при мадам Тарасовой. Будете её смешить, развлекать, рассказывать, что ничего страшного в кесаревом сечении нет. Снимите пару раз кардиотокограмму плода в течение дня, мочу на белок, кровь на «тройку» и свёртываемость. Напишите заявку на операцию, отнесите наверх. Вызовите анестезиолога. И так далее. Понятно?

– Понятно, Софья Константиновна.

– А вы, Тарасова, доктора-интерна сильно не мучайте, он завтра с нами в операционной будет.

– Ну, Со-о-офья Константи-и-иновна! – заканючила было снова расстроенная перспективой оперативного родоразрешения Тарасова, но Софья строго помахала у неё перед носом указательным пальцем, ласково погладила по плечу и оставила ей на растерзание интерна Виталика. Очень гордого всем доверенным и не знающего, куда бежать со всем этим.

– Как писать осмотр и заявку, спросите у Пригожина, – донёсся до него голос Заруцкой.

– Софья Константиновна, кабинет убран и готов к эксплуатации! – бодро доложила Любовь Петровна. – Но пока зайдёмте ко мне.

Кабинет старшей акушерки соседствовал с кабинетом заведующего отделением. А тот, в свою очередь, соседствовал с ординаторской. Удобно, чтобы докричаться, но вполне можно и посекретничать за закрытыми дверями.

– Видишь? – Люба раскрыла створки верхней полки одного из многочисленных шкафов, занимающих целую стену в её кабинете.

На Соню топорщился целый ряд бутылок попроще, бутылок посложнее, дорогих коньяков и очень дорогих виски, вин сухих, полусухих, сладких-полусладких, а также шампанских из разных ценовых категорий на любой вкус.

– Культфондовский запасник. Пётр Валентинович создал, при скромном участии твоей покорной слуги и всех тех, кому не в падлу было отдать подаренное.

– Круто. Прямо бар открывать можно.

– Можно. Если бы все эти бутылки не были бы, так сказать, цветами к другой, бумажной, валюте. Тот кадр, что сегодня с санэпидстанции придёт, кальвадос любит. Порой даже больше денег. Давать, как всегда, буду я. Меня они не боятся, схема у меня отработана.

– Слушай, я, конечно, не вчера родилась и всё это знаю... Во всяком случае, достаточно хорошо себе представляю. Я и ваши с Петром разговоры слушала, да и сдавала регулярно то на то, то на это. И тайн у вас с ним от меня никогда особых не было, да и система наша гнилая мне уже не из кино и книжек известна. Но вот скажи мне, друг мой Любовь Петровна, неужели у нас никогда не бывает хороших смывов? Вот просто так – хороших смывов без кальвадоса и взятки, а просто потому, что у нас действительно соблюдается санитарный режим и акушерки наши и санитарки трут и моют всё, как невменяемые, напоследок ещё и налакировывая стены хозяйственным мылом. Потому что взяли – посеяли – не растёт, а?!

– Я тебе больше скажу, друг мой Софья Константиновна, – у нас всегда хорошие смывы и результаты бакпосевов именно потому, что у нас соблюдается санитарный режим и акушерки наши и санитарки трут и моют всё, как невменяемые, напоследок лакируя и стены, и прочие горизонтальные и вертикальные поверхности хозяйственным мылом, и инструменты у нас после обработки в отделении чище, чем повторно обработанные в центральном стерилизовочном отделении, и врачи у нас смирные, особо никогда не нарушают. Но вот без кальвадоса, или без коньяка, или крутой водки – смотря кто придёт, и без купюр – у нас будут неблагоприятные результаты смывов и нас закроют к ебеням собачьим на внеплановую помывку. И знаешь почему?

– Знаю. Потому что наш источник доходов – пациентки. А их источник доходов – мы. И надо делиться. А если мы все будем честные и правильные – и те, и другие, и третьи на зарплату, – то нашему государству и министерству даже бороться с нами и нашей «коррупцией» особо не надо будет. Вымрем естественным путём.

– Вот и умница. Правильно. Не мы это выдумали, не нам и отменять. Я надеюсь, ты не собираешься устраивать революций и разжигать каких-нибудь войн за справедливость?

– Нет, конечно. Это я так...

– Понимаю! Сама пионеркой-комсомолкой была.

– Но всё равно противно...

– И мне противно. И им противно. Поначалу. А потом привыкают. И они, и мы, и все. В общем, так, я тебе для чего это всё показала? Вовсе не для того, чтобы клеймить существующую порочную процедуру. А с простой конкретной целью – оповестить тебя о том, что этот бар отныне заполняешь ты. Ну, хорошо – и ты. И я. В меру сил и возможностей. Формула простая – одну в рот, две в лукошко.

– Господи, да мне последнюю приличную бутылку, дай бог памяти, полгода назад презентовали.

– Софья Константиновна, есть прекрасные магазины, набитые под завязку отменным спиртным. Отдаёшь деньги – приобретаешь товар. И, кстати, о деньгах. С тебя полтинник. Как ты, надеюсь, понимаешь, отнюдь не рублей. С Петром у нас было иное долевое участие – двадцать на восемьдесят, но для тебя поначалу скидка: работаем баш на баш. Я зарабатываю лучше тебя, так что для начала пока так.

– Люба, завтра отдам...

– А, ладно! Сегодня не надо! В конце концов, твой муженёк вчера унитаз купил, таджиков пригнал, которые нам ничего не стоили, я так понимаю, у него с ними свои расчёты, так что сегодня стольник мой. Это будет честно.

– Спасибо, Люба, – тихо промямлила Софья Константиновна, соображая, сколько же может стоить сейчас новый унитаз, пусть даже самый простейший, и работы по его установке. Ни о какой честности думать не хотелось.

– В общем так, родильно-операционный блок пока закрыт. Плановых операций на сегодня нет, в родзале пусто, схваток на этажах ни у кого. Так что пока в родзал не надо соваться, я там санитарку поставила.

– А если что-то начнётся? С улицы привезут, схватки на этаже?..

– Начнётся, тогда и будем говорить! А пока ни в родзал, ни в манипуляционную, ни в смотровую, ни в малую операционную – ни ногой! Никому. Сидите, истории пишите.

– Ну, это я помню и понимаю. Так и при Пете было. Ох, кой чёрт каким ветром надуло главному в голову меня к исполнению обязанностей обязать?

– Да не всё так плохо, Сонь. Жаль, что только к исполнению. Из тебя бы вышла отличная заведующая.

– Люба, а где мне на всё это – бутылки, унитазы и зелёные полтинники деньги брать?

– Где-где... В родзале!

– Слушай, я до сих пор не умею говорить – сколько. Бывает, баба спрашивает – сколько, а я ей мямлю, мол, сколько не жалко... И то, в последние годы мямлю, раньше говорила: «Что вы, что вы!» Пока из фармацевтической фирмы окончательно не ушла. Как ушла – стала говорить: «Сколько не жалко...».

– Тоже мне, альтруистка. Мастер, блин, художественного слова! Да им всё жалко. Ты у них по ценности стоишь где-то после использованного дезодоранта. На который было не жалко. И его они покупают. Для них парикмахер – бог! Годами ищут, и двести баксов за стрижку-покраску-укладку вывалить не жаль. Так то парикмахер! А ты даже по сравнению с маникюршей-педикюршей и массажисткой – говно говном, уж прости, Софья Константиновна, за такую суровую правду о бабском восприятии действительности. Кроме того, они – те, что постарше, – с молоком из треугольных бумажных пакетов всосали, что медицина у нас бесплатная. Те, что помладше, – тоже не дуры врачам платить, зато дуры дурами отваливать за контракт, с которого что ты, что родильный дом имеют слегка подсоленный бульон от яиц. Но и те и другие научились орать, что медицина – сфера обслуживания и мы, соответственно, обслуга. Вот и прекрасно! Я их сама на эту тему развожу. Обслуга? Да! Да-да-да! Наёмная обслуга на манер парикмахера? Yеs! Ах ты ж, зайчик мой, котёночек мой ласковый, рыбка моя сладкоголосая, птичка моя вуалехвостая! Согласна я с тобой, что я – твоя обслуга. Обслуга, а не крепостная девка! Ремесленник я. Как та же педикюрша или, например, мастер кройки и шитья швейной фабрики имени Коко Шанель. Видишь, медвежонок мой, щеночек мой умненький, тётя Люба согласна, что она твоя обслуга. И мало того – будет тебя обслуживать! Прайс салона красоты отксерить или сама сообразишь, почём даёшь за обслуживание твоей, простите, Софья Константиновна, пизды и прочих половых, извините, и родовых путей? Как обёртывание с солярием и сауной пойдёт? А за ребёночка, чтобы здоровенький и все повороты-приёмы грамотно выполнены? Как фотоэпиляция и пятнадцать сеансов массажа плюс лазерная шлифовка твоего мордария канает? Что? Дорого?! Знаешь, родной ты мой лис-жадинка, объясняю тебе на примере той же парикмахерской, слушай сюда внимательно: в парикмахерских ученики стригут малоимущих задёшево, а иногда и даром ногти полируют. Чтобы научиться, ферштейн? Вот я тебе сейчас и позову акушерочку молодую, первого года службы, и она тебе забесплатно всё в лучшем виде исполнит. Нет-нет, ну что ты, что ты! У неё прекрасные руки и диплом красного цвета весь, в отличие от моего, синего, как нос замёрзшего в сугробе пьянчуги. Если у неё что не будет получаться, она меня позовёт, я приду и подскажу. У нас, у обслуги, так принято – мастера подсказывают молодым. Когда время есть отвлечься от обслуживания господ побогаче. К тому же, прости, енотик-потаскун мой бриллиантовый, – кстати, ах, какие у тебя серёжки! Да-да, ты права, мармеладочка, серёжки себе и серёжки! Не болят, не агукают, и ни тебе эндометритом, ни тебе детским церебральным параличом не страдают, и хотя неживые, а, поди, целое состояние стоят, – сегодня вообще не моя смена. И не того доктора. Так что прости-прощай, сегодня будет обслуга в том ценовом сегменте, который устраивает твои гениталии. Вот так-то. И ты, Софья Константиновна, уже тоже заслужила. Настриглась и наполировалась уже бесплатно по самое это самое. Пора из поломойки в дворецкие, раз уж в слуги тебя записали!

– Знаешь, я, наверное, так не смогу. Поначалу... Да и клиентуры у меня не так чтобы много.

– Раньше моя клиентура была клиентурой Петра Валентиновича. Отныне моя клиентура – твоя клиентура. И говорить тебе им ничего не надо. Я сама. Вот так вот, Софья Константиновна. Идите, обживайте кабинет, трудитесь, в общем. Санэпидстанция придёт, я вас позову познакомиться-поздороваться. И это, Сонь... Скажи ты шавке этой носатой, чтобы прекратила драть с девок по мелочишке на справки, бумагу и ручки, у меня на неё давно зуб. За фигню, за жадность свою мелочную всех под монастырь подведёт. Жалобы уже были. Я уже даже начмеду настучала, каюсь. Он обозлился, побушевал – еле успокоила. Сказала – внутри решим. Вы с ней дружите – вот ты и реши. Хотя дружба ваша эта... Нет, про тебя дурного слова не скажу, слава богу, десять лет наблюдаю, а Светочка твоя – гнилая. Гнилая насквозь. И даже не в жадности дело, деньги все любят. Даже Пригожему когда дают – не отказывается, хотя его впору к рангу святых причислять за бескорыстие, безотказность и чрезмерную доброту и порядочность.

– Ох, Любовь Петровна...

– Да знаю, знаю. Что я, не вижу, что она тебе самой поперёк одного места, да только ты отвязаться хочешь красиво. Поверь простой акушерке – с такими красиво не получается. Лучше раз и навсегда горшки побить – и привет. В общем, надави на неё за мелочность и гнидность на правах заведующей, а остальное – дело ваше. Я лезть не собираюсь.

Софья Константиновна вышла из кабинета старшей акушерки и направилась прямиком на второй этаж.

На втором этаже ординаторской как таковой не существовало. Когда-то она была, но в связи с растущими потребностями населения, посещающего дорогие салоны красоты и sра-курорты, в комфорте помещение для врачей было переоборудовано в отдельную палату люкс. Два стола были переставлены в коридорный «аппендикс», где ранее располагался диванчик для беременных, желающих побалакать под мерный гомон телевизора. Давно ненужный, но не списанный телевизор служил нынче тумбочкой, диванчик переместили в тот самый люкс, дабы муж-отец-любовник могли прикорнуть рядом с женой-матерью-любимой. А докторишки, чай, не баре – и так посидят, в уголочке на стульчике. Одно неудобство – зайдёт какая пациентка покалякать о делах своих с лечащим врачом – изволь говорить шёпотом, потому что женщины – публика любопытная. А беременные женщины любопытны вдвойне. Не то гормон по голове бьёт, не то вынужденное безделье во время госпитализации – по психике, но как только одной из госпитализированных с доктором поговорить – все прочие резко начинают хотеть в туалет, позвонить и «а что такое, я просто так...» постоять невдалеке. И ещё истории родов на столе невозможно оставить. Иванова не только в свою заглянет и что-то «ужасное» вроде «тенденция к преждевременному старению плаценты» там вычитает – и ну давай выть, но ещё и про Петрову и Сидорову не забудет. «У тебя хламидиоз?! Сочувствую... У второй жены моего первого мужа тоже хламидиоз. Уж такой он кобель, ни одной юбки не пропустит!» Так что истории родов врачи второго этажа запирали в ящички, как следователи уголовного розыска дела, даже отходя помочиться. У Светланы Степановны с этим проблем не было, а вот рассеянная растяпа Алла Владимировна...

Из-за неё на родильном доме повис иск за моральный ущерб. Ну, не только из-за неё, конечно же, а ещё из-за того дурака-интерна-неонатолога, что на детской истории, вложенной в историю родов, написал: «Сифилис под вопросом» на основании единственной положительной реакции Вассермана. Мало того – написал. Ещё и красным жирным маркером подчеркнул и три восклицательных знака поставил, Пикассо доморощенный. Хорошо хоть череп со скрещенными костями не пририсовал. Алла Владимировна – лечащий... хотя в её случае корректнее сказать «палатный» врач – историю эту разукрашенную сверху на стопке и оставила, балда. Дамочка к телефону пошла, маму набрала, глядь – её собственная история родов. Из которой она узнаёт, что у её новорождённого сифилис. Вопросов она уже не видит, в тонкости особенностей трактовки РВ не вникает. У её ребёнка сифилис! У неё самой ещё накануне родов – никаких сифилисов, а пару дней спустя у её малыша, их с супругом кровиночки – сифилис!!! Как?! Почему?! В роддоме заразили!!! Дамочка грохается в обморок, не отходя от стола пригламуренной дурёхи Аллы Владимировны. Да и кто будет её – не Степанову, а родильницу – винить, если уж и интерн-неонатолог не знает, как, куда и что писать и каким шифром. Всё в дыму, война в Крыму. Гвалт на весь родильный дом. Павел Петрович рубит бошки, за его спиной тёмные крылья главного врача раскинули свою неподкупную карающую зловещую тень. Интерн-неонатолог переведён на другую базу. Заведующему отделению новорождённых объявлен выговор. Алле Владимировне Степановой, ординатору отделения обсервации, молодому врачу без квалификационной категории, – строгий выговор (а будь категория – тут же бы сняли). Петру Валентиновичу сделано предупреждение. На пятиминутке все профилактически проработаны так, что уши неделю были заложены. Дамочка обласкана, зацелована во все щели. От родильного дома – объяснения подробностей особенностей поведения этой гнусной, лживой реакции Вассермана, заверения в том, что допустившие такое непозволительное слово «си...», нет-нет, не произносим его вслух! – четвертованы. Цветы, подарки в виде тележки памперсов, и всё такое. Выписана в удовлетворительном состоянии вместе с ребёнком. Истории родов и неонатологическая – переписаны, аббревиатура РВ, какое уж там «си...», напрочь выкрещена даже из архивов, чтобы ни-ни-ни! И что?

Спустя месяц к Романцу в кабинет заявляется корректный, тихий, лисий адвокат. И предлагает решить дело мирным путём, полюбовно.

– Какое дело? – спрашивает адвоката очумевший начмед, у которого за месяц тут столько дел было, что он об инциденте с начертательным «сифилитическим» ляпом уже и вспоминать, не то что думать, забыл.

– А вот какое дело, глубокоуважаемый Павел Петрович, – говорит эта шакалья харя и достаёт из портфеля заявление от истицы. А в заявлении том – и про дурное обращение, и про то, что ей в лицо орали, что она сифилитичка и ребёнок её сифилитик. И какие-то бабы в белом били её в родзале по лицу огромными своими дебелыми кулачищами, и акушерка её в вену колола самым болючим двухмоментным способом, хотя вены у неё, истицы, как канаты, а вовсе не хилые тонкие бледно-лазурные жилки, как имела наглость утверждать эта акушерка-садистка-вредительница. И вот-де, дорогой наш и самый гуманный в мире гражданский суд, построенный на основах наимудрейшего Римского Права, пропало на этой всей нервной, мягко сказать, почве молоко у истицы в грудях. И что прикажете делать? Какую (и где?) волчицу искать, чтобы вскормить своего Ромула? Как восполнить дефицит иммуноглобулинов, витаминов и, главное! – интеллекта, неиссякающим источником которого, как давно доказано дорогой нашей Всемирной Организацией Здравоохранения, является не геномный потенциал, не усидчивость и не прочие способности, а именно грудное молоко, а не тот сухой денатурат, что по банкам вредители-сионисты и прочая фармакологическая и РАМНовая[5] мразь распихивает и населению неразумному впаривает для дальнейшего и полнейшего его отупения и поголовной хилости и болезненности? Да она бы и пошла по этапу на молочную кухню и в аптеку, но не на что. Потому что муж, узнав, что у неё сифилис, тут же покинул её, оклеветанную, с голодающим измождённым младенцем (нотариально заверенная копия свидетельства о разводе от позавчерашнего числа прилагается). Не поверил он, что врачи ошиблись, потому как с детства считает их непогрешимыми, а жена его очень даже под сомнениями. А равно как и младенец. От него ли вообще? У него, мужа, в жизни ни младенцев, ни сифилиса не было. Триппер в армии приключился разок после самоволки, а сифилиса ни у него, ни в семи коленах не было и быть не может. Так что теперь она, оболганная, униженная и оскорблённая, без молока и материальных средств, просит самый мудрый в мире наш гражданский суд возместить ей хотя бы крошку понесённого ею физического и морального ущерба и просит сыскать с родильного дома номер N какие-то жалкие пять миллионов наших российских рублей, чтобы хоть как-то исцелиться душевно и толику малую паскудного искусственного пропитания крохе своей осиротевшей сыскать. Всяческие документы, фамилии оболгавших, оскорбивших и унижавших лиц и свидетельства – прилагаются.

Глянул Романец в иск, во всяческие свидетельства, фамилии и в нотариально заверенную копию свидетельства о разводе – и говорит лисе этой адвокатской:

– Что-то сдаётся мне, господин хороший, что вы меня тут разводите пожиже. Что-то иск составлен шибко грамотно для нигде не работающей после восьми классов девицы. Да и от развода фикцией несёт. Решили денег слупить просто так на дурняк? А давайте судиться. Лет пять у нас у всех на это уйдёт совершенно безрезультатно. И вот когда наш самый разумный и гуманный в мире суд докажет нашу абсолютную групповую невиновность, так ваша клиентка ещё и судебные издержки оплатит из кармана того самого мужа, чью, падлы, хитроумную комбинацию вы мне тут и демонстрируете.

Вздохнул адвокат сочувственно, ни капельки не оскорбившись, и завёл понимающим голосом такую песню:

– Так о том и я ей говорил, Павел Петрович. Я же осознаю всю абсурдность требований, предъявленных истицей. И то, что доказать вашу вину невозможно. И говорил я ей, сколько лет, сил и нервных клеток, восстанавливающихся крайне медленно, может уйти на этот бессмысленный надуманный процесс. За вас радея, уговаривал, потому что уважаю белые одежды и прочие зелёные пижамы безмерно. Но такая работа – такая же, как у вас, – хочешь, не хочешь, а назвался водолазом – изволь погружаться куда пошлют – хоть в синь голубую, хоть в говно коричневое! Но ни в какую истица... Три дня и три ночи уговаривал. Умолял! На коленях перед нею, неразумной, ползал. И, наконец, уговорил, умолил, выползал. «Ладно! – говорит наша с вами безрассудная истица. – Согласна на полюбовный миллион из рук в руки – и никаких судов!».

Ох, как Романец орал. Это была коррида, как он орал на адвоката. Как он гнал его из кабинета и родильного дома. Санитарки еле сдержали, а то бы на самого Романца дело бы завели, да не гражданское, а самое что ни на есть уголовное, за нанесение особо тяжких, не совместимых со званием заместителя главного врача по лечебной работе!

Три года с тех пор Павел Петрович Романец, Алла Владимировна Степанова, заведующий отделением неонатологии и ещё парочка плюс-минус причастных лиц регулярно ходили в суд. С семьёй истицы уже сдружились, Роме её матросские костюмчики дарили. Она бы уже и рада была дать задний ход безо всяких миллионов, да нельзя. Вроде как процесс двигался к завершению, с полным и безоговорочным её проигрышем. Впрочем, Романец пообещал ей оплатить судебные издержки, если что. Потому что муж за истекшее время от неё и взаправду ушёл. Почувствовав преимущества фиктивной поначалу свободы, расширил её границы до полной и окончательной объективной. Вжился в роль, чему жена поспособствовала собственными руками. А зачинщица этой комбинации – мамочка дамочки, а вовсе не муж – пыталась ещё стребовать с Романца оплату услуг адвоката за всё истекшее процессуальное время. На что Павел Петрович, бывало, поедая прямо из банки принесенные заботливой мамашей на судебное заседание голубцы (доктор, чай, тоже человек, трое суток перед заседанием из родильного дома не выходил, домашней жратвы ему хочется, да и полезно это для желудка больше буфетной больничной жижи), скручивал ей засаленную сметаной фигу. Вот такие вот последствия одной неверной записи и недолжного хранения служебной документации. А если читатель решит, что автор всё выдумал и в жизни не бывает таких глупых исков и тем более мамаш истиц, таскающих в банках харч для ответчика, то это его право. Было – не было – художественное произведение всё стерпит. Автор даже настаивает на том, что всё изложенное – вымысел, и, таким образом, ограждает себя от малейших поползновений, паче чаяния среди потребителей многотысячного тиража найдётся хоть одна с похожей на вымышленную – вымышленную! – историйку с пасторальными рюшами домашних голубцов.

А где там наша Софья Константиновна? Ага. Стоит скромненько, не смотри что исполняющая обязанности заведующей (или всё-таки заведующего?) отделением, ждёт, когда же уже Светлана Степановна распишет родильнице в мельчайших подробностях необходимость клизмы с целью очищения кишечника перед снятием шёлковых швов с промежности. Наконец пациентка ушла. Пятнадцать раз повторив, что она уже всё поняла, не такая уж она и дура, чтобы не понимать про клизму и про то, почему такая строгая, решительная и быстрая, как револьверный выстрел, Светлана Степановна вдруг так полюбила кашу жевать. Оно же понятно, тут Софья Константиновна стоит, новая заведующая, отличная баба. Пролактин не пролактин – теорию относительности и до того не понимала, а цирк с конями ваш, Светлана Степановна, в любом состояния сознания ясен. Не смешите людей, я тут пять недель провела, всех ваших тараканов по отчеству знаю. Дура будет последняя Софа, если вас из отделения не турнёт под ваш пышный зад.

– Светлана Степановна, если ты не занята, пойдём покурим, – некоторому риторическому иезуитству Соня у Глеба научилась очень быстро. Вот скажи она Светочке: «Пошли покурим!» – та бы в ответ обязательно визгливо протявкала, что занята. Пока ординатор Шевченко соображала, что ей сейчас больше на руку: рявкнуть на окончательно «зарвавшуюся» Соньку или временно прикинуться бальзамом для ран, Софья Константиновна добавила:

– Тем более мне надо с тобой срочно и серьёзно поговорить, и другого случая, видимо, сегодня не будет. А завтра разговор может стать неактуальным.

– Ну, пошли! – сквозь зубы процедила Светочка.

В курительном закутке подвала никого, к счастью, не было.

– Ты, Соня, стала такая высокомерная, ужас! Прям мать-командирша. Без году неделя, да и назначили всего лишь исполняющей обязанности, а не заведующей, а ты уже...

– Света, исключительно деловой разговор. Никаких эмоций. Я не собираюсь вестись на простые, как лапти, манипуляции и бить себя кулаками в грудь и с треском рвать пижаму, мол, я не такая! Ну, высокомерная и высокомерная. «Без году неделя» и «стала» – так тому и быть. Опустим прелюдию, перейдём сразу к основной теме. В мои планы не входит выживать тебя из отделения, ты неплохо соображаешь, и руки у тебя растут из нужного места. Но если ты не прекратишь строить из себя перед бабами бога и обсирать других коллег, если не перестанешь сплетничать с акушерками о врачах, а с врачами – об акушерках... Пожалуйста, не делай большие удивлённые глаза, ты прекрасно знаешь, что тут все всё друг другу передают. Иногда в нужном тебе ракурсе, а иногда – как есть и плюясь. Так вот, если ты не перестанешь вымогать с баб эти несчастные десятки, четвертаки, полтинники и стольники на приобретение якобы бумаги, перчаток, ручек и чёрт знает чего ещё, а на самом деле чтобы по дороге домой пачку сигарет купить... Да-да, я понимаю, все хотят есть, ты одна тянешь ребёнка. Не будем вспоминать почему и не будем уточнять, что Серёга ушёл от тебя, но не от сына и «на покушать бедному Сашеньке», слава богу, хватает, равно как и на портки. Давай лучше вспомним точную формулировку нашего начальства: «Если вам дают хоть миллион или автомобиль дарят – это благодарность. А если вы вымогаете хоть рубль – это взятка». Родильницы не улетают с этажа домой. По дороге они успевают рассказать, что врач Шевченко требовала столько-то и столько-то и даже грозилась не выписать, пока не сдашь, а я и так уже...» Далее идёт перечисление, кому и сколько уже дали. Ты, таким образом, подставляешь коллег, включая того же Романца. Не хватает тебе зарплаты и алиментов? Иди к Романцу и говори, что тебе нужно пятьдесят рублей с каждых принятых им родов, за великий и ударный труд ежедневного обхода, написания дневника и оформления выписки. Это будет честнее и смелее, чем с баб вымогать. Ещё раз дойдёт до меня или до старшей акушерки, а до Любовь Петровны доходит куда больше и быстрее, ты в курсе – докладная на стол начмеду. Не шушуканье по углам и не подобострастное подхихикиванье, а тупо – официальная докладная... Не перебивай. Я не собираюсь вести борьбу с характером кого бы то ни было. Моя основная задача – сохранить работу отделения после ухода Петра Валентиновича в достойном виде. Он для тебя был авторитет, и с ним тебе тягаться длиной органов было не по зубам. Со мной ты уже пытаешься это делать, в первый же мой день, с самого утра. Но я была готова к подобному развитию событий и не зря позвала тебя вчера пить кофе. Я хотела, чтобы ты переспала с мыслью о том, что Сонька отныне – твой начальник, пусть и на три месяца. Не можешь пережить – в дежуранты. Тем более семейные обстоятельства Оксаны Георгиевны нынче таковы, что она с удовольствием пойдёт в ординаторы. Меня бы такой расклад устроил более чем, потому что Оксана бы поднатаскала несчастную Аллочку Степанову, которая и так-то звёзд с неба не хватает, а ты окончательно запудрила ей мозг и запугала так, что она вообще не соображает, что она здесь делает и почему её палаты ведёшь тоже ты. Да и ты бы в родзале чего бы и подзаработала. Может быть. Во всяком случае, я на твои гонорары посягать не буду, а делиться или не делиться с бригадой – твоё личное дело. Хотя ты в курсе, как у нас относятся к тем, кто пирожок, совместно замешанный, слепленный и испечённый, в одиночку под подушкой хавает. Вот такой вот, дорогая подруга, расклад. Сейчас не отвечай, переспи ещё ночь. Насколько тебе претит моё главенство, я понимаю. Пойми и ты, что я буду на тебя давить. Но не голосом. И не выяснением отношений, мне это до лампочки с некоторых пор. Не то доброта моя иссякла и бесхребетность заизвестковалась в отношении тебя, не то твоя же школа помогла – радуйся. Так что для нас обеих наилучшим исходом был бы твой переход в дежуранты.

– А Сашку я куда восемь ночей в месяц дену? – совершенно неожиданно просто и растерянно спросила Светочка, по всей видимости, не ожидавшая от Сони спокойной конструктивной конкретики.

– Найдёшь. Ты у нас сообразительная в плане пристройства ребёнка. Маме завезёшь, сестру попросишь переночевать или к новой соседке отведёшь. В конце концов, и сам уже достаточно взрослый для того, чтобы сутки без мамы обойтись. В школу/из школы он у тебя прекрасно с первого класса сам ходит.

– Вот вы где! Софья Константиновна, там вас в приёмное зовут! – в курительный уголок ворвалась запыхавшаяся санитарка.

Не надо, ох, не надо представлять себе всякое!.. Конечно же, в приёмном ждала необследованная отслойка нормально расположенной плаценты. С улицы. Без документов. В состоянии некоторой прострации. По-русски не говорит ничего, кроме «Хушнаро». По-видимому, называет своё имя.

– На каталку. В оперблок. Вызвать анестезиолога, – скомандовала Соня и набрала по внутреннему начмеда. Его, разумеется, не было на месте. Вздохнув, Соня позвонила на мобильный.

– Что такое? Я еду в министерство! Если опять унитазы, разбирайтесь самостоятельно! – ага, а то вчера он прямо бежал впереди паровоза, засучив рукава.

– Поступила отслойка, необследованная. Не то узбечка, не то таджичка. Документов нет, по-русски ни бум-бум.

– По «скорой»?

– Нет, менты привезли, под дверь поставили и уехали.

– Ты что, издеваешься, Заруцкая?! Какие менты? Надо было у них бумагу брать.

– Какую? С предварительным диагнозом: «У женщины нерусской национальности, с большим животом и явно не в себе, нет документов, а из одного места кровь идёт»? Кроме того, они меня не дожидались, а санитарку и акушерку приёмного попросту послали. В общем, не важно. Отслойка есть, и обширная. Сердцебиение плода приглушённое, замедленное и аритмичное. Что делать?

– А что в учебнике написано на такой случай? – ехидно и зло шипела трубка.

– В учебнике написано делать кесарево сечение.

– Ну так и делай! – взвизгнул телефон и отключился от абонента.

– Ну, делай так делай. И без тебя знаю, уже распорядилась оттранспортировать в оперблок, чтоб ты, блин, кидался головой в навоз, козёл! – пробормотала себе под нос обычно такая сдержанная Соня – и отправилась вслед за каталкой.

Чтобы обнаружить ту в коридоре, под дверьми оперблока, «опечатанными» приклеенной к ним простой бумажкой с надписью: «Не входить! Скоро будет санэпидстанция!» Злая как сто чертей Соня сорвала «пломбу» под оханье санитарки.

– Ой, нам всем достанется.

– Вы что, совсем долбанулись?! – внезапно заорала всегда корректная с младшим и средним персоналом, спокойная Софья Константиновна. На неё накатило такое остервенение, что вышедшая в коридор Любовь Петровна, сразу просёкшая, в чём дело, тут же рявкнула в тон Соне на сидевшую за столами коридора дежурную смену:

– Быстро разворачивайте операционную. Мозги надо иметь, что когда нельзя, а что когда надо!

Женщину благополучно прооперировали. Софья Константиновна даже протокол сама записала и кровь прокапала, не доверив это ни неграмотному (пока) интерну Виталику, ни грамотному (давно) доктору первой квалификационной категории Пригожину. И смуглый младенец мужского пола, извлечённый из чрева безымянной (что крайне неудобно для анестезиолога) матери, оказался живучим.

– Блин, я же не в трамвае: «Эй, женщина! Женщина, откройте рот», – беззлобно смеялся позже анестезиолог. – Говорю и думаю, а как по-таджикски или по-узбекски: «Эй, женщина! Женщина, откройте рот!» – и разрешено ли исламом подобное обращение и такого рода просьба от незнакомого мужчины.

До вечера была и санэпидстанция, и много других дел, и лечебных, и новоявленных административных, и Романец, вернувшись из министерства, вызвал Соню в кабинет и орал так, как будто она сама эту несчастную бабу нашла и собственноручно её приволокла. Потом, правда, поостыл, кофе предложил и историй из собственной практики понарассказывал, да таких, что ой!

– Вот так вот, а вы думали, вам тут сахар.

«Кто думал?! Какой сахар? Я что, хоть чего-нибудь такого хотела?! Эй, князь, – говорит ни с того ни с сего, – ведь примешь ты смерть от коня своего!.. го... го... иго-го... Тьфу!».

– Сонюшка, как дела? – ласково поприветствовал супругу Глеб. – Хочешь, я сварю тебе кофе?

– Хочу. С сахаром. Мне туда сахар.

– Хорошо-хорошо, солнышко, только не волнуйся. Я вижу, день у тебя выдался не из лёгких. Не хочешь рассказать?

– Хочу. С сахаром.

– Я уже понял, давай я помогу тебе раздеться, без плаща и ботинок тебе будет куда уютнее с сахаром.

Софья покорно разулась, разделась и, получив кофе и сигарету, через пару минут ожила.

– Глеб, в меня влюбился интерн и даже подумывает, не трахнуть ли меня, потому что для старухи я ещё ого-го! Я сказала Светочке не тырить мелочь по карманам. Я прооперировала не говорящую по-русски женщину с улицы. А ты должен написать фонду «Искусственная почка» дарственную на унитаз.

Он подошёл и пощупал лоб жены.

– Милая, ты переутомилась. Ну, про интерна я могу понять, я сам о таковом регулярно подумываю в твою сторону. То, что твоя так называемая подруга может обчистить даже соседский карман, – это не новость. «Женщина с улицы» – это, как я уже успел сориентироваться и привыкнуть, сленг, обозначающий то, что рожать какая-то тётка пришла без направления или её привезла «скорая» или милиция. А вот о последнем, пожалуйста, поподробнее, потому что написание мною дарственной на унитаз для фонда «Искусственная почка» никак не укладывается в мою картину мира. Нет-нет, кошечка, для тебя я напишу даже эпитафию таракану и нотариально оформлю куплю-продажу бутылки виски, но я за тебя волнуюсь...

– Кстати, о виски. Отныне все бутылки из дому переезжают на работу.

– Соня, давай рассказывай!

Оставим Софью Константиновну в надёжных крепких руках её возлюбленного и не будем к ней возвращаться некоторое время. То есть, простите, несколько десятков страниц. Она и так заняла у нас очень много места, а есть ещё и другие, не знакомые вам пока персонажи, в нашей комедии женских положений. Потому перейдём к главе четвёртой, повествующей о рунах, космоэнергетике, кундалини и випашьяне, о пранаяме и полтергейсте, о штрих-коде судьбы ребёнка и великой вселенской матери, о том, как обрести своё (ещё лучше – прихватив по дороге и чужое). В общем, об Александре Сорокиной, имеющей к медицинским интерьерам и «врачебной прозе» ещё меньшее отношение, чем Пупсик (Екатерина Владимировна, забеременевшая звезда телесериалов) из второй главы.

Глава четвёртая. Атех (хотя вообще-то Саша). женщины в поисках эзотерики. находки того же, что и всегда.

АТЕХ – хазарская принцесса... было у неё семь лиц. Согласно одному из преданий, каждое утро она брала зеркало и садилась рисовать, и всегда новый раб или рабыня позировали ей... каждое утро она превращала своё лицо в новое, ранее невиданное. Некоторые считают, что Атех вообще не была красивой, однако она научилась перед зеркалом придавать своему лицу такое выражение и так владеть его чертами, что создавалось впечатление красоты. Эта искусственная красота требовала от неё стольких сил и напряжения, что, как только принцесса оставалась одна и расслаблялась, красота её рассыпалась так же, как... соль[6].

Саша Сорокина родилась в самой обыкновенной полно-неполной семье. Была мама. И вот стали мама и Саша. Папа был, но при этом его как бы и не было. Автор даже не будет пускаться в пространные объяснения того, что феномен папы, который есть и которого при этом совсем нет, отлично известен многим из моих читательниц да и женщинам вообще. Вот вроде бы он есть. И при этом – его нет. И Винни-Пух здесь ни при чём. При чём скорее ослик Иа. Но уже как типаж. Ты помнишь, как его зовут, ты знаешь, что он хороший, что он где-то работает, хотя ничего особенного при этом не зарабатывает, периодически он ругается с мамой, зарабатывающей на все котлеты в отдельно взятой семье, но при этом его нет до первой рюмки или симпатичной маминой подруги. Или даже несимпатичной, но такой, которая слушает папины мысли или даже стихи – с интересом. Интерес этот, впрочем, любой женщине интересен ровно до тех пор, пока подобный «ослик» не поселяется под её крышей. После этого всё в нём интересное становится неинтересным, потому что интерес необходимо подпитывать чем-нибудь совершенно неинтересным – теми же котлетами, например, или куриным бульоном, хотя бы раз в сутки. А из мыслей бульон неважный. Они даже всухомятку плохо идут. Выясняется это, правда, несколько позже...

Сашина мама работала, дабы хлеб насущный даждь им днесь. Сашин папа размышлял о смысле бытия, регулярно принося домой более чем скромную зарплату инженера по болванкам неизвестного предназначения, или младшего сотрудника вымершей полвека назад науки, или учителя физики, или ещё какого «недовостребованного» интеллигента. Семья, благодаря маме, стабильно держалась в пределах «среднего класса», хотя такового в совке не существовало. Потому правильнее будет сказать, что Сашина семья была самой обыкновенной усреднённой семьёй, каковых сотни тысяч были в нашем всеобщем детстве, если вам на год выхода этой книги от тридцати пяти до... Дай вам бог здоровья и долгих лет.

Сашенька росла, и родители её так любили и так ей во всём потакали, что даже не заметили, как она выросла. А выросла она рано. Потому что тот, кто не стремится к учению с такой страстью как, например, Софья Заруцкая, зреет – не скажу «взрослеет» – достаточно рано. Если не сказать «преждевременно». Потому что погружение в стремление осознать, что такое «дифференциал» или «интеграл», значительно замедляет гормональную деятельность как эпифиза-гипофиза, так и органов-мишеней типа яичников, труб, матки, влагалища и наружных половых органов. А когда мозгу нечем заняться, то – нате, пожалуйста! – преждевременная половая активность (не отождествлять с «половой зрелостью», ибо зрелость – любая – предполагает прежде всего зрелое отношение подлежащего к сказуемому). Учиться Сашенька, как вы поняли, не любила. Она любила заграничные тряпки и прочую красивую жизнь из иностранных каталогов типа «Неккерман».

С первым мужем Саше Сорокиной повезло. Видимо, боженька склонен охранять свои творения. Первые пару раз. Потом устаёт. Потому что мы – по образу и подобию и тоже иногда устаём, если вспомните.

Ей было пятнадцать, ему – двадцать. И хотя папа между поисками смысла и примирением с бессмыслицей нашёл в себе силу духа подняться и пойти, чтобы набить юноше лицо, но... Но юноша с честью выдержал и понёс. Вернее – понесла Саша Сорокина и, спустя положенное лунным календарём время, родила плод живой доношенный мужского пола. Событие сие значительное совпало – уже по грегорианскому календарю – с окончанием Сашенькой Сорокиной средней школы. Она даже получила вполне приличный аттестат, не столько благодаря собственным способностям, сколько маминому и папиному реноме в данной школе данного района данного конкретного города. Папа и мама Сорокины юношу, к слову, очень зауважали и даже полюбили. Потому что было в нём что-то очень мужское, ответственное. И хотя учиться, как и их дочь, он не любил, но от работы не отлынивал и прекрасно понимал, что красивая жизнь с неба не падает, до неё надо дотопать по собственноручно сколоченной лестнице. А на это надо время. Саша же хотела всего и сразу. Из этого несоответствия взглядов на природу материальных вещей и стали возникать у молодых первые разногласия.

– Он не даёт мне денег! – жаловалась Сашенька маме на мужа. И мама давала деньги или шла с Сашенькой по магазинам и покупала ей тряпки, и сумки, и обувь.

– Он не даёт мне денег! – жаловалась Сашенька папе на мужа. И папа, обнаруживший в себе после развала СССР не реализованный прежде (ибо папа был слишком законопослушен для того, чтобы такие его способности могли быть востребованы раньше) бизнес-талант, давал Сашеньке деньги.

– Они не дают мне денег! – жаловалась Сашенька мужу на маму и папу.

– Они и не должны этого делать! – говорил муж и давал Сашеньке деньги.

– Мне этого мало! – топала Сашенька ножкой. Муж долго и спокойно – поначалу – объяснял, что больше пока дать не может, потому что вкладывает в дело и потому что на что ей, позвольте узнать, деньги, если она одета, обута, накормлена и так далее?

Деньги Саше нужны были на тряпки, на хорошие сигареты, на кафе-рестораны-дискотеки. В общем, женщина всегда найдёт куда потратить. И много денег для женщины никогда не бывает, всегда только мало. Сама знаю, чего уж там.

Рождённый Сашей в срок и без осложнений здоровый отпрыск пола мужского доношенный был отдан в неотчуждаемую собственность маме её первого мужа. Новоявленная мать, надо сказать, нисколько по этому поводу не парилась. В силу анатомо-функциональной незрелости соответствующих инстинктов, мозговых структур и вообще лёгкого отношения к жизни как таковой. Кроме того, она – да! на радость всей интеллигентной родительской семье! – поступила в институт. Кажется, это был институт культуры... Или гуманитарная академия, созданная на базе ПТУ № 00? Или университет управления резиновыми уточками?.. Что-то в этом роде. Сказать наверняка автор затрудняется, потому что плохо запоминает нынешние академии и университеты. Когда автору самому пришла пора определяться с высшим учебным заведением, выбор был прост и незамысловат, как полено. Был университет – с целым рядом факультетов. И содержание обучения на оных предельно явствовало из их названий: физико-математический (физмат), биологический (биофак), иностранные языки (иняз), юридический (юрфак), журналистский (журфак) и так далее и тому подобное. Были институты: медицинский, например. Или политехнический. А также – институт инженеров морского флота (таковой имелся в родном городе автора). Строительный или архитектурный. И было понятно, что для того, чтобы стать руководителем, управленцем, директором – хоть школы, хоть больницы, хоть завода, – надо было прежде получить профильное образование, пройти путь с самого начала и... И вот поэтому автор теперь ни черта и не смыслит в новоявленных институтах «при», университетах «от» и академиях «управления управлением». Но речь у нас, слава историческому материализму, не об этом.

А о том, что Саша Сорокина из своих необременительных университетов вскорости вылетела за неуспеваемость. Ей было очень сложно учиться. Потому что учиться, вовсе не учась, действительно очень сложно даже во вспомогательной школе для умственно отсталых детей. А Сашенька, когда речь заходила о минимальном усилии на учебных фронтах, становилась ленива, как белый медведь в жаре московского зоопарка. Она напрочь теряла силу и волю, у неё начинались головные боли и недомогания, моментально проходившие, если подружка или очередной бойфренд (а что такого?! замужество – ещё не повод ограничивать своё общение с противоположным полом, слава богу, не в каменном веке живём, а в эпоху развитого феминизма, коммуникабелизма и широких возможностей качать права при полном отсутствии обязанностей) приглашали Сашеньку погулять. Вот она и погуляла в своё удовольствие до конца учебного года, регулярно беря и у мамы, и у папы, и у молодого мужа деньги. А они у них были, потому что мама, папа и муж паразитическими формами жизни не являлись и – кто плюс, кто минус – активно реализовывали свой собственный потенциал. Саша даже съехала из квартиры мужа под крышу родной престарелой тётушки, чтобы иметь возможность спокойно – да-да! – учиться, не разрываясь между дурацкими вопросами: «А почему ты спишь до одиннадцати, у тебя что, занятий нет?», «Ты хоть раз бы учебник открыла. Что-то они у тебя пылью покрылись...» и «Откуда у тебя новое кожаное пальто?!».

В общем, пока муж строил первые ступеньки к благополучию, мама и папа Сорокины вели работы по надстройке уже имеющегося, а сын рос у бабушки, Саша занималась поисками... Автор затрудняется сказать, поисками чего именно. Сказать, что Сашенька Сорокина хотела жить богато, весело и ничего при этом не делать, было бы неправдой. Не совсем правдой. Кое-что она хотела делать. Например, работать моделью. Но, на её счастье, не совсем вышла ростом. Почему на счастье? Потому что эта её особенность лишила её несчастья узнать, насколько это тяжело – вламывать ходячей вешалкой, с ежеминутным риском быть списанной на пустынный берег ещё до восхода солнечного богатства. Ох, сколько девочек, жаждущих стать моделями, понятия не имеют об адском, рабском труде и нездоровой психологической атмосфере этого развесёлого внешне занятия. Жаждущим девочкам не хватает частенько элементарного здравого смысла, чтобы сесть и с по-мощью бумажки или калькулятора посчитать, сколько их таких, жаждущих, а сколько – на выходе – Синди Кроуфорд или Наталий Водяновых.

В общем, модельный бронепоезд пронёсся мимо, и слава воинствующим богам подиума за рассеянность.

Далее – по накатанной. Сорокину последовательно шуганули ещё из двух вузов, хотя мама, папа и муж покорно оплачивали попытки получения Сашенькой высшего образования. После она пыталась из простой секретарши «на телефоне» стать референтом «из сопровождения босса» и даже ходила на какие-то хитромудрые курсы, опять же требующие, разумеется, оплаты. И конечно же, и мама, и папа, и муж и тут не подвели.

Кто знает, кто знает... Десять лет Саша искала и наконец нашла. Второго мужа. То есть такого бой-френда, что пожелал вступить с ней в законный брак с целью создания крепкой ячейки общества и личного благополучия. У второго мужа были крепкие еврейские родители с крепким современным особняком на водохранилище с завидной репутацией. А у первого – только мама-пенсионерка, папы же не было вовсе. Потому всё, что он создал, – он создал сам. И пусть немного, но достаточно. И останавливаться не собирался, потому что мама и сын за спиной и, значит, надо накачивать широчайшую мускулатуру.

Родители второго мужа были не в восторге от выбора единственного сына, но поскольку сами воспитали его интеллигентным евреем, то он и женился, невзирая и несмотря. Интеллигентный еврей был безупречен в отношении мамы и папы Сорокиных, первого Сашиного мужа, с коим они жали друг другу руки. Он даже попытался воссоединить семью с сыном от первого брака. Но Саша быстро родила нового сына и... невдолге развелась со вторым мужем (подробности чуть ниже). Потому что и он не смог стремительно обеспечить долженствующего процветания. Вместо того чтобы осыпать супругу бриллиантами и купить ей, в конце-то концов, если не личный самолёт с пилотом, то хотя бы раритетный автомобиль с шофёром или, например, раскулачить своих маму с папой, он... работал. Что правда, он бессловесно нанимал и оплачивал нянек, потому что супруга в дневное время училась на каких-то очередных курсах (куда-то же надо выгуливать наряды!), делала маникюр, посещала фитнес-клуб и солярий и... что-то ещё никому непонятное и необъяснимое тоже делала, а это – непонятное и необъяснимое – отнимает много сил и времени.... В ночное время второй муж самоотверженно занимался удовлетворением младенческих нужд в чистом памперсе, водичке и убаюкивании, потому что супруга очень сильно уставала от непонятных курсов и необъяснимого (по озвученной ему стоимости) маникюра.

А потом она очень устала от жизни в северных широтах и девять месяцев прожила в каких-то тёплых странах – на деньги, разумеется, родственников. Причём всех вместе взятых – и бывших, и текущих. Размеры долевых вкладов участия автору неизвестны, да это и неважно. Потому что у автора (да и у любого здравомыслящего человека) вызывает восхищение такое умение Саши Сорокиной манипулировать мамами, папами, мужьями и вообще любящими тебя людьми. Такой очищенный гений потребления приводит автора в состояние священного трепета и безмерного уважения перед счастливчиком, наделённым господом подобного рода натурой. Автор бы и сам хотел считать, что все ему по жизни должны лишь по факту его, авторского, рождения, а авторский маникюр (ёлки! когда автор последний раз маникюр-то делал?!) приоритетней, предположим, ургентной госпитализации близкого человека в интенсивную палату отделения кардиологии. Хотел бы, очень хотел! Но не дано ему, сирому, такового гения, хотя – видит бог! – автор пытался развить свой скромный эгоистический талантишко в подобный феномен упорным трудом. Но на выходе ничего, кроме упорного труда, не осталось, и автор, как и прежде, полагает, что совсем уж завираться во все стороны грешно, чрезмерно эксплуатировать любовь ближнего – гадко, а «по Сеньке – шапка!» – сквозной закон бытия.

Но и на старуху бывает проруха. И на любого Моцарта потреблядства найдётся свой заказчик Реквиема.

В тёплых странах ещё не разведённая, но активно оглядывающаяся вокруг (ради радости общения, разумеется!) Саша Сорокина познакомилась с соотечественником – молодящимся мужичком изрядной потасканности. Он был не так фигурист, как первый. И не так интеллигентен (никогда не путайте интеллигентность с образованностью, несмотря на то что они давно и прочно считаются контекстными синонимами), как второй. Он не был красив или хотя бы мало-мальски привлекателен. Невысокий. Обритый налысо не для уменьшения сопротивления стихиям, а лишь по факту помощи самой природе, решившей, что этой голове волосы ни к чему (ну и потому что верил, что, сбрив волосы, можно избавиться от накопленного совестью – или её подобием – кармического негатива). Жиденькая бородёнка клинышком, слюнявые губы, мутная татуировка на дряблом плече, впечатление общей засаленности. Масса деревянных бусиков, зодиакальных знаков, амулетов и оберегов делали его похожим не то на серфингиста на пенсии, не то на персонажа фильма «Мумия», носившего на шее и крест, и полумесяц, и могендовид «на всякий случай» (и помнится, последний ему помог. Что правда – ненадолго, и вовсе не из-за символа как такового).

Странно, как наша всеобщая любимица Сашенька Сорокина вообще обратила внимание на данный персонаж, очень странно! Он, даже если и имел материальные средства (а по всей видимости, имел, потому как на что же жил в тёплых странах здоровый мужчина, более уместный на какой-нибудь службе, если уж не на работе), то тщательно это скрывал. Если из местной русскоязычной колонии шли в ресторан компанией, то мужичонка сей всегда лопал больше всех, умудряясь ни за что не заплатить. Зачем? Всегда найдётся мужчина если не побогаче, то помужчинистее, который всё и оплатит. Резонно? А то! Но Саша, что нехарактерно для её наблюдательности за чужими кошельками и повадками, как-то выпустила из виду сие обстоятельство! Возможно, потому что мужичонка в бусиках – Ярослав Иванович (по кличке «Кришна») – с ходу запудрил хоть и ясные, но такие же неглубокие, как лазурная лагуна, Сашенькины мозги словами «веды», «йога», «тантра» и прочими «кундалини». Видимо, крепко дремала в Сашенькином теле первобытная прана доверчивого Буратино, как дремлет она в любом поверхностно-разумном существе, пока не будет разбужена специальными приёмами по разводу лохов.

Впервые совокупившись с Сашей Сорокиной, Ярослав Иванович объявил себя, ни много ни мало (или ни больше, ни меньше?), эгрегором и, уходя из её бунгало, оставил ей не букет цветов, не мороженое и не хорошенький сувенирчик, а изданный на поганой бумаге эзотерический словарь. И наша умница Саша, вместо того чтобы поразмыслить, отчего это она, как последняя лохушка, отдалась задарма, немедленно прочитала, что:

ЭГРЕГОР – энергетическая конструкция, объединяющая более или менее крупное человеческое общество (эгрегор школы, государства, религии и т.п.). Включает в себя эманации людей, их мыслеформы, собранные под влиянием устремления к одной цели. Эгрегоры – иноматериальные образования, возникающие из некоторых психических выделений человечества над большими коллективами: племенами, государствами, некоторыми партиями и религиозными обществами. Эгрегоры лишены монад, но обладают временно сконцентрированным волевым зарядом и эквивалентом сознательности.

И тут же почувствовала себя просветлённой, потому что не просто так, от скуки, трахнулась с потным несвежим мужичком, а вроде как занималась любовью с энергетической конструкцией! И хотя видала она... х-м... энергетические конструкции и потолще, и подлиннее, и поумелее, но всё-таки чудак не просто так, на букву «м», а включающий в себя «эманации». Хотя и лишённый «монад». Это хорошо, потому что про презерватив он не вспомнил, а она забыла.

Хихикнув и закурив, Саша продолжила листать книжонку. Ага, монада, на «эм»:

МОНАДА. Каждое Космическое Существо имеет свою индивидуальную Монаду – активную духовную субстанцию. В ней в зародыше заложен индивидуальный План Познания – предначертанная закономерность, изначально заданная программа, по которой Космическое Существо реализует процесс познания самого себя. Следование этому Плану и составляет Космическую Карму данного индивидуума. Наличие монады предполагает неминуемое её развитие по Закону Бытия. Монада – первичная, неделимая, бессмертная и духовная единица, богорождённая либо богосотворённая. Мироздание являет собой неисчислимое множество монад и многообразные виды создаваемых ими материальностей.

«Х-м... Если он эгрегор и, значит, лишён монад, так он что, не существо? В нём нет активной духовной субстанции? И он не реализует процесс познания самого себя?.. Чушь какая-то!» – подумала Саша и пошла в душ, решив, что она погорячилась, связавшись со всеми этими странностями. Ну и пусть. Можно подумать! Не он первый, не он последний, и пусть мозги кому-то другому пудрит.

Но Ярослав Иванович Кришна почему-то решил пудрить мозги не кому-то другому, а именно Сашеньке Сорокиной. Видимо, такова была её монада, предполагающая неминуемое развитие этого аттракциона.

Через месяц он уже обедал в обществе обоих Сашенькиных мужей, прилетевших с сыновьями, дабы последние свиделись с маменькой. За обеды платили, разумеется, мужья. По очереди, каждый раз оспаривая это право друг у друга. Ярослав Иванович никаких прав на оплату счетов не оспаривал и с блаженной улыбкой набивал пузо морепродуктами и всякими иноземными капустами, фыркая носиком на всё, что противоречило аюрведической системе питания. Автор не силён в аюрведе, но думает, что это очень разумная система и, вероятно, подошла бы и самому автору, потому что Ярослав Иванович вполне себе стаканами пил неразбавленное виски, джин без тоника и водку без закуски.

Мужья улетели, оставив Сашеньке младшенького. Ярослав Иванович переехал в оплаченное мужьями бунгало, обвесил младшенького Сашиного сына бусиками и под страхом реинкарнации в крокодила запретил Саше кормить его мясом.

Через месяц Саша Сорокина, крещённая православным священником рабой божьей Александрой, наизусть знала, что:

Аюрведа – древнейшая универсальная медицинская система, известная человечеству. Аюрведа ставит основной задачей поддержание здоровья и профилактику заболеваний, эта цель рассматривается как первичная. Лечение уже возникших заболеваний – это вторичная, дополнительная цель. Аюрведа во всех случаях незыблемо стоит на том, что тело человека следует рассматривать как единое целое. Любые его части взаимосвязаны – если не анатомически, то функционально. Кроме целостного подхода к лечению и учения о единстве всех частей тела, в Аюрведе не ставится под сомнение также теснейшая взаимосвязь тела человека с его духовной составляющей.

Таким образом, исключительно, казалось бы, психологические факторы самым непосредственным образом влияют на функционирование различных органов и систем физического тела, и наоборот. Дурные мысли, неполноценный контакт органов чувств с объектами и неблагоприятное влияние природы – все эти факторы прямо ответственны за возникновение физических и психических расстройств.

С другой стороны, правильное осознание, нормальная работа органов чувств и их качественное взаимодействие с объектами внешнего мира, а также благоприятные внешние условия ведут к обретению физического и духовного здоровья. Исходя из описанной выше глобальной концепции, Аюрведа предписывает совершенно определённые нормы поведения – как для сохранения здоровья, так и в процессе лечения различных болезней. Чистота души и тела также являются необходимыми факторами, способствующими здоровью и лечению расстройств. По Аюрведе, каждый человек является миниатюрной копией Вселенной – всё, что есть во Вселенной, присутствует и в человеке. Отсюда понятно, почему любое изменение окружающей среды так сильно влияет на его тело, ум и душу. Но есть и обратная связь: деятельность человека (не только физическая, но также слова и мысли) неизбежным образом сказывается на окружающей среде.

Аюрведическое учение считает, что здоровое тело, доброжелательные слова и мысли, религиозная или иная практика по самоусовершенствованию реально очищают окружающую среду как от физических, химических и микробиологических загрязнений, так и от негативных духовных энергий. Произнесение мантр, соответствующее конкретным предписаниям, искреннее стремление людей к очищению и совершенству оказывают воздействие не только на отдельного человека и окружающую его среду, но и на всю Вселенную в целом. Духовная практика даёт человеку возможность научиться управлять космической энергией и использовать её во благо всех живых существ. Вот почему Аюрведа считает необходимым работу над собой и утверждает, что молитва или произнесение мантр необходимы для общего благополучия и здоровья каждого человека...

Накопленная в прошлой жизни плохая карма является причиной заболеваний, которые нельзя излечить обычными терапевтическими средствами. Они излечиваются лишь с исцелением самой кармы – путём совершения благих поступков и за счёт духовной практики. Поэтому в аюрведической медицине столь большая важность придаётся хорошим поступкам человека – именно они являются залогом счастья в будущей жизни. При оценке состояния здоровья необходимо учитывать кармическую составляющую пациента. Согласно Аюрведе, если у человека имеются пороки, то он не может считаться здоровым, так как здоровый человек не совершает недобродетельных поступков. Именно поэтому Аюрведа указывает на необходимость осуществления духовной практики, способствующей духовному оздоровлению и росту – но совсем не обязательно в рамках конкретной религии.

Первоисточником Аюрведы являются Веды – священные тексты, лежащие в основе всей системы мысли и философии индуизма. Никто не знает, когда появились Веды; они считаются универсальной мудростью, предназначенной для всего человечества. Йогу, как и Аюрведу, можно считать практически ровесницами человеческой цивилизации; на их основе созданы все прочие медицинские системы – как аллопатические, так и гомеопатические. Так, в аюрведических трактатах можно встретить как свойственные гомеопатии лечебные средства, так и присущие аллопатии методы лечения: Аюрведа использует обе методики. В Ведах сказано: «Слабый не в состоянии испытать опыт души». Таким образом, тело является источником развития личности.

Основные цели Йоги и Аюрведы совпадают практически полностью. Отличием можно считать лишь то, что Йога использует духовный путь, Аюрведа же – физиологический (причиной болезней, согласно Йоге, являются колебания ума, а по Аюрведе болезни вызываются дисбалансом элементов тела, дош). Пятью элементами, из которых состоит наше тело, являются земля, вода, воздух, огонь и эфир. Первым элементом является земля – основа для производства энергии. Когда энергия выработана, для её распределения необходимо пространство, которым является последний элемент, эфир. Земля и эфир, производитель и распределитель энергии, сами по себе неизменны и вечны; они изменяются, когда начинают взаимодействовать с остальными тремя элементами: воздухом, огнём и водой. Аюрведа говорит о трёх дошах, или качествах тела, которыми являются Вата, Питта и Капха – соответственно принципы воздуха, огня и воды в той форме, в какой они проявляют себя в нашем теле. Аюрведа объясняет, что дисбаланс Вата, Питта и Капха нарушает равновесие в теле и приводят к появлению болезней.

Согласно философии Йоги, нарушения в типах поведения людей происходят из-за неправильного соотношения трёх гун, или качеств природы и ума. Это саттва, раджас и тамас, или свет, динамизм и инерция. Эти три качества природы возмущают ум, который, в свою очередь, приводит к нарушению функций тела. Практика йогов как раз и предназначена для глубокого проникновения внутрь с целью объединения всех частей тела воедино. Но в объяснении причин болезней между Йогой и Аюрведой нет существенного противоречия.

Единственным различием между Йогой и Аюрведой является то, что Йога требует огромной силы воли. Для того чтобы одержать победу над болезнями, необходимо производить собственную энергию. Поскольку многим людям недостаёт внутреннего потенциала для борьбы с болезнями, Аюрведа помогает этому процессу, предлагая больным тонизирующие средства и витамины, лекарства минерального, растительного или животного происхождения. Раса, или вкус определённых тонизирующих средств, наполняет организм энергией. Сходным образом в практике йогов при выполнении упражнений вы должны ощущать сущность, или вкус энергий своего тела. Итак, Аюрведа начинается с тела, а Йога начинается с сознания. Однако, несмотря на различные начальные точки, обе они позволяют очень эффективно поддерживать здоровье тела, являясь, по сути, учениями о самоисцелении.

Что бы всё это значило, Саша Сорокина ни черта не поняла. А ведь значило это всего лишь – даже в таком дурном вербальном воплощении, как вышеприведённое, – не желай зла никому, по мере возможности твори хорошее (или для начала – не твори плохого), работай над собой – и будет тебе счастье. Тhаt’s аll. Но Сашин практически девственный, несмотря на интеллигентную семью, аттестат о среднем образовании и неоднократные попытки получения образования высшего, ум тянулся, как и любой девственный ум, ко всему загадочному и малопонятному. В данном случае – к словам. А уж к словам, произносимым под медитативную заунывно-ритмичную музыку, призванную сосредоточить сильного или окончательно обезволить слабого, в «восточном аромате» а-ля Остап Бендер, да под потряхивания бусиками, да под поглаживания всяческих мест – тянулся особо. И всё это вместе окончательно лишило нашу героиню соображения. Какой там соображения – мыслей вообще. Она вдруг почувствовала неодолимую тягу к исцелению (хотя вовсе не была больна, если, конечно, не считать хворью её безмерную порой леность) и твёрдо решила «Перестать беспокоиться и начать жить» (книга старого афериста Карнеги стояла на полке в доме родителей, и Саша даже как-то раз прочитала её корешок). Для автора остаётся загадкой, чем так Ярославу Ивановичу Кришне претило мясо, являющееся, ёлки-палки, частью вселенной, а соответственно – и человека. Особенно человека, родившегося и проживающего в средней полосе России с климатом, априори требующим потребления мяса, птицы, рыбы, тем более в малолетнем возрасте. Чем нашей Саше не по нраву пришёлся а хотя бы и календарь православных постов, столетиями разрабатываемый с учётом необходимых и достаточных ритмов очищения-насыщения, непонятно. Возможно, будь рядом «гуру» с «ароматом» древнегреческим, на нашу Сашу такое же мозгодробительное впечатление произвело бы цитирование выдержек из трактата Гиппократа «О природе человека»:

Тело человека содержит в себе кровь, слизь и желчь, жёлтую и чёрную; из них состоит природа тела, и через них оно и болеет, и бывает здоровым. Бывает оно здоровым наиболее тогда, когда эти части соблюдают соразмерность во взаимном смешении в отношении силы и количества и когда они наилучше перемешаны. Болеет же тело тогда, когда какой-либо из этих частей будет или меньше, или больше, или она отделится в теле и не будет смешана со всеми остальными, ибо, когда какая-либо из них отделится и будет существовать сама по себе, то по необходимости не только то место, откуда она вышла, подвергается болезни, но также и то, куда она излилась, переполнившись, поражается болями и страданием...

Ну и так далее. Не было ещё ни одной религии, ни одного гуманистического учения, ни одной системы правильного образа жизни, питания и прочего воспитания, принесшего бы вред. Не было бы... Если бы не адепты.

Так что автор понятия не имеет, почему Саша Сорокина не занялась, к примеру, физкультурой всерьёз (а не фитнесом в интерьере клуба), не стала учиться, работать и любить маму с папой и хотя бы одного из двух своих прекрасных, в общем-то, мужей, но покорным бараном взирала на Ярослава Ивановича Кришну. Возможно, потому что он много времени проводил рядом с нею, а у мамы и папы и даже у обоих её мужей не было достаточно праздности для мерного развешивания вечных истин по её ушам. Может быть, из-за того, что папа, прежде объясняя ей по пятому кругу задачку по алгебре, сердился. Ярослав Иванович же, услыхав от неё бессмысленно повторённое за ним: «Мантра в широком смысле есть наука звука: путём использования соответствующего звука можно гармонизировать все праны организма, а также разум», восхищался памятью и остротой ума своей ученицы.

В общем, будь благословенна прана Буратино и те, кто верует, что на Поле Чудес произрастают дармовые плоды поверхностного знания. Аминь!

Домой Саша Сорокина вернулась из южных стран окрылённая. Никакого секретарства и прочих занудных неэффективных для ума и тела учёб и трудов. Отныне только Высшее Знание и создание новой мегареальности и прочая материализация духов и раздача слонов!

Второй тогда всё ещё муж с пониманием отнёсся к прожектам жёнушки, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы хоть чем-то занималось.

Для начала «дитя» занялось продажей квартиры, великодушно оставленной ей целиком и полностью, с мебелью и ремонтом, супругом номер раз.

– Зачем? – удивлённо спросил второй, на квартиру от предыдущего брака не претендовавший и совместное их с Сашей текущее жильё снимавший, ибо, если помните, за решение своё жениться на давно не девице Сорокиной был подвергнут родителями-кулаками остракизму и из особняка изгнан. Но он оставался классическим еврейским мальчиком, и ровно так, как он служил жене, он продолжал служить и маменьке. Несмотря на измены первой и сучий характер последней, он пытался им угодить во всём и наладить мир и гармонию. Бедный парень, он ничего не знал ни о каких учениях, а просто пытался растить свой сад и по возможности никому не желать зла.

– Затем! – сказала ему Саша, добросовестно тратившая деньги от сдаваемого жилья на модные тряпки и прочие предметы первой необходимости.

Он не стал возражать. Да и не мог. Он продолжал радоваться. Хотя здравствовать было всё тяжелее. Он уже ощущал затылком сочувствие первого Сашиного супруга и победительное торжествующее злорадство собственной маменьки. Поэтому он продолжал любить жену изо всех сил. Тем более – есть ребёнок, а для еврея это навсегда.

Саша продала квартиру и снова исчезла на некоторое время из нашей большой холодной неуютной страны.

Вернулась вся загадочная. В этнических одеждах. Увешенная бусиками. И показала мужу бумагу о том, что она директор межгалактического женского центра «ТВОЯ МОКША», располагающегося на одном из островов самого тёплого океана.

– Мокша – это такая разновидность мордвы? – спросил вконец обалдевший муж.

– Глупец! – таинственно-презрительно фыркнула в него Саша, желающая добра всему человечеству. – Мокша – это освобождение от цепи перерождений в человеческом облике, то есть теле. Достигшие мокши освобождаются от всех желаний, полностью постигают атман и проникают во всё.

– Кого постигают? – оторопело уточнил уверенно продвигающийся в топы менеджер, для которого «счёт-фактура» была как-то привычнее и роднее «атмана».

– Ну, Бог, понимаешь? Бог в личном смысле! Расширяют сознание до беспредела!

– Ничего не понимаю. Ну а чем конкретно будет заниматься этот твой центр?

– Это не мой центр, я там только директор. Это центр Ярослава Ивановича, ну, того, что с нами обедал, помнишь?

– Помню... Саша, если это его центр, то зачем ты продала квартиру?! – всплеснул руками муж и по-бабьи схватился за голову.

– Потому что без вложений не существует прибыли! – менторским тоном просветила жёнушка этого неразумного выпускника МВА. – А заниматься мы будем... Вот, послушай! – она достала отличной полиграфии рекламный проспект и экстатически зачитала: – Спешите! Набор ограничен! Уже сейчас вы можете подарить себе наш базовый курс для женщин «Начни и Кончи». Он состоит из трёх частей – «Прелюдия», «Акт», «Оргазм», – по мере прохождения каждой из которых у Вас есть возможность расширить и дополнить ранее полученные знания, углубляя Вашу практику, а также прослушать курс лекций и семинаров... Смотри! Красиво? – она ткнула яркую книжицу на мелованной бумаге раскачивающемуся супругу под нос.

– Саша, нынче «вы» с большой буквы пишут только в приглашении на дискотеку клуба колхоза «Рассвет». Если уж ты заказывала такого качества печатную продукцию, могла бы и уточнить детали.

– Сам дурак! – беззлобно и даже игриво сказала Саша.

«Сам дурак» читал дальше: «Курс представляет собой удивительное погружение в мир ведической культуры, йоги, вумбилдинга, тантры, здорового образа жизни, вегетарианского питания, оздоровительной программы, интереснейших экскурсий...».

– Что такое вумбилдинг? – оторвался он от проспекта.

– Ну это такое... как бы тебе объяснить, чтобы понятно... Это развитие интимных мышц. Занятия в паре. Со специальным тренажёром-симулятором.

– С хером, что ли, резиновым?

– Не понимаешь ничего, так и не издевайся! – Саша вырвала у супруга проспектик, треснула им мужа по голове и унеслась из комнаты. Несильно треснутый муж ненадолго предался сильному унынию. Он хотел понимать, но не мог представить себе никакой другой тренажёр-симулятор для развития «интимных мышц», как только резиновый, или силиконовый, или из какого-нибудь другого материала искусственный член из секс-шопа. Или они имеют в виду одного на всех мужика с одним на всех человеческим мужским половым органом, и вот он-то и есть тренажёр-симулятор? А кто там мужик? Ярослав Иванович. Да нет, его на группу бабья не хватит, дай бог на одну-две. Может, поэтому и набор ограничен?

Видимо, защитные шлюзы сознания или же усталость не давали Сашиному второму мужу просто и разумно поразмыслить, и мысли его крутились вокруг рекламных призывов. Хорошо ещё, что он, постигший все тайны программы эксэль, понятия не имел – впрочем, как и его супруга – о тантрических практиках, частенько включающих половое сношение всех участников, практически невзирая на лица, разыгрывание партнёров по жребию, прочий групповой секс и поклонение «милейшей» богине Кали. В общем, сексуальная сила – первооснова вселенной, динамический аспект бога, люби всё, что шевелится, и придёшь к состоянию постижения высших истин безо всякой алгебры и геометрии.

«В общем, неплохой курятник баб за их же деньги. Отменнейший лоходром!» – только и придумал второй муж, даже не зная ничего о тантре. Махнул рукой да и поехал по своим куда более земным делам.

Самое время ненадолго остановиться на личности Ярослава Ивановича Кришны поподробнее, хотя, конечно, какую из комедианток это остановит от участия в спектакле, если роль немногословна, сценическое движение особого труда не составляет, а под занавес обещано небывалое блаженство? Но тем не менее автор исполнит свой занудный долг и предупредит о том, каковых типажей стоит избегать и опасаться, если понимание единого начала настолько далеко от дамочек, что они готовы принять за него один-единственный не самый качественный конец.

Ярослав Иванович (разумеется, не Кришна, а допустим, Горелов, или Копытов, или даже Разумейко, но пусть уже будет Кришной, раз уж так хочется ему быть пастухом невинных кур) родился и вырос на Крайнем Севере, за самым Полярным кругом. В детстве он очень мёрз и ненавидел рыбий жир, скармливаемый деткам Заполярья в куда больших количествах, чем, например, детишкам субсахариальной Африки. Потому что ниже Сахары хоть с едой не очень, но зато с солнечным светом, способствующим выработке витамина D, проблем нет. Потому рахит у маленьких детей жёлтого континента не от недостатка ультрафиолета, а от недостатка еды. А вот у тех, кто родился весь в белом, рахит случается именно из-за недостаточной работы светила в заснеженном регионе. И потому полезные лучи спектра им заменяет олений и рыбий жир. Папа Ярослава Ивановича был егерь, но после в анкетах тот стал писать, что охотовед и даже эколог, хотя в те годы, когда маленький Ярослав бегал по тундре за ягелем, такой специальности – «эколог» – не существовало. Но, как известно, мир един, и в каждой его монаде слово «экология» существовало с самого начала начал, так что взрослый Ярослав Иванович не лгал, а лишь адаптировал знание для более лёгкого восприятия его непосвящёнными.

Вырвавшись из вечной мерзлоты, Ярослав Иванович закончил юридический факультет университета и отправился служить в главный орган страны – Комитет государственной безопасности. Именно этот главный орган многие годы стимулировал не только вагинальные, но и анальные, и прочие «интимные мышцы» народонаселения, бредущего за светлой коммунистической мыслеформой к... открытию магазина. После того как пресловутая мыслеформа так и не приняла вид материального объекта, а в магазинах самоубились от тоски последние мыши, Ярослава Ивановича некоторое время мотало от края до края – то он работал в корпусе спасателей, то руководил «крупным охранным агентством» (насколько крупным, автору неизвестно, не говоря уже о том, что не размер имеет значение, а лишь просветлённое знание о том, что размера нет, есть – масштаб. И автор вполне допускает, что по масштабам Ярослава Ивановича агентство было крупным). У него, по всей видимости, ничего не вышло с агентством. Вероятно, его сожрали конкуренты, как частенько сжирали они и куда более крупных, чем Ярослав Иванович, будь он трижды Кришна, представителей данного бизнеса на завтрак, обед и ужин каждый день.

В какие только «управдомы» не переквалифицировывался Ярослав Иванович! То тату-салон откроет, то в декораторы подастся!

Неисчерпаемы таланты бывших особистов, коими до сих пор полнится земля русская, – от мелких кришн до... Вот недавно, например, автор попала в крохотную художественную галерею небольшого уездного городка. Вообще-то, говоря честно и откровенно, хотелось есть, а издалека показалось, что это ресторан. Вот такой вот приключился обман зрения. Но поскольку автор уже припарковалась, то решила удовлетвориться пищей духовной. Экспозиция представляла собой достаточно большое количество высококачественных фотографий, запечатлевших бескрайние русские поля, глубокие тёмные русские леса, широкие русские реки, величественные православные купола и благостных православных священнослужителей, как один русских, разумеется. Один из попов был настолько хорош собой, что автору похорошело, как после молитвы, как хорошеет любому, приобщившемуся красоты. Пребывая в благости, автор, пошатываясь от испытанного катарсиса, побрела, не разбирая дороги, к выходу из художественной галереи – и зацепила плечом большой рекламный щит. Со щита строго взирал довольно симпатичный широкоплечий дядька. Какой-то Там Какоевич – творец, собственно, представленной вниманию публики композиции. Замирая от трепетного любопытства, какой же путь надо пройти, чтобы так видеть мир в объектив, автор этого повествования зачитала биографию кудесника света и тени: родился-учился, высшее десантное военное училище, ГРУ, высшая школа КГБ, участие в операциях в Афгане, Египте и прочей Ближней Азии, равно как и не такой уж, если разобраться, и далёкой Латинской Америке. Столько-то моджахедов голыми руками, столько-то талибов из рогатки без лишнего шума и пыли, и вот столько-то недружелюбных нам организаций накачанной мощной интимной мышцей накрыл самолично. Член союза художников. Пишет стихи. Православный. Любит красоту... Поражённая в самое кундалинское кундалини, долго стояла я под щитом, поражаясь хитросплетениям света и тени, тонкому ироническому их сочетанию в первичном бульоне нашего космоэнергетического бытия, да пребудет со всеми нами сила!

Возвращаясь к Ярославу Ивановичу, автор вновь просит прощения у читателя за отвлечённые мотивы. Якобы отвлечённые...

Когда Бэтмена, Супермена и Человека-Паука из Кришны не вышло, он вспомнил, что с ранней юности увлекался восточной культурной традицией. Именно ею – «восточной культурной традицией» – и увлекался. Ничего не перевираю. А вслед за традицией – уже в зрелом возрасте – увлёкся Ярослав Иванович «религией, этническими различиями и сходствами, боевыми искусствами, кухней и системой здорового питания и так далее».

Кухней он увлёкся раньше здорового питания, потому что, разрываясь между «обширной декораторской практикой, участием в крупных телевизионных проектах, совмещая учёбу и преподавательскую деятельность в Институте Востока», наш герой стал весить больше двухсот килограммов, «набранных из-за неправильного питания и гиподинамии». Крупным стал наш Ярослав Иванович, как видите. Скорее всего, это произошло из-за его любви ко всему крупному (крупным агентствам, крупным телепроектам), потому что, «разрываясь между», например, учёбой и преподаванием в одном и том же институте, трудно набрать вес из-за гиподинамии. А только из любви ко всему крупному.

Сбросив вес и «приведя в порядок работу функциональных систем», забыв привести в порядок органы – да и правильно, чего размениваться на органы? Отлаживать – так сразу системы! – ушёл от жены и детей. И не банально, как все – к другой, помоложе. А сразу – на Восток. Но не на Дальний, а в центральный, южный и, на крайний случай, юго-восточный. И, поскольку крупного охранника из него не вышло, а крупным оздоровляльщиком телевидения всея Руси на тот момент уже трудился другой клоун, Ярослав Иванович к моменту встречи с Сашей Сорокиной уже восемь лет путешествовал по Азии, «глубоко погружаясь в суть явлений повседневной жизни народов, населяющих эти территории». После же того, как он встретился с Сашей, пообедал за счёт её супругов (в конце концов, скифы мы?! азиаты мы или где?! так что славянин и еврей вели себя вполне традиционно – то есть по-восточному гостеприимно) и узнал, что у неё есть независимая территория для бизнес-окучивания, жизнь Ярослава Ивановича Кришны обрела мясистую суть.

Даже скинув свой слоновий вес, Ярослав Иванович остался приверженцем исключительно вегетарианской пищи. Видимо, животных белков он переел в заполярном детстве, так что оно и понятно вполне. Мало того, Ярослав Иванович занимается «вегетарианской кулинарией, закладывая в основу приготовления паназиатский Неlthу Fиsiоn, сочетающий созерцательность дзенской системы баланса пяти элементов с прямолинейностью Аюрведы». Из чего видно, что Ярослав Иванович на всё горазд – и полиглот (паназиатский Неlthу Fиsiоn дорогого стоит, Чуковский Корней оценил бы!), и космополит, и эклектик, и балаболка, путающая баланс разумного с прямолинейностью бессмысленного набора слов. Самого себя Ярослав Иванович характеризует как философа и жизнелюба. Говорит, мол, «душа компании и всегда рад поделиться своими обширным опытом и знаниями во всех областях, которые познал досконально». Какие именно области Ярослав Иванович познал досконально, автор затрудняется ответить, но уважает его за смелость брехать, не краснея. Потому как куда больше уважает философа Сократа, сообщившего на склоне дней всему человечеству через ретранслятор в виде Платона, что он, древний грек Сократ, знает только то, что ничего не знает.

Ещё Ярослав Иванович в совершенстве – опять же с его слов – владеет самообороной по системе Джиу-Джитсу и знаком с рядом дешёвеньких пикаперских приёмчиков, позволяющих затащить девушку в постель за спасибо и шоколадку. Шоколадку, купленную ему девушкой, разумеется. И спасибо – тоже досконально, оно же посконно и кондово – от неё же.

Вот таким персонажем обогатилась наша Саша Сорокина. А персонаж – подвернувшейся возможностью поставить облапошивание дамочек на коммерческую основу, требующую, как и любая коммерческая основа, коммерческих же вложений. Своих у него особо не было, а чужие – не жалко даже в случае провала. Что правда, проваливаться он не собирался, но это же дело такое... Как пойдёт. Раньше у него ничего крупного, как видите из предоставленного анамнестически-портретного очерка, не получалось (кроме ожирения), видимо, карма такая... Но то когда на свои. А тут – не на свои, может и повезти. В общем, свинья не выдаст, бог не съест.

Автор, кстати, очень даже допускает, что подобного рода личности, всякие там особисты, гэбисты, комитетчики (и особенно спецназовцы-фотографы), обладают некоторой притягательной аурой. Автор и сам, когда ему, дай бог памяти, было годков эдак двадцать, крепко увлёкся дядей, после исполнения интернационального долга погрузившимся в пучины поиска смысла, первопричин и последних концов. У дяди, впрочем, было действительно крупное охранное агентство, занимавшееся не разгоном поклонников от селебрити, а сопровождением стратегических грузов – всяких там ураново-плутониевых боеголовок – и видных государственных деятелей. И вот как-то раз автор, глядевший на взрослого дядю-офицера восторженно, особенно сквозь призму сплетаемых им вербальных конструкций о душе, боге, дьяволе и разуме, сквозь блики, испускаемые (фигурально, конечно же, выражаясь) платиновой плас-тиной, закрывавшей в его черепе дыру, приобретённую в результате удара топором, нанесенного каким-то ближневосточным боевиком по его крепкой татарской голове, услыхал такой вот диалог между ним и сотрудником его таки крупной охранной конторы:

– Тем, кто на палубе, – свитера.

– Ты что, какие свитера, они же через самую южную оконечность идти будут, там пингвины напротив в ряд выстраиваются и крылышками честь отдают! Замёрзнут ребята нахер. Надо бы бушлаты в бюджет операции вставить.

– Я сказал – свитера. Пингвины не мёрзнут, и они не замёрзнут. И так на федеральные проекты бюджета, как говна из колибри. Обойдутся – ребята крепкие...

И какие-то несостыковочки зароились тогда в голове у восторженной девицы – будущего автора этих строк. С одной стороны – рассуждения о добре и зле, а с другой – парни, примерзающие к свитерам. Позже, когда она прочла роман Юза Алешковского «Рука», всё у неё по полочкам разложилось. Все эти кокетливые игры теней со светом, все Достоевские «бродилки» в преступления и «пулялки» по наказаниям, вся бессмысленность словесной шелухи и запудривание девических девственных и наивных в целостности глупости своей черепушек доскональным познанием. Нет его, досконального познания, нет игры света с тенями. Есть – Свет, и есть – Тень. Есть Бог, и есть – Дьявол. Есть Душа, и есть – Разум. Есть врождённая порядочность благородства – и есть плебейское «цель оправдывает средства». Короче, есть свитера – и нет бушлатов! Такие дела.

В общем, диалог говорил сам за себя и даже за Ярослава Ивановича Кришну и за всех ему подобных, а всё это, на самом деле, чтобы отрекламировать книги Юза Алешковского, которого автор безмерно уважает. А в абзаце, предваряющем диалог, хотела сказать, что ну их, такие особистские типажи, девушки, ну их. Если рано или поздно последний их свитер с погонами понадобится вам, чтобы не замёрзнуть невдалеке от Антарктики (или в Заполярье), то хер вы без масла получите или от мёртвого осла уши, а не тепло и заботу, вот вам крест на ближайший вам храм любой религии.

Возвращаясь к нашей Сорокиной:

И папа, и мама, и мужья видели Сашу всё реже и реже. Не говоря уже о старшем сыне – тому каждое свидание с матерью было высшей наградой за... Ну, наверное, за то, что он был добрый и хороший мальчик, не желал людям зла и пошёл на бокс с целью работы над своим физическим телом. Таких детей боженька – воплотись он в Будду, Иисуса или Магомета – любит и потому иногда разрешает им видеть своих мам. Ах, если бы родители Саши Сорокиной не возились с ней в детстве, как малыш с шоколадкой, не нанимали ей нянек и не неслись с работы, как угорелые, чтобы побольше побыть с дочуркой, а отправили бы её на фиг в круглосуточные ясли или к тогда ещё не престарелой тётке, то любила бы она их безмерно и выросла хорошей девочкой-отличницей, и ни один лысый сальный извращенец в бусиках не смог бы ей так универсально вспахать мозги. Не зря, ох, не зря дворяне отсылали девиц в пансионы и закрытые школы с суровыми воспитательницами, не беспричинно мальчишек отправляли в пажеские корпуса. Весьма целесообразны были также крестьяне, с детства приучая детей пахать, сеять, жать, а также стирать, варить, убирать, лудить и подковы гнуть. И ремесленники, заставляя наследников сапоги тачать с самых малых лет, тоже были правы. А может, и не в этом вовсе дело, а в изначальной, простите, монаде, которая у одних крепкая, как неженский огурец, взросший на грядке, а у других гнилая, как гидропонный тепличный помидор. И никакие экзерсисы с гимнастической палкой или резиновым членом не изменят изначального положения природы вещей, и никакого другого решения у данной конкретной монадической задачи – инкарнационной задачи, которую человек должен решить, реализовать в течение одной (данной) инкарнации, – не существует, что бы ни делали (или делали) наши родители, наши мужья и даже мимо пробегающие собаки.

Младшего Саша иногда брала с собой. Это был хорошенький мальчуган, абсолютно славянской внешности, нелепо смотревшийся в бусиках и индусских хламидах. Ему куда больше к лицу была бы льняная рубаха, а в качестве антуража подошло бы пшеничное поле, а не островное бунгало, набитое тётками, занимающимися чёрт знает чем.

Кстати, чем они там на самом деле занимались, автору неизвестно, хотя она добросовестно пыталась изучить вопрос, серфингуя в можжевеловом крымском ожерелье по сетевым волнам. Сперва она, автор, обнаружила вот такой анонс деятельности межгалактического женского центра «ТВОЯ МОКША»:

Идея объединить настоящих профессионалов, знатоков своего дела, действительно помогающих людям научиться жить в гармонии с окружающим миром и с самими собой, вынашивалась нами уже давно. Именно она привела к тому, что был образован межгалактический женский центр «ТВОЯ МОКША».

Центр создан, чтобы с помощью команды профессионалов помогать желающим заниматься выстраиванием целостной личности – развивать тело, сознание и разум.

Веды, как древнейший источник знаний о мироустройстве, обогащают Разум, несут Знание.

Йога, Тантра – древнейшие энергетические практики – помогают накапливать и преобразовывать Энергию и Расширяют Сознание.

Вумбилдинг – древнейшие женские даосские практики – развивает Тело.

Нашу миссию мы видим в помощи как можно большему количеству женщин найти свой путь к достижению гармонии в жизни.

Она (видимо, миссия. — Прим. автора) будет реализовываться с помощью выездных 14– и 21-дневных семинаров с полным погружением в процесс обучения. Семинары будут проводиться в красивейших сакральных местах планеты (мама! — Прим. автора). Длительное погружение обеспечит мышечную память (мамочка! — Прим. автора) и позволит закрепить навык практического применения полученных знаний уже в процессе обучения (ага, начать и кончить. — Прим. автора).

Мы делаем это, чтобы не только сохранить и передать древнейшие знания о мироустройстве, но и научить навыкам их практического использования.

Несколько раз перечитав это офисное творение современных чудотворцев, автор так и не смогла понять толком, чем всё-таки занимается межгалактический центр «ТВОЯ МОКША», почему желающим развивать тело, сознание и разум нужны помощники, они что, за него будут гантели тягать и книги читать? Ну, вумбилдинг – то есть обыкновенная гимнастика для мышц влагалища, о которой вам расскажет любой мало-мальски грамотный гинеколог женской консультации, действительно некоторым образом развивает тело, являясь профилактикой пролабирования и выпадения матки и мочеполовой диафрагмы и самопроизвольного истечения мочи в пожилом возрасте, но на кой ляд для выполнения нехитрых комплексов этих упражнений тащиться в «сакральные места планеты» – убей, непонятно! Автору. Мышечная память не сформируется за четырнадцать и даже за двадцать один день, хоть с утра до ночи погружайся, потому что механизм «тело помнит» создаётся кропотливыми и упорными многолетними тренировками. Или же первобытным ужасом. Экстремальный вариант «памяти тела» – например, если ты падаешь с крыши и чудесным образом спасаешься, зацепившись воротником за ветку берёзы, – такого тело, разумеется, не забудет, но вряд ли такие методики одобрит минсоцздрав. Также осталось непонятным, отчего это средней потёртости дядя, молодая дамочка без образования вкупе с парочкой странного вида «тренеров» являются хранителями «древнейших знаний» и какая, собственно, организация дала им право передачи и практического использования этих «знаний»? Какой ашрам? Кто из браминов? И какой вид лицензирования у подобной деятельности?

Узнав, сколько стоит курс, автор прикинула, что двадцать один день сокращения мышц влагалища в «сакральном месте планеты» может накрыть этим самым местом новое, например, авто. И потому захотела всё-таки узнать, за что такое она заплатит, и каких вед отведает, и почему настолько дороже обычной турпутёвки со своим собственным живым индивидуальным «тренажёром»?

И, как известно, кто ищет – тот всегда найдёт! В Интернете обнаружился отзыв Участницы Первой Ступени Базового Курса, полный восторженных выражений а-ля «С корабля на бал! Все барышни, позабыв новогодние и рождественские празднества, с энтузиазмом погрузились в рабочий процесс!». Посреди «сезона тропических дождей, сменяющихся ослепительным жарким солнцем» и прочего экзальтированного живописания красот природы удалось выкопать некоторую суть:

1. Подъём, чай с мёдом, двухчасовая сессия по йоге, «на которой два чудесных инструктора каждый день сменяли друг друга в роли хорошего и плохого полицейского, что помогало постепенно, без срывов осваивать «йоговский путь»».

2. Занятие по вумбилдингу, с которого «мы все без исключения выходили раскрасневшиеся и вдохновлённые на новые «спортивные» достижения...». (Ни слова о сути занятия. Видимо, «сакральное тантрическое эзотерическое ведическое Знание о Расширении...» чего-то там. О чём расскажут, опять же только там. После того, как заплатишь.).

3. Обед. Вегетарианские «вкусняшки» (цитата, разумеется. За слово «вкусняшки», написанное по доброй самостоятельной воле, автор сама бы себя высекла розгами).

4. Послеобеденный отдых.

5. Лекция по Ведам у бассейна. «Лекции продолжались до позднего вечера и вызывали бурные дебаты особо впечатлительных студенток». (Ага, детки тоже впечатляются и дискутируют на тему «почему трава зелёная?»!) Составление натальной карты (о боги-боги! После, видимо, гадание на кофейной гуще, картах Таро, холотропное дыхание, кокаин, гашиш и героин – последнее как минимум объяснило бы стоимость «семинара». И, наверное, групповой секс под сакральными небесами сакрального места с сакральным членом из сакрального секс-шопа).

6. Экскурсии, водопады, храмы, пляжи, джунгли и походы по магазинам. «Очень запомнилось наше астральное путешествие на групповой медитации «Сirсlе оf light» с поющими чашами и магическими кристаллами (точно, психотропные вещества в «фальшивых зайцев» подмешивали, иначе с чего бы глюки у таких не продвинутых ещё Кастанед?). «Сакральные танцы по вечерам помогали хорошо расслабиться и отдохнуть».

«Ну, ё-моё! – подумала автор. – Благословен будь Интернет, да святится информационное поле твоё! Не будь тебя, покатилась бы я получать ведические знания по турпутёвке с элементами секса и некоторым болтологическим апгрейдом для недалёких восторженных дев, и кручинилась бы я при виде того, что натворила со своим текущим счётом, не будь тебя, о великий могучий Интер, блин, нет! Потому что теперь я могу сказать «Нет!» неуёмной тяге своей к эзотерике, ибо нет в семинарах сих никакой эзотерики, а лишь лоходром для скучающих девиц. И дай бог, а также Великое Отсутствие Разума – сиречь «отсутствие движения мысли», – чтобы на разводку сию велись скучающие обеспеченные дамочки, а не бедные дурочки, готовые продать последнее, чтобы наладить гармонию отношений с миром, с самими собой и с мужчинами. Потому что «наладить гармонию», какую угодно, можно только самому, ибо каждый из нас есть Великий Настройщик Самого Себя, и если и нужны нам проводники, то не девочки, облапошенные «джентльменами в поисках десятки». И ритмичные и мощные сокращения глубоких мышц влагалища при чём здесь постольку поскольку, и уж никоим образом не в группе и не на «тренажёре», а исключительно индивидуально, с тёплым, живым и родным!

В итоге автор купила себе обычный тур на какие-то острова, а на всю эту историю с душком, «идентичным эзотерическому», к эзотерике имеющим такое же отношение, как глутамат натрия к запаху свежей телятины (да простят меня вегетарианцы за подобные аналогии), наткнулся именно во время поиска наиболее выгодного для себя соотношением цена/качество туроператора.

На куда более калечащее психику наткнулся в Сети второй муж Саши Сорокиной, когда набрал в одном из поисковиков имя и фамилию всё ещё любимой, но вечно отсутствующей жёнушки. Первое, что выскочило по запросу «Саша Сорокина» в картинках, было фото его всё ещё собственной законной супруги в обнимку с засаленным лысым козлобородым перцем, некогда трапезничавшим в их компании в южноазиатской ресторации. Саша счастливо улыбалась, у козлобородого на груди висел целый иконостас, на заваленном горизонте виднелись пойманная в кадр радуга водопада и буйная тропическая зелень, но более всего «обрадовала» подпись под снимком: «Саша Сорокина с мужем Ярославом Ивановичем Кришной – руководители семинара «Начни и Кончи»».

«Вот лярва!» – была первая и на некоторое время последняя мысль второго мужа Саши Сорокиной. Пока он тупи́т, любезно сообщу любезной читательской аудитории, что это за «лярва» такая в трактовке эзотерического словарика:

ЛЯРВА – эманационная сущность, сущность ненависти. Создаётся на сильном всплеске негативных эмоций (например, проклятии). Родившись, эта сущность приобретает инстинкт самосохранения: чтобы выжить, она должна потреблять те энергии, на которых родилась. Поэтому она вынуждена провоцировать человека на злобу, агрессию и ненависть.

Справедливости ради, пока наш второй муж всё ещё созерцает картинку, уточню, что никакой ненависти, никаких проклятий в этом его «Вот лярва!» не было ни на секундочку. Он хороший и добрый человек, а слово это слыхал от своей маменьки, местечковой еврейской хохлушки по происхождению, когда она упоминала о персонах женского пола – от родственниц до подруг. Вообще-то раньше она употребляла и слова покрепче – типа «блядва», но московский еврей папа отучил маменьку от подобного лексикона, и более точное определение иных женских сущностей уступило место развесёлой «лярве». Так что вот так – весело – он, Сашин второй муж, и подумал. И несколько минут не думал более ничего. Так что «эзотерическая» лярва сдохла, не успев родиться, ибо не рождает весёлый и добрый человек ничего дурного, даже если как следует его обидеть, посильнее унизить и посолиднее оскорбить.

Ещё некоторое время второй бессмысленно взирал на бессмысленное же, отлично известное пользователям сети, предупреждение: «Помните, у каждой картинки есть законный владелец!» Взирал, пытаясь вспомнить, сколько же он сам потырил картинок из сети. Сколько всяческих весёлых плакатов и забавных открыток, красивых котяток и брутальных ангелочков... Взирал-взирал, вспоминал-вспоминал – и вдруг как захохотал... И хохотал ещё целые сутки. Он даже надрался, стараясь загнать себя в положенную для хоть и второго, но законного мужа – во время мыслей о том, что он, таки да, второй муж, его настигали сатанинские приступы смешливости – депрессию и тоску, но у него ничего не получалось. Он пил вкусно, по-эстетски, закусывая маленькие запотевшие рюмочки с ледяной водкой то ломтиком буженины, то крепким малосольным огурчиком, то слезящимся прозрачным тончайшим срезом свиного сала. И каждый раз, чокаясь с бутылкой и взвизгивая от хохота, повторял: «Да пребудет с тобой Аллах!» Воистину, человечество расстаётся с прошлым, смеясь.

Естественно, он подал на развод. Потому что одно дело – знать, что твоя любимая жена – с блядинкой, в конце концов, у самого рыльце в пушку, ибо спал второй с ней, ещё не будучи законным, и спокойно пожимал руку первому – кто сам не юзал картинки, имеющие законных владельцев, пусть первым бросит во второго камень. Но одно дело – распечатать картинку художника Владимира Камаева, известного в сети как sоаmо, и повесить её себе над монитором, и совсем другое дело – свистнуть у художника Владимира Камаева картину маслом, оставленную им из-за лёгкой питейной забывчивости в шашлычной, и, замазав авторскую подпись, толкануть на вернисаж как свою собственную. Впрочем, хорошо зная художника Камаева, могу с уверенностью сказать, что, случись с ним подобное, он бы лишь немного побурчал, а затем сия история с забытой картиной превратилась бы в очередной анекдот, обрастающий высокохудожественными деталями и сопровождаемый взрывами хохота при каждом очередном пересказе друзьям и приятелям под очередную рюмку запотевшей... Стоп! Художника Камаева, моего друга и автора почти всех обложек моих книг, я люблю просто так, а о продакт-плейсменте употребляемой им водки со мной никто не договаривался.

Второй подал на развод, остался хорошим отцом своему сыну и другом своей бывшей жены. Хотя лично автор в подобную дружбу мало верит и склонна называть подобное всего лишь цивилизованным поведением, что не так уж мало, согласитесь, в наш скорбный век. Второй бывший Сашин муж часто и подолгу видится с сыном (вернее написать – «проживает», но в нашем русском ментальном поле уже давно и прочно прижилось то обстоятельство, что дети с отцами именно видятся, так что госпожу Сорокину феминистки должны немедля канонизировать как чуть ли не пионерку абсолютного и окончательного равноправия полов на наших дремучих медвежьих домостроевских просторах). Автор ничего плохого, кроме хорошего, в этом не видит, потому что, ну, должен же малолетний пацан иногда жрать мясо, а не только энергоподъёмных «ложных кроликов» пережёвывать. Малыш-то ещё ни разу до двухсот кило не укрупнялся, ему расти, а для роста необходим белок животного происхождения, пусть хоть шакалом завоют на автора фанаты травы и растительной пищи. К слову, недавно автора пригласили на открытие вегетарианского (точнее – веганского) ресторана. Как человек крайне любопытный от природы и жадный до впечатлений, как все писаки, автор, разумеется, не смогла отказаться. Каково же было авторское удивление, когда она узрела, как оформлены вегетарианские блюда! Массы ни в чём не повинных растений были сформованы под жареных поросят, копчёных угрей, а из моркови и хрена была создана композиция, чей внешний облик был неотличим от любительской колбасы... Извините, ну как тут не вспомнить старину Фрейда!

Мы, как обычно, отвлеклись...

Саша Сорокина с текущим «мужем» провели парочку семинаров, отчего она очень устала. Потому что это крайне тяжело – совершать хоть какие-то телодвижения в такой духовной атмосфере буйства тропических красок, горных каньонов, лености чаёв с мёдом, сакральности бессмысленного трёпа, да ещё и на фоне беспрерывного «прокачивания» мышц влагалища. Надеюсь хоть, что «на рельеф», а не «на массу». И очень надеюсь, что следующим прожектом «супругов» не будет межпланетный турнир по вумбилдингу, включающий в программу перетягивание каната, сдвигание с места товарных составов и переноску тяжестей при помощи одной лишь промежностной диафрагмы.

Межгалактическая контора «ТВОЯ МОКША» объявила длительный перерыв, пообещав ученицам первой и второй ступени такую крышесносную третью в недалёком будущем, что их ментальные тела так и залило сладким сиропом предвкушения, хотя автор понятия не имеет, откуда у кур ментальные тела. Они – ментальные тела, а не куры, – как известно, хорошо развиты у учёных, исследователей и у тех людей, чью жизнь определяет преимущественно мыслительная работа, значительно меньше – у занимающихся исключительно физическим трудом, и практически отсутствуют у законченных бездельников, особенно – бездельниц.

А Саша, в результате медитаций «на стихию огня», медитаций «на стихию земли», медитаций «на стихию воды», медитаций «на стихию воздуха», а также общей медитации «на все четыре стихии с прибором», забеременела. Хотя очень даже может быть, что событие это произошло в результате медитации «Полёт к облакам» или «Мой любимый уголок природы». Или «Путешествие по своему жизненному потоку в гондоле из силиконовых членов». Или же аффирмаций «Благодарю за жизнь земную», «Я дарю тебе мир Кали», «Я отличная хозяйка домашнего борделя». Или потому что она носила на запястье медный браслет. Или даже из-за Руны Манназ, хорошо известной своей неоднозначностью и определяемой как руна собственного Я, руна магического посвящения, совершения внутренней работы, освобождения от «драконьих шкур» личности. Или из-за тантрических техник. Хотя скорее всего, потому что фертильность Саши Сорокиной всегда работала, как часы. Во всяком случае, автору кажется, что именно отлично отлаженная гормональная секреция и отсутствие каких бы то ни было репродуктивных проблем у Сашеньки явились наиболее вероятными причинами того, что она забеременела. Потому как и в прошлой – бездуховной – жизни никаких затруднений с воспроизведением себе подобных у неё не возникало. Ох, сколько же женщин успело ей позавидовать. Сколько несчастных, бродящих от протокола до протокола ЭКО и не понимающих, как можно отдать рождённое тобою чадо в руки свекровей, мужей и нянек, позавидовало бы Саше Сорокиной, а может, и сейчас завидует, читая эти строки. Не завидуйте! Во-первых, потому что она – выдуманный персонаж. А во-вторых, даже выдуманным персонажам надо желать добра, и тогда «эманация вашей энергетической конструкции», минуя «чёрную луну в девятом доме вашего соляра», удвоит «хромосомный набор вашей кармы»! (Х-м... Если я съеду из топовых авторов родного издательства, всегда могу устроиться тренером-семинаристом в центр «ТВОЯ МОКША», чую в себе к этому недюжинный талант!).

Искренне желайте добра всем и всему, как автор искренне желает добра постоянно ищущей добра от добра Саше Сорокиной, и будет нам всем межгалактическое счастье!

На некоторое время расставаясь с Сашей (да-да, конечно же, мы с ней ещё встретимся, как встретимся в положенное время со всеми фигурантками нашей комедии женских положений, и вы уже, наверное, догадываетесь где!), автор хочет кое-что отметить. Одну неважную в масштабах вселенной всеобщего добра детальку. Автор не знает, от кого забеременела Саша Сорокина, хотя автору, в соответствии с законами жанра, всегда и всё положено знать, о чём автор уже неоднократно занудно упоминал. Но дело в том, что на одном из семинаров в качестве приглашённого «тренера» по ведическому свисту мелькнул некрасивый парень средних лет, с лошадиным лицом и длинными тонкими конечностями насекомого. Бывают красивые харизматичные лошадиные лица, вспомните того же Пастернака – не того, что потребляют в пищу веганы, а Бориса, автора «Доктора Живаго». (Не сериала, а сильно отличной от сериала одноимённой книги, написанной в 1955 году. В 1958 Борису Леонидовичу присудили Нобелевскую премию по литературе именно за сие творение, но он вынужден был направить в Нобелевский комитет телеграмму с отказом от премии, чтобы иметь возможность жить и работать в СССР. Ну, не дурак ли наш Пастернак? А ведь мог жить и работать спокойно, нобелевским лауреатом, в любом из «сакральных мест планеты» – в той же Италии, например. Почему в «той же», узнаете, если трюфельной пыли предпочтёте цельный продукт в виде книги про Бориса Пастернака из серии ЖЗЛ, хотя её читать – это вам не фунт словесной херни у бассейна. А если ереси переведённых и трактуемых вам шарлатанами вед предпочтёте классическую русскую прозу – то и деньги сохраните, и ментальное поле прокачаете.) А случаются очень некрасивые лошадиные лица, оскорбляющие своим нарочито карикатурным сходством лики одних из самых прекраснейших животных, когда-либо сотворённых богами. Казалось бы, зачем портить каньоны и водопады такой харей на палочках? Ан нет! Вы плохо знакомы с тантризмом, друзья мои. Приверженцы сего движения предпочтут самого уродливого или самого пожилого и пожёванного пороками партнёра, чтобы сконцентрироваться на половом акте как таковом, а вовсе не на гладкой коже, или окружности бицепса, или, – тьфу-тьфу-тьфу! – на красоте лица и гармонии его с прилагающимся к лицу телом. Ярослав Иванович Кришна, конечно же, не блистал красотой, но хотя бы был похож на человека (особенно если представить его себе без калининской бородёнки), а вот приглашённый ведический свистун на человека не был похож, как ты его себе ни представляй. Так что, видимо, его присутствие было определено именно необходимостью должной концентрации на акте. С другой стороны, автор не имеет понятия о том, участвовала ли Саша Сорокина в свальном просветлении состояния сознания или в сторонке стояла, на правах директора считая, кто сколько кислорода, увлекшись холотропной гиперкапнией, потребил. Да и, согласитесь, совершенно не важно – от кого, а также: что есть красота и почему люди верят смс-сообщениям о выигрыше нового автомобиля, получить который они смогут после перевода ста долларов на такой-то расчётный счёт. Или надеются за двадцать один день стать Буддой, хотя даже Иисус провёл в пустыне целых сорок. Или отчего мелкий бес вешает себе на шею богородицу безо всяких для себя последствий? И нет ли в этом каких-нибудь неблагоприятных последствий для самой богородицы? И может ли принести вред бесу и богородице раскрашенная маслом деревянная табличка?.. И могут ли принести пользу трёхлетнему малышу объяснения доктора биологических наук о причине зелёности травы?.. И поймёт ли барышня – в словосочетании «квадратный трёхчлен» слышащая лишь отголоски немецкого порно – принцип действия синхрофазотрона, разъяснённый ей коммивояжёром?..

Много. Очень много на свете вопросов. И многим и многим хочется дойти до самой сути, не напрягаясь...

Переходя наконец к главе следующей, простой и понятной, как белый лист самого востребованного в офисах формата – АЧ, автор, посреди всего прочего добра, щедро желаемого реальным и выдуманным персонажам, желает вам – да-да! Именно вам и, конечно же, Саше Сорокиной! – обрести своё лицо, а не рассыпаться солью по неисчислимому множеству чужих вероятностей.

Глава пятая. К некоторым особенностям последовательной реализации бизнес-плана. лариса пичугина. офисное.

Отряхнув прах метаморфизма, символизма и всех семи слоёв ауры главы предыдущей, с радостью возвращаюсь на близкую и понятную мне землю, где стул называют стулом, стол – столом, монитор – монитором, а благодать – благодатью, а не хонтингом. Вы не знаете, что такое хонтинг? Ай-яй-яй! Дабы уберечь вас от ловцов душ ваших кредиток, так и быть, поясню:

ХОНТИНГ – термин, введённый парапсихологами. Означает привязанность некоторых призраков к определённой географической точке. Как правило, хонтинг наблюдается в местах, где когда-то проходили массовые сражения, сопровождавшиеся большими человеческими потерями.

И если вы житель нашего города, то, купив квиток стоимостью в какие-то сто семьдесят рублей и сев на электричку, отходящую с Белорусского вокзала в сторону деревни Бородино, вы можете прохонтинговать по одному из самых «сакральных мест планеты» и испытать благодать. Обычную такую русскоязычную благодать. Я настаиваю!

Впрочем, состояние благодати можно испытывать вне всяких привязок к пространству, времени, а скажем, после сильного претерпевания, хотя кто знает, что имели в виду философы, зачисляя это «претерпевание» в ряды философских категорий. Как по мне, претерпевание — это, например, продлённое во времени и пространстве состояние тяжёлых трудовых суток, за которыми следуют ещё одни трудовые сутки. И после всего этого сидишь в ординаторской, вместо того чтобы пойти домой, или, например, заваливаешься спать прямо в собственном кабинете, благо после Петра Валентиновича там осталась койка. И благодать, за основной раскадровкой нашего повествования испытываемая, как вы уже догадались, Софьей Константиновной, куда как круче холотропных и ЛСД-галлюцинаций, потому что круги света, воспринимаемые глазами с залёгшими вокруг век от усталости эллипсами теней, – возносят её на вершину мира. На вершине мира у Софьи Константиновны – душевая кабинка, чашка кофе и глубокий, желательно не менее чем шестичасовой сон, да хоть прямо в той же кабинке. Так иногда просты действительно высокие вершины мира.

Помимо обходов, смотровых, манипуляционных, родзальных и операционных дел, во временно вверенном ей отделении случилось очередное чрезвычайное происшествие – и опять-двадцать пять – в сортире. Хоть «Сагу о Сортирах» пиши. Интерн Виталик под чутким руководством Софьи Константиновны и сдержанные, но высокомерные ремарки дежурной акушерки выполнил «заливку». Это такая манипуляция, выполняемая с целью... Нет! Я же обещала простую и ясную, как чистый лист белой бумаги, главу, а сама помянула уже и хонтинги с благодатями, и сортиры с Виталиками, и заливки с их целями. Всё! Перехожу к некоторым особенностям реализации бизнес-планов, а к Софье Константиновне со всеми пространственно-временными перипетиями её личного претерпевания мы заглянем в следующей главе.

Лариса Александровна Пичугина. Главный менеджер по продаже медицинского оборудования фирмы... Скажем, одной всемирно известной фирмы, торгующей дорогостоящими, интеллектуально ёмкими операционными микроскопами, электронными микроскопами, микроскопами самыми обыкновенными, оперативной техникой, высокотехнологичными лазерами и вообще всем тем, что имеет отношение к медицинской оптике и офтальмологической практике – от самых обыкновенных очков до такого рода оборудования, наименование которого почтенной обывательской публике ни скажет ровным счётом ничего. Главный менеджер, увы, не головного офиса, но немаленького филиала фирмы в нашем отечестве. Успешный главный менеджер, с частыми командировками в Германию, Францию, Австрию и т.д.

В офисном мире отчества, как правило, не приняты, особенно при выраженной компоненте международности, но Лариса настояла, чтобы даже на «иноземной» стороне её визиток было написано не Lаrisа А. Рiсhиginа, а именно Lаrisа Аlехаnrоvnа Рiсhиginа. Хотя представители головного офиса и дочерних европейских компаний всё равно называли её Lаrisа. Она нисколько не сердилась. Отчество было просто-напросто данью тому, что Пичугина закончила медицинский институт и некоторое время работала врачом-офтальмологом. И даже когда из-за хронического безденежья, преследующего любого молодого врача, ушла в фирму, где совершенно неожиданно и очень удачно для неё открылась вакансия, требовавшая соответствующего профильного образования, а не обычного пакета «навыков» ретивого коммивояжёра, Лариса ещё некоторое время брала дежурства, но потом вынуждена была уволиться. Когда и фирма, и главный врач больницы поставили вопрос «или-или», Пичугина долго не раздумывала. Конечно, фирма! На одно «белое» жалованье, получаемое там, можно было снимать относительно приличную (по отношению к прежней) квартиру, и ещё худо-бедно на еду и одежду оставалось, не говоря уже о бонусах с каждой проданной единицы товара. А именно «продажником», и «продажником» отменным, оказалась Лариса неожиданно для самой себя. И получив по итогам первого квартала кое-что по мелочи и за первый проданный операционный микроскоп... Нет, не могу озвучить, это был бы чистой воды садизм по отношению к простым добрым офтальмологам, в руки которых может нечаянно попасть моя книга. В общем, получив на хорошую дублёнку, уже два года будоражащую воображение Ларисы Александровны тончайшей выделкой кожи, норковыми воротником и манжетами, филигранными крючочками-петельками, да к тому же ещё и невесомую, Пичугина распрощалась с больничным «или» безо всяких сожалений. Она любила офтальмологию, собиралась стать действующим хирургом. На самом деле любила и на самом деле собиралась. В интернатуре, простёгивая стежками орган зрения свежеубиенного крупного рогатого скота (ещё и приобрести надо было на бойне за свои кровные три сольдо), она мечтала о карьере как минимум Филатова, но жизнь распорядилась иначе. Сделает ли она карьеру Филатова в специальности, «блатной» ничуть не меньше, чем акушерство и гинекология, бабушка надвое сказала. А фирма – вот она. Будучи фанатом офтальмологии, дублёнку таковую, а также множество прочих мелочей, так необходимых молодым женщинам, работая заштатным врачишкой в отделении, она приобретёт разве что с первой пенсии. И то добавив к ней всю жизнь откладываемое. Не так уж она и двинута на органах зрения, их болячках и поправках оных, чтобы не видеть очевидные преимущества. Лариса Александровна Пичугина была очень разумной молодой девицей. Торговцем же умелым и успешным она оказалась именно потому, что была умна, любила специальность и разбиралась в ней. Можно даже сказать, что всю свою любовь к офтальмологии она перенесла на эти самые так необходимые терапевтам, хирургам, лаборантам и пациентам высокоинтеллектуальные высокотехнологические прибамбасы. Она знала всю линейку своей фирмы досконально. До последнего винтика. Могла споро продемонстрировать в действии, не напрягая потенциального клиента словосочетаниями: «а где у вас тут розетка?» – или, не дай бог, «ну, тут сами разберётесь». Она была своей среди своих, даже став официально чужой. Везде, знаете ли, свои тонкости. Если вентиляционным оборудованием торгует просто Вася, не могущий ответить на мало-мальски простейший вопрос и всё время отправляющийся на консультацию к сервисному инженеру, чтобы потом «напеть Моцарта», – это раздражает. Лариса не раздражала потенциальных покупателей. Она всегда была спокойна, доброжелательна и могла целый день демонстрировать, и рассказывать, и показывать, отлично зная, что данная конкретная больница, или поликлиника, или кабинет данную конкретную продукцию не купит. Потому что просто денег не хватит. Потому что министерство выделило вот столько и ни рублём больше.

Лариса Пичугина знала всю линейку продукции конкурентов. Чтобы в том числе при случае подсказать бывшим коллегам, где дешевле. Да, это, конечно, не фирма, известная своей продукцией ещё с девятнадцатого века, но аналог ничем не хуже, зато дешевле. Зачем вам вечная игла для примуса, вы же не собираетесь жить вечно? Вот так вот спокойно, уверенно, с уместными цитатами из классиков, Пичугина и утвердилась в новой ипостаси. Впервые за пару лет представительства в нашей стране головной офис получил прекрасный отчёт по продажам. И властвующий топ был настолько любезен, что указал весомое участие в успехах некоей Lаrisа Аlехаnrоvnа Рiсhиginа. Ну и через пару лет топом стала она, потому что какому же разумному гражданину иностранной державы нужен простой передатчик информации о делах другого за такую, простите, астрономическую зарплату?

Лариса первый раз выехала в Германию на обучение и всякое прочее развлечение. Вернулась через пару месяцев, и прежний главарь представительства всемирно известной фирмы в нашем отечестве был отозван на родину. Всё равно, проведя несколько лет в России, он так и не смог разобраться в хитросплетениях путей торговли министерскими тендерами, особенностей заходов в кабинет власть имущих и во многом-многом-многом другом. Для начала он так и не выучил русский – во всяком случае, до осмысления хитросплетений. А переводчик при решении иных тонких русских финансовых вопросов не способствует взаимопониманию между народами, а лишь разобщает их финансовые потоки. К тому же он был исключительно по-немецки педантичен и полагал, что если встреча назначена, к примеру, на два часа пополудни, то именно в два часа пополудни она и должна состояться, назначь её хоть Господь Бог, хоть Папа Римский, хоть президент! Не говоря уже о министрах и главных врачах клиник. В общем, в головном немецком офисе справедливо рассудили, что русским будет хорошо с русским руководителем Lаrisа Аlехаnrоvnа Рiсhиginа. А бывший топ для начала будет её ежеквартальные отчёты переводить с русского на немецкий. Английский Лариса с грехом пополам освоила, а вот язык Шиллера и Гёте ей пока не давался ни в какую. Да, слава богу, высококлассных переводчиков всё ещё куда больше, чем высококлассных купцов, умеющих впарить фирму́ в век поголовной доступности куда более дешёвых аналогов, заполонивших конкретный сегмент рынка.

Тогда, когда полуголодная (в данном случае «полуголодная» – отнюдь не фигура речи) Лариса Пичугина купила себе дублёнку и торжественно уволилась из больницы, ей было двадцать семь, в нашем (или всё-таки вашем?) городе она держалась из последних сил, потому что, в отличие от той же Заруцкой, была родом из глухой провинции. После интернатуры, оказавшись с распределением, но без места в общежитии, пополам с соседкой с трудом тянула крохотную страшненькую дыру на окраине, и идти ей, в случае полного и окончательного провала, было некуда. Кроме больницы, где рано или поздно заметят, что ты тут тусуешься. И не то чтобы манной каши жалко, но у каждого гражданского должно быть койко-место для ночлега под крышей дома хотя бы временно своего. А не то не гражданин он, а бомж. Лицо без определённого места жительства. Софье Константиновне родители не очень помогали, не от жадности, разумеется, а потому как не сильно чем-то могли помочь – ну, не магнаты, бывает. Не «аппарат», не народные артисты, не полковники, руководящие отделом по борьбе с организованной преступностью, не «короли бензоколонок» и не владельцы заводов, газет, пароходов. Обычные простые хорошие родители. Не то учитель и инженер, не то инженер и учитель. Такое случается в жизни – обычные простые хорошие родители – куда чаще, чем в кино, в книгах и даже в помойных бестселлерах а-ля «Меня мама никогда не любила, она мне как-то раз заграничную юбчонку не купила!». Гораздо чаще, чем полагают современно ориентированные психологи, в обычных простых хороших семьях вырастают обычные простые хорошие люди. К тому же порою куда успешнее рождённых в семьях магнатов. Во всяком случае, большинство друзей, приятелей и знакомых автора – хороших, успешных и даже богатых людей – выросло именно в таких семьях не то учителей, не то инженеров. Но в любом случае – возвращаясь к нашим девушкам, – Софье в случае полнейшего финансового краха, когда даже последний рубль, нечаянно вывалившийся из-за подкладки студенческого ещё пальто, потрачен... На что сейчас можно потратить рубль?... Просто – потрачен. Да. Софье в случае полнейшего финансового краха, когда даже последний рубль, нечаянно вывалившийся из-за подкладки студенческого ещё пальто, потрачен и квартирная хозяйка выгнала и подала в суд, было куда пойти – под крышу родительского дома. Там всегда была ждущая её постель, открытый для неё холодильник и добрые, понимающие все аспекты труда интеллигентов вроде учителей, инженеров и врачей мама с папой. А вот у Ларисы всё было совсем иначе.

Она родилась в настолько мелком уездном городишке, что иное село больше. У Ларисы не было папы, была трудолюбивая, безалаберная, охочая до половой любви мама. Двое младших – сестрёнка и братик, – тоже не знавшие отца, а только добрую мягкую маму и добрую строгую старшую сестру, которых они беззаветно любили, а на сестру – так чуть не молились вслед за матерью. Почему «Лариска такая умная»? – она понятия не имела. Сама она работала в уездном универмаге, где ничего, кроме драповых сапог и резиновых пальто, не было. Простите, я заметила, что существительные с прилагательными предыдущего предложения не на тех, на ком следует, «поженились». И сразу же вспомнила фильм «Дежавю»:

– Тефтель с рисом, котлета с картошкой.

– Мне тефтель с картошкой.

– Тефтель с рисом! Котлета с картошкой! – как энкавэдешник на допросе, цедит официант советского общепита на американского мафиози, считающего себя в очередном эпизоде амнезии профессором-энтомологом, следующим на Суматру.

– Тефтель с рисом, котлета с картошкой, несите, – примирительно говорит «красному» официанту настоящий профессор-энтомолог одесского университета. – Не спорьте! – тихо шепчет он мнимому коллеге. – Поменяемся.

– Нет! Менять нельзя! Тефтель с рисом! Котлета с картошкой! – уже чуть не доставая наган, чеканит официант-энкавэдешник.

«А где, бишь, мой рассказ несвязный?»[7] Нет, не в Одессе пыльной, где Александр Сергеевич Пушкин боролся с саранчой, а там, в российской грязной глубинке, где мама Ларисы Пичугиной работала посреди драповых пальто и резиновых сапог. И совершенно непонятно было, на что их менять, потому что подобные монстры висели и стояли по всей стране, где всё было на благо человека и всё было во имя человека. И никому, говоря честно и откровенно, нужны не были. Не понимаю, почему какой-нибудь пафосный скульптор до сих пор не изваял гигантский памятник драповому пальто в резиновых сапогах?! На это можно было бы откусить значительную часть годового бюджета министерства культуры нашей страны, где в уездах, честно говоря, мало что изменилось, кроме ассортимента универмагов, в которых женщины, подобные маме Ларисы Пичугиной, до сих пор не могут позволить себе отовариваться.

Лариса тем не менее маму любила. И мама любила Ларису. Любила и где-то даже боготворила. А уж когда Лариса закончила десятилетку с золотой медалью... Медалью, полученной тут чуть не впервые за всю историю существования ветхой школы... Затем сама поехала в большой город и сама поступила в медицинский институт... Мама стала считать Лариску богоподобной. Врачи больших городов рисовались маме сытыми, гладкими, как тюлени, и все как один – богатыми.

– Ну вот! Будет теперь, кому мне деток помочь поднять, да и самой на старости лет не зубы старые пережёвывать, – говорила Ларисина мама соседкам.

Лариска училась, глотая порой голодные слёзы, на отлично. Строила из себя в редкие приезды домой городскую даму (не без этого, сами, что ли, молодыми дураками не были?). А на вопрос: «Чего такая тощая?» – отвечала: «Так модно! Специально на диете сижу!».

Мать очень старшей дочерью гордилась. Похвальные листы с первого по десятый класс были развешаны по стенам малогабаритной квартирки в двухэтажном – не пойми из чего сделанном – домике. Нет, не собственном, а государственном. В общем, кто с уездным бытом знаком – тот в курсе. А кто в нашем прекрасном «Дефолт-сити» родился в эру сникерсов – тому и не объяснишь.

Когда Лариска закончила институт и невероятными – ох, лучше вам и не знать – путями не только получила офтальмологию, но и осталась при больнице в небольшом, но всё-таки ближайшем городе-спутнике большого города, мать ожидала наступления эпохи вспомоществования от дочери-доктора.

«Светка с Алёшкой растут. Жрать хотят всякое и тряпок модных, благо сейчас всё есть, кроме денег. Не могла бы ты, Ларисушка, высылать нам хоть небольшую часть своей зарплаты, а то совсем у нас тут плохо. В общем, у нас всё хорошо, Светка ничего по дому делать не хочет, только по вечерам на скамейке сидит с подружками. Лёшка связался с поселковыми и каждый вечер стоит под магазином, пьёт пиво и плюётся. Так что ты, если можешь, приезжай и повлияй. У Тоньки Самокрутовой дочь в Москве маникюршей, каждый месяц матери деньги шлёт. А я всем хвастаюсь, что ты у меня глазной доктор, а не какая-то там... стрелки на чужих вонючих копытах подрезать. Любим тебя и ждём. Твои мама, Светка и Алёшка...».

И что должна была ответить Лариса Пичугина любимой матери? Что «зарплаты» в интернатуре на один маникюр не хватит, что Лариса, увы, санитаркой теперь уже не может подрабатывать, потому что врач, и то магазины по ночам моет, то рефераты лентяям за копейки пишет, то... Ох, мама, мама! Лучше тебе ничего этого не знать. Приехать и повлиять?.. Ага. Хорошо бы. Да только на билет туда-обратно столько уйдёт, что на влияние сил уже не останется. Только на повыть в подушку.

В общем, некуда было Ларисе в случае окончательного фиаско, в отличие от Софьи, идти. Уж во всяком случае, не в уездный город возвращаться, иначе зачем всё это было? И светлый ум, и неожиданные для «выблядка» способности? И шесть лет института, и годы интернатуры – на одной энергии юности, макаронах с гречкой и кефиром, в трепетно оберегаемых тряпках китайского происхождения, на вере в свет в конце этого бесконечного беспросветного тоннеля на фоне открыточных видов нашего (вашего?) города. Просто О’Генри какой-то, хоть волком вой! Но волком-то вой. А рассказ «Меблированная комната» не читай. Не читай! И даже не вспоминай! О-о-о!!! Опять!..

Нет. Вечное «нет». Пять месяцев беспрестанных поисков, и всё напрасно... Он любил её сильнее всех и давно искал её. Он был уверен, что после её исчезновения из дому этот большой, опоясанный водою город прячет её где-то, но город – как необъятное пространство зыбучего песка, те песчинки, что вчера ещё были на виду, завтра затянет илом и тиной...

...Взлёт надежды отнял у него последние силы. Он сидел, тупо уставившись на жёлтый, шипящий рожок. Потом подошёл к кровати и стал разбирать простыни на полосы. Перочинным ножом он крепко законопатил ими двери и окна. Когда всё было готово, он потушил свет, открыл газ и благополучно растянулся на постели.

В этот вечер была очередь миссис Маккуль идти за пивом. Она и сходила и теперь сидела с миссис Пурди в одном из тех подземелий, где собираются квартирные хозяйки и где червь если и умирает, то редко[8].

– Сдала я сегодня мою комнату на третьем этаже, ту, что окнами во двор, – сказала миссис Пурди поверх целой чашки пены. – Снял какой-то молодой человек. Он уже два часа как лёг спать.

– Да что вы, миссис Пурди, неужто сдали? – сказала миссис Маккуль, сопя от восхищения. – Прямо чудо, как вы умеете сдавать такие комнаты. И как же вы, сказали ему или нет? – закончила она хриплым таинственным шёпотом.

– Меблированные комнаты, – сказала миссис Пурди на самых меховых своих нотах, – для того и существуют, чтобы их сдавать. Я ему ничего не сказала, миссис Маккуль.

– И правильно сделали, миссис Пурди: чем же нам и жить, как не сдачей комнат. Вы, прямо скажу, деловая женщина. Ведь есть которые нипочём не снимут комнату, скажи им только, что в ней человек покончил с собой, да ещё на кровати.

– Ваша правда, жить всем нужно, – заметила миссис Пурди.

– Нужно, миссис Пурди, ох как нужно! Сегодня как раз неделя, что я вам помогала обмывать покойницу. А хорошенькая была какая, и чего ей понадобилось травить себя газом, личико такое милое у неё было, миссис Пурди.

– Пожалуй, что и хорошенькая, – сказала миссис Пурди, соглашаясь, но не без критики, – только вот родинка эта на левом виске её портила. Наливайте себе ещё, миссис Маккуль.

«Ну уж нет, фигушки! Не дождётесь! Я не песчинка и не плохонькая актрисулька, в поисках ангажемента бросившая хорошего возлюбленного. У меня нет никакого возлюбленного, зато трое за спиной и отступать из большого города некуда! Хватит ныть и прокручивать про себя О’Генри! А уж если и прокручивать, то что-нибудь жизнерадостное! Вот, например, «Рождение ньюйоркца»! Да! И я выживу! И буду веселиться и размахивать кулаками, а не киснуть и умирать, оставляя после себя ненужный никому запах резеды! Марш-марш бегом узнавать, где толковые курсы маникюра-педикюра. И вообще! Моя квартирная хозяйка не какая-то сволочь и как-то раз даже согласилась два месяца подождать с оплатой. Так что нечего сопли распускать!» – думала Лариса Александровна Пичугина, топая на очередное сборище в конференц-зале, где очередной коммивояжёр не то от фармакологии, не то от медицинской техники должен был провести презентацию для врачей. Ознакомить их, так сказать, с новинками, которыми конкретно их больница в ближайшее время не прибарахлится. Ну да администрация никогда не против подобных странствующих продавцов, потому что они щедро делятся с сирым больничным миром брендированными ручками, разноцветными проспектами, бумагой, блокнотиками и прочим «индейским» товаром.

Торговый представитель распинался, врачи вяло слушали, периодически задавая вопросы, вызывающие у плохонького оратора ступор. В общем, никудышный был представитель. В конце он, правда, сказал, что им в представительство вот этой самой такой заслуженной перед офтальмологией фирмы требуется, очень требуется человек с медицинским образованием. В идеале – врач-офтальмолог. Доктора презрительно попереглядывались – те ещё снобы. Чтобы врач – да в торгаши подался? Никогда! В общем, он оставит визитки, если вдруг вы, или ваши знакомые, или знакомые ваших знакомых... Добро пожаловать, будем рады! Совместительство? Увы и ах, полный рабочий день, постоянные командировки, знание компьютера, основных офисных программ, пользование электронной почтой и вообще Интернетом. Ну, разве что на испытательном сроке...

Лариса Александровна, будь у неё своя жилплощадь и хоть какой-то доход, возможно, тоже бы наслаждалась врачебным снобизмом. Но поскольку обслуживание доверчиво протянутой распаренной ноги с применением тонких офтальмологических хирургических навыков было ещё дальше от её знаний и умений, то... Она позвонила и явилась на собеседование. Собеседовала с ней парочка молодых коней, явно свысока своих отглаженных офисных костюмчиков над ней издевавшихся. Как ей показалось. На самом деле они не издевались, просто Лариса Александровна в то время была очень далека от особенностей бессмысленности офисного языка. Они спрашивали её, к примеру, такое:

– Каковы ваши цели и задачи в нашей фирме?

– У меня нет никаких целей и задач в вашей фирме. Я хочу и умею работать, и мне нужны деньги. Это пока всё. А там посмотрим! – отвечала она этим идиотам.

– Есть ли у вас связи в министерских кругах или какие-то другие личные ресурсы?

– Ребята, я не знаю, к чему этот странный допрос, – отвечала Лариса, тогда почти ещё чистая душа. – Но вот тот попрыгун, что был в нашей больнице, сказал, что вам очень нужен человек с медицинским образованием, в идеале – офтальмолог. Перед вами требуемый идеал – сертифицированный офтальмолог. Вам нужен сотрудник? Вот она я. Не нужен – нечего комедию ломать, тратить своё и моё время. И должна предупредить – компьютером я владею постольку-поскольку, но раз уж и вы освоили эти премудрости, то, полагаю, и у меня это много времени не займёт. Итак, да – да. Нет – нет. – Лариса поднялась из мягкого кресла, целый ряд которых стоял вокруг красивого овального стола. Парни недоумённо переглянулись, пытаясь мысленно перевести эти такие простые и доходчивые русские слова на свой офисный язык и сформулировать для себя цели и задачи Ларисиной речи. Пока у них происходила перезагрузка, лишившая их на некоторое время вербальной функции, в кабинет вошёл подтянутый дядя и с сильным акцентом, ломано, но на человеческом языке заговорил:

– Ларисса, я хер Такой-То, топ-менеджер представительство фирмы в Россия. Вы нам подойти!

– Пичугина. Я врач-офтальмолог, но ваших двоих из ларца, одинаковых с лица, я уже предупредила, что с компьютером у меня пока не очень.

– Я слышать! – сказал хер, чем очень удивил Ларису, действительно тогда очень далёкую от атмосферы, интерьеров и компьютеров офисного мира. И не обратившую внимания на четыре чёрные коробочки, развешенные под самым потолком по углам переговорной.

– И во время испытательного срока я бы хотела совмещать работу у вас с работой в больнице. Если я вам не подойду, мне будет куда отступать! – напустилась на чистенького подтянутого немца Лариса, которой отступать было некуда.

– Да, пож-жалуйста! – тщательно проговорил он. – Это разумно! Мне нравится ваш умный ход. Подход. Тем более что зар-работная плата испытательного срока мала. Пройдёмте ко мне в кабинет. Василий, – чопорно, но привычно обратился он к одному из горе-переговорщиков. – Прошу вас принесть нам с Лариса две чашка кофе, спас-сибо!

Узнав в кабинете «главаря», что жалованье в первые два месяца – именно таковой продолжительности предполагался испытательный срок – «присс-корб-но мала» – триста долларов, Пичугина чуть не завопила от счастья. Да это же целое состояние! Можно найти пристойное жилище за сто пятьдесят (тогда ещё было можно), на пятьдесят питаться и стольник отправлять «твоим маме, Светке и Алёшке».

Чем эта авантюра закончилась – вам уже известно. Кроме компьютера, освоенного во всех тонкостях, включая программы баз данных, в рекордно короткие сроки, Лариса за счёт фирмы получила права и авто, принадлежащее фирме, в личное пользование. До того на встречи её возил водитель. Зарплата её выросла во много раз. В разы... Она снимала квартирку, чистенькую, отремонтированную, в приличном районе, хорошо одевалась, отменно питалась, делала маникюры-педикюры-причёски, потому что общение с людьми предполагало пристойный внешний вид, демонстрацию ухоженности. Работала, как ломовая лошадь, и регулярно отсылала деньги маме и Светке. Алёшка оказался толковым парнем, несмотря на пиво и юношеские бунты, и к настоящему моменту уже заканчивал университет. У него всё было в порядке. Во время учёбы он работал – и даже успел жениться на потомственной горожанке. По любви, по любви, а не из-за прописки, поднимите забрало. Жениться и заделать жизнерадостного здорового карапуза. Светка хотела красивой жизни, но учиться не хотела. Потому работала всё в том же универмаге, где прежде посреди драповых пальто и резиновых сапог восседала их мать. Теперь интерьер и товар были значительно богаче и разнообразнее и Светку вполне своей красивостью удовлетворяли. В последнее время сестричка стала добрее и благостнее, как и положено любой беременной. Да-да, глупая Светка понесла неизвестно от кого и, кажется, далеко не отходя не то от кассы, не то от старой скамейки покосившегося бревенчатого дома. «Продолжатель династии! – беззлобно хохотали старшая сестра с младшим братом. – Прокормим!».

Вам не кажется, что в общем и целом успешной истории о покорении Ларисой Александровной Пичугиной собственной судьбы и огней большого города чего-то не хватает? Вот и мне так показалось.

Отпраздновав своё тридцатилетие в гордом одиночестве (не потому, что некого пригласить, а потому, что так уж ею и было запланировано), она поняла, что ей не хватает семьи. Своей семьи. Мужа и троих детей. Она достала из хорошей сумки брендированный фирменный ежедневник для «комсостава» и, открыв его на завтрашней страничке, написала:

1. План на тридцать первый год: выйти замуж, родить первого ребёнка. Мальчика.

2. Перспективный план: в течение последующих двух лет родить ещё двоих. Девочку и потом ещё одного мальчика.

После чего, уверенно и спокойно чокнувшись с бутылкой дорогого шампанского, произнесла:

– За вас, Лариса Александровна Орлова!

С чего бы вдруг Пичугина назвала себя Орловой? С ума она, что ли, сошла? На неё это не похоже. К тому же раньше не сошла, теперь-то уж чего сходить? Или магия это офисная? Модный ныне... как его?.. ну, трусы на лампу вешать, чтобы на вас богатство обрушилось... Ранее ошибочно считали, что для этого надо хорошо соображать и много работать, а нынче доказано, что всё дело в трусах, надетых на лампу. Симорон, вот! «Симорон» это называется, а трусы надевать и прочее «колдунство» творить называется – «симоронить». Отложите эту книгу раскрытыми страницами вниз и срочно наденьте на лампу трусы! Свои, конечно же. Трусы мужа, даже если он у вас есть, не надо одевать на лампу. Во-первых, это не так пикантно, во-вторых, вы же хотите, чтобы богатство обрушилось на вас, а не на вашего мужа. Нет, нет и нет. Наша Лариса Александровна была для подобного слишком прагматична. Может, и не была бы, будь её дорога немного покомфортнее. Это ведь только при прочтении текста создаётся впечатление: «Vеni, vidi, viсi». Для тех же, кто понимает, какой тяжкий труд стоит между нищей девчонкой, пришедшей в офис на собеседование с двумя козлами, и тридцатилетней леди на топовой позиции, могущей обеспечить себе вполне достойное, по-настоящему средне классовое бытие, яснее ясного, что никаких «Пришёл, увидел, победил!» не было. Не бывает. И не будет. Полагаю, что и Цезарь, сообщая о победе над Фарнаком, сыном Митридата, при Целе в 47 году до Р. Х., лукаво кокетничал. А Лариса Пичугина – не Цезарь, а простая наша современница-соотечественница и вовсе не по кипарисовой аллее вприпрыжку неслась, овеваемая южным ветерком. А пёрла по бурелому далеко не самого человечного и уютного из мегаполисов. Так что если и была в ней прежде вера, что звуками шаманского бубна, магическими письменами или запусканием веночков на Ивана Купалу можно привлечь сокола ясноглазого или какого-нибудь редкого царя пернатых, занесённого в Красную книгу, то давно сплыла. Лариса Александровна Пичугина в силу выработавшейся за последние пять лет привычки просто записала пункты бизнес-плана, стратегическим направлением которого являлась разработка проекта «Олег Орлов».

Олег не был олигархическим чиновником, подмигнувшим ей на одной из корпоративных вечеринок по случаю открытия новой больницы, стоившей государству тридцати с гаком миллионов евро. Конечно же, реальная стоимость больницы была куда ниже, но бумага всё стерпит, аудит всё съест, а что не съест – тем ни разу не подавится. Реставрация двухэтажного бревенчатого здания и приведение газона в божеский вид тоже не может стоить шесть миллионов долларов. Не может! Но стоит. Если бревенчатое здание именуется в официальных документах «домом-музеем» какого-нибудь великого русского писателя, например. А на что потом хатку в Сардинии купил министр не то строительства, не то культуры, не то культурного строительства – это народонаселению знать не обязательно, а то у народонаселения начнётся несварение желудка, и оно, народонаселение, перестанет с должным пиететом относиться... Нет, увы, не к министрам. А к памятникам.

Вернёмся к Ларисе и Олегу. Ларисе не нужен был потёртый боевой конь с большими деньгами. Потому что она успела понять, что подобные товарищи, как правило, уже имеют жён, детей и кучу других проблем. И к тому же жадны, как Плюшкин. Её приятельница – из недавних – была замужем за очень богатым дядей, проживала в особняке, но когда речь зашла о необходимости срочной операции на сосудах глазного дна, дядя всё выбил бесплатно. Чуть ли не благотворительный фонд оплачивал его супруге всё лечение. Не говоря уже о том, что, помимо видимых миру тряпок и сумок, держал он супружницу в чёрном теле, при этом нимало не экономя на девицах «из сопровождения». Нет, спасибо, не надо. «Отработанный материал» эффективного менеджера мало интересует. Кроме того, Ларису, как человека, любившего подготовить любую презентацию, любое предложение и любое обоснование безупречно, интересовал такой немаловажный в данном случае аспект, как чувство (далее в договоре именуемое «Любовью»... Извините, автор не удержался от мелкого ехидства.).

И вот три месяца назад, ровно за квартал до её тридцатилетия, в офис пришёл соискатель. Собеседовала с ним лично Лариса. Потому что прежних двух «говорящих пиджаков» – коммерческого директора и руководителя отдела комплексных проектов – уволила. Первого в связи с профнепригодностью и склонностью слишком часто и слишком уж нагло запускать руку в корпоративный карман, а второго – за ненадобностью. Уж что-что, а дельную спецификацию оборудования на какой угодно крупный офтальмологический центр – от операционных столов до последнего ватного шарика – и толковые ребята из субподрядчиков собьют с помощью сервисных инженеров и её лично, с учётом пожеланий главных врачей и владельцев. Головной офис дал ей полный карт-бланш на подобного рода решения на вверенной ей территории. Бухгалтер у неё была крепкая, да пара прочих человечков верных и дрессированных. Справлялись. Но всё-таки требовались ещё кадры разумные, многофункциональные. И ещё собеседовала Лариса Александровна лично, потому что была, в отличие от привыкшего всё делегировать немца, простой крестьянской бабой, мясо на рынке рассматривающей, обнюхивающей, трогающей, переворачивающей и покупающей самостоятельно.

Но на заявленную вакансию приходило всё не то, не то и не то! Претенденты оттарабанивали свои уже прежде присланные резюме чуть ли не слово в слово, начиная с победы в трёхлетнем возрасте в конкурсе детского рисунка и заканчивая «опытом работы в крупном торговом представительстве». Или банке. Или салоне по продаже автомобилей. Вслед за этим, без пауз, они вываливали на Ларису, что честолюбивы, амбициозны, но умеют работать в команде, целей и задач у них – хоть попой жуй (они, конечно же, говорили не так, но именно так думала про себя Лариса во время их выступлений). Компьютер все знали на уровне программистов (опять же – со слов, позже оказывалось, что далеко не все даже папки умеют в почтовой программе создавать), все были усидчивы, внимательны и сверхготовы к зарубежным командировкам. Хотели социальный пакет, машину и карьерного роста (ага, и каждому – по личной секретарше и по пакетику привилегированных акций УралСиба, отчего нет?). Тьфу!

Народу в нашем современном городе куда больше, чем продавщиц в Нью-Йорке О’Генри, а толковых, грамотных сообразительных кадров не подобрать. Парадокс!

Время шло, Лариса всё отфутболивала и отфутболивала претендентов, иногда принимая их на нефиксированный испытательный срок, который определяла сама. Редко кто держался больше месяца. Месяц – самое время, чтобы определить и уровень, и потенциал. Представительство компании, при всей его экономической эффективности, было достаточно малокадровым, лишь на офисных инженерах никто не экономил, периодически отсылая их на учёбу в Европы и Америки. Фирма с более чем столетней историей не только делала деньги, но и держала марку, позволяющую делать деньги. Ларисе нужен был, чёрт возьми, просто эффективный «продажник». Без прыщей на роже, не с сальными волосами, хотя бы с одним-единственным приличным костюмом, с высшим образованием – о да! – в идеале профильным! Он должен был уметь держать себя в обществе, вести переговоры, не напиваясь во время оных, но и принимая рюмку-другую, чтобы быть «своим». Он должен не синеть во время беседы с министром или главным врачом специфической ведомственной больницы с генеральскими погонами, но и не кривиться на простого интерна из центральной районной больницы уезда Малые Бодуны. Идеальный мимикрант, не теряющий своей сути. Обаятельный, работоспособный человек с мозгами. Умеющий считать в уме и, желательно, быстро. Знающий, где прогнуться, а где настоять на своём. С отличной памятью и способностью схватывать информацию на лету и, молниеносно её переварив, надолго встраивать в нейроны.

Такому контора была готова платить. Потому что лучше достойно платить одному, чем в три раза больше (по совокупности) кучке недостойных бездельников. Одну такую безголовую халявщицу Лариса недавно с треском уволила. Она чуть не завалила министерский тендер! Пичугина с утра поговорила с головным офисом и попросила прислать лицензии на оборудование, затем унеслась на совещание, оставив эту девицу у факса в своём кабинете, дожидаться. Мало того что девица не знала элементарного английского (хотя на собеседовании уверяла, что во всех его вариантах как рыба в воде), мало того что она понятия не имела, как обращаться с факсом (хотя на том же собеседовании клялась, что она богиня офисной техники и серверы почтенно склоняются, завидев её), так она ещё, вместо того чтобы позвать хотя бы секретаршу, просто тупо всё выключила! Ох, если бы Лариса Александровна отключила мобильный... Что она и собиралась, к слову, сделать, поскольку была... нет, не в салоне красоты... у одного из потенциальных клиентов на совещании. Но не выключила, слава богам! Потому что клиент пока потенциальный, а в уверенный выигрыш грядущего конкурса Пичугина вложила чёрт знает сколько усилий и нервных клеток! И бонус там заложен не только её, а и всех сотрудников российского представительства.

Или вот другого горе-работничка турнула. Всего-то надо было заказать рекламные материалы. Найти дизайнера и полиграфию. Лариса Александровна улетела в командировку и позволила пареньку действовать самостоятельно. Что в итоге? Какой-то карикатурный глаз с потрескавшимися сосудами, как из мультфильмов-страшилок, и где-то сбоку от него – крохотное изображение операционного микроскопа прославленной фирмы с железобетонной репутацией.

– Вы ничего не понимаете в дизайне! В живописи! В коллажах! – орал увольняемый обиженный хлопчик средних лет.

– Ага, а заодно ещё и в качестве полиграфии. На такой туалетной бумажке даже уважающий себя мелкооптовый торговец китайскими презервативами объявление не напечатает. От вас требовалось всего лишь воспользоваться старыми контактами и принятым в корпорации стилем оформления рекламных материалов. Вы и на это не сподобились, да и счета-фактуры наверняка левые. У друзей в подвале печатали на матричном принтере? – Лариса Александровна брезгливо провела пальчиком по листовке. Шрифт поплыл вслед за пальцем, оставляя мутную дорожку.

– Это уже всем надоело. Это консервативно! Пора провести ребрендинг! – не замечая обвинений в мелком хищении, горделиво подбоченился «будущий гений пиара».

В общем, все как один были «со своим ви-и-идением» и очень хотели таскать по-мелкому, а не по-крупному за-ра-ба-ты-вать.

Автор помнит, помнит... Олег Орлов.

Просто мысли и чувства описываемого сейчас персонажа так понятны автору, что он не смог ограничиться простой контекстной ремаркой. Поверьте, это и так лишь одна тысячная доля того, что могла бы сказать по данному поводу Лариса Александровна. Да и не только она. Иногда так хочется вот просто взять и как... поправить что-нибудь уже в этой чёртовой «консерватории», отвечающей за кадровый вопрос, раз и навсегда! Только непонятно, с какого конца рыбы начинать... Так что лучше продолжим.

И тут вдруг посреди этого кромешного «бездорожья и разгильдяйства» – является молодой парень. Благообразной славянской внешности, с гладкой кожей и в чистой глаженой рубашке. Пришёл, присел нормально – не на краешек стула (о, из таких «просителей» частенько получаются самые отъявленные мелкие воришки), но и не развалясь по самые локти, нога на ногу (а такие «вальяжные баре» редко бывают смелыми и инициативными). Не частил, но и пауз драматических, чтобы что-то там подчеркнуть, не делал. Говорил просто, ясно, размеренно и, главное, простым человеческим языком. Закончил биофак университета. Поступил в аспирантуру, закончил. Ассистент кафедры. С оборудованием фирмы столкнулся вплотную при выполнении кандидатской диссертации и как минимум одну из линеек продукции знает не понаслышке. На сегодня. Но завтра-послезавтра готов выучить всё остальное. То, с чем работал, даже сам ремонтировал, потому что университет нового не закупал, а только кем-то списанное, так что сервисного обслуживания не предполагалось, сами понимаете. Удивительно, но на кафедре были и есть даже дореволюционные – представляете?! – самые обыкновенные бинокулярные микроскопы вашей фирмы. Работают! Порой лучше современных, ей-богу!.. Чего хочет? Да того же, чего и все. Денег хочет. Пока в аспирантуре учился, общежитие ещё как-то руководитель для него выбивал. А как ассистентом стал – попёрли. Он не коренной, а понаехавший. Возвращаться домой ему не то чтобы не хочется, но особо некуда. В его родном селении кандидаты биологических наук, специализирующиеся на сравнительной гистологии органов зрения у высших млекопитающих и приматов, никому на репродуктивный мужской орган не нужны. Ну, а если совсем честно – то и не хочется. Не для того он тут голодал, как Ломоносов, чтобы назад, в деревню, в глушь, в Саратов, к тётке! Да-да, к тётке, потому что мать рано умерла, а отец его материной сестре сдал да и исчез с концами. Да какая жалость, что вы? Ещё в детстве давилку на жалость отдавили. К тому же брат двоюродный – считай, родной – тоже сейчас здесь, учится. Так что жалости не надо, а денег – как раз наоборот. Работал, работаю и буду работать. Ни в студенчестве, ни в аспирантуре ничем не гнушался. Но хотелось бы у вас в компании, потому что мне это ближе, чем таблетками или автомобилями торговать. Да и к тому же хотел бы совмещать, потому что слишком уж тяжко далась эта учёная степень. Да и должность ассистента – тоже не легко. Памятник старенькому научному руководителю когда-нибудь воздвигну. Нерукотворный. Нет, не жалко... Он сам рукотворный не хочет, хочет, чтобы его пепел кинули в окиян-море к его любимым высшим млекопитающим китам и дельфинам, потому что справедливо полагает их куда умнее и человечнее людей. Смеюсь? А что, плакать? Компьютер? Соображаю. Интернет? Ну, а как я на вашу вакансию вышел? Английский? Средненький, но если надо – через полгода запою, как птица. Словарный запас у меня большой, потому что литературу к диссертации самостоятельно переводил до рези в глаза и шума в ушах, на переводчиков денег не было. А и были бы – нашёл бы более разумное применение. Как бы я к тому же проверил – качественно перевели или туфту мне нагнали? Так что лексика есть, а произношение в пределах допустимого, как говорится. Но я быстро учусь. Права?.. Есть. Но опыта опять же нет, кроме дополнительных часов с инструктором перед экзаменом в ГАИ. Я, знаете ли, очень не люблю публичных фиаско, потому на все эти «тронуться в обледенелую горку, не заглохнув без ручника», на все эти пируэты задом у научного руководителя занял. И инструктору за дополнительные часы передал... Нет, не принципиальный. Просто тогда в гаишных рядах была какая-то грандиозная чистка, и нам сказали, что никаких поборов. Не потому, что не хотят, а потому, что нельзя. Показательные экзамены! Так что теорию я сам наизусть выучил, любого таксиста уделаю, а за отработку практических навыков пришлось заплатить... Опыта продаж не имею. Никакого. Врать не буду... Ой, нет, постойте! Как-то грузчиком, ещё в институте, работал на хлебо-булочном комбинате, так целую машину хлеба с водителем налево толканули, потому что она какая-то лишняя оказалась и экспедитор велел избавиться. Деньги на троих поделили... Ну, смешливый я, да, смешливый. Выпить? Могу. Остановиться? А разве хоть кто-то может пить безостановочно? Такого отряда ещё биология не знает. Вроде всё, что мог, рассказал без утайки. Вы меня извините, мне пора. Я ещё в зоопарке сейчас подрабатываю. Не бог весть что, но если вы мне работы не дадите, то имеющуюся терять очень не хотелось бы. Семьсот долларов на испытательном сроке?! Спасибо. Когда приступать?..

Лариса Александровна ещё с полчаса после его ухода не могла прийти в себя. Так он ей понравился. Она одёргивала разбушевавшуюся фантазию. Олег Орлов может оказаться неспособен к этой работе. Может? Может. Не надо путать личную симпатию с пользой общего дела. Не надо? Не надо!

Олег Орлов оказался более чем способен. Через два месяца он вёл телефонные переговоры с ирландским представительством, параллельно сбивая прайс на всю спецификацию в экселе. У него могло быть открыто сразу пятнадцать окон на разнообразных сайтах, и он безошибочно выдёргивал только нужную информацию. Все визитки были разложены у него по степени приоритетности, все бумаги и бесконечные распухшие папки приведены в порядок. Оригиналы лицензий даже на самое редко покупаемое оборудование были под рукой – на случай «если». Он был обаятелен. Смешлив, когда надо. Серьёзен, если ситуация того требовала. Сыпал цитатами из классиков, общаясь с «грибоедовыми», и знал множество анекдотов на случай общения с разного рода «никитсергеичами», как он сам их прозвал. Виртуозно давал взятки, причём ровно так, как того требовал «психологический портрет». Лариса Александровна просто любовалась и отдыхала, отдыхала и любовалась. Олег был молод, полон сил, честолюбив и нацелен на успех по всем фронтам (но не с наскоку, а в результате длительных и упорных трудов) – да, именно такие понаехавшие в итоге властвуют престольными городами. Что правда, он был влюбчив, как мартовский кот, да и ещё – о ужас! – писал стишки. Стишки Лариса Александровна не любила, особенно рифмы о любовном томлении. А в Олега Орлова влюбилась сама. Справедливо рассудив, что никуда он не денется, раз до двадцати пяти никуда не делся. Она ещё немного выждала оформления интуитивной правильности задуманного в безвозвратную формулировку принятого решения. Что, собственно говоря, и осуществила с помощью ручки, ежедневника и бокала шампанского в день своего тридцатилетия.

Что? Она же на пять лет старше? Ой, я вас умоляю!

С кафедры Орлов уволился. Слишком много времени отнимала работа в фирме, да и не стоила кафедральная игра свеч. Выше доцента не прыгнешь, хоть самый длинный шест разыщи, слишком уж крутой университет. Да и удовольствие ниже среднего. Азарт бизнеса оказался увлекательнее азарта научного. Да и ценят в живом деле личные качества чаще и выше, чем посреди академических аудиторий.

Таким образом Олег Орлов стал свободнее, а его патронесса стала последовательно реализовывать свой план.

То: «Олег, давайте пообедаем вместе». Он с радостью. Сидит, жуёт и, не затыкаясь, болтает о текущем проекте или текущей же «любви всей жизни», частенько вперемешку, но сперва о проекте. Лариса Александровна слушает, кофеёк попивает и советы мудрые даёт. И на предмет проекта, и на предмет любви, частенько вперемешку, но в основном о любви, находя где достоинства, где недостатки – в общем, объективность, объективность и ещё раз объективность!

То: «Олег, у меня билет лишний в театр, подруга заболела, пойдёмте». Какой же джентльмен шефиню в театр не сопроводит? Зачем цветы принёс?.. Ну, Лариса Александровна, я же всё-таки мужчина. Театр... «Уже синеет вечер синий, пора нам в оперу скорей, там упоительный Россини...»[9] Я подумал, вам будет приятно. Вам приятно?! Я очень рад! И мне приятно, что вам приятно. Чудесная, чудесная постановка! Мне всегда нравилась именно эта версия. Вы знаете, Лариса Александровна, что декорации эти выполнены Ильёй Глазуновым?.. Перестаньте, какая там эрудиция. Так, нахватался по верхам. Вы настаиваете, что эрудиция? Ну, я не могу спорить с вами, эрудит так эрудит. Как скажете!.. Нет-нет, что вы! Какая начальница? Сегодня вечером вы совершенно очаровательная женщина! Вам очень идёт это платье! Как жаль, что у нас в офисе такой строгий дресс-код! У вас очень красивая спина. Нет, ну что вы! Не только спина. И волосы у вас чудесные. Такие густые и гладкие!.. И улыбка. И губы. Вся скульптура черт лица!.. Позвольте, я вас провожу... Вы хотите прогуляться по набережной? С удовольствием!!! Такой прекрасный вечер. Позвольте, я вас всё-таки провожу!.. На чашку кофе? А можно? Да-да, вы сами приглашаете. Но вы не подумайте, что я...

Ха! Это был перспективный план, а не план на одноразовый секс. Так что Олег попил кофе – и был вежливо отправлен восвояси, хотя уже успел себе намечтать сегодняшний вечер, и дома, по горячим следам, написал сублимирующий стишок. Что-то типа «вечер-плечи, спина-луна, и я один, и ты одна, с тобой и кофе аромат эякуляции стократ приятней. Тем ты и занятней, чем юной девы тонкий стан, парам-парам, Олег – баран!». Надо признать, Орлов был достаточно самоироничен, не отнять. И разве есть хоть один мало-мальски разумный человек, который не относился бы с иронией в первую очередь к самому себе?

И вот уже он сам, краснея, приглашает Ларису Александровну в ресторан... Не откажусь, конечно же! Олег, вы очень интересный собеседник и элегантный спутник. Почему я должна отказываться от приглашения сходить с вами в ресторан? Я так давно не была в ресторане... с мужчиной. С красивым мужчиной...

А то и: «Олег, через неделю мы едем в командировку в Краснодар. Два дня работаем, день – на море. Люди мы, в конце концов, или агрегаты? Подготовьте все необходимые материалы по региону».

Полагаю, автору не стоит продолжать детализацию. Понятно, что случилось то, что должно было случиться. Кекс, секс и переход на «ты».

Перезнакомились с братьями, рассказали друг другу о себе всё, что можно. Съехались. Решили, что квартиру можно уже и купить. На имя Ларисы Александровны! Орлов сам настоял. Купить – и только потом оформить отношения. Он не альфонс! (Олег Орлов действительно вовсе не был альфонсом, а самым что ни на есть благородным мужем.) Известие о беременности он воспринял с радостью и немедля потащил (сам-сам!!!) мадемуазель Пичугину в ЗАГС подавать заявление на регистрацию брака.

Так что спустя полгода после своего тридцатилетия Лариса Александровна, находясь на четырнадцатой неделе нормально протекающей беременности, стала мадам Орловой. И тут же встала на учёт в самую обыкновенную женскую консультацию, прикреплённую к тому самому родильному дому, где трудилась Софья Константиновна Заруцкая.

Глава шестая. Производственная. о жизни, вселенной и вообще.

Хорошо писателям.

Лёгким росчерком пера, или не менее лёгкой пробежкой по клавиатуре – хотя это и не так романтично – они могут завернуть пространство в воронку и слить туда время за весь предыдущий хронологический «этаж». Никому не доставив неудобств. Включая соседей снизу. Потому что нет у нас никаких временных соседей снизу. А только подвалы памяти, культурные слои археологии и скелеты некультурных динозавров. А что ниже нас происходит в современности – никому неизвестно. Вот вы хоть раз задумывались о ядре своей планеты? Нет, не о его диаметре, помогающем сотруднице планетария уездной звёздной системы определить ваши координаты в Центуре и номер галактики в Спирали. А о том, что оно такое – ядро нашей планеты? Да-да, в школе учили, что там что-то очень горячее и жидкое. Предположительно. Теоретически. А кто туда добирался практически? Жюль Верн вон вообще редко когда со стула вставал, как и любой успешный писатель. Так что оно такое, ядро нашей планеты? Ядерный реактор? Маленькое солнце? Наше солнце или чьё-то солнце? И если наше, то почему мы ничего о нём не знаем? Впрочем, о «нашем» Солнце мы тоже знаем не так уж и много. А если не наше, то чьё? И знают ли они о нём хоть что-то? И как отличить верхний этаж от нижнего, если Земля круглая и вращается вокруг Солнца, и, значит, подвальные помещения Мельбурнского оперного театра с определённой периодичностью становятся выше смотровой площадки Эмпайр Стейт Билдинг. И что такое время, если его никто не видел, не осязал и не обонял, но мы все соотносим себя с ним и подсчитываем «сколько осталось», после того как «время ушло» или «время пришло», а уйти или прийти может только то, что имеет хотя бы ножки. Или распространяется, как волна, или характеризуется, как вещество... Короче, нет ножек – нет времени! И баста!

Лёгкой пробежкой по клавиатуре (ну вот, опять! – видимо, со временем это станет архаикой и будет восприниматься очередными людьми так же возвышенно, как воспринимается нами словосочетание «лёгким росчерком пера») я завершу этот бессмысленный псевдофилософский экзерсис. К чему мышам философия? А мы – мыши. Натурально, мыши и есть. Толстые глупые полёвки на бескрайнем поле Неведомого. И лучшее, что может делать любая полёвка, – собирать крохи с этого поля и нести в норку, чтобы разжевать и проглотить потом, если сразу всё впихнуть в себя не в состоянии. А не мечтать о расщеплении крупиц Неведомого до полного и окончательного Откровения о диетическом питании мышей. И не говорите, что «это – не жизнь!». Жизнь! И она, в отличие от времени, никуда не идёт. Просто всегда есть. С нами или без нас...

Вот к жизни и вернёмся.

К жизни Софьи Константиновны Заруцкой. Можно было бы написать «к жизни и работе», но поскольку всё включает в себя «всё», то разделять глупо. Уж если расщеплять до полной и окончательной подробности, как делают это славные физики во всяких Дубнах и Арзамасах-16, то пришлось бы писать «вернёмся к еде Софьи Константиновны Заруцкой» или «вернёмся к утреннему туалету Софьи Константиновны Заруцкой» и так далее. И это бы всех – и читателей, и уж тем более читателей-критиков – стало бы страшно раздражать. Они написали бы, что «произведение перегружено бессмысленным балластом слов, пестрит ненужной детализацией и утрачивает целостность». И были бы правы. Но кто скажет, что работы физиков-ядерщиков бессмысленны, а? То-то же и оно! А где логика? Почему тщательное перемалывание в одном случае вызывает недоумение, а в другом – схожем, подобном – восхищение и надежду (и огромные бюджетные затраты, не сопоставимые и близко с совокупными гонорарами всех писателей, включая Нобелевских лауреатов, за последние сто человеко-лет). Ну, раздолбает кто-то ещё один супер-квази-альфа-бета-гамма-хрю элементарнейшую из элементарных частиц до основания оснований самих основ. И что?! А там опять ещё одно Солнце! И оперный театр, похожий на очищенный фуд-дизайнером манго, стоит вверх ногами, и его подвал, освещаемый светилом, вознёсся выше разведённого в ночи Литейного моста...

Это, кстати, вовсе не мои мысли. Всё это думает Софья Константиновна Заруцкая, сидя в ординаторской на стуле и пытаясь собраться с духом после двухсуточного марафона жизни, работы и вообще.

Придя на работу чуть более сорока восьми часов назад, Софья Константиновна обнаружила, что совместно осмотренная с начмедом накануне Тарасова имеет все признаки отличной такой родовой деятельности и размягчённую и укороченную шейку матки. Вспомнили, кто такая Тарасова?.. Собирайте, собирайте раздробленное вами и не вами в целое, земляне-полёвки!.. В школе, где учился автор, учитель физкультуры частенько произносил вот такое: «Собирайтесь, детки, в кучу, я вас в чучу отчебучу! Не хотите, детки, в чучу – я вас в чачу отчебачу!» И жизнерадостно хохотал. Что бы это значило, и уж тем более по отношению к деткам, я и сейчас не знаю. А что до данного конкретного учителя физкультуры – то и тогда знала, что он идиот. А много позже узнала, что как ни собирай по зёрнышку, по крошке, как ни систематизируй знания по акушерству, оно такое порой отчебучит, таким кретином тебя выставит, что не знаешь, куда бежать. Или наоборот – бежать никуда не надо, потому как никаких операционных и инвазивных вмешательств вовсе не требуется.

Вот кто бы?! Кто бы из акушеров-гинекологов мог предположить, что беременная Тарасова из второй части третьей главы, с рубцовыми изменениями шейки матки, возникшими в результате множественных разнообразно залеченных (тут тебе и прижигание, и криовоздействие) эрозий, стимулируемая и фолликулином, и водорослей ламинарией в эту самую шейку матки в течение чуть не двух недель, после решения, принятого ех соnsilliиm, о родоразрешении её от бремени путём операции кесарева сечения из-за незрелости родовых путей и тенденции к переносу возьмёт да и войдёт в роды самостоятельно и гладко... Да любой из многоопытных акушеров-гинекологов мог бы такое предположить! И, сдвинув на затылок флазелиновый чепчик на манер капитана из «Особенностей национальной рыбалки», сказать:

– Наверное, попали куда-то!..

А куда попали и что из применяемых средств средств сработало – ламинария, простагландины, адреналин, испущенный надпочечниками Тарасовой, или эндорфин от приснившегося ей приятного, или ещё что ведомое и неведомое – наверняка ни один из многоопытных не скажет. Разве что отложит себе в сундук наблюдений за живой природой ещё одно эмпирическое знание. Чтобы, не слишком погружаясь в недра изучения патофизиологии, биохимии и прочих раздробленных дисциплин о целом, применять это в лечебной практике. А для погружения в механизмы существует наука. Практику, на самом деле, не опережающая, а лишь объясняющая вдогонку причины и следствия тех или иных событий. Точнее, пытающаяся объяснить.

Радостно постанывая, рысачила роженица Тарасова по отделению и показывала счастливую фигу интерну Виталию Александровичу на все его тексты об операции. Показывала, приговаривая: «На тебе дулю, купи себе трактор, а на сдачу – инвалидку!» И радостно хихикала.

– Софья Константиновна! – закричала фольклористка Тарасова, едва завидев доктора Заруцкую, вошедшую в обсервационное отделение (честно говоря, она там её с шести утра подкарауливала). – Хватает! Началось! Не надо кесарева!

– Виталий Александрович, вы посчитали схватки? – уточнила исполняющая обязанности у юного доктора.

– Ну, где-то...

– Я посчитала, – презрительно перебила его дежурная акушерка. – По пятнадцать-двадцать секунд раз в три-четыре минуты.

– Ого! Ну Тарасова, ну молодец!.. Воды не отходили?

– Стоят, – ответила сразу акушерка, хотя Софья Константиновна обращалась к интерну.

– На кресло. Переоденусь и приду. – Соня проследовала в кабинет Петра Валентиновича... В свой кабинет.

И да, действительно – о чудо! – прежде ригидные ткани цилиндрической длинной плотной шейки матки, с напрочь закрытым зевом, сегодня утром неожиданно превратились в укороченный мягкий конус, пропускающий кончик пальца.

– Переводите в родзал. Всё как обычно – клизма, три фона. – Софья Константиновна обращалась к Виталию Александровичу, прекрасно зная, что всё в лучшем виде выполнит акушерка. А он, бедолага, сейчас и понятия-то пока не имеет, что это за таинственные такие «три фона», но уже скоро-скоро будет знать, что это всего лишь фолликулин внутримышечно, аскорбинка и витамин В с глюкозой – по вене. Чтобы помочь тканям завершить начатое и поддержать энергетику клеток. Всего-то. И ещё – не сегодня-завтра – он узнает, что есть такие «грамотные» пациентки, что боятся этих фонов, неизвестно почему. Потому что подружка, мама и тётя Мотя сказали им, что «это плохо для ребёнка». А чем плоха для ребёнка дополнительная энергия и следова́я доза гормона, облегчающая ему же «бурение» родового канала тем, что способствует дополнительному размягчению тканей, – не сказали. Не потому, что утаили, а потому что не знают. Как можно знать о том, чего нет – в данном конкретном случае – Великого и Ужасного «плохо для ребёнка», – если мы о том, что есть, знаем не так уж и много, полёвки несчастные. Всё это Виталию Александровичу ещё предстоит научиться объяснять каждой. Каждой! И каждый раз сначала. Если он, конечно, не скурвится, как многие и многие, и не перейдёт на язык плохих работников сферы обслуживания, ярчайшим показательным образчиком которого является конструкция «вас много, а я один!». Врач – он тоже Учитель. И, приходящим первый ли раз, в десятый ли, – должен терпеливо и доступно объяснять элементарные вещи. Как объясняет просто и понятно своему сынишке-шестикласснику ядерный по самое «не могу» физик законы Ньютона и правило буравчика.

– А зачем клизма?! – испуганно-просительно стала заглядывать в глаза Софьи Константиновны Тарасова.

– Моя дорогая, я понимаю, что вы начитались новомодной литературы, где написано, что можно не бриться и не делать клизму. И это действительно так. Но я вас уверяю, что вам самой будет приятнее...

– А я сама уже побрилась, когда только начало подхватывать! – ни к месту хвастливо выступила роженица.

– Вот и молодец. Хотя зря. Вы же уже брились дома, перед поступлением сюда. Зачем провоцировать лишнее раздражение? Ну да ладно. Возвращаемся к клизме. Вам самой будет приятнее. Кроме того, клизма не только очищает, но и способствует дополнительной перистальтике кишечника. Что, в свою очередь, улучшает сокращение маточной мускулатуры и помогает вашему ребёнку с меньшими затратами его собственных усилий появиться на свет. У вас всё идёт как положено. Сердцебиение плода ясное, ритмичное. Регулярная родовая деятельность. Сроки все уже вышли и так далее. Клизма нежелательна только в случае преждевременных родов, стремительных родов и тому подобного. В вашем случае – она не противопоказана. Скорее – наоборот. Поможем маточной мускулатуре и плоду. Но выбор, в любом случае, за вами. От акушерок не убудет. Ну, разве что пару дополнительных одноразовых пелёнок.

Дежурная многозначительно хмыкнула.

– У нас как-то цыганка рожала. Три кучи за первую потугу навалила, да такие, что ой!..

– Лена!

– Что Лена, Софья Константиновна?! Что есть, то и говорю.

– Ох, языкатые вы. Допрыгаетесь в связи с поголовно возрастающей юридической грамотностью населения.

Лена надулась.

– Я хочу клизму! – пискнула напуганная Тарасова и, внезапно ойкнув, вцепилась в запястье Виталия Александровича.

– Ма-а-ама-а-а!!!

Интерн неловко погладил женщину по плечу.

– Дышите, – как-то картонно произнёс он.

– Какой та-а-м дыши-ы-ы-ыте к чё-о-о-ортовой ма-а-а-атери-и-и! – продолжала визжать она, схватившись второй рукой за второе запястье несчастного юноши.

– Тарасова! Не ругайся! – добродушно, и даже ласково, сказала акушерка. – Мне-то можно, я при исполнении, а ты – женщина! Будущая уже очень скоро мать! Веди себя прилично и доктора не поломай. Что его жена должна будет думать о тех круговых гематомах?! Что он садомазохизмом занимался, пристёгнутый наручниками к койке?

Тарасова нервно хихикнула.

– У меня нет жены! – интонации Виталика преформировались из картонных в деревянные.

– Всё. Отпустило! – радостно сообщила всем роженица и отчего-то вытерла вспотевшие во время схватки ладони об халат врача-интерна.

– У тебя что, это первые роды? – уточнила Лена.

– Да! – счастливо ответила женщина.

– Да про тебя я знаю, – отмахнулась акушерка. Я молодого доктора спросила.

– Да! – сдавленно произнёс Виталик.

– Ну вот и отлично! – резюмировала Софья Константиновна. – Всё запишите, Виталий Александрович. Совместный осмотр с исполняющей обязанности заведующей обсервационным отделением, диагноз, назначения – и будьте в родзале рядом с нашей Тарасовой. Акушерки вам помогут. – Она незаметно подмигнула Лене, мол, воздержись от комментариев, бога ради, о том, кто кому будет помогать, ну, не ты одна такая умная, не гноби юную поросль почём зря, когда не надо! – Клизму пусть в родзале сделают, не рассыплются. У них там сейчас тишь да гладь, а в отделении с утра пораньше у санитарок дел по горло.

– Ой, да сделаем, а то они там начнут голосить – «почему из отделения перевели без клизмы!». Ну их! Дольше выслушивать, чем сделать!

– Учитесь, Виталий Александрович, административным тонкостям ремесла, – усмехнулась Софья Константиновна. – Скажешь, я распорядилась, – обратилась она к Елене Борисовне. – Тем более сегодня первая акушерка смены Любовь Петровна. У неё никто никогда повышенной языкатостью и склонностью к разборкам не отличается, ты ж сама знаешь!

– Повезло тебе, Тарасова, со сменой и особенно с первой акушеркой.

– Всё, по местам!

Перед пятиминуткой Софья Константиновна пробежалась по ответственным беременным и родильницам, внимательно просмотрела журнал родов и истории за истекшую ночь. После пятиминутки, сегодня, против обыкновения, прошедшей быстро и тихо, – Романец ночью оперировал, и ему меньше всего сейчас хотелось орать, а больше всего – спать, спать, спать и видеть сны... сны о голубых лагунах, зелёных каньонах и длинноногих красавицах, чьи лона сулят наслаждение всего лишь хотя бы созерцанием законченной завершённой целостной красоты. Чтоб их! – день покатился по привычному расписанию, плюс-минус поправки на всегда возникающие в лекарской работе неотложности, форс-мажоры и внезапности, давно ставшие рутиной врачебного бытия.

Обход Софья Константиновна вновь провела общий. Известив коллектив о том, что именно так будет до тех самых пор, когда она сама сочтёт нужным собственное решение о необходимости такого модуса отменить. Не правда ли, со стороны выглядит как самодурство? Знаете, иногда лучше что-то сделать хорошо в ультимативном, приказном порядке, без объяснения побудительных мотивов и причин, чем рассусоливать каждому отдельно взятому, в чём его дефектура и почему. Потому что если и так не понимают, то уже и не объяснишь – можно только на-дрессировать. Вот и сейчас, кажется, один Григорий Эдуардович Пригожий одобрительно отнёсся к Сониному поступку, а все остальные только расфыркались. Да и пусть фыркают. Вот когда отработают навык своевременного обхода с выполнением всех должных манипуляций в срок, а не после кофе-чая, телефонных разговоров, последних сведений о «мальчиках» от молоденькой Аллы Владимировны Степановой и рассматривания заоконных небес, чем сейчас и занимается старенькая Алла Абрамовна Куцинихер, тогда Софья Константиновна и отменит свой «драконовский метод».

Драконовский, говорите, Светлана Степановна? Кстати, вы обдумали моё предложение о переводе в дежуранты? Думайте быстрее... Какой суточный белок в моче у Ивановой, Алла Абрамовна? Ах, акушерка ещё не подклеила результаты анализов в историю? Сейчас я приду, не расходитесь, коллеги!.. А вот и анализы, вовремя не подклеенные акушеркой и своевременно не подсчитанные Аллой Абрамовной. Вот, прошу вас, клей. Мы подождём... Пожалуйста, Алла Абрамовна, огласите нам суточный белок мочи Ивановой... Спасибо. Всё в норме. Прекрасно. Вы и так знали, Алла Абрамовна?.. У меня, увы, ещё нет такого огромного клинического опыта, чтобы при беглом взгляде на Иванову определить суточный белок её мочи. Спасибо ещё раз вам, Алла Абрамовна. Перейдём к Петровой. Прошу вас, выслушайте сердцебиение плода. Не будете? Хорошо. Я сама выслушаю... Ясное, ритмичное. Кстати, Алла Абрамовна, где ваш стетоскоп? В ординаторской? Я схожу, принесу. Не беспокойтесь, мне нетрудно. Просто мне спокойнее, как исполняющей обязанности заведующей, если у каждого ординатора во время обхода его личный стетоскоп будет в кармане халата. Раз уж наша дежурная акушерка не потрудилась взять с собой стетоскоп с поста... Вы и так, Алла Абрамовна, знали, что у плода Петровой сердцебиение ясное и ритмичное?.. У меня, увы, ещё нет такого огромного клинического опыта, чтобы при беглом взгляде на Петрову определить ясность и ритмичность, равно как приглушённость и неритмичность сердцебиения её плода. Спасибо ещё раз вам, Алла Абрамовна. Перейдём к Сидоровой... Какова ваша предполагаемая тактика дальнейшего ведения?.. Ка́пать? Что капать? Жёлтенькое? Я не знаю такого медикамента – «жёлтенькое»... Курантил? А почему Сидорова плачет?.. Сидорова, почему вы плачете? Потому что вы прочитали на бумажке из упаковки, что курантил беременным противопоказан? Не плачьте! Алла Абрамовна сегодня всё вам подробно разъяснит и о плаценте, и о её сосудах. Подробно, но так, чтобы вы поняли, особенно то, почему в вашем случае курантил не вреден. Правда, Алла Абрамовна? Неправда?.. Хорошо, спасибо. Сидорова, зайдите часам к одиннадцати ко мне в кабинет, я вам всё сама объясню. Вы объясните, Григорий Эдуардович? Спасибо вам огромное, но если лечащий врач не справляется со своими обязанностями, то его обязанности автоматически возлагаются на заведующего, а вовсе не на другого лечащего врача. Что?.. Вы, Сидорова, хотите, чтобы вашим лечащим врачом был доктор Пригожий? Григорий Эдуардович, вы не возражаете? Спасибо. Алла Абрамовна, у вас освободилось время для более подробного разъяснения подобных вопросов другим своим женщинам. Если не будете успевать, сообщите мне – я распределю вашу нагрузку на других ординаторов. Например, Алле Владимировне будет очень полезно поработать на первом этаже. Потому что на втором сейчас прекрасно справляется Светлана Степановна. Что будет в том случае, если Светлана Степановна уйдёт в дежуранты? В таком случае, Алла Владимировна, со всем вторым этажом отлично справится Оксана Георгиевна. Вы больше нужны на первом этаже отделения. После обхода на втором этаже спускайтесь, Алла Владимировна, сюда и принимайте у Григория Эдуардовича изолятор и две послеродовые. Пожалуйста, коллеги, второй этаж...

Загоруйко, почему вы рыдаете? Вас не выписывают? Кто не выписывает? Детские? Детские выписывают. Отлично. Светлана Степановна не выписывает? Светлана Степановна, почему не выписываете Загоруйко? Какие сутки? Шестые пошли? Ну и в чём проблема? Температурит? Швы текут? Нет? Всё в порядке? Успокойтесь, Загоруйко. Подходите через двадцать минут к смотровой. Если всё в порядке, Светлана Степановна вас сегодня же выпишет, причём в первой половине дня. Вам деньги принесут только вечером? Какие деньги? Деньги за выписку? Ну что вы, Загоруйко! У нас в отделении полный коммунизм и выписка совершенно ничего не стоит. Ваш палатный врач напишет вам её совершенно бесплатно на бланке, предоставленном ему совершенно бесплатно же! А Светлана Степановна говорила, да?.. Ай-яй-яй, Светлана Степановна! Как нехорошо получается! Кстати, вы ещё не надумали перевестись в дежуранты хотя бы временно, пока ваша покорная слуга вынужденно выполняет обязанности заведующей?.. Нет? Ну, дело ваше. Загоруйко, я посмотрю вас сама и в том случае, если у вас всё в порядке, сама же и оформлю выписку. А вы мне напишете, сколько и за что требовала с вас Светлана Степановна Шевченко. А ещё она грубая? Ну что вы! Она не грубая, она – строгая. Она вполне хороший врач и замечательный человек. Я у неё многому, как человек у человека, научилась. Так что оставим ненужные эмоции, вспомним только требуемые с вас суммы.

Обход длился два часа и очень, признаться честно, Софью Константиновну измотал. Впервые она начала понимать Романца. Ей тоже хотелось громко заорать на кого-нибудь, смачно и не слишком тонко съехидничать. Но она говорила ровно, спокойно, и даже самый отрицательно настроенный сторонний наблюдатель не уловил бы в её словах иронии или, не дай бог, злорадства. Софья Константиновна, хотите верьте, хотите – нет, радела за дело. Такие почти что вымышленные персонажи ещё встречаются. И гораздо чаще, чем публика полагает на этот счёт. Вспомните хотя бы себя... Вы же к делу относитесь со всей ответственностью, не правда ли? Вы же не читаете этот роман в то самое время, когда должны заниматься квартальным отчётом или, например, укладыванием дров в поленницу?

Благополучно осмотренная и выписанная Загоруйко с радостью написала бумажку про сколько, за что и когда. И даже указала фамилии других девочек, с коих Светлана Степановна Шевченко требовала деньги. Немного, но всё же...

В полдень Светочка сама пришла к Софье в кабинет. Вошла без стука и, закрыв за собою дверь, прошипела простуженной вороной:

– Зачем ты так со мной?!

– Света, так я с тобой только после вчерашней попытки мирного урегулирования и повторной попытки, если ты не забыла мой вслух ещё раз – дважды! – при всех произнесённый вопрос, сегодня утром. И, пожалуйста, обойдёмся без эмоций. Плохо я отношусь к тебе или хорошо, люблю я Аллу Абрамовну или ненавижу, считаю Аллу Владимировну окончательной пустышкой или же просто ещё молоденькой неопытной дурочкой – совершенно не важно здесь, в этих стенах. Если человеческий фактор мешает работе, исключи человеческий фактор. Всё остальное определено трудовым, гражданским и уголовным законодательством. Захворал – больничный, доказанно оскорбил – возмещай моральный ущерб, пойман за руку во время вымогательства – статья. Пока я исполняю тут дублёром из второго состава эту роль – по максимуму постараюсь ограничиться законодательством трудовым. Я его уже даже подробно изучаю, – Соня, сидевшая за столом, помахала в сторону горе-подруги тоненькой брошюркой. – Ты присаживайся, Свет, и не шипи. Поговорим ещё раз спокойно.

– Как ты изменилась!

– Повторяешься, подруга. Изменилась – и рада этому. Не меняются только окаменевшие скелеты динозавров. Да и они меняются. Только очень медленно в сравнении с такой текучей формой жизни, как человеческая. Вернее сказать – скоротечной. И вот за те три месяца, что очень быстро протекут, пролетят и канут, – я не хочу иметь ни малейших проблем. Ни крохотных. Ни одной! Во всяком случае, в той части спектра, на которую я имею возможность воздействовать, – в административной. С лечебной ничего не поделаешь, неприятности случаются, ну так мы знали, какое ремесло выбирали. А если и не знали прежде, то теперь-то уж это знание на подкорке вытутаировано. Свет, ты хороший врач, но у тебя отвратительный характер и рано проклюнувшаяся тяга к рвачеству. Видимо, с самого детства. Не то чтобы я этого раньше не разглядела, но раньше это была не моя проблема. А если и была – то так, по житейским мелочам. А теперь – это проблема вверенного мне отделения. Не думаю, что Пётр Валентинович не делал тебе замечаний и предупреждений. Не такой уж он был слепец, чтобы не замечать творившегося у него под носом. Но он оперировал куда больше меня, принимал роды в немыслимых количествах, гонял в гинекологию оперировать и аборты делать... И, заметь, наш дорогой учитель редко когда и у кого что-то вымогал, а уж тем более таким склочным образом! Он сперва заработал репутацию, а уж после репутация работала на него. Ежедневно подтверждаемая репутация. Ему сами несли. И он был благодарен за пачечку долларов ровно столько же, сколько за бутылку шампанского. Потому что уж кто на что горазд и кому на что совести или соображения хватает. Он больше всего дорожил плюшевым медведем, что подарила ему девочка, пришедшая сюда рожать не так давно. Совсем кроха, лет шестнадцати – сама ещё ребёнок. Принесла потёртого плюшевого медведя и попросила, чтобы он его взял. Потому что это её любимый медведь, а теперь пусть будет его любимый медведь. Уходя из этого кабинета, медведя он забрал. А весь стратегический запас высококачественного спиртного – стоимостью в смету небольшого коттеджа – сгрузил Любовь Петровне, кроме разве что не самого раритетного крымского портвейна – любит он его очень... Видишь, я всё это о нашем общем учителе знаю. А ты – нет. И я не знаю, в чём тут дело – в генах, в воспитании или в избирательности слуха... Не знаю. Но вот что я точно знаю, дорогая подруга: пока я тут исполняю обязанности, тебя здесь не будет. Я достаточно продолжительно жила с тобой в слишком близком соседстве, чтобы не отдавать себе отчёт в том, чем это чревато. Поэтому-то я с тобой так и разговариваю, прости. Прости за то, что не делала этого раньше. В общем, вот бумага от Загоруйко. Давать или не давать ей ход на уровне Романца? Решение принимать тебе. Уйдёшь в дежуранты – и я выброшу... Нет, знаешь, буду честна – не выброшу. Дома буду хранить до тех пор, пока меня не освободят от этой сомнительной привилегии исполнения обязанностей заведующего. А вот потом уже с радостью выкину, потому что не так уж и приятно дома всякую пакость хранить.

Светочка вдруг заплакала. В голос. По-бабьи приохивая и по-детски всхлипывая.

– Ну вот! Взрослая женщина называется! Злой безотказный монстр Софья Заруцкая обидела капризную деточку Светочку, – мягко произнесла Соня. – Свет, возьми себя в руки.

– Всё плохо, всё так плохо, а ещё ты... – продолжала хлюпать Светочка.

– Свет, ты же, в принципе, совсем не так плоха. И всё у тебя не так уж и плохо. В конце концов, мы же дружили, и я помню, что ты отлично готовишь, у тебя всегда чисто... Ты... – Соня мучительно вспоминала что-нибудь приличествующее случаю. – Ты... Ты прекрасный рассказчик, вот! И люди всё это заметят. Простые, хорошие, добрые, окружающие тебя люди всё это заметят и оценят, когда ты перестанешь на них давить, орать, перестанешь жадничать по мелочам – я сейчас даже не о мизерном твоём вымогательстве на работе, а хотя бы о том памятном для меня дне, когда я в каких-то своих треволнениях позвонила в твою дверь, наивно полагая, что меня выслушают по дружбе. (Простите, дорогой читатель, что вмешиваюсь в Софьин монолог. Тому есть причина. Помните, в первой части третьей главы автор обещал вам «кофейный эпизод»? Пришло его время!) По дружбе, заметь, по дружбе! А не потому, что моя кухня всегда была твоей кухней, с того самого момента, как ты переселилась в тот дом. Не потому, что моя съёмная квартира была твоей квартирой, надеялась я на сочувствие в тот приснопамятный вечер, звоня в дверь твоей собственной квартиры. А лишь на дружественное сочувствие рассчитывала я. На дружественную чашку кофе и дружественную сигарету после того, как у самого нашего подъезда трое подошли ко мне и, слава богам, всего лишь отобрали сумку. Сумку и с деньгами, и с сигаретами, и даже – надо же, какое комедийное стечение обстоятельств! – с целой, запечатанной банкой кофе. Ну, назвали сукой, ну, вырвали сумку. Не избили же, не изнасиловали! Какая ерунда! Я позвонила тебе, если честно, даже не за сочувствием. Какое сочувствие нужно молодой здоровой девке, отделавшейся от лёгкого испуга сумкой с почти пустым кошельком, пачкой сигарет и банкой кофе? Я позвонила, чтобы попросить тот самый кофе и ту самую сигарету. И что же ты сказала мне, помнишь?.. А я помню, прекрасно помню. Ты сказала, что кофе у тебя ровно две ложки – одна на вечернюю чашку, а другая – на утреннюю. И ровно три сигареты в пачке. Одна на вечер и две на утро, потому что ты утром куришь дважды: в туалете и перед выходом из дому. Такие у тебя правила и ритуалы. И если ты сейчас со мной поделишься, то это привнесёт дискомфорт в твою жизнь. Почему я даже тогда не удивилась, не знаешь?.. Конечно-конечно, ничего такого особенного! Мало ли сколько детишек по всему свету голодают и сколько бомжей и зэков мучаются без кофе и сигарет, не говоря уже о пациентах психиатрических лечебниц. Что же теперь, каждому обеспечивать комфорт, мечась по планете и позабыв о собственной жизни? Так что, поверь, я на тебя не в обиде. И тогда не была. Ну, вот такая ты форма существования белковых тел. Такая, и никакая другая. Так что я тебя не упрекаю. Какие упрёки, о чём ты? Тем более спустя столько лет с того забавного эпизода в ряду многих. Просто он особенно показателен именно для сегодняшнего положения вещей. Ты в качестве ординатора обсервационного отделения вносишь дискомфорт в моё исполнение обязанностей заведующей. Но как человек человеку ты мне нисколько не мешаешь, как те самые бомжи и зэки – ровно до тех пор, пока они от меня дистанционированы.

Соня замолчала. Нажала кнопку чайника, стоявшего тут же, на столе. Достала из ящика стола чашки, ложку, банку кофе и сахарницу. Чайник быстро забурлил. Она смешала тёмно-коричневый порошок с белыми кристаллами в обеих чашках и залила смесь кипятком. Встала, раскрыла окно, достала из кармана пачку сигарет и зажигалку. Света успокоилась, лишь изредка судорожно вздыхая.

– Иди, выпей кофе, покури, успокойся. Не выйдешь же ты в таком состоянии туда. Там только и ждут какого-нибудь шоу. Все. Даже интеллигентнейший Григорий Эдуардович не чужд обычного земного любопытства, мол, «как же это всё у вас развивалось». Давай не будем теми самыми гладиаторами, калечащими друг друга на потеху плебсу. Мы, в конце концов, свободные люди. Свободные, в том числе, друг от друга.

Светочка молча поднялась со стула и подошла к широко распахнутому окну. Поставила на подоконник чашку кофе и взяла из пачки сигарету. Соня поднесла ей зажигалку. Некоторое время они молча курили.

– Совет не заведующей, не бывшей подруги и не прочей стервозной твари. А просто как женщина женщине – помирись с Серёгой. Как угодно, какими угодно путями, средствами и способами – но помирись. Ты такого больше не найдёшь.

– Пыталась. Да всё, привет! Тинка беременная.

– Да, такие, как он, беременных не бросают... Тинка. Да, я помню Тинку. Тину. Тихую твою хорошую подругу. Я видела её раз в год на твоих днях рождения. Она всегда дарила тебе определённую марку духов. Достаточно дорогих, кстати, для всегда скромненько и простенько одетой Тины. Но она всегда дарила именно их. Потому что ты ей всегда заказывала именно такие. А что ты ей дарила на дни рождения, я не знаю. А я бы знала, если бы ты дарила ей что-то стоящее. Потому что ты бы говорила и говорила об этом, говорила и говорила. О том, что ты подарила. Если бы это стоило дороже килограмма бананов. Наверное, ты ей ничего никогда не дарила, как и мне. Потому что, вероятно, она никогда не делала дней рождений, как и я. Не на что особо было. Мы, помимо всего прочего, должны были копить на подарки тебе. Она – на духи. Я – на тональный крем, который себе бы никогда не купила. Из-за цены. Тинка. Да. Ещё одна твоя бывшая подруга. Я бы на твоём месте села и подумала холодной головой, как бы подогреть своё сердце и больше не пачкать свои руки. Особенно по мелочам... Ладно, сама со своей жизнью разберёшься. Допивай кофе, докуривай, пиши заявление о переводе и иди домой. Никакой острой необходимости сегодня в тебе нет. У Романца я сама подпишу. Пойду я, загляну в родзал. Будешь уходить, окно не закрывай. Пусть проветрится, а то Пал Петрович из меня фарш сделает за курение, если, не дай господь, учует... Свет, тебе и в самом деле будет полезно отдохнуть от меня. У тебя столько сил уходит на турниры по замеру харизмами с окружающим миром вообще и со мной в частности, что как только ты отойдёшь немного в сторону, тут же сможешь направить их, эти силы, на себя, любимую, и на прочие благие дела.

Софья Константиновна положила в карман писульку родильницы Загоруйко и вышла из кабинета, мягко прикрыв дверь за ситуацией под названием «Светочка» навсегда. В отличие от автора, который, возможно, ещё упомя́нет о ней в повествовании. Потому что очень любит совать свой нос в чужие дела. Любого, кто мой нос находит слишком длинным... Ах, да. Это Ростан. И он у нас уже был.

В родзале Тарасова вела себя вполне благопристойно. Швыряла интерна Виталия Александровича об стены во время схваток, а в перерывах пела частушки про Льва Николаевича Толстого. Автор, к стыду своему, знает всего один куплет этой замечательной эпической саги:

В одной подмосковной деревне Жил Лев Николаич Толстой. Не ел он ни рыбы, ни мяса, Ходил по деревне босой! Жена его, Софья Толстая, Напротив, любила поесть. Она не ходила босая, Хранила дворянскую честь. И припев: Сарай ты мой, сарай! Сарай, не покрытый соломой. Куплю себе солому, Покрою свой старый сарай.

Роженица же Тарасова знала их бесконечное множество и, как утверждала Софье Константиновне смена, ни разу за три часа не повторилась. Автор, конечно же, мог бы набрать в Яндексе или Гугле ключевые слова и завалить почтенную публику по самые уши забавным народным творчеством (на самом деле наверняка имеющим конкретного автора), но по природе своей ретроград и привык работать с печатными изданиями, а в библиотеке, плотно высящейся со всех сторон письменного авторского стола, литературы с подобным первоисточником не содержится. Потому набирайте сами, кому интересно.

– Да ты талант, Тарасова! – восхитилась Заруцкая.

– Сонь, я её на кресле без тебя посмотрела, ты уж прости. Не хотела от разборок мадридского двора отвлекать. А у неё воды излились, оболочки я не разводила. Шейка открыта сантиметра на четыре.

– Хорошо, Любовь Петровна. Спасибо, что хоть оболочки не развела.

Это, конечно же, было не по правилам. Не имела права пусть и первая акушерка дежурной смены (пусть и сто раз старшая отделения – те частенько, в отличие от Любовь Петровны, лица исключительно административные) без врачебной санкции выполнять внутреннее акушерское исследование. Но Любовь Петровна и ещё, пожалуй, две-три акушерки этого отделения – могли. Потому что опыт. Но если что не так – отвечать всё равно врачу.

Тарасова водрузилась на кресло всё в той же смотровой и, пока Софья Константиновна браншей пулевых щипцов снимала остатки оболочек околоплодного пузыря с предлежащей части плода – в данном случае головки, – пела, не ослабляя захвата левой руки на воротнике пижамы несчастного Виталика.

– Виталий Александрович! Вы как честный человек должны после всего, что у вас с Тарасовой сегодня уже было и, тем более, ещё будет, – жениться! – строго сказала первая акушерка, лукаво сверкая глазами.

Виталик покраснел, Тарасова захихикала и сказала:

– Ой, мне так с доктором хорошо! Не забирайте его у меня, пожалуйста, пока я не рожу!

– Ни за что! Он ваш до самого первого вдоха вашего младенца. Потом на некоторое время все Виталики мира станут вам до одного места! – пообещала Любовь Петровна.

– Всё, можете аккуратно спускаться. Доктора нам не задушите, пожалуйста. Он нам ещё пригодится. Сейчас схватки станут сильнее.

– Ещё сильнее? – в ужасе воскликнула роженица, и тут же вслед за этим настигшая её схватка подтвердила справедливость слов, сказанных Софьей Константиновной...

– Я ду-у-умала, сильнее уже быть не мо-о-ожет! – заскулила она, передышав непроизвольное сокращение маточной мускулатуры и немного отдышавшись. – Это у всех так? Или мне больнее всех?

– У всех по-разному! – строго сказал Виталий Александрович. – Тебе ещё не хуже всех!

– Доктор, складно брешете! Толк будет! – хлопнула его по плечу санитарка.

В общем, родзал, в котором происходят нормальные роды, – вполне терпимое место для жизни. И даже более чем. Когда всё хорошо и вместе собрались весёлые, хорошие, добрые профессионалы... Разве что-то может идти не так?

Слава богу, что следующая женщина поступила в родзал, когда радостная и счастливая уже родильница Тарасова, проведя положенные два часа под присмотром дежурной смены, была отправлена в послеродовую палату.

И доктор, и акушерки, и санитарки оказались правы – как только она услышала первый крик своего дитя, как только ей выложили его на живот, ещё не перерезав пуповину, весь мир перестал для неё существовать. Она и плакала и смеялась одновременно. Ей хотелось петь и даже танцевать. Или, скорее, парить, несмотря на тянущую боль внизу и что-то горячее. Это всё было так несущественно! Ни с чем не сравнимое ощущение. Если бы Тарасову спросили, что именно и как именно чувствовала она тогда, она бы не смогла сформулировать. Это были бы набившие оскомину восторги... Наверняка этим людям в родзале должны были набить оскомину подобные эмоции, но они счастливо улыбались. Не ей, видимо, первой. И уж точно не ей последней. Это же сколько радости в этой профессии! Тарасова вряд ли бы смогла красотой слога сравниться с Ростаном или ещё с каким поэтом, но она точно знала, что в тот момент, когда в мир пришёл её ребёнок, все эти люди, что были с ней, видели не тело – её, женское, и младенческое тельце её сыночка – хотя и их они видели тоже. Не кровь, не слизь, не кал и не первородный меконий, не молозиво, не пот, не слюну и не мочу. И не всё то, к чему они привыкают. Они видят смысл жизни. Тот самый смысл жизни, что в самой жизни и заключён. Бога – если угодно. Если бы она не была так счастлива, что ни о чём не думала, то поняла бы, что к этому богоявлению они не привыкнут никогда. Момент миросотворения, повторённый вновь и вновь, более привычным не становится.

Пуповину доверили перерезать Виталию Александровичу. Как акт торжественного посвящения в простейшие навыки и манипуляции.

– Ну, я ж тебе говорила, что должен будешь жениться! – засмеялась Любовь Петровна, ловкими руками помогая родить плаценту.

И Виталик стал так горд, что акушерка назвала его на «ты». Как будто посвящение какое-то особенное прошёл. Тут, в родзале, «ты» было совсем не таким, как «ты» в палате или в коридоре. Это было особенное, сакральное «ты». И была в родзале во время счастливых этих родов особенная благодать, и её ощущали все. Этой благодати не могло помешать ни бряцание металла о металл, ни запахи, ни звуки... Напротив, вплетаясь в благодать, они становились составной её частью. Виталий Александрович становился врачом хирургической акушерско-гинекологической специальности и, по всей видимости, хорошим врачом. Потому что как грохот канонады вплетается навсегда ещё в солдатскую память будущих великих полководцев, так сейчас стук окончатых зажимов о широкое лопатообразное зеркало навсегда оставался в нём, навеки слитый с тем счастьем, что транслировала в эфир эта очередная неповторимая Мадонна с очередным неповторимым младенцем. Оставался неосознаваемым, неуловимым тем, что всегда будет напоминать ему, пока он тут, о том, зачем он.

Слава богу, что следующая женщина поступила в родзал, когда радостная и счастливая уже родильница Петришина, проведя положенные два часа под присмотром дежурной смены, была отправлена в послеродовую палату.

Оперировал Романец. Он уже выспался у себя в кабинете на диванчике, и Софья его уже даже не разбудила, когда вызвала в приём. Но он всё равно успел проорать в трубку, что когда же ему наконец, дадут выспаться и что они за безголовые такие что ничего без него решить не могут!

– Женщину доставили на «скорой». В сопровождении плачущей подруги. Она без сознания...

– Кто, подруга? – заорал он в трубку.

– И подруга практически тоже, Павел Петрович. Только подруга, в отличие от пострадавшей, не беременная. Скорее приходите, пожалуйста. Я уже сказала разворачивать операционную и вызвала анестезиолога.

– Иду.

Когда было действительно надо, он мгновенно материализовывался в нужном месте вверенного ему родильного дома. И «действительно надо» от «надо постольку-поскольку» отличал надпочечниками. И в случае «действительно надо» даже орать переставал, переходя на сдержанное ворчание.

– Что тут? – он зашёл в родовой блок. Двери операционной уже были открыты, операционные сёстры и санитарки уже деловито суетились, распаковывая операционные наборы белья и инструментов.

– Пал Петрович, предварительно всё та же отслойка. Но уже низко расположенной плаценты. УЗИ показывает краевое с тенденцией чуть не к предлежанию. Точнее определить не удалось. Разрешающие способности портативного аппарата ограничены, а транспортировать её лишний раз в таком состоянии я не решилась. Сердцебиение плода глухое. Выраженная брадикардия.

– Ясно. Почему ещё не моетесь, Софья Константиновна!

– Павел Петрович, я ждала вас.

– А если меня не будет! Если я ногу сломал на лестнице, пока к вам бежал, или вообще на дачу еду?! – внезапно заорал начмед. – Тоже будете тут святую безответственную невинность изображать? Учитесь принимать ответственные решения за жизнь и здоровье, вашу мать!

Софья дослушивала его, уже запрыгивая в операционную пижаму.

– Сонь, – вдруг неожиданно уставшим человеческим голосом окликнул её начмед. Так он называл её крайне редко. За всё время, что она проучилась-проработала в родильном доме, на пальцах одной руки пересчитать. – А что у неё морда такая синяя? Лицо-то ей кто разбил?

– Муж. Бывший муж, – уже намыливая руки по локоть щётками и хозяйственным мылом, так же спокойно сказала Софья Константиновна. – Если коротко, то – есть не поделенный до сих пор ребёнок от первого брака. Мать бывшего даже как-то его выкрала. Два года судились. Я не особо поняла, в чём там суть да дело, – некогда было расспрашивать эту тоже слегка не в себе подругу. Примерно так: девочке от первого брака – той самой, что они всё не распилят, – сегодня исполнилось семь лет. И органы опеки позволили отцу повидаться с дочерью. Не только позволили, а настоятельно матери порекомендовали. Поскольку процесс вялотекущий с периодическими всплесками встречных исков со стороны родителя, то мать, – Соня кивнула головой в сторону операционной, где как раз в этот момент дюжая санитарка и анестезиолог перекладывали на стол пациентку, – согласилась. Договорились, в каком кафе и во сколько состоится встреча дочери с отцом. В присутствии матери, разумеется. Та для подстраховки взяла подругу.

Романец внимательно и молча слушал, тоже уже переоблачившись и моясь. Софья, надев операционный халат, переместилась из предбанника в операционную и, обработав руки хлоргексидином, начала обкладывать бельём операционное поле, ловко скрепляя мягкими щипцами края «окошка».

– И?

Романец последовал за ней, обработал руки, моментальным движением споро всунул их в подставленные операционной сестрой перчатки.

– Реаниматолога вызвали? – спросила Софья Константиновна дверной проём за анестезиологом.

– Уже здесь! – бодро отрапортовали оттуда.

– Так заходите! – рявкнул начмед. – А где этот?.. Интерн? Пусть посмотрит, раз не помылся.

– Я решила, что тут нам лишние руки ни к чему, – извиняющимся скорее перед интерном, чем перед Павлом Петровичем тоном прокомментировала Соня и раскраснелась. Ей и правда было стыдно.

– Решила она. Давно сама такая была? – пробурчал Романец. – А теперь «решает» она. А кто после нас с тобой? Кролик Кику?!

– Работаем, – коротко сказал анестезиолог.

И пять минут тишины...

И потом ещё десять. Кровоточащая дряблая матка. Еле попискивающий, извлечённый прежде младенец.

Романцу и Заруцкой даже разговаривать друг с другом не надо было. Столько лет у одного стола. Все или почти все ситуации не по одному разу отрепетированы. Все без исключения собачки давно уверовали в то, что репетиция закончена – и перед ними живая искренняя работа, как бы ни ненавидели друг друга за кулисами партнёры. Никаких окликов и комментариев, пока матка – истекающая кровью, как действующий взбесившийся вулкан лавой, – не будет ушита. Или удалена. Нет, на сей раз ушита.

– Плазма? – тихо-тихо спрашивает Романец.

– Второй флакон пошёл, – так же тихо отвечает анестезиолог.

– Пусть дежурный закажет кровь, – Романец.

– Я уже распорядилась, как только она поступила.

– Умница, – Соне. – Тестируйте, капайте! – в дверной проём.

– С биологической пробой? – голова дежурного врача в проёме.

– Нет, с гипертонической клизмой! Вы что, идиот? Разумеется, с биологической. – Романец.

– В реанимацию! – наконец-то неонатолог-реаниматолог.

– Жилец? – Романец.

– Вытянем! – неонатолог.

Ещё пять минут тишины.

– Гемодинамика стабильная, – анестезиолог. – Антибиотики, сокращающие, фраксипарин.

– И? – совсем другой тон Романца. Извержение вулкана прекратилось. Все будут жить. Хотя некоторое время будет падать пепел...

– Она подругу взяла для подстраховки, а бывший супруг явился с маменькой, – продолжила Соня рассказывать анамнез поступившей, как будто и не было только что этих двадцати минут на грани. Руки хирурга и ассистента между тем слаженно продолжали работу. Руки операционной сестры работали, как отлаженный часовой механизм. – Бабушка увидала отобранную у неё, а вовсе, кстати, не у отца, внучку и бывшую невестку – и давай её, женщину, дубасить руками и чем подвернулось – по голове, и по лицу, и куда придётся. Девочка, естественно, закричала. Какой ребёнок не испугается, когда маму бьют? Отец же, вместо того чтобы всё это прекратить, ещё и добавил бывшей супруге – та, естественно, встала, когда её начали мутузить, – ногами по животу. Кунгфуист хренов. Орущую девочку они сгребли в охапку, вынесли из кафе и, запихнув в машину, укатили. Подруге досталось так... По касательной. Подбежавшие официанты вызвали милицию и «скорую». Вот всё, что я знаю со слов подруги.

– Да, нехило ребёнок отпраздновал семилетие. На всю жизнь запомнит, – Павел Петрович вздохнул. – А эта-то замужем?

– Со слов подруги – да.

– Господи, что же вас, баб, заставляет за мудаков выходить и выходить, выходить и выходить! – нервно пробурчал Романец.

– Почему за мудаков?

– Софья Константиновна, если муж отпускает беременную жену с ребёнком от первого брака в кафе к бывшему мужу, зная всю предысторию, суды-муды и так далее, то кто он?! Скажите мне, кто он?!

– Согласна, Павел Петрович. Согласна, – Соня даже улыбнулась начмеду. Он не заметил. Потому что они были в масках и головы их были склонены в рану.

– Мудак! Мудак и есть! Тот, кто свою бабу отпускает в мало-мальскую опасность одну-одинёшеньку, – мудак! – никак не мог успокоиться заместитель главного врача по лечебной работе.

Ушив брюшину, он с треском сорвал перчатки.

– Ушивайтесь с операционной сестрой, Софья Константиновна. В следующий раз будете знать, что такое «лишние руки»!

Ой, а то Соня не знала. Да она бы с этой операционной сестрой кесарево сделала куда спокойнее, чем с интерном. Но, конечно, всё равно не коллегиально поступила.

Виталий Александрович, судя по всему, не сердился на Софью Константиновну. Он, честно говоря, не особо и что-то понял, что в ране, заглядывая из-за спины, что в «политике партии». Ну да лиха беда начало!

– В ОРИТ[10]! – донёсся из предбанника раздражённый голос Пал Петровича.

– Ну разумеется! – хмыкнула Соня в маску.

– И вот не надо, Софья Константиновна! – немедля вдогонку откликнулся он.

– Да я ничего и не сказала!

– А ведь он прав! – вдруг подала голос операционная сестра, протягивая Софье Константиновне очередную заправленную иглу в иглодержателе.

– Кто и в чём конкретно, Зина? – Соня на секунду отвлеклась от раны, с удивлением посмотрев на свою ассистентку. Дело в том, что операционные сёстры бывают разные – и болтушки, и хохотушки, и сварливые матроны – в общем, такие же разные, как и все остальные женщины. Но вот конкретно эта операционная сестра говорила так нехарактерно мало для медицинской сестры вообще, что все просто диву давались. При этом она была одна из самых лучших операционных сестёр – она не только до автоматизма довела технику выполнения стандартных для разного рода оперативных вмешательств манипуляций и действий, положенных операционной сестре, но и предчувствовала, чего мгновением позже ситуация потребует и что в связи с этим хирургу в голову придёт. Он только рот откроет, а Зинаида уже протягивает искомое, будь то инструмент, шовный материал, раствор и так далее. И всё это молча. Зину очень любили и, планируя «блатную» беременную на кесарево, старались, чтобы операция попадала на её дежурство. Ну и не обижали, соответственно. Вот, собственно, почему Соня так удивилась, что операционная медсестра вдруг заговорила. Конкретно эта операционная сестра. И даже анестезиолог переспросил:

– Прав, что в ОРИТ? Так мы сами это всё знаем.

Зина мельком глянула на анестезиолога. Взгляд гласил: «С каких это пор меня здесь считают за идиотку, позволяющую себе вмешиваться во врачебные дела или одобрять решения начмеда? Я своё место знаю, а что я иногда про всех вас вместе с вашими назначениями, распоряжениями, оперативными техниками, анестезиологическими пособиями и всем остальным думаю – то моё личное дело!» А вслух она произнесла лишь:

– Про мудаков прав. Павел Петрович – он умный и хороший. Просто нервный и бабник...

Очень долго ещё в родильном доме из уст в уста передавалась легенда о том дне, когда лучшая операционная сестра Зинаида, она же «Великая Немая», произнесла целых два десятка слов в течение одной-единственной операции. Видимо, тема была животрепещущая. А для кого из женщин тема подобных чудаков на букву «эм» не животрепещущая? Судя по тому, что замуж многие и многие снова и снова выходят за тех, кто не может обеспечить или хотя бы защитить, – для легиона женщин эта тема – как острым скальпелем по необезболенной душе.

Часам к семи вечера, когда Софья Константиновна переделала ещё массу лечебных, административных и прочих рутинных и не очень дел, собралась было переодеться и отчалить домой. Но её вызвали в приёмное отделение...

...В час ночи в родзал заглянула санитарка приёмного и, немного странно глядя на Соню, сидевшую за столом и тупо смотрящую в стену, тихо, но внятно произнесла:

– Доктор, там ваш муж пришёл... Красивый такой. Вы уж выйдите к нему. Такие на дороге не валяются, поверьте старой бабе.

Глеб!!! Она же не позвонила, не предупредила! А где её мобильный? Тут он, тут! Где-то тут в ящиках... Ага, тут. Батарея села. Почему он по городскому номеру не позвонил?..

– Я звонил. «Софья Константиновна в операционной». «Софья Константиновна на пятом этаже». «Софья Константиновна только вышла, перезвоните попозже». Фигаро тут, Фигаро там. Я и приехал, – Глеб поцеловал жену.

– На, накинь халат, пойдём ко мне в кабинет.

– Ты знаешь, тебе идёт! – он усмехнулся.

– Что именно?

– Тебе идёт «ко мне в кабинет»! Ты так это сказала, как будто родилась в этом «ко мне в кабинете».

Соня в ответ лишь махнула рукой.

– Так что всё-таки случилось? – спросил он уже после того, как кофе был готов.

– Много всего. А когда я уже собиралась домой, «скорая» привезла тётку. Четвёртые роды на дому. Три раза она рожала у себя в квартире – и всё было нормально, так отчего бы не родить там и четвёртый раз? В общем-то, логично. Будь я не акушером-гинекологом, наверное, так же бы решила. Или даже наверняка. Роды были двойней, на минуточку. Естественно, что она была не обследована. А зачем? Рожать собиралась, как положено, – с «духовным» акушером, неким Славиком. В прошлом не то костоправом, не то народным целителем. Он, что правда, наблюдая её, ближе к родам всё-таки посоветовал ей сделать хотя бы «бездуховное» УЗИ, с опаской глядя на её огромный перерастянутый живот. Ну и ультразвук ошибся. То есть, разумеется, не сам ультразвук, а трактующий ультразвуковое исследование врач. Такое вполне себе сплошь и рядом. Особенно в таком случае, как у этой дамы. Многоводие. Двойня. «Монохориальная моноамниотическая двойня» – написали ей на листочке.

– Какая двойня? Любимая, я, конечно, твой муж, но скажи я тебе сейчас что-нибудь про расчёт плотности грунтов под подошвой фундамента несущей опоры...

– Прости. Монохориальная моноамниотическая двойня обозначает, что у внутриутробных плодов одна на двоих плацента и один же на двоих «кафтан» – плодный пузырь. А на самом деле, как оказалось потом, двойня была бихориальная биамниотическая.

– То есть каждый с отдельной жилплощадью, а не в коммуналке, – уточнил Глеб.

– Ну, можно и так сказать, – Соня устало улыбнулась. – У каждого своя плацента и свой плодный пузырь.

– Ты смотри, я и не знал, что они такие разные. Близнецы и близнецы. Ну, или двойняшки, если не похожи. А у них ещё и...

– Да, они бывают разные. Причём не только по хромосомным наборам, но и по «планировке и дизайну». Бывают монохориальные биамниотические, бихориальные моноамниотические. Но это сейчас не важно. Важно то, что у данной конкретной тётки двойня была не монохориальная, а «би». Но на УЗИ написали, что «моно». И, следовательно, когда после рождения – вполне, к слову, нормального – детей отошёл один-единственный послед, «духовный» Славик успокоился. И только никак не мог понять, отчего это матка никак не сокращается. После родов она, матка, должна сразу сократиться чуть не до уровня пупка и стать как... – она потыкала Глеба пальцем в живот и хихикнула, – вот как твой пресс.

– Кубиками? – он подбоченился и напряг мышцы.

– Нет. Шариком! Но таким же плотным. Это «духовный» Славик знал. А у тётки не становилась. У тётки она перерастянутым дряблым кулём бултыхалась в пузе, ни капельки не сокращаясь.

– А почему?

– Вот балбес! А ещё инженерным мышлением и прочим аналитическим складом своего ума мне всё время тычет! – Соня насупилась. – Потому что не «моно», а «би»! Второй послед не отошёл! В матке остался!

– А почему он его... не достал?

– Ну, во-первых, потому что не знал, что он там – он же, «духовный», свято верил бездуховному ультразвуку. А во-вторых, потому что не умел. Он руками вообще, кроме пассов, ничего делать не умеет. Внутрь вообще не лезет, мол, только наблюдает, по голове гладит, и молитвы они хором читают. А что там делать – понятия не имеет. Так, книжек всяких популярных начитался и форумов. Терминов нахватался. Сам сказал.

– Кому?

– И врачу «скорой», и нам. Он с ней приехал. Смелый. Или совестливый. Можно отдать должное...

– Да? А почему его не арестовали?.. Ну, или хотя бы не задержали?

– А за что, Глеб?

– Ну, не знаю... За незаконное занятие медицинской практикой.

– А разве он занимался медицинской практикой? Его сестра во Христе – или в ком/чём там – рожала себе, а он зашёл к ней чаю попить по такому случаю. Молитвы вместе читали. Живот руками гладил. Младенчиков новорождённых обтёр и запеленал. Какой тут криминал, скажи, пожалуйста?

– Ну, она могла бы написать заявление...

– Да ни в жизни никогда такие, как она, заявление не напишут. А даже если и напишут – пил чай, молился и баста! Первокурсник юридического факультета такое одним пальцем в клочья порвёт.

– Ну... Она же у него не одна такая «сестра», у Славика этого.

– Могло быть везде и всё гладко – дуракам везёт. А если накопится та критическая статистическая масса, когда осечки будут случаться всё чаще, то и тут – чай пил, молился. Ну, вот много у него сестёр рожающих. И чай с молитвой он любит. Хороший благостный духовный человек. Блаженный. За что его? – горько усмехнулась Соня. – Ну, в общем, матка не сокращается, с тётки кровь течёт, но совсем немного... «как при месячных». Так вот «духовный» Славик сказал, весь краснея и потея. Такой вот он стеснительный. Час чуть-чуть течёт, два чуть-чуть, «ну совсем-совсем немного»...

– Слушай, а чего это он всё время говорит, а не она?

– А она в шоке. В геморрагическом. Четвёртой степени.

– А сколько их всего, степеней этих?

– Четыре всего. Не беги впереди паровоза, мой любознательный.

– Молчу-молчу!

– А потом, говорит Славик, крови чего-то стало больше и она отчего-то покраснела. Из тёмной стала алой. Вот, говорит милый-милый Славик, прямо лаковая такая. Лаковая такая, понимаешь?!

– Не очень...

– Он термин угадал! Кровь, в которой свёртываемости уже кирдык, – так и называется в учебниках, в руководствах, в медицине вообще – лаковая! Она красивенько так мерцает... Это уже, считай, не кровь. Как бетон, в котором нет цемента, – не бетон, а лишь песок и вода! И значит, здание на фундаменте из такого бетона – песка и воды – не продержится!

– Ша-ша, не кипятись. Покури!.. Я не Славик, я – Глеб! Твой муж! – он шутливо поднял руки, мол, сдаюсь-сдаюсь.

– Прости. Сил уже просто никаких не осталось. Одну бывший муж избил по беременному от нынешнего животу ногами. Другая дома рожала двойню под молитвенное пособие. И всё в один день. Куда катится мир, если плотность подобных событий в нём зашкаливает?..

– Сонюшка, ну, не такова плотность, не такова. В этом же городе кто-то сегодня покупал цветы, кому-то признавались в любви, где-то гуляли с детьми и собаками. Всё хорошо. – Он подошёл к сидящей жене, и она обняла его руками за талию. Ни плакать, ни смеяться, ни верить, ни не верить не осталось сил. Хотелось просто вот так сидеть, обхватив его руками. И чтобы время остановилось в этой точке пространства и больше никуда не шло.

– В общем, вызвал он «скорую», оттранспортировали они её к нам. Ущемление второго последа. Кровопотеря чуть не пятидесяти процентов ОЦК[11]. Геморрагический шок четвёртой степени. Гомо сапиенсы после такого не выживают. А тут ничего – ни во время операции – органоудаляющей, разумеется, иначе уже никак, ручное спустя столько времени, да на такой перерастянутой матке, да с такой биохимией – лучше сразу в КПЗ пойти с вещами, – ни после. Матку удалили, крови, плазмы и всего остального налили. В общем, вся рота «в ружьё!». А привезли её, сам понимаешь – сюда, в обсервацию. Куда же ещё? Только у нас, в «духовной» клоаке, «духовная» на «духовной» сидит и «духовной» погоняет. В чистеньких физиологиях-патологиях – всё больше бездуховные дуры, посещающие женскую консультацию и понимающие, что раз они есть, эти женские консультации, родильные дома и врачи акушеры-гинекологи, то, видимо, боженька их и создал. В итоге – все акушеры на стрессе, успели только помолиться, что избежали материнской. Баба – в реанимации, но гемодинамика стабильная. В общем, примерно час назад можно было уже с уверенностью сказать, что она не умрёт в ближайшее время. Хотя говорить такое с уверенностью очень самонадеянно. Но, так или иначе, койку будет недели две занимать – не меньше! – такую нужную койку, даже если всё будет тьфу-тьфу-тьфу. Отделение неонатологии пополнилось двумя здоровыми младенцами, ну да их через дней семь детские переведут в детскую же больницу, потому что они не няньки-кормилицы, всё-таки, а врачи, и забито у них всё к тому же. Скоро на ночь домой будут разбирать, потому что детские медсёстры дежурные уже с ног валятся, а дополнительных ставок никто не выделяет – и эти-то делят между собой, а то не зарплата, а мыльный пузырь. В общем, такая вот «духовная» история приключилась... Глеб, извини, что не позвонила. Просто замоталась, да и телефон...

– Да ничего-ничего. Я сам поздно домой пришёл. Ну что, собирайся? Я, конечно, могу так всю ночь простоять с тобой, но, боюсь, у тебя до утра руки затекут.

– Ой, прости! – Соня действительно забыла, что так, прислонившись и обняв, она ему всё и рассказала до конца. – Глеб, я не поеду домой. Сейчас туда, утром – обратно. А утром мне надо на час хотя бы пораньше прийти. Две в ОРИТ, всех обежать, истории родов просмотреть и...

– Всё-всё! Всё понял, уезжаю. Понял.

– Не обижаешься?

– Ну что ты! Только с интернами мне не изменяй! – шутливо погрозил он Соне пальцем.

– Да какой там... Помнишь? Поесть, поспать и поспать одному.

– Чёрт, я тебе ничего поесть не принёс. Я же думал тебя домой забрать.

– Глебушка, я не в лесу, а в родильном доме. Здесь всегда есть чем перекусить. К тому же я не хочу, на самом деле, ни есть, ни спать. А именно что «поспать одному». Пойдём, я провожу тебя...

Совсем спокойно поспать не дали, разумеется. Так – с перерывами. Потому что то одно, то другое. А если кто-то поступает и заведующий на месте... В общем, так принято.

Утром всё та же рутина обходов, пятиминуток, текущих дел, дел вновь поступающих и прочие прелести больничного бытия. Вот, например, одна беременная из «полублатной» палаты второго этажа с санитаркой пособачилась. Потому что, видите ли, она договаривалась госпитализироваться в палату «блатную» – с туалетом и душем, а те все – «все», ха-ха! целых две! – все заняты. А она договаривалась со Светланой Степановной, когда тут первый раз в общей палате лежала, и даже деньги ей дала, чтобы она эту, «блатную», палату ей вперёд оплатила. Типа бронь! Мало того что Софья Константиновна вынуждена была объяснять скандалистке, что родильный дом – не гостиница и палаты тут не бронируются, так ещё расшаркиваться за Светлану Степановну и приносить свои извинения за то, что не могут вернуть женщине деньги, потому как в глаза их тут никто не видел. Кроме, разумеется, Светланы Степановны. Потому звоните ей и сами всё выясняйте. Не знаете телефона? На посту, под стеклом, телефоны всех врачей отделения. Пока прилягте в отдельную палату. Там нет туалета и душа, но она одноместная, с ремонтом, телевизором, столиком-диванчиком и так далее. А туалет и душ на втором этаже всегда чистые.

Но в туалете, видишь ли, яблочный кочан на полу валялся, и фантик от конфеты. Был бы повод, называется, ага. Санитарка тоже в долгу не осталась и в популярной доходчивой форме объяснила взведённой дамочке на сносях, что кочаны с фантиками не она мимо ведра пуляет, а такие же беременные фифы. Может, и права была санитарка, да только Софье опять перед неправой извиняться, правой – выговаривать не столько за суть, сколько за форму.

– Не, ну а чего она?! – со слезами на глазах бормотала проработанная санитарка. Пожилая, обычно вполне мирная, безотказная женщина. – На мне же весь этаж. И коридор, и палаты, и помещения всякие, и оба туалета. Я только этот, беременный, выдраила, пошла чистить послеро́довый – там же куда быстрее пачкается, так эта, с пузом, вылетает, тащит меня за рукав и чуть не носом, как кутя́ какое, тычет в тот кочан. Так я ей сперва говорю, мол, сейчас-сейчас, только послеродовый туалет домою. Бог ты мой, какой тут визг поднялся. Так я ей и сказала, что такие же, как она, и кидают мимо. Ну тут вообще... Думала, водой её отливать придётся. Молоденькая наша Аллочка, которая Владимировна, прибежала, так от неё толку, как от козла молока. Стоит, моргает. Я уж думала, падучая у той беременной случится. Хорошо, Любовь Петровна пришла. Собственными рученьками кочан с фантиком подняла. Вы уж извините меня, дуру старую, тоже иногда бываю...

Ну, Любовь Петровна за собственными золотыми дорогостоящими рученьками поднятый кочан тоже в долгу ни перед персоналом, ни перед беременными не осталась. Первым – втык, вторым – попалатная лекция о том, чему мама с папой недоучили, и тренинг по прицельному метанию отходов в специально предназначенные для этого ёмкости.

С радостью доверив «мусорные» разборки старшей акушерке, Софья Константиновна отправилась выполнять «заливку». С интерном Виталием Александровичем, которому доверила выполнить несколько этапов этой достаточно простой, но такой калечащей психику нормальных женщин и нормальных врачей операции. Целью которой является... ни много ни мало... убиение внутриутробного плода. Плода, а не эмбриона. Плода, со сформированными уже органами и системами. Порой вполне уже себе жизнеспособного. Хотя, конечно, называется эта манипуляция не «заливка», а «операция прерывания беременности в позднем сроке», и выполняется она по медицинским и социальным показаниям. Во всяком случае, выполнялась в то время, когда Софья Константиновна училась, работала и исполняла обязанности заведующей отделением.

Где бы и когда автор ни сталкивался с обсуждением темы недопустимости или, напротив, необходимости подобной операции, он очень удивлялся тому, что речь, как правило, шла только о женщинах. И о плодах. «Женщины имеют право, если...», «Гадина она, а не женщина, даже если...», «Какой он вам плод, он ребёнок уже!..», «Это убийство! Какой надо быть тварью, чтобы убить собственного ребёнка!», «А что, раньше она не знала?..», «Подумаешь, четырнадцать лет! Смогла ноги раздвинуть, пусть рожает! Как трахаться и беременеть – так она анатомо-функционально зрелая, а как рожать – так, оказывается, зелёная ещё!», «Подумаешь, кормилец умер и пятеро детей – нас у мамы семеро было, и ничего!»... И так далее, и тому подобное. А врачи всегда, разумеется, сволочи. В данном случае это неверная формулировка. Автор подскажет правильную: палачи. Врачи-палачи. Вот такая работа. Для кого-то аборты, выполняемые в позднем сроке, – источник дохода (небольшого и нерегулярного), а для иных – просто работа. Которую должен кто-то делать. И вот что автора поражало всегда в дискуссиях вокруг да около: никому из рвущих друг друга на тряпки ни разу в голову не пришло, что врач – тоже человек. Не только женщины, плоды и дети, но и врачи. Тоже люди. И тоже мыслят, чувствуют и существуют. И вот что они испытывают? Не задумывались? Ну и ладно. И автор задумываться не будет. Ну их к чёрту, такие мысли. Главное, чтобы войны не было и торжество единообразия на всей планете не наступило. А только Мир (он же – Бог). Не судия, не палач, а просто форма существования разнообразных тел, деяний, мнений, зелёной травы и неущемлённых последов бытия...

В общем, нажал Виталий Александрович на поршень шприца, содержащего раствор, вызывающий гидролиз клеток и провоцирующий родовую деятельность, не слишком долго задумываясь над словами Софьи Константиновны, что невесёлая эта операция и, в сущности, непотребная. Кроме как в иных отдельно взятых ситуациях, вроде этой, где изнасилованная в компании школьница сперва запуганно молчала, а потом, когда уже стало заметно, сдалась маме с папой. И такое их решение. И право на это решение. И её, малолетней дурочки, тоже. И что он, Виталик, должен теперь сидеть с ней от и до, с отроковицей неразумной. И не шутить всяких глупостей, когда в ней только страх и ужас плещутся, в девчонке этой. Да и потом – нравоучения не епархия ни санитарок, ни акушерок, ни тем более Виталия Александровича. Напротив, ему наука. Женится, родит дочь и воспитанием её половым и прочим будет заниматься должным образом. К примеру. А то на других с колокольни этим самым размахивать все горазды. Если бы все были так же горазды справляться со своей жизнью и жизнью близких – так и не было бы таких бурно обсуждаемых проблем.

Виталий Александрович пообещал быть рядом от и до. Но так увлёкся приоткрывшимся уже – как показалось ему – таинством хирургической ложи, что почувствовал он себя, как под градусом. И гонял, как невменяемый, туда-сюда, то в родзал, то в операционную, то в манипуляционную. Весь такой в бело-зелёном, весь такой в доску свой, держите меня семеро!

К девчушке, конечно, забегал, чрезмерной важности на себя напустив. Врачом себя почувствовал. Как дела? По большому хочется? Ну, может, сходи, по большому-то, отчего бы и не сходить? Когда начнётся? Ну, э-э-э... через пару часов. А как будет проходить? М-м-м... Ну, как-то так... (мучительно вспоминал он учебник, где об операции позднего аборта был ровно абзац про показания, но не было никаких подробностей, а он не удосужился глубже покопать, бездельник!)... как поздние аборт... ну, как ранние роды... Больно? Немного больно, наверное... В общем, по большому сходи и никуда потом из палаты не уходи.

Ну, она и сходила. Журнальчик взяла и сходила. Немного больновато было и как-то... как будто запор. Ну да и ладно, в журнале рассказ интересный про любовь. Подулась-подулась, сильно много, похоже, не надула. Да и откуда? Утром клизму сделали. Что-то там хлюпнуло... Ну, не совсем из попы, а как при месячных. Она протёрлась и пошла. Встретила в коридоре заведующую.

– Ну, как у тебя дела? – спросила девчушку Софья Константиновна. – И почему ты тут с журналами разгуливаешь, а не лежишь в постели?

– Мне в туалет захотелось... И, не знаю... На всякий случай вам вот скажу, а то тому молодому красивому доктору неудобно... У меня что-то оттуда... Ка-а-ак хлюпнет!

И чего это заведующая вдруг заорала про каталку? Все забегали. Уложили, закатили туда, где утром зеркала совали. Дядька старый пришёл, что-то в вену уколол. Очнулась уже в палате. Ничего не болит, только пить хочется. Рядом молодой красивый доктор сидит. Какой-то он бледненький. Но ему идёт. Белокожий брюнет с длинными ресницами.

Вздула потому что брюнета с ресницами Виталия Александровича Софья Константиновна Заруцкая до выраженной белокожести. За то, что безграмотный и безответственный молодой дурак. За то, что, не зная брода, суётся в воду. И за то, что из-за него эта молодая девчонка могла поиметь кучу проблем – от репродуктивных до проблем с земным существованием.

– Счастливая вы, Софья! Бог явно любит вас, в акушерстве это важно! – позже говорил Романец. – Это ж надо, как вовремя коридорчиком шли. А этот молодой баран правда полагал, что аборт в позднем сроке – это такой же аборт, только расширители с кюретками побольше размером? – скрипуче-благодушно хохотал – что бывало раритетно редко – начмед.

– Да, – бурчала в ответ Софья. – Сказал, что словосочетание «искусственные роды» считал фигуральным, где слово «роды» – лишь метафора.

– О господи, какой кретин! Ваше поколение, Софья Константиновна, тоже глубиной познаний не поражало, но эти – просто чурки деревянные. Они читать и писать-то хоть умеют?

– Да научится он, Павел Петрович. Хороший мальчик. Вот так вот их сейчас учат...

– А самому в книгах по специальности рыться религия, что ли, не позволяет?! Вы мне бросьте тут институт адвокатуры изображать! А ну ко мне его на ковёр, быстро!

Софья Константиновна к этим мгновенным переменам уже давно относилась равнодушно. Думала было, возражать и защищать до последнего, но, вспомнив и старичка Ницше, и то обстоятельство, что ей школа Романца, в конце концов, принесла только пользу, усмехнувшись, сказала:

– Да, конечно, Павел Петрович. Только схожу в подвал, покурю! – и посмотрела ему прямо в глаза. Мягко и даже немного нежно.

– Да курите, курите. Знаю я, что вы курите-курите-курите! Как зайцы дрессированные! Идите курите! Чёрт с вами, Соня! Курите. У себя в кабинете курите, хорош в подвал бегать, как трудному подростку какому-то! Только окно раскрывайте! Идите!

Выйдя из кабинета начмеда, Заруцкая позволила себе немного мультипликационности на сей раз. Оглянувшись, она проскакала по пустому коридору на одной ножке до самого поворота к одному из входов в обсервацию.

А там, снова-здорово, беготня и Любовь Петровна трубит, как боевой слон. Оказывается, пока с девчушкой малолетней разбирались, ещё какой-то дамочке в туалет приспичило. Но уже первого этажа. Причём именно на тот унитаз уселась, с которого та, малолетняя, только встала. Дела свои сделала. Воду спустила да и пошла дальше. А он, гад такой, – не слился! Следом санитарка забежала... А тут только тренинг, понимаешь, по навыкам культурного обслуживания беременного на всю голову населения был. Она на туалет бумажку прикрепила, мол, не работает, пользуйтесь соседним. И сантехника вызвала, проявив таким образом похвальную инициативу и умение самостоятельно принимать решения, не тревожа старшую акушерку, заведующую отделением, президента и патриарха на предмет кочанов, бумажек и «прочего говна, к которому они, санитарки, и приставлены», как именно и выразилась Любовь Петровна. Сантехник пришёл на удивление быстро. Санитарка ему халатик, бахилы и поле трудовой деятельности предоставила и по своим делам убежала, мол, когда закончишь – за мной пошли. Кого послать? Да тут сейчас вокруг тебя беременные стаями начнут кружить. У нас тут не туалет, а цирк бесплатный вообще-то. Сейчас-сейчас, не переживай, и партер, и ложа с галёркой будут полным-полны. Сантехник таких предупреждений испугался – да и заперся себе на вверенной его санитарно-техническим заботам территории. Изнутри заперся. На хитроумный новомодный, недавно заменённый (вместе с дверью) запор. Санитарка через полчаса подошла, постучала, мол, чего там, всё в порядке? Тишина... Сильней постучала. Не откликается сантехник. Она уже и ногами, и кулаками тарабанила. Никто не подаёт признаков жизни. Дверь она выносить не решилась. Побрела, ни жива ни мертва, всё к той же Любовь Петровне. Доложила ситуацию. Хорошо, что туалет этот, первоэтажный, не глухой был, а с большим окном, до половины закрашенным краской. Поставили лестницу, с той стороны заглянули. Лежит сантехник на полу и, таки да, признаков жизни не подаёт. А только в левой руке сжимает орудие производства – стальной прут, а рядом – по правую руку – на полу лежит мёртвый плод двадцати одной недели гестации.

– Он выудил и сразу с копыт, понимаешь? – истерически хохотала Любовь Петровна, вытирая слёзы. Они с вконец отупевшей Софьей Константиновной сидели в ординаторской. Сантехник был спасён и отделался средне-тяжёлым испугом, крупной шишкой, литровой бутылкой приличной водки и, разумеется, материальным вспомоществованием. И долго – до самого первого глотка прямо из бутылки – непроходящей икотой. Санитарка отделалась контузией от ора старшей акушерки и лёгким заиканием. А теперь на Любу напала хохотливая истерика, а на Соню – отупение.

– Это хорошо, что выудил, – тупо же и сказала она стене, – а то у меня по историям и записям поздний аборт есть, а плода – нет. Ну, гистологию и так бы написали, но плода-то нет. Нет плода-то. Ну, то есть не было. Хорошо, что выудил. А то меня бы в торговле стволовыми клетками обвинили. Кстати, Люб, а куда торгуют стволовыми клетками? Каналы сбыта есть? Как же хорошо, что сантехник его выудил. А то по истории поздний аборт есть, а плода в наличии нет.

– Соня! – понемногу успокаиваясь, произнесла Любовь Петровна. – Ты меня тревожишь. В каком-то кино тётка после тяжёлых, непривычных для неё трудов вот так же, как ты, сидит, смотрит в пространство и говорит «бу-бу-бу-бу-бу».

– За бортом.

– Что?

– Фильм называется «За бортом». А ещё та тётка, говоря «бу-бу-бу-бу-бу», держит в руках бензопилу. Хорошо, что у меня в руках сейчас нет бензопилы. И хорошо, что сантехник выудил. Какой славный сантехник. Я люблю сантехников. И вот в том кино муж этой тётки, который ей сперва в кино не муж, а потом муж... Хотя вообще-то он ей муж, потому что он Курт Рассел, и она и не в кино его жена...

– Софья! Я звоню Глебу!

– Да-да-да! Глеб – мой муж. И он должен подарить фонду «Искусственное лёгкое» унитаз.

– Фонду «Искусственная почка»! И не он, а его строительная компания.

– Да, эта такая компания, которая строит. И дарит унитазы. А сантехники – это такие люди...

В общем, автору неизвестно достоверно, какую ещё чушь несла Софья Константиновна, пока Любовь Петровна не сдала её мужу с рук на руки и не велела отмыть, накормить, напоить и полюбить и раньше завтрашнего утра на работу не отпускать, но зато достоверно известно, что выполнил он всё в точности. Особенно про «полюбить».

На следующее утро Софья Константиновна внезапно вскочила посреди пятиминутки с места.

– Вы что-то хотели добавить, уточнить, пожелать? – желчно поинтересовался Романец.

– Нет-нет, простите, что перебила, – извинилась Соня и снова села.

«Хотя уточнить как раз очень даже хотела!.. Уточнить, когда я последний раз посреди всего этого принимала противозачаточные таблетки. И где они вообще?.. Ну, авось пронесёт!».

Глава седьмая. Афористично ёмкая и краткая.

Не пронесло.

Глава восьмая. Журнал родов.

Тридцать недель спустя (извините, но в контексте данной главы и учитывая некоторые особенности авторского анамнеза я буду частенько пользоваться не месяцами, а неделями) после памятной приступом беспамятства пятиминутки слегка округлившаяся животом Софья Константиновна Заруцкая стояла за кафедрой конференц-зала и докладывала следующее:

– За истекшие сутки в обсервационном отделении трое родов. Екатерина Владимировна Штанько, тридцати лет, поступила в отделение вчера. С улицы. Обратилась самостоятельно в первом периоде родов. Диагноз: беременность первая, тридцать девять-сорок недель, продольное положение, головное предлежание, первая позиция, передний вид. Возрастная первородящая. Показания к обсервации: лихорадка невыясненного генеза. Роды первые срочные, в переднем виде затылочного предлежания. Эпизиотомия, эпизиоррафия.

– Известную на всю страну промежность Заруцкая недрогнувшей рукой... – раздалась из зала нарочито-ёрническая декламация.

– Коллеги! – Романец насупился и грозно постучал по столу ручкой.

– В два часа тридцать минут родила плод живой доношенный женского пола, весом три семьсот, с оценкой по шкале Апгар девять-десять баллов[12]. Кровопотеря двести миллилитров. Спустя два часа переведена в послеродовую палату на совместное пребывание. Состояние удовлетворительное, соответствует суткам послеродового периода.

– Надеюсь, в палату люкс? – зыркнул в неё начмед.

– Люкс был занят.

– Екатерина Владимировна никаких претензий не предъявила?

– Ни малейших.

– Я надеюсь, персонал ведёт себя пристойно?

– На удивление.

– Что с температурой?

– Похоже, единичное транзиторное повышение. Сейчас нормальная. Родильница чувствует себя хорошо, жалоб не предъявляет.

– Продолжайте, Софья Константиновна.

– Александра Михайловна Сорокина, тридцати лет, поступила в отделение вчера. С улицы. Обратилась самостоятельно в первом периоде родов. Диагноз: беременность третья, тридцать-девять-сорок недель, продольное положение, головное предлежание, первая позиция, передний вид. Показания к обсервации: не обследована. Роды третьи, срочные. В три часа ровно родила плод живой доношенный мужского пола, весом три пятьсот пятьдесят, с оценкой по Апгар десять-десять баллов. Кровопотеря сто пятьдесят миллилитров. Спустя два часа переведена в послеродовую палату на совместное пребывание. Состояние удовлетворительное, соответствует суткам послеродового периода. И Лариса Александровна Орлова, тридцати лет. Поступила по направлению нашей женской консультации. В первом периоде родов. Диагноз: беременность первая тридцать девять-сорок недель, продольное положение, головное предлежание, вторая позиция, передний вид. Возрастная первородящая. Показание к обсервации: кольпит. Роды первые, срочные. Эпизиотомия, эпизиоррафия. В шесть пятнадцать родила плод живой доношенный мужского пола, весом четыре двести, с оценкой по Апгар семь-девять баллов. Кровопотеря двести миллилитров. Спустя два часа переведена в послеродовую палату на совместное пребывание. Состояние удовлетворительное, соответствует суткам послеродового периода. Ответственных больных в родильном доме нет, никаких чепэ за сутки не произошло.

– Райское дежурство! – снова подал голос записной штатный балагур, имеющийся в любом коллективе. – И, главное, никаких сантехнических происшествий!

По залу пробежала мелкая рябь беззлобных смешков.

Долго, ох, долго поминали Соне Заруцкой феерическое начало её исполняюще-руководящей карьеры, произошедшее в строгом соответствии с законом парных случаев. Да ещё на каких нивах! А врачи – они иногда такие... Хуже, чем в армии, ей-богу!

– Коллеги, – продолжила Соня, сама, помимо воли, улыбнувшись, – сегодня тех, кто свободен, я прошу собраться здесь, в конференц-зале, в шестнадцать ноль-ноль и слегка выпить кофе с тортом по случаю моего ухода в декрет с завтрашнего дня.

– С завтрашнего дня лишь де-юре, Софья Константиновна! – зарычал Романец. – А де-факто уходите себе в свой декрет через две недели, когда мы закроемся на помывку!

– Ага, и через месяц-полтора мы как раз откроемся, приходите. Исполнять обязанности. Родите, не отходя от рабочего места! А то где же мы ещё такую Дуньку-агрегат на сто киловатт разыщем, а?! – снова выкрикнули из зала. Все снова рассмеялись.

– Тихо! – гаркнул начмед и лишь крепче стиснул ножки столов. – Детское!

И пятиминутка покатилась привычным своим ходом...

Райским истекшее дежурство отнюдь не было. Хотя, конечно, ни одного кесарева – ни планового, ни ургентного, никаких чрезвычайных происшествий... Хотя смотря что вы имеете в виду, произнося аббревиатуру «ЧП».

Разве не чрезвычайная ситуация, когда в обыкновенный городской роддом, а не в хотя бы престижную академическую клинику вдруг врывается съёмочная группа, волоча хохочущую звезду телесериалов с животом, виденную ещё не так давно тобою на экране. Её пузо ты полагала бутафорским – по задумке сценариста. Зачем-то там... Зачем? И тут же стоит такой же малахольный, как и в ящике, её муж. То есть не её, конечно, муж, потому что она не следователь прокуратуры, а, как выясняется по паспорту, – Екатерина Владимировна Штанько, хотя в титрах она вовсе не Штанько. Толпа с камерами, вокруг скачет огромный лохматый пёс, санитарка не знает, с кем первым ругаться, а молоденькая акушерка приёма замирает в благоговейном восторге и с воплями, озвучивающими твои мысли: «Так вы и взаправду беременная?! А я думала, как умело грим накладывают, изображая отёчность!.. Ой, извините, пожалуйста!» – достаёт из ящика стола глянцевый журнал средней ценовой паршивости с теледивой на обложке и надписью: «Экстремальные съёмки Кати Блаженовой. Ещё никто из звёзд экрана не отваживался на подобное! Подробности в следующем номере!» И, оказывается, все эти «подробности» и прочие экстремальные ненормальности зависят от твоего «высочайшего» решения... Главврача и начмеда-то нет! То-то и оно! Откуда знаем? Ой, Софья Константиновна, мы вас просим! Откуда знаем, что вы Софья Константиновна? Так мы даже знаем, что вы Заруцкая! Вот оттуда и знаем. Агентура! Девушка ассистента режиссёра на хвосте принесла. У вас работает. Кем? Ну, нет. Русские своих не сдают... Да-да-да, мы сейчас все выйдем, честное слово. Что, совсем-совсем нельзя снять, как вы её на кресле смотрите? Нет, мы не ненормальные... Хотя... Да! Да-да-да!!! Мы все ненормальные! Где вы видели нормальных в съёмочной бригаде? У нас Катя самая нормальная. Катя, что ты охаешь? Скажи доктору, что ты нормальная!

– Во-о-о-н!!! – внезапно заорала санитарка. – Не то милицию вызову!!!

– Ой, Софья Константиновна, а ведь и вы вправду беременная. Мы думали, врёт наша девушка... Какие прекрасные кадры. Беременная врач принимает роды у беременного следователя... – произнесла мечтательно Пупсик (надеюсь, все уже догадались, что это была именно она?).

– Екатерина Владимировна, попросите своих друзей покинуть помещение приёмного покоя. А лучше и территорию родильного дома. Давайте, я вас осмотрю, и мы решим, что делать, – устало произнесла Софья. На часах было восемь вечера, позади был рабочий день, пусть и относительно спокойный, а впереди, судя по всему, – не очень спокойная ночь.

У Пупсика всё было в порядке. Схватки достаточно регулярные и сильные, шейка матки сглажена, головка плода прижата ко входу в малый таз, и даже обменная карта с собой. Не слишком заполненная, но всё же. Но вот только температура... На кой чёрт акушерка всунула ей градусник? С чего бы у этой здоровой телесериальной кобылы субфебрильная температура? Отправила бы её в физиологию, и дело с концом! Нет, не с концом... Она, Заруцкая, сегодня ответственный дежурный врач, на минуточку так. Чёрт! Что она, звезда эта, тут делает? Почему она рожает не в Англии, не в Израиле или хотя бы не в клинике первого меда?! Туда ей самая дорога! А вдруг что случится? Распнут.

– Катя, где ваш муж? Почему вы пришли рожать со съёмочной группой, прости господи?

– Софья Константиновна... ох!.. простите, схватка... Нам действительно надо снять всего пару кадров. И мы действительно знали, что сегодня в вашем родильном доме ни главврача, ни начмеда. А муж мой в Англии. И я должна туда прилететь через две недели рожать. Должна была. Но, видимо, я со сроками обсчиталась. Знаете, так бывает...

– Знаю, – усмехнулась Софья.

– А потом, я не слишком обследовалась, потому что, ну, всё же нормально. УЗИ разочек сделала ещё пару месяцев назад... А сегодня съёмочный день. Но мы не оставляли надежду, и режиссёр искал варианты. На всякий случай. У нас знаете какие ассистенты? Все журналисты нервно курят и даже частные сыщики! – гордо сказала Катя. – А-а-ай!

– Катя, это удивительное безрассудство. Свяжитесь с мужем немедленно!

– И что, со схватками – в самолёт?

– Ну, это вряд ли, конечно, но пусть он будет в курсе. В помощи я вам отказать не могу – мне голову снесут. Но если с вами что-то случится – мне тоже голову снесут.

– Софья Константиновна, со мной ничего не случится! Ну, пожа-а-а-ай-яй-яй-мамочки-и-и-и...

– Мама у вас есть?

– Фуф! Фуф! Фу-у-уф!.. Да! У меня есть мама! Да! Софья Константиновна, вы гений! Сейчас я позвоню маме!

– Вот и славно. Переводите в родзал, – распорядилась она в сторону персонала. – И своим, – Соня кивнула в сторону входной двери, – скажите, чтобы ни ногой сюда! Ещё и псину притащили!

– Это моя любимая собака, Софьюшка Константиновна!

– Понимаю. Но в родильном зале ей не место.

Через сорок минут в родильном доме была мама Пупсика. Акушерка приёмного окончательно потеряла дар речи. Она, видите ли, до поступления в медицинское училище тоже хотела быть актрисой и потому, в отличие от Сони, знала в мельчайших подробностях лица и биографии мэтров.

Автор не в курсе, что и как говорила эта прекрасная мама Пупсика Софье Константиновне, но та, по результатам переговоров, согласилась пустить в родзал на потужной период оператора. Со стороны, разумеется, головы роженицы, и только на потужной. Если хоть что-то не в порядке – вон! Если хоть слово вякнет – вон!! Если в обморок от запахов и звуков шлёпнется – санитарка ногой выкатит вон!!! Никаких собачищ! И уж тем более малахольных мужей. Ну, то есть актёров!

– О да! Вы правы! Уж лучше собачищи, чем эта постная, вечно недовольная рожа. Он не то что счастье отца, присутствующего при рождении своего ребёнка, изобразить не сможет, а даже зайчика на детском утреннике не сыграет. Или так запрыгает, что все собачки под кресла полягут. Не волнуйтесь, мы его сюда не пустим. Его потом смонтируют.

– Вы, пожалуйста, не уходите. Побудьте с дочерью, вам можно. В конце концов, у нас обсервация, ну, нет у вас медицинской справки, но я на слово верю, что вы здоровы! Останьтесь, прошу вас! Мне так спокойнее.

– Софья Константиновна, в моём немолодом уже возрасте для того, чтобы так молодо выглядеть, надо высыпаться. Но я оставлю вам заложника, – мама Пупсика таинственно улыбнулась. – Известный гинеколог, – она назвала фамилию, – вам подойдёт?

– О да!.. Всё равно меня завтра расстреляет мой начмед – и будет прав, – но с таким генералитетом в тылу и моя армейская смерть на передовой будет красна. Когда он сможет подъехать?

– Подойти, Софья, подойти.

Мама Пупсика достала телефон, нажала изящными пальчиками кнопочки и проворковала:

– Дорогой, ты всю эту кашу с беременностью заварил своими советами – тебе и расхлёбывать. Выходи из машины и иди сюда. Ключи из зажигания не вынимай. Ты остаёшься – я уезжаю.

Профессор, да к тому же достаточно известный в профессиональных кругах... Ну, хоть и гинеколог и даже, скорее, репродуктолог... Но Соне стало значительно спокойнее. Непонятно, кто они тут все друг другу, да и не важно ей это. Главное, что при Имени – Имя. А её номер восемь, как всегда прежде говорил начмед. Она, в конце концов, не могла отказать в помощи рожающей женщине, даже если та – известная артистка.

В полночь явилась ещё одна девица. Не то в сари, не то в хитоне... В экзотической одёжке, но со славянской мордашкой и русским именем Александра. В сопровождении – батюшки святы! – лысого козлобородого пузатого татуированного дяденьки, увешанного иконками, ладанками, знаками зодиака (сразу всеми на одном диске) и держащего в руках какую-то ёмкость с едко дымящимся маслом. Представившись Ярославом Ивановичем, он всё больше молчал, периодически закатывал глаза и произносил «ОМмммм!» – или даже так: «Оум-м-м-м!!!» Софья Константиновна отчего-то вспомнила, как молоденькая Аллочка, которая Владимировна, томно и благоговейно произносит «Во-оуг», получая от беременной слегка несвежий номер глянцевых картинок. И как Любовь Петровна здорово передразнивает Аллочку, в точности копируя её мимику и сакрально шепча: «Во-у-гэ-э-э-э». В общем, у каждого свои боги, редко для кого Он – един.

Софья Константиновна, узрев парочку, чуть не брякнула сгоряча: «А чего не на дому рожаем с таким-то антуражем? Взяли бы себе Яхве за первую акушерку родзала, Магомета – за вторую, Иисус посанитарит, он не гордый, а Будда вполне сойдёт за ответственного дежурного врача! С ними бы и рассчитывались по текущему кармическому курсу...» Соня хихикнула. За истекший период она под чутким руководством Любовь Петровны научилась с первого взгляда определять, кто отблагодарит бригаду, а кто ещё и сдачи с нуля потребует. И, поскольку способность к обучению как таковому была у неё весьма высока, то и ошибалась она крайне редко. Никогда практически не ошибалась.

– Не вижу ничего смешного! – тут же «вышел из транса» мужик.

– Нет-нет, вы тут совершенно ни при чём, извините. Я за свободу воли и собраний. Жаль только, что ваша... э-э-э... – Соня взяла со столика акушерки паспорт Александры Михайловны Сорокиной и пролистала его. После двух штампов о браках и двух же штампах о разводах, но вовсе не с Ярославами Ивановичами, поля страничек ещё были не паханы, – ваша любимая, – нашла она наконец корректную формулировку, – не становилась на учёт и вовсе не обследовалась.

– Я сдала РВ и ВИЧ! – бойко вставила Саша. Схватки ей, судя по всему, особенно болезненных ощущений не доставляли. – И к тому же у меня двое здоровых детей, родила я их без проблем! Мальчики! Очень хорошие! – похвасталась она окружающим. – Но поскольку бог любит троицу... – роженица кокетливо хихикнула.

– Мы с Александрой муж и жена! – проклюнулся обидчивый Ярослав Иванович. Которому, судя по всему, Софья сразу не понравилась. Впрочем, это было взаимно, так что ничего удивительно. – Мы обвенчались в буддийском храме!

– А в буддийских храмах венчают? Я всегда думала, что там совершают обряд, имеющий какое-то другое название.

– Название не важно, важна лишь суть вещей... – загундосил было странный Ярослав Иванович.

– Да, перейдём к сути. Вашу любимую-жену переведём в родзал, а вы с благовониями, будьте любезны, покиньте помещение.

– А разве у вас не практикуются совместные роды? Я был уверен, что буду присутствовать и даже принимать участие в таинстве прихода в мир...

– Практикуются. Для обследованных пар, заявивших о таком своём намерении заранее. Так что простите, Ярослав Иванович, рожать Александра будет так, как предписано санитарным режимом и правилами данного родовспомогательного учреждения. Если вы хотели чего-то другого, нужно было позаботиться об этом заранее, а не в первом периоде третьих родов. Извините, но, пока мы тут беседуем, можно ненароком родить, так что, Александра Михайловна, прошу в родзал. Я, кстати, вообще не понимаю, почему вы явились в наш родильный дом, а не в родовспомогательное учреждение вашего района.

– Это потому что я прописана у бывшего мужа и попросила его меня пока не выписывать.

Софью Константиновну опять начало неуместно распирать смешком. Где-то такое уже было... «Ему скоро квартиру должны дать, если только он не врёт, так что ты меня пока не выписывай. Мало ли... Ах, как это низко, из ревности оскорблять человека! Не может же он всё время врать!» Ах да! Это ж – «Иван Васильевич меняет профессию».

Сорокину перевели, а незадачливый Ярослав Иванович стал доставать Софью Константиновну тем, что ему просто необходимо присутствовать при таинстве, чтобы... Дальше он нёс такой абсурдный, по крайней мере с точки зрения Заруцкой, бред, что она даже и не знала, что обо всём этом думать.

– Ладно, хрен с вами! – наконец снизошла она. – Покупаете сейчас упаковку простагландинов, и тогда я вас пущу на потужной период, раз уж вам так важно лично перерезать пуповину.

«Надеюсь, он не кинется её перегрызать? Что-то от него несёт какой-то смесью стигм безумия с аурой мелкого лавочника. Ну ничего, где-то неподалёку тут бродит чуть не вся съёмочная группа с крепкими ассистентами, в родзале уже есть вполне себе мощный репродуктолог, да и акушерки с санитарками не подкачают!» – подумала Соня.

– А где же я их куплю?

– В круглосуточной аптеке через дорогу.

Кстати, насчёт мелкого лавочника она не ошиблась. Через двадцать минут Ярослав Иванович вернулся, вызвал Софью Константиновну в приём и уточнил, точно ли его любимой-жене нужна целая упаковка простагландинов или можно обойтись одной ампулой, а то какие-то уж они больно дорогие!

– Я вам больше скажу, Ярослав Иванович! – не отказала себе в удовольствии Соня поиграть на так чётко угаданном пороке жадности и любви к халяве. – Вашей жене-любимой ни одна ампула простагландинов не нужна. У неё прекрасная динамика раскрытия родовых путей без малейшей нужды в хоть какой-нибудь стимуляции. Третьи роды, плюс, по всей видимости, склонность организма к славному делу деторождения. Упаковка – именно упаковка, диктую по слогам: у-па-ков-ка! – простагландинов – ваш пропуск, Ярослав Иванович, в такой желанный вам родзал.

– Какие неприятные слова! Упаковка, динамика, родовые пути! – возмутился Ярослав Иванович Кришна.

– Ну, хорошо-хорошо... – Соня уже откровенно хулигански развлекалась, что, конечно же, недопустимо для врача, и лично автор её осуждает, не знаю уж, как читатели. – Шкатулка с адским эликсиром – ваш ключ к познанию божественных троп!

На лице Ярослава Ивановича отобразилась такая напряжённая работа мысли и борьба с собой, что она забеспокоилась, как бы он от такого перенапряжения лингам не снёс прямо тут – на пол приёмного отделения обыкновенного родильного дома. Лингамы, как известно, принято сносить точно по месту их прописки, где-нибудь ближе к Индии и Тибету.

– То есть всё-таки купить нужно целую упаковку? – наконец выпал он из астрала в реал.

– Непременно! – кивнула Софья и оставила его одного. Кстати, вонючее масло и медитативный взгляд куда-то подевались, и Ярослав Иванович стал окончательно похож на мелкого лавочника, непонятно зачем нацепившего странные одёжки и увешавшего всю шею обломками с доспехов разнообразных богов. Наверное, на ежегодный карнавал ассоциации нэпманов собрался.

И вслед за семейством, состоящим из развесёлой Саши и надутого торговца-Кришны, – точнее, даже параллельно с ними, поступала ничем таким не примечательная («Слава Великому Вселенскому Разуму!» – хором с Софьей Константиновной воскликнет автор) Лариса Александровна Орлова. По направлению собственной роддомовской женской консультации, обследованная от и до, но, увы, с цветущим кольпитом (от греческого соlроs – влагалище), возникшим, вероятнее всего, в связи со снижением иммунитета, имеющим место у каждой беременной. Беременность – состояние априори иммунодепрессивное, и связано это с тем, что материнский организм всей настороженностью клеток своих воспринимает другую форму существования белковых тел – от такой пакости, как, простите, гельминт, до такой благости, как собственное внутриутробное дитя, – как агрессию. И начинает с ней бороться. Но мать-природа мудра и наапгрейдила материнским организмам функцию распознавания своего. И потому иммунитет временно загоняет своих овчарок – лимфоцитов-киллеров – в вольер, а болонок – лимфоцитов-супрессоров – напротив, выпускает прогуляться, позволяя им вести себя дурашливее, чем обычно. В результате плод воспринимается не как чужеродный генетический материал (хотя таковым является), а как аллотрансплантат. Это мудрёное слово означает... В общем, если в ваш дом приехала погостить родня, то вы будете куда толерантнее, чем если к вам заявится незнакомец и займёт вашу спальню. В первом случае вы будете любезны и сможете даже ненадолго изменить своим устоявшимся привычкам, во втором же наверняка тут же выгоните вторгнувшегося под крышу вашего дома. Беременность – первый случай. И кольпит – всего лишь досадная, но терпимая неприятность. Любимый племянник нечаянно разбил статуэтку с каминной полки. Ничего страшного.

Орлова была к родам подготовлена, курсы посещала, и у неё с собой был целый мешок медикаментов, ей, по счастью, не понадобившихся. И она оставила его смене. По доброй воле, если что. Мужа своего, ведущего себя ровно так, как канонами положено себя вести нормальному мужчине, впервые собирающемуся стать отцом, Лариса сама отправила домой. Хотя он имел при себе справку о состоянии здоровья.

– Чтобы под ногами не мешался, – объяснила она свой поступок Соне. – Он у меня чувствительный, стихи пишет. Что не мешает, впрочем, проворачивать ему такие коммерческие операции, что у меня голова кругом идёт многоходовки подсчитывать. Пусть дома посидит, а то ещё в обморок хлопнется, возись с ним. Велела ему выпить стакан водки и спать. Прийти к девяти утра. Первые роды – это долго.

В общем, если бы не роженица Орлова, то Софье Константиновне сложно было бы сохранять спокойствие, особенно когда звезда сериалов и безалаберная любимая-супруга Ярослава Ивановича вошли в третий период родов друг за другом. Оператор снимал Пупсика со стороны головного конца рахмановки, а на соседней функциональной койке-кресле уже охала Саша Сорокина. Поборовший себя, видимо, при помощи каких-нибудь мудрёных восточных медитативных техник Ярослав Иванович купил всё-таки упаковку простагландинов и был допущен на потужной. И теперь с интересом поглядывал на известное ему из телевизора лицо.

– У вашей всё точно такое же! Нечего пялиться, а то выгоним! – рявкнула санитарка на Кришну, и он послушно воткнулся в Сашин живот с разрешённой стороны, спиной к Пупсику.

«Слава богу, меня выгонят! – мелькало в мозгу у Софьи. – Уволить не смогут, потому что я уже два дня как в официальном декрете, но с работы выгонят, за то, что я устроила из вверенного мне родильного зала базар-вокзал с элементами синематографа... Ура-ура, выгонят!».

В два часа тридцать минут, истекших после полуночи, Пупсик родила дочку, тут же выложенную ей на живот, и счастливо заулыбалась в объектив ручной камеры. Оператор, впервые узревший, как на самом деле выглядят новорождённые, очень хотел лишиться чувств, но профессиональный долг взял верх, и он мужественно отснял кадры, вознесшие телесериал на самые вершины рейтингов, прайм-таймов и окончательной всенародной любви! Прославленная следователь прокуратуры, раскрывшая за последний сезон несметное количество хитроумных дел, отправляется, несмотря на огромный живот, на очередное место очередного преступления. Прежде поссорившись, разумеется, с малахольным мужем, которого и так-то давно ненавидит вся страна, потому что он не понимает, что для неё – прежде всего профессиональный долг и профессиональная честь, а лишь потом материнство и котлеты ему вовремя разогреть. И вот дождливой ночью она бредёт по территории замороженной стройплощадки, поскальзывается и съезжает по грязи в глубокий котлован. Оперативная группа немедля спускается вслед за ней, спасать! Да! От удара – впрочем, несильного, потому что глина мокрая, – у неё начинаются схватки, но какая же это ерунда, если она обнаружила орудие преступления! Грязная, мокрая, но счастливая следователь прокуратуры, превозмогая боль от ушиба и начавшихся непроизвольных сокращений маточной мускулатуры, торжествующе сжимает в руке и поднимает над головой напольную бронзовую лошадь. Ту самую, что исчезла из кабинета лучшего друга убитого. Затем на милицейском «бобике» товарищи отвозят её в самый обыкновенный ближайший родильный дом, и она рожает в самом обыкновенном родильном зале прекрасную самую обыкновенную девочку, становясь ей обыкновенной родной мамой! Товарищи следователя, пораскинув мозгой, даже привозят на том же «бобике» малахольного мужа, хотя терпеть его никогда не могли и не могут, но русские менты – мудрые и справедливые мужики, хай уж папка пуповину перережет. Пупсик крупным планом, стены родзала крупным планом, беременная доктор крупным планом. Долг прежде всего! Уже через пару дней бравая следователь прокуратуры вернётся к расследованию. Смотрите в следующей серии...

Настоящий папка Алексей, кстати, чуть не убил всю съёмочную группу вместе и по отдельности. Особенно за кадры перерезающей пуповину руки. Пупсик поклялась Лёше здоровьем дочери, что пуповину перерезал интерн, а вовсе не её партнёр по сериалу. Хотя должна была – акушерка, но зрителю всё-таки нужна была мужская рука. Сверив руку интерна со стоп-кадром, настоящий счастливый отец успокоился. Лишь бы любимый Пупсик и любимая дочурка, названная в честь тёщи, были здоровы и счастливы. Руку для сверки Виталию Александровичу никто не отрезал, не волнуйтесь. Всего лишь какие-то хмурые сдержанные крупные парни приехали и сфотографировали.

– Слушай, но у него же совсем другая рука, мужественная, красивая! – немного даже гордился рукой интерна Алексей, прокручивая и прокручивая те три минуты, где были счастливая Пупсик, его дочь у неё на груди и рука, отсекающая его девочек друг от друга. – Мне очень приятно, что это красивая и профессиональная рука, а не щупальце твоего малоприятного партнёра по съёмочной площадке. Прям как будто моя собственная!.. Слушай, а разве зрители не заметят, что это другая рука? Это же так очевидно... Они на такие мелочи внимания не обращают?.. А, всё равно! Кто, говоришь, этого придурка в родзал не пустил? Заруцкая? Пошлю ей с парнями ящик самого дорогого шампанского. Нет, лучше сам заеду, завезу. А ты, если ещё раз такой фортель выкинешь!.. Я чуть с ума не сошёл в том грёбаном Лондоне! Почему не позвонили, когда роды только начались?! Ни ты, ни мамаша твоя, ни эта дура нянька! Я вам что, фу-фу? Движущаяся картинка?..

Но на Пупсика нельзя было долго сердиться. Еле высидев дома около месяца, она передала дочь своей родной няньке и отправилась скакать со съёмочной площадки на съёмочную площадку. Что-то у меня в этом месте повествования какие-то странные ощущения... Что-то просится на язык, не то о повторении сценария, не то о законах диалектики, не то о кармических завихрениях.... Ну, не будем забегать вперёд, пусть уж идёт себе, как получилось. Главное, что получилось!

Кстати, о карме. То есть о Кришне. Тьфу ты! О Ярославе Ивановиче, разумеется.

Саша Сорокина родила прекрасного мальчугана, без единой ссадинки родовых путей, через минуту после того, как Софья Константиновна заштопала телезвезду. Перерезавший пуповину Ярослав Иванович младенцем не особо заинтересовался. Он ждал последа. И моментально после рождения оного хищно кинулся к акушерке с просьбой упаковать ему искомый продукт.

– Мы всегда отсылаем плаценты на гистологическое исследование! – строго сказала акушерка.

– Отдай, – махнула рукой Софья Константиновна. – Человек ради этого блина своим принципам изменил – деньги потратил. Хотя послед я вам, Ярослав Иванович, и так бы из родзала вынесла, без упаковки простагландинов. Честное слово космополита, особо не верующего даже в депозитный банковский счёт!

«Вот так вот! Пусть теперь Абрам мучается! – язвительно подумала Соня. – Такого бы да со Светланой Степановной спарить, явили бы миру инкарнацию Гобсека, ей-богу!».

Зачем ему послед, Софья Константиновна не имела ни малейшего желания задумываться. Потому что воображение подбрасывало рецепты, недавно озвученные одной с виду вполне вменяемой беременной тётей. Плаценту, оказываются, и жарят, и парят, и на котлеты прокручивают, и с овощами тушат. И высушивают, и в порошок растирают, и по желатиновым капсулам рассыпают с целью последующего принятия по утрам. Бррр! Софья Константиновна тогда, помнится, ляпнула сей дамочке, мол, а смысл? При термической обработке или лиофилизации плацента теряет все свои «магические» – большей частью воображаемые свойства и становится просто куском белка. И вообще всё это слегка попахивает каннибализмом. Вот потому и не хотела задумываться, зачем Ярославу Ивановичу послед. Она же не знала, что он вегетарианец и ему Аюрведа запрещает животный белок употреблять, хотя всем остальным та же Аюрведа такого совсем не запрещает, шагая рука об руку с аллопатией. Автор же понятия не имеет, зачем понадобился Кришне послед. Хотите узнать? Запишитесь на тренинг «Начни и Кончи» в межгалактический женский центр «ТВОЯ МОКША» – там наверняка расскажут что-нибудь дельное. Я же могу лишь предполагать, что, к примеру, пепел последа, приложенный в сакральном месте планеты к астральному телу диафрагмы промежности, осуществляет сантехнические работы по прочистке чакры.

Лариса Александровна в родах вела себя спокойно, болтала с Соней о том о сём – всё-таки обе врачи! – и даже успела спросить пришедшую взять у неё кровь на «тройку» лаборантку, не нужны ли лаборатории микроскопы. Можно в любой ценовой категории.

– Не знаю... – та лишь пожала плечами. – Это надо у завлаба спрашивать, а не у меня.

– Тогда передайте ему мою визитку... – немного поохав, пережидая схватку, Лариса достала визитницу и передала лаборантке несколько красивых прямоугольничков бархатистой плотной бумаги.

– Лариса, у нашего родильного дома финансов не хватит на продукцию твоей фирмы. А если какие-то деньги зарисовываются, то у нас более насущных проблем – тьма египетская! – усмехнулась Соня.

– Обращайтесь, если что! Я столько комплексных проектов сдала, что... В общем, у меня есть нужные связи на всё оборудование – от центрифуг, скальпелей, зеркал, ламп, столов, кресел, аппаратов УЗИ и искусственной вентиляции лёгких до литотриптеров, томографов и ядерно-магнитных резонаторов!

– Издеваешься, да? – засмеялась Соня. – Предлагаешь бомжам купить виллу в Монако?

– Ни капли. Всегда есть пути купить подешевле, попроще, а уж в случае тендера и... В общем, на всякий случай скажи главному врачу и начмеду, – Лариса и ей дала визитки. Ох, въелось в Ларису Александровну, въелось! Впрочем, чем шире охват стола ставками, тем больше вероятность выигрыша. А торговля медицинской техникой – дело, как по авторскому разумению, куда более богоугодное, чем впаривание холотропного дыхания неразумным овцам за их же шерсть.

Соня и Лариса как-то легко и естественно перешли на «ты», и общаться друг с другом им было легко и приятно.

– Слушай, а тебе самой-то как с животом? Хотя чего я спрашиваю. Сама же только сегодня на последнем листе тендерной документации роспись поставила и печатью прихлопнула. Но всё же тут...

– Да нормально. Я так забеременела, и вообще, что если об этом думать...

С четырёх до шести Софья Константиновна Заруцкая внезапно рассказала всю свою жизнь и особенно события последних тридцати недель ещё пару часов тому незнакомой ей Ларисе Александровне Орловой.

Всю жизнь мы опустим, а вот о том, что да как с Соней случилось с тех пор, как мы оставили её с воспоминаниями о нарушенном графике приёма комбинированных оральных контрацептивов, автор вкратце изложит.

Не сильно Софья Константиновна тогда распереживалась. Во-первых, не было у неё специально выделенного под переживания безделья. Круговорот дел вертелся с такой скоростью, что вычленить посреди плотно мелькающего потока событий блаженную полосу замедленного разделения на чёткие фракции мыслей о неправильности происходящего с ней лично – не было ни времени, ни, соответственно, возможности. Даже если забеременела, то ну и что? Ну, неправильно забеременела под рюмку и сигаретку, и? Да мало ли таких же, которые так же, чьи дети сейчас спортивные соревнования выигрывают или олимпиады по математике! Во-вторых, потому что обладала той самой должной долей здорового фатализма, что превращает разумных людей в тех самых правильных консерваторов после тридцати, в соответствии с Черчиллем (вспомнили?). Работа вредная? А на прядильно-мотальной фабрике или в офисном заточении перед монитором она полезнее? Ну, вот то-то и оно! И всё, и хватит!

Таблетки, раз уже прервалась, возобновлять не стала. Если беременная – это вредно. А если не беременная – то пусть организм отдохнёт. Она уже их сто лет пьёт, в конце-то концов!

Курить старалась куда меньше, в спиртном ограничила себя бокалом лёгкого вина по субботам.

А когда положенное здоровым небеременным женщинам пришло вовремя – так и вовсе на радостях стакан виски выпила. Как раз после какого-то безумного очередного марафона лечебно-административных неприятностей.

В следующем же месяце положенное не пришло, и Соня как-то между делом и делом забежала в кабинет УЗИ на первом этаже. Каково же было её удивление, когда срок оказался не три-четыре недели и даже не пять-шесть. А двенадцать-тринадцать недель. То есть именно тогда, в тот приснопамятный очередной сантехнической эпопеей вечер она и понесла, как раньше любили выражаться. Именно тогда. Потому что потом Глеб улетал в командировку почти на две недели, а когда вернулся, ей самой ещё неделю было не до этого, а только до «поспать одному». В общем, именно тогда! Ну и замечательно. Тем более не сегодня-завтра заканчивается срок её пребывания в роли исполняющей обязанности, прибудет блатной, а она переведётся в дежуранты физиологии. Заслужила, не откажут!

Каково же было её удивление... Вернее, каков же был облом, когда Романец вызвал её и вечно недовольным тоном приказал писать ещё одно заявление. Точнее, два. Первое – о переводе её с должности исполняющей обязанности заведующего обсервационным отделением во врачи-дежуранты – на сутки, – и, следующим числом, – о переводе её с должности врача-дежуранта на должность исполняющей обязанности заведующей обсервационным отделением. Мажор-блатняк не то недоучился ещё где-то там, не то ещё не все острова в Океании изучил. Никакие мольбы и просьбы ни к чему не привели. С Романцом они тогда сильно повздорили. Но уже не как враги, а скорее как дядюшка с племянницей.

Ну, а потом она ещё раз переписала подобным же образом заявление. Потому что мажора-блатняка вообще обломало служить в заведующих какой-то сраной обсервацией не самого престижного родильного дома, и его сразу назначили на работу в министерство.

Сейчас Соне подошло время декрета, а роддом вот-вот закроется на помывку, и она просто не может подвести Романца и потому согласилась доработать до закрытия. А потом – неизвестно. Годик дома точно посидит. Вот так вот!

А к концу Софьиного рассказа Лариса очень захотела по большому... Но тут зазвонил её мобильный.

– Да. Я. Очень рада вас слышать, – любезно проговорила в трубку госпожа Орлова. – Конечно! Ой, вы не могли бы минутку подождать?.... Фу-у-у-ух! – Лариса передышала схватку.

– Орлова! – строго сказала Софья. – Это уже не схватка. Это уже потуга! Надо срочно отправляться на рахмановку!

– Да-да, Соня. Сейчас, только клиенту про эксимерный лазер расскажу, – ответила ей новоявленная подруга, прикрыв трубку рукой. И, без пауз, продолжила разговор: – Я прошу прощения, сейчас немного занята. Удобно будет перезвонить вам через час?.. Нам часа хватит? – шёпотом спросила она у Сони. Заруцкая вместо ответа покрутила пальцем у виска.

– Спасибо. Перезвоню вам через час. – Лариса положила мобильный на кровать. – Ты что, это же заведующий отделением эксимерлазерной хирургии глаза! Хочет лазер купить, а ты!..

– А ты рожаешь, между прочим! – рявкнула Соня на эффективного менеджера.

И они всей сменой отправились в родзал дуться. И родили здорового малыша безо всяких проблем.

К слову, эксимерный лазер Лариса Александровна Орлова продала. Договорившись о сделке действительно ровно час спустя после родов. Одной рукой придерживая безмятежно спящее рядом с ней дитя, другой – мобильный телефон, куда и несла все характеристики разновидности ультразвукового газового лазера, широко применяемого в глазной хирургии для фоторефракционной кератоэктомии. Софья Константиновна не знала, осуждать или восхищаться. Но, взглянув на свой беременный живот, решила, что восхищения Лариса Александровна заслуживает куда больше, нежели осуждения.

Так что, может, и прав был тот записной балагур, действительно – райские сутки. Все живы, все здоровы, ни одной ургентности, ни одной хозяйственной форс-мажорной ситуации. Зато масса впечатлений! Где ещё такой цирк с беременным ответственным дежурным акушером-гинекологом, с народными артистками, их дочками – звёздами телесериалов, с гуру репродуктологии, со съёмочной группой, с собакой, со странным тоже якобы гуру, но непонятно в чём и, главное – самоназначенным, в отличие от гуру репродуктологии, получившего такое звание от коллег и женщин, вышедших из его центра пусть не просветлёнными, но счастливыми, хотя никаких тантрических практик, а сплошные протоколы ЭКО. Где ещё под занавес перед декретом встретишь смеясь рожающую третьего сына безалаберную девушку рядом с нормальной, вменяемой, ответственной бизнес-леди? (Ну, почти нормальной, потому что всё время хочет продать микроскоп, даже во время схваток, даже если некому, и тут же дистанционно продаёт эксимерный лазер в раннем послеродовом периоде, не выходя из родзала.) Разве что только в родильном доме.

Как жаль, что в журналах родов остаются только даты, фамилии, веса, длины, оценки и кровопотери. Хотя почему жаль? Может, и правильно, что только это и остаётся. Сухие факты выцветающих чернил.

Ни одна веда – только по факту прочтения – знания не приносит.

Когда дочитываешь любую запись или книгу (или дописываешь историю и журнал родов или рукопись), надо вставать и двигаться дальше на своих ногах по своему пути. За своим. Просто иногда своими становятся все, кто тебя окружает. Даже, прости господи, стотридцатикилограммовая беременная Терищева, жестоко расправившаяся со стареньким невинным унитазом, навсегда остаётся с тобой в качестве своей. И вот она уже не блёклая строчка в одном из пыльных архивов, а размноженная большим тиражом хорошенькая танцовщица кордебалета в комедии женских положений...

Вы уже догадываетесь, почему стены конференц-зала, где коллеги Софьи Константиновны собрались на «отходную» в декрет, вибрируют от дружного хохота?

– Он погиб в бою, как настоящий солдат! Он не валялся неприкаянным и никому не нужным беспомощным стариком на бездушных городских свалках, он не был якобы счастливым, но никому на самом деле не потребным узником уютных тёплых домашних кладовок. Или же бедным родственником-приживалом в продуваемых всеми ветрами бесприютных сараях... Он жил насыщенной яркой жизнью и даже не успел заметить, как от одной формы существования моментально перешёл в другую. Так выпьем же за то...

– За что, Павел Петрович? Неудобно как-то...

– Так я и говорю: так выпьем же за то, чтобы с момента переведения выключателя в положение «вкл» до самого его перещёлкивания в положение «выкл» мы были бы востребованы! Я пью за служение до самого конца, невзирая ни на что! Пусть даже нас погубят именно те, кому мы, как умели, но беззаветно – служили! И пусть сразу после наше место займёт достойная смена, какими бы сложными путями она ни шла к своему предназначению.

Под одобрительные смешки все выпили.

Права была Соня – мало кто знал, но изредка (что ещё ценнее) Романец мог огорошить такой речью, возведённой даже на таком сомнительном поводе, как обыкновенный унитаз, что всех, несмотря на общую весёлость, пробирало до самых основ.

Ну а уже потом все пили за Соню.

А вот уже после этого Софья Константиновна проработала ещё три, вместо двух обещанных, недели.

И только после этого ушла в декрет де-факто... Чтобы всю «помывку» периодически таскаться в родильный дом. Потому что заведующий так пока и не был назначен.

Хотя если честно, ходила она туда из-за неясного зова. Глеб и Любовь Петровна, в основном ремонтом обсервационного отделения и занимавшиеся, называли её «маньячкой», «долбаным трудоголиком» и даже обыкновенной дурой.

И с ними невозможно не согласиться!

Глава девятая. Дань классической английской литературе.

Это называется литературной традицией, и тут уж ничего не попишешь.

Борис Заходер «Глава Никакая, Из Которой Тем Не Менее Можно Кое-Что Узнать», А Точнее, Всего-Навсего Предисловие К Пересказанной Им Книге Льюиса Кэрролла «Алиса В Стране Чудес».

«Такова участь большинства людей, которые входят в общение с другими людьми, – в расцвете лет они приобретают истинных друзей и теряют их, повинуясь законам природы. Такова участь всех писателей и летописцев – они создают воображаемых друзей и теряют их, повинуясь законам творчества. Но этого мало: от них требуется отчёт о дальнейшей судьбе воображаемых друзей.

Подчиняясь этому обычаю – бесспорному тягостному, – мы приводим кое-какие биографические сведения о лицах...».

Это снова не я. Это Чарльз Диккенс, финал «Посмертных записок Пиквикского клуба». Очередная моя дань максимам, сентенциям, классической литературе и всему тому истинному знанию, о существовании которого все знают и часто используют знание о существовании знания лишь в досужих разговорах. Сколько раз автор слышала в разнообразных компаниях о том, де, забодало бескультурье и низкокачественная беллетристика, но когда, обрадовавшись наконец возможности поговорить с высококультурными людьми о том, что, мол, как они полагают, не является ли часто встречающийся эпиграф:

Судьба, проказница-шалунья, Определила так сама: Всем глупым счастье от безумья, Всем умным – горе от ума

...перифразом куплета Вяземского из оперы-водевиля Грибоедова и Вяземского «Кто брат, кто сестра, или «Обман за обманом», как люди, уставшие от низкокачественной беллетристики, тут же оставляли автора в гордом одиночестве, где она и хлебала угрюмо виски из своего стакана, чувствуя себя Чацким. В смысле – таким же идиотом. Идиоткой... Ну, не важно. И так и эдак, как и в вышеизложенной комедии – то он, то она. Она – потому что женщина. Он – потому что автор. Словосочетание «женская проза» уже есть, а слово «авторша» вроде как ещё не в ходу, так что надо пользоваться напропалую имеющейся возможностью подурачиться.

Надеюсь, что в романе моём концентрация трюфельной пыли не превысила ПДК – что на языке, в том числе сотрудников санитарно-эпидемиологических станций, означает «предельно допустимые концентрации», и я не слишком отравила мой простенький и незамысловатый бытовой «женский роман». Это была всего лишь дань уважения утопическим мечтам многих и многих любимых моих писателей, давно покинувших бренную землю с её колбасой, грибами, пепельницами и книгами. Им всё равно (они наверняка давно достигли если не мокши, то чего-нибудь дантовского), а мне – приятно, если хоть одна моя читательница (нечаянный читатель) возьмёт да и прочтёт/перечитает сразу после этой книги что-нибудь эдакое, например комедии Шекспира, биографию Герберта Уэллса или воспоминания о Муре Закревской.

А я, подчиняясь тому самому, тягостному для всех писателей и летописцев (читай: «бытописателей») обычаю, приведу некоторые биографические сведения о выдуманных мною персонажах.

Софья Заруцкая, разумеется, родила. Она очень боялась, что родной родильный дом не успеет открыться, и даже договорилась обо всём с коллегами из клиники аlmа mаtеr, причём основным условием договора было то, что роды у неё – на их территории – будет принимать Павел Петрович Романец. Его не очень там жаловали – вспомните хотя бы его отношение к одному из многочисленных профессоров, но отказать тем не менее не могли. Коллегиальность, понимаете ли. Начмед и сам не очень хотел играть на чужом поле и чуть не проел в Соне дырку. И приложил все усилия для того, чтобы родильный дом открылся в плановый срок. И совершил чудо – родильный дом открылся точно в срок. Софья Константиновна Заруцкая «открыла сезон», если можно так выразиться: была первой поступившей после помывки роженицей. И спокойно, без проблем и осложнений, что для врача акушера-гинеколога – практически нонсенс, – родила во сколько-то там под утро плод живой доношенный женского пола. Думаю, вес и рост, а также оценка по шкале Апгар для вас не важны – в данном абзаце они будут куда неуместнее словосочетания «здоровый ребёнок». Глеб был на вершине благодати, где и пребывает по сей день. И пребывать, разумеется, собирается и впредь, потому что очень любит своих девочек. Даже ничего умнее не придумал, дубина, как назвать дочь Софьей. Хотя автору кажется, что Софья Глебовна – это как-то тяжеловесно. Хотя Заруцкий считает, что не тяжеловесно, а скорее фундаментально.

Вам, конечно же, интересно, чем занимается Софья Константиновна. Спешу удовлетворить ваше любопытство – всё тем же. В декрете она сидела недолго – около полугода. И вышла на работу во всё тот же самый обыкновенный родильный дом нашего (или, может быть, вашего) города. Но уже на должность никакого не исполняющего, а самого настоящего заведующего... заведующей обсервационным отделением. В котором и работала с самого начала своей трудовой биографии, и рожала по одному-единственному показанию: «Мне тут спокойней. Я тут хозяйка! Не хочу я в вашу физиологию!».

За время её недолгого декретного отпуска Романец выжил троих «назначенцев», а из своих на заведование не позволил покуситься никому. Такая вот яростная ненавистная любовь к Сониному профессионализму и прочим качествам.

И сам он всё там же, на той же должности.

И закадровый главный врач всё так же умён, лёгок на подъём и, как любой хороший барин, отдаёт себе отчёт в том, что отличный управляющий – залог успеха имения. Фигура он, конечно же, не настолько фиктивная, как вам могло показаться из-за того, что в романе он отсутствовал. Нет, конечно же. В жизни он может и выбить, и надавить, и решить, и прооперировать. И к Петру Валентиновичу он, конечно же, заехал с бутылкой. Не забыл. А иначе не был бы тем, кем был – главным. Врачом.

И Любовь Петровна, и многие другие из среднего и младшего медперсонала всё так же трудятся на своих местах.

А Светлану Степановну перевели в физиологию, потому что Виталий Александрович закончил интернатуру, и Софья Константиновна лоббировала интересы этого толкового парня перед Пал Петровичем. Ох, как последний орал... Но согласился, разумеется.

Жена теперь у Виталия Александровича есть. Та самая интерн Анечка – Анна Владимировна, – просунувшая голову в дверь малой операционной на первой странице нашего повествования. (У женщины, которой Софья Константиновна выполняла амниоцентез в той малой операционной, всё в порядке. Она родила здорового малыша безо всяких хромосомных аномалий.).

В личной жизни у Светланы Степановны Шевченко всё наладилось. Серёга к ней не вернулся, потому что ему хорошо в своей семье – с Тиной и их ребёнком, но Светочка нашла себе ещё одного любителя Прекрасных Задниц и планомерно его порабощает. И у неё неплохо получается. Подумывает родить Саше братика или сестричку, чтобы он не рос эгоистом. Автор очень боится за будущую судьбу не рождённого ещё братика или сестрички, потому что с мальчика Саши всё станется. Редко можно сказать о ребёнке – «исчадие ада», но, поверьте автору на слово, – этот мальчик именно «тот случай».

Алла Абрамовна Куцинихер ушла на пенсию навсегда. Григорий Эдуардович Пригожий стал старшим ординатором. Алла Владимировна Степанова вышла замуж за толстый кошелёк, но зачем-то продолжает ходить на работу. Её мужу нравится, что его жена – врач. В подробности – какой – он не вдаётся. Аллочка надеется, что рано или поздно муж Коля всем уже нахвастается, что жена у него врач, и она сможет наконец не быть врачом, а попробовать свои силы фотокорреспондентом в каком-нибудь глянцевом журнале. А то и фоторедактором, чего только в нашем городе не бывает! Да и в вашем наверняка всякое случается...

Пупсик – звезда телесериалов, недавно снялась в «полном метре». У неё всё получилось. У её женщины-мамы получается всё и со всеми, – и с Вованами, и с репродуктологами, и со всеми-всеми-всеми, включая дочь и собаку дочери, – такой уж у неё талант. Дочь Пупсика воспитывает её наследственная родная няня. Муж Алексей тоже на положенном ему месте, потому как на склоне наших дней нежней мы любим, суеверней...

Лариса Александровна Орлова родила троих детей за два с половиной года. Выполнила план. Мальчик, девочка, мальчик. Олег успешно открыл свой собственный бизнес, и у них есть и квартиры, и машины, и они подумывают построить загородный дом. Кстати, на троих детей – две няньки, а Лариса умудрилась, выполнив и перевыполнив план продаж, не слететь с позиций топа российского филиала-подразделения солидной фирмы с более чем с вековой историей. Братья и сестра не забыты. Видимо, именно такие крепкие, как Орловы, понаехавшие крестьяне и строили когда-то все крупные города. И продолжают строить. Орлова и Заруцкая подружились и частенько видятся. Третьи роды у Ларисы принимала Софья. А вторые – дежурный врач. Просто и обыкновенно – дежурный врач. Софья как раз ещё была в декрете. Олег успешно открыл свой бизнес, в том числе благодаря тому, что от такого количества детей первоначально пришёл в первобытный ужас пещерного человека, вернувшегося с охоты только с одним мамонтом. Когда валить надо было уже всё стадо. И, чтобы спастись от этого состояния, с головой ушёл в работу. Стихи он больше не пишет. Плохо это или хорошо – автор не знает. Наверное, просто некогда.

Саша Сорокина не стала баснословно богата, но не то стала меньше беспокоиться на эту тему, не то просто стала старше и поумнела. Такое тоже случается. Ярослав Иванович учит тётенек правильно нарезать капусту. Как там у них всё развивается, автор не знает, но хочет, чтобы развивалось хорошо и хватало и на свитера, и на бушлаты, а то неизвестно, что там с юго-восточными азиями получится, а «где родился, там и пригодился» – иногда бывает холодно и даже бесприютно. Порой не столько от климатических особенностей, сколько из-за одиночества и обиды на бесцельно прожитую стрекозиную жизнь. Достигла ли хоть одна из участниц семинаров «Начни и Кончи» полной и окончательной нирваны – неизвестно. Потому что если достигли – так уже не расскажут. А если не достигли – то никогда не признаются, что заплатили, поехали достигать и ничего в итоге не достигли. Так только, водопадами полюбовались. Что, к слову, само по себе очень даже неплохо. Турбизнес – вещь хорошая, лишь бы сам бизнесмен отдавал себе отчёт, где он играет как честный игрок, а где он мухлюет, как последний шулер. Но, в любом случае, лучше уж небедных бабёнок разводить пожиже на поездку за семь морей за хером силиконовым, чем заниматься, например, организацией неорганизованной преступности на правоохранительном государственном уровне с целью недвижимой капитализации.

У всех прочих случайных, и проходных, и рядом постоявших персонажей тоже всё хорошо.

Вот такая вот оргия разнузданного гуманизма.

Да хранит нас всех богоматерь. Любая. Нет-нет, не Исида, и не Мария, и даже не Мадонна с младенцем или кошкой от Леонардо. А любая богоматерь из тех, что поближе. Ну, хотя бы та, которой вы сегодня место в метро не уступили, хотя она вам и «тыкала прямо в лицо своим пузом!». Да-да, знаю. «Нечего на девятом месяце шататься где ни попадя!» А она вот такая глупая – шатается и шатается по свету, тыкается и тыкается нам всем прямо в лицо, эта Беременная Женщина.

Примечания.

1.

«Суровые годы уходят, / В борьбе за свободу страны. / За ними другие приходят. / Они будут тоже трудны». Песня из кинофильма «Собачье сердце», В. Дашкевич, Ю. Ким.

2.

Курт Воннегут.

3.

ФАП – Фельдшерско-акушерский пункт.

4.

Из песни В. Высоцкого.

5.

РАМН – Российская академия медицинских наук.

6.

Милорад Павич, «Хазарский словарь. Женская версия».

7.

Из одесской главы «Евгения Онегина», А.С. Пушкин.

8.

О’Генри намекает на евангельское: «Где червь их не умирает и огонь не погаснет», то есть в аду, «геенне огненной».

9.

Из всё той же одесской главы «Евгения Онегина».

10.

Отделение реанимации и интенсивной терапии.

11.

Объём циркулирующей крови.

12.

Состояние по шкале Апгар, предложенной американской (да-да, она женщина, и фамилия её не склоняется) неонатологом, оценивается на первой и на пятой минутах после рождения. Потому и два значения, а вовсе не потому, что врачи прикидывают на глазок, мол, «семь-восемь – где-то так».

Оглавление.

Девять месяцев, или «Комедия женских положений». Глава первая. Старший ординатор Софья Константиновна Заруцкая. Ординарное. КАК МИРНО И ЭФФЕКТИВНО СОСУЩЕСТВОВАТЬ С НЕТОЛЕРАНТНЫМ К ВАМ НАЧАЛЬСТВОМ. Глава вторая. Пупсик. доминирующая роль творческого начала. Глава третья. Исполняющая обязанности. Часть первая. Бессмысленно бабская. Про Свету. Глава третья. Исполняющая обязанности. Часть вторая. Про исполнение, собственно, обязанностей. Глава четвёртая. Атех (хотя вообще-то Саша). женщины в поисках эзотерики. находки того же, что и всегда. Глава пятая. К некоторым особенностям последовательной реализации бизнес-плана. лариса пичугина. офисное. Глава шестая. Производственная. о жизни, вселенной и вообще. Глава седьмая. Афористично ёмкая и краткая. Глава восьмая. Журнал родов. Глава девятая. Дань классической английской литературе. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12.