Доктор Данилов в реанимации, поликлинике и Склифе. Сборник анекдотов.

Доктор Данилов в поликлинике, или Добро пожаловать в ад!

«Нет у нас обязанности, которую бы мы так недооценивали, как обязанность быть счастливым».

Роберт Льюис Стивенсон.

Глава первая. Новое поприще.

— Мне очень интересно — каким образом инвалид войны, умерший в прошлом году, смог пройти диспансеризацию в году текущем? Причем не у одного врача, а у нескольких! Как это объяснить? Он воскрес? На диспансеризацию приходил его призрак? Или же вы просто сляпали эту диспансеризацию ради показателей и нагрузки? А знакомы ли вы со сто пятьдесят девятой статьей уголовного кодекса, в которой говорится о мошенничестве? Учтите, что мошенничество, совершенное группой лиц по предварительному сговору, наказывается строже!

Главный врач обладал довольно невзрачной внешностью, но в гневе смотрелся грозно. Кустистые брови, являвшиеся единственной растительностью на голове, были сдвинуты, а глаза метали молнии. Настоящий полковник, то есть, если уж точно — подполковник запаса. И фамилия у него была подходящая — Загеройский.

— Что самое удивительное — ваша халтура прошла через компьютер, потому что по базе наш инвалид войны тоже числился живым!

— А может, он на самом деле жив? — не очень уверенно, но довольно громко предположил курносый блондин в мятом халате.

— Он мертв, Родион Иванович, мертвее не бывает! Скончался восьмого сентября прошлого года в госпитале для ветеранов и был похоронен на Николо-Архангельском кладбище.

— Вы были на его могиле, Антон Владимирович? — удивился блондин.

— При чем здесь могила?! — окончательно рассердился главный врач. — Давайте не будем превращать обще-поликлиническую конференцию в балаган! О том, где похоронен Егоров, мне сказала его дочь.

— Вот так люди и палятся, — послышалось за спиной Данилова. — Думаешь, что он жив, диспансеризируешь его, а он, оказывается уже коня двинул…

— Максим Павлович! Если вам есть что сказать в свое оправдание, то скажите так, чтобы все слышали! — потребовал главный врач. — И выходите сюда, не прячьтесь.

Вальяжный мужчина с несколько брюзгливым выражением на красивом лице вышел вперед. «Такому бы в кино аристократов играть, а не по участку бегать», — подумал Данилов. Он повернулся лицом к залу, огладил рукой свою припорошенную сединой шевелюру и сказал:

— Ведь специально уточнял — не помер ли? Вышло, что жив. А на диспансеризацию не приходит. Это же нехорошо — и начальство расстроится, — Максим Павлович оглянулся на главного врача, — и проверяющие прицепиться могут. Я взял карту и провел… хм… диспансеризацию. Причем честно — ни единого рецепта не выписал…

— Это-то меня и насторожило, Максим Павлович, — перебил главный врач. — У нас все льготники только и бегают ко мне жаловаться, что им мало лекарств выписывают, а тут такое потрясающее бескорыстие. Терапевт назначает лечение и пишет: «От выписки рецептов отказался, сообщил, что имеет дома большой запас назначенных лекарств». Невропатолог и уролог пишут то же самое. Ну как тут не удивиться? Ой, думаю, интересная карта мне в руки попалась, надо позвонить товарищу Егорову, узнать — не закончился ли его запас. Я и позвонил.

— Кто ж знал? — Максим Павлович развел руками. — Больше никогда не буду так делать. Заявление в страховую компанию насчет ошибочно поданных данных я написал.

— Вы должны написать заявления на мое имя! Все, кто проводил эту, с позволения сказать, «диспансеризацию», пишут заявления на мое имя, а уже мы с главным бухгалтером будем обращаться в страховую компанию! Через полчаса после окончания конференции все заявления должны лежать у меня на столе! Больше напоминать не стану — кто не успеет сегодня, будет иметь дело со следователем! И скажите мне спасибо, что я обратил внимание на эту паленую карту! Ведь рано или поздно ваш обман раскрылся бы. Надеюсь, что все вы понимаете, насколько легко притянуть врача к ответу при подаче сведений об обслуживании покойника. Не надо ничего доказывать — бери да тащи на скамью подсудимых! Кому-то хочется посидеть на скамье подсудимых? Романтика в одном месте играет?

— Антон Владимирович, можно мне сесть? — спросил Максим Павлович.

— Садитесь, — разрешил Загеройский.

Сам же он, напротив, поднялся и принялся расхаживать перед столом, за которым продолжали сидеть две его заместительницы — по медицинской части и по клинико-экспертной работе. Обе они были женщинами за сорок, только заместитель по медицинской части поражала пышностью форм и обилием ярких красок на лице, а заместитель по КЭР, напротив, была тощей и совсем не пользовалась косметикой.

— И что мне теперь со всеми вами делать? — вслух размышлял главврач. — Даже лаборатория поучаствовала — в карте есть бланки с анализами крови и мочи, сданными уже посмертно. Не знаю… Спустить на тормозах не могу, а сурово карать рука не поднимается…

Загеройский, насколько было известно Данилову, ушел в отставку пять лет назад, однако армейскую привычку расхаживать перед строем и изображать «слугу — царю, отца — солдатам» сохранил.

— На первый раз все причастные получат по выговору без занесения, — объявил главный, останавливаясь и обводя подчиненных начальственным взором. — Если повторится…

— Двуликий Янус, блин, — прошептал кто-то из женщин, сидевших в последнем ряду. — Как будто не сам заставляет план «гнать»…

— Но за счет живых, Оксан, а не мертвых, — возразила ей соседка.

— Все по уму надо делать, — добавила третья. — Но если хочешь премию, то без липовых статталонов не обойтись.

— А теперь — о хорошем! — объявил главный врач. — С сегодняшнего дня у нас снова есть физиотерапевт — Владимир Александрович Данилов! Прошу любить и не жаловаться!

Данилов встал, повернулся налево, повернулся направо и уселся обратно.

— Красавчик, — оценил женский голос.

— Владимир Александрович — врач со стажем, — продолжил главный врач. — Работал на «скорой», потом был анестезиологом, а теперь решил переквалифицироваться в физиотерапевты.

— Оно и верно, — одобрил бородач в очках. — Физиотерапевтом куда спокойнее!

— Спокойнее всего — медицинским статистиком, — ответил Данилов.

Коллеги восприняли его ответ как шутку и дружно рассмеялись.

— А как будет работать наш новый физиотерапевт? — спросила полная женщина с круглым, похожим на блин лицом.

— Мы еще окончательно не определились, — ответил главный. — Но разумеется, принимать он будет только по направлениям от лечащих врачей. Пока по живой очереди и без талонов. Если нагрузка будет очень большой — введем талончики. Разумеется, прошу учитывать, что вас, дорогие мои, много, а физиотерапевт у нас один. Так что, не наглейте и не пытайтесь с первого дня сесть человеку на шею!

— Мы будем беречь доктора, Антон Владимирович! — крикнул с места кто-то из женщин. — Не волнуйтесь, от нас он не сбежит!

— Оставить разговорчики! — совсем по-уставному гаркнул Загеройский.

— Можно мне, Антон Владимирович? — спросила заместитель по КЭР, вставая и опираясь руками на стол, словно приготовившись к прыжку.

— Конечно, Татьяна Алексеевна!

— Я хотела бы поздравить Владимира Александровича с началом работы в нашей поликлинике и пожелать ему всяческих успехов…

Данилов поблагодарил кивком.

— Вам повезло! Вам посчастливилось попасть в поликлинику, славную своими традициями и своими кадрами…

— Татьяна Алексеевна! — главный врач выразительно посмотрел на висевшие над дверью часы.

Татьяна Алексеевна тут же умолкла и села.

— Теперь снова поговорим о плохом, — известил главный врач. — К сожалению, разбор жалоб, причем жалоб, «спущенных» из департамента, уже стал еженедельной традицией. Ни для кого не секрет, что сейчас зима. Люди ходят в зимней одежде и в зимней обуви…

— Опять кто-то плохо ноги вытер или куртку не снял? — спросил очкастый бородач. — И из-за этого в департамент писать? Ну народ…

— Народ пишет туда, куда ему вздумается, и никто не может этого запретить! Помните об этом! Любое ваше небрежение чревато жалобами. Сейчас этот процесс максимально упростился — даже на конверт тратиться не надо. Зашел на сайт департамента и прямо там нажаловался. Правда, вот, жалоба, о которой идет речь, написана по старинке на бумаге…

— Конечно, на бумаге, на чем же еще?! — высокая женщина лет тридцати вскочила на ноги и тряхнула рыжей шевелюрой. — У этого алкоголика Туркина не то что компьютера, у него и радиоприемника нет! Да, я не отрицаю — прошла к нему в комнату прямо в куртке и бахилы не надела! Так оно и было! Но почему? Да потому что куртку повесить было некуда, а на полу творился такой «армагеддон», что бахилы мне были ни к чему! Я порвала бы их сразу, ведь у Туркина весь пол усыпан битым стеклом и рыбьими костями! И он еще смеет жаловаться на то, что я не разделась? Вот гад!

— Не только не разделись, Светлана Владиславовна, но и обругали больного «грязной свиньей», «алкашом» и «глистой поганой», — напомнил главный врач. — Да еще при свидетелях.

— Свидетеля я вначале приняла за кучу мусора, — улыбнулась рыжеволосая Светлана Владиславовна. — Этот Туркин сам начал! Я его спрашиваю: «Зачем вызвал?», а он мне: «Давно секса не было!».

— Прям так и сказал?! — ахнули сразу несколько человек.

— Да, прямо так, — подтвердила Светлана Владиславовна, — и еще руки распускал.

— Нет, везет же Светке! — громко восхитилась дама, очень похожая на актрису Нонну Мордюкову. — А мне вот ни разу на вызове секс не предлагали. Так вся молодость пройдет не за хрен собачий…

Зал так и покатился со смеху. Не смеялся только Загеройский и обе его заместительницы.

— А Туркин дождется — я на него заявление об изнасиловании подам! — пообещала Светлана Владиславовна.

— Так он изнасиловал или только предложил? — спросил бородач.

— Кончай балаган! — заместитель по медицинской части громко стукнула ладонью по столу. — Еще одна шуточка, Борис Сергеевич, и я больше не буду ломать голову над тем, кого ставить дежурным на первое января.

— Молчу-молчу, Надежда Семеновна, — для надежности бородач зажал себе рот обеими ладонями сразу.

«Бой-баба! — подумал Данилов. — Конь с яйцами!».

— Надька нормальная тетка, — словно прочитав его мысли, сказал сосед. — Это она только с виду такая. А на деле — душевная и всегда в положение войдет, если не наглеть. Главная сукозмея…

— Кто, простите? — переспросил Данилов.

У соседа были замечательные голубые глаза — большие и яркие, и не менее замечательные густые усы пшеничного цвета.

— Сукозмея, — повторил он. — Помесь гадюки с шавкой. Так вот, главная сукозмея — это Пахомцева, зам по КЭР. Она прикидывается праведницей, но все дерьмо в поликлинике — ее розлива. Да, пора познакомиться, — сосед протянул Данилову ладонь, — Игорь Сергеич, уролог.

— Владимир.

Рука у Игоря Сергеича была словно отлитой из стали.

— Двукратный чемпион Минеральных Вод по армрестлингу! — с гордостью сказал уролог, скрещивая руки на груди. — Как мы с вами будем общаться — на «ты» или на «вы»?

— На «ты», разумеется, — ответил Данилов. — Так проще.

Укоризненный взгляд главного врача прервал беседу…

На выходе из зала Данилова поджидала секретарша главного по совместительству ведавшая кадрами.

— Владимир Александрович, мне нужен ваш диплом или его нотариально заверенная копия.

— Зачем? — удивился Данилов. — Разве при устройстве мы не соблюли все формальности?

— У вас нет личной печати. Я закажу вам печать.

— А нужна ли мне печать? — еще больше удивился Данилов. — Физиотерапевты же, насколько я понимаю, не выписывают рецептов?

— Случается, что и выписывают, — строго сказала секретарь. — Потом не исключено, что в эпидемию вас снимут с приема и бросят на участок, а там без печати никак.

— Буду надеяться, что сия планида меня минует, Юлия Павловна, но диплом вам завтра принесу.

— Не минует, не надейтесь. Как грянет гром — так всех гонят в поле, — Юлия Павловна покачала хорошенькой головкой, повернулась и пошла к себе, в приемную.

Данилов немного полюбовался ее точеной фигурой, а затем спустился по лестнице на второй этаж, где находилась отныне подведомственная ему физиотерапия. Владения эти были довольно велики — кабинет для приема пациентов, «четырехместный» кабинет электросветолечения (токи, электрофорез, магнитотерапия, ультрафиолетовое и инфракрасное излучение), трехместный кабинет теплолечения (озокерит, грязевые аппликации), водолечебница — две ванны и душ Шарко, крошечный кабинет лечебного массажа и небольшая комната, гордо именующаяся залом для занятий лечебной физкультурой. Из инвентаря в зале были только обручи и мячи.

Всем этим хозяйством заведовали две медсестры — Оксана и Лиза. Москвичка Оксана работала в поликлинике уже седьмой год и поэтому считалась старшей. Лизу, два года назад приехавшую в Москву на заработки из Торжка, подчиненное положение вполне устраивало. Пока в поликлинике не было физиотерапевта, больных направляли к «соседям», а Оксане и Лизе, чтобы не бездельничали, главная медсестра Светлана Георгиевна постоянно поручала все новую и новую работу, «дыры затыкала». Быть «затычкой» очень тяжело — сегодня сидишь в регистратуре, завтра ездишь на вечерние уколы, послезавтра сидишь на приеме с гинекологом, а потом неделю топаешь по участкам, чтобы снова вернуться в регистратуру. Обе медсестры так обрадовались приходу «своего» доктора, что угостили его чаем с пирожными. Данилов проникся — нахваливал пирожные, вдыхал аромат чая и расточал комплименты дамам. Обе они были очень симпатичными. Оксана — этакое «налитое яблочко» в чисто русском стиле, а Лиза — изящная, слегка томная брюнетка. Обеим — чуть за тридцать, обе не замужем.

— Вы, Владимир Александрович, пожалуйста, имейте в виду наши потребности, — Оксана игриво огладила себя по груди четвертого размера. — Холостым мужчинам побольше сеансов назначайте, ладно?

— Ладно, — благодушно согласился Данилов. — А разве за пределами поликлиники подходящего мужика не найти?

— Какое там! — хором ответили медсестры, скептически переглядываясь друг с другом.

— На улице нынче знакомиться не принято, а в клубах одни придурки! — скривилась Оксана. — В Интернете — одни маньяки!

— А в театры поодиночке только импотенты ходят! — добавила Лиза.

— Расклад мне ясен, — кивнул Данилов. — Можете не сомневаться — все кандидаты в женихи будут получать физиотерапии по максимуму. Только на свадьбу не забудьте пригласить!

— Непременно! — заверили медсестры, млея лишь от одного только слова «свадьба».

Данилов был рад тому, что сразу установил хорошие отношения с подчиненными. Отношениями с начальством он никогда особо не заморачивался, руководствуясь принципом: «как сложится, так и выйдет», но вот подчиненные — совсем другое дело. С ними надо ладить, считал Данилов, тогда работа не только спорится, но и оставляет приятное впечатление. Без лишнего панибратства, конечно, но и без всей этой чванной строгости: «я начальник — ты дурак» и «упал — отжался».

Данилов открыл дверь своего кабинета. Внутри было тихо и пусто. Оксана и Лиза еще не вернулись с конференции — явно побежали в курилку, которая находилась в дальнем углу подвала и официально вовсе не существовала. Подразумевалось, что в медицинском учреждении курение неуместно. Существовали на этот счет и запрещающие приказы, но курилки они словно и не касались. Приказы — приказами, а подымить-пообщаться — это святое. Тем более что курилка находилась под высочайшим покровительством начальства — дважды в день — около десяти часов и примерно в половине третьего там можно было застать главную медсестру поликлиники с сигаретой в руках. Заботясь о своем здоровье, она курила только самый что ни на есть легкий «Парламент».

Едва Данилов сел за свой стол, намереваясь осмыслить впечатления от первого рабочего дня, как дверь приоткрылась, впуская в кабинет того самого курносого блондина, который задавал вопросы главврачу.

— Вы позволите? — церемонно спросил тот, останавливаясь на пороге.

— Пожалуйста! — Данилов привстал и указал рукой на стул, предназначавшийся для пациентов.

— Спасибо, — блондин сел, поерзал немного и, найдя стул подходящим, откинулся на спинку, одновременно закинув ногу на ногу. — Значит, работать у нас будете?

— Буду, — подтвердил Данилов. — Вернее — уже начал.

— Это хорошо, — неторопливо кивнул гость. — А нож у вас есть?

Данилов не сразу нашел, что и ответить. Принюхался, но запаха спиртного от блондина не уловил. Зрачки гостя были абсолютно нормальными.

— Есть. Дома есть ножи.

— Дома у всех есть, — снова кивнул гость. — Надо чтобы и здесь был.

— Зачем?

— Колбасу резать и сыр. Это мужская обязанность на праздниках, причем принято приходить со своим ножом. А если нож плохо наточен, то нарезка выходит неаккуратной. Магазинную нарезку мы не покупаем, она вся из просроченных продуктов. А вы покупаете нарезку?

— Иногда, — виновато улыбнулся Данилов.

— Никогда больше так не делайте, — посоветовал гость. — А штопор у вас есть?

— Завтра же будет! — пообещал Данилов. — И нож тоже.

— И стакан, — напомнил гость. — Или чашка. С посудой у нас туго. Понтярщик Башкирцев пьет из серебряной рюмки, доставшейся ему в наследство от прадеда, Межевова предпочитает небьющуюся алюминиевую кружку, а вы из чего любите пить?

— Из чашки.

— И крепкие напитки тоже?

— Я не пью крепких напитков, — ответил Данилов. — Совершенно утратил к ним вкус.

— А я, признаться, так и не приобрел этого вкуса. Но не жалею — зеленый чай нравится мне больше всего. Вы любите зеленый чай?

— Люблю.

— Он очень полезен, а с учетом моих обстоятельств — так вдвойне.

— А какие у вас обстоятельства? — с каждой минутой гость забавлял Данилова все больше и больше. — Если не секрет.

— Какой там секрет! — гость замахал руками, словно испугавшись самого этого слова. — Дело в том, что я местный рентгенолог и зеленый чай нужен мне для того, чтобы бороться с пагубными последствиями радиации.

— Что — так серьезно? — поистине сегодня Данилов только и делал, что удивлялся. — Мне всегда казалось, что облучиться больше рискуют рентгентехники, а не рентгенологи.

— Так-то оно так, — гость печально вздохнул. — Но и нам остается. Точнее — достается. Например — во время скопий.

— А средства защиты?

— Средства защиты весьма условны. Какой смысл надевать фартук, если он сам фонит? И нехило фонит. Кстати — меня зовут Родион.

— Очень приятно, Владимир, — представился Данилов.

Рукопожатия не последовало, никто не захотел лезть к собеседнику с ладонью наперевес.

Повисла пауза.

— А почему вы тогда работаете в рентгенологии? — поинтересовался Данилов.

— Тому есть много причин, — тоном былинного сказителя поведал Родион. — Во-первых, укороченный день и надбавки. Во-вторых, я не люблю слушать жалобы и принимать меры, а рентгенологу выслушивать жалобы и заниматься лечением не приходится. В-третьих. Мне нравится видеть, что у людей внутри. Это повышает мою самооценку.

— Последняя причина, должно быть, самая главная? — предположил Данилов.

— Естественно, — улыбнулся гость, именно поэтому я и назвал ее последней. — Кстати, Фантомас с вами насчет коррекции нагрузки уже беседовал? Тет-а-тет?

Данилову не составило труда догадаться, что Фантомасом сотрудники прозвали совершенно лысого главного врача. А вот термин «коррекция нагрузки» слегка озадачивал.

— Что за коррекция?

— То, о чем только что говорили на конференции. Чтобы поликлиника не бедствовала, нагрузка должна быть соответствующей. Ну, а если она не соответствует, то приходится ее «натягивать». Вот Фантомас каждого и просит об этом. Проявите, мол, сознательность, дорогой доктор, помогите родной поликлинике, да и себя премией обеспечьте. Та же система откатов, наш национальный вид спорта. Какая-то часть… забыл это прикольное слово…а! вот — какая-то часть привлеченных средств возвращается к вам в виде премии.

— Мы только что познакомились, а вы уже рассказали мне страшную тайну, — улыбнулся Данилов.

— Да бросьте вы! Тайну нашли. Это все знают и все так делают — приписывают себе нагрузку. Только, разумеется, не за счет покойников, а за счет живых. Да, вот еще что — эти живые не должны в день встречи с вами находиться в стационаре. При такой накладке спалиться, как два пальца о…осмотреть. Лучше всего собирать у докторов карты тех, кто сегодня был на приеме и добавлять туда свои записи. Короче говоря — по-любому привязывать свою запись к дате реального посещения пациентом нашей поликлиники. Это так просто.

— Учту, — пообещал Данилов. — Хоть и не уверен, что мне захочется ловчить с нагрузкой.

— А кому хочется? — Родион почесал подбородок. — Никому не хочется, но все так делают. Сегодняшний концерт в расчет не берите — у Фантомаса попросту не было другого выхода. Оставить все как было он не мог — рано или поздно обман бы раскрылся и в первую очередь попало бы ему. А так все нормально — выявил, разобрал, наказал, исправил. Никаких негативных последствий. И вдобавок поучил подчиненных уму-разуму — сначала убедись, что твой пациент жив, а потом уж его «обслуживай». Владимир, а вы женаты?

— Да, женат.

— Счастливы?

— Да.

— Не врете?

— Нет, не вру, — Данилов, которому непосредственность нового знакомого нравилась все больше и больше, еле сдерживал смех.

— Тогда я спокоен за вас. Вы не попадете под губительные чары одной местной русалки, — рентгенолог опустил ногу и медленно поднялся. — Я вам завидую.

«Забавный такой кадр», — подумал Данилов.

— А могу ли я узнать имя русалки? — спросил Данилов.

— Вы с ней только что беседовали. Это Юлия Павловна, секретарь главного врача.

«Уж не ревность ли привела тебя сюда?» — подумал Данилов.

— Очень красивая, очень умная и совершенно безжалостная женщина, — снова вздохнул Родион. — Меня гонит, других не привечает. Говорит, что обожает одиночество. Но ведь одиночество нельзя любить долго, вы согласны?

— Согласен — нельзя, — Данилов подумал, что, когда гость стоит, сидеть не очень вежливо и тоже встал.

— Заходите ко мне, — пригласил Родион, обернувшись от двери. — У меня всегда есть что обсудить. И кофе найдется. Достойный.

— У меня тоже есть кофе! — спохватился Данилов, осознав, что в роли хозяина он был не очень-то гостеприимным. — И тоже достойный.

— Значит, мы будем дружить домами, — улыбнулся Родион. — Вы, кажется, хороший человек, во всяком случае лицо у вас располагающее к общению. Здешний уролог тоже хороший человек, но он часто выпивает и тогда злится на всех, начинает считать обиды, строить планы мести. Тяжело слушать этот бред, но еще тяжелее наблюдать за тем, как человек спивается…

— К вам можно? — в дверь заглянула пожилая женщина. — Я по направлению!

— Можно, — ответил Данилов.

— Рад был познакомиться, — сказал Родион и, не дожидаясь ответа, вышел.

— Я была у невропатолога, а она сказала, что у нас, слава те, Господи, теперь есть физикотерпапевт, и дала мне направление на магнитную терапию, потому что я ее делала еще в Кисловодске в восемьдесят шестом году, когда был Советский Союз и никаким бизнесом и не пахло…

— Минуточку, — Данилов прервал словоохотливую пациентку, не желая выслушивать ее биографию, совмещенную с новейшей историей России. — Присядьте, пожалуйста, и дайте мне карту и направление.

— Вот, пожалуйста, доктор. Скажите, а у вас брат на «скорой помощи» не работает?

— Нет, — улыбнулся Данилов, пытаясь вспомнить, при каких обстоятельствах они могли встречаться раньше, но так и не вспомнил.

— А то похожи, как две капли воды, ко мне «скорая» часто ездит, потому что я вся насквозь больная. А как мне не болеть, доктор, если вся моя жизнь — одни сплошные несчастья? Сорок лет проработала на одном заводе…

— Нельзя долго работать на одном месте, — сказал Данилов. — Это существенно обедняет жизнь.

Пока озадаченная пациентка осмысливала услышанное, Данилов успел бегло просмотреть карту, по толщине не уступавшую телефонному справочнику и составить впечатление. Магнитотерапия так магнитотерапия. Низкочастотная. По двадцать минут каждый день аж целых три недели с перерывом на субботу и воскресенье. С почином вас, Владимир Александрович!

В самом конце рабочего дня Данилова решил навестить Игорь Сергеич, уролог.

— Я все жду, когда меня позовут, а у вас еще конь не валялся? — Покрасневшее лицо и характерный запах недвусмысленно свидетельствовали о том, что он уже изрядно навеселе.

— Куда позовут? — не понял Данилов.

— Как куда? Или по новым правилам проставляться не положено? Или ты ничего, кроме молока, не пьешь?

— Почему же — пью. Воду, чай, кофе. Иногда даже квас.

— Кодировался? — сочувственно спросил уролог.

Данилов порадовался тому, что в кабинете не было посторонних. Только Оксана сидела напротив Данилова (столы врача и медсестры по обыкновению стояли встык друг против друга) и приводила в порядок журнал инструктажа по технике безопасности.

— Нет, просто не употребляю алкоголь.

— А с виду — вроде нормальный мужик! — уролог покачал головой и, спохватившись, добавил: — Извини, я ничего такого в виду не имел.

— Все нормально, — заверил Данилов.

— Игорь Сергеевич сегодня явно заночует в кабинете, — сказала Оксана, когда уролог ушел.

— Быстро он, однако, набрался, — заметил Данилов.

— Имейте в виду, доктор, когда приходят проверки, Игоря Сергеевича обычно прячут в водолечебнице.

Оксана потянулась еще раз, и сделала это столь упоительно, что ее халат, казалось, вот-вот разойдется по швам. Увы, старалась она напрасно — Данилова куда больше заинтересовали ее слова.

— Кто прячет? — спросил он. — Зачем?

— Ну, чтобы не попался на глаза в пьяном виде, — Оксана закончила «гимнастику» и села в позу «примерная ученица» — прямая спина, ровно сложенные на столе руки, преданный взгляд устремлен на преподавателя, роль которого отводилась Данилову. — А приводит его кто-то из замов или Светлана Георгиевна, главная сестра. Водолечебницей ведь сроду никто не интересуется.

— Интересное кино…

— Это еще не кино, — покачала головой Оксана. — У меня сестра двоюродная в КВД работает, в отделении медосмотров, вот у них там недавно было кино. Рассказать?

— Конечно, раз начала, — улыбнулся Данилов.

— У них там вечные очереди, сами понимаете. Народ еще до восьми у входа топчется. И вот однажды в кабинет к доктору, с которым моя сестра работает, входит молодой человек в белом халате со стопкой медицинских книжек и каких-то бланков в руках.

«Анна Ивановна просила, чтобы это у вас полежало до ее прихода, — говорит молодой человек. — Она через полчасика будет». Анна Ивановна — это зам. главврача диспансера, между нами — та еще ведьма, поэтому и врач, и моя сестра и не стали спрашивать, зачем эти книжки-справки ей понадобились. В начальственные дела, сами знаете, лучше не лезть, особенно если своих собственных хватает. Короче — работают они себе, и вдруг народ начинает то и дело без спросу заглядывать в кабинет и многозначительно так поглядывать на доктора. Некоторые даже подмигивают, а самые наглые интересуются, долго ли им еще ждать.

Врач, разумеется, советует всем дожидаться своей очереди и в кабинет не ломиться. Слово за слово и разгорается скандал… так что бы вы думали? Оказывается, что этот парень незадолго до появления в кабинете врача, прошелся вдоль очереди, тихонечко предлагая народу сделать дело без очереди и даже без осмотра. Триста рублей — и ты свободен! Представляете — многие клюнули.

— А чего бы им не клюнуть — он же был в белом халате. Свой в доску, сотрудник. Да и сумма небольшая — три сотни. Собрал он, значит, деньги и медицинские книжки, на виду у всех зашел в кабинет, почти сразу же вышел из него с пустыми руками и исчез навсегда…

— И много народу он облапошил? — поинтересовался Данилов.

— Сестра сказала — человек тридцать, не меньше. А то и сорок.

— Отличная афера, — оценил Данилов. — Тысяч десять — двенадцать за каких-то полчаса, и риска никакого. Никто же не побежит заявлять в милицию из-за трехсот рублей. Поорут себе в коридоре и успокоятся.

— Так и было, доктор, — подтвердила Оксана. — Поорали и разошлись. Пора бы и нам по домам…

На втором этаже было почти пусто — окулист и эндокринолог уже закончили прием, а невропатолог Маняка уехал «на адреса», то есть — к надомным пациентам. Небольшая очередь роилась около кабинета оториноларинголога Межевовой.

— Ухогорлонос быстро принимает? — волновался розовощекий мужчина в кожаных брюках и свитере нежно-голубого цвета.

— Быстро, быстро, — успокаивали его «постоянные клиенты». — Здесь, как на конвейере — раз-два и готово!

Межевова и впрямь принимала быстро, тратя на каждого пациента в среднем по три — пять минут. Заглядывала «во все положенные отверстия», быстро диктовала сестре, что выписать, черкала на листочке рекомендации и отдавала их пациенту. Так куда быстрее, чем объяснять одно и то же по сто раз, попусту теряя время.

На первом этаже набирал обороты скандал — сотрудница регистратуры в течение получаса не могла найти амбулаторную карту старика, чей пиджак был увешан медалями так плотно, что звенел при малейшем движении.

— Я обегал все кабинеты, был у старшей сестры и у заведующей… Нигде нет моей карты!

— И у меня ее нет! Я перерыла даже соседние участки! Ищите дома!

— Что значит — дома?! У меня нет привычки держать карту дома!

— Может, вы ее в другом месте забыли, а нас обвиняете!

— Где же я мог, по вашему, забыть карту?! В магазине?!

— В психдиспансере!

— На что вы намекаете?!

— Ни на что я не намекаю! Вы спросили, где вы могли забыть карту — я вам подсказываю…

— Почему вы хамите?! Я пойду к главному врачу!

— Скатертью дорога! Номер кабинета подсказать?!

— Подскажите лучше вашу фамилию!

— Федоткина моя фамилия!

— Очень хорошо! — шумно отдуваясь, старик направился к лифту.

Лет десять назад Данилов бы подумал нечто вроде: «Двадцать первый век на пороге, а тут карты, регистратура… Как будто нельзя компьютерную базу пациентов завести, а карты вообще упразднить». Сейчас же он просто оценил состояние старика, нашел его вполне удовлетворительным и вышел на улицу, про себя удивляясь тому, почему нельзя было тихо и мирно завести дубликат взамен утерянной карты. Мы не ищем легких путей…

Глава вторая. Несовпадение взглядов.

Идею подал Никита. Недаром сведущие люди утверждают, что истина глаголет устами младенцев. Младенцем Никиту можно было назвать с большой натяжкой — хорош младенец, совсем немного отстающий в росте от Данилова! — но тем не менее Никита был самым младшим участником вечернего чаепития.

На чай он не обращал никакого внимания, методично расправляясь с купленными Даниловым пирожными.

— Тебе плохо не станет? — поинтересовалась Елена, когда на блюде остался лежать один-единственный эклер.

— Нет! — без тени смущения заявил ненасытный отрок и даже имел наглость уличить мать в прижимистости: — Что ты жадничаешь, там же еще одна коробка есть!

— Я не жадничаю, но всему должна быть мера…

— Вот моя мера — еще две штучки из новой коробки и все!

— В шестом классе я съел на спор двадцать примерно таких вот пирожных, — сказал Данилов, выкладывая на блюдо сладости из второй коробки. — В буфете кинотеатра «Ташкент» перед сеансом.

— На что спорили? — деловито поинтересовался Никита.

— Не помню уже, на какую-то мелочь… Но вот на сладкое потом с полгода смотреть не мог.

— А я тоже могу съесть двадцать штук! — оживился Никита. — Даже двадцать пять. Никто не хочет поспорить?

— Кто б сомневался? — фыркнула Елена. — Ты и тридцать схомячишь, не моргнешь.

— Растущий организм требует белков и калорий!

— Как бы у растущего организма не было гипергликемической комы! — вздохнула Елена.

— Ты больше одного пирожного не съешь, — вмешался Данилов. — Я съем парочку, не больше. На столе лежит целых пять. Так зачем портить человеку удовольствие?

— Значит, можно съесть еще два?

— Конечно! — разрешил Данилов. — Если будет мало, я, так уж и быть, дам тебе разок откусить от своего…

— Мы когда в детстве давали кому-нибудь откусить, надо было обязательно придерживать шоколадку пальцами, — вспомнила Елена, — а то были в классе крокодилы, которые за раз могли от шоколадки две трети откусить.

— Тяжелое у тебя было детство, — посочувствовал Никита, — одну шоколадку впятером ели. И мобильников у вас не было, и компьютеров…

— Что-то я не пойму — ты сочувствуешь или издеваешься? — Елена притворно нахмурилась.

— Я просто констатирую факт, — ответил Никита. — Сочувствовать нет смысла — ведь теперь у вас все это есть, а издеваться над родной матерью себе дороже.

— Это верно, — согласился Данилов. — Ты на удивление рассудителен.

— Что есть, то есть, — согласился скромный мальчик. — Недаром столько сладкого ем, глюкоза — она для мозгов очень полезна…

Данилов с Еленой рассмеялись.

— И нечего смеяться, — обиделся Никита. — Сами похвалят, а потом смеются. Я действительно хорошо соображаю. Вот, если бы я стал врачом, то я бы не работал ни на «скорой», ни в морге. Я бы занялся иглоукалыванием!

Никита не раз «примерял на себя» то одну, то другую медицинскую специальность, находя в каждой из них какую-то особую прелесть, поэтому Данилов сразу же спросил:

— Почему именно иглоукалыванием?

— Потому что это востребовано, прибыльно и клиенты ведут себя хорошо — не хамят и не качают права.

— Насчет востребовано и прибыльно более менее ясно, но объясни, почему клиенты не хамят? — сказал Данилов. — Хамство, насколько мне известно, иглоукалыванием не лечится.

— Лечится! Еще как лечится! Каждый клиент понимает, что не стоит злить врача. А то он выберет иголку потолще и подлиннее и как засадит ее в самую болезненную точку!

— Слушай, а это мысль! — одобрила Елена. — Не насчет иголок, конечно, а насчет физиотерапии вообще.

— Ну-у, если только допустить, что…

— Смотри. Работаешь с относительно компенсированными пациентами, это раз.

Елена подняла правую руку и загнула мизинец:

— Работа интересная, вдумчивая. Много методов, много возможностей. Это два. Никакой грязи, кроме лечебной. Это три. Нет ночных дежурств, это четыре. Работать можно где угодно, что с учетом твоего характера очень ценно. Это четыре.

— У меня такой скверный характер? — искренне удивился Данилов.

— Тебе неведомо понятие «идти на уступки», Вова. Каждый такой случай ты воспринимаешь как сделку с совестью и предательство идеалов. Скажу тебе, как администратор со стажем — ты очень неудобный сотрудник. Мина замедленного действия.

— Зато как член семьи — вполне на уровне! — вступился за Данилова Никита.

— Респект тебе за поддержку, — поблагодарил Данилов и обратился к Елене: — И ты считаешь, что это серьезная специальность?

— Это очень серьезная специальность! — Елена загнула последний, большой палец, выдержала паузу и опустила руку. — Оглянись по сторонам — скольким людям помогло правильно подобранное физиотерапевтическое лечение!

— Тебе помогало? — серьезно, без тени улыбки, спросил Данилов у Никиты.

— Если подзатыльники относятся к физиотерапевтическому лечению, то не очень, — так же серьезно ответил Никита. — Можно сказать — совсем не помогало.

— Я говорю серьезно, — по тону чувствовалось, что Елена слегка обиделась. — Можешь согласиться, можешь не согласиться, но издеваться не надо.

— Извини, Лен, я просто пошутил. Хотя, черт его знает, а вдруг…

— Учти, на всякий случай и то, что тебе не придется идти в ординатуру для того, чтобы стать физиотерапевтом. Будет достаточно трехмесячных курсов.

— Это большое преимущество, — согласился Данилов, буквально на днях оставивший ординатуру по патологической анатомии и не имевший никакого желания начинать всю эту двухлетнюю бодягу по новой. — Я подумаю…

Думать начал прямо в тот же вечер. Чтобы лучше думалось — вооружился руководством, сохранившимся у Елены еще со студенческих времен. Полистал, прочитал выборочно несколько абзацев и нашел, что в принципе это не самый плохой вариант. Прислушался к себе и понял, что Елена права — ему действительно хочется спокойной, не грязной и, при всем том, «умной» работы. Неправильно думают те, кто воспринимает врачей-физиотерапевтов в качестве диспетчеров, тупо назначающих то или иное количество процедур или манипуляций, рекомендованных лечащим врачом. Это в корне неверное представление. Врач-физиотерапевт знакомится с пациентом и его диагнозом, определяет показания и противопоказания для применения того или иного вида лечения, при необходимости вносит коррективы по ходу процесса, то есть — как и положено врачу, проводит лечение.

Через два дня Данилов снова вернулся к мысли о физиотерапии и на этот раз нашел ее если не превосходной, то вполне подходящей. Он снова взвесил все «за» и «против» и отложил окончательное принятие решения на следующий день. Сколько можно менять специальности как перчатки? Пора бы и остановиться на какой-то одной.

Стоило только Данилову сказать Елене, что он не прочь заняться физиотерапией, как та выдала ему план действий.

— Начинать следует с поликлиники, — сказала она. — С обычной городской поликлиники.

— Почему? — удивился Данилов. — А если мне хочется начать с НИИ травматологии и ортопедии?

— В НИИ травматологии и ортопедии с тобой никто не станет связываться. Там привыкли брать на работу готовых физиотерапевтов, да еще с опытом работы по специальности. А вот в поликлиниках с физиотерапевтами туговато. Да руку набить там проще, никто не будет стоять над душой и тыкать носом в собственные ошибки. Там же, кроме тебя, никто в физиотерапии разбираться не будет. А в институте — целое отделение с заведующим и более опытными коллегами…

— Ты права, — согласился Данилов.

Это только несведущие люди думают, что более опытные врачи просто спят и видят, как бы передать свой опыт врачам начинающим. В жизни же чаще всего бывает наоборот — опытные специалисты находят особое, изощренное, можно сказать, удовольствие в том, чтобы лишний раз, как выразилась Елена, тыкать новичков носом в их собственные ошибки, подобно тому, как тычут носом в лужу щенят и котят — знай, мол, свое место, салага. Данилов прекрасно понимал, что с его характером лучше набираться опыта в менее «академических» местах, но — городская поликлиника? А впрочем, почему бы и нет? Была же когда-то мысль о переходе со «скорой» на участок…

Запрягал Данилов долго, но ездил быстро. Всего неделя ушла на поиски нового места. Вдобавок ко всему, это место оказалось удобно расположено — пятнадцать минут на одном автобусе, затем пересадка и пятнадцать минут на другом. По московским меркам — не то чтобы рядом с домом, а просто рукой подать.

— В заявлении пишите «с тридцать первого августа», — велел главный врач.

— Да я, в принципе, могу выйти хоть завтра, — ответил Данилов.

— А что я с вами буду делать больше месяца? — удивился главный врач. — А так — тридцать первого устроитесь, а первого на учебу пойдете. Путевку мы подготовим. А там уже вернетесь готовым специалистом и приступите к работе.

Хозяин — барин. Оставшееся летнее время Данилов, к радости Елены, посвятил косметическому ремонту квартиры. Побелил потемневшие потолки, поклеил везде новые обои, раскидал по нужным местам несколько розеток, избавившись от вечно мешавшихся под ногами проводов удлинителей. Заодно купил досок и, припомнив навыки, полученные на уроках труда, соорудил в комнате Никиты удобный и емкий стеллаж во всю стену. Порядка от этого у Никиты больше не стало, но Елену столярные навыки Данилова весьма впечатлили. Она сразу же потребовала сделать в спальне две полки, соединенные между собой перекладиной в виде английской буквы «зет», и расставила на них низкие глиняные горшки с какими-то неведомыми Данилову растениями. В перерывах Данилову удалось сдать квартиру матери. Жильцы — он, она и их семилетняя дочь — приехали в Москву из Мелитополя. Глава семьи был совладельцем автосервиса и мог позволить себе жить вольготно, снимая не комнату в коммуналке, а двухкомнатную квартиру с обстановкой. Он без звука дал задаток в размере месячной арендной платы и заверил Данилова в том, что будет поддерживать порядок и в том, что с ними «вообще проблем не будет». Данилов поверил — квартирант выглядел человеком, не бросающим слов на ветер. Короче говоря, располагал к доверию и общению. На предложение подписать договор квартирант ответил:

— Давайте не будем разводить бюрократию. Если не доверяете, лучше поищите других арендаторов.

Данилов не стал настаивать. По большому счету бумажка ничего не решает. Заплатил — живи, не заплатил — катись. Прихватил с собой микроволновку или телевизор — грех на твоей совести. Бежать по такому поводу с заявлением в милицию — только людей смешить…

* * *

На второй день работы Данилов, сам того не желая, нажил себе врагов. Сразу двух — участкового врача Коканову и заведующую женской консультацией Шишову.

Коканова направила к Данилову мужчину с диагнозом остеохондроза поясничного отдела позвоночника. Пациента беспокоили упорные боли в области поясницы, отдававшие книзу. Данилову предстояло решить вопрос о возможности проведения сеансов электроанальгезии, когда на область пораженных нервных корешков воздействуют током.

Данилов оглядел мужчину, одетого словно с чужого плеча, прочел на обложке карты его имя-отчество и спросил:

— В весе давно теряете, Михаил Евгеньевич?

— Да последние месяцы и теряю. Аппетит пропал. Ну, не хочу есть и все тут! Более двадцати килограммов потерял и сам не заметил как.

— А тошнота и рвота есть?

— Иногда, — поморщился Михаил Евгеньевич. — Но это уже таблетки виноваты. Я же их не пью, а просто жру пачками. А взять хотя бы тот же индометацин, так он для желудка…

— Раздевайтесь, я вас осмотрю, — предложил Данилов, вставая из-за стола.

— Зачем? — попробовал было возразить пациент. — Светлана Владиславовна меня только что осматривала.

— Я быстро, — пообещал Данилов.

Пациент нехотя разделся и дал себя осмотреть.

— Одевайтесь.

Данилов не увидел в карте записи невропатолога.

— А у невропатолога вы консультировались, Михаил Евгеньевич?

— Нет, все никак попасть не мог, — развел руками пациент. — Туда же не пробьешься просто так. А потом Светлана Владиславовна сказала, что мой случай простой, и невропатолог здесь нужен просто для галочки. Я и забил на консультацию, нельзя же каждый день с работы отпрашиваться.

Место работы и должность на карте исправлялось столько раз, что Данилову ничего разобрать не удалось.

— Кем работаете? — спросил он.

— Техником-смотрителем.

Данилов в задумчивости полистал карту и сказал:

— Подождите, пожалуйста, в коридоре. Карта пусть останется у меня.

— А что такое? — заволновался пациент. — Что-то не в порядке, а, доктор?

— Надо уточнить пару вопросов и все же проконсультироваться у невропатолога, — сказал Данилов, не желая раньше времени вдаваться в подробности.

Когда пациент вышел, Данилов нашел в списке, лежавшем под стеклом на его столе, телефон кабинета, в котором принимала Коканова, и снял трубку.

— Светлана Владиславовна? Доктор Данилов беспокоит, ваш новый физиотерапевт. Я по поводу Гераскина. Ваш диагноз остеоходроза вызвал у меня некоторые сомнения…

— С каких это пор свежеиспеченные физиотерапевты сомневаются в диагнозах, поставленных врачами, проработавшими на участке более семи лет?! — огрызнулась Коканова.

— Мой врачебный стаж не меньше вашего, — Данилову все стало ясно, за свою врачебную практику он не раз убеждался в том, что стажем хвастаются только дураки; чем еще дураку хвастаться? — И мои сомнения вполне обоснованны…

— Не смешите меня! У меня полный коридор народу! — Коканова бросила трубку.

— Светочка у нас с норовом, — сказала Оксана, наводившая порядок в ящиках своего стола. — Особенно, когда с мужем поцапается. А цапаются они каждый день. Зато после, — Оксана закатила глаза кверху, — так страстно любят друг друга! До полнейшего изнеможения!

— Оксана, давайте договоримся о том, что вы не будете впредь рассказывать мне подобные пикантные подробности. Они меня совсем не интересуют.

— Как скажете, Владимир Александрович, — поспешно согласилась Оксана. — Я просто подумала — как же это здорово, когда тебя любят до полного изнеможения, так, что и пальцем пошевелить сил нет…

— Погодите, будет и на вашей улице праздник! — обнадежил Данилов, водя глазами по списку в поисках телефона невропатолога.

Невропатолог по фамилии Маняка, в отличие от Кокановой, оказался человеком вменяемым.

— Я сам сейчас к вам подойду, — сказал он, внимательно выслушав Данилова. — А то вашего Гераскина у дверей моего кабинета очередь разорвет.

И не обманул — явился через три минуты, быстро, но толково осмотрел пациента, задал ему несколько вопросов и написал в его карте, что данных за остеохондроз нет. Порекомендовал сделать рентген поясничного отдела позвоночника и обследоваться у терапевта на предмет исключения онкологии.

— Спасибо, Олег Петрович, — поблагодарил Данилов доброго невропатолога и повел пациента к заведующей вторым терапевтическим отделением Ткаченко. Не к Кокановой же, в конце концов, его было вести. Еще пошлет матом от самых дверей — неловко перед пациентом будет.

Ткаченко, довольно суровая на вид, оказалась с понятием. Выслушала Данилова, расспросила и осмотрела пациента, почитала записи в его карте, а потом поблагодарила Данилова за бдительность и сообразительность. Окончательно сбитого с толку Михаила Евгеньевича оставила у себя в кабинете, сказав:

— Я вам сейчас выпишу направления на обследования…

В коридоре Данилов нос к носу столкнулся с Кокановой. Буквально — нос к носу, потому что роста они были одинакового.

— Что, уже успели Татьяне Ивановне наябедничать? — прошипела она, сверкая глазами.

Если бы не гримаса гнева, исказившая ее лицо, то Коканову можно было бы назвать симпатичной.

— Потрудитесь сменить тон, — ответил Данилов. — Я убил почти час на исправление вашей ошибки и не собираюсь выслушивать ваши упреки.

— Ошибок у меня не бывает! Запомните это, доктор.

— А как еще можно назвать длительное лечение рака прямой кишки под видом остеохондроза? — спросил Данилов.

Разговаривали они тихо, почти шепотом, чтобы не привлекать внимания посторонних, которых в коридоре хватало.

— Вы так за полчаса взяли и установили диагноз? — усмехнулась Коканова. — Может, и у онколога проконсультировали, скоропалительный вы наш?

— Я за это время показал пациента невропатологу и заведующей отделением, недалекая вы моя, — в тон ей ответил Данилов. — И оба они согласились, что не остеохондроз является причиной боли у Гераскина. Извините, мне некогда, да и у вас, кажется, очередь?

— Выскочка! — бросила вслед Коканова.

Ему очень захотелось обернуться и сказать на весь коридор пару ласковых, но Данилов сдержался. «Что она делала семь лет на участке? — подумал Данилов. — Ворон ловила?».

Тут он ошибся. Все семь, а точнее семь с половиной лет работы в качестве участкового врача ум доктора Кокановой был занят одной-единственной мыслью — как бы извлечь из своего не слишком завидного положения как можно больше выгод.

Выгоды могли быть самыми разнообразными — деньги, подарки, секс с приглянувшимся пациентом, заведение полезных связей. Жила Коканова легко, оттого и к пациентам своим относилась столь же легко — считая себя всесторонне грамотным врачом, выставляла любые диагнозы и под них уже подгоняла симптомы. Так было проще, к тому же возиться имело смысл лишь с теми, кто мог быть благодарным или полезным, от всех остальных следовало поскорее отделываться.

— Медицина, как настольный теннис, — любила повторять Коканова. — Перебросили мне шарик — я его отбиваю на фиг. И так до тех пор, пока кто-то не стукнет ракеткой посильнее и шарику не придет конец.

В поликлинике Коканову не любили.

— Светка такая же дура, как и Овечкина, — заметил непосредственный рентгенолог Сабуров. — Только Овечкина добрая дура, а Светка вздорная и колючая. Вечно всем недовольна, вечно бухтит, вечно ей все должны.

Правда, когда Сабурову после выпитого хотелось поразвлечься, он приглашал к себе не добрую и флегматичную Овечкину, которой пошел уже шестой десяток, а более молодую и куда более темпераментную Коканову. Отпускал пораньше свою медсестру Людочку, запирал дверь и вел свою «Свету-конфету» в смежную с кабинетом смотровую, где, смотря по настроению, или заваливал ее на кушетку, или усаживал в кресло. За одним наслаждением всегда следовало другое — совместный перекур прямо здесь, в смотровой, после чего Коканова уходила, если не счастливой, то довольной.

Получив у заведующей очередную нахлобучку по поводу мнимого остеохондроза, Коканова возненавидела Данилова всей душой и жаждала мести. Для начала она пообещала себе, что будет отправлять на физиотерапию только самых скандальных и кляузных пациентов. Пусть этот выскочка узнает, почем фунт лиха! О, он еще узнает, он узнает, как зарабатывать себе дешевый авторитет на чужих промахах!

Вернувшись в кабинет, Данилов сразу же услышал:

— Ну, как там дела, Владимир Александрович?

Оксана закончила наводить порядок в столе и теперь сидела, подперев щеку рукой и отчаянно скучала без пациентов.

— Нормально, — ответил Данилов, не желавший вдаваться в подробности. — Пообщался с заведующей, она меня поняла.

— Трудно ей с Кокановой, у той что ни день — не понос, так золотуха. То больничный вызовет подозрения, то на прием опоздает, да не на пять минут, а на полтора часа, то с больными поскандалит… не доктор, а наказание.

— У каждого свой крест, — заметил Данилов, усаживаясь на свое место.

В дверь постучали.

— Входите! — крикнула Оксана.

— Здравствуйте, меня к вам направила Полина Викентьевна, — пациентка выглядела ухоженной и была не только хорошо, но и со вкусом одета. — У меня хроническое воспаление придатков, и она посоветовала мне магнитные импульсы…

— Присаживайтесь, — Данилов указал рукой на свободный стул. — Можно вашу карту?

— Вот, пожалуйста, — пациентка достала из объемистой сумки карту и протянула ее Данилову. — Полина Викентьевна сказала, что курс обычно состоит из десяти пятнадцатиминутных процедур…

— Да, она права, — Данилов раскрыл карту. — Расскажите, какие сопутствующие заболевания у вас есть?

— Да ровным счетом никаких, доктор, — отмахнулась пациентка. — Вы лучше скажите — можно ли будет вместо десяти пятнадцатиминутных сеансов получить пять получасовых? А то я в следующий четверг улетаю на Кипр.

— Можно провести пять обычных пятнадцатиминутных сеансов, — ответил Данилов. — Вряд ли целесообразно увеличивать вдвое время сеанса.

— Но так будет больше пользы! — горячо возразила женщина.

— Не уверен, — Данилов покачал головой. — Лучше давать импульсы столько, сколько положено. В конце концов сроки взяты не с потолка!

— А я настаиваю…

— Бесполезно, Екатерина Андреевна, — Данилов положил карту на стол. — Поймите меня правильно — я не вредничаю, я просто следую древнейшей заповеди «не навреди».

— А мне кажется, что вы вредничаете! — пациентка схватила карту, не глядя сунула ее в сумку и встала. — В последний раз спрашиваю — вы удовлетворите мою просьбу?

— Нет, — для того чтобы подчеркнуть окончательность и незыблемость своего решения, Данилов покачал головой.

— Тогда мы с вами встретимся в другом месте! — сверкнула глазами посетительница и ушла, гордо и многозначительно-угрожающе выстукивая каблуками нечто вроде: «по-го-ди! по-го-ди!».

— Если так пойдет и дальше, то вы к концу дня перессоритесь со всей поликлиникой, — сказала Оксана.

— Не надо каркать, — попросил Данилов. — Что я могу поделать, если у вас принято делать все не так, как надо?

— Приспосабливаться к обстановке.

— А если не хочется приспосабливаться? Если не вижу смысла?

— Тогда готовьтесь к проблемам.

Вскоре зазвонил «внутренний» телефонный аппарат. Он был единственным — «городских» в кабинетах не полагалось. «Городские» телефоны были только у начальства.

— Сто процентов — Шишова по вашу душу, — предрекла Оксана.

— Данилов слушает!

— Доктор, что вы себе позволяете?! — завизжала трубка. — Вы хоть знаете, кого вы оскорбили?!

— Сегодня я еще никого не успел оскорбить, — спокойно ответил Данилов. — Простите, а с кем я разговариваю?

— Это Шишова, зав. женской консультацией! У вас только что была Ильинская, которой я рекомендовала магнитотерапию!

— Была!

— И вы ее грубо прогнали!

— Не грубо и не прогонял. Просто попытался объяснить, что увеличение времени экспозиции вдвое не пойдет ей на пользу.

— Объяснили, называется! — Шишова еще больше повысила голос. — Вы у нас человек новый и многого не знаете! Я требую, чтобы вы немедленно пришли ко мне, извинились бы перед Ларисой Юлиевной и назначили ей все, как она хочет!

— Вы бредите? — поинтересовался Данилов.

— Вы и меня оскорбили! — констатировала Шишова и отсоединилась.

— Детский сад! — Данилов бросил трубку на место. — И это только второй день работы! Мать, мать и еще раз мать!

— Привыкайте, доктор, привыкайте, — посоветовала Оксана. — Правда, к такой скандальной бабе, как Шишова, нужен особый подход.

— Особый подход врач должен порой искать к пациенту, но не к своим коллегам, — поправил Данилов.

— А если нервы сдают? — улыбнулась Оксана.

— У меня тоже есть нервы, — сказал куда-то в пространство Данилов, не глядя на Оксану. — Только я стараюсь забывать об этом на работе.

— Сейчас к нам Пахомцева прибежит! — пообещала Оксана.

Она ошиблась — заместитель главного врача по КЭР не соизволила почтить строптивого физиотерапевта своим визитом. Пахомцева позвонила по телефону и пригласила Данилова к себе, попросив прийти побыстрее.

При появлении Данилова Пахомцева под каким-то благовидным предлогом услала из кабинета сестру, предложила Данилову сесть и начала:

— Владимир Александрович, вы у нас человек новый, и уже успели так прославиться.

— Чем именно?

— Своим упрямством и своей грубостью. Ну что вам стоило назначить ей эту несчастную магнитотерапию? Ну полежала бы она там полчаса вместо пятнадцати минут, и что? Мир бы перевернулся? Солнце упало бы на Землю?

— Для заместителя главного врача вы, Татьяна Алексеевна, рассуждаете как-то странно, — ответил Данилов. — У каждой физиопроцедуры есть свои показания и противопоказания, есть регламентированное время… Если мы начнем…

— Если мы начнем со скандалов, то мы очень быстро закончим, Владимир Александрович! У нас в поликлинике принято считаться с мнением коллег!

— Что-то по поведению Шишовой я этого не заметил, — съязвил Данилов.

— Речь не о Полине Викентьевне, а о вас. Кто дал вам право грубить и оскорблять? Вы хоть знаете, кто такая Ильинская? Она журналист газеты… впрочем, подробности не важны, важно ваше поведение.

— То есть, Татьяна Алексеевна, я должен был пойти на поводу у пациентки и назначить ей все, как она хотела? — изумился Данилов. — Удивительно!

— Ничего удивительного, Владимир Александрович! Вы так упираетесь, будто речь идет о двойной дозе дигоксина! Что такое эта магнитотерапия? Так — вспомогательная процедура. И потом, магнитные волны — это же не радиация! Вы понимаете ход моих мыслей?

— Начинаю понимать, — честно признался Данилов. — Странно только, что при таком положении вещей вам нужен в поликлинике физиотерапевт? Ведь каждый вправе назначать, что ему заблагорассудится и как ему заблагорассудится. В чем тогда моя роль?

— Вот вы и выдали себя, Владимир Александрович! — лукаво улыбнулась Пахомцева. — Вам хочется постоянно подчеркивать собственную значимость, чувствовать себя в центре внимании, примерять на себя мантию благодетеля…

«И эта бредит! — с тоской подумал Данилов. — Эпидемия тут у них, что ли?».

Пахомцева говорила долго, то и дело теряя нить повествования.

Из ее речи Данилов выяснил, что он мелкое самодовольное ничтожество, осложняющее жизнь коллегам. Впрочем, Пахомцева использовала более мягкие определения, но суть ее слов сводилась именно к этому. И еще она несколько раз повторила словосочетание «несовпадение взглядов». Данилову постоянно приходилось сдерживаться — то его так и подмывало рассмеяться, то высказаться нецензурно. Оба варианта были неприемлемы.

— Я не призываю вас исправиться прямо сейчас! — пафосно закончила свою речь Пахомцева. — Я призываю вас задуматься, а к выводам вы придете сами.

— Это точно, — согласился Данилов. — Если задуматься, то выводы непременно появятся.

— Вы в бога веруете? — прищурилась Пахомцева. — В церковь-ходите?

— В бога, наверное, верю, — после небольшой паузы ответил Данилов. — А в церкви почти не бываю.

— Вот! — Пахомцева погрозила ему пальцем. — Это вас нечистая сила вводит в искушение. Она же и в храм вас не пускает! Хотите, я вам духовника порекомендую?

— Спасибо, не надо, — отказался Данилов.

— Идите работать, — махнула рукой Пахомцева.

Круглое лицо в сочетании с круглыми глазами и маленьким носиком делали ее похожей на сову. Только сов принято считать умными…

«Ладно, ничего страшного, — подумал Данилов. — Привыкнут они ко мне, куда денутся».

К его огромной радости пациентка Ильинская не ждала его ни у дверей кабинета, ни в самом кабинете. Должно быть, она отправилась в какой-нибудь медицинский центр. Оно и к лучшему. Баба с возу — всем радость.

Данилов успел принять еще несколько пациентов, всякий раз ожидая нового скандала. Но видимо, там, наверху, сочли, что на сегодня с Данилова хватит.

Вечером позвонил Полянский.

— Как жизнь? — поинтересовался он. — Блаженствуешь?

— Не то слово, — ответил Данилов. — Не жизнь, а просто праздник какой-то! Боюсь, как бы не свихнуться от счастья.

— Что, так все плохо? — обеспокоился приятель.

— Нет, пока просто прикольно, — ответил Данилов и вкратце рассказал о скандалах сегодняшнего дня.

— Да все нормально, — подвел итог Полянский. — Ты, как и положено новичку, самоутверждаешься, а старая гвардия тебя обламывает. Такова жизнь.

— А у тебя что нового? — спросил Данилов.

— Есть кое-что, — многозначительно произнес Полянский. — Начинаю подумывать о женитьбе.

— А не рано ли? — в шутку усомнился Данилов. — Не очень ли ты торопишься с женитьбой в свои неполные сорок? И кто она, твоя несчастная избранница? Очередная студентка-аспирантка?

— Нет, она врач-стоматолог.

— Ты познакомился с ней на приеме? — продолжал ерничать Данилов. — Она, навалившись плечом на бормашину, сверлила тебе зуб, а ты в этот момент испытал оргазм и понял, что влюбился.

— Мы познакомились с ней на выставке американского плаката первой половины двадцатого века.

— Господи, Игорь, по каким злачным местам ты шляешься… — ахнул Данилов. — Могу я узнать — возле какого именно плаката вы познакомились?

— Я уже и не помню. Мне, честно признаться, выставка не очень понравилась. Но зато я познакомился там с Мариной…

— А ей выставка понравилась?

— Тоже не особо.

— Все ясно, Игорь. Вам было скучно, вот вы и нашли друг друга! Когда ты меня познакомишь со своей Мариной?

— Ну, как-нибудь… Новый год же скоро, вот на Новый год и…

— Не затягивай, — строго сказал Данилов. — Знакомство со стоматологом для меня очень ценно, особенно если это девушка моего лучшего друга, что означает скидки, а то и бесплатное обслуживание.

— Я-то думал, что ты хочешь разделить мою радость, — вздохнул в трубку Полянский. — А ты…

— Конечно, хочу! — заверил его Данилов. — Разделять радость — это мое любимое занятие. Давай в эту субботу куда-нибудь сходим вчетвером.

— На эти выходные мы уезжаем в Ярославль.

— Ты с ума сошел! Что можно делать зимой в Ярославле?

— Ходить по заснеженным улицам и разговаривать. Разве этого мало?

— Мне все ясно, Игорь. Начинаю откладывать деньги на свадебный подарок.

— Думаю, что у тебя будет время для того, чтобы накопить на что-нибудь стоящее, — серьезно заметил Полянский. Данилову стало ясно, что отложить деньги на подарок и впрямь не помешает.

— Полянский собирается жениться, — сказал Данилов Елене, как только она вернулась домой с работы. — Пора бы и нам решиться на этот ответственный шаг.

— Что за манера — делать предложение так вот мимоходом, даже не дав своей избраннице снять дубленку и сапоги? — шутливо возмутилась Елена.

— Вас понял.

Данилов помог Елене раздеться, а пока она мыла руки, схватил в комнате горшок с цветком и замер в коридоре. Как только Елена вышла из ванной, Данилов опустился перед ней на одно колено и, протянув горшок, сказал:

— Лена, будь моей женой!

Елена взяла горшок и сказала:

— Я согласна! Накорми меня ужином и веди под венец.

— Давай завтра же подадим заявление, — предложил Данилов. — У меня прием с одиннадцати, а в загсе есть знакомая. Так что если даже будет очередь…

— То нам она не помеха, — закончила Елена. — Только давай выберем другой день. Завтра в десять я должна быть у Гучкова.

— Что-то случилось?

— Не случилось, но скоро случится. Я стану директором региона.

Подстанции московской «Скорой помощи» объединены в несколько региональных, зон, управляемых директорами. Директор одновременно заведует одной из подстанций своего региона.

— Нашего?

— Пока неизвестно. Думаю, что завтра утром я все узнаю.

— Тогда мы должны пожениться как можно скорее, — сказал Данилов, — пока ты окончательно не загордилась и не решила, что я тебе не пара.

Глава третья. Прививки и холера.

Заветная тайна доктора Назарова была раскрыта случайно. С наступлением зимы в поликлинике началась очередная кампания противогриппозных прививок. Каждый участковый врач в определенный день вместо приема пациентов обходил с медсестрой организации, расположенные на своей территории, и предлагал всем желающим сделать прививку. Народ прививался слабо, считая, что без прививки грипп еще может пройти стороной, а уж если привиться, то точно заболеешь. Врачи особо не настаивали, ведь прививки — дело добровольное. Хочешь — закапаем тебе в нос вакцину, не хочешь — распишись в отказе.

В продовольственном магазинчике, принадлежавшем азербайджанцу по имени Нариман, доктора Голованову с медсестрой Юлей встретили крайне недружелюбно.

— Что за дела? — возмутился Нариман. — Разве есть такой закон, чтобы каждую нэдэлю приходить?!

— Мы не с проверкой, а с прививкой от гриппа, — попыталась объяснить Голованова, думая, что Нариман не так ее понял. — Прививки, понимаете?

— Я все прэкрасно понэмаю! У мэнэ диплом университета! Я знаю, что такое прэвивки!

— Если у вас диплом университета, то и ведите себя культурно! — возмутилась Голованова. — Нечего на нас орать, я сама на кого хочешь наорать могу! Объясните толком, в чем дело…

Нариман рассказал, что к нему неделю назад приходил доктор из поликлиники. Доктор был суров и непреклонен.

— Я говорю — нэ надо нам прэвивки! Нам и бэз них хорошо, выручка от прививки больше не станет, да! А он говорит: «Нэ будешь дэлать, будешь иметь дело с санэпидстанция». Очень мэнэ надо имэть дело с санэпидстанция! У меня и так все в порядке!

Голованова проводила взглядом стаю тараканов, неспешно пересекавших коридор в метре от них, и невольно улыбнулась.

— Это с улицы заходят, — перехватив ее взгляд, объяснил Нариман. — Кругом грязь, только дверь откроешь — сразу лэзут, да?

— Вы давайте дальше про прививки, — попросила Голованова. — Тараканы — это не наша компетенция.

— И нэ моя тоже! — на всякий случай сказал Нариман. — Дальше что? Дальше доктор говорит: «Давай вызывай нэработающую смену, им тоже прэвивки надо». Я говорю: «Люди дома отдыхают, как их можно бэспокоить». А доктор не такой, как вы, ханум, ничего нэ слушает. Или всем прэвивки, или пойдет письмо в санэпидстанцию, и на следующей неделе чтобы я проверку ждал. Я говорю: «Давай по-хорошему», а он мне отвечает: ««По-хорошему» это сколько?» Что делать, э? Немножко оказал ему уважение, все как полагается, он довольный ушел, улыбался. Думаю, все — пронесло. А сегодня смотрю — вы приходите. Опять прививки. Вы меня поймите правильно, я против того, чтобы ко мне две такие красивые женщины ходили, ничего не имею. Даже радуюсь. Но эти прививки у меня вот где сидят, — Нариман постучал ребром ладони по своей толстой шее. — При таком раскладе мне лучше один раз проверку из санэпидстация встретить, чем постоянно вашу поликлинику подогревать. Это же бэспредел получается!

— Наверное, к вам какой-то аферист приходил, — предположила Голованова. — Прививки — дело добровольное. Не хотите делать, распишитесь, что мы предлагали, а вы отказались и живите спокойно. По этому поводу мы никаких писем никуда не отправляем.

— Какой аферист! — возмутился Нариман. — Я что, вчера родился, чтобы аферистам деньги просто так давать. Настоящий доктор приходил, я его в поликлинике видел, когда к урологу ходил. На третьем этаже он сидит, рядом с туалетом кабинет.

— С мужским туалетом или с женским? — уточнила Голованова.

— С мужским. Я как раз туда заходил, а доктор у дверей стоял.

— А как он выглядел?

— Пожилой уже, брунет, очки такие солидные с толстыми стеклами…

— Назаров, — узнала Юля.

— Назаров, — подтвердила Голованова. — А доктор один был или с медсестрой?

— Один.

В соседней парикмахерской повторилась почти та же самая история. И здесь успел побывать доктор Назаров. Причем получил с хозяйки не только деньгами, но и натурой — попросил подстричь его, разумеется, забесплатно.

— Ну, Назаров, ну, прохиндей! — возмутилась Голованова. — Как только додумался до такого?

— В тихом омуте черти водятся, — заметила Юля.

Следствие, проведенное Головановой, установило, что Назаров добросовестно окучил все мелкие объекты на ее участке, проигнорировав только стоматологическую клинику.

— А чего ему здесь ловить? — сказала Юля. — Здесь эти понты с обязательными прививками и письмом в санэпидстанцию не прокатят, народ грамотный, права свои знает. Еще и в поликлинику нажалуются.

— Я сама нажалуюсь, — пообещала Голованова. — Тоже мне — деятель. Нет, Юль, я все понимаю — хочешь подкалымить, подойди ко мне и предложи вместо нас выйти на прививки по нашему участку. Мы бы сейчас свои дела делали бы, а он свои, то есть наши. Это было бы справедливо. И плевать бы я хотела на то, с кого он что получит. Мне своих денег хватает. Но действовать вот так, за моей спиной, чтобы я потом ходила и выслушивала все эти вопли… Нет, за такое надо наказывать!

— Карать, Любовь Петровна! — поправила Юля.

— Да, верно, — согласилась Голованова. — Карать! Нет, но кто бы мог подумать…

Доктор Назаров, одинокий и оттого весь какой-то неприкаянный и неухоженный, работал в поликлинике пятый год. Администрация была им довольна — толковый, на работе не пьет, не отказывается от беготни по чужому участку, если возникает такая необходимость, пациентам не хамит. С коллегами Назаров почти не общался, в празднествах и отмечаниях не участвовал. Пришел — отработал — ушел. Ходили слухи, что он кодировался и оттого предпочитает избегать соблазнов.

Голованова не поленилась вернуться с участка в поликлинику (новость была слишком хороша для того, чтобы дожидаться завтрашнего дня) и рассказать все заместителю главного врача по медицинской части Литвиновой.

На следующее утро доктор Назаров был вызван в кабинет главного врача, где верхушка администрации (главврач и оба заместителя) устроили ему перекрестный допрос с пристрастием. Не выдержав давления, Назаров «раскололся» и рассказал, что «внеплановую прививочную деятельность» практиковал уже три года. Вначале действовал на своем участке, затем потихоньку стал окучивать и чужие. Поначалу действовал осторожно — ходил на «левые» прививки (от самых разных заболеваний, начиная со столбняка и кончая бруцеллезом) лишь в промежутках между официальными прививочными кампаниями. В этом же году Назаров совсем потерял совесть и, совершенно закономерно, пострадал из-за своей наглости.

— Вы вот так приходили и говорили, что пришли делать прививку от бруцеллеза, и люди вам верили? — всплеснула руками Пахомцева. — От бруцеллеза же прививают только животных!

— Это мы с вами знаем, Татьяна Алексеевна, — скромно улыбнулся Назаров. — Я еще и от лихорадки Цуцугамуши прививать ходил. Какая разница? Все равно ведь никто не прививается. Все откупаются, потому что боятся заболеть от прививки…

— Как вам вообще пришла в голову такая мысль, Дмитрий Ефимович? — спросил главный врач.

— Совершенно случайно, Антон Владимирович, — Назаров явно надеялся откровенностью заслужить прощение. — Пришел я как-то на прививки в магазин, а мне там за то, чтобы я их, значит, не беспокоил, предложили колбаски копченой, брынзы и даже… э-э-э… литровую бутылку водки не пожалели. Я обрадовался, а пока домой в автобусе ехал, подумал — эх, почаще бы так. Ну и придумал всю эту затею.

— Она вам дорого обойдется, эта ваша затея, — нахмурилась заместитель по медицинской работе. — Очень дорого. Как минимум…

— Разрешите мне сказать, Надежда Семеновна, — перебил главный врач. — Дмитрий Ефимович, возьмите у секретаря бланк и напишите заявление об увольнении по собственному желанию сегодняшним числом. Затем собирайте вещи, возвращайтесь сюда за трудовой книжкой, и чтобы через час и духа вашего не было в поликлинике! Надежда Семеновна, распорядитесь, чтобы восьмой участок разделили между другими врачами.

— Хорошо, Антон Владимирович, сейчас распоряжусь…

Около полудня Надежда Семеновна появилась в кабинете главного врача и сказала:

— Вся поликлиника просто гудит, как улей, Антон Владимирович. И все, в том числе и я, восхищаются вашей добротой. Дать этому проходимцу возможность уйти по собственному желанию — это настоящий христианский поступок!

— Какая тут доброта, — усмехнулся Загеройский. — Скорее инстинкт самосохранения. Придай мы этому делу официальную огласку, так получили бы по шеям заодно с Назаровым.

— Да, конечно, — согласилась Литвинова. — Несколько лет у нас под носом творилось такое, а мы ни сном, ни духом. Спасибо Головановой.

— Я думаю, что в премию мы учтем ей это, — пообещал главный. — И попросите заведующих отделениями получше следить за тем, что творится на участках. Чего доброго, участковые аборты на дому начнут делать, а мы с вами ничего и знать не будем.

— Насчет абортов не знаю, Антон Владимирович, но вот то, что в двести тридцать пятой поликлинике два участковых врача наркотиками торговали, это факт. Позавчера обоих арестовали.

— У Анны Федоровны доктора торговали наркотой? — удивился главный врач. — Откуда такая информация?

— От самой Анны Федоровны. Только что разговаривали.

— А что за врачи?

— Один из Рязани, а другой москвич. Никто не мог подумать, что они промышляют наркотиками.

— А про Назарова мы могли подумать? В душу ни к кому не заглянешь. Анна Федоровна переживает?

— Да нет, не особо. Они же не в поликлинике товар брали, а где-то на стороне. Правда, отделение сразу без двух врачей осталось, да еще зимой…

До Данилова история с Назаровым дошла в несколько искаженном виде.

— Один из наших докторов ходил по магазинам и представлялся сотрудником потребнадзора, — рассказала Лиза. — Проверял медкнижки, интересовался прививками, совал свой нос во все углы и без хорошей взятки не уходил.

— Интересный способ. И что теперь ему грозит, этому мнимому инспектору?

— Уволился он сегодня.

— Разумное решение, — одобрил Данилов и начал прием.

Если первые два пациента (пенсионерка с бронхиальной астмой и молодой человек с травмой голеностопного сустава) выглядели совершенно обычными, то о третьей посетительнице сказать этого было нельзя.

Молодая женщина, которой на вид нельзя было дать больше тридцати лет, вошла в кабинет, не спрашивая разрешения, уселась на стул, приставленный сбоку к столу Данилова, положила на край стола свою сумочку и заявила:

— Я очень плохо себя чувствую, а кругом такие очереди… Я увидела, что у вас никого нет, и решила обратиться к вам.

— Очень хорошо, — сказал Данилов. — Можно вашу карту?

— Я не смогла дождаться своей очереди в регистратуре, доктор. Там столько народу…

Выглядела посетительница на все сто — прямо хоть женись. Свежее лицо, которому тонкий, едва заметный макияж придавал выразительности, естественный цвет кожи, спокойная речь, размеренное, нисколько не учащенное дыхание, обычные зрачки. Данилов принюхался, но кроме приятного запаха духов, ничего не уловил.

«Сумасшедшая? — подумал он. — Вроде как не похожа…».

— Что же вас беспокоит? — спросил он.

— Слабость, рвота, расстройство стула, — так же спокойно ответила женщина. — Ах, да — еще небольшая температура. Не выше тридцати семи и пяти…

— Давно?

— Два дня уже. Как прилетела из Индии, так и началось… И все хуже да хуже… Ах, еле дошла до поликлиники.

— Какие еще жалобы?

— Больше никаких, доктор.

— Хроническими заболеваниями страдаете?

— Нет, не страдаю.

— Живете по нашему району?

— Да, Рязанский проспект дом двадцать, корпус один, квартира сорок.

— Лиза, запишите, пожалуйста, — попросил Данилов.

— Фамилия, имя, отчество, год рождения? — выпалила Лиза, пододвигая к себе чистый лист бумаги.

— Джуринская Инга Аркадьевна, семьдесят четвертый год рождения.

— Дата?

— Второе июня…

— Раздевайтесь, пожалуйста, Инга Аркадьевна, я вас осмотрю, — Данилов встал и достал из кармана халата стетоскоп.

— Сейчас, — томно ответила женщина.

Она встала, но вместо того чтобы раздеться, подошла к раковине и склонилась над ней:

— Меня сейчас стошнит!

Тут до Данилова дошло, что он стал участником проверки, посвященной действиям медицинского персонала при обращении больного с особо опасной инфекцией.

— Потрудитесь тошнить не в раковину, а на пол, — сказал он.

— Почему? — обернулась Инга Аркадьевна.

— Чтобы не распространять ваши холерные эмбрионы по городской канализации.

— Верно, — Инга Аркадьевна уселась обратно и попросила: — Излагайте ваши дальнейшие действия.

— Закрываем кабинет, не выходим сами, не выпускаем вас и никого не впускаем. По телефону извещаем администрацию. Для рвоты и естественных отправлений предоставляем вам ведро. Собираем эпиданамнез и подробнейшим образом переписываем всех контактных…

— Спасибо, достаточно, — женщина достала из сумочки блокнот и ручку. — Ваша фамилия Данилов и вы физиотерапевт?

— Все верно.

— Пятерка вам, — улыбнулась она. — Признайтесь, коллега, поначалу приняли меня за сумасшедшую?

— Ну… было дело.

— Ладно, всего вам доброго, — проверяющая встала. — Только не трудитесь обзванивать поликлинику с предупреждениями. Ни я, ни мой напарник, который сейчас сидит у кого-то из участковых, по другим врачам не пойдем.

— Не будем, — затрясла головой Лиза, но стоило только женщине выйти, как она тут же позвонила главной медсестре.

— Светлана Георгиевна, а нас сейчас по холере проверяли… Поставили пятерку… Гвоздицкий?.. Прямо так и сказал?.. Ужас! — Лиза положила трубку и сказала Данилову: — А Гвоздицкий прокололся — выставил проверяющего из кабинета, сказав, что блевать надо в туалете. Теперь выговор получит. Ну, да ему не привыкать к выговорам.

— Такой запущенный случай? — удивился Данилов.

— Он слишком уж неравнодушен к мужчинам, — улыбнулась Лиза. — За это и страдает.

— К кому он неравнодушен — его личное дело, — ответил Данилов. — С каких это пор за ориентацию дают выговора?

— Гвоздицкому их дают не за ориентацию, а за излишнюю активность. У нас работал невропатолог Горобцов, тоже гей, но тот был нормальным человеком — не путал любовь с работой. Нет, если чувство возникает между двумя сотрудниками, — Лиза лукаво подмигнула Данилову, — то это нормально, как вы считаете?

— Совершенно нормально, — согласился Данилов. — Да и между врачами и пациентами — это тоже нормально. Все зависит от случая.

— Если взаимное чувство и вообще все в рамках, то — да. Но Гвоздицкий не такой. Он реально пристает к больным во время приема. Просто домогается.

— Прямо так и домогается?

— Прямо так. Всех молодых мужиков заставляет снимать штаны и устраивает им полный урологический осмотр. Я с ним как-то, пока вас не было, сидела на приеме, так не знала куда глаза деть. Придет на прием парень с трахеитом, а Михал Михалыч ему яйца пощупает, за хобот подергает и говорит: «Ого, как тебя природа наградила! Давай мы с тобой в баньку сходим, а я тебе за это больничный на неделю продлю».

— И что дальше?

— Да ничего, — Лиза пожала плечами. — Некоторые возмущались и бежали жаловаться на четвертый этаж, двое вежливо сказали, что подумают, а один хотел морду набить прямо в кабинете… Да от него то и дело мужики бегают к Пахомцевой или Литвиновой с вопросом насчет того, почему у доктора Гвоздицкого при любой болезни осмотр ограничивается одной областью — паховой. А у Гвоздицкого одна отговорка — региональные лимфоузлы пальпирую на предмет осложнений. Как же, видела я эту пальпацию регионарных лимфоузлов! Одной рукой держит, другой поглаживает и еще мне подмигивает, оцени, мол, размер. Не знаешь, куда глаза деть.

— А вы не преувеличиваете?

— Нисколечко. Можете у его медсестры Светки Давыдовской спросить. Она уже привыкла к этой порнографии…

Данилов вспомнил доктора Жгутикова, подстанционного любителя погладить и пощупать. Правда, Жгутиков интересовался только женщинами и не на приеме, а на вызовах, но в целом его поведение ничем не отличалось от поведения врача, про которого рассказывала Лиза.

— А почему его держат на работе? — удивился Данилов. — Если все так запущено?

— Так ведь желающих идти на участок немного, — скривилась Лиза. — А у Гвоздицкого других грехов нет. Не пьет, не прогуливает, больничными и рецептами не торгует. И грамотный доктор — пневмонию с панкреатитом не путает. Тут же, в нашей конторе, какой принцип? Что имеем, тому и радуемся. А к вам Гвоздицкий еще не подкатывался?

— Да мы вообще-то и не знакомы, — признался Данилов. — Я его и в лицо-то не знаю.

— Высокий, представительный, седая шевелюра, очки в тоненькой позолоченной оправе, — описала Лиза. — Его бабки часто за главного врача принимают. Главный-то наш с виду санитар санитаром… С вами не сравнить.

Лиза снова подмигнула Данилову.

«То одна соблазнительно намекает, то другая, — усмехнулся про себя Данилов. — Не поликлиника, а какой-то питомник любви, водоворот роковых страстей!».

— Наверное, Лиза, вы слишком хорошего мнения обо мне. Я ведь старый женатый зануда, не более того.

— Обожаю старых женатых зануд, — Лиза подалась вперед всем телом. — Они такие милые.

— Может, сменим тему? — грубовато предложил Данилов, чувствуя, что Лизу начало заносить.

— Как скажете, — надулась Лиза и до конца дня общалась с Даниловым только по работе.

«Да, Владимир Александрович», «Нет, Владимир Александрович», «Хорошо, Владимир Александрович». Данилова ее напускная суровость изрядно веселила.

За делами Данилов совсем забыл позвонить Елене и узнать, чем закончилась ее утренняя встреча с начальством. В итоге Елена позвонила сама:

— А я-то думала, что тебе не терпится узнать мои карьерные новости, — сказала она.

— Да тут то проверка, то еще чего… — смутился Данилов. — Короче говоря, суета сует. А у тебя есть хорошие новости? Поставили директором региона?

— Не директором, а исполняющей обязанности.

— Один черт. Прими мои поздравления. А куда?

— На Юго-запад. Прежний директор не справился, так что мне придется приводить все в порядок. И в регионе, и на подстанции.

— Справишься, какие проблемы, — утешил Данилов. — Я в тебя верю. Как будем отмечать?

— В январе, когда приказ будет подписан, — охладила его пыл Елена. — Пока что я продолжаю работать на старом месте и делать вид, что ничего не знаю. А что у тебя за проверка на первой неделе работы?

— Не поверишь — провокация по особо опасным инфекциям. Детский сад, одним словом.

— Вечером расскажешь, — Елена отключилась…

Возле кабинета окулиста в часы приема всегда было неспокойно — шумно и как-то скандально, но сегодня на вышедшего из кабинета Данилова обрушилась настоящая лавина воплей.

— Участники войны проходят без очереди!

— Беременные тоже проходят без очереди!

— А я, например, ликвидатор, так что мне теперь по головам лезть?!

— Женщина, отойдите от дверей!

— Да какая она беременная?! У нее даже живота не видать!

— Тебе справку показать, корова старая?! Из женской консультации?

— Покажи, покажи!

— Вот тебе справка!

— Хамка!

— От хамки слышу!

— Сейчас моя очередь!

Данилов набрал в грудь побольше воздуха, чтобы призвать скандалистов к порядку, но в этот момент открылась дверь кабинета окулиста.

— Мария Сергеевна просит всех заткнуться! — сообщила выглянувшая в коридор медсестра. — Иначе она прекратит прием.

Очередь моментально успокоилась.

— Спасибо за понимание, — поблагодарила медсестра и захлопнула дверь.

«Строго у них, не побалуешь», — подумал Данилов.

— Владимир Александрович, а что, вы не спешите праздновать окончание первой рабочей недели? — спросила Лиза, только что вышедшая в коридор.

— Да что там праздновать? — удивился Данилов. — Три дня всего проработал.

— Все равно! — Лиза заперла дверь на ключ и обернулась к Данилову: — Это были самые спокойные ваши денечки. Со следующей недели народ попрет косяком…

— Так это хорошо, — улыбнулся Данилов. — Скучать не придется.

— Можно подумать, что сегодня нам было скучно! — фыркнула Лиза и ушла не прощаясь, давая тем самым понять, что Данилов еще не заслужил прощения или заслужил, но не полностью.

На первом этаже Данилов встретил Пахомцеву.

— Слышала про вашу холеру, — сказала она. — Спасибо, что не опозорили поликлинику, как этот разгильдяй Гвоздицкий!

— Мне поставили пятерку, ему, насколько я понимаю, двойку, так что средняя оценка по поликлинике четверка с минусом, — улыбнулся Данилов. — Можно жить!

— Администрацию не удовлетворяют четверки с минусом! — возразила Пахомцева. — Нам нужны пятерки. Вы вот человек новый и не знаете, что в прежние времена наша поликлиника считалась лучшей поликлиникой Волгоградского района! Эту высокую репутацию нельзя терять! Нельзя ронять планку!

«Интересно, а тогда тоже говорили: «Мария Сергеевна просит всех заткнуться!» или такая простота в общении персонала и пациентов возникла уже в наше время?» — подумал Данилов.

С высокой планки Пахомцева перескочила на пользу вегетарианства, но развить эту тему не успела, потому что в кармане ее халата зазвонил телефон. Данилов мысленно поблагодарил своего спасителя и поспешил уйти.

Если физиотерапия за время учебы понравилась ему окончательно, то поликлиника не понравилась с самого начала. Данилов не видел в этом ничего страшного, в последнее время он вообще ни в чем не видел страшного. Поликлинику он рассматривал всего лишь как место для накопления опыта, не более того, а опыта здесь можно было набраться неплохо.

— Какой-то неприятный у нас физиотерапевт, — сказала Пахомцева главной медсестре, когда та на своей «шкоде» подбрасывала ее до метро. — Чувствуется, что с большим гонором, а я так не люблю высокомерных людей.

— У каждого свои тараканы, Таня, — вне поликлиники Пахомцева и Баринова обращались друг к другу без церемоний — по именам и на «ты». — Мне этот Данилов нравится. Он хоть толковый и ответственный, вон вчера из второго отделения ему не до конца ясный случай направили, так он обратил внимание, проконсультировал больного у Маняки и за руку привел его к Ткаченко. А другой бы и внимания не обратил…

— Это он себя показать хочет, — скривилась Пахомцева. — Нет в нем смирения, одна гордыня. А от таких людей все проблемы.

— Мне кажется, что ты многого хочешь…

— Разве я многого хочу? До пенсии спокойно доработать да дочери хорошего мужа наконец найти?

— Сколько я себя помню, ты его все ищешь…

— Что делать, одни алкаши кругом и такие, как наш Гвоздицкий! А с Даниловым мне будет не до спокойствия… Он мне вчера уже успел свинью подложить…

— Тебе?

— Ну, не совсем мне, а Шишовой…

— А, насчет этого я в курсе. Ничего, бывает.

— Знаешь что, дорогуша?! — взвилась Пахомцева. — Такие вот «ничего» чреваты последствиями! Странно, что ты перестала это понимать! К сотрудникам мэрии надо относиться с особой предупредительностью, мало ли чего! Шепнет такая вот недовольная кому-то там на ушко — и пойдем мы с тобой на участок! Ты же помнишь, наверное, как слетел Пробойников?

Пробойников был главным врачом сто восьмой больницы, что называется — человеком на своем месте. Больница и ее главный врач были на хорошем счету в департаменте. До тех пор, пока однажды в приемном покое не оказался один из приближенных московского мэра, которого угораздило попасть в аварию прямо напротив больницы.

Сотрудники приемного отделения быстро оказали пострадавшему помощь, но не проявили при этом должного уважения. Кто-то даже позволил себе высказывания в стиле: «побыстрей пошевеливайся!» Ну не привыкли люди обслуживать сливки общества, что тут поделать?

Двумя днями позже Пробойников сдал дела новому главному врачу и улегся в кардиологию, переживать случившееся.

— Помню, как не помнить, — он теперь в Люберецкой городской больнице приемником заведует.

— Да ну! — не поверила Пахомцева. — Вот уж венец карьеры!

— Это не венец, а пипец карьеры, — хмыкнула Баринова. — А что ему оставалось делать — в пятьдесят два года дома сидеть? Так он же еще пенсию не выслужил.

— Вот видишь, как бывает, — тон Пахомцевой стал назидательным. — А ты говоришь… Такой вот Данилов отколет номер, а мы все пострадаем.

— Ну так поговори с ним, — предложила Баринова.

— Я говорила, только он меня не понял, — Пахомцева вздохнула. — Не поворачивай, я немного пешком пройдусь.

— Как скажешь, — Баринова остановила машину у кромки тротуара. — Давай, Тань, до завтра. А с Даниловым поговори еще раз, поспокойнее. Ты небось налетела на него в своей манере, вот он тебя и не понял.

— Понял, очень хорошо понял, только признаваться не захотел, — сказала Пахомцева, выбираясь из салона на тротуар. — Спасибо, что подвезла.

Сложившееся у нее мнение о новом физиотерапевте пересмотру не подлежало. Самолюбивый наглец, одержимый гордыней, не заслуживал ни понимания, ни снисхождения. От него надлежало избавиться как можно скорее, в конце концов это без зама по консультативно-экспертной работе поликлиника работать не может, а без физиотерапевта — запросто.

До этого Пахомцевой попадались правильные физиотерапевты — тихие женщины, преимущественно — предпенсионного и пенсионного возраста. Они не вмешивались в чужую работу и никому не создавали проблем, а просто назначали процедуры и вели положенную документацию.

Пахомцева решила действовать своим обычным способом — по поводу и без повода изводить Данилова придирками и не оставлять этого занятия до тех пор, пока Данилов не подаст заявления об уходе.

Данилов в это время сидел за кухонным столом и уминал яичницу, совершенно не подозревая о том, какие грозовые тучи сгущаются над его головой. Впрочем, если бы даже и подозревал, то аппетита бы не утратил, разве что поперхнулся бы со смеху.

Глава четвертая. Один день из жизни главного врача.

Двое хмурых мужчин в мятых костюмах способны испортить настроение прямо с утра. И от того что они ждут тебя не в темной подворотне, а в приемной, спокойствия не прибавляется. Скорее даже наоборот. От тех, кто караулит по подворотням, можно откупиться наличностью из кошелька, а вот от тех, кто в приемной, такой мелочью не отделаешься.

— Вы ко мне? — спросил Антон Владимирович.

По понедельникам он приходил на работу к двенадцати, потому что в первый день недели главные врачи во всех городских поликлиниках столицы сидят на работе до восьми вечера в качестве дежурных администраторов. Таковы традиции — по понедельникам дежурит главный врач, а в остальные дни — его заместители или заведующие отделениями.

— Если вы главный врач, то к вам, — ответил тот, который выглядел старше своего напарника.

— Проходите, — пригласил Антон Владимирович, берясь за ручку двери. — Юля, десять минут меня ни для кого нет.

Последней фразой он намекнул незваным гостям на свою великую занятость.

В кабинете гости синхронно извлекли из внутренних карманов красные книжечки, отсалютовали ими и невнятно пробурчали свои должности, имена и звания. Затем, не дожидаясь приглашения, уселись за стол для совещаний и выложили на него одну за другой три медицинские книжки.

— Посмотрите и скажите — ваших рук дело?

Антону Владимировичу пришлось встать, чтобы дотянуться до книжек. Он подгреб их к себе и принялся внимательно рассматривать. Гости терпеливо ждали.

— Не наших рук это дело, — наконец сказал главный врач. — Во-первых, оттиск штампа поликлиники у нас четкий, а здесь он какой-то расплывчатый. Во-вторых, врачей с фамилиями Бугайцев и Калязина у нас нет и на моей памяти не было. В-третьих, штампик флюорографии у нас совсем другой… Нет, не у нас лепили.

— Нам надо взять образцы оттисков и опросить кое-кого из сотрудников, — сказал старший, пряча книжки в карман. — И интересно было бы узнать, как у вас обстоит дело с контролем за выдачей справок и заключений.

— Собственно говоря, основа этого контроля — люди, сидящие «на печатях», — людей «на печати» Антон Владимирович всегда подбирал лично и по рекомендации. — Валентина Митрофановна раньше работала в отделе кадров режимного предприятия, а Зельда Ароновна была секретарем у одного из моих предшественников. «На печати» она ушла только потому, что не смогла освоить компьютер — при взгляде на монитор у нее начиналась мигрень. Это очень надежные работники, не вертихвостки какие-нибудь, они не дают печати в чужие руки и не ставят их на неведомо чьи подписи. Им я могу верить, как себе.

— Скажите, а разве они никогда не болеют? — спросил более молодой.

— Конечно болеют, хоть и не часто. Но в подобных случаях «на печати» садятся или моя секретарь, она же наш кадровик, или главная медсестра поликлиники. Случайных людей на печатях не бывает никогда, это исключено. Круглая печать поликлиники хранится у меня или у кого-то из моих заместителей.

— Куда ни придешь — везде на словах полный порядок! — сказал тот, что постарше. — А чуть копнешь — столько повылезает…

«В среду надо будет прочистить мозги народу насчет справок и книжек, — подумал главный врач. — Чтобы были в тонусе и понимали, что их ждет в случае поимки».

— У нас пока, слава богу, ничего не вылезало, — сказал Антон Владимирович. — Если ко мне больше нет вопросов, то я поручу Юлии Павловне сопровождать вас и оказывать содействие…

Оставшись в одиночестве, Антон Владимирович запер дверь на ключ, включил компьютер и проверил свои страницы на трех сайтах знакомств — нет ли где новых писем? Из дома Антон Владимирович на сайты знакомств не заходил, опасаясь непонимания со стороны законной супруги, верной спутницы жизни на протяжении вот уже тридцати лет.

Увы, за выходные было получено всего одно письмо от женщины, скрывавшейся под ником strаstnауарrеlеstt. Судя по анкете, Страстная Прелесть была очаровательной чувственной толстушкой, любящей веселые компании и умевшей искренне радоваться жизни. В открытом доступе висела всего одна фотография Страстной Прелести, валявшейся в черной комбинации на смятой, вроде бы как шелковой простыне, алого цвета. Антон Владимирович выругался про себя, удалил письмо не читая, а саму отправительницу заблокировал. Видно же, что идиотка, да еще с претензиями. Идиотками с претензиями был забит весь рунет, но Антон Владимирович все надеялся на знакомство с красивой, доброй, нежной, нетребовательной и одинокой женщиной с пригодным для встреч жильем. Он верил в свою счастливую звезду и знал, что рано или поздно отыщет свой идеал.

Примерно раз в месяц ему казалось, что идеал найден, но разочарование настигало его уже на первых минутах свидания. Или по фотографиям кандидатки в идеалы хорошенько прошелся фотошоп, или она сразу же пыталась диктовать свои требования, или же честно признавалась, что приехала в Москву из Омска и живет в одной комнате с тремя подругами, а про двухкомнатную квартиру в Свиблово попросту наврала для солидности. Вдобавок буквально все кандидатки так активно интересовались финансовым положением «финансового руководителя среднего звена» (именно так представлялся Антон Владимирович), что сразу же становилось ясно — кроме денег, их ничего не интересует. А Антону Владимировичу, сохранившему в душе увядшие ростки романтики, хотелось искренних, совершенно бескорыстных отношений, основанных на родстве возвышенных душ. Сам он считал себя натурой возвышенной и даже не чуждой поэзии. При желании мог прочесть наизусть есенинское «Письмо к матери» или пушкинское «Я помню чудное мгновенье».

Когда в приемной нет секретаря, стража и помощницы, о покое можно забыть. Больше всего Антон Владимирович ценил свою Юлю за то, что она освобождала его от ненужных дел, то есть от тех, с которыми мог справиться кто-то другой. Больше всего проблем доставляли не сотрудники поликлиники, которые давно были выучены, к кому и с каким вопросом надлежит обращаться, а пациенты. В основном пациенты приходили к главному врачу с жалобами и предложениями. Жалобы большей частью были обоснованными, чего нельзя сказать о предложениях. Желая «улучшить работу поликлиники», народ вдохновенно фантазировал.

Часто предлагали заменить стандартные медицинские банкетки, расставленные в коридорах, на удобные диваны и кресла. Откуда взять деньги на закупку мягкой мебели и каким образом можно разместить ее в узковатых проходах, жаждущих перемен не интересовало. Их дело предложить и ворчать годами по поводу того, что к ним так и не прислушались.

Не менее часто предлагалось увеличить штат врачей вдвое, а то и втрое. Для чего? Ну это же ясно — чтоб очередей было бы меньше? На вопрос: «А где же они все будут помещаться?», один из «рационализаторов» ответил:

— В начале Рязанского проспекта строят огромный торговый центр. Вы бы попросили мэрию, чтобы вашу поликлинику туда перевели. Там и места всем хватит, и нам будет удобно — пришел за покупками и заодно к врачу зашел.

Когда Антон Владимирович рассказал об этом, с позволения сказать, совете приятелям, те ему не поверили. Решили, что сам сочинил.

Мысль о том, что посещение врача неплохо было бы сочетать с закупками, была очень живучей. Раза два в месяц к главному врачу приходили с вопросом — а почему бы ему не устроить в подвале поликлиники социальный магазин? А что, ценная ведь идея. Подвал простаивает, а так бы пользу приносил. Куда девать стерилизационную, склад, мастерскую поликлинического Самоделкина Петра Алексеевича и кучу других нужных помещений никого не интересовало. Даешь социальный магазин — и все тут!

Многим хотелось, чтобы участковые врачи и сестры ходили по домам не только с пачкой рецептов, но и с чемоданом, набитым лекарствами. Это же так здорово — получить рецепт и отоварить его прямо на дому! Что? Врачи с медсестрами не смогут таскать с собой такую тяжесть? Обеспечьте их автотранспортом! На крайний случай обяжите бегать в аптеку со свежевыписанными рецептами и возвращаться с лекарствами! А то социальных работников пока дождешься…

С лекарствами, то есть не с самими лекарствами, а их выпиской по льготным рецептам была жуткая морока. Да что там морока — мука, настоящая мука! С одной стороны, «льготники», требующие полного обеспечения своих потребностей, а, с другой — негласные нормы выписки (не более определенной суммы в месяц на всю поликлинику), спущенные сверху. Вот и думай, как быть. Выйдешь за рамки дозволенного — получишь нагоняй и будешь покрывать «перерасход» в следующем квартале, деньги, они ведь из воздуха не берутся. Не выпишешь склочному кляузнику какой-нибудь дорогостоящий препарат, предложив заменить его более дешевым аналогом, так он до самого президента дойдет! Начальник окружного управления здравоохранения Элла Эдуардовна Медынская будет ежедневно звонить тебе, требовать, чтобы ты «немедленно остановил этот поток грязи» и делать очень прозрачные намеки на то, что лошадь, которая «не тянет», подлежит замене.

Особая статья — открепленные из различных ведомственных поликлиник. Число подобных учреждений сокращается с каждым годом, подкидывая городским поликлиникам свой избалованный «особым отношением» контингент. Этим не нравится все — начиная с того, как оборудован гардероб, и заканчивая, разумеется, очередями. Куда, скажите на милость, идти им со своей болью? Конечно же — к главному врачу. Он на то и поставлен, чтобы не только отвечать за все, но и отвечать на все вопросы, пусть даже и самые идиотские.

Пока Антон Владимирович тянул свою офицерскую лямку, ему упоительно мечталось о том, как славно заживет он после выхода в отставку. Работа «на гражданке», в сравнении с тяготами и лишениями воинской службы, представлялась ему чем-то вроде активного отдыха. Теперь же, сравнивая городскую поликлинику с гарнизонной, он неизменно приходил к выводу — в армии было и легче, и проще, и вообще как-то спокойнее, что ли. Парадокс! Хоть обратно форму надевай!

Юлия Павловна «отсекала» от своего шефа три четверти посетителей, умело и прозорливо выбирая лишь тех, кому ни заместители главного врача, ни заведующие отделениями помочь не смогли бы. А если точнее, то тех, кого они не удовлетворили бы. Ведь главный секрет административной работы заключается в том, чтобы выше тебя не уходила бы ни одна жалоба, чтобы на тебе замыкалось и обрывалось все негативное, а наверх отправлялся сплошной позитив. Тут уже надо вникать не в суть проблемы, а в суть человека. Удовлетворится ли он, нажаловавшись на невнимательного уролога не главному врачу, а его заместителю? Или же сочтет, что его «отфутболили», «задвинули», что главный врач попросту отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Тогда — жди беды! Большой беды! Оскорбленное самолюбие возжелает мести, а как можно цивилизованно отомстить главному врачу? Ясно как — нажаловаться в окружное управление, в департамент здравоохранения, в министерство, наконец. Выжившая из ума учительница Сидорова даже уполномоченному по правам человека писала. На то и причина была веская — невнимательность участкового врача Овечкиной, не пожелавшей в сто пятьдесят первый раз выслушивать историю горькой бабкиной жизни и попросившей перейти непосредственно к жалобам.

Пока Козоровицкая занималась с милиционерами, Антон Владимирович был беззащитен, как крепость с гостеприимно распахнутыми воротами. Слава богу, день выдался не особо кляузный, наверное, сказывалось приближение Нового года. За час с небольшим у главного врача побывало только три посетителя.

Первой оказалась активная до самозабвения общественница Изабелла Соломоновна Кобзарь, хорошо знакомая всей поликлинике. Сегодня она пришла пожаловаться на грубость сотрудниц регистратуры. Изабеллу Соломоновну следовало слушать внимательно, не перебивая и не возражая. Тогда она быстро выплескивала принесенную эмоцию и успокаивалась где-то на неделю. В противном случае, если Изабелле Соломоновне не давали выговориться, эмоция начинала бродить внутри и никто не знал, никому не дано было знать, что могло получиться в результате этого брожения. Мог получиться громкий скандал со слезами и причитаниями (Изабелла Соломоновна была актрисой, и не простой, а заслуженной актрисой Каракалпакской АССР), а могла выйти и жалоба в департамент.

— Ах, Изабелла Соломоновна, вы просто читаете мои мысли, — сказал главный врач, когда гражданка Кобзарь наконец-то умолкла. — Регистратура — это моя вечная головная боль. Нормальные люди туда работать не рвутся, на такую-то зарплату, а от ненормальных одни проблемы. Прямо и не знаю, что делать…

— А вам по должности положено это знать! — вставила вредная старуха.

— Я понимаю, — не стал спорить Антон Владимирович. — Пора мне, наверное, на пенсию. Вот как пройдет Новый год, так и скажу в управлении: «ищите мне замену и побыстрее». Вы не представляете, как я устал от всего этого! Нет, пора, пора на пенсию!

— Да что вы, Антон Владимирович! — переполошилась Изабелла Соломоновна, при всей своей склочности обладавшая добрым сердцем. — Вы мужчина в самом расцвете сил, и вдруг на пенсию! Да не обращайте вы внимания на эти мелочи…

— Это не мелочи, Изабелла Соломоновна!

— Мелочи, сущие мелочи! И не спорьте со мной. Я, наверное, и сама виновата, терпения следовало бы иметь побольше, не школьница ведь…

Еще пять минут взаимного рассыпания в любезностях — и Изабелла Соломоновна ушла полностью удовлетворенной на неделю вперед.

Свято место пусто не бывает — почти сразу же в дверном проеме нарисовался сердитый мужчина лет сорока, судя по костюму, выражению лица и манере держаться — из мелких начальников.

— Здравствуйте! Вы главный врач?

Интересно, а кого он ожидал увидеть за столом в кабинете, на двери которого красуется табличка: «Главный врач Загеройский Антон Владимирович»? Рентгенолога? Или подросткового врача?

— Я, садитесь, пожалуйста. Слушаю вас!

С такой публикой следовало держать себя строго официально.

— Гармазкин Илья Николаевич, ведущий специалист сектора спортивно-досуговой работы муниципалитета.

«Видно птицу по полету, добра молодца по соплям», — подумал Антон Владимирович, совершенно не впечатленный должностью Гармазкина.

— Я только что был у вашего уролога Сабурова…

Опять этот Сабуров! Антон Владимирович терпел уролога только из-за размеров ежемесячно выплачиваемой им дани. Алкаш, конечно, и грубиян вдобавок, но работать, то есть выколачивать из пациентов деньги, умеет превосходно. Что да то да.

— Он поставил мне диагноз хронического простатита и помимо прочего порекомендовал курс лечебного массажа предстательной железы. Я ответил, что ввиду своей занятости ходить на массаж не могу, тогда доктор предложил, чтобы массаж мне делала моя жена, в домашних условиях. Я был немного шокирован этим советом, но ответил, что моя жена не станет этим заниматься, так как она не имеет медицинского образования, и вообще я постеснялся бы попросить ее о чем-то подобном. Вот вы попросили бы свою жену о подобной м-м-м… услуге?

— Ну, если это нужно для здоровья, то почему бы и нет? — соврал Антон Владимирович.

— Вы, медики, как-то иначе смотрите на эти вещи. Не знаю, не знаю… Ну да ладно, дело не в этом, а в том, что дальше посоветовал мне уролог. Он сказал: «Ну раз так, то найдите себе любовника»! Вы представляете?!

— Что? — не поверил своим ушам Антон Владимирович.

— Найдите себе любовника!

— Вы не…

— Я не ослышался и не преувеличиваю! Я дословно передаю его слова! Хотите, скажу, что я услышал в ответ на требование извиниться передо мной?

— Не надо, — отказался Антон Владимирович. — Я и так могу представить. Вы не будете любезны подождать пять минут в приемной?

— Буду!

Как только ведущий специалист сектора спортивнодосуговой работы муниципалитета скрылся за дверью, Антон Владимирович снял трубку внутреннего телефона и набрал единицу, четверку и семерку — номер телефона в кабинете уролога.

— Сабуров!

— У меня сейчас сидит Гармазкин…

— Какой Гармазкин, Антон Владимирович?

— У тебя еще хватает наглости спрашивать, «какой Гармазкин»?

— А-а, этот хмырь…

— Игорь Сергеевич, слушай меня внимательно и не перебивай! — главный врач еле сдерживался, чтобы не заорать изо всей мочи. — Если ты немедленно не явишься ко мне и не расстелешься в извинениях перед Гармазкиным, то сегодня же получишь на руки трудовую книжку со статьей!

— Что, так сразу со статьей?! — попробовал возмутиться уролог.

— Почему «сразу»? — удивился главный врач. — Ты что, забыл про два строгих выговора — за пьянство на работе и за прогул? Сейчас получишь третий. И клянусь тебе чем хочешь, что я не пугаю, а просто информирую.

— Сейчас приду!

Что-что, а каяться Игорь Сергеевич умел. Исконно русскому человеку так и положено — и нагрешить от души, и каяться так же искренне.

— Простите меня, великодушно, Илья Николаевич… — басил Сабуров, прижав к груди обе ладони.

«Надо же — то якобы фамилию забыл, а тут и имя с отчеством вспомнил!» — подумал Антон Владимирович.

— …сорвалась с языка глупая шу… рекомендация…

— Вы считаете эти слова рекомендацией? — поинтересовался Гармазкин.

— Глупостью я их считаю! Полной глупостью! Абсолютной! И умоляю меня простить! И вы, Антон Владимирович, не сердитесь, пожалуйста, подобное больше не повторится…

Насладившись унижением уролога, Гармазкин сменил гнев на милость и ушел успокоенным. Антон Владимирович завел Сабурова в кабинет и строго сказал ему:

— Ну, то что ты то и дело не можешь удержаться, чтобы не выпить на работе, я еще могу понять — это болезнь у тебя такая. Но вот какого хера ты свой язык так распускаешь, я понять не могу. Если остроумия некуда девать — иди в цирк, клоуном работать! Если же хочешь оставаться у меня, то держи язык, где хочешь, хоть за зубами, хоть в жопе, но воли ему не давай. Вот зачем из ничего на ровном месте проблему создавать?

— Ко мне друг из Астрахани приехал, икорки черной привез, которую сейчас и не купить нигде, — улыбнулся в усы Сабуров. — Я как раз хотел спросить — вы черную икорку уважаете?

— Уважаю, если ей отравиться нельзя…

— Обижаете, Антон Владимирович! — улыбка Сабурова стала шире. — Я первым делом тещу угостил, надо же старших уважать, вчера сами ели. Никаких отрицательных эмоций — одни положительные. Завтра сами убедитесь.

— Иди, работай, — Антон Владимирович дал понять, что инцидент исчерпан.

Третья посетительница была просто дурой. Как еще можно назвать человека, явившегося прикрепляться в поликлинику, не имея на руках полиса обязательного медицинского страхования?

— Я забыла его дома, в Волгограде, вы понимаете — в Вол-го-гра-де? — все повторяла она. — Что ж мне теперь за ним специально ехать? Это такие концы и немалые деньги…

Глубоко посаженные недружелюбные глаза, сжатые в ниточку губы и тяжелый подбородок выдавали в посетительнице человека, руководствующегося в жизни принципом: «а мы постоим — на своем настоим».

— Не хотите ехать — пусть вам его вышлют!

— Так некому высылать! Ну неужели в Москве, в столице нашей родины, мне никто не может дубликат выписать?

— Обратитесь в страховую компанию, которая выдала вам полис, — терпеливо внушал Антон Владимирович. — Не исключено, что в московском офисе вам выдадут дубликат…

— Там точно такие футболисты сидят, — заныла женщина. — Вы все только отфутболивать и умеете…

— Кстати, если вы работаете, то ваш полис вам и не нужен, потому что работодатель обязан получить на вас временный московский полис, по которому вы и будете получать медицинские услуги в полном объеме.

— Мой работодатель меня не оформляет. Говорит, что яйцами торговать можно и так. Вот вы когда-нибудь торговали яйцами на морозе? А?

Тут, на счастье, возвратилась Юля, доложила, что все в порядке, милиция уже ушла, сразу же выдернула посетительницу из кабинета, доходчиво объяснила ей, что без полиса никого, никогда и ни к какой поликлинике не прикрепят, и заняла круговую оборону в приемной. Антон Владимирович вздохнул с облегчением и попросил спасительницу пригласить к нему главного бухгалтера Нину Львовну — по понедельникам у них было заведено совещаться с глазу на глаз.

— На будущий год нам нужно новое положение по надбавкам стимулирующего характера… — начала главный бухгалтер, еще не успев усесться за стол.

— Так в чем же дело, Нина Львовна? Готовьте, я подпишу.

— И объясните, пожалуйста, вашему Низматову, что воскресное дежурство праздничным не является и в двойном размере никогда не оплачивалось и не будет оплачиваться. Я его в следующий раз просто пошлю! Достал уже!

Доктор Низматов вообще был человеком со странностями. То прямо в халате уйдет из поликлиники на вызовы, то выпишет в качестве снотворного тетрациклин, то вместо «сейчас я осмотрю ваши молочные железы с целью выявления уплотнений и опухолей» попросту скажет «дай сиси потрогать» и нарвется на скандал.

— Приглашаю Джамшида Шарифовича к себе на беседу, — говорила заведующая первым отделением Воскресенская, — гоняю его по всей терапии, рассуждаю за жизнь и нарадоваться не могу, какой умный доктор у меня работает! А только до дела дойдет — куда весь ум девается.

Увольнять Низматова заведующей не хотелось — он безропотно тянул самый дальний и самый неудобный участок номер тринадцать. Участок этот не только тянулся тонкой нитью вдоль железной дороги более чем на полтора километра (это ж сколько беготни!), но вдобавок был заселен далеко не самым лучшим в смысле побочных заработков контингентом. Люди побогаче старались убраться подальше от железнодорожного шума, обменяв квартиру с теми, кто интересовался доплатой.

— Да не вступайте вы с ним в разговоры, — посоветовал Антон Владимирович. — Отправляйте к Воскресенской. У каждого свой крест, вот он — ее крест. Персональный.

— Главное то, Антон Владимирович, что я половину его слов не понимаю! Как же он с больными-то общается?

— Разве больным от врача разговоры нужны, Нина Львовна? Рецепты им нужны и направления. С этим Низматов справляется превосходно. Его на участке даже любят…

— За что?

— Он душевный, у них в Средней Азии так принято. Всегда спросит как, мол, дети, как внуки, за жизнь поговорит. Хоть и не совсем понятно, но все же. Потому и ползает по вызовам до восьми вечера. Но он у нас единственный участковый врач, получивший в этом году письменную благодарность от пациента. Причем дед не только мне написал, но и в департамент. Хоть и небольшой, а все же плюс нашей поликлинике. Мы ведь привыкли уже, что на нас только жалуются.

— К плохому, Антон Владимирович, привыкаешь еще быстрее, чем к хорошему.

— И не говорите…

После ухода Нины Львовны в кабинет заглянула Козоровицкая.

— Звонила Дунаева, Антон Владимирович, и сказала, что будет подавать на нас в суд.

Дунаева была санитаркой, уволенной за прогулы.

— Пусть подает, Юля! У нас все правильно оформлено…

— Я знаю — оформлено идеально, — улыбнулась Козоровицкая, сама и оформлявшая увольнение по статье. — Просто я подумала, что вам следует быть в курсе.

— Верно подумала, — одобрил Антон Владимирович. — Пригласи, пожалуйста, ко мне Литвинову, Пахомцеву и Баринову. Только не поодиночке, а скопом!

— Сейчас, Антон Владимирович.

Тема для обсуждения с заместителями (главная медсестра это ведь тоже, в сущности, заместитель главного врача) была одна — подготовка к Новому году, иначе говоря, все ли сделано для того, чтобы во время долгих праздников поликлиника работала бы должным образом, без сбоев и косяков. Когда совещание подошло к концу, Пахомцева сказала:

— Не нравится мне наш новый физиотерапевт, Антон Владимирович…

— Всем кто-то не нравится, Татьяна Алексеевна, — оборвал ее главный врач, — кому Сабуров, кому Низматов, а кому и физиотерапевт Данилов. Только мне все нравятся, и знаете почему? Да потому что у каждого из вас голова болит за свою епархию, а у меня одного — за всю поликлинику. Это же не вам звонят из округа и интересуются — решаем ли мы вопрос с физиотерапевтом, потому что есть жалобы как от населения, так и от соседних поликлиник, которые не горят желанием принимать наших больных. Это не вы чуть ли не каждый день слышите: «не можешь обеспечить, не справляешься — уходи». Это не вы отдуваетесь на окружных и городских совещаниях…

Лицо Пахомцевой на глазах наливалось свекольным цветом.

— Так что пора вам всем наконец осознать реалии нашей работы, — демонстрируя начальственный гнев, Антон Владимирович ударил ладонью о стол, — и научиться работать с тем, что вы имеете. Учите, воспитывайте, подтягивайте, на то вы и администрация, но не бегайте ко мне жаловаться! Вы не школьницы, а я вам не добрая мамочка!

— Вы наш добрый папочка! — вставила Баринова, желая разрядить обстановку.

— Спасибо, доченька! — под взглядом главного врача Баринова съежилась, уменьшившись в объеме чуть ли не вполовину.

Выдержав долгую паузу, Антон Владимирович сказал:

— Все свободны!

Заместителей словно ураганом вынесло за дверь.

«Распустились, — подумал Антон Владимирович. — Папочку себе нашли. Тут с двумя родными дочерями не знаешь, что делать…».

Маленькие дети — маленькие проблемы, большие дети — большие проблемы. Старшая дочь Антона Владимировича развелась с мужем (по правде говоря, он сбежал от нее, не выдержав бесконечных придирок) и теперь страдала от одиночества. Страдала открыто, напоказ, обвиняя родителей во всех своих несчастьях.

— Ольга права, — сказал однажды жене Антон Владимирович, — это мы во всем виноваты. Все баловали, да баловали…

— Дом, это тебе не казарма! — обиделась жена и дулась несколько дней.

Если старшая дочь хотя бы потрудилась получить специальность и работала логистиком в крупной фирме, занимающейся производством упаковки, то младшая продолжала сидеть на шее у родителей. Окончила художественно-промышленную академию, бывшее Строгановское училище и уже который год самозабвенно искала свое место в искусстве. До преподавания в художественной школе или дизайнерской работы не снисходила, считая эти занятия неподходящими для себя. Сидела дома, рисовала какие-то непонятные Антону Владимировичу картины, рассуждала о засилье бездарностей, мечтала о персональных выставках в Лондоне, Париже и Нью-Йорке, короче говоря постепенно превращалась в непризнанного гения, едва ли не самую худшую человеческую ипостась.

Обстановка дома была не ахти какой, оттого-то Антон Владимирович по поводу и без задерживался на работе, жалея лишь о том, что в восемь часов вечера поликлиника закрывается, и мечтал обзавестись «тихой гаванью» — доброй и непритязательной любовницей с собственной жилплощадью. Увы, судя по всему подобные экземпляры были нарасхват и потребности знакомиться через Всемирную паутину не испытывали. А других возможностей для знакомства у Антона Владимировича не было. Не по ночным же клубам ходить, в конце концов!

Антон Владимирович посмотрел на настольные часы и вспомнил, что сегодня он еще не обедал. Пора бы уже. Он попросил Юлию сварить ему кофе и полез в холодильник за колбасой и сыром.

Обедал он всегда по-походному, сухим пайком, находя бутерброды с сырокопченой колбасой, ветчиной и сыром куда полезнее супов быстрого приготовления.

После обеда тянуло неспешно, без суеты, подумать о чем-то важном. Сегодня Антон Владимирович думал о том, какой новогодний подарок следует подарить Медынской, руководителю окружного управления здравоохранения.

Была у Антона Владимировича такая черта — дарить оригинальные, запоминающиеся, отличные от общей массы подарки. Очень полезная, надо сказать, черта, ведь если запоминается подарок, то запоминается и даритель.

Девяносто девять процентов главных врачей подарят Медынской картину (скорее всего — пейзаж) или какой-нибудь роскошный сервиз. Дальше их фантазия не пойдет. Один процент или около того, используя свою близость с Медынской, подарят ей золото — цепочку с кулоном, серьги или кольцо. Гарнитуров дарить не станут, не тот случай…

Антон Владимирович ломал над подарком голову не менее получаса, пока не придумал подарить красивую шкатулку, желательно — малахитовую или какую-нибудь еще в этом роде. Да, шкатулка, это то, что надо! Ей всегда найдется применение, ведь у каждой женщины есть что положить в шкатулку, ее не стыдно показать гостям и, наконец, ею можно любоваться долгими зимними вечерами… Решено — пусть будет шкатулка. К тому же в ней так естественно будет смотреться конверт со стодолларовыми купюрами.

Антон Владимирович старался поддерживать с начальством не просто хорошие, а, прямо сказать, замечательные, наилучшие отношения. Это всегда оправдывало себя. Как говорил пресловутый крестный отец, дон Вито Корлеоне: «Я верю в дружбу и готов доказать свою дружбу первым».

С подарком следовало поторопиться — до Нового года оставалось всего ничего. «Завтра же уйду с работы пораньше и отправлюсь в центр», — пообещал себе Антон Владимирович.

До пяти часов оставалось немного времени, которое Антон Владимирович уделил изучению новых анкет на сайтах знакомств. Ничего интересного — сплошное дежавю, состояние уже виденного ранее. Непомерные запросы, скрытые за маской непосредственного интереса к жизни, заезженные стихотворения, призванные раскрывать богатый (воображаемо богатый) внутренний мир, фотографии в тошнотворных интерьерах. Мать, мать, мать и еще раз мать твою! А когда-то поначалу казалось, что стоит только зарегистрироваться, как тут же попрет удача — интересные знакомства с романтическими натурами. Так и выходит, что единственная романтическая натура в Сети, это он, Антон Владимирович Загеройский, отставной подполковник медицинской службы, неисправимый идеалист и завзятый мечтатель.

На семнадцать, семнадцать тридцать и восемнадцать часов были назначены собеседования с врачами, пожелавшими работать в поликлинике. Первым шел Денис Анатольевич, кардиолог из сто пятнадцатой больницы, которому на основном месте работы не давали доступа к эхокардиографии, в просторечии — ультразвуку сердца. Антону Владимировичу как раз требовался специалист по эхокардиографии, причем — совместитель, на половину ставки, не более. Осталось определиться с личностью Дениса Анатольевича, ведь далеко не каждый врач годится для работы в поликлинике…

Денис Анатольевич оказался тем, кем надо. Молодой, вменяемый, понимающий намеки с полуслова.

— Каждый сотрудник поликлиники должен приносить ей экономическую пользу, — словно бы вскользь заметил во время собеседования Антон Владимирович.

— Разумеется, — кивнул Денис Анатольевич, — ведь зарплата платится из тех денег, которые привлек сотрудник.

— Многие любят ссылаться на нагрузку…

— Нагрузка — дело поправимое, — Денис Анатольевич отреагировал правильно и был принят на работу в качестве совместителя.

Антон Владимирович стремился к тому, чтобы его поликлиника всегда была на хорошем счету. Хороший счет это не только отсутствие жалоб, но и положительные экономические показатели. Не приписывая нагрузки, хороших показателей не достичь, только приписывать надо с умом. Не диспансеризировать покойников и не принимать лежащих в стационаре. Накладки здесь чреваты…

— Какой график вам бы хотелось? — спросил Антон Владимирович.

— Любой день, начиная с пяти часов, — ответил новый сотрудник, — а в субботу так хоть с восьми до восьми. Смотрите по своим обстоятельствам.

Хороший ответ, правильный, ответ понимающего человека. Не стоит «тянуть на себя одеяло», надо понимать, что в кабинете УЗИ работают и другие врачи, под чей график надо подлаживаться. Нет, чем дальше, тем больше нравился Антону Владимировичу новый «эхокардиографист». Находка, можно сказать…

Находкой оказался и следующий соискатель, претендент на должность участкового врача. Доктор Комординцев отработал в родной Перми на участке двенадцать лет, после чего переехал в Москву, снял на паях с приятелем однокомнатную квартиру и стал подыскивать работу по специальности недалеко от дома.

— Я прирожденный участковый врач, — сказал он. — Мне в стационаре тошно и душно. Найти бы работу на участке, жену с сынишкой в Москву перевезти и можно жить!

— Вредными привычками страдаете, Борис Сергеевич? — поинтересовался Антон Владимирович.

— Исключительно во внерабочее время! — заверил Комординцев.

«Пойдет на третий участок вместо Назарова», — решил Антон Владимирович и сказал:

— В приемной сидит наш кадровик Юлия Павловна. Идите к ней и скажите, что вы взяты на место Назарова.

— Спасибо! — обрадовался Комординцев. — Вы не пожалеете! Я вас не подведу!

— Поживем — увидим, — ответил Антон Владимирович и заглянул в ежедневник, а ну-ка, кто там у него еще?

Третий блин вышел комом. Доктор из Воронежа, двадцать восемь лет, раньше на участке никогда не работала, полгода назад вышла замуж.

«Плавали — знаем! — подумал Антон Владимирович. — Не успеет устроиться, как уйдет в декретный отпуск».

— Вот вы, Александра Викторовна, работали в приемном отделении крупной многопрофильной больницы. Что подтолкнуло вас к мысли о работе на участке?

— Эта работа ничем не хуже других! — ответила Александра Викторовна, сверкнув глазами.

«Да ты еще и с норовом!» — подумал Антон Владимирович и сказал:

— Я не могу принять вас на работу. Мне на участке нужны опытные врачи, которых не надо учить.

— А кто вам сказал, что меня надо учить? — взвилась Александра Викторовна. — Я сама кого хочешь научу!

— Учите на здоровье, только не здесь! — немного грубовато одернул ее главный врач. — Извините, у меня есть срочные дела!

Срочным делом был традиционный «вечерний обход». Антон Викторович имел обыкновение незадолго до ухода обходить поликлинику. Заходить в кабинеты врачей, оценивать обстановку в коридорах, интересоваться, все ли вечерние вызовы обслужены дежурной службой. Он искренне верил в то, что подобные обходы дисциплинируют подчиненных, давая им понять, что главный врач где-то рядом, что его неусыпное око зорко бдит. Если бы он узнал, что эти его обходы сотрудники называли не иначе, как «пробежками Фантомаса», то очень бы расстроился. К счастью, он оставался в неведении. Почему «к счастью»? Да потому что нельзя отбирать у человека его заблуждения. Человек без заблуждений подобен дереву без корней — ему нечем цепляться за реальность. Жалок такой человек и одновременно достоин сочувствия.

После обхода Антон Владимирович вернулся к себе, намереваясь спокойно и не без приятности провести в кабинете оставшееся время — выпить чаю, побродить по Интернету. Но не тут-то было…

— Вам письмо, Антон Владимирович!

Козоровицкая с улыбкой вручила шефу продолговатый конверт без марок. На конверте ровными печатными буквами было выведено: «Главному врачу. Лично». Слово «лично» неизвестный корреспондент подчеркнул дважды.

— Кто принес? — Антон Владимирович очень не любил таких вот писем. От них так и пахло неприятностями.

— Почтенный седой джентльмен. Очень взволнованный. Отдал письмо и трижды предупредил, что оно очень важное.

«Очередная кляуза», — решил главный врач. Леди и джентльмены почтенного возраста нередко излагали свои претензии в письменной форме. В их представлении претензии, изложенные на бумаге, были куда весомее тех же самых претензий, высказанных в устной форме.

Забавы ради Антон Владимирович поиграл в Шерлока Холмса — не стал сразу вскрывать конверт, а внимательно осмотрел его со всех сторон и даже понюхал. Тщетно — никаких сведений, которые помогли бы пролить свет на личность корреспондента, ему найти не удалось. Конверт как конверт. Без отпечатков пятен, стертых ластиком надписей и прилипших табачных крошек. Подумав о том, что на этом конверте обломался бы и сам великий сыщик с Бейкер-стрит, Антон Владимирович аккуратно вскрыл конверт пластмассовым ножичком и достал из него сложенный втрое лист бумаги, исписанный мелким, довольно четким почерком.

Вначале, как и полагалось, шел перечень заслуг корреспондента. Участник подавления антисоветского мятежа в Чехословакии, член КПСС с шестьдесят девятого года, заслуженный рационализатор РСФСР, двенадцать с половиной лет руководил цехом сборки кузовов АЗЛК, председатель домового комитета, заместитель председателя Совета ветеранов…

Далее следовала история взаимоотношений с поликлиникой — сколько лет наблюдается и у каких врачей.

Где-то на середине листа Антон Владимирович добрался до сути: «…эндокринолог Шипягина попыталась сделать меня соучастником преступления, предложив мне получить по выписанным ею рецептам в аптечном пункте бисакодил и панкреатин и отдать их ей. Шипягина объяснила эту просьбу своей маленькой зарплатой и необходимостью постоянно тратиться на приобретение лекарств для больной свекрови…».

Два следующих абзаца дышали праведным гневом человека, который «никогда за свою праведную жизнь не шел на сделки с совестью». В конце письма был указан домашний телефон «для сообщения принятых мер».

«Спасибо тебе, добрый человек, за то, что ты написал мне, а не в департамент здравоохранения, — подумал Антон Владимирович. — Но Шипягина-то какова? Вот дура, так дура!».

Именно, что дура — разве умный человек позволил бы себе так рисковать ради экономии копеечной суммы? Упаковка бисакодила и упаковка панкреатина вместе не дотягивали по стоимости до ста рублей. Совершать, как принято выражаться, уголовно наказуемое деяние ради подобной выгоды, да еще и подставлять при этом всю поликлинику, накликая на нее серию внеочередных проверок? В понимании Антона Владимировича это не лезло ни в какие ворота. Неплохая зарплата, постоянные премии… разве нельзя ей было купить эти чертовы препараты? Добро бы выписала что-нибудь подороже… Хотя не исключено, что подобная практика вошла у нее в систему. Вот паразитка! И что теперь прикажете с ней делать?

От любого другого врача, совершившего подобный поступок, Антон Владимирович избавился бы немедленно, подобно тому, как избавился он от «прививочного активиста» Назарова. От любого, но не от эндокринолога.

Больные сахарным диабетом требуют огромного внимания. Неверно рассчитанная дозировка, неправильный подбор препарата, несвоевременный контроль — все это чревато тяжелыми осложнениями, вплоть до комы. Кроме диабета, занимаются эндокринологи другими тяжелыми заболеваниями. Если в поликлинике нет эндокринолога, то его работу делают участковые врачи, они крайние, им деваться некуда. Каким бы умным ни был участковый терапевт, вести эндокринологических больных на должном уровне он не может. В итоге… легко представить, что может получиться в итоге. Ничего хорошего.

Так же ничего хорошего не следует ждать, если эндокринолог недостаточно компетентен (а таких горе-специалистов Антон Владимирович повидал немало) или недостаточно опытен. На фоне неадекватного амбулаторного лечения пациенты будут то и дело «ухудшаться», впадать в комы, экстренно госпитализироваться, а то и умирать… Посредственный врач еще мог устраивать Антона Владимировича в должности подросткового врача, но не эндокринолога. Да и вообще лучше стараться не менять давно работающего в поликлинике эндокринолога, знающего свой контингент как пять пальцев, на нового, пусть даже и такого умного.

«Отдам завтра Пахомцевой, — решил Антон Владимирович. — Ей все неймется кого-нибудь пропесочить, вот пусть на Шипягиной и отыграется. Тем более что врачи-специалисты в ее ведении».

Письмо оставил на столе, чтобы не забыть о нем ненароком, затем отпустил домой Юлию Павловну, никогда не уходившую не спросившись, выпил чашку крепкого чая с тремя кусочками сахара и сделал контрольный звонок домой. Дома все было в порядке, во всяком случае голос жены был спокойным, даже — доброжелательным.

— Я готовлю на ужин биточки с цветной капустой, — сообщила она. — Но ты, конечно, можешь есть свои любимые пельмени. Если захочешь.

— Да ты что! — притворно удивился Антон Владимирович. — Разве какие-то там пельмени могут сравниться с твоими биточками! В половине девятого буду за столом. Как штык!

Он жил на Рязанском проспекте в четверти часа езды от поликлиники. Очень удобно, тем более что добираться от дома до работы и обратно можно было по окольным «второстепенным» улочкам, без пробок и вообще каких-либо напрягов.

Глава пятая. И тогда вы скажете кому-то…

Пахомцева, по своему обыкновению, начала с предварительного следствия. Она обожала собирать сведения, сопоставлять данные и изобличать лгунов.

Пригласив к себе медсестру Казаченко, постоянно работавшую с эндокринологом, Пахомцева сделала суровое лицо и сказала:

— Не ожидала я от тебя, Надежда, подобного поведения! Никак не ожидала…

— Что такое, Татьяна Алексеевна? — забеспокоилась Казаченко. — Что я сделала?

— Ты меня спрашиваешь? — привычно повела допрос Пахомцева, сделав упор на последнем слове. — А я-то думала, что ты мне расскажешь!

— Что рассказывать?

— То самое! Я же вижу, что тебе есть что рассказать. Вон покраснела вся и глазки так и бегают… Давай, начинай, у меня мало времени.

— Я ничего не понимаю, Татьяна Алексеевна…

— Надежда! Не испытывай мое терпение! Рассказывай про ваши махинации с льготными рецептами! Как вы их выписываете и как пациентов заставляете получать лекарства и приносить вам! Это, между прочим, серьезное преступление, да еще и групповое! Отягчающие обстоятельства! На условный срок можно рассчитывать только в случае чистосердечного признания! Ты хорошо меня поняла?

— Поняла-а-а! — разрыдалась Казаченко. — Это вам Крюков нажаловался, да-а-а? Он у нас так развыступался-а-а… Элеонору Семеновну аферисткой обозвал!

— Успокойся немедленно! — Пахомцева выждала, пока Казаченко перестанет всхлипывать, и продолжила:

— Давно вы этим занимаетесь?

— Давно, — кивнула медсестра. — Сколько я с Элеонорой Семеновной работаю, столько и занимаемся. Но мы не часто… только когда нам что-то надо. Глупо же тратить деньги на то, что можно получить так, задаром.

— А о последствиях вы подумали?

— Так они же сами получают и сами отдают, Татьяна Алексеевна! А вы говорите групповое преступление…

— Я знаю, что говорю! Ты разве не видишь, что вокруг творится? Бобриковой за взятку в тысячу рублей два года условно дали, а у вас дело серьезнее, потому что вы в сговоре и занимаетесь этим систематически! Это ты дома мужу рассказывай, что добрые больные дарят вам свои лекарства, в суде этот бред не пройдет! Ладно, умой пока лицо, а то люди подумают, что я тебя тут пытала!

Пока Казаченко умывалась, Пахомцева позвонила эндокринологу:

— Элеонора Семеновна, сейчас же поднимитесь ко мне.

— Но у меня прием…

— Ничего страшного, это на пять минут.

Поняв по виноватому выражению лица своей медсестры, что та уже все рассказала, Шипягина не стала запираться, а сразу же перешла к оправданиям.

— Есть такая поговорка: «Сидя у реки от жажды не умрешь», — сказала она, нагло глядя в глаза начальству. — Я просто не могу покупать то, что в состоянии выписать. Рука не поднимается.

— Как вы просто обо этом говорите, Элеонора Семеновна, — Пахомцева неодобрительно покачала головой. — Как о чем-то само собой разумеющемся.

— Да так оно и есть, Татьяна Алексеевна, это же повсеместная практика. Можно подумать, что вы, работая на участке, ничем подобным не занимались?

— Представьте себе — не занималась! — Пахомцева повысила голос. — И вообще сейчас речь идет не обо мне, а о вас. К Антону Владимировичу поступила жалоба, и он поручил мне разобраться!

— Разрешите ознакомиться? — Шипягина протянула руку.

— Знакомьтесь!

Читала Шипягина долго, перечитывая некоторые абзацы по нескольку раз.

— Классическая совковая кляуза! — оценила она, возвращая письмо Пахомцевой. — Вот он, русский донос, бессмысленный и беспощадный.

— Как у вас только хватает… смелости, чтобы так шутить?

— Для этого смелость не нужна, — Шипягина улыбнулась, демонстрируя прекрасное расположение духа. — Столь эмоциональное и совершенно лживое письмо не может не вызвать желания приколоться.

— Прикалываться будете, когда станете писать объяснительную!

— Ах уж эти объяснительные! Татьяна Алексеевна, может быть, мы отпустим Надежду и поговорим с глазу на глаз?

— Хорошо, — согласилась Пахомцева. — Иди, Надя.

— Скажи очереди, что я скоро буду, — добавила Шипягина и, когда за Надеждой закрылась дверь, сказала: — В объяснительной я напишу, что предложила гражданину Крюкову, будь он неладен, вернуться ко мне, если вдруг окажется, что в нашем аптечном пункте нет бисакодила и панкреатина. Ну, чтобы выписать ему что-то из аналогов. А он то ли недослышал, то ли увлекся созерцанием Надюшкиного декольте и, в общем, понял мои слова превратно. Вот и все. Каюсь, грешна, надо было объяснять подоходчивее. Готова понести заслуженное наказание.

— Пишите объяснительную и возвращайтесь на прием.

Татьяна Алексеевна повернулась к окну и стала следить за мужчиной, который с голым торсом делал зарядку на одном из балконов дома напротив. «На улице минус двенадцать, — подумала она. — А ему хоть бы хны».

— Вот, пожалуйста, — Шипягина все делала быстро, быстро писала, быстро принимала пациентов, быстро ела, быстро впадала в гнев и столь же быстро отходила. — Можно идти?

— Да, — сухо ответила Пахомцева.

На написание докладной главному врачу у нее ушло втрое больше времени, чем у Шипягиной на объяснительную. Закончив писать, Пахомцева с бумагами в руках вышла из кабинета, заперла дверь (у работавшей с ней медсестры был отгул) и пошла по коридору в сторону приемной главного врача.

Антон Владимирович прочитал оба документа, объяснительную и докладную, поиграл бровями и вышел из кабинета в приемную.

— Юлия Павловна, подготовьте, пожалуйста, приказ о строгом с занесением выговоре доктору Шипягиной за… халатность, проявленную в работе с пациентами, и поступки… нет, про поступки, порочащие высокое звание врача, лучше не упоминать.

— Хорошо, Антон Владимирович.

— И когда будете ознакамливать ее с приказом, скажите от моего имени, что на полгода она может забыть о премиях. Татьяна Алексеевна, проведите профилактическую беседу с заведующей аптечным пунктом.

— Прямо сейчас и проведу, Антон Владимирович.

Пахомцева плохо представляла, о чем ей надлежит говорить с заваптекой, но переспрашивать не стала, решив, что просто расскажет о случившемся и попросит обращать особое внимание на рецепты, подписанные Шипягиной.

— На завтрашней конференции этот случай обсуждать не надо, — добавил главный врач.

У выхода на лестничную площадку Татьяна Алексеевна столкнулась с Даниловым.

— Вас вызвал Антон Владимирович? — спросила она, не без тайной надежды на то, что главный врач все же решил «проработать» Данилова.

— Нет, я к рентгенологу, — ответил Данилов.

— Какие у вас могут быть дела с рентгенологом?! Почему вы ходите к рентгенологу во время приема? И сами отвлекаетесь от работы, и людей отвлекаете!

— А если я по делу?

Новый физиотерапевт оказался настолько наглым, что позволил себе улыбнуться. Эта улыбка несказанно возмутила Пахомцеву.

— Какое у вас может быть дело, кроме приема пациентов?! — на весь этаж завопила она. — Что вы мне тут голову морочите?! Немедленно вернитесь в свой кабинет!

— У меня закончились статталоны. Главной медсестры, которая их выдает, сейчас нет на месте. Доктор Рябчиков любезно согласился поделиться со мной…

— А почему за талонами ходите вы? Что делает ваша сестра?

— Дает процедуры, а у меня как раз нет никого на приеме. Почему бы и не сходить за талонами?

Данилов говорил тихо, спокойно, и от этого для Пахомцевой его слова звучали еще более оскорбительно.

— Вам не у кого было попросить талоны на этаже?

— Сейчас принимает только окулист, но я не рискнул продираться сквозь толпу, осаждающую вход в ее кабинет.

— Пойдемте! — Пахомцева почувствовала, что вот-вот задохнется от гнева.

Она привела Данилова к себе в кабинет, вручила ему толстую пачку статталонов и проследила, куда дальше пойдет Данилов — налево к рентгенологу или направо к лестнице.

Данилов пошел направо. Не иначе как и впрямь приходил за талонами. Пахомцева не выносила, когда врачи и сестры в рабочее время бродили по кабинетам и точили лясы. В ее понимании подобное поведение было сродни разврату. Сама же она могла подолгу болтать с главной медсестрой о вещах, никоим образом не относящихся к работе, и не видела в том ничего предосудительного. То, что дозволено Юпитеру, не дозволено обычному быку.

Не дождавшись Данилова, Рябчиков сам принес ему талоны.

— Спасибо, — поблагодарил Данилов. — А меня на полпути перехватила зам. по экспертизе, наорала на меня прямо в коридоре и сама дала мне талонов, лишь бы я не отвлекал вас от работы.

— Климакс — страшная штука, — махнул рукой Рябчиков, — а климакс у дуры — страшнее всего. Не берите в голову. Лучше скажите, как вы относитесь к чебурекам?

— Хорошие — люблю, — ответил Данилов. — С плохими стараюсь не встречаться.

— Тогда, может, после работы съедим по парочке хороших чебуреков? — предложил Рябчиков. — Здесь, на углу проспекта и Козицкой, есть хорошая чебуречная. Не притон типа забегаловки, а нормальное кафе.

— Непременно попробуйте, Владимир Александрович, — вмешалась Оксана. — У них все вкусное — и чебуреки, и беляши, и хачапури. И совсем недорого, с учетом географии.

— А при чем тут география?

— Так район у нас небогатый, не Таганка и не Рублевка. Чебуреки по двадцать пять рублей, а размером они с тарелку. И никакой собачатины, можете быть спокойны!

— Да я насчет собачатины крайне спокоен, — улыбнулся Данилов. — Выдумки все это.

— Так я за вами зайду, — пообещал Рябчиков и ушел.

— Бедный Рудольф Иванович, — вздохнула Оксана и в ответ на вопросительный взгляд Данилова сказала: — Мягкий характер у человека, вот все, кому не лень, его и клюют…

Кафе располагало к себе чистотой, уютом и вкусными запахами, доносившимися с кухни.

— Предлагаю съесть первые чебуреки на брудершафт, — сказал Данилов, когда официантка принесла заказ — чебуреки и чайник с чаем.

— Это как? — не понял Рябчиков.

— Очень просто. Как съедим, так переходим на «ты».

— Договорились.

Первые чебуреки были съедены торжественно, в полном молчании.

— Откуда у тебя такое редкое имя? — спросил Данилов, разливая по чашкам чай.

— В эпоху немого кино был такой секс-символ, американский актер Рудольф Валентино, — усмехнулся Рябчиков. — А мама моя, царствие ей небесное, писала по немому кино кандидатскую. Дальше объяснять?

— Да нет, и так все ясно.

— У Шукшина в одном из рассказов говорится о том, что имя должно соответствовать фамилии. Очень верная мысль. Вот Рудольф Потоцкий или Рудольф Берг — нормальные сочетания, а Рудольф Рябчиков это еще хуже, чем Рудольф Нуриев. А вот брату моему повезло, его Анатолием назвали.

— В честь Папанова? — предположил Данилов.

— При чем тут Папанов? — слегка возмутился Рябчиков. — Я же сказал, что мама специализировалась на немом кино. В честь актера Кторова. Он и в звуковом кино играл, но блистал именно в немом.

— Не припоминаю что-то, — признался Данилов. — Я больше по современному кинематографу специализируюсь.

— Я тоже. Большей частью — для поднятия настроения. Вот сегодня приду домой, поставлю что-нибудь тупое-претупое вроде «Не грози Южному кварталу…» и постараюсь забыться.

— Есть от чего? — Данилов взял второй чебурек.

— Есть, — вздохнул Рябчиков. — Подлый Фантомас отобрал у меня маммографию и отдал ее подхалиму Барашко.

— Кто такой Барашко?

— Наш «узист». Жуткий подхалим, без мыла в задницу влезет, если надо. Совместительства ему захотелось, видите ли.

— Но маммография относится к твоей области, а не к ультразвуку.

— Совершенно верно, и маммограф стоит у меня в кабинете. Но у Барашко хренова куча специализаций — когда он только успел их набрать? — есть и эта. Короче, Фантомас сказал — наше дело выполнять. А так жаль терять полставки…

— Согласен, — кивнул Данилов. — А почему так случилось?

— Потому что Барашко подхалим! — Рябчиков с размаху поставил свою чашку на блюдце. — Он делает то, что ему говорит Фантомас и даже больше того! Фантомас сказал: «Нагрузка должна быть, иначе поликлиника недополучит причитающихся ей денег!», Барашко приписывает к реальным исследованиям еще три раза по столько. А я так не могу и не хочу, ведь это как ни крути, кража государственных денег, и случись что, то за жабры возьмут меня. Фантомасу-то что? Он в стороне. Его намеки к делу не подошьешь, а вот заполненные мною талоны — пожалуйста.

— Это так, — согласился Данилов.

— Чего ради я должен подставляться?! — продолжал кипятиться Рябчиков. — Какой у меня здесь может быть интерес?! Пятьсот рублей к премии за сознательность?! Оно мне надо?! Я вообще предпочитаю не нарушать законов. Так спокойнее.

— Конечно, спокойнее.

— А Барашко рассуждает иначе. Для него главное, чтобы Фантомас был доволен. Так, чего доброго, ему и весь рентген отдадут, а меня того… коленом под зад.

— Велика беда! — хмыкнул Данилов. — Я уверен, что работу вроде этой ты найдешь сразу же. Рентгенологи в Москве нарасхват, или я что-то не понимаю?

— Все ты понимаешь. Но есть еще одно обстоятельство личного характера — Юля Козоровицкая. Если я уйду работать в другое место, то я ее потеряю.

— Так сразу и потеряешь? — не поверил Данилов.

— Да, так сразу. Наши отношения пока еще опираются только на мой энтузиазм, впрочем, у нас и отношений-то никаких нет… Пока только хочется, чтобы они были.

— Ну так действуй.

— Я действую, только пока не очень результативно, — снова вздохнул Рябчиков. — Юля очень сложный человек… Знаешь, из тех, про кого пел Миронов в «Двенадцати стульях». Помнишь: «И тогда вы скажете кому-то, где-то на закате ваших лет, что была, была одна минута, той любви, которой больше нет».

— К чему ты это вспомнил?

— К тому, что пусти я все это на самотек, Юля так и не поймет, что я ее люблю, или поймет, но слишком поздно. Это ничего, что я так разоткровенничался?

— Все нормально.

— Вот и выходит, что терять свое место мне нельзя. Но насчет рентгена это я так, паникую… Куда Барашко к его полутора ставкам на УЗИ с маммографией еще и рентген? Это физически невозможно. Ну, как чебуреки?

— Вкусные, — похвалил Данилов. — Ты молодец, что затащил меня сюда.

— Сейчас еще хачапури возьмем!

— Нет, я лучше сегодня не буду изменять чебурекам, — возразил Данилов, — а хачапури попробую в следующий раз. Не стоит смешивать впечатления.

— Ты однолюб, — констатировал Рябчиков.

— Я? — переспросил Данилов. — Да, наверное. Хотя однолюб должен любить что-то одно, а я люблю и чебуреки, и хачапури, только мешать их не хочу.

Из дальнейшей беседы Данилов узнал, что Рябчиков холост, что живет он недалеко от станции метро «Авиамоторная».

— Брату удалось очень удачно разменять оставшуюся от родителей сталинскую «трешку» на две приличные «однушки».

— Твой брат тоже врач? — спросил Данилов.

— Он актер, — с оттенком гордости сказал Рябчиков. — Снимается преимущественно в сериалах, но зато снимается много. Большей частью в комедиях. Вот, например, в «Бюро медвежьих услуг» он играет Леонида.

— Я не смотрю сериалы, — признался Данилов. — Не люблю всей этой растянутости.

— Даже «Доктора Хауса» не смотришь? — удивился Рябчиков.

— Начинал когда-то, но интерес быстро пропал.

— А я думал, что все врачи смотрят «Хауса»…

— Ага, а все милиционеры смотрят «Улицы разбитых фонарей», а все водилы — «Дальнобойщиков», — поддел Данилов. — Профессиональная кинематографическая деформация.

— Кстати, о деформации, — вспомнил Рябчиков. — Сдается мне, что на завтрашней конференции тебя будут учить жизни…

— Это совершенно бесперспективное занятие, — ответил Данилов. — А если не секрет, то за что? И откуда вообще информация?

— Информацию разнесло «сарафанное» радио, других достоверных источников в нашей поликлинике нет. А учить жизни тебя будут за излишнее самомнение.

— Все ясно, — сообразил Данилов. — Ветер дует все с той же стороны.

— А он у нас с другой стороны не дует, — Рябчиков пожал плечами. — Откуда ему еще дуть? Литвинова адекватна и вменяема, может, конечно, и строгость проявить, но ее строгость всегда соразмерна тяжести твоего проступка. А вот Пахомцеву — хрен поймешь. Докопается к какой-то мелочи и давай волну гнать… Вот, например, Башкирцева, нашего хирурга, она просто не переваривает. А за что? За то, что у него по ее собственному выражению «глаза нехорошие». Может, ты ей кого-нибудь из прошлого напомнил? Может, хотела она очаровать кого-то, похожего на тебя, а он на нее и внимания не обратил. А может, у нее просто к имени «Владимир» идиосинкразия? Это — Пахомцева! Где она, там нет места логике. Она вообще с головой не дружит. А кстати, ты при ней случайно про фэн-шуй ничего плохого не сказал?

— Нет, на эту тему мы поговорить не успели.

— И не говори! Она страстная феншуистка. Года три уже, как прониклась. Одно время все стены у нее были увешаны талисманами и колокольчиками. Потом Фантомас психанул и предложил ей «или-или» — или убрать все, или подать ему заявление об увольнении. Ах, да — у нее еще шкаф тогда стоял не у стены, а посередине кабинета. Отражал лучи зла обратно в коридор.

Глава шестая. Это — поликлиника.

— Я не собираюсь никого обвинять, я просто призываю вас всегда помнить о том, что все вы врачи, — вещала Пахомцева, — что все вы — коллеги, что все вы — сотрудники одной поликлиники, медицинского учреждения, славного своими традициями…

— Прямо не поликлиника, а Преображенский полк, — негромко сказал уролог Сабуров. — Какие тут могут быть традиции, в нашем курятнике?

— Клюй ближнего, гадь на нижнего, целуй в зад верхнего, — так же негромко ответил хирург Башкирцев.

— Вот, например, на прошлой неделе произошел такой случай. Наш физиотерапевт Владимир Александрович заподозрил, что пациенту, пришедшему к нему по направлению участкового врача, был выставлен не совсем верный диагноз…

Пахомцева почти не пользовалась косметикой и оттого обычно выглядела лет на десять старше своих «паспортных» пятидесяти. «Баба Яга, — подумал Данилов. — Только вместо избушки на курьих ножках у нее кабинет».

— Если брать в целом, то Владимир Александрович поступил правильно. Он обратил внимание коллег на то, что диагноз требует пересмотра. Это, как я уже сказала, правильно, но какую тактику выбрал при этом Владимир Александрович?

Многозначительная пауза.

— Тактику он выбрал совершенно неправильную. В корне неверную, чисто популистскую, нацеленную на снискание дешевого авторитета среди пациентов…

«Вот так раз! — удивился Данилов. — Что же она дальше наплетет?».

— Он демонстративно устроил прямо у себя в кабинете консультацию невропатолога, а затем отвел, да, буквально — отвел за руку пациента к заведующей вторым отделением, хотя можно было ограничиться обменом мнениями с участковым врачом…

— Я с этого и начал, — сказал Данилов. — Но ничего не добился.

Коканова, сидевшая в первом ряду, пробормотала:

— Конечно.

— Надо было правильно аргументировать свое мнение, — нахмурилась Пахомцева. — Светлана Владиславовна не поняла, о чем идет речь. Ей показалось, что вы просто не хотите назначать пациенту процедуры. А вы сразу же рванули с места в карьер… Чему вы улыбаетесь, Владимир Александрович? Разве я говорю что-то смешное?

— Это я с непривычки, — ответил Данилов. — Просто меня никогда еще не обвиняли в намерении подставить кого-нибудь из коллег.

— Почему же тогда в нашей поликлинике вы начали вести себя именно таким образом? — с ехидцей спросила Пахомцева.

— Ничего такого я не делал. Поняв, что у пациента не радикулит, а скорее всего, онкология, я позвонил участковому врачу, которая его ко мне направила, внятно объяснил суть дела и встретил непонимание. После этого мне пришлось обратиться к невропатологу и после его консультации сопроводить пациента к заведующей отделением, чтобы лично объяснить ей суть проблемы. Если бы доктор Коканова повела себя более разумно, то я бы ограничился тем, что попросил бы пациента вернуться к ней.

— Спасибо на добром слове! — громко сказала Коканова.

Некоторые из сидящих в зале рассмеялись. Данилова их смех слегка покоробил, но он предпочел не подавать виду.

— Давайте будем с большим пониманием относиться друг к другу! — призвала Пахомцева. — Давайте будем проявлять больше уважения! Давайте начнем заботиться не только о том впечатлении, которое мы производим на наших пациентов, но и о репутации всей поликлиники, репутации наших коллег…

— Блюдите честь мундира, короче, — прокомментировал Башкирцев.

— К Владимиру Александровичу у меня есть и еще кое-какие замечания, — продолжила Пахомцева, — но я не стану все их озвучивать, потому что не вижу в этом смысла. Вы, доктор, человек новый, вы еще не до конца адаптировались в коллективе, вы еще не сработались, не притерлись, но я прошу вас думать не только о себе, но и о своих коллегах. Договорились?

Данилов молча кивнул. Что толку спорить? Выйдет скандал и ничего больше. Умные и так понимают, что Пахомцева, попросту говоря, несет чушь, а дураков, во главе с заместителем главного врача по клинико-экспертной работе, все равно не переубедить. Лучше подождать дальнейшего развития событий — может, Пахомцева натешится, да и оставит его в покое. Внушало надежду и то, что главный врач не принимал ровным счетом никакого участия в шельмовании Данилова. Он молча дождался, пока Пахомцева усядется на свое место и сказал Бариновой:

— Прошу вас, Светлана Георгиевна.

Главная медсестра встала и сообщила, что все сотрудники, имеющие несовершеннолетних детей, могут получить у нее билеты на новогоднюю елку.

— По билету на ребенка! — строго сказала она. — Напоминаю, что взрослым билеты не полагаются.

— А где будет проходить елка? — спросили с места.

— Как всегда — в музыкальном театре Усачёва, — ответила Баринова. — Билеты на Кремлевскую елку до нас не доходят.

— У Усачёва елки лучше! — заявила заведующая первым терапевтическим отделением. — Они такие камерные, домашние, совсем не суматошные. И ехать недалеко. А подарок там всегда дают такой, что мои обжоры его за два дня съесть не могут…

Затем встала Литвинова и долго говорила о завершении года, сдаче всех отчетов, исправлении неправильно поданных талонов и всем таком прочем.

— В любой момент вы можете подойти к Алле Евгеньевне для сверки…

Данилов не знал, кто такая Алла Евгеньевна, но догадался, что это местный статистик. Не простой, разумеется, а медицинский, как и положено в медицинском учреждении. Медицинский статистик — это врачебная специализация.

— Повезло тебе, — сказал сидевший рядом Рябчиков. — Пришел под самый конец года, отчет с тебя требовать не будут.

— По идее, за три декабрьские недели все равно придется отчитаться, — предположил Данилов.

— Этот отчет спокойно напишет твоя медсестра. Если он вообще понадобится. А ты молодец — спокойно реагируешь на критику.

— Привык уже…

Данилов пообещал себе, что впредь станет заниматься только своей непосредственной работой, физиотерапией как таковой, и не будет обращать внимания ни на что другое. Каждому, как говорится, свое.

Однако долго не выдержал — в тот же день нарушил данное себе обещание. Произошло это совершенно случайно. Какой-то не в меру прыткий менеджер по продажам медицинского оборудования позвонил в регистратуру и, представившись сотрудником департамента здравоохранения, потребовал позвать к телефону врача-физиотерапевта. Уловка сработала — Данилова позвали, да еще всполошились немного, как же — из самого департамента звонят.

— Простите мне мою уловку, доктор, но мне надо узнать у вас потребность…

— Так вы не из департамента? — уточнил Данилов.

— Нет, я представляю фирму, — собеседник произнес длинное название похожее на «Медсантрудпросвет-трейд». — Мы предлагаем самое современное медицинское оборудование…

— Молодой человек, — строго и веско сказал Данилов. — Никогда больше не звоните мне, да еще с такой помпой. Вы меня поняли?

В трубке послышались короткие гудки.

Войдя в регистратуру, Данилов сразу же подошел к телефону, не обращая внимания на то, что творится вокруг. Теперь же он увидел, что на двух сдвинутых вместе банкетках лежит полураздетый пожилой мужчина, опутанный проводами. Медсестра снимала кардиограмму на переносном кардиографе, а врач Овечкина изучала ленту сразу по выходе из аппарата.

— Ничего страшного, — успокаивающе говорила она. — Обычная ишемия. Кардиолог уже ушла, вы сейчас посидите немного, отдышитесь и ступайте домой. А завтра придете к Норе Ефимовне…

Из чистого любопытства Данилов через плечо Овечкиной взглянул на кардиограмму.

— Можно вас на секундочку, доктор?

— Вы что, не видите, что я занята? — высказалась Овечкина, но тем не менее вышла за Даниловым в коридор.

— Это не ишемия, а начало инфаркта, — сказал Данилов. — Сегмент «эс — тэ» уже попер вверх…

— Это наводка, — возразила Овечкина. — Вы, доктор, не знаете особенностей нашего аппарата.

— Зато я умею читать кардиограммы. Мужика надо госпитализировать с острым инфарктом.

— Правильно говорила про вас Татьяна Алексеевна, — Овечкина поджала губы. — Вы только и ищете повода блеснуть умом. Идите, доктор, и не мешайте мне делать мою работу. Это больной с моего участка и в услугах физиотерапевта он не нуждается!

— Дурака учить, что мертвого лечить, — сказал Данилов и чуть ли не бегом поднялся по лестнице на четвертый этаж.

Заместителя главного врача по медицинской части Данилов нашел в ее кабинете. В ответ на недоуменный взгляд — что вам здесь надо? — сказал:

— Надежда Семеновна, в регистратуре доктор Овечкина намерена отпустить домой мужчину со свежим инфарктом. Я пытался вмешаться, но она мне не поверила.

Литвинова выскочила из кабинета, даже не заперев дверь. Данилов счел свой врачебный долг выполненным и вернулся в кабинет — продолжать прерванный прием. Правда, принимать было некого — в преддверии Нового года людям было не до физиотерапии.

— Как долго вас департамент пытал, — посочувствовала Оксана. — Что им было надо?

— Да это не из департамента звонили, — ответил Данилов. — Так, идиотская шутка.

Рассказывать Оксане про Овечкину не стал, в лом было. Но в итоге рассказать пришлось, потому что минут через двадцать в кабинет вошла Литвинова.

— Оксана, не бледней, я не с проверкой, — сказала она, опускаясь на стул. — Я к Владимиру Александровичу, чтобы сказать спасибо. Вы были правы, там инфаркт. «Скорая» его уже увезла. Вы правильно поступили, что сразу же пришли ко мне.

— На следующей конференции мне снова достанется, — улыбнулся Данилов.

— На следующей конференции достанется доктору Овечкиной! — пообещала Литвинова. — Знаете, я вот сколько работаю, столько и не понимаю — почему расшифровка кардиограмм выделена у нас в отдельную специальность? Во всем мире, насколько мне известно, врачи читают кардиограммы самостоятельно, без «расшифровщиков». Вот и мучаемся. Наш кардиолог ежегодно проводит с участковыми врачами занятие по экагэ. Из года в год долбим одно и то же — признаки острого инфаркта миокарда и угрожающих жизни аритмий. И какой результат? Нулевой! Потому что все привыкли к тому, что кардиограмму им расшифруют и поднесут на блюдечке. Эх!

— Обошлось — и слава богу, Надежда Семеновна, — сказала Оксана.

— Когда-нибудь не обойдется. Ладно, пойду к себе. Владимир Александрович, в подобных случаях, не вступая в споры, сразу же приходите ко мне. Договорились?

— Договорились, Надежда Семеновна.

— Овечкина — это ходячий анекдот, — сказала Оксана, когда заместитель главного врача ушла. — Дура непрошибаемая. Иногда даже поверить трудно, что она в институте училась. В сентябре бабку с дизентерией две недели лечила на дому от обострения хронического гастрита…

— Может, хоть колита, а не гастрита? — предположил Данилов.

— Нет, именно что гастрита. Старуха чуть ласты не склеила. Спасибо, «скорая» ее в инфекцию увезла. А по весне она не госпитализировала женщину с внематочной беременностью. Посоветовала лежать и грелку к животу прикладывать. Ничего, муж сам вечером «скорую» вызвал, спас жену, можно сказать. Потом приходил в поликлинику скандалить… А иногда на Овечкину нападает зуд госпитализации — ходит по вызовам и всех подряд в стационар кладет по «скорой». Причем диагнозы ставит самые убойные, которые без обследования не снимешь. Такое у нее дня три длится. Вот уж больным радость!

— Это уже не врач, а мина замедленного действия, — оценил Данилов. — И давно она в поликлинике работает?

— Не поверите — то ли пятнадцать, то ли семнадцать лет. Но никак не меньше пятнадцати. Ее трогать боятся, знаете, как говорят — не тронь, вонять не будет. Если ее уволить, то всей администрации придется увольняться следом, потому что Вера Владимировна затрахает кляузами во все инстанции. Причем писать она будет со знанием дела, не с потолка факты брать. Кому ж охота связываться? Вот и работает наша Вера Владимировна. Медсестры от нее бегут, потому что она обожает на дому уколами лечить. Ну я понимаю, когда при пневмонии антибиотики колют — тут уж деваться некуда, но чтобы всем бабкам по кругу инъекции витаминов назначать — это уже разврат! Сейчас к ней Тоню Лисицыну посадили, до очередного запоя…

«Не поликлиника, а какой-то приют грешников», — подумал Данилов.

В его представлении, врачей, не умеющих диагностировать инфаркт и рекомендующих теплую грелку при «необследованных» болях в животе, следовало лишать диплома.

— В первом отделении тоже хватает клоунов, — продолжала Оксана. — Один Низматов чего стоит. А Лебедев? Вот уж тормоз, так тормоз! Одного больного по часу принимает, что там час можно делать? Представьте себе, с какой скоростью он по вызовам ходит… Многие спать ложатся не дождавшись, а назавтра жалобы пишут. Вызовы, если брать по уму, должны быть обслужены в часы работы поликлиники, то есть до восьми вечера, а не в полночь-заполночь. Но зато Лебедев — очень заботливый муж. Жене по пять раз в день с приема названивает: «Катюша, не забудь надеть теплые штанишки, сегодня холодно», «Катюша, не забудь взять шарф», «Катюша, не задерживайся на работе». Лизка разок удивилась, как с таким тормозом вообще жить можно, а я ей сказала, знаешь, подруга, если он и главное дело так же надолго растягивает, то только с ним и жить!

— Нет ли желания написать историю двести тридцать третьей поликлиники? — поинтересовался Данилов, поняв, что по собственному почину Оксана не замолчит. — При такой-то осведомленности…

— Я вам, доктор, помогаю освоиться, — обиделась Оксана, — в курс дела ввожу; что да как. А то вот вы, к примеру, в присутствии кардиолога скажете что-нибудь про участкового терапевта Ханину и наживете себе сразу двух врагов, потому что Нора Ефимовна и Тамара Ефимовна — родные сестры.

— Вот это полезная информация, — одобрил Данилов. — Надо запомнить. А кто еще из сотрудников состоит в родстве друг с другом.

— Больше никто. Но вам не помешает знать, что доктор Коканова крутит роман с урологом, а то мало ли, вдруг она вам нравится.

— Скорее всего мы оба взаимно не нравимся друг другу.

— Оно и к лучшему, — одобрила Оксана. — Коканова ужасно приставучая…

Через полчаса Данилову уже казалось, что он работает в двести тридцать третьей поликлинике чуть ли не со дня ее основания. Чужим мнением и сплетнями руководствоваться, конечно, не следует, но представлять, кто тебя окружает, просто необходимо. Хотя бы для того, чтобы вести себя правильно с каждым из коллег. Собственный опыт, он, конечно, лучший из учителей, но в процессе его накопления можно испортить отношения со всей поликлиникой.

Под конец Оксана осмелела настолько, что дала Данилову совет. Как ей казалось — хороший.

— Вот с Пахомцевой у вас не сложились хорошие отношения, доктор, но все можно поправить. Возьмите коробку конфет подороже, купите бутылку «Мартини» и поздравьте ее с наступающим Новым годом. Татьяна Алексеевна любит, когда ей оказывают уважение.

— Это уже не уважение, а «пресмыкание», — заявил Данилов. — Спасибо за непрошеный совет, конечно, но он мне не подходит. Не мой стиль.

— Дело хозяйское, — не стала настаивать Оксана. — Только учтите, что с Пахомцевой лучше жить в мире.

— Со мной, представьте себе, тоже, — ответил Данилов. — При случае можете передать это Татьяне Алексеевне.

— Я из этого кабинета ничего наружу не выношу! — заявила Оксана.

«Так я тебе и поверил», — подумал Данилов.

— Ну и как впечатления от поликлиники? — спросила вечером Елена.

— Чем дальше, тем больше начинаю ценить «скорую помощь», — ответил Данилов. — Это же не работа была, а сплошной праздник. Начальство видел только по утрам, минут десять, а после сутки работал сам по себе.

— Кто мешает вернуться?

— Это уже пройденный этап. Да и не хотелось бы всю жизнь провести в разъездах… А потом мне нравится то, чем я сейчас занимаюсь. Правильно подобранная физиотерапия приносит людям реальную и очень ощутимую пользу. Приятно, черт возьми. Я вот интуитивно чувствую, что все мои метания из специальности в специальность закончились. Все, побаловались и будет!

— А все-таки зря ты не стал продолжать карьеру на «скорой», — вздохнула Елена. — У тебя к этому были все предпосылки…

— Никаких предпосылок не было! Я не администратор, а практик. И в глубине души убежденный анархист. Работать люблю, а подчиняться — нет!

— Ты знаешь, я это давно заметила, — рассмеялась Елена.

— Тогда зачем заводить разговор о моей вероятной карьере на «скорой»? Лучше расскажи о своих перспективах. Или они еще не прояснились?

— Прояснились, — на лице Елены не было и тени радости. — Гучков считает меня паровозом, способным «вытянуть» отстающих. Сперва мне дали одну из худших подстанций, теперь дают самый разболтанный регион.

— Я всегда думал, что самый разболтанный регион — наш.

— Зря ты так думал.

— А в чем там проблемы? Конкретно?

— Частая смена заведующих подстанциями в последние два года, необоснованное благодушие директора региональной зоны… Знаешь, как бывает — все недочеты считаешь мелочами, которые утрясутся сами собой, а когда поймешь, что все плохо, уже и не знаешь, что делать. Как следствие — резкое падение дисциплины. На той подстанции, которой я буду заведовать попутно с директорством, две бригады в полном составе отправились на нары за торговлю наркотиками, один врач избил на вызове пациента, да так, что тот чуть не умер…

— Причина?

— Нахамил якобы. Да разве в причине дело? Все, хватит. Одним словом — там полная задница. А перспективы у меня такие — если за полгода изменю ситуацию, то из исполняющей обязанности стану «полноценным» директором региональной зоны, самой молодой в истории, заметь себе!

— А если не изменишь?

— Останусь заведовать подстанцией. Уж одну подстанцию я до ума доведу, есть опыт. С той только разницей, что на работу придется ездить куда дальше.

— А когда-нибудь… — Данилов мечтательно закатил глаза.

— Главным врачом «скорой помощи» я не стану, — оборвала его Елена. — Можешь не надеяться. Не тот у меня калибр!

— На мой взгляд, калибр у тебя тот что надо! — серьезно сказал Данилов. — Самый лучший калибр. Я, правда, не совсем понимаю, как можно оценивать женщин по этому параметру, но то, что ты лучше всех — знаю наверняка!

— Боже мой! — всплеснула руками Елена. — Какой закрученный комплимент! Это тебя в поликлинике так обтесали?

— Меня там могут только обломать! — вырвалось у Данилова.

Сказавши «а», надо говорить и «б», поэтому пришлось рассказать Елене о трениях на новой работе.

— Змеиное гнездышко, — высказалась Елена, когда Данилов замолчал. — Своих покрываем, не совсем своим ставим подножки. Знакомая ситуация… Жаль мне эту вашу зама по экспертизе.

— Почему?

— Доведешь ты ее до ручки. Она еще плохо понимает, с кем связалась.

— Я миролюбивый, покладистый, даже немного застенчивый и всегда готов идти на уступки.

— Рассказывай тем, кто помоложе и поглупее. Меня не проведешь. Я тебя так давно знаю…

— Кстати, насчет «так давно», — спохватился Данилов. — Когда мы подаем заявление?

— Давай в первые же рабочие дни нового года, — предложила Елена. — Чтобы у нас с тобой это дело не переходило бы с одного года на другой. Я не слишком суеверна, но мне почему-то так хочется.

— Ладно, пусть будет по-твоему, — согласился Данилов. — Но больше — никаких отсрочек!

— И учти, что как только мы подадим заявление, тебе нельзя будет меня домогаться…

— Почему?

— Потому что жених и невеста должны поддерживать исключительно платонические отношения, — Елена подмигнула Данилову и показала ему язык. — А то можно пресытиться и передумать жениться.

— Если я не пресытился тобой за все эти годы, то уж из-за одного месяца можешь не волноваться, — Данилов так же подмигнул в ответ, но язык показывать не стал. — К тому же я могу задействовать личные связи и попросить, чтобы нас расписали сразу же. Разживусь в поликлинике справкой о твоей беременности и…

— Нет! — Елена покачала головой. — Никаких липовых справок! Я не хочу начинать официальные отношения с обмана и потом… мне же нужно время, чтобы проверить свои чувства и разобраться в них.

— Ну раз так… — Данилов развел руками, демонстрируя отсутствие возражений. — Поступай как знаешь. Сама же первая нарушишь хрупкий «платонизм» наших отношений!

— И обвиню во всем тебя! Скажу, что ты меня соблазнил и обесчестил!

— Дай бог памяти, в каком это году… — сказал Данилов и тут же получил довольно увесистый подзатыльник.

За что — так и не понял. Уточнять не стал, просто счел его своеобразным, очень оригинальным выражением любви.

Глава седьмая. Высшая справедливость и предновогодние происшествия.

Первым, кого увидел Данилов в поликлинике в последний рабочий день старого года, был Рябчиков. Рудольф Иванович стоял у окошка аптечного пункта и обменивался любезностями с аптекаршей Таней, за свои необъятные размеры прозванной Крошкой.

— Есть, есть высшая справедливость! — воскликнул он, устремляясь с протянутой рукой навстречу Данилову.

— Тебя назначили главврачом? — спросил Данилов, пожимая руку Рябчикова.

— Еще лучше! — объявил Рябчиков. — Подлый Барашко низвергнут и маммография остается при мне.

— «Король Лир», трагедия Шекспира, акт второй, — прокомментировал Данилов.

— Пойдем к тебе, я там все расскажу! Это долгая история!

Долгая история уложилась в десять минут — время, оставшееся до начало приема. Кроме Данилова, ее с удовольствием выслушала Оксана. Медсестра Лиза тоже бы не отказалась послушать Рябчикова, но она, использовав скопившиеся отгулы, еще вчера укатила на свою историческую родину — праздновать Новый год с родителями и семьей брата.

Врач-«узист» Барашко год назад женился. Его избранница была чуть ли не вдвое младше него — двадцать три против сорока двух. Разумеется, молодая жена требовала затрат, и немалых. Помимо основной работы в поликлинике и всех примыкающих к ней совместительств, Барашко пристроился делать УЗИ в один из небольших медицинских центров где-то в районе Таганки. Там с него тоже требовали нагрузку, причем в денежном выражении, то есть ничего приписать, как в поликлинике, было нельзя. К тому же от сумм, внесенных в кассу его клиентами-пациентами, Барашко официально имел двенадцать процентов личного дохода. Если клиент пер косяком, то выходило очень прилично. Даже с учетом высоких потребностей молодой жены.

Очень скоро Барашко начал «перебрасывать» пациентов из поликлиники в медицинский центр. Делалось это просто. Всякий, производивший мало-мальски платежеспособное впечатление, слышал от доктора по завершении «осмотра»:

— К сожалению, этот аппарат не позволяет провести исследование с большой точностью. У меня остались кое-какие сомнения. Вот если бы у вас была возможность прийти ко мне на другой работе, где в моем распоряжении гораздо более лучшая техника, то…

— Найдем возможность! — обещали доверчивые пациенты и интересовались адресом.

— Нижняя Старгородская двенадцать, вход с торца под вывеской «Медицинский центр», — отвечал Барашко и добавлял: — Только это частная клиника, и обследование там платное.

Все, как один, соглашались. Барашко имел очень представительную внешность (высокий рост в сочетании с дородной комплекцией, умные глаза за стеклами очков, вальяжные манеры) и вообще умел, если надо, быть убедительным.

«Погорел» он, когда одна, не в меру внимательная пациентка, бухгалтер по профессии, обратила внимание на то, что оба аппарата для ультразвукового исследования, что в поликлинике, что в медицинском центре, похожи друг на друга как две капли воды. Они и впрямь были совершенно идентичными, одна и та же модель, никакой разницы. Можно представить себе степень негодования пациентки, понявшей, что ее просто «развели» на второе, точно такое же исследование, только платное. Было с чего превратиться в злобную фурию.

Скандалом в медицинском центре злобная фурия не ограничилась — настрочила жалобу в департамент здравоохранения. Оттуда ее переслали главному врачу поликлиники и велели разобраться и доложить. Главный врач вызвал Барашко на ковер и наорал на него, угрожая выгнать по статье, за поступки, несовместимые с высоким званием врача. Барашко то ли психанул, то ли испугался, но в итоге написал заявление об увольнении по собственному желанию.

— Поделом ему, негодяю, — радовался Рябчиков.

— Как будто он один этим занимается! — фыркнула Оксана. — Вон Лебедев всех богатых буратин посылает в клинику, где его жена заведует лабораторией.

— Лебедев не пытается отнять у меня маммографию, и поэтому меня не волнуют его шалости, — ответил Рябчиков. — Но конечно, рано или поздно, а он на этом погорит. В нашей конторе тайное быстро становится явным.

— Сабуров то и дело повторяет: «Чувствую себя, как Штирлиц в фашистском окружении», — сказала Оксана.

— Если бы Штирлиц бухал, как Сабуров, то его сразу же разоблачили бы, — сказал Рябчиков. — Арийцы на работе не нажирались.

— Зато он веселый, — заступилась за уролога Оксана. — И как мужчина активный.

— Очень активный, — согласился Рябчиков, — как начнут они с Кокановой «мебель двигать», так у меня все их возвратно-поступательные движения слышны. Но он тоже не претендует на маммографию и потому…

— Имеет право жить так, как ему хочется, — закончил фразу Данилов.

— Вот именно! — подтвердил Рябчиков. — Хоть с Кокановой, хоть с Пахомцевой.

— Последний день года без новостей никогда не обходится, — сказала Оксана. — И без геморроев тоже.

— Не надо каркать! — Рябчиков умоляюще поднял ладони. — Нам всем надо одно — спокойно доработать и начать праздник праздновать. Столько дней свободы подряд — это же превосходно! Это самый лучший подарок. А то порой чувствую себя говорящим придатком к рентгенаппарату. Поставил, вышел, включил, выключил, проявил, описал… Разве ж в этом мое высокое предназначение?

— А в чем же? — улыбнулся Данилов.

— На этот вопрос сразу так не ответишь, — озадачился Рябчиков, — но уж точно не в том, чем я занимаюсь.

Тут в кабинет вошла первая за день пациентка и интересный разговор пришлось прекратить.

Оксана накаркала верно — в последний рабочий день уходящего года поликлиника пережила еще два потрясения — угрозу судебного иска и нападение на участкового врача.

— Где тут ваш Назаров?! — громко спросила женщина в норковой шубе и норковой же шапке у охранника. — Я пришла в глаза его бесстыжие посмотреть!

Охранник имел богатый жизненный опыт и прекрасно представлял себе, что «посмотреть в бесстыжие глаза» всегда, ну, или почти всегда, заканчивается если не дракой, то хорошим скандалом.

— Назаров уволился, и нам неизвестно, где он теперь работает!

— Тогда я поговорю с главным врачом! — благодаря более чем двойному преимуществу в весе женщина легко оттеснила охранника плечом и пошла вперед.

— Шубу в гардероб сдайте! — закричал охранник, помня свой долг. — Нельзя в медучреждение в верхней одежде!

— Вот тебе! — посетительница показала охраннику кукиш. — Чтобы я в ваш сраный гардероб свою шубу сдала, а вы ее сразу же украли?! Не дождетесь такого счастья!

— Нужна нам твоя шуба! — мгновенно отреагировала гардеробщица. — Люди, посмотрите-ка на эту хабалку! Явилась в поликлинику, чтобы своей шубой похвастаться, и еще хамит! Да нужна нам твоя шуба! Видали мы и получше! Ты лучше скажи, каким местом ты ее заработала?! Или поносить взяла?!

— Заткни пасть! — посоветовала хозяйка шубы. — Оттуда воняет!

Она совершила большую ошибку, вступив в перепалку с гардеробщицей Валентиной Павловной. Никто в поликлинике, включая и главного врача, никогда бы не позволил себе подобной оплошности. Валентина Павловна никогда не лезла за словом в карман, не признавала никаких авторитетов, кроме давно умершего товарища Сталина, и никогда не замолкала первой — хоть два часа с ней пререкайся. Она была не просто мастером слова, но мастером слова художественного, и к тому же великой выдумщицей, легко, не на ходу, а прямо-таки на лету, придумывавшей своим оппонентам различные грехи.

Вот и сейчас Валентина Павловна вышла из-за прилавка, чтобы ее было лучше видно, скрестила руки на груди и громко сказала:

— Это от твоей шубы воняет, тварь, потому что ты ее с мертвого человека сняла!

— С какого мертвого человека?! — выпучила глаза соперница.

— С какого?! — хмыкнула Валентина Павловна, обводя глазами зрителей. — Она еще спрашивает — «с какого»! Да со своей свекрови ты ее и сняла! Представляете? Из-за шубы человека отравить! Да еще пожилого! Эх, народишко… Тьфу!

У соперницы хватило ума ничего не отвечать. Она поспешила к лифту, а Валентина Павловна с гордо поднятой головой вернулась к себе, как следует хлопнув откидной частью прилавка. Раздавшийся звук был для нее чем-то вроде победного залпа из всех орудий.

— Ну, теть Валь, у тебя язык, что бритва! — восхитился охранник. — Как ты ее, а?! Наповал!

— Пусть скажет спасибо, что я при исполнении! — сказала Валентина Павловна. — Попадись мне такая в автобусе — по потолку бы размазала. Ишь ты, шубу она мне не доверит! Да я такое говно в свой гардероб не повешу, даже если меня на коленях умолять будут!

Заместитель главного врача по медицинской части к шубе цепляться не стала. И так, по заплаканному, раскрасневшемуся лицу видно, что не с добром человек пришел. Не стоит подливать масла в огонь.

— Вот, смотрите! — посетительница достала из сумочки несколько бумажек и положила их перед Литвиновой. — Это анализы моей матери Чуйкиной Марии Ивановны, проживающей по Второму Лермонтовскому проезду, дом два, квартира тридцать девять!

Дом номер два по Второму Лермонтовскому проезду пользовался в поликлинике недоброй славой. Самые скандальные-прескандальные люди жили в этом доме, построенном в начале девяностых годов прошлого века. Не проходило и недели, чтобы этот дом не напомнил о себе в поликлинике какой-нибудь неприятностью, зачастую и крупной.

Бумажки оказались анализами крови на сахар. Четыре анализа, взятых у Чуйкиной Марии Ивановны в этом году с промежутком в месяц-полтора между ними.

— Вы видите?! — Посетительница села на один из свободных стульев и расстегнула шубу. — Везде сахар повышен, и значительно, причем от анализа к анализу все выше и выше!

— У эндокринолога консультировались? — спросила Литвинова, возвращая анализы.

— В том-то и дело, что нет! — Женщина убрала бумажки обратно в сумку. — Доктор Назаров наблюдал маму на дому. Несколько раз назначал ей кровь на сахар, тоже на дому, потому что мама никуда не выходит…

— Почему вас волновало содержание сахара в крови? Были какие-то предпосылки?

— Маму беспокоила сухость во рту, сильная жажда, слабость. Назаров назначал анализ, спустя неделю я звонила ему и слышала в ответ, что сахар в пределах нормы и что в сухости виноваты новые зубные протезы. Если помните, года полтора назад я брала у вас справку, что мама по состоянию здоровья нуждается в стоматологической помощи на дому.

— Нет, не припоминаю.

— Это неважно. Важно то, что все четыре анализа были повышенными, а Назаров не обращал на это внимания! — Женщина начала заводиться. — Талдычил все одно и то же — про зубные протезы. Позавчера маму в коме увезла «скорая». Она теперь лежит в реанимации! А вчера мой муж получил у медсестры вот эти анализы!

— У какой медсестры?

— Он заезжал не в нашу смену — работало другое отделение, и медсестра, сидевшая в назаровском кабинете, нашла ему эти анализы. Но почему-то не сказала, что Назаров уже не работает! А то бы я сегодня и не пришла! Мне хотелось поговорить именно с Назаровым!

«Какое там «не пришла», — подумала Литвинова. — Конечно же пришла бы. Вот же, узнала, что Назаров уволился, а до меня добралась. Медсестер, конечно, надо будет снова предупредить, чтобы не давали никакой информации людям с чужих участков. Все беды отсюда, от лишней самодеятельности…».

— К сожалению, доктор Назаров у нас больше не работает.

— «К сожалению»? Да вы радоваться должны, что избавились от такого раздолбая! Впрочем, Назарову я просто хотела в глаза посмотреть и спросить, как же он так мог? И ведь теребили его, интересовались, чувствовали, что дело неладно! Вот как так можно? Разве это нормально?

— Нет, конечно. Если бы Назаров продолжал бы работать у нас, то мы непременно наказали бы его…

— В первую очередь наказывать нужно вас! — заявила посетительница. — Рыба тухнет с головы, не так ли. Вы — администрация, и вы должны обеспечить нормальную работу ваших сотрудников! Это вы должны интересоваться, не завалялись ли где у врачей анализы!

— Мы интересуемся…

— Плохо же вы интересуетесь! Сидите тут себе и чаи гоняете. А меня, между прочим, сейчас на входе оскорбила гардеробщица! Ладно — что взять с некультурной старухи! А вот на вас, на поликлинику, я подаю в суд! В следующий раз мы с вами встретимся в зале суда и не исключено, что вы, вместе с главным врачом, лишитесь не только своих мест, но и свободы!

Окинув Литвинову с ног до головы взглядом, полным презрения, женщина ушла, позабыв закрыть за собой дверь.

«Напугала ежа голой задницей!» — усмехнулась Литвинова. Она закрыла дверь, заодно по пути посмотрелась в зеркало, висевшее над раковиной, уселась обратно и позвонила в регистратуру:

— Надежда Борисовна, найдите мне карту Чуйкиной Марии Ивановны, Второй Лермонтовский, два, тридцать девять.

— Сейчас найду и принесу, Надежда Семеновна!

Амбулаторная карта, как и ожидалось, требовала доработки. Надежда Семеновна нашла в органайзере мобильный телефон Назарова и позвонила ему.

— Алё!

Судя по сонному голосу Назаров был дома или где-нибудь еще, но только не на работе.

— Все пьянствуем? — не здороваясь, поинтересовалась Литвинова.

— Надежда Семеновна! — узнал ее Назаров. — Какими судьбами? С наступающим вас!

— Взаимно! А вы еще на свободе?

— Что такое?! — всполошился Назаров. — При чем тут моя свобода?

— При том, что у меня только что была дочь Чуйкиной с твоего бывшего участка. Помнишь такую?

— Помню…

— И не одна, а со следователем, — Назарова следовало хорошенько впечатлить, чтобы он немедленно приехал переписывать карту Чуйковой. — Ты у Чуйкиной своевременно не выявил диабет, она впала в кому и… ничего хорошего, если коротко.

— Старуха умерла? — дрожащим голосом спросил Назаров.

— Собирается, — ответила Литвинова. — Короче — одевайся и пулей ко мне. Перепишешь кое-что в ее карте и тогда, может быть, останешься на свободе.

— Лечу, Надежда Семеновна! — завопил Назаров. — Всего лишь час, и я у ваших ног.

«Судиться ты с нами будешь! — злорадно подумала Литвинова. — Судись, судись, все равно ничего не добьешься. Видали мы таких. Только зря на адвоката потратишься и кучу времени потеряешь».

Надежда Семеновна повидала на своем начальственном веку таких судов. Все они заканчивались ничем, если, конечно, заранее были приняты соответствующие меры. Профилактика, она, как ни крути, основа основ. Болезнь лучше и легче предупредить, чем лечить. Предусмотрительность — залог победы.

Надежда Семеновна позвонила главному врачу, который с утра собирался заехать с поздравлениями в окружное управление здравоохранения, и сообщила ему новость.

— Я уж этого Назарова! — пообещал Антон Владимирович. — Не доктор, а горе.

— У нас таких половина поликлиники, — заметила Надежда Семеновна. — Вы-то как там, к нам сегодня заглянете?

— Конечно, мне же еще коллектив поздравлять.

Поздравление коллектива традиционно проходило в конференц-зале, где на столе, за которым обычно сидела администрация, накрывался фуршет по типу сборной солянки — кто что принес. Администрация традиционно не жаловала крепкие спиртные напитки, поэтому они прятались по углам под креслами и извлекались оттуда по мере необходимости. Завхоз Мария Осиповна приносила большой пластиковый мешок для мусора и в начале каждого празднества объявляла:

— Пустые бутылочки прошу не растаскивать по кабинетам, все равно ведь по вам видно, что шампанским вы не обойдетесь, а складывать в мешок.

Это был праздничный подарок санитаркам Нине и Алле, убиравшимся на третьем и четвертом этажах.

— А вы, доктор, собираетесь на сабантуй? — в половине третьего спросила у Данилова Оксана.

— Нет, наверное, — ответил Данилов, — меня никто не удосужился предупредить заранее, и я ничего не принес.

— А что предупреждать? — удивилась Оксана. — Я думала — вы в курсе того, что люди на работе отмечают Новый год. А насчет «ничего не принес» все еще можно поправить. Магазин через дорогу и сто метров вперед.

«А что? — подумал Данилов. — Новичку нельзя отрываться от коллектива. Зазнайкой сочтут».

Он вышел в коридор, убедился в том, что там никого нет, и, вернувшись в кабинет, стал расстегивать халат.

— Оксана, прикройте меня, если что.

— Не волнуйтесь, — заверила Оксана. — Сама распишу процедуры, если кто-то припрется. Но это навряд ли. В ближайшие дни населению будет не до лечения. Вот начиная числа с четвертого — это да, толпой повалят. Но и то не к нам, а к участковым.

— Что лучше взять? — спросил Данилов.

— Портвейна и тортик. Это всегда в струю.

Данилов, давно уже не употреблявший алкоголя, вернулся с двумя тортами, двумя литровыми пакетами апельсинового сока и пачкой овсяного печенья.

— Куда-то пропало овсяное печенье с изюмом, — сказал он. — Пришлось перейти на обычное.

— Пойдет за милую душу, — одобрила Оксана. — У нас всегда так, с выпивкой перебор, а закуски не хватает. А вы, что, Владимир Александрович, совсем ничего не пьете? Даже шампусика.

— Даже шампусика, — подтвердил Данилов. — Хватит, я свою норму выпил.

— Вот ведь горе, — вздохнула Оксана. — Как только попадается непьющий и даже некурящий, положительный во всех смыслах мужчина, так он обязательно занят! А на свободных взглянуть тошно — сплошная пьянь.

— Хотите совет? — спросил Данилов и, после утвердительного кивка, продолжил: — Чем больше о чем-то думать, тем меньше шансов, что оно сбудется. Это как сон — пока думаешь, как бы заснуть, ни за что не заснешь. Как отвлекся — так и не заметил, как уснул. Задвиньте подальше этот ваш крик души насчет замужества и, я уверен, вы сразу же встретите подходящего во всех смыслах мужчину.

— А то я не задвигала, — Оксана вздохнула и махнула рукой. — Природа берет свое, на нее не задвинешь.

— Тогда меняйте место работы, — посоветовал Данилов. — В поликлинике подходящих вам мужчин редко встретишь. Идите хотя бы в какой-нибудь фитнес-клуб. Я одно время подрабатывал врачом в подобном заведении. Там контингент вполне для вас подходящий. Тем более у вас, кажется, корочки массажиста есть?

— Есть, — подтвердила Оксана. — И кое-какой опыт работы имеется.

— Так в чем же дело?

— Тяжела я на подъем, — призналась Оксана. — К новым людям с трудом привыкаю. А так ведь я еще и курсы парикмахеров окончила. Я тут полполиклиники стригу, учтите на будущее. Беру по-божески.

— Был у нас на подстанции доктор с очень подходящей врачу фамилией Могила… — вспомнил Данилов.

— Хороша фамилия.

— Однажды к нему на вызове пристали с вопросом: «чем вас отблагодарить?». Он и сказал — отблагодарите по-божески, если есть такое желание. Рассчитывал, конечно, на денежку или на бутылку приличного конька, раз уж сами набиваются. А в ответ услышал: «Хорошо, доктор. Будем за вас молиться».

— Нет, мне лучше деньгами, — рассмеялась Оксана. — Вам как непосредственному начальнику скидка пятьдесят процентов.

— Я учту, — пообещал Данилов.

В четыре часа дня все сотрудники, кроме двух, оставшихся на приеме участковых врачей и их медсестер, а также Надежды Борисовны из регистратуры, собрались в зале. Расставили на столе и по углам принесенные припасы и чинно расселись в ожидании главного врача.

Антон Владимирович был по-военному краток.

— С наступающим Новым годом вас, дорогие коллеги! — сказал он. — Каждый год мы надеемся на то, что все плохое останется позади, а впереди будет только хорошее. Желаю всем нам, чтобы эта надежда наконец-то сбылась. И пусть следующий год будет для нас спокойным и благоприятным. Не знаю, как вы, друзья, а я уже просто… задолбался жить в эпоху перемен!

Все дружно рассмеялись.

— Хочется спокойно жить и работать! Хочется счастья! С наступающим!

Под бурные аплодисменты, которым позавидовал бы и сам Леонид Ильич Брежнев, а уж он-то понимал толк в аплодисментах, Антон Владимирович ушел в свой кабинет переодеваться. Дома его сегодня ждали к девяти часам, а в пять у него была назначена весьма многообещающая встреча с тридцатипятилетней (если не врет) вдовой, выступавшей под ником Черная Лилия. Ее так и звали — Лилия. Опять же — если не соврала. С фотографии, присланной по электронной почте, на Антона Владимировича смотрела привлекательная брюнетка с манящим взглядом огромных карих глаз и великолепными формами. Лилия сфотографировалась на фоне памятника Первостроителям Зеленограда. Сам памятник был типичным примером архитектурной безвкусицы, но зато недвусмысленно подтверждал относительную свежесть фотографии, поскольку был установлен недавно.

Антона Владимировича буквально достали особы (или, может быть — особи), привлекавшие мужчин фотографиями двадцатилетней давности.

В своей анкете Лилия сообщала, что ищет не спутника жизни и не спонсора, а чуткого и понимающего друга для редких, но запоминающихся встреч. Не женщина, а мечта! Мечта женатого мужчины. Чутким и понимающим другом симпатичной женщине готов стать каждый. Чуткость — это не спонсорство, она никаких трат не требует, а вознаграждается порой очень хорошо. Антон Владимирович отправился на встречу, полный самых радужных надежд…

Вскоре после ухода главного врача вечеринку покинули и остальные представители администрации. Тогда и началось самое веселье, с каждой минутой все больше и больше принимавшее характер разнузданного — народ накачивался алкоголем со страшной силой.

— У нас всегда так, — сказал Рябчиков.

Данилов волей-неволей прибился к малолюдной непьющей компании, состоявшей из Рябчикова, Козоровицкой, невропатолога Гаспаровой и окулиста Юнусовой. С одноразовыми тарелками (одноразовую посуду на все праздники обеспечивал хирург Башкирцев, жена которого работала в компании, эту самую посуду выпускавшей) они уселись в дальнем от орущего проигрывателя углу и вели светскую беседу.

С подачи невропатолога, заговорившей о сериале «Доктор Хаус», беседа съехала на вечную тему — разницу между отечественной и зарубежной медициной.

— Вы заметили, что там нет врачей, которые плохо разбираются в пограничных областях? — спросила невропатолог.

— Кино есть кино, Аида Ашотовна, — улыбнулась Козоровицкая. — «Доктор Хаус» — это сериал о гении и кандидатах в гении, которые работают у него под началом.

— Но они подаются не как гении, а как обычные врачи, умеющие делать спинальную пункцию, проводить эндоскопию, разбирающиеся как в болезнях крови, так и в эндокринологии, и в токсикологии.

— Если они не будут во всем этом разбираться, то не будет и сериала, — сказал Рябчиков. — Хотя в целом вы правы, требования к врачам там и здесь разнятся очень сильно. Это можно понять хотя бы при сравнении зарубежных руководств по специальности с отечественными. Там, кстати, и рентгенологов как таковых уже не осталось. Снимки делают техники, даже не медики, а оценивают их врачи, заказавшие снимок. Заключения рентгенологов там не нужны, так же, как и не нужны врачи, расшифровывающие кардиограммы. Если для снимка или скопии надо ввести контрастное вещество — это делает кто-то из лечащих врачей. Рентгенологи в странах капитализма давно стали радиологами.

— Там и подход к больному другой, — подала голос окулист. — Если вы обратите внимание, то ни в одном американском медицинском сериале не собирают анамнез так, как это принято делать у нас.

— Ой и не говорите, — поддержала Гаспарова. — Как вспомнишь в институте: «анамнез, анамнез, прежде всего анамнез», аж тошнит! У каждого больного описываешь подробный анамнезис витэ (аnаmnеsis vitае — анамнез, или история жизни больного), затем идет анамнезис морби (аnаmnеsis mоrbi — история болезни)… Напишешь меньше, чем на два листа, — профессор демонстративно разорвет их и вернет историю со словами: «учитесь слушать больных». А что там слушать? Нет, конечно, в диагностически сложном случае надо выпытывать у больного все подробности, чтобы, оттолкнувшись от них, поставить верный диагноз. Но когда перед тобой хроник с установленным в клинике диагнозом и совершенно ясным течением заболевания, нужен ли тут подробнейший анамнез?

— Разумеется — не нужен, — поддержал Данилов. — Все должно быть по уму. Насколько я понимаю — собирать подробнейший анамнез у нас принято от бедности. Чтобы после расспроса пациента обследовать его не полностью, а избирательно, в одном, наиболее предпочтительном направлении. В тех же Штатах пациенты обследуются куда шире. По тем сериям «Доктора Хауса», которые я видел, можно составить представление об их общем методе. Выявлен симптом, берем все заболевания, при которых он встречается, и начинаем проводить дифференциальный диагноз, обследуя пациента по каждому направлению. Этот метод более результативен, но и более дорог.

— «Помочь ничем не можем, так хоть поговорим», любил повторять один наш профессор, — сказал Рябчиков.

— Слово лечит, — добавил Данилов. — Особенно — если сказано от всего сердца.

— За словами, сказанными от всего сердца, сразу же следуют жалобы, — сказала Козоровицкая. — Чемпион нашей поликлиники — Сабуров, на втором месте — Башкирцев, а на третьем — наша пострадавшая Виктория Анатольевна.

— Букина?! — удивилась Гаспарова, обводя глазами зал. — А чем она пострадавшая? Слушай, а вправду — ее тут нет. Что случилось?

— Я думала, вы знаете, — Козоровицкая округлила глаза и сообщила: — Ее сегодня с вызова госпитализировали! По «скорой»! С сотрясением головного мозга!

— Бедная Вика! — всплеснула руками Гаспарова. — Куда только мэрия смотрит? На улицах худо-бедно лед чистят, а во дворах — как придется!

Данилову невропатолог Гаспарова напоминала наседку — невысокая, полная, подвижная и все время чем-то озабоченная. Полной ее противоположностью была окулист Мария Сергеевна — высокая, худая, спокойная до полной непробиваемости. Правда, пациентам удавалось и ее вывести из себя. Но нечасто — раза два в неделю, не больше.

— Там не лед виноват, Аида Ашотовна, а какой-то придурок, — продолжила рассказ Козоровицкая. — Пьяный в дребадан вызвал, чтобы получить больничный, а когда Букина ему отказала, набросился на нее с кулаками.

— Ой!

— Хорошо хоть ей удалось вырваться и выбежать на лестничную площадку. Так он и там ее бил, пока соседи не вмешались. Хотел с лестницы спустить.

— Вот сволочь! — высказала общее мнение Гаспарова. — Сажать таких надо!

— Надо, обязательно, — согласилась Козоровицкая. — В милицию его, во всяком случае, забрали, посмотрим, чем закончится. А Букину увезли в сто пятнадцатую больницу. Она звонила из приемного, мобильник у нее разбился. Хочет домой, кому охота Новый год в больнице встречать. Говорит, что уже ничего себя чувствует, как она выражается: «проблевалась и оклемалась». Невропатолог смотрел, травматолог смотрел, ждет, когда поведут на рентгенснимок черепа.

— Слава богу, что ничего серьезнее не случилось! — Гаспарова перекрестилась, Козоровицкая последовала ее примеру. — Я вообще удивляюсь — почему врачам не дают средства самообороны. Хотя бы травматические пистолеты.

— Ими надо уметь пользоваться, — сказал Данилов. — Даже баллончик со слезоточивым газом требует навыков, а уж травматические пистолеты…

— Да, Аида Ашотовна, — поддержала окулист. — Представьте себя с кобурой под мышкой. И на раз-два вам надо вытащить пистолет, прицелиться и выстрелить.

— Боже упаси! — отмахнулась Гаспарова. — Я хоть по квартирам не хожу. У нас все надомные выезды Маняка делает. Ему доплачивают, он рад, а я еще больше рада. Тут на приеме сидишь — и то людей боишься.

— Да, к вам самые нервные и идут, — посочувствовал Рябчиков. — Впрочем, все они психи.

— А я думаю, что если считаешь всех пациентов психами, то в медицине делать нечего, — сказала Козоровицкая.

— Юлия Павловна! — невропатолог чуть не подавилась только что откушенным куском торта. — Уж вам ли не знать, что представляет собой наше население. Они же все чуть что — сразу к вам бегут, правды искать! Здоровые на голову по поликлиникам не ходят, им работать надо. Так, раз в год придут за справкой или больничный по радикулиту откроют. А девяносто процентов ходят сюда, как в клуб. Выговориться, поскандалить, таблетками затариться. У моей подруги недавно свекровь умерла, инвалид второй группы. Так после нее огромная тумбочка лекарств осталась. Четыре здоровых ящика, набитые битком — капотен-мапотен, пирацетам-мирацетам… Короче говоря, подруга все это наследство собрала и к своей знакомой аптекарше подкатилась. Не выкидывать же. Та, конечно, взяла за треть цены, но восемь тысяч с чем-то подруге заплатила. Как раз пригодилось на поминки. А в коридорах только и скулят — врачи жадные, мало выписывают, мы таблеточки пополам делим, чтобы до новой выписки дотянуть… Можно подумать, что мы это от жадности. Я один раз бабульке, которая на дачу уезжала, выписала таблеток на полтора месяца, вошла, называется, в положение, так меня Пахомцева потом месяц мурыжила…

— Она умеет! — вставила окулист.

— «Как вы могли? Это же перерасход! А если она умрет за это время?». Я не выдержала и спросила: «А если я сейчас тут умру, Татьяна Алексеевна, тогда что? Вам не стыдно будет, что из-за трех копеечных рецептов вы мне уже который день мозг сверлите?» А ей хоть бы что! «У меня работа такая!» — вот ее ответ. Работу, между прочим, каждый сам себе выбирает и каждый сам для себя решает, останется он на этой работе человеком или собакой станет. Юлия Павловна, ничего, что я при вас, секретаре главного врача, критикую его заместителя.

— Критикуйте на здоровье, — улыбнулась Юлия Павловна. — Во-первых, я не наушничаю, здесь и без меня есть кому это делать. Во-вторых, светлая личность Татьяны Алексеевны даже у Антона Владимировича вызывает подобные эмоции, и это ни для кого не секрет. В-третьих, мы же уже не на работе, не так ли? Давайте поговорим о чем-нибудь праздничном! Например, о том, как кто планирует провести новогодние каникулы…

— Мой школьный товарищ зовет меня в Карелию, — сказал Рябчиков. — Лесной пансионат, зимняя сказка, настоящее Берендеево царство. А воздух какой… И пансионат не совковый, а новострой, со всеми полагающимися современными прибамбасами. Только вот он с женой едет, а мне одному как-то не в кайф. Вот если бы было с кем, то я бы поехал.

Увы, его прозрачнейший намек, да еще подкрепленный пламенным взором, пропал втуне — Козоровицкая и бровью не повела.

— Я дома буду сидеть, — усмехнулась Гаспарова. — Для меня это не каникулы, а каторга. Гостей встреть, гостей накорми, гостей проводи. И все я одна, у меня ни дочерей нет, ни невесток — только два сына-оболтуса. Слава богу, хоть за продуктами их с собой брать можно, чтобы сумки самой не таскать.

— А я на дачу уеду, с мужем, — сказала окулист Юнусова. — Отдохнем денька три от цивилизации, в баньку сходим, может быть, рискну в прорубь нырнуть.

— А я еще ничего так и не решила, — сказала Козоровицкая, старательно избегая взгляда Рябчикова, чтобы он не принял ее слова за намек на согласие. — Первого проснусь и решу. Спонтанно. А вы, Владимир Александрович, чего молчите? Или у вас жутко секретные планы на отдых?

— У меня, как и у вас, Юлия Павловна, нет никаких планов, — ответил Данилов. — Для меня понятия отдых и планы несовместимы.

Он на самом деле не знал, как именно проведет «каникулы». Знал только, что проведет их хорошо. Вместе с семьей.

Полностью дошедшая до кондиции основная масса сотрудников нестройно запела:

«Хэппи нью еа Хэппи нью еа Мэй уи ол хэв э вижн нау энд дэн Оф э уоrлд уэйr эвери нейбор из э фрэнд…»

— Какой прогресс! — восхитился Рябчиков. — В поликлинике на окраине Москвы сотрудники поют на английском!

— Нам пора, — Козоровицкая встала и одернула халат. — Скоро начнется оргия.

Глава восьмая. Эпидемия.

— Владимир Александрович, вас ждет Надежда Семеновна! — сказала Лиза, стоило Данилову появиться в кабинете.

— Что, прямо так вот сразу? — удивился Данилов и пошутил: — Я в этом году еще ни дня не работал и, кажется, провиниться не успел.

— Не волнуйтесь, — Лиза приняла его слова всерьез. — Дело не в вас, а в эпидемии, которую объявили с сегодняшнего дня. Когда только успели?

— И что теперь?

— Участковые терапевты формально работают каждый день на час меньше, хотя это ни у кого не получится, но выходят в полном составе по субботам. А некоторые врачи-специалисты, такие как вы и ревматолог Воронова, отправляются на участок. На все время эпидемии. Приема у вас не будет, только вызовы.

— И все субботы тоже?

— Нет, у вас будет только одна рабочая суббота в месяц. Можете считать, что вам повезло, если по двадцать вызовов в день с трех участков можно считать везением.

— Переживем! — бодро сказал Данилов. — Как отдохнула-то?

— Прекрасно, — не слишком-то радостно ответила Лиза.

Данилов переоделся, переобулся и пошел к Литвиновой за инструкциями.

— Вы, Владимир Александрович, в терапии, конечно, разбираетесь?

— Вроде как да, — Данилов пожал плечами. — Как-никак на «скорой» работал.

— Вот и я так же думаю. Возьмите у Юлии Павловны свою личную печать, инструкцию по выписке больничных листов, инструкцию по выписке льготных рецептов и правила поведения при экстренных ситуациях на вызовах. Порядок экстренной госпитализации из дома вам известен?

— Конечно. Выписать направление и получить наряд на «ноль-три».

— Ну да, вы же со «скорой». Тогда, значит, к Юлии Павловне за печатью и инструкциями, а потом к Ирине Станиславовне. Она введет вас в курс дела. На время эпидемии вы прикрепляетесь к первому отделению. Настроение боевое?

— Рабочее, Надежда Семеновна.

— Вот и хорошо. Идите. Удачи вам.

— Спасибо.

Козоровицкая уже подготовила для Данилова отдельную папку с копиями инструкций.

— Распишитесь в журналах, где галочка, что вы ознакомились, чтобы потом не подниматься…

Данилов расписался.

— Получите печать, — Юлия Павловна вручила Данилову печать в плоском завинчивающемся металлическом футляре. — Штемпельную подушку вам лучше купить за свой счет. В поликлинике выдают кусок губки и флакон самой паршивой штемпельной краски. На вызовах — крайне неудобно, перепачкаете все, что только можно.

— Подушка не проблема, — заверил Данилов.

За печать пришлось расписаться аж в двух местах.

— Приказ на вас уже подписан, вы выходите на участок с завтрашнего дня. Сегодня входите в курс дела, запасайтесь всем необходимым, знакомьтесь с нюансами участковой службы. Отдохнули хорошо?

— Да, очень качественно. Хоть на лыжах от души накатался. А вы?

— Так себе, — поморщилась Козоровицкая. — Всегда хочется как лучше, а получается как всегда…

Заведующая первым отделением встретила Данилова радостно:

— Заходите, Владимир Александрович! Садитесь поудобнее и начнем. Вот вам бумага, может, что записать пожелаете.

Данилов сел за свободный стол, за которым обычно сидела старшая медсестра отделения, и приготовился слушать.

— Больничные листы получите в «Больничных листах». Берите не по двадцать, а по сорок, чтобы на день точно хватило…

«Ух ты!» — подумал Данилов, прикинув ожидаемую нагрузочку.

— Инструкцию по выписке прочитали?

— Еще нет.

— Я скажу вам то, чего там нет. Во-первых, выдавайте больничные по порядку, по возрастанию номеров, так как они идут в подшивке. Один сверху, второй снизу — не проходит. Навлечете на себя заведомые подозрения в том, что выдали больничный задним числом и напускаете туману. Мысль ясна?

— Ясна.

— Одну подшивку закончили, перешли к другой. Корешки сдаете в «Больничные листы» и сами расписываете в журнале кому и когда их выдали. Не сделаете этого, новой подшивки не получите. Вот… Выдавайте всем сразу на пять дней, на три дня мы в эпидемию стараемся не выдавать, чтобы не увеличивать и без того растущую нагрузку. Торговать больничными не советую — нынче это очень опасно. Не начало и середина девяностых, когда доктора разве что прейскурантов на дверях не вывешивали. По больничным все. Остальное прочтете в инструкции. Да, не забывайте давать каждому направления на общий анализ крови и общий анализ мочи, а при необходимости, и на флюорографию. Бланки получите у старшей сестры, Ларисы Николаевны, вместе с рецептами, льготными и обычными. И запаситесь направлениями. Пропечатайте их заранее, вообще все лучше заранее пропечатать, чтобы быстрее работалось. Я не быстро говорю?

— Нет.

— Льготные рецепты выписывайте согласно перечню, который вам даст Лариса Николаевна. Выписывайте не больше, чем на три недели. Три-четыре рецепта на больного, не больше. Контроль у нас очень строгий. Номера рецептов и что именно по ним выписано, непременно записывайте в карту. Кроме того, у нас в поликлинике каждым врачом ведется такая форма, как «журнал учета льготных рецептурных бланков». Кому, когда, что именно… Лариса Николаевна даст вам журнал. Дневники я советую писать прямо на вызовах, не откладывая на потом, — в конце дня в голове будет каша. Каждое утро вы приходите в поликлинику к девяти часам, расклеиваете записи по картам, отчитываетесь в использованных больничных, восполняете бланки… Если выписываете больничный или льготный рецепт, то карту подаете мне на проверку. Перед выпиской льготных рецептов непременно проверяйте документ, дающий право на льготу. На слово не верьте. У нас любят новым врачам лапшу на уши вешать…

Инструктаж затянулся на час.

— Одежда и обувь должны быть удобными. На вызове обязательно раздеваться, но никогда не разуваться. Это утомительно и опасно — можно ногу поранить или грибок подцепить. Лариса Николаевна даст вам одноразовые бахилы, на каждом вызове их, разумеется, использовать не надо, не тем количеством мы располагаем, но в случае, когда больной или родственники начинают вопить насчет ковров или если в квартире есть маленькие дети — то надевайте. Что касается мытья рук, то скажу сразу — если делая двадцать — двадцать пять вызовов в день, вы на каждом вызове помоете руки, то ваши руки не спасет никакой крем. Смотрите по ситуации. У нас вообще работа такая, что нужно смотреть по ситуации.

Из кабинета Воскресенской Данилов позвонил к себе в кабинет и услышал от Лизы:

— Всем уже объявлено, что вы на участке. Так что мы делаем то, что уже было назначено, а если возникает какой-то экстренный случай, то обращаемся к Пахомцевой. Теперь она за вас, Владимир Александрович.

— Прекрасно, — Данилов отправился к старшей сестре.

— Я прослежу, чтобы вам давали вызовы по совести, — пообещала Лариса Николаевна.

При этом она буквально поедала его глазами, демонстрируя столь выраженный женский интерес, что привыкший ко всему Данилов почувствовал некоторое смущение.

— «По совести» — это как?

— Не больше, чем с двух участков в день, чтобы вам не бегать по всему району, и поровну с остальными врачами, то есть не поровну, а вдвое больше, вы ведь на приеме не сидите.

Лариса Николаевна доверительно склонилась к Данилову, предоставляя ему великолепную возможность заглянуть в вырез ее халата. Данилов демонстративно отвел глаза в сторону.

— Сегодня уже все, словно с цепи сорвались, вызов за вызовом, вызов за вызовом. А все телевидение виновато. Постоянно твердят: «Не выходите из дома, не разносите заразу, вызывайте на дом…».

— А каков порядок получения вызовов?

— Утром, как закончите с бумажками, зайдете в «вызов на дом» и получите первую часть. Как сделаете — с последнего вызова звоните и получайте новые. В три часа — последний звонок. Остальное уже пойдет на дежурную службу. Посмотрите вечерком карту района, а лучше купите себе атлас с номерами домов. Тонометр с фонендоскопом у вас есть?

— Да, фонендоскоп свой, а тонометр Баринова выдала, как только приступил к работе.

— Хорошо, тогда вот, получайте все остальное…

Потом Данилов спустился на первый этаж за больничными листами, заодно пропечатал все свои рецепты и направления на госпитализацию. Ставить личную печать было немного непривычно. Оставшееся время посвятил изучению инструкций и перечня лекарств, которые можно было выписывать льготникам. Перечень захватил с собой, чтобы продолжить изучение дома. Ушел с работы с головной болью, но в целом — подготовленным для работы на участке. Очень интересно было сравнить «скоропомощные» впечатления с «участковыми». Интуиция подсказывала, что, несмотря на отсутствие ночной работы, работать на участке будет тяжело.

«Зато для здоровья полезно — весь день в движении, — подумал Данилов. — И временем в каких-то пределах можно распоряжаться по своему усмотрению».

Работа на участке началась с приятного события — подачи заявления в ЗАГС. Данилов трезво рассудил, что в первый день, пока еще не за что отчитываться и нечего расклеивать по амбулаторным картам, можно явиться в поликлинику и попозже. Елена тоже могла позволить себе опоздать на работу.

— Надо сделать это, пока я еще работаю на старом месте, — сказала она, в ответ на даниловское: «А пошли завтра в ЗАГС?» — Потом времени не будет.

В подаче заявления не было ничего торжественного — обычная бюрократическая процедура, связанная с заполнением анкет, но тем не менее настроение у Данилова было приподнятым.

Оно оставалось таким до первого вызова — Белополянская, дом три, корпус два, квартира семь, первый подъезд, второй этаж. Повод — женщина, девятнадцати лет, боль в горле, температура.

На первый взгляд — ничего особенного. Обычное московское интеллигентное семейство из небогатых. Обилие книжных полок, мебель середины восьмидесятых, тяжеловесная хрустальная люстра. Из современного — компьютер с жидкокристаллическим монитором.

Пациентка томно лежала на диване, укрытая всеми имевшимися в доме одеялами. Данилову стало ее жаль — перегрев и здоровые организмы переносят плохо, а уж про больные и говорить нечего.

— Она со вчерашнего дня на строжайшем постельном режиме! — докладывал отец, провожая Данилова в ванную — мыть руки. — Мы так боимся осложнений.

— Не паникуйте преждевременно, — ободрил его Данилов.

На первый взгляд заботливый папаша производил хорошее впечатление. Интеллигентного вида, обходительный и полотенце доктору подал чистое, а не «вот то, что слева висит, им почти не пользовались».

Дочь, изнемогавшая под грудой одеял, покорно показала Данилову горло, дала себя выслушать и осмотреть, но при этом не проронила ни слова — на все вопросы отвечал отец. В этом не было ничего неестественного — когда в горле дерет, словно наждаком, разговаривать не очень-то хочется.

— Вам больничный или справку? — спросил Данилов по завершении осмотра.

— Справку, доктор, — засуетился отец. — Машенька учится в училище имени Гнесиных. Вы, доктор, знаете, что такое училище имени Гнесиных?

— Имею представление, — сухо ответил Данилов, которого немного покоробил вопрос.

Он даже знал, что Гнесинка находится на Поварской улице, примерно посередине между стациями метро «Арбатская» и «Баррикадная».

— Машенька — будущий золотой голос России, — заявил папа.

Будущий золотой голос России простонал что-то невнятное.

— Она интересуется прогнозом, — «перевел» отец. — Я тоже им интересуюсь.

— Прогноз как прогноз, — ответил Данилов. — Фолликулярная ангина лечится не менее десяти дней. Постельный режим, антибиотики, полоскания, обильное питье как домашнее средство детоксикации. Я вам сейчас выпишу рецепты и напишу режим лечения.

— Спасибо, доктор, но… — отец больной замялся, словно подыскивая нужные слова.

— Я вас внимательно слушаю, — подбодрил его Данилов.

— …Достаточно ли у вас квалификации для того, чтобы лечить данное заболевание у вокалистки?! — собравшись с духом, выпалил отец.

— Думаю, что достаточно, — ответил Данилов. — Но это не мешает вам проконсультироваться у любого другого врача. Через недельку можно будет посетить отоларинголога в поликлинике…

— Но это только через неделю, доктор, а что нам делать сейчас?

— Я вам все расскажу. Только вот выпишу рецепты.

— Доктор, извините мне мою настойчивость, но вы уверены, что назначите правильное, адекватное лечение?

— Уверен, — ответил Данилов, заполняя графы в первом рецепте. — Дайте мне паспорт и полис, пожалуйста.

— Вот, прошу вас. А вы, доктор, проходили какую-то специализацию по голосовым связкам? — не унимался заботливый папаша.

— Нет, не проходил.

«Спокойно, Вольдемар, — сказал себе Данилов. — Будь у тебя дочь певицей, да еще и кандидаткой в золотые голоса России, ты бы точно так же изводил докторов. Все нормально».

Нормально-то, нормально, но виски и затылок понемногу наливались тяжестью.

— Но вы считаете себя достаточно подготовленным и компетентным?

— Да, конечно.

— А у вас есть категория? Ну, хотя бы первая?

— В настоящее время нет. И кандидатской степени у меня нет.

— Со степенью никто по участку бегать не будет, — заявил отец будущего золотого голоса. — Но вы уверены, что назначили правильное лечение?

— Уверен, уверен. Если можно, я просил бы не отвлекать меня от выписки рецептов.

— Да-да, конечно. Машенька, принести тебе чаю?

Машенька кивнула, и отец ушел на кухню, дав Данилову возможность спокойно закончить с писаниной.

— Вот рекомендации, я расписал их по дням, — сказал Данилов, когда отец вернулся. — Вот рецепты…

— А вы, простите, давно работаете врачом? — спросил отец.

«Твою мать! — выругался про себя Данилов. — Что мне теперь, диплом с трудовой книжкой с собой носить?».

Даже в первый год работы на «скорой помощи» никто не приставал к нему с подобными расспросами. Или на участке так положено?

— Если у вас вызывает сомнения моя компетенция, то вы вправе пригласить другого врача, — терпеливо ответил Данилов. — Если вам кажется, что перед вами самозванец, то позвоните в поликлинику и поинтересуйтесь — действительно ли врач Данилов Владимир Александрович там работает…

— Нет, нет, ну что вы?! — замахал руками отец. — Это я просто спросил.

Зачитав вслух свои рекомендации, Данилов поинтересовался, все ли понятно.

— Все-все! — заверил отец.

— Тогда всего хорошего. Справка пока на пять дней. Завтра к вам зайдет кто-либо из врачей, посмотреть, как дела. Не исключено, что это буду я.

Ангину положено наблюдать на дому в течение трех дней с момента обращения, чтобы не пропустить осложнений. Вызов врач записывает себе сам, и такой вызов называется «активным».

В прихожей Данилову задали очередной нескромный вопрос:

— А вы, простите мое любопытство, какой вуз заканчивали?

— Разве это имеет значение? — поинтересовался Данилов.

— Конечно, имеет, — подтвердил Машенькин отец. — Но вы, если честно, на московского врача не похожи…

— Совершенно верно, — кивнул Данилов. — Я учился в Средней Азии, в городе Учкудуке. Про него еще песня такая была…

— «Учкудук — три колодца».

— Верно, три колодца и один медицинский институт.

— Так вы же там небось ни одной ангины не видели за все время учебы! Там же зимы нет!

— Совершенно верно — ангинами там не болеют. Все больше дизентерией да сальмонеллезом. Всего доброго!

Не дожидаясь ответа, Данилов вышел на лестничную площадку. Его терпение почти иссякло и на следующий вопрос, касающийся профессиональной компетенции, он мог дать нецензурный ответ. Честно говоря, Данилову не хотелось начинать работу на участке со скандала.

— В жизни попадаются совершенно уникальные человеческие экземпляры, — пожаловался Данилов кошке, сидевшей на перилах.

Кошка ничего не ответила. Не наши, мол, кошачьи, это проблемы. Разбирайтесь сами.

Следующий вызов был в доме напротив, тоже на втором этаже. Женщина, двадцать пять лет, температура, кашель.

— У вас двусторонняя пневмония, — сказал Данилов, выслушав влажные хрипы в нижних долях обоих легких.

— Я и чувствую, что дышать тяжело, — призналась пациентка. — Надеялась на ногах переболеть, но вот как оно вышло…

От госпитализации она отказалась наотрез. Данилов оформил письменный отказ и пометил себе, что здесь тоже следует записать «актив» на завтра.

— Сейчас позвоню мужу, он купит лекарства, а уколы мне будет делать соседка.

— Если состояние будет ухудшаться — вызывайте «скорую» и поезжайте в больницу.

— Хорошо, доктор, так и сделаю.

На прощанье пациентка попыталась засунуть в карман даниловской куртки тысячерублевую купюру, но Данилов мягко отвел ее руку в сторону и посоветовал:

— Лишние деньги лучше потратить на мед и лимоны. Малиновое варенье тоже пригодится.

Пациентка сделала вывод, что доктор недоволен суммой, и достала из кармана махрового халата еще одну тысячерублевку.

Данилов покачал головой.

— Тогда, может, хотя бы кофе выпьете? — предложила сознательная девушка.

— Спасибо, в другой раз, — ответил Данилов и ушел на следующий вызов к женщине семидесяти трех лет с ухудшением общего самочувствия.

Сверившись с атласом, Данилов решил, что ближе будет пройти дворами, но на полпути уперся в сплошную сетчатую ограду, на карте, разумеется, не обозначенную. Пришлось топать по улице, в обход. Оно бы и ничего, только вот погода испортилась — повалил мелкий, колючий снежок.

«На машине, конечно, мотаться по городу сподручнее, — заключил Данилов и, верный привычке рассматривать любое явление всесторонне, добавил: — Зато на участке в пробках стоять не приходится».

Женщина семидесяти трех лет сначала долго не пускала Данилова в квартиру, а потом столь же долго искала удостоверение инвалида второй группы. Во время осмотра дважды высказывала недовольство тем, что к ней пришел «кто-то с улицы», а не «своя» участковый терапевт Малярчук.

— Анна Дмитриевна, она все мои болячки наизусть знает, а вам всего сразу и не расскажешь.

— Так вы же вызвали только для того, чтобы выписать циннаризин и эналаприл! — не выдержал Данилов. — Какая разница — кто вам их выпишет, я или она?

— Так-то оно так, но если по правде, то совсем не эдак, — поджала губы старуха.

«Хорошее выражение, надо будет запомнить», — подумал Данилов.

На следующем вызове даже раздеваться не пришлось.

— Вот, я молилась, чтобы мужчина пришел, и бог меня услышал! — обрадовалась неопрятная девица в тесном и коротком халате, открыв Данилову дверь.

Лицо у девицы было припухшим, а еще от нее крепко пахло спиртным.

— Какая разница? — Данилов вошел в прихожую и расстегнул молнию на куртке.

— Денег у меня нет, — девица развела руками, — но за больничный готова отработать натурой без всякой халтуры.

Она потянула за свободный конец пояса, которым был подвязан халат.

— Всего хорошего, — Данилов повернул вертушку замка и распахнул дверь, намереваясь уйти.

— Доктор, а ведь я куда захочешь согласная! — девица попыталась схватить Данилова за руку, но он увернулся и, не отвечая на соблазнительное предложение, вышел на лестничную площадку.

— Одни импотенты кругом!

Дверь с оглушительным шумом захлопнулась. Данилов представил себе, какого удовольствия он лишился, и рассмеялся. Да, что-что, а скучать на участке не приходится.

На следующем вызове Данилова попытались втянуть в дискуссию о преимуществе пояса из собачьей шерсти и барсучьего жира перед антибиотиками.

— Я в этом вопросе некомпетентен, — честно признался Данилов. — Решайте сами. Рецепты и схему лечения я вам оставил.

Звонок в поликлинику принес богатый урожай — еще семь вызовов. Народ успел окончательно проснуться и требовал внимания.

На следующем вызове Данилова ждал симулянт — студент академии управления.

— У меня с утра насморк, слабость, потливость и голова кружится. Температуру сбил аспирином, была за тридцать восемь…

Из носа у парня действительно подтекало, и довольно сильно.

Данилов внимательно осмотрел его, не забыв ни про лимфоузлы, ни про горло, и, невзначай так, спросил:

— Клей-то еще остался?

— Больше половины… — машинально ответил симулянт и осекся, поняв, что его раскололи, как ребенка. — У меня пересдача, доктор, а я не усел подготовиться…

— Давайте паспорт и полис, — вздохнул Данилов, садясь за стол. — Выпишу вам справку на три дня.

— Спасибо! — оживился студент. — А… сколько я вам буду должен?

— Стакан крепкого чая без сахара, — назвал цену Данилов. — Только чай, без всяких там сладостей, но быстро, пожалуйста.

— Одну минуту!

На чай студент не поскупился — заварил не из пакетика, а листовой, душистый. Сплошное удовольствие, а не чай.

— Скажите, пожалуйста, а как вы догадались, что я… использовал клей? — спросил студент, осмелев при виде благодушного выражения на лице Данилова.

— Очень просто, — Данилов не стал скрытничать. — Предъявляешь впечатляющий насморк, а крылья носа не красные. Подозрительно. Надо было их платочком натереть.

— Учту на будущее, — улыбнулся студент.

— Потом — говоришь, что сбил температуру, а майка и постель у тебя совершенно сухие. Невозможно поверить в то, что прямо перед моим приходом ты затеял смену постельного и нательного белья. Больным обычно не до этого. Ну майку уж ладно, а постель слегка водичкой спрыснуть не мешало бы. Ну и табаком обычно в подобной ситуации от больных не пахнет. Не до курения им как-то.

— Ясно.

— А что у вас за тумбочка? — прищурился Данилов, делая очередной глоток. — Где таблетки, где недопитый стакан с чаем? Где градусник, в конце концов? Обстановку надо продумывать тщательно, до мельчайших деталей. Тогда и результат будет! Сразу госпитализировать вас захочется, поскольку не возникнет никаких сомнений в тяжести вашего заболевания. И забудьте вы это неверное мнение насчет того, что сам факт вызова врача на дом уже автоматом свидетельствует о вашей болезни.

Парень внимательно слушал, разве что не конспектировал.

Дальше косяком потянулись ветераны и инвалиды с выпиской рецептов. Большинство из них были людьми сознательными. Зайдет врач в комнату, а ему на столе уже приготовили удостоверение, медицинский полис и списочек лекарств. На одном из вызовов Данилова угостили вкусными пирожками с мясом и с капустой, что, в сочетании с уже выпитым чаем, сошло за сносный обед.

За делами время пролетело незаметно. В половине четвертого Данилов получил последние на сегодня вызовы. Всего на сегодня получилось двадцать три вызова. Если откинуть особу, предлагавшую заплатить за больничный натурой, которую и за вызов считать нельзя, то получалось двадцать два. Неплохо для первого раза. Настоящее боевое крещение, особенно если учесть, что бегать приходилось по двум участкам.

Когда не обслуженными оставались всего два вызова, Данилов совершил неблагоразумный поступок. Позвонил Елене, сообщил, что через полтора, ну, максимум, два часа собирается быть дома и сразу же начнет готовить праздничный ужин — надо же отметить подачу заявления.

Ага, разбежался, наивный. Недаром же умные люди утверждают, что загад не бывает богат.

На предпоследнем вызове дали ошибочный адрес. Пришлось перезванивать в поликлинику и бежать в соседний корпус. Но это еще полбеды — у мужчины семидесяти лет были налицо все признаки нарушения мозгового кровообращения, и Данилову пришлось вызывать «скорую».

— Да он у нас всегда какой-то пришибленный! — повторяла соседка по коммунальной квартиры. — Зачем ему в больницу?

— Надо! — отвечал Данилов.

Бросить не вполне вменяемого деда на попечение придурковатой соседки Данилов не мог. Пришлось дожидаться «скорую», хорошо хоть та приехала быстро. На пятнадцатиминутную задержку с учетом вечернего «пробочного» времени и роста вызовов, вызванного эпидемией, можно было не обращать внимания. Однако, если считать в целом, вышел Данилов с вызова через час десять минут после того, как вошел.

На последнем вызове Данилова ждала, если верить поводу, женщина тридцати двух лет с повышенной температурой. Данилов поглядел на часы и решил, что если не будет тормозить, то опоздает домой не так уж и сильно.

Все было бы так, как он рассчитывал, если бы у пациентки при осмотре не выявился бы менингеальный синдром. Классический, как по учебнику, полный набор полагающихся симптомов — выраженная головная боль, рвота, никак не связанная с приемом пищи, сопротивление шейных мышц при попытке пассивного сгибания головы в положении лежа, так называемая ригидность, появление боли в пояснице и ноге при попытке произвести разгибание в коленном суставе, повышение чувствительности к громким звукам…

Данилову пришлось долго объяснять не слишком образованному мужу, работавшему бригадиром в гипермаркете, что его жену следует немедленно госпитализировать. Сама больная мало что соображала, поэтому последнее слово оставалось за мужем. Тот наконец перестал бубнить свое: «да ладно, что там, полежит — денька три да оклемается», — и начал собирать вещи. Данилов вызвал «скорую» и стал консультировать мужа, объясняя ему, что непременно надо взять с собой в больницу, а без чего там вполне можно обойтись. Пока консультировал, приехала «скорая», бывшая на вызове на соседней улице. Бригада оказалась фельдшерской и состояла из одной худенькой невысокой девушки. Данилов по собственному почину задержался, чтобы помочь водителю и мужу спустить пациентку в машину. Грузового лифта в доме не было, поэтому транспортировку проводили на «мягких» брезентовых носилках, а вдвоем с ними управляться очень тяжело, в отличие от обычных, жестких.

Короче говоря, скромный праздничный ужин, приготовленный Еленой (стейки в сырной оболочке с гарниром из шампиньонов), успел остыть к приходу Данилова.

— Вовка! — ахнула Елена. — Да на тебе лица нет! Ты так сильно переживаешь подачу заявления?

— Нет, просто я еще не адаптировался к работе на участке, — ответил Данилов и услышал в ответ.

— Главное — не отдать концы раньше, — заметила Елена. — Мне не хотелось бы овдоветь накануне свадьбы.

Глава девятая. Эпидемия продолжается.

Выспался Данилов плохо — всю ночь он ходил по вызовам и попадал в какие-то невероятные ситуации. Сказалась новизна впечатлений вкупе с их обилием.

Завтрак Данилова был подобен обеду — глазунья из четырех яиц, два бутерброда с ветчиной и один с сыром и маслом. Было бы глупо ожидать, что его каждый день станут угощать на вызовах пирожками, а на обед в кафе могло не остаться времени.

На вклейку листочков с записями в амбулаторные карты у Данилова ушло более получаса. Виной тому была расторопность сотрудниц регистратуры. Надежда Борисовна, как и полагалось, отобрала карты тех, к кому ходил Данилов, и положила их на подоконник. Десятью минутами позже Клавдия Петровна разложила их обратно по своим местам — навела порядок. Собирать карты по новой пришлось Данилову — у окошка регистратуры собралась не очередь, а целая толпа, и обе сотрудницы буквально сбивались с ног. При этом они успевали обмениваться друг с другом последними новостями:

— Мария Осиповна опять на бобах осталась!

— Что так?

— Да вот, нашла дочке приличного мужика, в мебельном на Соперникова заместителем директора работает, а эта шалава встретилась с ним пару раз и сказала, что он ее не удовлетворяет.

— Да ее удовлетворить — целый полк нужен! Одно слово — непутевая. Бедная Мария Осиповна.

— И не говорите, Клавдия Петровна. Наградил же бог дочерью… А вы видели, каким гоголем наш новый доктор с третьего участка ходит? Даром, что из Сибири, а всегда при галстуке…

— Поначалу все так фасон давят, думают — столица. А как поймут, что тут у нас деревня деревней…

— Ой, и не говорите! Сплошное бескультурье. Вчера сижу у окошка и слышу, как одна соплюшка Валентине Павловне говорит: «Быстрей шевелись, старая кляча, не видишь — сколько народу собралось!».

— Вот нахалка! А Валечка что?

— А то вы не знаете нашу Валентину Павловну! Она ей все, как есть, и сказала! И родителей вспомнила.

— С такими только так и надо…

Клавдия Петровна оказалась настолько любезной, что помогла Данилову донести карты, подлежащие проверке, до кабинета Воскресенской.

— Ну и как вам на участке? — улыбнулась Ирина Станиславовна.

— Нормально, — ответил Данилов. — Но если когда-то давно у меня и появлялись мысли о возможной работе участковым терапевтом, то после вчерашнего…

— Ну это аврал, а так у нас очень даже неплохо. Летом — так вообще не жизнь, а праздник. Народу на приеме мало, вызовов три-четыре. Район у нас зеленый, идешь на вызовы, как на прогулку… Аж вспомнить приятно. А сейчас, конечно, тяжело. У нас еще и Низматов заболел, успел уже заразиться. Завтра еще кто-нибудь заболеет, и что тогда?

— Дадут еще кого-нибудь на усиление.

— А кого еще-то? Окулиста или ЛОРа? Инфекционисту Александре Алексеевне возраст не позволяет по домам бегать, подростковый врач с пожилыми людьми общаться не может. Ее лет пять назад попробовали в эпидемию послать на участок, так сразу же столько жалоб посыпалось…

— Почему?

— Вы слышали, как Галина Григорьевна с подростками общается? «Встань! Повернись! Раздевайся! Одевайся! Помолчи, не мешай!» Подростки это еще терпят, а вот взрослые на такое обращение реагируют крайне негативно… Кардиолога если послать — так она на второй день больничный возьмет, эндокринолога — нельзя, она у нас незаменимая. Вот и остаются для усиления одни заведующие отделениями, мы с Татьяной Ивановной. Ну, а уж когда совсем невмоготу, то сажают на машину Пахомцеву и вперед! Скорость у нее невероятная, хоть пятьдесят вызовов дай, к семи вечера все переделает! У вас вчера никаких чепэ на вызовах не было?

— Никаких, Ирина Станиславовна. Прикол был — одна дама предлагала расплатиться за больничный любовью, — улыбнулся Данилов.

— Какой адрес? — сразу же спросила Воскресенская. — Я таких беру на заметку.

— Белополянская, девять, дробь четыре, квартира двадцать, — вспомнил Данилов.

— А-а, Коноплянникова… — вспомнила заведующая. — Эту я знаю, ее вся поликлиника знает и весь район… На Белополянской в доме семь-один, квартира четырнадцать есть еще одна красавица по фамилии Рябоконь, имейте в виду. Она часто вызывает на дом с похмелья. Упаси бог с ней связаться, — Воскресенская улыбнулась. — Джамшид Шарифович не устоял перед ее обаянием, так от нас с Пахомцевой получил как следует за то, что выдал больничный, и две недели к Сабурову на промывания ходил.

— Я устою, — пообещал Данилов. — Можете не волноваться.

Воскресенская открыла одну из карт, принесенных Даниловым, прочитала оставленную им запись и одобрительно сказала:

— Пишете вы хорошо, разборчиво и по делу. Статталоны уже написали?

— Да.

— Тогда идите работать, я вас больше не задерживаю. Да, кстати, такой совет, вернее — маленькая хитрость на время эпидемии. При ангине положено делать два актива подряд…

— Я в курсе.

— На первый идите, и если там все хорошо, то завтра просто позвоните и узнайте, как дела. Если — нормально, то и ходить незачем. Но в карте запись о посещении должна быть…

С актива к «будущему золотому голосу России» Данилов и начал.

— А, это опять вы, доктор! — Данилову показалось, что отец Машеньки даже обрадовался его приходу. — Заходите. Мы вчера приглашали специалиста из Центра оториноларингологии, и он одобрил назначенное вами лечение.

— Я счастлив, — ответил Данилов, снимая куртку.

— Вы уж извините, что я вчера приставал к вам с расспросами…

— Ничего страшного, я понимаю ваше состояние.

— А последний вопрос можно?

— Можно, — разрешил Данилов, проходя в ванную.

— В Учкудуке нет медицинского института. Я смотрел в Интернете…

— Да в Москве я учился, — улыбнулся Данилов. — И родился в Москве. И всю жизнь работаю в Москве. Только вот таких прицельных расспросов я не люблю и, собственно, отвечать на них не обязан. Если я официально работаю в медицинском учреждении, то это означает, что я обладаю всеми требуемыми знаниями и навыками.

— Да-да, совершенно верно, — смутился отец Машеньки…

Следующий вызов был к пенсионерке, инвалиду второй группы. Причина шаблонная — выписать лекарства, ну и заодно измерить давление. Когда Данилов дописывал последний рецепт, пациентка вдруг спросила:

— Доктор, а можно я вам подарочек сделаю?

— Нельзя, Вера Федоровна, — ответил Данилов, не отрываясь от дела. — Подарочки здесь совершенно излишни.

— Я не о бутылке говорю, — Вера Федоровна, кажется, слегка обиделась. — Я имею в виду хороший подарок, которого вам хватит до конца жизни.

— Все равно не надо, только скажите мне, о чем шла речь? Вы меня просто заинтриговали.

— Я лучше покажу!

Вера Федоровна открыла левую дверку трехстворчатого полированного шкафа, стоявшего в комнате, и достала оттуда сложенный в несколько раз отрез белой материи.

— Вот, это простыня, которой нет сноса!

Данилов пощупал уголок простыни. Материя и впрямь была плотной, хоть палатку из нее шей.

— Вы не думайте, доктор, они у меня непользованные. Тридцать лет лежат, ждут своего часа.

Почтенный возраст ткани выдавала легкая желтизна.

— Чистый хлопок! У меня все по полным гарнитурам, как полагается — простыня, пододеяльник, наволочка…

— Спасибо огромное, но у меня достаточно постельного белья. Кстати, а что за материя, никогда такой не встречал?

— О-о-о! — многозначительно протянула Вера Федоровна. — Это — наждачная ткань!

— Какая?

— Наждачная. Я на заводе «Калибр» работала, так нам рулонами выдавали крупнозернистую наждачную шкурку. Мы ее вымачивали в воде, счищали сам наждак, отбеливали в хлорке и шили из нее постельное белье. В магазинах тогда его днем с огнем не сыскать было. А тут свое, дармовое, да какое! — Вера Федоровна любовно погладила простыню рукой. — Я запасла себе двадцать полных комплектов, а куда мне их? Три комплекта я пользую, а остальные лежат без дела. Сын не берет, у него жена такая фифа, что только на шелковых простынях спать может. Вот я и решила вас осчастливить.

— Вы меня осчастливили самой историей, Вера Федоровна. Никогда не слышал ничего подобного.

— Правду говорят — век живи, век учись! — Вера Федоровна сначала убрала простыню в шкаф и только после этого пошла провожать Данилова.

«Надо бы блокнотик завести для подобных историй», — подумал Данилов.

Он уже понял, что поликлинические вызовы располагают к общению больше скоропомощных. Приезд «скорой помощи» в подавляющем большинстве случаев — событие чрезвычайное, тут не до досужих разговоров. Приход участкового врача — совсем другое дело. Ритм другой, неспешный, как ты на самом деле не торопись.

На пятом по счету вызове вышел скандал.

— Проходите, доктор, руки можете не мыть.

Женщина сорока двух лет, сделавшая вызов, выглядела совершенно здоровой. Во всяком случае, так показалось Данилову, а он умел отличать больных от здоровых.

— Почему не мыть? — спросил Данилов, заходя следом за женщиной в кухню.

Пол был заботливо устлан дорожкой из старых газет. Традиционная отечественная санитарно-гигиеническая мера. Очень удобно — собрал после ухода доктора газеты с пола и выбросил. Дело секундное, с мытьем полов не сравнимое.

На кухонном столе лежал паспорт со вложенным в него больничным листом.

— Мне нужно закрыть больничный, — женщина села на один из стоявших у стола табуретов и глазами указала Данилову на другой, — прошу садиться, доктор.

— Закрыть? — переспросил Данилов, игнорируя приглашение.

— Да, закрыть.

— То есть вы чувствуете себя хорошо и у вас нет никаких жалоб?

— Именно так!

— Тогда почему вы не пришли в поликлинику?

— Там очереди! — не моргнув глазом, ответила нахалка.

— Но ведь вы же здоровы, а здоровые люди на дом не вызывают. И к тому же вам все равно придется идти в поликлинику ставить печати на больничный лист…

— Придется, — согласилась женщина и с упреком добавила: — Вы же по домам со всеми печатями не ходите, только с круглой.

Данилову пришлось сделать небольшую паузу, чтобы проглотить все нехорошие слова, которые были готовы сорваться с языка.

— Я не буду закрывать вам больничный лист! — твердо сказал он.

— Почему?

Ответ «из вредности!» был бы неуместен, поэтому Данилов нашел другую причину:

— Я не видел вас раньше, не знаю вашего диагноза и течения болезни. Без амбулаторной карты я не смогу закрыть вам больничный лист. А карта у вас, как я понимаю, в поликлинике?

— В поликлинике. Но вы что, не отличаете здорового человека от больного?

— Отличаю, но тем не менее… — Данилов развел руками и повернулся, чтобы уйти.

— Не хотите закрывать мой больничный, тогда продлите его!

Данилов проглотил еще одну порцию нехороших слов.

— Но ведь вы же здоровы, не так ли? — сказал он, снова оборачиваясь к женщине, продолжавшей сидеть на табурете. — И у вас нет жалоб? Как я вам его продлю?

— Странный у нас получается разговор! Мне кажется, что вы надо мной издеваетесь!

Женщина вскочила на ноги и уперла руки в бока, приняв классическую боевую стойку.

— Издеваетесь вы! — Данилов тоже немного повысил голос. — Здоровые люди не должны вызывать врачей на дом! Это неправильно, это неприлично, неужели вы не понимаете?

— Не было бы у вас в поликлинике таких очередей, я бы не стала вас вызывать!

— Очереди — это одно, а то, что делаете вы — совсем другое! В конце концов можно зайти к заведующей отделением и попросить закрыть больничный, сославшись на то, что к вашему врачу большая очередь. Такой выход не приходил вам в голову?

— Я буду жаловаться!

— Ваше право!

— Вас посадят за неоказание медицинской помощи!

— Отказ в закрытии больничного листа не считается неоказанием медицинской помощи!

— Как ваша фамилия?!

— Данилов. Владимир Александрович Данилов.

— Вы меня еще узнаете, Владимир Александрович!

— Простите мне мою прямоту, но начало нашего знакомства совершенно отбило у меня охоту к его продолжению, — сказал Данилов и направился в прихожую.

Куртку надевать не стал, чтобы не задерживаться. Нес ее в руке и надел на первом этаже, перед выходом на улицу. Как ни странно, но вслед ему ничего не кричали.

«Все-таки за вызов врача надо платить из своего кармана, — подумал Данилов. — Хотя бы частично, хотя бы полтинник. Прямые денежные отношения дисциплинируют. Или — систему зверских штрафов за необоснованные вызовы. Нет, штрафов лучше не надо — придется заполнять кучу всяких бумажек по их оформлению. Лишняя головная боль. Но зато такие вот сразу вызывать перестанут…».

Занятый решением глобальных вопросов, он чуть было не прошел мимо нужного подъезда. Впрочем, мог бы и пройти, потому что пациента, мужчины с температурой и кашлем, дома не оказалось.

— Да он только на минуточку вышел, — суетилась круглая, как колобок, жена. — За гараж пошел заплатить. Гараж у нас недалеко, на Соперникова, десять минут туда, десять обратно…

— Поликлиника тоже недалеко, — ответил Данилов. — Пусть приходит на прием.

— Ах, какая незадача! — всплеснула руками жена. — Говорила же я ему, придурку — «дождись доктора и потом уж иди в гараж, заодно и таблетки по пути купишь». Нет же, приспичило ему…

«Гвозди бы делать из этих людей, — подумал Данилов. — Не было б в мире тупее гвоздей!».

Чему удивляться — как будто бы на «скорой» не было необоснованных вызовов. Сколько угодно! Но там, больные и страждущие, по крайней мере дожидались врача дома.

— А может, вы пока супчику куриного поедите, доктор? — предложила жена несостоявшегося пациента. — А на второе у меня курочка с картофельным пюре. И что выпить найдется…

— Спасибо, я сыт, — вежливо отказался Данилов и ушел.

Пять или шесть вызовов оказались похожими друг на друга, как две капли воды. «Вчера почувствовал себя плохо, сегодня с утра температура, насморк, кашель». «Больничный нужен?». «Конечно — нужен. Для того и вызвали, как лечиться, мы и сами знаем». Эпидемия как она есть. Маску Данилов на вызовах не надевал — не видел в этом смысла…

От сухощавого старичка, открывшего Данилову дверь, так и исходили волны праведного гнева.

«Что-то тут не так, — почувствовал Данилов. — Какой-то «напряженный» дед».

Пока Данилов мыл руки, старичок хранил молчание. Данилов прошел в единственную комнату, привычно расположился за столом и спросил:

— На что жалуетесь?

— Меня зовут Петр Прокофьевич Звягин, — представился пациент. — Вот мой паспорт.

— А меня — Владимир Александрович Данилов.

— В паспорт все же прошу заглянуть, — посуровел старичок. — Для порядка.

Данилов повиновался и даже, к вящему удовольствию старичка, сличил фотографию с оригиналом.

— Похож? — спросил пациент.

— Похожи, — ответил Данилов. — Итак, Петр Прокофьевич, чем могу помочь.

— Если позволите, я начну издалека.

— Надеюсь, что не со времени создания первых колхозов, — улыбнулся Данилов.

— Нет, с две тысячи шестого года, когда в сто шестьдесят восьмой больнице мне удалили аденому предстательной железы. Операция в целом прошла успешно, если бы не одно осложнение. Фатальное, можно сказать, осложнение!

Старичок умолк.

— Какое же? — спросил Данилов.

— Я потерял способность испытывать оргазм. Совершенно лишился этой радости. Представляете себе мое положение?

— Да, представляю. Хорошего мало.

— Вот именно! Ничего хорошего! Потому-то я вас и вызвал!

— Признаюсь честно — не могу уловить связи.

— Как это так?! Посмотрите на меня, Владимир Алексеевич…

— Александрович.

— Извините, Владимир Александрович. Посмотрите на меня, я же нахожусь в состоянии выраженной депрессии, вызванной этим печальным фактом! Я подавлен, пребываю в унынии, меня посещают мысли о самоубийстве…

— С мыслями о самоубийстве надо быть поосторожнее, Петр Прокофьевич, — сказал Данилов. — Если они и впрямь вас посещают, то я должен немедленно госпитализировать вас в стационар. Правда, по вашему виду не скажешь…

— Это все благодаря моей выдержке. Но, если честно, о самоубийстве мне пока еще думать рано, сперва надо выиграть суд, который растянулся чуть ли не на века!

— Вы судитесь с больницей?

— Да, конечно! А вы на моем месте разве бы не судились?

— Сложно сказать…

— Это просто вы еще не оказались на моем месте. И слава богу! Врагу, как говорится, не пожелаешь! Но ничего — они у меня еще попляшут! Вспомнят Петра Звягина! Я добьюсь справедливости, и мой пример станет уроком для всех этих горе-специалистов!

Петр Прокофьевич потряс в воздухе кулаками и умолк.

— А от меня чего вы хотите? — спросил Данилов.

— Ничего сособенного, — ответил Петр Прокофьевич. — Просто прошу зафиксировать в амбулаторной карте факт моего подавленного состояния. Я вам официально предъявляю жалобы на депрессию, вызванную отсутствием оргазма при половой жизни, и прошу медицинской помощи!

— Я отмечу в амбулаторной карте ваши жалобы, — пообещал Данилов. — Вы не возражаете, если я вас осмотрю?

— Пожалуйста, — Петр Прокофьевич принялся расстегивать пуговицы на фланелевой рубашке…

— Я вам выпишу капотен от давления, — сказал Данилов по завершении осмотра, — оставлю направления на анализы и кардиограмму и еще рекомендую показаться урологу и невропатологу.

— Как только потеплеет — сразу же покажусь! — пообещал Петр Прокофьевич. — Но вы не забудете указать в карте мои жалобы на депрессию.

— Если вы их предъявили, то мой долг их указать, — сказал Данилов, с трудом сдерживая улыбку. — Но если вы позволите мне высказать собственное мнение…

— Можете не продолжать! — перебил Петр Прокофьевич. — Я и так знаю, что вы мне скажете. Кроме моего адвоката и меня, никто не верит в успех дела. Но я покажу этим горе-врачам… Тем более что адвокат не стоит мне ни копейки! Мы договорились, что он получит половину того, что мне присудят с больницы.

— А за давлением все-таки следите, — сказал на прощанье Данилов. — С давлением шутки плохи!..

Если вдуматься, то дед — молодец. Не стареет душой, жаждет испытывать оргазм, борется за свои права. С другой стороны — когда у тебя подлежащая оперативному лечению аденома предстательной железы, то тут уже на первое место выходит не оргазм, а возможность спокойно, без помех помочиться. Впрочем, хочется ведь и по-маленькому без проблем, и чтобы оргазм был. Жизнь состоит из множества удовольствий, а не из одного-единственного.

На следующем вызове Данилова, уже успевшего немного продрогнуть, напоили крепким и, что самое главное, горячим кофе, в которое настойчиво предлагали влить коньяк. Разумеется, от коньяка Данилов отказался. Под кофе муж пациентки рассказывал о своей поездке автостопом по Польше, Чехии и Германии.

— Никогда не думал о подобном способе путешествовать, — признался Данилов.

— Есть свои сложности, — признал рассказчик. — Но и плюсов хватает. Очень интересные попутчики попадаются, да и экономия нешуточная. На любителя, короче. Кому пляжный отдых подавай, а мне — дорожные впечатления.

«Надо бы в августе съездить куда-нибудь, — подумал Данилов. — Типа — в свадебное путешествие».

Сегодня Данилов не загадывал, когда он освободится, и был вознагражден за правильное поведение — два последних вызова он сделал за двадцать минут, благо что они были, что называется, «незамороченными» да еще в одном подъезде.

Прикинув расклады, Данилов решил прямо сейчас отправиться в поликлинику, расклеить по картам записи, пополнить запасы, а завтра поспать подольше и выдвинуться из дома прямо на участок.

У входа в поликлинику он столкнулся с уходящим домой Рябчиковым.

— Ты пропустил такое зрелище, — закатил глаза Рудольф Иванович. — Кино и цирк в одном флаконе!

— Я голоден как стая собак, — ответил Данилов. — Если ты подождешь меня десять минут, то мы сможем отдать должное твоим хваленым хачапури, которые, я уверен, окажутся не хуже чебуреков, а заодно ты мне расскажешь про кино и цирк.

— Я не против, домой приятнее ехать сытым, — согласился Рябчиков. — Только в поликлинику я возвращаться не стану. Пойду тихо-тихо, загляну в обувной магазин и буду ждать тебя в кафе.

— Договорились!..

В кафе Данилову удалось попасть лишь через полчаса — какое-то время занял поиск карт в регистратуре, а потом пришлось расписывать в журнале выданные больничные листы, чтобы получить новые.

— Разжился обувкой? — спросил он у Рябчикова.

— Да, тапочки кожаные купил.

— Кожаные тапочки — это здорово! — одобрил Данилов.

Заказали хачапури и чай. В ожидании заказа Рябчиков начал рассказ про кино и цирк.

— Ходил к нам около года один медицинский представитель от фирмы «Мерит, Шорт энд Хоуп»…

— Известная фирма, — вставил Данилов.

— Еще бы. Флагман мировой фармацевтики, можно сказать. Значит, ходил от них тут такой компанейский мужик, Сергеем Иванычем звали, ручки с блокнотами раздавал, о новых препаратах рассказывал, кардиологу даже сумку спортивную с логотипом фирмы подарил. Все как обычно. К нам таких представителей человек десять ходит, если не пятнадцать. Ко мне они, правда, почти не заглядывают, я же ничего не выписываю, а пленку и контрастные вещества закупает главный врач.

— У меня тоже пока ни одного не было. Звонил, правда, один деятель, аппаратуру предлагал.

— Это еще не все знают, что в двести тридцать третьей физиотерапевт появился. Так вот, месяца два назад этот Сергей Иванович сообщил, что уходит на повышение в головной офис и будет оттуда руководить работой всех московских медицинских представителей. Заодно и намекнул во всеуслышание, что если, мол, кто желает на его место, то он может составить протекцию.

— Добрый человек!

— Очень! Как сегодня стало ясно, клюнули четверо — Гойда, подростковый врач, и участковые: Коканова, Гусь и Лебедев. Я подозреваю, что и Низматов стопудово не устоял, но его сегодня не было, он вроде как болеет. Дело в том, что в разговоре с глазу на глаз Сергей Иванович намекнул каждому из желающих, что его протекция стоит триста баксов.

— Ух ты!

Официантка принесла чай в большом фаянсовом чайнике с розами.

— Хачапури будет через десять минут, — сообщила она. — Уже в печь поставили.

— Спасибо, — поблагодарил Рябчиков и продолжил: — Ну там вроде как по две штуки баксов ежемесячный оклад, так, во всяком случае, расписал Сергей Иванович, плюс еще и премии. За такое счастье триста баксов заплатить не жаль. Они, короче, и заплатили. По отдельности, разумеется. Каждый был уверен, что он единственный! Сергей Иванович получил деньги, пообещал, что подвезет анкеты, необходимые для трудоустройства, и пропал. С концами. А сегодня в полдень к нам явился знакомиться новый представитель «Мерит, Шорт энд Хоуп». На вопрос Лебедева, «куда пропал Сергей Иванович?», новый представитель ответил, что его давно уволили за плохие показатели и пофигизм. Тебе налить чаю?

— Нет, спасибо, пусть получше заварится.

— Тогда и я подожду. Ну, Лебедев сразу же впал в истерику: «Как же так? Он же у меня деньги взял!», к нему присоединилась Гойда, слухи же у нас моментально всю поликлинику облетают, а вечером уже бились в истерике пришедшие на прием Коканова и Гусь. И несбывшихся надежд жаль, и денег. Должен сказать, что меня подобное легковерие просто возмущает. Ну как так можно!

— Это тебя еще не искушали как следует, — улыбнулся Данилов.

— У меня одно искушение, — помрачнел Рябчиков. — Хватит с меня.

— Очередные неудачи? — осторожно поинтересовался Данилов.

— Да как сказать… С одной стороны, я чувствую, что я ей нравлюсь, ну, во всяком случае — что я ей не противен. Она даже иногда мне улыбается. Но стоит мне предпринять хоть мельчайший шажок к сближению, как она тотчас же замыкается, и словно железный занавес опускается между нами. Сначала я думал, что она кокетничает, потом решил, что она сомневается в искренности моих намерений, однажды набрался храбрости и спросил, почему я ей не нравлюсь…

— Такие вопросы женщинам задавать нельзя.

— Почему? В них же нет ничего крамольного?

— Это заведомо пораженческий вопрос, — объяснил Данилов. — Ты уже смиряешься с тем, что проиграл, и смеешь надеяться только на то, что тебе объяснят причины твоего поражения. Настоящий мужик, он — победитель! Он никогда не сомневается в победе или хотя бы тщательно это скрывает. В первую очередь от предмета своего обожания. Так, во всяком случае, думает подавляющее большинство женщин.

— А что полагалось спросить настоящему мужику?

— Нечто вроде: «Почему ты боишься признаться себе в том, что я тебе нравлюсь?» Улавливаешь разницу. А лучше ничего не спрашивать, лучше действовать. Причем в трудных случаях полезно чередовать периоды активных атак с периодами ледяной холодности. Это озадачивает, интригует и заставляет задуматься.

— В тебе чувствуется опытный сердцеед.

— Спасибо за комплимент, — поблагодарил Данилов. — Ну, где там наши хачапури? Есть хочется ужасно.

— Тебе же сказали — в печи.

Рябчиков взялся за ручку чайника и наполнил чашки.

— Отвлекись пока чайком.

— Придется, — Данилов пододвинул к себе свою чашку. — Я тебе скажу так — будь настойчив, но не навязчив, оставляй ей свободу для маневра, создай у нее как можно более лучшее впечатление о себе… Черт побери, я изрекаю банальные прописные истины, но по-другому выразить свои мысли я не могу… Только сначала сядь и подумай — а оно тебе надо? Не создал ли ты в мыслях своих некоторый идеал, не имеющий ничего общего с реальной Юлией? Если уверен в себе, то действуй, добивайся своего, потому что свое нельзя отдавать никому.

Данилов помолчал и добавил:

— А вообще-то все это чушь, досужие. Если вам суждено быть вместе, то вы будете вместе. Я вот только вчера подал заявление в ЗАГС с женщиной, в которую влюбился еще в институте.

— Нам несут хачапури, — сказал Рябчиков, — и под них я с удовольствием послушаю твою историю, если ты захочешь ее рассказать.

— Почему бы и нет? — Данилов отодвинул чашку, освобождая место для солидных размеров тарелки. — Под такой хачапури я могу рассказать тебе не одну, а три истории.

— Что не съешь, можно взять с собой и разогреть дома в микроволновке.

— Сразу видно, что ты никогда не бегал целыми днями по участку, — с видом бывалого участкового врача заявил Данилов, вооружаясь ножом и вилкой. — Не исключено, что я повторю заказ.

— Сразу видно, что ты не умеешь есть хачапури, — парировал Рябчиков. — Их положено есть руками, не прибегая к помощи столовых приборов.

Глава десятая. Нет героя без геморроя.

У любого врача есть свой пунктик, своя причуда, своя «визитная карточка». Один любит назначать антикварные горчичники, другой зациклен на настоях и отварах целебных трав, третий — люто ненавидит аспирин и никому из пациентов никогда его не назначает.

Причуда доктора Гуся была низменной и коварной, совсем как ее обладатель.

Ни для кого не секрет, что пациенты, как и люди, бывают разные — худые и толстые, вредные и не очень, щедрые и скупые, доверчивые и недоверчивые, раскованные и «зажатые»… Желающие могут продолжить перечень до бесконечности.

Вредные, скандальные и чересчур дотошные пациенты не нравились доктору Гусю. Так же, за компанию, не нравились ему и те, кто не имел привычки «подогревать» доктора «спонсорской помощью», проще говоря — подачками.

Собственно говоря, все перечисленные категории пациентов мало кому из врачей нравятся. Скорее всего — не нравятся никому. Но врачи не вправе выбирать, кого им лечить, а кого нет. Назвался груздем — цепляйся на вилку и не увиливай!

Разумеется, если с одним, отдельно взятым пациентом, врачу ну никак не удается найти общего языка, разве что только матерного, то в таком исключительном случае (а это действительно исключительный случай, ведь врачей даже учат, как находить общий язык с любым пациентом; да-да, учат, на кафедре психиатрии, целый год учат) врач может передать пациента кому-нибудь из своих коллег. Бери, мол, брателло, твори, выдумывай, пробуй. Авось и того…

Для передачи пациента надо получить два согласия — непосредственного начальника, обычно — заведующего отделением, и того врача, которому этого самого пациента передают. Процесс согласования сложен — заведующие отделением просто замучают вопросами — как там, да что, а коллеги чаще всего предлагают меняться «баш на баш». Ты мне отдавай своего скандалюгу, а я тебе «бабушку божий одуванчик» подкину, которая из меня всю кровь давно уже выпила — в последний раз в Организацию Объединенных Наций обещалась пожаловаться.

И это еще если есть с кем меняться! Например, эндокринологу в поликлинике меняться не с кем. Так же как и урологу. Так что — тащи свой крест и не жалуйся. Никто в медицинский институт на аркане не тянул, раньше, говорят, там даже конкурс был ого-го какой. Не то что сейчас, когда все в психологи ломанулись.

Доктор Гусь не грузил ни заведующую, Татьяну Ивановну, ни коллег лишними просьбами. Сам справлялся, не маленький, причем способ у него был превосходный. Пациенты сами просились к другим докторам, а некоторые даже писали жалобы.

Одна из них, оформленная по всем правилам бюрократического этикета, лежала сейчас перед главным врачом поликлиники.

«Главному врачу поликлиники № 233 города Москвы.

Загеройскому Антону Владимировичу.

От Инвалида второй группы Парамонова А. А.,

Проживающего по ул. Лекарева, дом 9, кв. 32.

Жалоба.

Сообщаю Вам, что участковый врач-терапевт Максим Павлович Гусь по своей квалификации совершенно не соответствует ни высокому званию врача, ни своей ответственной должности по причине отсутствия профессиональных знаний.

Во время приема в своем кабинете или на дому М. П. Гусь часто заглядывает в медицинские справочники, которые у него всегда под рукой или в сумке. Ну, а рецепта он без справочника вообще не выпишет, это установлено опытным путем.

И как такой, с позволения сказать «врач», простите меня, Антон Владимирович, но без кавычек это слово я написать не могу, как он может лечить людей, если он ничего не помнит и не знает.

Как бывший начальник отдела кадров Московского завода опытных и экспериментальных конструкций, я настоятельно рекомендую вам сделать следующее:

1. Отдать диплом Гуся М. П. на экспертизу для установления его подлинности. Не исключено, а скорее всего так и будет, что он окажется фальшивкой. В наше время, когда рухнули все принципы, диплом можно купить с рук в переходе. Я специально подходил и интересовался ценой, она оказалась смехотворно низкой для диплома — всего три тысячи рублей.

2. Если же диплом, к моему огромному удивлению, окажется настоящим, то вам надлежит назначить Гусю М. П. наставника из числа врачей со стажем, хорошо зарекомендовавших себя на участке. Пусть наставник учит его медицине.

3. Из скромности я поставил этот пункт третьим номером, а не первым. Антон Владимирович, да уберите вы этого Гуся с нашего участка! Сколько же можно терпеть? А если убрать Гуся вы не в состоянии, потому что у него, как я подозреваю, наверху есть мохнатая лапа, то передайте меня лично кому-нибудь другому из врачей. Навсегда!

4. В случае отсутствия принятых мер я буду жаловаться в Мосгорздрав.

С Уважением И Надеждой, Аристарх Авдеевич Парамонов, Награжденный Государственными Наградами».

Желая избавиться от неугодного пациента, Максим Павлович строил из себя придурка-недоучку. Осмотрев пациента, он тут же лез в справочники, якобы сверяя симптомы, по справочнику же выписывал и рецепты. Лекарство было эффективным, но имело одно побочное действие в виде жалоб. Преимущественно пациенты жаловались на Гуся заведующей отделением, но время от времени поднимались и выше. В департамент пока, слава богу, никто не написал. Оправдывая свою фамилию, Максим Павлович переносил начальственные «клизмы» спокойно, приговаривая: «нет героя без геморроя». Недовольство администрации и впрямь было ему как с гуся вода.

А чего, собственно, волноваться? Поругают, поругают да и отпустят. Не убьют же. Премии лишат? Да вы не мешайте Гусю работать, он сам себя премирует в тройном размере! Зарплаты же не лишат.

После недавних повышений зарплата у Максима Павловича стала весьма приличной, но перед пациентами он привычно играл роль бедного доктора. При этом допускал вопиющие огрехи, например — курил «Парламент» и носил очки в дорогой оправе.

В кабинете у главного врача Максим Павлович чувствовал себя так же спокойно, как и в кабинете заведующей отделением. Вошел, поздоровался, сел и выжидательно уставился на Антона Владимировича.

— Вот, ознакомьтесь! — Антон Владимирович старался не дать раньше времени выхода раздражению и оттого был немногословен.

Гусь взял двойной тетрадный лист и углубился в чтение, во время которого с его губ не сходила улыбка.

«Еще глумится, сволочь!» — подумал Антон Владимирович.

Дочитав до конца, Гусь вернул жалобу на стол главного врача и сказал:

— То, что дед окончательно выжил из ума, видно хотя бы по Мосгорздраву. Скоро двадцать лет, как нет Мосгорздрава…

— Дело не в Мосгорздраве, Максим Павлович, а в ваших фокусах! — вспылил главный врач. — Мне известно, что вы постоянно совершаете нечто подобное в надежде избавиться от неприятных вам больных! Это не лезет ни в какие рамки!

— Почему? — у Максима Павловича хватило наглости для этого вопроса.

— И вы еще изображаете непонимание?! — рявкнул Антон Владимирович, чувствуя, как гнев буквально распирает его изнутри. — Неужели вам не понятно, что, строя из себя дурака, вы бросаете тень на репутацию поликлиники?!

— Алкаш Сабуров не бросает тень на репутацию поликлиники, — словно про себя сказал Гусь. — Слабая на одно место Коканова не бросает тень на репутацию поликлиники. Врачи женской консультации, промышляющие абортами среди иностранных гражданок, не бросают тень на репутацию поликлиники. А доктор Гусь, который, не надеясь на свою память, разок заглянул в рецептурный справочник, оказывается, бросает тень на эту кристально чистую, не запятнанную ничем и никем репутацию поликлиники.

Намек был ясен — «Станешь давить — пожалеешь. Тебе же дороже обойдется». Антон Владимирович попыхтел, выпуская пар, и, указывая пальцем на потолок, сказал:

— Когда-нибудь кто-то пожалуется туда!

— Покажите мне закон или инструкцию, согласно которым я не имею права сверяться с учебниками, справочниками и руководствами! — потребовал Гусь. — И кто ограничивает частоту и время этих сверок? Мне премию давать надо за ответственность!

— При таком положении вещей премии вы не дождетесь, — нахмурился Антон Владимирович. — Пора браться за ум, вы же взрослый человек, в конце концов! Сколько можно? То пациентам в коридоре нахамите, то покойнику диспансеризацию проведете, то комедию ломаете! Когда-нибудь чаша моего терпения переполнится!..

Гусь молчал, потупив взор, и уже не улыбался. Хоть это хорошо.

Антон Владимирович выговорился быстро, за считанные минуты, и отпустил Гуся. Когда тот ушел, главный врач позвонил заведующей женской консультацией и пригласил ее к себе. Точнее — не пригласил, а приказал немедленно явиться.

Та и явилась. По вечному своему обыкновению — в съехавшем набок колпаке.

— Полина Викентьевна, что у вас в консультации творится? Что творится, я вас спрашиваю?! — с места в карьер начал Антон Владимирович.

— А что именно случилось, Антон Владимирович? — вскинулась Шишова. — У нас все нормально, дай бог бы всей поликлинике так!

— Может, и нормально, только про ваши аборты иностранкам уже открыто судачат по всей поликлинике. Вы понимаете, чем это чревато?

— А-а, — пренебрежительно махнула рукой Шишова. — Пусть говорят. На чужой роток не накинуть платок, не так ли, Антон Владимирович?

— Так-то оно так, но лишний шум мне не нужен!

— А кому он нужен? — деланно удивилась Шишова. — Мне? Да избавь меня бог от лишней рекламы. У нас и так, тьфу, тьфу, тьфу, все хорошо. Думаю, что и вы имеете все основания быть нами довольным…

Основания были — в начале каждого месяца Шишова вручала главному врачу конвертик с деньгами. Плату за покровительство, иначе говоря — за «крышу».

— …А насчет иностранок можете не волноваться — свои люди, знакомые, надежные, жаловаться никуда не бегают, это тоже надо учитывать. Абы кого же я и сама не возьму, и девочкам своим не разрешу. Сейчас же жизнь какая пошла? Подстава на подставе. Вчера по телевизору показывали, как в Архангельске, нет — в Мурманске, заведующей женской консультацией дали тысячу за выдачу заведомо ложной справки о наличии беременности и накрыли ее с поличным! Так что у нас, Антон Владимирович, все свои и только свои.

— Свои тоже подставляют, Полина Викентьевна. Я знаю несколько случаев, когда в качестве «подсадной утки» выступал знакомый врачу субъект.

— Ну на все сто процентов можно полагаться только на себя самого, Антон Владимирович, — вздохнула Полина Викентьевна. — Но тогда и заработков ждать неоткуда. В какой-то мере все мы рискуем. Вопрос в степени этого риска, но к этому вопросу мы подходим крайне осторожно. Со всем положенным благоразумием.

— Хочется верить… Но все равно, будьте осторожнее, Полина Викентьевна. Тут же не то что пациенты — свои сотрудники и подставят. В поликлинике разные люди работают.

— Уж не от Гуся ли ветер дует? — прищурилась Шишова и, поняв по молчанию собеседника, что угадала верно, пояснила: — Он в прошлый четверг отказался консультировать беременную со своего же участка. Вопил, что закопался на приеме и должен бежать на вызов. Пришлось мне на него надавить, на красавца нашего. Теперь он, ясное дело, ходит и поносит меня. Еще бы Страшкевич вспомнил…

Полина Викентьевна была одной из старейших сотрудниц поликлиники. Двадцать семь лет на одном месте, из них двадцать три года на заведовании. Шишова благополучно пережила нескольких главных врачей не потому, что была семи пядей во лбу, а потому что умела делиться. Эта невысокая, сильно сутулая женщина с заметно косящими глазами была курочкой, несущей золотые яйца. У кого бы из главных врачей поднялась рука от нее избавиться? Ясное дело — ни у кого.

Женская консультация — наиболее «хлебное» подразделение поликлиники. Аборты, установка внутриматочных спиралей, пристраивание на роды в хорошие, пользующиеся спросом, родильные дома… Ну и больничный лист при удобном, надежном случае за деньги выдать. Это уж, как говорится, святое. Хлеб насущный.

Не имеющие медицинских полисов нелегалы, а точнее — нелегалки, часто нуждаются в услугах врача-гинеколога. Конечно, они могут обратиться в какой-нибудь медицинский центр, благо таких хватает. Но тем и хороши женские консультации в обычных поликлиниках, что стоимость их «левых» услуг гораздо ниже тарифов частных клиник. Понятно почему — все оборудование казенное, аренду, коммунальные расходы и налоги платить не надо. Впрочем, нет, один налог там существует — отчисления в пользу заведующей, из которых потом платится и дань главному врачу. От заведующей вообще много зависит. Хорошая заведующая не только не мешает зарабатывать, но и создает подчиненным хорошие условия. Ей же тоже от этого прямая выгода.

Одного лишь не разрешала делать Шишова своим «девочкам».

— Никогда не увеличивайте заранее согласованную цену! Мало ли, что может прийти вам в голову — вдруг покажется, что неправильно оценили платежеспособность клиентки или же просто жадность взыграет! Можно просто подумать: «а накину-ка я ей еще пару сотен, все рано не откажется!» Так поступать нельзя. Подобное поведение сильно обижает клиентуру, и еще полбеды, если к вам просто перестанут ходить. Гораздо хуже, если вас прямо так, с потрохами, сдадут ментам!

«Девочки» слушали и клятвенно заверяли, что они не дуры и себе не враги, и если дорогая Полина Викентьевна так плохо о них думает… И прочая, и прочая, и прочая…

Заверять и клясться все они мастерицы, однако же в прошлом году доктор Страшкевич угодила под суд именно по причине собственной жадности.

У Страшкевич наблюдалась тридцатилетняя беременная. Журналистка, между прочим. Не какая-нибудь там безграмотная торговка овощами, а женщина образованная, разбирающаяся во всех хитросплетениях жизни и умеющая за себя постоять. Журналистке очень хотелось попасть в девятый роддом. И не так уж чтобы далеко, и учреждение хорошее, чуть ли не передовое. Страшкевич обещала посодействовать, оценив свои услуги в пять тысяч рублей.

Уговаривались чуть ли не в самом начале наблюдения. Когда же настал срок рожать, Страшкевич сообщила, что обстоятельства изменились, цены на все выросли и теперь меньше чем за восемь тысяч она стараться не станет. Наглость? Конечно, наглость, циничное нарушение договора. Расчет был на то, что женщина согласится. Коней на переправе не меняют, скоро уже воды отойдут, как тут новый канал для госпитализации искать?

К радости идиотки Страшкевич беременная журналистка согласилась на новую цену без пререканий. А что ей было пререкаться, если она для себя сразу решила, что жадная тетя доктор заслуживает наказания. Уголовного. Какая в таком случае разница — пять, восемь или даже двенадцать тысяч. Все равно эти денежки, помеченные должным образом, дадут оперативники. Они же их и заберут.

— Пролетела ты теперь мимо девятого роддома! — злорадно крикнула Страшкевич в лицо коварной «сдатчице» во время оформления изъятия неправедных денег. — Будешь рожать в роддоме при сто шестьдесят восьмой больнице, рядом с бродяжками и вокзальными шлюхами!

— Не волнуйтесь за меня, Илона Германовна, — спокойно, как и подобает беременной, ответила та. — Мне более простой вариант подсказали — дождаться, как воды отойдут, и сразу в «девятку» ехать. Тогда уже не откажут. Вы лучше о себе подумайте и о том, что на суде говорить.

В зале суда, по словам Пахомцевой, представлявшей там поликлинику, Страшкевич выла белугой, обещала исправиться и умоляла не сажать ее за решетку, а то некому будет воспитывать девятилетнего сына. Суд вошел в положение матери-одиночки и дал ей стандартные два года условно.

Из поликлиники Страшкевич уволилась еще до суда. Официально — по собственному желанию, а на самом деле — по настоянию Шишовой. Полина Викентьевна придерживалась распространенного мнения, что горбатого только могила исправит, и не желала держать у себя кадры, подобные Страшкевич.

— Раз уж сподобилась вас увидеть, Антон Владимирович, то спрошу заодно, — вспомнила Шишова. — Что такое невероятное ожидается в среду на конференции, раз Пахомцева звонит мне и особо напоминает, чтобы явка была стопроцентной? Неужели сама Медынская приехать собирается?

Начальник окружного управления здравоохранения Элла Эдуардовна Медынская появлялась в поликлинике нечасто. Где-то раз в два-три года.

— Нет, Медынская не приедет, — ответил Антон Владимирович. — Приказ по департаменту будем зачитывать и разъяснительную работу вести.

— Так можно же объяснить толком!

— Очень долго каждому объяснять отдельно. Придете на конференцию, там и узнаете…

— Вы меня так заинтриговали, что я теперь спать не смогу, Антон Владимирович. Хоть в двух словах скажите — что это за приказ такой?

— Да вас он в общем-то и не касается, Полина Викентьевна, это больше по участковой части. В Северо-Западном округе терапевт, дежуривший в воскресенье по поликлинике, констатировал на дому смерть семидесятипятилетней женщины, наблюдавшейся в поликлинике, и выписал свидетельство о смерти. Явно на констатацию не ходил, потому что милиция, приехавшая осмотреть труп, заподозрила насильственную смерть от удушения подушкой. Труп пошел на судебно-медицинское вскрытие, подтвердившее насильственную причину смерти. Врач сейчас под следствием, выясняют, не был ли он подкуплен племянником умершей. Ну и, как водится, очередной приказ об усилении контроля за выдачей врачебных свидетельств о смерти. Татьяна Алексеевна будет проводить занятие по этой теме.

— Господи, — Шишова перекрестилась, — из-за одного чудака на букву «м» всей Москве покоя нет.

— А как же вы хотели? — улыбнулся Антон Владимирович. — «Один за всех и все за одного», помните?

— Как же не помнить, — Шишова закатила глаза. — Я была председателем совета отряда… Мечтала стать актрисой. Вы можете себе представить, что в юности я была копией Марины Ладыниной?

— Могу, — соврал недрогнувшим голосом галантный, как и подобает офицеру, пусть даже и отставному, Антон Владимирович. — Вы и сейчас на нее похожи.

— Но актрисы из меня не получилось, — Шишова смахнула согнутым пальцем набежавшую слезу. — Два года подряд поступала по кругу в ГИТИС, Щуку, Щепку и всегда неудачно. Потом взялась за ум, пошла работать санитаркой в Боткинскую и одновременно начала готовиться в медицинский. Раз уж, решила, актрисы из меня не вышло, так хоть пользу людям буду приносить. Вот и приношу…

— Приносите и дальше, Полина Викентьевна, — перебил главный врач, не желая битый час слушать воспоминания Шишовой. — Я вас более не задерживаю.

Примерно четверть часа Антон Владимирович уделил личной жизни. Увы, Черная Лилия оказалась такой же жадной хищницей, как и добрая дюжина (если не две), ее предшественниц. Ничем, кроме материального статуса Антона Викторовича, она не интересовалась. В итоге первое свидание продлилось недолго — около часа и, разумеется, оказалось последним.

«Неужели здесь собрались одни сучки?» — печалился Антон Владимирович, просматривая новые анкеты.

Почти половина женщин рассказывали о себе в стихах, а если точнее, то одним-единственным стихотворением, которое Антон Владимирович давно выучил наизусть.

Начиналось стихотворение словами:

«Я по жизни такая всякая, То пугаюсь, то лезу в драку я, То уродина обалденная То красавица несравненная!»

После интригующего начала шел перечень достоинств объекта:

«Я готовить умею по-разному, И в постели бываю страстною. Но, бывает, впадаю в депрессию…»

Больше всего Антону Владимировичу нравилась концовка:

«Извращенцам не суетиться — Знайте, жду я Прекрасного принца!»

«Ну разве не лучше написать о себе: «Люблю живопись, кошек, индийские фильмы», — думал Антон Владимирович. — Хоть какое-то, а создается представление о человеке. Или там: «обожаю кататься на коньках и заниматься сексом при свете». Но эта заезженная муть, что она может сказать о человеке? Только одно — дура я!».

Тем, у кого в анкетах находилось это стихотворение, Антон Владимирович никогда не писал. К сожалению, не радовали и все остальные. В жизни отставного подполковника медицинской службы не было места празднику, и оттого он порой впадал в неистовство.

В тихое, интеллигентное неистовство, когда внешне — никаких признаков, а внутри словно извергается вулкан Везувий. Хочется вскочить, начать крушить все вокруг, задать всем перцу, короче — устроить последний день Помпеи. Однако последний день Помпеи автоматически становился бы последним днем руководства поликлиникой, а этого Антон Владимирович допустить не мог.

Глава одиннадцатая. Знак среднего пальца.

— Как ты смотришь на то, если я буду выходить замуж в красном брючном костюме? — спросила Елена, паркуясь на полупустой по раннему времени стоянке гипермаркета «О’ШОП», в который они с Даниловым приехали за провизией на неделю, а то и на две.

— Резко отрицательно, — не раздумывая, ответил Данилов.

— Почему? — Елена вытащила ключ из замка зажигания и открыла дверцу.

— Потому что я вправе рассчитывать на невесту в классическом свадебном наряде. Платье колоколом…

— Фата?

— Фата непременно!

— Что она будет символизировать? Мою утраченную еще в прошлом веке невинность?

— Чистоту и непорочность твоих помыслов! К тому же красный цвет — это цвет агрессии, тотального доминирования… Совершенно неуместно…

— А если розовый?

— Слушай, а это вообще можно делать?

— Что?

— Обсуждать со мной свадебный наряд.

— Можно. Считается, что не к добру, когда невеста показывается жениху в свадебном наряде до свадьбы. А обсуждать можно. Кстати, а ты в чем будешь жениться?

— Надену костюм, серый…

— Ты хочешь начать новую жизнь в старом костюме? — Елена остановилась и обернулась к Данилову. — Ты чего, Данилов? Давай устроим себе полноценный праздник в новых нарядах…

— Праздник — он в душе, а не в нарядах! — возразил Данилов. — Насчет белого платья колоколом я, конечно, пошутил. Против красного брючного костюма тоже ничего не имею. Но только прошу не рядить меня во фрак!

— Фрака не будет, — пообещала Елена. — Но вот черный костюм будет как нельзя более уместен.

— Красное и черное! Совсем по Стендалю. Ладно, черный костюм куплю… В конце концов я уже немолод, он мне, помимо свадьбы, еще один раз точно пригодится…

— Данилов!

— Давай, Новицкая, пойдем, а то холодно здесь торчать на ветру…

До входа шли молча.

— Во вторник принимаю дела на новом месте, — сказала Елена. — Представляешь, Старчинский просится, чтобы я забрала его с собой.

— Он выполняет мое задание, — пошутил Данилов. — Тебя же нельзя оставлять без поддержки.

— Мою поддержку зовут Михаил Юрьевич Гучков, — Елена не захотела поддержать шутку.

— Главный врач — это сила, — согласился Данилов. — Но нужен еще и свой человек в толпе. Так положено. Послушай, а ты сделай Старчинского старшим врачом!

— Выслуга лет у него не та, — усмехнулась Елена. — И характер чересчур легкий. Старший врач должен быть другим…

— Помесью цербера со Змеем Горынычем.

— Если бы тебе не предстояло бы сейчас таскать тяжелые сумки, то я бы тебя убила! — пообещала Елена, когда-то работавшая старшим врачом.

— За правду часто убивают, — ответил Данилов. — Но правды от этого меньше не становится. Послушай, а могу я увеличить список приглашенных на одно лицо?

Список приглашенных был невелик — незамужняя подруга Елены, Полянский, не исключено, что со своей новой пассией, Никита. Вот и все.

— Хочешь пригласить Старчинского?

— Что я — дурак? — хмыкнул Данилов. — Он будет затмевать меня и ростом, и молодостью, и красотой. Я, возможно, приглашу одного человека из поликлиники, если решу, что это будет уместно.

— Конечно, приглашай! — согласилась Елена. — Лишний гость — лишний подарок.

Они вооружились тележками и пошли вдоль стеллажей.

— Ты не находишь, что когда жених и невеста вместе ходят за покупками, это как-то внушает надежду? — спросил Данилов.

— Надежду на что?

— На правильность их взаимного выбора. На то, что их семейной лодке не суждено разбиться о быт!

— Возможно, — согласилась Елена. — Совместные покупки сближают больше, чем постель.

— Но удовольствия приносят меньше.

— Это уж кому как.

— На что ты намекаешь? — Данилов попробовал изобразить возмущение. — А ну-ка, поясни свою мысль!

— Ну вот сейчас, например, мы пройдем мимо «Зефира в шоколаде», и я с тоской обернусь, чтобы хотя бы посмотреть на него, а ты, не слушая моих возражений, положишь в свою тележку две, нет — три коробки зефира… и я их съем, а потом буду рыдать у тебя на груди и говорить, что я толстая и ты не захочешь на мне теперь жениться…

— Я тебя понял и съем весь зефир сам! Я, по крайней мере, не буду рыдать у тебя на груди и жаловаться, что поправился, а просто пойду и куплю джинсы на размер больше.

— Нет в тебе, Данилов, романтики, — упрекнула Елена. — Не понимаешь ты, как иногда хочется почувствовать себя совсем юной, преисполниться легкомыслия, нести с упоением какую-нибудь чепуху… Твои джинсы на размер больше, это как раз и есть то, обо что разбиваются семейные лодки… Выложи сейчас же зефир! Я пошутила! Я его есть не буду! Куда нам пять коробок!

— Мы с Никитой любим зефир в шоколаде.

— Слипнется у вас с такого количества!

— Как слипнется, так и раскроется. Дело житейское.

Данилов обогнул Елену, попытавшуюся выхватить из его тележки коробки с зефиром, и пошел вперед. Елене не оставалось ничего другого, как последовать за ним…

— Инвалидность — это полная или частичная потеря трудоспособности вследствие заболевания. Заболевания, а не возраста!

Разбуди Татьяну Алексеевну ночью, она бы без запинки выдала все, что касается инвалидности и ее оформления, еще не успев проснуться. Что вы хотите — почти столько лет, изо дня в день талдычить одно и то же. Громким поставленным голосом и с паузами между предложениями. Чтобы лучше поняли.

— Так я и есть нетрудоспособная…

— По возрасту! Пенсию от государства получаете? Получаете пенсию?

— Получаю.

— Вот на нее и живите. Тем более что в случае получения второй группы прибавка у вас будет небольшая. На полкило сосисок!

— Так и полкило сосисок на дороге не валяются, Татьяна Алексеевна! А лекарства? Цены такие, что не подступишься…

— Вы не думайте… Мария Юрьевна, что вам будут выписывать все, что только душенька пожелает! Есть утвержденный перечень препаратов, которые можно выписывать льготникам. И выписывается все в очень разумных пределах. Вы меня хорошо понимаете?

— Понимаю, чего там непонятного. Все соседки, у кого группа есть, так и говорят — вымаливать приходится каждую таблетку чуть ли не на коленях!

— Давайте не будем заниматься демагогией! Мое решение такое — показаний для оформления группы инвалидности у вас нет.

— То есть вы отказываете? Так же, как и Малярчук?

— Я полностью согласна с участковым врачом — у вас нет показаний. Всего хорошего!

— Эх! — Мария Юрьевна нарочито медленной походкой пошла к двери. — А вот матери моей сразу вторую группу дали…

— Тогда время было другое! Кто следующий, заходите!

В начале девяностых группу инвалидности и впрямь давали всем пенсионерам чуть ли не автоматически. Пришел, пожаловался на немощность, обошел всех врачей, посидел в очереди на комиссию — и получай свою вторую нерабочую, дающую право на бесплатное получение лекарств и прочие льготы! Со временем халява закончилась, но память о ней еще живет.

— Татьяна Алексеевна, можно?

— Можно! Я же приглашала! Что у вас?

— Участковый врач, Коканова, направила к вам за разрешением. Чтобы посыльный лист открыть.

Конечно, зачем же еще можно прийти к заместителю главного врача по клинико-экспертной работе? Только за посыльным листом, да продлением длительного больничного листа. Или с жалобой на кого-то из врачей-специалистов.

— Садитесь.

Пахомцева бегло просмотрела амбулаторную карту. Коканова — идиотка, направляет за разрешением на открытие посыльного листа всех-всех. Нет бы сразу объяснить человеку, что инвалидность ему «не светит», а не посылать на четвертый этаж к заместителю главного врача.

— Какие у вас жалобы?

— Ой, доктор, жалоб много… Голова кружится…

— Часто кружится?

— Голова-то? Да постоянно. Иногда сердце прижимает, потом отпускает…

— Сердце прижимает в покое или при нагрузках?

— Если делаю чего… Когда лежу — не прижимает. В правом боку у меня тяжесть постоянно. Делала УЗИ, сказали — холецистит. Это все, чтобы мелочами вас не грузить.

— Живете одна.

— Одна.

— Обслуживаете себя сами?

— Чего?

— Ну, готовите, стираете, убираете дома сами?

— Сама, все сама, доктор. Кто же мне что сделает? Дочка отдельно живет, да на двух работах работает, разве что на выходных забежит…

— Ясно. В поликлинику, как я посмотрю, вы не часто обращаетесь?

— А что в нее обращаться? Разве новую голову пришьют? Это вот, пришла уж сейчас, чтобы группу оформить.

— Какие препараты постоянно принимаете?

— Никаких, доктор. Не люблю я всю эту химию. Так, чаем целебным спасаюсь. На смородиновых листьях.

— Хорошо. Только вот я не поняла, какие у вас основания для выхода на инвалидность? Вам не требуется постоянное лечение, вы полностью обслуживаете себя, выглядите неплохо. Я не вижу оснований для открытия посыльного листа!

— Как же так, Татьяна Алексеевна. Молодым, значит, даете инвалидность, а нам, старикам, нет!

— Давайте не будем обобщать. Лично вам инвалидность в настоящее время не положена. Вопросы ко мне есть?

— Есть! Кто над вами начальник?

— Главный врач, Загеройский Антон Владимирович. Направо по коридору и до конца. Следующий, заходите.

— Здравствуйте, Татьяна Алексеевна!

— Здравствуйте. Садитесь. Слушаю вас.

— Меня к вам направил доктор Комординцев. Моя мама хотела бы оформить группу и просила меня узнать, с чего надо начинать.

— С посещения участкового врача. Затем ко мне, я оцениваю показания и даю или не даю разрешение на открытие посыльного листа. Только почему для этого надо было отправлять вас ко мне? Комординцев что, сам не мог сказать это?

— Отправил к вам.

— Ладно, разберемся. Еще вопросы есть?

— Нет.

— До свидания. Скажите, пожалуйста, чтобы никто пока не заходил.

— Хорошо. Спасибо, Татьяна Ивановна.

— Пожалуйста.

Телефон в триста двадцать первом кабинете, где сидел Комординцев, был занят, поэтому Пахомцева перезвонила заведующей:

— Татьяна Ивановна, у меня к вам просьба. Объясните вашему Комординцеву, что порядок открытия посыльного листа, как и всю прочую информацию, он должен сообщать людям сам, а не слать их ко мне.

— Объясню, Татьяна Алексеевна. Вы уж не сердитесь, он недавно работает, еще не освоился.

— Спасибо.

Лампочка над дверью кабинета перегорела, завхоз Мария Осиповна сегодня взяла отгул, а кроме нее, новую лампочку никто не даст, вот и приходится орать:

— Следующий!

Народ-то в основном пожилой, слышат плохо. Так вот посидишь день без лампочки и голос сорвешь.

— Татьяна Алексеевна! — в кабинет вошла участковый терапевт Голованова. — Я не знаю, что мне делать с Конышевой! Она опять сидит у меня и требует направить ее на освидетельствование!

— Скандалит?

— Не то слово, начала визжать уже в коридоре. И такие мы, и сякие, раздаем группы за деньги, а несчастную женщину не отправляем на комиссию. Я завела ее в кабинет, попросила молча подождать и бегом к вам. Она намерена искать правды не только в департаменте, но и в прокуратуре…

— Это ж сколько здоровья иметь надо! А Татьяна Ивановна с ней говорила?

— Только что. Она сначала к ней сунулась, а потом устроила истерику в коридоре. Татьяна Алексеевна, эта сволочь от нас не отвяжется! Измором возьмет! Я уже как ее вижу, так меня сразу трясти начинает!

— Присядьте, Любовь Петровна… Не знаю, что и делать. Она какая-то невменяемая, эта ваша Конышева… Ладно, давайте ее ко мне, я напишу в карте, что мы неоднократно проводили разъяснительную работу, но она не возымела эффекта, и дам разрешение открыть посыльный лист по настоянию больной. Вы меня понимаете?

— Понимаю, все то же самое, анализы, рентген, ЭКГ, УЗИ органов брюшной полости, консультации всех специалистов, но я должна буду написать: «по собственному желанию пациентка направляется на освидетельствования в БМСЭ». (БМСЭ — бюро медико-социальной экспертизы.).

— Именно так! Пусть она катится на комиссию и там с ними скандалит, сколько ей вздумается! Только не забудьте написать, иначе я не подпишу посыльный лист. Чему вы улыбаетесь, Любовь Петровна?

— Представила, что она таким же макаром может и их на измор взять и вернуться к нам со второй группой. Вот будет номер.

— Не беспокойтесь — там все строго. Решение сообщили, и топай себе. Будешь скандалить — охранник выведет. Там народ закаленный. Это у нас с вами одна Конышева, а на Бюро таких дур в день по сто приходит. Гоните ее ко мне, пусть заходит без очереди… Нет, лучше не так…

Пахомцева взяла из стопки чистый листок для записей формата «А-четыре», написала на нем несколько строк и отдала Головановой.

— Вклейте в карту и открывайте посыльный. Не надо ее ко мне. Потом придет посыльный лист подписывать, тогда и талон на нее заполню!

— Спасибо, Татьяна Алексеевна.

Как только Голованова вышла, в кабинет вломились сразу трое — две женщины и один мужчина. Все — пожилые, все — возбужденные.

— Сейчас моя очередь!

— Нет — моя!

— Моя сейчас очередь! Потому что мне без очереди положено! Я — инвалид войны!

— Садитесь все на кушетку и помолчите! — рявкнула Пахомцева. — Взрослые люди, а не можете сами разобраться, что к чему.

— Я — инвалид войны…

— Вам действительно положено без очереди. Какое у вас ко мне дело?

— Мне бы группу усилить. Вот моя карта.

Пахомцева заглянула в карту и тотчас же вернула ее.

— У вас же установлена вторая группа! О каком усилении может идти речь?

— Как о каком? На первую, разумеется. Если на третью, так это уже ослабление будет…

— Не смешите меня — сами пришли в поликлинику и требуете пересмотра на первую группу! Первая группа вам никак не светит! Это я вам официально заявляю!

— Ну не светит так не светит, — неожиданно легко согласился мужчина. — Я вообще-то на рентген пришел, дай, думаю спрошу…

Не обращая больше на него внимания, Пахомцева посмотрела на одну из женщин:

— Что у вас?

Обидевшись на недостаток внимания, мужчина ушел не простившись.

— Посыльный лист подписать, — женщина пересела с кушетки на стул, стоявший сбоку стола Пахомцевой, и протянула ей амбулаторную карту со вложенным в нее посыльным листом.

Минутой позже она вышла из кабинета с подписанным Пахомцевой листом и, довольная и умиротворенная, пошла к лифту.

— Что у вас? — спросила Татьяна Алексеевна оставшуюся в кабинете посетительницу.

— Я к вам с жалобой, — ответила та, словно с неохотой цедя слова.

— Садитесь поближе и рассказывайте, — Пахомцева указала рукой на стул. — На кого жалоба?

— На уролога Сабурова, — сев на стул, женщина попыталась было водрузить на стол Пахомцевой свою, не блиставшую ослепительной чистотой сумку.

— Сумку поставьте на пол! — велела Пахомцева, брезгливо морщась. — Так что у вас произошло с урологом?

— Хам он, вот что у нас произошло! — выпалила женщина и замолчала.

— У меня нет времени вытягивать из вас каждое слово, — Татьяна Алексеевна нахмурилась и строго посмотрела на посетительницу. — Излагайте вашу жалобу. По существу.

— Цистит меня замучил, бегаю по-маленькому каждые полчаса, а то и чаще. Вот, пока у вас в очереди сидела, два раза отходила в туалет, оттого и очередь свою чуть было не пропустила. А то, видишь, что придумали — без очереди лезть…

— Давайте по существу жалобы!

— Пришла я к нему, к урологу, и говорю — так, мол, и так, выпишите мне, доктор, лечение. А он сидит, рожа красная, шары навыкате, духом спиртным на три метра разит, и говорит мне, иди, старая, к терапевту, пусть тебе выпишет чего-ничего.

— То есть вы видели, что доктор был пьян?

— Да это и вы можете увидеть, если охота. Я у него час назад была, за час он не протрезвеет. К терапевту, значит, иди. Я удивилась. Вы же, — говорю, — уролог, кому, как не вам, мочевой пузырь мой лечить? А он скалится, весело ему очень, и отвечает: «Была бы ты на пятьдесят лет моложе, уж тогда бы я тебя полечил. Во все природные отверстия!».

— Так и сказал?! — ахнула Пахомцева.

— Дословно передаю, как магнитофон. «Во все природные отверстия». Ну, и как прикажете это понимать? Если вы мне не верите, то я могу и при нем то же самое повторить! Давайте, спустимся к нему и…

— Спускаться мы не будем! Я вам верю.

По собственному печальному опыту Татьяна Алексеевна знала, что от сильно пьяного Игоря Сергеевича хорошего ждать не стоит. Еще и ее саму при свидетелях пообещает оприходовать во все отверстия. С него станется.

— Расскажите мне, что вас беспокоит, и я назначу вам лечение, — сказала Пахомцева. — А поступок Игоря Сергеевича мы обсудим на ближайшем собрании…

«И как только Фантомас (про себя Татьяна Алексеевна тоже звала главного врача Фантомасом) не боится проблем, которые ему рано или поздно создаст Сабуров?» — удивилась про себя Татьяна Алексеевна.

Она, конечно, догадывалась, что главный врач смотрит сквозь пальцы на поведение уролога только потому, что имеет с него какую-то прибыль, но прибыль прибылью, а должность должностью. «Этот же отморозок рано или поздно отколет нечто такое, отчего лишится своего места не только главный врач, но и его заместители. Нет, надо еще раз поговорить с Фантомасом!».

С самим Сабуровым Татьяна Алексеевна никаких бесед вести не собиралась. Не видела в том никакого смысла. Однако любую информацию надлежит по возможности проверять, поэтому, отпустив женщину, страдавшую циститом, Татьяна Алексеевна попросила следующего по очереди подождать в коридоре и позвонила в кабинет уролога.

Трубку, как и ожидалось, сняла медсестра Людмила.

— Люд, это Пахомцева. Поднимись ко мне прямо сейчас!

— У нас прием, Татьяна Алексеевна…

— Я знаю, что прием. Разве ты не можешь доктора одного оставить?

— Сейчас, отпущу больного и приду, — пообещала Людмила.

Появилась она только через четверть часа. Пахомцева уже собиралась звонить снова. Вошла, села на кушетку и стала ждать, пока Пахомцева освободится.

— Что у вас там творится, Людмила? — накинулась на нее Пахомцева, отпустив очередного пациента. — Только что женщина приходила жаловаться…

— А мужчина не приходил? — спокойно поинтересовалась Людмила.

— Мужчины пока не было.

— Значит, прямо к Антону Владимировичу пошел.

— А мужчину чем обидели?

— Да он пожаловался на боль, когда Игорь Сергеевич простату смотрел, а Игорь Сергеевич сказал, что может для сравнения что другое вставить. Открытым текстом…

— Что-то его сегодня все на сексуальные темы тянет, как я посмотрю.

— Так его же жена выгнала, еще на Рождество. Грозилась на развод подать. И с Кокановой они поругались. Вот и мается наш Игорь Сергеевич.

— Ясно. Жена, говоришь, выгнала. А где он сейчас живет?

— В кабинете, — как нечто само собой разумеющееся, сказала Людмила.

— Как — в кабинете?

— Так. А что, ему нормально, тем более что в подвале душ есть. Сдвинул две кушетки — и вот тебе кровать…

— Надо же, — Пахомцева покачала головой. — Уролог вторую неделю живет у себя в кабинете, а я только сейчас узнаю об этом! Это же непорядок! А вдруг он заснет с сигаретой в зубах и спалит поликлинику? А охрана в курсе?

— Конечно — в курсе, Татьяна Алексеевна, — улыбнулась Людмила. — И санитарки в курсе. Они же по утрам у нас убираются.

— Боже мой! — Пахомцева в ужасе схватилась за голову. — Куда мы катимся?

— Да не переживайте вы, — Людмила махнула рукой, словно говоря: «Пустяки все это». — Жена ему уже звонить начала, еще день-два, ну, максимум — пять, и обратно примет. Можно подумать, что это в первый раз…

— Люда, а Дерюгиной, которая с циститом к вам приходила, он так и сказал: «Была бы ты на пятьдесят лет моложе, тогда бы я тебя полечил во все отверстия»?

— Да, — кивнула Людмила. — Она переспросила, так Игорь Сергеевич повторил. Погромче.

— Боже мой, куда мы катимся? — вздохнула Пахомцева. — Ступай к себе, а то он без тебя кого-нибудь изнасилует.

— Можно подумать, что он меня сильно стесняется! — фыркнула Люда. — Он у нас человек простой, без комплексов.

Пахомцева вышла следом за ней, заперла дверь (ее медсестра вчера слегла с гриппом) и, энергично стуча каблуками по полу, пошла к главному врачу.

— Антон Владимирович занят, — сказала Юлия Павловна, увидев в дверях Пахомцеву.

— Кто у него.

— Мужчина с претензией…

— От Сабурова.

— От Сабурова.

— Прекрасно. Скажите, пожалуйста, Антону Владимировичу, как только он освободится, что и ко мне сегодня приходила женщина с жалобой на Сабурова. А еще скажите, что Сабуров, который день уже ночует у себя в кабинете. Если Антон Владимирович пожелает узнать подробности — у меня они есть.

— Все передам, — пообещала Юлия Павловна. — Мне кажется, что Антон Владимирович в курсе того, что Сабуров ночует в своем кабинете.

— Тем лучше!

Татьяна Алексеевна вернулась в свой кабинет и продолжила прием.

Подписала три посыльных листа, разрешила продление длительного больничного листа пациенту с обострением язвенной болезни двенадцатиперстной кишки, отказала в открытии посыльного листа бодрому пенсионеру, пообещавшему пожаловаться на нее президенту… Рабочий день подходил к концу, а она все никак не могла выкроить хотя бы четверть часа, чтобы составить план завтрашнего занятия по выдаче врачебных свидетельств о смерти.

«Ладно, обойдусь и без плана, — решила она, в очередной раз поглядев на часы. — Проговорю правила, а потом начну задавать вопросы. Не в первый раз. А план составлю потом, вместе с отчетом о занятии».

План был нужен не столько ей, сколько окружному управлению здравоохранения. Для галочки.

Врачи второго терапевтического отделения закончили прием и вместе с медсестрами разбежались по участкам. Их места в кабинетах заняли врачи первого отделения.

— Не помешаю? — в кабинет просунулась голова Ларисы Грач, старшей сестры первого отделения.

Обида на доктора Данилова, оставшегося совершенно безучастным к ее перезрелым прелестям, бурлила в душе Ларисы, требуя мщения.

— Если по делу, то не помешаешь, — не очень приветливо сказала Пахомцева.

Был за Ларисой такой грех — прийти и начать жаловаться на свою якобы очень тяжелую жизнь.

— По делу, Татьяна Алексеевна, по делу.

Лариса села за «сестринский» стол и стала ждать, пока Пахомцева отпустит очередную кандидатку в инвалиды второй группы.

— Давай свое дело! — сказала Пахомцева, когда женщина ушла.

— Я насчет нашего физиотерапевта Данилова. Создается впечатление, что он очень щедр на больничные листы.

— Много их выдает? — сразу же насторожилась Пахомцева. — Или есть факты?

— Фактов, разумеется, нет, — повела плечами Лариса, — но уже есть шушуканья в коридоре. Относительно его доброты. Не бесплатной.

— Он только-только вышел на участок — и уже шушуканья? — усомнилась Пахомцева, внутренне радуясь тому, что ей, кажется, предоставляется возможность «уесть» Данилова.

— Значит, там дело пошло на всю катушку, — возразила старшая сестра.

— А что именно ты слышала?

— Ну, — Лариса слегка замялась, — что в отделении появился новый доктор, очень добрый на больничные. Таксу не называли. Расспрашивать я, сами понимаете, не стала. Все равно ничего не скажут. Но карт с больничными он Ирине Станиславовне на проверку приносит много.

— Спасибо за информацию, — Пахомцева всячески поощряла доносительство. — Узнаешь что-то новенькое — дай знать.

— Всенепременно! — обнадежила Грач и павой выплыла из кабинета.

Пахомцева позвонила в стол приема вызовов и попросила дать ей завтра во второй половине дня на полтора-два часа служебную поликлиническую машину.

— Мне надо посетить пару не ходящих бабушек для оформления посыльных листов, — соврала она, не желая сообщать истинную причину.

А то сразу же пойдет по поликлинике: «Пахомцева завтра поедет на контроль», и никто ни одного левого больничного на дому не выдаст. Ни сегодня вечером, ни завтра. Если попросить машину без объяснения причин, то все решат, что она едет на контроль. Лучше уж так — прикрыться невинной ложью и попробовать поймать кого-нибудь из врачей на «горячем».

Кроме Данилова, Пахомцева намеревалась проверить Лебедева, давно бывшего у нее на подозрении, но еще ни разу не попавшегося «на крючок».

Пахомцева ловила с умом. Никогда не посещала на дому тех, кому больничный был выдан вчера. Какой смысл? Найдешь больного совершенно здоровым — услышишь сказочку о чудесном исцелении, которую невозможно опровергнуть. Вообще не застанешь его дома — услышишь ту же самую сказочку, только после, когда позвонишь ему домой или выловишь его на приеме. Ловить следовало только «на горячем», то есть на больничных листах, выданных в день проверки.

Обычно она действовала так — выписывала из журналов вызовы, сделанные людьми трудоспособного возраста и отправлялась к ним незваной гостьей. Звонила в дверь, представлялась, осматривала больного и делала выводы. Если же узнавала, что больничный лист или справка в учебное заведение не выдавались, извинялась и разворачивалась от порога.

Абсолютная удача — обнаружить мнимого больного совершенно здоровым. Неплохо застать его уходящим из дому или, наоборот, возвращающимся. Больной пьян вдребадан и вместо жалоб на самочувствие интересуется: «Ты меня уважаешь?» Так это вообще здорово! Попадание в десятку. Получайте, добрый доктор, ваш строгий выговор с занесением в личное дело и благодарите судьбу, что вас не взяли с поличным оперативники. Тогда бы цена вопроса была бы на несколько порядков выше, чем лишение премии на год, на срок действия выговора.

Пахомцева, подобно большинству врачей, была склонна доверять своей интуиции. Она так и чувствовала, что завтрашняя охота будет удачной.

«Если не придет машина, пройдусь по четырем-пяти адресам пешком», — решила она.

Служебные машины в поликлиниках не свои. Машины, вместе с водителями, предоставляет по договорам сторонняя организация. Утром машины приезжают из гаража, а вечером отправляются обратно.

Пахомцева подошла к висевшему над раковиной зеркалу и показала своему отражению оттопыренный кверху средний палец правой руки. «Ни пуха, тебе, Таня, ни пера. Короче говоря — счастливой охоты!».

Глава двенадцатая. Лихо крадется тихо.

Данилову снилось море. Теплое Красное море, на котором он никогда еще не был. На огромном, с трех сторон уходящем в бесконечность пляже были только они с Еленой, и больше никого. Все время, от рассвета до заката (сон был из разряда «многодневных»), они проводили на пляже, вернее — в соленой и очень ласковой морской воде. Плавали, ныряли, любовались волшебными подводными пейзажами, а устав, на негнущихся, подрагивающих ногах выходили на берег, из последних сил добредали до единственного оазиса — два шезлонга под плетеным навесом — и начинали заниматься любовью. Куда только девалась их усталость…

«Предвкушение удовольствия лучше самого удовольствия, — подумал, проснувшись, Данилов. — Когда-нибудь этот день наступит, и мы втроем поедем отдыхать на море. Да какое там «когда-нибудь»! Этим же летом и поедем! Пока можно обстоятельно выбирать, куда нам стоит отправиться».

— Помнишь, в детских сказках есть один такой чудесный, захватывающий сюжет, — сказал Рябчиков, встретив Данилова в поликлинике, — когда герою, большей частью дурачку или просто доверчивому простофиле, некто, обычно искусно маскирующийся злодей или могущественный царь, вручает связку ключей от дюжины запертых дверей и строго-настрого наказывает: «Ты можешь входить во все комнаты, кроме последней! В последнюю — ни ногой, а то! Короче — гляди у меня, не озоруй!».

— Помню, — Данилов не понимал, к чему клонит Рябчиков.

— Разумеется, запрет приводит к тому, что герой, слегка поколебавшись, перво-наперво отпирает именно последнюю, запретную, дверь и, как известно, добром это редко когда заканчивалось. И то не сразу…

— К чему такое длинное предисловие? — Данилов спешил на вызовы и не был расположен к долгим беседам в коридоре поликлиники.

— К тому, что жизнь во многом схожа со сказкой — самыми притягательными дверями не только для детей, но и для взрослых, являются те, на которых написано: «Вход воспрещен» или «Служебный вход». Пройти не пройдем, так хоть за ручку подергаем, вдруг дверь и откроется. Сегодня какая-то безумная старуха так истово ломилась в дверь стола больничных листов, на которой написано: «Посторонним вход воспрещен», что выворотила кусок косяка…

— Эту ужасную историю мне рассказали десять минут назад, когда я получал больничные листы, — ответил Данилов. — А ты чего слоняешься без дела? Сломал рентгенустановку и блаженствуешь?

— Все гораздо проще. Полчаса назад один из пациентов обкакался прямо в моем кабинете, не иначе, как от счастья, — улыбнулся Рябчиков. — Жидко, но мощно. Сначала Вика привела его в относительный порядок, чтобы можно было отправлять к терапевту, а теперь руководит санитаркой, моющей пол и стены.

— Даже стены? — удивился Данилов.

— Это он рукой размазал, от избытка чувств. Сам понимаешь — не могу же я продолжать прием, когда посреди моего кабинета целое Каспийское море жидкого и очень вонючего дерьма! Сейчас домоют, проветрят и я вернусь к исполнению своих обязанностей.

— Принято считать, что дерьмо к деньгам.

— Это если во сне, — уточнил Рябчиков. — Наяву — не считается…

Идя на участок, Данилов обобщил в уме опыт, накопленный за последние дни, и пришел к выводу, что работа участкового врача ему не по душе. Не столько делаешь дело, сколько выписываешь бесконечные рецепты, направления, больничные, справки. Пришел, осмотрел и ушел, оставив после себя ворох бумажек. Вроде бы все по делу, вроде бы все по уму, а если вдуматься… Фигня все это, если вдуматься. При таком уровне развития и самой постановке амбулаторной службы не следует удивляться тому, что при более-менее серьезном ухудшении состояния больного немедленно госпитализируют. А как иначе? А иначе никак. И сколько не бегай по участку, не появится в конце дня ощущения, столь привычное на «скорой», что ты сегодня реально, конкретно помог кому-то. Помог, два рецепта выписал и направление на анализ мочи дал.

«Если чем и заниматься в поликлинике, то физиотерапией», — заключил Данилов, радуясь тому, что сделал правильный выбор. — Писанины не в пример меньше, чем у других врачей, за исключением рентгенолога и врача УЗИ. Но рентгенологи и «узисты» — диагностики, а физиотерапевт проводит лечение и видит результаты своего труда, причем в большинстве случаев довольно скоро. Хорошая работа и довольно спокойная. После всего пережитого Данилов начал ценить спокойствие и не находил в этом ничего странного. Каждому периоду жизни соответствует свое душевное состояние, свой настрой, своя система ценностей. Времена меняются, меняются и люди.

— Мы постепенно превращаемся в добропорядочных обывателей, и, надо сказать, что я нахожу в этом свой смак, — не так давно признался Полянский. — С каждым годом мне все больше импонирует Обломов.

— Хорошо хоть, что не князь Мышкин, — заметил Данилов.

— Для мышкинских сумасбродств мне недостает Настасьи Филипповны! — заржал Полянский…

За несколько дней работы выработался определенный автоматизм. Для экономии времени Данилов начинал задавать вопросы сразу же по приходу. Пока снимаешь куртку и моешь руки, можно собрать краткий анамнез и узнать жалобы. Вроде бы три минуты экономии, а помножь три на двадцать — получишь целый час. Другая хитрость — людям в возрасте бесполезно проговаривать кратность приема незнакомых им препаратов. Несколько раз переспросят, а потом все равно попросят записать на бумажке. Лучше записывать сразу, не проговаривая.

Больничные листы и рецепты Данилов выписывал молча, чтобы ненароком не ошибиться, но во время написания вкладыша в амбулаторную карту уже не молчал, а давал пациентам рекомендации по лечению и прочую информацию. Это экономило еще пару минут.

До доктора Кокановой, которая утверждала, что на вызов нельзя тратить более пяти минут, Данилову было далеко, но, если честно, он и не стремился к подобным «рекордам».

Коканова и принимала быстро — запускала в кабинет по двое, одного сажала к медсестре для заполнения талонов, с другим занималась сама. Полными осмотрами она не утруждалась — измеряла давление при жалобах на головную боль, просила открыть рот при жалобах на боль в горле, через одежду пальпировала живот при жалобах на неприятные ощущения в нем. Закончив осмотр, обменивалась пациентами с медсестрой и так же быстро «расправлялась» со вторым. В выписках пациентов, вернувшихся со стационарного лечения, Коканова читала только диагноз и рекомендации. Выписку льготных рецептов на своем участке Коканова организовала самым удобным для себя образом — написал, какие препараты закончились, вложил листочек в свою карту и отдал ее медсестре, не досаждая доктору своими жалобами. Те, кто не досаждал Кокановой, пользовались ее расположением и могли рассчитывать на определенный либерализм в выписке лекарств. Тем же, кто в любом случае желал быть выслушанным и даже осмотренным, Коканова выписывала лекарства очень скупо.

Для тех, кто вызывал для выписки лекарств на дом, у Кокановой был свой алгоритм.

— Я своих льготников выдрессировала, — хвасталась она коллегам. — Во-первых, чтобы вызывали сразу всем подъездом, в один день. Во-вторых, приучила их, что раздеваться на вызовах я не люблю. Ну и в дискуссии я не вдаюсь — встаю и молча ухожу. Ничего, привыкли уже — никто со мной не спорит…

На первый сегодняшний вызов Данилов затратил около минуты.

— Что с больным? — спросил он у женщины, впустившей его в квартиру.

Вызов был к мужчине тридцати пяти лет, повод — температура тридцать девять градусов.

— Муж уехал к родне в Липецк и задержался там… загулял, в общем. Нам бы, доктор, больничный с сегодняшнего дня на неделю. Договоримся?

— Не договоримся.

— По триста рублей за день! — крикнула женщина вслед спускавшемуся по лестнице Данилову.

Второй вызов был к женщине двадцати восьми лет с высокой температурой и сильным кашлем. Тут все было на месте — и сама женщина, и признаки болезни.

— У вас развивается бронхит, — сказал Данилов, выслушав в обоих легких множественные сухие хрипы на фоне жесткого дыхания. — Пожалуй, я выпишу вам антибиотик. Есть ли аллергия на какие-либо препараты?

— Нет, доктор.

После осмотра Данилов с минуту подумал, потом выписал рецепты и расписал схему лечения.

— Пока отлежитесь, — сказал он. — Анализы сдадите потом, когда придете на прием в поликлинику. Флюорографию давно делали?

— Уже и не помню когда, — виновато ответила пациентка.

Данилов выписал направление на флюорографию.

— Если будет нарастать одышка или же резко усилится кашель, вызывайте снова, — сказал он перед уходом.

— В больницу положите?

— Зачем сразу в больницу? — удивился Данилов. — Усилить лечение можно и на дому, например — уколы назначить. Но вы не спешите пугаться, это я просто предупреждаю, на всякий случай.

В начале первого у Данилова было семь еще не обслуженных вызовов. Он уже был достаточно опытен для того, чтобы понимать, что до трех часов дня ему непременно дадут еще столько же вызовов, если не больше. Поэтому после недолгого раздумья он решил не идти в поликлинику на сегодняшнее собрание. Пока туда, пока собрание, пока обратно — это как минимум два часа потерянного времени. Эпидемия — это чрезвычайная ситуация, а в чрезвычайной ситуации не до собраний, тем более таких, как в поликлинике, во время которых все равно ничего умного не услышишь.

Жизнь подтвердила правильность Даниловского решения — обслужив семь имевшихся у него на руках вызовов, он получил еще девять. Точнее можно было сказать, что восемь с половиной, потому что два вызова были в одну квартиру к пожилым супругам с поводом «закончились лекарства»…

Пахомцева завелась с самого утра. Сначала ей подпортила настроение очередная кандидатка в инвалиды.

— Сидишь тут, старая ведьма, и корчишь из себя большое начальство! — разоралась «кандидатка» в ответ на отказ в открытии посыльного листа. — Думаешь управы на тебя не найти? Еще как найти!

К подобной реакции на отказ Пахомцева давно привыкла и забыла бы о нем сразу же после того, как выставила хамку за дверь, если бы не слова «старая ведьма». Это же просто ужасно, невыносимо ужасно, когда тебя называет старой женщина, родившаяся на пятнадцать лет раньше тебя!

Пришлось запереть дверь на ключ и долго изучать в зеркале свое отражение, попутно пытаясь сдержать слезы. Проклятые слезы никак не хотели сдерживаться, и в итоге Татьяна Алексеевна провела взаперти около получаса. Кто-то из дергавших за дверную ручку побежал и пожаловался главному врачу, благо идти было недалеко. Антон Владимирович позвонил в кабинет и грубовато отчитал Пахомцеву за то, что она «ловит ворон» в рабочее время. Правда, почувствовав по дрожащему голосу, что с ней творится что-то неладное, главный врач сразу же сменил гнев на милость и поинтересовался:

— Вы не заболели, Татьяна Алексеевна? А то…

— Нет, я в порядке, Антон Владимирович! — выкрикнула Пахомцева и первой положила трубку, чего в общении с главным врачом никогда себе не позволяла — блюла субординацию.

Бог любит троицу — спустя полчаса явилась главная медсестра и на правах доброй приятельницы попросила:

— Татьяна, не надо так прессовать сестер, они же все разбегутся.

— Я никого не прессую! — огрызнулась Пахомцева. — Я требую и от сестер, и от врачей добросовестного исполнения обязанностей, а это — разные вещи. Странно, что ты, Света, этого не понимаешь!

— Нет никакого криминала в том, что девчонки после приема пять минут покурят и пообщаются в подвале, а потом уже пойдут на участки…

— Курят они по полчаса, так, что на первый этаж дым поднимается, а когда им сделаешь замечание, даже не извиняются! Вот и приходится действовать более решительно!

— То есть оскорблять. А я потом уговариваю каждую в отдельности забрать заявление об уходе…

— А ты не уговаривай! — посоветовала Пахомцева. — Ты за порядком следи!

— С вами, Татьяна Алексеевна, чем дальше, тем интереснее… — вздохнула главная медсестра и вышла из кабинета, от души хлопнув дверью.

Мало было поводов для расстройства — так еще и на собрание явилось не более трети сотрудников. Массовую неявку Пахомцева расценила как проявление неуважения к себе. А как еще это можно было расценить? Она же предупреждала, что собрание будет посвящено важной теме и что явка на него обязательна.

«Совсем распоясался народ, — думала она, обводя собравшихся тяжелым, исподлобья, взглядом. — А все от чего? Оттого, что главный врач у нас не рыба и не мясо, а с капустой пирожок. В других поликлиниках за неуважительное отсутствие на собрании на месяц премии лишают, там не приходится каждому в ножки кланяться, чтобы соизволил прийти».

Всем главным врачам, с которыми приходилось работать Татьяне Алексеевне, было далеко до идеала, до требовательного и принципиального руководителя, у которого мухи — и те летают строем. Быть заместителем Настоящего Начальника очень приятно, хотя бы потому, что ничего не приходится повторять дважды, трижды и так до бесконечности… Быть заместителем такого слабовольного типа, как Фантомас, да еще склонного за деньги закрывать глаза на «шалости» подчиненных, очень трудно. Крутишься как белка в колесе — а толку никакого, потому что никто не воспринимает тебя всерьез. Привыкли уже, что Пахомцева поорет-поорет, да и заткнется. Наказывает же главный врач, а не его заместитель по КЭР.

«Эх, если бы я была главным врачом…» — частенько думала Татьяна Алексеевна, не догадываясь о том, что в главных врачах она не продержалась бы и месяца. Как началось бы массовое увольнение сотрудников, так бы ее и сняли…

В довершение всего к трем часам дня сломалась поликлиническая машина. Праведная ярость требовала выхода и побуждала к действиям, поэтому Татьяна Алексеевна собралась идти пешком. Выбрала самые лакомые и удобно расположенные «кусочки» — три даниловских вызова с Белополянской улицы. Дом пять, дом семь, корпус один и дом девять дробь четыре. Доложила главному врачу, что идет «на контроль» (а то еще решит, что она в рабочее время бегает в магазин за продуктами), и покинула поликлинику.

Решила пройтись пешком. Напрямик, через дворы, было не очень далеко. На свежем воздухе ярость понемногу утихала и на подходе к Белополянской улице, можно сказать, улеглась окончательно.

В пятом доме дверь не открыли. Минут десять Пахомцева топталась на лестничной площадке, звонила, стучала, громко представлялась, звонила в соседские квартиры, но в итоге так ничего и не добилась — никто ей не открыл. Это был если не криминал, то, во всяком случае, предостерегающий звоночек — что-то тут нечисто.

В пятом доме жил загулявший в Липецке мужчина. Вскоре после ухода Данилова его жена собралась пройтись по магазинам и еще не вернулась.

Внимательно обходя обледенелые участки и кляня ленивого местного дворника, Пахомцева направилась к первому корпусу седьмого дома. К женщине двадцати восьми лет с острым бронхитом.

Здесь ей тоже не открыли дверь, но зато на громкий стук (вдруг звонок не работает?) выглянула соседка, немолодая сухощавая женщина с тусклыми глазами.

— Добрый вечер. Я из поликлиники. Шаболдина живет в этой квартире?

— Вечер добрый. Марина? Да живет, — подтвердила соседка и добавила: — С мужем.

— Вы не в курсе, что с ней? Она вызывала врача.

— Заболела, наверное, — предположила соседка. — Я ее сегодня не видела. Но раз вызывала, то, значит, дома. Вы постучите еще, посильнее. Вдруг она спит.

— А она не выпивает? — спросила Пахомцева, понизив голос, чтобы придать разговору доверительную окраску.

— Маринка-то? — искренне удивилась соседка. — Нет, никогда не замечала. И муж у нее вроде как непьющий. Или, если пьет, то с умом.

— Ни скандалов, ни запоев…

— Нет, ничего такого. Но вы, доктор, не волнуйтесь, я подтвержу, что вы приходили, стучали, а вам не открыли.

— Спасибо, но это не требуется. Извините.

— Ничего страшного, — женщина захлопнула дверь.

Пахомцева застучала по двери квартиры Шаболдиной.

«В последний раз», — решила она.

— Вы ко мне? — послышался за ее спиной негромкий, хрипловатый голос.

Татьяна Алексеевна обернулась и увидела женщину в длинной коричневой дубленке. Голова и шея незнакомки были закутаны белым шарфом.

— Если вы Шаболдина, то я к вам!

— Да, я Шаболдина, а вы…

— Я — заместитель главного врача двести тридцать третьей поликлиники Пахомцева Татьяна Алексеевна, — с достоинством представилась Пахомцева. — Мы поговорим здесь или в квартире?

— В квартире будет удобнее. — Женщина сдернула с правой руки варежку и полезла в карман дубленки за ключами.

— Я не буду проходить и раздеваться, — заявила Пахомцева в прихожей. — У меня к вам всего пара вопросов.

— Слушаю вас, — женщина размотала шарф и стала расстегивать дубленку.

— Вы сегодня вызывали врача?

— Да.

— К кому?

— К себе.

— Больничный брали?

— Да.

— Можете показать больничный.

— Сейчас, одну минуточку.

Женщина сняла дубленку и, нагнувшись, чтобы снять сапоги, зашлась в кашле.

«Поняла уже, в чем дело, и начала симулировать», — подумала Пахомцева.

Откашлявшись, женщина сняла сапоги и прямо в носках прошла в комнату. Вернулась она не только с больничным, но и с паспортом.

Пахомцева молча взяла больничный, убедилась, что он выдан Даниловым, и вернула его со словами:

— Как объяснить тот факт, что, делая вызов на дом и открывая больничный лист, вы разгуливаете по улице?

Утруждать себя переписыванием номера больничного листа и места работы Шаболдиной Пахомцева не стала. Зачем утруждать себя? Завтра Данилов сам впишет все эти данные в журнал учета больничных листов, а амбулаторную карту со своей записью подаст на проверку заведующей отделением.

— Я сбила температуру и решила сходить в ближайшую аптеку, потому что отхаркивающее дома есть, а антибиотиков никаких нет. Муж приходит с работы поздно, не хотелось терять день. А аптека здесь рядом, через двор перейти.

— Купили лекарство?

— Нет, флемоксина, который выписал врач, не было, а заменять на свой страх и риск я побоялась. Подожду мужа, он где-нибудь по пути точно купит.

— А температуры сейчас у вас нет? Или измерим?

— Я ее мерила перед выходом, полчаса назад… Было тридцать шесть и пять. Я поэтому и выйти рискнула.

— Мне все ясно, — многозначительно кивнула Пахомцева.

Аннулировать больничный лист, как необоснованно выданный, было невозможно. Для этого был необходим комиссионный осмотр. Можно, конечно, побежать в поликлинику, взять одну из заведующих терапевтическим отделением и кого-нибудь из врачей, после чего вернуться сюда. Но во-первых, вряд ли симулянтка вообще пустит комиссию в квартиру, а, во-вторых, без машины на такие подвиги по зимней темноте как-то не тянуло.

На третий из вызовов Пахомцева уже не пошла, а вернулась в поликлинику, где немедленно рассказала обо всем Литвиновой, сегодняшнему дежурному администратору. Литвинова сразу же позвонила Шаболдиной, благо и номер искать не пришлось — домашние телефонные номера пациентов непременно записываются при приеме вызова.

Шаболдина оказалась на удивление правдивой женщиной — слово в слово подтвердила рассказ Пахомцевой.

«Наверное, решила, что раз я больничный не отобрала, то, значит, все обошлось и запираться и врать незачем», — подумала Пахомцева.

— Как будем действовать? — спросила она. — Докладную Антону Владимировичу я оставлю.

— Завтра с утра выловим Данилова в поликлинике и втроем, вместе с Ириной Станиславовной, с ним побеседуем, — ответила Литвинова и неодобрительно покачала головой. — Надо же, какой прыткий!

— Может быть, он просто не устоял перед соблазном, — Пахомцевой было свойственно ханжеское лицемерие.

— Что, она такая… эффектная? — Литвинова обеими руками очертила в воздухе контур эффектной в своем понимании женской фигуры.

— Да нет, она-то совсем невзрачная. Я имею в виду — на деньги польстился.

— Больше трехсот рублей нынче за день не платят. Больничный на пять дней?

— На шесть!

— Шесть? — Литвинова обернулась к откидному календарю, висевшему на стене, слева от нее. — Ну да, все верно, чтобы ей в воскресенье не приходить. Значит, максимум заработал он на этом тысячу восемьсот. С риском попасть под суд или испортить свою репутацию.

— Наши доктора уверены, что ОБЭП накрывает только на приеме. А на вызовах, как им кажется, можно торговать больничными спокойно.

— На вызовах устраиваются точно такие же подставы, как и на приеме. Вон, на днях по телевизору показывали, как в Мытищах…

— Да я-то все это знаю, — усмехнулась Пахомцева. — Я про врачей наших участковых говорю. Ладно, Надежда Семеновна, пойду докладную напишу и домой.

— Как там ваша дочка, Татьяна Алексеевна? — вспомнила Литвинова. — Устроилась куда-нибудь?

Дочь Пахомцевой окончила медицинское училище, но на врача учиться не пожелала, сказав матери, что нынче куда перспективнее быть психологом.

— Да, устроилась в какую-то мелкую частную клинику. — Лицо Пахомцевой выражало недовольство выбором дочери. — Вроде как намерена поступать в университет на заочный.

Глава тринадцатая. «Трибунал».

— Расскажите нам о вашем вчерашнем вызове к Шаболдиной Марине Александровне по адресу Белополянская, семь, корпус один, квартира пятьдесят два.

Перед Ириной Станиславовной, пригласившей Данилова в свой кабинет, лежала на столе карта Шаболдиной.

— И по возможности — правду, — приказным тоном «попросила» Литвинова, сидевшая за другим, «сестринским», столом.

Пахомцева сидела на одном из свободных стульев близ Литвиновой, а Данилову достался другой стул, который Ирина Станиславовна поставила посреди кабинета.

«Прямо суд военного трибунала», — подумал Данилов.

Ему было понятно, что с Шаболдиной вышел какой-то геморрой, иначе говоря — крупная проблема. По мелким проблемам начальники по трое не собираются.

— Мы ждем! — поторопила Пахомцева.

— Пришел на вызов вчера в первой половине дня. Шаболдина предъявляла жалобы на температуру, кашель… Собственно, все это написано в карте, ничего нового я вам не скажу. Осмотрел, выставил диагноз острого бронхита, назначил лечение, выдал больничный лист…

— Почему на шесть дней? — спросила Пахомцева.

— Пятый день приходился на воскресенье.

— Почему тогда не на три дня — до пятницы? — во взгляде Пахомцевой Данилов уловил отблески торжества.

— Ну ясно же, что она за три дня не поправится! Какой смысл снова посещать ее в пятницу?

— Ах, вот как! — Пахомцева скрестила руки на груди и перевела взгляд с Данилова на Литвинову.

— То есть вы утверждаете, что она была нетрудоспособна? — Литвинова сделала ударение на слове «нетрудоспособна», и Данилову сразу же стало ясно, из-за чего разгорелся весь сыр-бор.

— Да, утверждаю, — ответил он. — Может, вы мне все же скажете, какие проблемы возникли с больничным листом Шаболдиной?

— Я так и знала! — обрадованно воскликнула Пахомцева.

— Что вы знали, Татьяна Алексеевна? — вежливо спросил Данилов.

Головная боль в последнее время беспокоила Данилова редко, но сегодня, определенно, был ее день. Затылок начал наливаться тяжестью.

Пахомцева не ответила. Вместо нее заговорила Литвинова:

— Почему вы, Владимир Александрович, решили, что должны быть проблемы с больничным листом Шаболдиной?

— Потому что вы, Надежда Семеновна, сделали ударение на слове «нетрудоспособной». Нетрудно догадаться…

— Владимир Александрович, — Воскресенская говорила мягко, в глаза не смотрела, и у Данилова создалось впечатление, что она стесняется всего этого фарса, в котором ей приходится принимать участие, — вы не хотите добавить ничего сверх того, что написано вами в карте Шаболдиной?

— Мне просто нечего больше добавить, Ирина Станиславовна.

— Тогда скажу я! — Пахомцева уперла ладони в колени и слегка подалась вперед. — Я, Владимир Александрович, вчера проводила контроль ваших вызовов и посетила Шаболдину. Ее не было дома. Она пришла, когда я уже собиралась уходить. Сказала, что якобы ходила в аптеку, но ничего из лекарств купить не смогла. Я поинтересовалась температурой и услышала в ответ, что температуру она уже сбила. Скажу прямо — у меня вообще не создалось впечатления, что она больна, или, во всяком случае, нетрудоспособна!

— А у меня создалось! — сказал Данилов. — И создалось на основании осмотра. Самый что ни на есть настоящий острый бронхит…

— А почему же тогда она не сидела дома? — ехидно улыбаясь, спросила Пахомцева.

— Может, и в самом деле вышла в аптеку? — предположил Данилов. — Да и какое это вообще имеет ко мне отношение? Я отвечаю за правильность диагноза, соответствие лечения и обоснованность выдачи больничного листа, но не за соблюдение пациентом режима! А если бы она сразу же после моего ухода выпила бы стакан водки, то вы, наверное, обвинили бы меня в выдаче больничного листа пьяной прогульщице?

— Вас никто пока еще не обвиняет! — фыркнула Пахомцева.

— Мы просто пытаемся разобраться в ситуации, — добавила Литвинова.

— Может, тогда нам стоит навестить Шаболдину? — предложил Данилов. — На месте и разберемся.

— Это уже лишнее, — сказала Пахомцева. — Я уже была у нее вчера!

— А вы ее осматривали? — поинтересовался Данилов. — Легкие слушали хотя бы?

— Я не застала ее дома, она сама сказала мне, что у нее нет температуры… Этого достаточно для того, чтобы понять, что больничный лист выдан необоснованно! Шесть дней нетрудоспособности женщине, которая разгуливает по улице!

— «Разгуливает по улице» и «вышла в аптеку» — это разные понятия, не так ли? — Данилов продолжал говорить спокойно, но это спокойствие уже давалось ему с трудом.

— Не юлите, — нахмурилась Пахомцева. — Продали больничный, так имейте мужество признаться!

— Бросьте вы ваши особистские штучки! — повысил голос Данилов. — Имеете, что сказать по существу — говорите! Если нет — то я пошел работать! И прошу учесть, что сам я на участок не просился! Не доверяете выписку больничных — верните меня обратно на основную работу!

— Не смейте повышать на нас голос! — потребовала Пахомцева.

— Наверное, мне лучше уйти! — решил Данилов. — Все равно я больше ничего сказать не в состоянии. До свидания.

Он встал и, не глядя ни на кого, вышел из кабинета. Сразу же спустился на первый этаж, переписал из двух журналов вызовы и поспешил покинуть поликлинику.

По дороге на участок не переставал удивляться душевным качествам Пахомцевой. Да и Литвинова с Воскресенской хороши, устроили судилище по всей форме. Могли бы просто одернуть Пахомцеву, не городи, мол, чепуху. Но нет — не одернули, потому что сами мало чем от нее отличаются.

«А ведь неспроста она поперлась контролировать твои вызовы, Вольдемар, — сказал себе Данилов. — Тут явственно просматривается дальний прицел!».

На рабочий лад удалось настроиться только к третьему вызову. На первом Данилов то и дело ошибался в рецептах, а на втором перепутал корпуса и долго звонил в пустую квартиру.

Деловой настрой пропал зря. Третий вызов «порадовал» Данилова не меньше, чем сегодняшнее общение с администрацией.

— Ишь чего придумал, — в ответ на просьбу показать документ, дающий право на льготы, прищурилась худая, как жердь, старуха, в давно не стиранном вельветовом халате. — Ты, голубчик, не на такую напал! Дур здесь нету! Ты имей в виду, что Выскубову на мякине не проведешь!

— Мы с вами, кажется, детей не крестили, — строго сказал Данилов, немного опешив от подобной экспансии. — Поэтому уместнее будет обращаться ко мне на «вы». И какая связь между документом и всем тем… — слово «бредом» Данилов деликатно произносить не стал, — …что вы мне сейчас сказали?

— У меня в прошлом году такой же гоношистый субъект пенсию украл! — сообщила Выскубова. — Как раз пока я за удостоверением ходила. А ну пошли со мной! Одного в комнате не оставлю!

Она попыталась схватить Данилова за свитер, но он отвел ее руку в сторону:

— Если хотите, я могу подождать в прихожей…

— Как же! — оскалила рот Выскубова. — Подождешь ты там! По карманам шарить начнешь…

— Смените тон! — потребовал Данилов, еще до конца не определившись, кто перед ним — психически больная женщина или просто обладательница скверного характера… — Иначе я уйду!

— Подумаешь, напугал! — Выскубова решительно не хотела обращаться к Данилову на «вы». — Сегодня уйдешь — завтра придешь! Я могу хоть каждый день вызывать! Имею право!

Такое право она действительно имела, никто не запрещает вызывать участкового врача ежедневно.

— Давайте удостоверение! — сухо сказал Данилов. — Без него ничего выписывать не стану. Или выпишу на обычных бланках!

Выскубова пробурчала что-то себе под нос и ненадолго вышла из комнаты, не делая никаких попыток увести за собой Данилова. Минуты через две она вернулась с удостоверением участника Великой Отечественной войны в правой руке.

— Вот, получай!

Удостоверение звучно шлепнулось на стол перед Даниловым. Данилов взял его в руки и раскрыл.

— Но ведь оно не ваше, — сказал он. — Оно выписано на Выскубова Леонида Осиповича.

— Верно! — кивнула пациентка. — На Леонида Выскубова. Так ведь это мой муж! И я, как его законная супруга и наследница, имею пожизненное право на все его льготы.

— А своих льгот у вас нет? — Данилов положил удостоверение на стол.

— А зачем мне свои, если у меня есть мужнины? — прищурилась старуха, опускаясь на диван. — Ну, чего застыл?! Давай, выписывай, а я диктовать буду…

«А во время осмотра казалась совсем нормальной», — подумал Данилов.

— Давайте прекратим этот цирк! — потребовал он. — Я могу выписать вам обычные рецепты…

— Да подотрись ты ими, своими обычными рецептами! — немедленно отреагировала Выскубова. — Не для того мой муж кровь свою проливал, чтобы я пенсию на таблетки тратила. Не дождешься!

— До свидания! — Данилов, считая свой долг полностью исполненным, убрал ручку и пачку льготных рецептов в сумку и встал, намереваясь уйти.

— Ограбил бедную старуху и надеешься смыться?! — завопила Выскубова, преграждая ему путь. — Не выйдет!

Данилов, ничего не ответив, попытался оттеснить ее плечом. Несильно, чтобы, упаси боже, не упала. Было ясно, что старуха не в своем уме и что Данилов действует на нее так же, как и красная тряпка на быка. Стоит ему уйти, и она потихоньку успокоится.

«По этому адресу я больше ни ногой, — зарекся Данилов. — Пусть свой «постоянный» врач к ней ходит или заведующая.».

— Убивают! — истошно заголосила Выскубова, чувствуя, что ее теснят с занятых позиций. — Помогите!

Она вцепилась в ремень даниловской сумки и потянула ее на себя.

«Влип! — подумал Данилов. — Сейчас чего доброго обвинят в ограблении несчастной пенсионерки».

Данилову вспомнился фельдшер Батыров со «скорой», которого такая вот карга обвинила ни много ни мало, а в изнасиловании. Даже уголовное дело заводилось по ее заявлению, правда, почти сразу же оно было закрыто за отсутствием состава преступления. Батыров после этого случая со «скорой» ушел. С «понижением» — из фельдшеров в медбратья приемного отделения сто седьмой больницы.

— Давайте поговорим спокойно, — предложил Данилов, пытаясь высвободить свою сумку из удивительно цепких старческих рук.

— Стану я с тобой разговаривать, ворюга! — раздалось в ответ.

Во входную дверь постучали. Громко и уверенно.

— Кто-то пришел, — сказал Данилов. — Слышите — стучат?

— Это милиция! — обрадовалась безумная старуха и, разжав руки, бросилась открывать дверь, словно боясь, что Данилов может ей помешать.

Оказалось, что это не милиция, а всего лишь соседка, на вид — ровесница Выскубовой, только опрятная, даже — ухоженная, с лаком на ногтях, помадой на губах и аккуратной прической…

— Опять хулиганишь, Максимовна? — строго спросила она, войдя в прихожую, а затем посмотрела на Данилова.

— Я врач из поликлиники.

— Ясно. Опять про мужнины льготы вспомнила?

— Вспомнила! — крикнула Выскубова. — Был бы у тебя муж Герой Советского Союза, так ты бы тоже помнила про его льготы!

— Извините, доктор, — сказала соседка. — Зря только беспокоились. Ольга Максимовна у нас любит почудить, пока дочь с зятем на работе. Я за ней, по возможности, днем приглядываю, но у меня и своих дел хватает… Вы уже все закончили?

— Наверное — да, закончили, — ответил Данилов.

— Конечно — закончили! — заорала Выскубова. — Обокрал меня, а теперь хочет смыться! Украл пенсию и трехпроцентные облигации! Все мои облигации! Я их по штучке собирала, одну к другой…

— Трехпроцентных облигаций уже почти двадцать лет нет, Ольга Максимовна, — соседка глазами указала Данилову на дверь, иди, мол, не раздражай больную женщину.

«Паршивый сегодня день, — подумал Данилов на лестничной площадке. — Одни незаслуженные обвинения».

С пятого вызова он позвонил в поликлинику.

— Доктор, я вам сейчас дам семь вызовочков, и на сегодня это все, можете больше не звонить, — сказала регистратор, — потому что к пяти часам вы должны быть у главного врача.

— Буду, — пообещал Данилов.

С вызовами он расправился быстро. Даже осталось время для того, чтобы съесть стодвадцатирублевый бизнес-ланч в кафе на углу Белополянской и Михеева, весьма, надо сказать, недурственный — оливье с курицей, а не вареной колбасой, рассольник, две котлеты с картофельным пюре и стакан не самого плохого чая. Общаться с начальством сподручнее на сытый желудок — не так сильно зло разбирает. Все равно в поликлинику Данилов пришел за двадцать минут до назначенной аудиенции, что дало ему возможность вписать в журнал выданные сегодня больничные и расклеить листочки с записями по картам.

Данилов ждал чего-то вроде скандального разноса, но главный врач был воплощением спокойствия.

— Неприятный, конечно, случай с этой вашей Шаболдиной, — начал он. — Разумеется, доказать ничего нельзя, но определенные подозрения появляются.

— Было бы желание, а подозрения не замедлят появиться, — не слишком вежливым тоном сказал Данилов.

— Имейте в виду, Владимир Александрович, что отныне выдаваемые вами больничные листы будут находиться на особом контроле, — главный врач вздохнул, словно контроль за Даниловым был ему чем-то неприятен.

— Я выдаю их по показаниям, поэтому контроль меня не волнует совершенно.

— Правильный ответ, — одобрил главный врач. — По-другому и нельзя ответить на подобное предупреждение. Но — я сказал, а вы слышали. Что же касается вашего самовольного ухода с заседания комиссии…

— Какой комиссии?

— Комиссии, созданной для разбора данного случая, — пояснил главный врач. — В составе Литвиновой, Пахомцевой и Воскресенской. Насколько мне известно, вы самовольно покинули заседание и тем самым сорвали работу комиссии. Было такое?

— Было, — подобная трактовка даниловского поступка просто умиляла его. — Покинул заседание и именно что самовольно.

— Ну, на первый раз я ограничусь устным выговором. Но в будущем прошу вас, Владимир Александрович, не допускать подобных демонстративных выходок. В вашем возрасте пора бы научиться сдерживать себя.

Данилов промолчал.

Главный врач прочел ему краткую лекцию о том, каким, по его, разумеется, мнению, должен быть идеальный сотрудник, и отпустил, сказав на прощанье:

— Но, я надеюсь, Владимир Александрович, что эти неприятности не отвратят вас от работы в нашей поликлинике. Как ваши первые шаги в физиотерапии?

«Не забывай, что это я отправил тебя на учебу, и не спеши увольняться, ведь далеко не везде берут на работу без опыта», — перевел в уме Данилов, а вслух сказал:

— Спасибо, все нормально. Я тоже надеюсь, что больше подобных вопросов ко мне не возникнет.

«Будешь доставать — конечно же уволюсь», — понял Антон Владимирович.

Выходя от главного, Данилов увидел в противоположном конце коридора Рябчикова, запиравшего дверь своего кабинета, и остановился у выхода на лестницу, чтобы подождать его.

— Привет! — обрадовался Рябчиков. — Говорят, что ты крупно отличился…

— Не столько я, сколько Пахомцева, — ответил Данилов, обмениваясь с приятелем рукопожатием. — Она устроила настоящую бурю в стакане. Вот, только что у главного врача был.

Рябчиков нажал кнопку вызова лифта.

— Ты что? — возмутился Данилов. — Какой лифт? Пешком надо ходить!

— Давай, пройдемся пару остановок, — предложил Рябчиков.

— С удовольствием, — поддержал идею Данилов. — Только о том, как я отличился, говорить не будем, а то у меня снова начнет болеть голова.

— Ты такой впечатлительный? — удивился Рябчиков. — А производишь совершенно другое впечатление.

— Нет, просто давным-давно, на вызове, меня угостили тяжелой железкой по голове. С тех пор голова моя периодически болит.

— Поболит — и перестанет, — утешил Рябчиков. — Это тебе не лучевая болезнь…

— Рудольф, я просто поражаюсь, как с твоей боязнью облучения ты вообще работаешь?! — изумился Данилов. — Я бы на твоем месте давно бы на УЗИ переучился бы.

— Я хочу на пенсию раньше, чем остальные, — улыбнулся Рябчиков. — Да и сама работа не вызывает у меня нареканий, только ее последствия.

— Тогда не зацикливайся на лучевой болезни, — посоветовал Данилов. — К чему так изводить себя? Лучше думай о чем-то приятном. О Козоровицкой, например.

Они вышли на улицу и, не торопясь, пошли к Рязанскому проспекту.

— Знаешь, а у Юлии скоро день рождения, — сказал Рябчиков.

— Вот и прекрасно! — преувеличенно бодро сказал Данилов. — Будет повод для развития отношений…

— Это как?

— Подойдешь за день раньше и спросишь, где она будет его праздновать. Скажешь, что хочешь поздравить в нерабочей обстановке.

— А она ответит: «Это ни к чему»… — вздохнул Рябчиков.

— Пораженческие настроения приводят к поражениям, — Данилов погрозил ему пальцем, — а настрой на победу — к победе. Ладно, ты со своей вечной робостью даже на приглашение напроситься не сможешь. Давай действовать проще — в день ее рождения приди с утра пораньше с огромным роскошным букетом и красивой вазой. Это и будет твой подарок. Вазу ей на стол, цветы в вазу, не забудь, кстати говоря, воды налить, чтобы до вечера не увяли, и сиди себе в кабинете, работай, лишний раз в коридор не высовывайся.

— А открытку?

— Зачем? — искренне удивился Данилов. — Кому нужна открытка? Без нее интересней. Создается видимость интриги.

— Но тогда она не узнает, от кого цветы?

— В поликлинике да не узнает?! При нашей скорости распространения информации? Тебя же с букетом увидят и гардеробщица, и дамы из регистратуры, и еще кто-нибудь из сотрудников… Да она еще на подходе будет знать, что ты устроил ей праздничную икебану. Короче — работай себе и жди, пока она не придет к тебе, чтобы сказать спасибо. Козоровицкая — девочка воспитанная, она обязательно поблагодарит. Вот тут-то и действуй. На фоне позитивного настроения.

— На словах все выглядит замечательно…

— А на самом деле выйдет еще лучше! — заверил Данилов. — От робких вздохов и туманных намеков пора переходить к делу. Ты знаешь, чем, с женской точки зрения, плохо твое поведение? Тем, что ты делаешь какие-то авансы, подводишь к определенной черте и останавливаешься… Улавливаешь?

— Ты хочешь сказать, что у Юлии создается впечатление обо мне, как о несерьезном человеке?

— Нет, у нее создается впечатление, что ты вынуждаешь ее первой проявить инициативу. Вряд ли это ей нравится.

— Наоборот — я предоставляю ей свободу выбора! — вымещая досаду, Рябчиков пнул кусок льда, лежавший у него на пути, да так удачно, что тот отскочил прямо под ноги девушке, идущей им навстречу.

Не останавливаясь, девушка повертела у виска указательным пальцем.

— Неплохой способ знакомиться, — одобрил Данилов. — Только ты не путай свободу выбора с последовательностью собственных действий. Сказавший «а» должен говорить и «б». Это логично. Не намекай, что ты бы вот чего-то там того, а просто подойди и пригласи в какой-нибудь клуб, что ли… Если, конечно, тебе нужны отношения, а не пэ дэ о.

— Что такое пэ дэ о?

— Платоническое дистанционное обожание, иначе говоря — синдром Петрарки.

— Не слышал о таком синдроме.

— Я придумал его на четвертом курсе, — серьезно сказал Данилов. — Захотелось внести хоть какой-то вклад в науку. Только вот монографию все никак не соберусь написать…

Глава четырнадцатая. Елки с палками, или В гуще «дворцовых» интриг.

— Умирать не страшно, — сказал четверокурснику Загеройскому один из больных. — Страшно сознавать, что чего-то хорошего больше никогда уже в твоей жизни не будет.

Это откровение навсегда врезалось в память Антона Владимировича.

Удаляя с сайтов знакомств свои анкеты, Антон Владимирович действовал решительно, думая только о том, что всю эту «любовную петрушку» пора рвать с корнем. Довольно, побаловался и будет! Сколько ни ищи, как при этом ни изощряйся, а все равно нападешь на очередную расчетливую хищницу, до знакомства искусно прикидывающуюся белой ромашкой. О какой романтике может идти речь? Я вас умоляю — только о деньгах.

«Самодостаточная и полностью обеспеченная львица ищет ласкового друга для совместных любований звездным небом. Где ты, мой пупсик?..».

«Женщина, недавно перешагнувшая порог тридцатилетия, жаждет обрести любовь, не отягощенную материальными расчетами…».

«Приди возьми меня, я вся дрожу, а я тебя любовью награжу!..».

«Где ты, мой принц? Или ты уже не веришь в любовь? Я верну тебя к жизни! Скорее напиши мне!».

«Верю! Надеюсь! Люблю! Доказательства при встрече. Знойная женщина — не мечта, а реальность. Жду письма! Целую во все сладенькие местечки!..».

— Курвы! — выругался Антон Владимирович, зачищая историю своих блужданий по Сети.

Отец Антона Владимировича происходил из семьи обрусевших поляков. Языка предков он не знал, но отдельные польские слова и выражения употреблял довольно часто.

Пока Антон Владимирович был занят, тоска с печалью гуляли где-то в стороне и к нему не лезли, но стоило только ему выключить компьютер, как накинулись и так взяли в оборот, что хоть плачь. Жалость к себе — это такое чувство, от которого хочешь не хочешь, а заплачешь.

«Жизнь не удалась», — думал Антон Владимирович, с отвращением обводя глазами свой кабинет.

Разве о таком завершении карьеры мечтал он когда-то, сдавая вступительные экзамены в медицинский институт? Тогда он видел себя профессором, заведующим кафедрой, научным светилой, не вылезающим с зарубежных симпозиумов и конференций… Мечты, мечты… В конце четвертого курса студент Загеройский словил сразу три «банана», то есть двойки. По оперативной хирургии и топографической анатомии, по общей гигиене и по кожно-венерическим болезням. Слишком уж весело провел он тот год, а особенно — вторую его половину. На посещение занятий время находилось (все равно ведь в мединститутах заставляют отрабатывать каждый пропуск), а на то, чтобы дома открыть учебник — нет.

Положение складывалось, что называется, «аховое». Отчисление — два года солдатской службы (если не три — матросской) — попытка восстановления после демобилизации.

— Подойдите к начальнику кафедры военной подготовки, — посоветовала несчастному двоечнику секретарша декана. — Возможно, он вам поможет…

Антон так и сделал и без проблем перешел на пятый курс. Только не родного лечебного факультета в Саратове, а военно-медицинского факультета Куйбышевского медицинского института. Получив от Антона заявление о переводе, начальник кафедры полковник Ниеловский (жучила и прохиндей каких мало) забрал его зачетку и буркнул:

— Приходи завтра.

Зачетка вернулась к Загеройскому с отметками «хор» во всех трех графах. Полковник Ниеловский имел небольшой план по отправке студентов в «кадры» и ради его выполнения был готов на все…

Поначалу служилось легко, и надежд было много. В капитанах Антон Владимирович поостыл и дальше просто тянул лямку, мечтая о том, как вознаградит себя на «гражданке» за все тяготы и лишения.

И что в итоге? Даже с приличной женщиной познакомиться негде. Работа — дом, дом — работа. Тоска, смертная тоска. В окружном управлении или департаменте здравоохранения на романтическое знакомство рассчитывать не приходилось, в гости Антон Владимирович ходил вместе с женой (тут уж не до романтики, офицерские жены умеют отстаивать свои права), а больше он, собственно, нигде и не бывал.

Отправиться в одиночку в клуб или ресторан и попытаться там с кем-нибудь познакомиться? Для этого Антон Владимирович был чересчур застенчив. К тому же в его представлении знакомились подобным образом одни проститутки. Антон Владимирович попробовал посетить клубы знакомств для тех, «кому за тридцать», но быстро бросил это занятие, потому что все новые знакомые, нацеленные на брачные отношения, сразу же просили предъявить паспорт и, увидев штамп о браке, теряли к Антону Владимировичу всяческий интерес. Рассказам на тему: «мы давно не живем вместе и как раз на днях разводимся», верить никто не собирался. Дамы, которым за тридцать, — стреляные воробьи, на мякине их не проведешь.

Вот и остался один выход — Всемирная паутина с ее многочисленными сайтами знакомств, а теперь и его уже нет…

Антон Владимирович явственно ощутил приход старости. Стареть совершенно не хотелось. Был еще порох в пороховницах и утаенные от семейного бюджета деньги. Была потребность в любви и было желание любить. В конце концов, была мечта о тихой гавани, со всеми прилагающимися к ней удовольствиями… Он еще и жить толком не начал — а тут уже старость на пороге маячит.

— Кыш, проклятая! — сказал старости Антон Владимирович, собрав остатки воли. — Приходи лет через двадцать!

Зазвонил внутренний телефон.

— Антон Владимирович, к вам доктор Веселуха по поводу трудоустройства, — сказала Козоровицкая.

— Пусть зайдет, — разрешил Антон Владимирович.

И в век высоких технологий некоторые врачи предпочитали тупо обходить медицинские учреждения и предлагать свои услуги. Причем — без предварительных звонков и согласований. Подобная практика удивляла Антона Владимировича, но, с другой стороны, именно так к нему в поликлинику пришли на работу ревматолог, хирург и двое участковых врачей.

Доктор Веселуха оказалась женщиной двадцати девяти лет. Не только симпатичной, но и всей какой-то свежей, цветущей, не растерявшей очарования юности.

Антон Владимирович сразу же забыл про печаль-тоску. «Это — знак судьбы! — решил он. — Стоило мне поставить крест на интернет-знакомствах, как высшие силы послали мне эту красотку!».

Если что и вредило Антону Владимировичу в течение всей его жизни, так это некоторая поспешность в суждениях и способность искренне заблуждаться, представляя желаемое действительным.

«Уволю кого угодно, а это персик возьму!» — решил Антон Владимирович.

Молчание затянулось. Доктор Веселуха стояла около стола и приятно улыбалась Антону Владимировичу.

— Садитесь, пожалуйста, — спохватился он.

Доктор Веселуха села. Села деликатно, по-деловому, а не развалилась на стуле, заработав тем самым еще одно очко. Кроме того, Антону Владимировичу понравился ее скромный, с претензиями на утонченность, стиль одежды — черный свитер с абстрактной вышивкой из стразов на груди, черные облегающие брюки, заправленные в высокие белые с черными узорами сапоги. Ноги, конечно, могли бы быть и подлиннее, но и с такими, как есть, доктор Веселуха смотрелась, как принято говорить, «на все сто».

Не переставая улыбаться, гостья достала из красивой кожаной сумки паспорт, диплом, свидетельство об окончании ординатуры и трудовую книжку и положила их на угол стола.

— Давайте знакомиться! — бодро предложил Загеройский. — Меня зовут Антон Владимирович.

— Ирина Вадимовна.

— Очень приятно, Ирина Вадимовна.

— Мне тоже.

Игра длинных ресниц, подсвеченная блеском глаз, завораживала не меньше, чем тонкий аромат духов. Антон Владимирович почувствовал, как сердце его тает, а что другое, напротив, наливается давно не виданной крепостью, и слегка покраснел от смущения.

— Кем намереваетесь работать? — просмотр документов Антон Владимирович начал с паспорта.

Двадцать девять лет, москвичка, не замужем, детей нет, прописана на Рязанском проспекте…

— Участковым терапевтом.

— Ясно, — Антон Владимирович отложил паспорт и взял в руки трудовую книжку.

Сто пятнадцатая больница — врач приемного отделения, сто шестьдесят восьмая больница — врач приемного отделения, в госпитале ветеранов войн номер пять полтора года проработала врачом в первом терапевтическом отделении, уволилась по собственному, два с лишним года нигде не работала.

— Вы никогда не работали на участке, — констатировал Антон Владимирович.

— Не работала, — согласилась Ирина Вадимовна. — Но уверена, что справлюсь.

— Почему именно участок? Почему не отделение в стационаре.

— Я еще молода, — Ирина Вадимовна стыдливо опустила взор, словно сказала что-то не совсем приличное. — Мне хочется иметь больше свободного времени днем и не дежурить по ночам…

— Больше свободного времени? — удивился Антон Владимирович.

— Вы не знаете, что такое терапевтическое отделение в крупном стационаре… Раньше семи-восьми вечера не уйдешь… И так каждый день плюс дежурства.

— В поликлинике тоже придется работать до восьми, — для порядка напомнил Антон Владимирович.

— Но ведь и рабочий день тогда начинается не в половине девятого утра, а позже.

— А почему вы два года не работали по специальности?

— Я вообще не работала, — улыбка на секунду исчезла с лица доктора Веселухи. — Встретила хорошего, как мне казалось, и довольно состоятельного человека, мы стали жить вместе, он настоял, чтобы я ушла с работы… А потом мы расстались. Навсегда.

Антон Владимирович отложил трудовую книжку и взял диплом.

Он еще немного побеседовал с доктором Веселухой, чувствуя, что она нравится ему все больше и больше, и отправил ее к Козоровицкой. Оформляться участковым врачом на свободную ставку во втором терапевтическом отделении. По одной незанятой ставке имелось в обоих отделениях, но расчет хитроумного Антона Владимировича простирался далеко вперед. Если Ирина Вадимовна оправдает возложенные на нее надежды (а надежд этих было немерено), то, в награду, ее можно будет поднять до заведующей отделением вместо Ткаченко, которой до пенсии было куда ближе, чем Воскресенской. Как и подобает руководителю, Антон Владимирович сидел высоко и глядел далеко.

От приятных мыслей, зашедших, надо сказать, довольно далеко, Антона Владимировича отвлекло появление Козоровицкой.

— Антон Владимирович, вы действительно хотите взять ее на работу? — тихо, почти шепотом, спросила Козоровицкая.

— Да, а что? — так же тихо спросил Антон Владимирович.

Юлия Павловна никогда еще не вмешивалась в его кадровую политику.

— Много непонятного. С какой радости она решила идти на участок после того, как два года просидела дома? А как она одета? Вы обратили внимание?

— Скромно она одета. Опрятно.

— Вы в курсе, сколько стоят ее сапоги? А джемпер? О часах и сумке я вообще не говорю…

— Ну и что ж такого? — пожал плечами Антон Владимирович. — У нее был богатый спонсор, но теперь они расстались…

— А вы обратили внимание на то, что она прямо вся изнутри светится и двигается плавно и осторожно?

— Юлия Павловна! — Антон Владимирович начал раздражаться и, незаметно для себя, повысил голос: — Я обратил внимание на все, на что его следует обращать, и прошу вас подготовить приказ и оформить нового доктора на участок! Я вам приказываю!

— Даже несмотря на то, что она беременна?

— Что за глупости?! Почему она должна быть беременной?!

— Потому что у меня складывается такое впечатление.

— Оставьте свое впечатление при себе и идите работать!

«Неужели она влюблена в меня и теперь пытается устранить вероятную соперницу? — изумился Антон Владимирович, глядя на кусавшую от досады губы Козоровицкую. — Никогда бы не подумал…».

— Извините! — Козоровицкая вышла из кабинета.

Через полчаса Юлия Павловна вернулась с заявлением доктора Веселухи и приказом о ее приеме на работу в качестве участкового врача.

— Доктор пошла знакомиться с Татьяной Ивановной, — доложила она ровным будничным тоном.

— Спасибо, Юлия Павловна, — Антон Владимирович улыбнулся, давая понять, что инцидент исчерпан.

Чуть позже позвонила заведующая вторым терапевтическим отделением.

— Антон Владимирович, что за фифу вы мне дали? — Ткаченко славилась в поликлинике своей прямотой. — Ей бы на подиум, а не на участок. И кажется, она беременна…

Сговорились, они, что ли?

— Креститься надо, если кажется, Татьяна Ивановна! — психанул Антон Владимирович. — Вводите нового сотрудника в курс дела и не звоните мне попусту!

— Я прошу вас не повышать на меня голос! — обиделась Татьяна Ивановна. — Я видела много главных врачей и никто из них никогда не позволял себе на меня орать! Я звонила вам не для того, чтобы рассказать анекдот, а для того, чтобы сообщить свое мнение о новой сотруднице. Согласно моим должностным обязанностям…

Можно было, конечно, бросить трубку, но это только бы подлило масла в костер праведного гнева заведующей вторым отделением. Антон Владимирович уже имел несчастье убедиться, что, лишившись возможности выговорится по телефону, Ткаченко немедленно поднимется к нему и продолжит свою речь, да еще при открытых дверях. Дешевле выйдет выслушать нотацию по телефону…

Перед сном, под мерное похрапывание лежавшей рядом супруги, Антон Владимирович подумал о докторе с многообещающей фамилией Веселуха, и ему стало хорошо. Он решил, что на следующей неделе пригласит Ирину Вадимовну к себе и поинтересуется ее впечатлениями от работы на участке. Проявит, так сказать, заботу о кадрах.

Увы — его ожидания не оправдались. На следующий день, приехав на работу после утреннего совещания в окружном управлении, он сразу же заметил, каким торжеством наполнен взгляд Козоровицкой.

— У вас есть хорошие новости, Юлия Павловна?

— Есть, Антон Владимирович. Доктор Веселуха с утра не вышла на прием, а где-то с полчаса назад позвонила и сообщила, что была в женской консультации по месту жительства, где у нее диагностировали восьминедельную беременность с угрозой прерывания. Короче говоря — она села на больничный, Антон Владимирович.

Беременным больничный лист открывается, что называется, «по первому слову». Никому из врачей женской консультации не хочется отвечать за возможные последствия, и потому они с готовностью выдают будущим матерям больничные листы и с не меньшей готовностью госпитализируют их в отделения патологии беременности.

«Вот уж будет всем тема для разговоров! — с досадой подумал Антон Владимирович. — Что за жизнь — сплошные елки с палками!».

Антон Владимирович и предположить не мог, что его «поликлиническое царствование» вступило, как любят говорить историки, в завершающую фазу…

Заместителем главного врача по медицинской части быть почетно, но совершенно невыгодно. Все пенки — с подрядов, закупок и отдельных сотрудников — снимает главный врач. На долю заместителя остается нудная, ответственная и совершенно неблагодарная работа по обеспечению деятельности учреждения. И попробуй ошибись — сразу же получишь «по ушам» как от главного врача, так и от вышестоящих организаций. Зарплата с премиями, конечно, повыше, чем у обычных врачей или тех же заведующих отделениями, но в сравнении с доходами главных врачей это сущая мелочь. Косточка без мяса.

Надежда Семеновна Литвинова была хорошей актрисой. Ей превосходно удавалась роль хорошего организатора без особых амбиций, идеального «начмеда», как, по старой памяти, было принято называть заместителей главного врача по медицинской части. Во всяком случае, Антон Владимирович искренне верил в то, что заместительство является для Литвиновой пределом желаний, и не ждал с ее стороны никакого подвоха. Потрясающая беспечность.

Случай с доктором Веселухой безмерно порадовал Надежду Семеновну. Вечером, после работы, она «прикинула расклады», пересчитала имеющиеся на руках карты и решила, что, образно говоря, проведет хорошую игру и без тузов, с королями, дамами и валетами.

Королем был уролог Сабуров.

Дамами — доктор Веселуха и заведующая женской консультацией Шишова.

Роль валета отводилась Данилову.

«Пора! — решила Литвинова. — А то опередят!».

Записаться на прием к начальнику окружного управления здравоохранения Медянской для нее не составило никакого труда. Один звонок секретарю и, пожалуйста, — завтра в одиннадцать тридцать пожалуйте к Элле Эдуардовне. У заместителей главных врачей поликлиник секретарь даже не спрашивала причину. И так ясно, что ответственные люди не станут по пустякам беспокоить высокое начальство. Раз просят о личной встрече, значит — без нее никак.

К ответственной встрече надлежало подготовиться как следует. Надежда Семеновна набросала в блокнотике краткий конспект своей речи и приобрела в ювелирном очень представительное кольцо с бриллиантом за двадцать восемь тысяч девятьсот рублей. Еще сто рублей пришлось потратить на бархатную коробочку для кольца, так что в конечном итоге «сувенир» обошелся ровно в двадцать девять тысяч.

Надежда Семеновна работала не первый день и прекрасно понимала, как следует вести дела.

Ценник и ярлычок с кольца снимать не стала — прямо так и положила в футляр. А то еще Элла Эдуардовна решит, что ей принесли то, что самой дарительнице не подошло. С нее станется…

Медянская, толстая, громогласная и вульгарная во всех отношениях — от макияжа до манер, встретила Надежду Семеновну неласково, однако, рассмотрев «сувенир», оттаяла и даже попросила секретаршу:

— Алечка, сообрази нам с Надюшей по кофейку.

Обращение «Надюша» обнадеживало. Значит — понравился «сувенир» или хотя бы его стоимость.

— Рассказывай, Надюша, с чем пришла.

Элла Эдуардовна крутанулась на кресле и теперь смотрела прямо в глаза Литвиновой.

— Совет мне нужен, Элла Эдуардовна, — обозначила девиз встречи Надежда Семеновна. — Неладно у нас в поликлинике, так неладно, что и туда, — взгляд в потолок, — может волна дойти, а я ничего сделать не в силах.

— Как это «не в силах»? — хмыкнула Медынская. — Значит — хреновый из тебя «начмед»!

— Вам со стороны виднее, Элла Эдуардовна, — покорно согласилась Литвинова, — только дело все в том, что плохое идет от главного врача, а он мне не подчиняется. Поэтому я и рискнула вас побеспокоить.

— Если приходишь не с пустыми руками — так хоть каждый день беспокой! — заржала Медынская.

Она именно ржала, а не смеялась. Громко, басовито, да еще и голову запрокидывала. Отсмеявшись, приняла серьезный вид и сказала:

— Давай по существу.

Алечка, по обычаю хороших секретарш всегда имевшая наготове кипяток, принесла кофе и даже ввиду расположения Медынской к посетительнице поставила рядом с сахарницей керамическую вазочку с шоколадными конфетами.

— У Антона Владимировича нелады с кадрами, — начала Литвинова, не прикасаясь к угощению; дело — прежде всего. — Первая проблема — наш уролог, Игорь Сергеевич Сабуров…

— Сабуров? — Медынская наморщила свой узкий лоб, демонстрируя работу мысли. — Была на него жалоба…

— Мне на него жалуются ежедневно, Элла Эдуардовна. Он практически ежедневно ведет прием в состоянии алкогольного опьянения, грубит пациентам, грубит мне.

— Как именно грубит? — заинтересовалась Медынская.

— Пациенту, в ответ на жалобы на боль при исследовании простаты, может сказать: «Это только палец, а вот, если сейчас… пенис вставлю, так у тебя вообще глаза на лоб полезут!».

— Ничего себе!

— Может послать открытым текстом, может необоснованно отказать в выписке какого-то препарата… Долго все перечислять, Элла Эдуардовна. Мне же, в ответ на мои замечания, обычно заявляется: «Эту тему я буду обсуждать только с главным врачом!» А Антон Владимирович все спускает на тормозах. Я, конечно, могу предположить причину…

— Тут и предполагать нечего — и так все ясно, — Медынская отхлебнула кофе и потянулась за конфетой; Надежда Семеновна услужливо подвинула вазочку поближе к начальству. — С урологом мне все ясно, давай дальше.

— Очень неоднозначная ситуация с женской консультацией, — Надежда Семеновна терпеть не могла Шишову, которая, по ее мнению, «слишком много о себе воображала». Банальный, в сущности, повод. — По поликлинике давно ходят слухи о том, что в женской консультации активно обслуживаются иностранные граждане. Разумеется — без какого-либо оформления, за наличный расчет. При попытке вникнуть в эту ситуацию, я получила «втык» от Антона Владимировича, который посчитал, что я необоснованно нервирую заведующую женской консультацией Шишову и, вообще, мешаю нормальной работе женской консультации…

Медынская слушала Надежду Семеновну, не делая никаких записей — несмотря на возраст и любовь к спиртному, о чем недвусмысленно свидетельствовало обилие прожилок на носу, память у нее была отменной.

— А ведь это не слухи, это — реальность. Зайдешь в консультацию — так там одни китаянки, молдаванки, азербайджанки, да таджички с узбечками. Все без карт, всем «только доктора спросить». Вот чувствую, Элла Эдуардовна, что добром это не кончится…

— Чувствуешь — пришла бы сразу!

— Да все надеялась, что вот-вот Антон Владимирович вмешается и наведет порядок, — Надежда Семеновна глубоко, напоказ, вздохнула, демонстрируя, что сожалеет о своей наивности. — Думала, что он подыскивает достойную замену как урологу, так и гинекологам, но Антон Владимирович пустил все на самотек. А уж то, как он принимает на работу новых врачей — отдельная песня…

— Пей кофе, остывает!

— Спасибо, — Надежда Семеновна положила в чашечку два куска сахара, наскоро помешала ложечкой и сделала маленький глоточек. Заодно и с мыслями собралась. — Вот два свежих примера. Позавчера он принял на участок врача, молодую, очень эффектную женщину, никогда не работавшую в поликлинике и вообще официально нигде не работавшую последние два года. Вчера, на второй день своей работы, она уже села на больничный с угрозой прерывания беременности… Такое вот стечение обстоятельств.

— Ты хочешь сказать, что это его любовница?

— Я ничего не хочу сказать, кроме изложенных фактов. Но предположить могу. Причем беременность сразу же заподозрили и наша кадровик, и заведующая терапевтическим отделением. Они пытались образумить Антона Владимировича, но тот уперся и заставил оформить прием на работу.

— Как фамилия этой эффектной докторши?

— Веселуха.

— Хорошая фамилия, запоминающаяся. Давай второй пример.

— Как вы знаете, Элла Эдуардовна, в нашей поликлинике долго не было физиотерапевта. Все, кто приходил, а только на моей памяти было человек семь, — не моргнув глазом, приврала Надежда Семеновна, — Антона Владимировича не устраивали. У кого возраст пенсионный, у кого вид сильно пьющего человека, у кого статья в трудовой… Потом вдруг появляется доктор Данилов, анестезиолог, некоторое время проучившийся в ординатуре и бросивший ее. Ординатура, кстати говоря, была по патанатомии. Антон Владимирович взял его на работу и сразу же отправил переучиваться, несмотря на то что до этого приходили наниматься «готовые» физиотерапевты, со стажем.

— Сама же говоришь — кто пенсионер, кто алкаш, а кто и со статьей!

— А чем плох пенсионер, живущий рядом с поликлиникой? — Надежда Семеновна позволила себе удивиться. — Да у нас, как вы знаете, некоторые поликлиники только на пенсионерах и держатся! Тем более что физиотерапия — это не по участку носиться. Разве я не права, Элла Эдуардовна?

— Возможно…

— Так вот, новый физиотерапевт тоже оказался у нас на особом положении, — «раз пошла такая пьянка — режь последний огурец», — подбодрила себя Надежда Семеновна, умевшая врать, но всякий раз немного этого стеснявшаяся. — Держится с апломбом, позволяет себе учить других врачей, как им надо работать, а когда его с началом эпидемии послали на участок, буквально сразу же попался на сомнительной выдаче больничного листа…

— Как это — сомнительной?

— При контроле, произведенном в день выдачи больничного листа заместителем по КЭР, было установлено, что больная куда-то уходила из дома, а вернувшись, сама призналась, что температуры у нее нет. Больничный лист между тем был выдан сразу на шесть дней. Мы собрали комиссию в составе меня, зама по КЭР и заведующей первым отделением, чтобы разобрать этот случай, но доктор Данилов, не дав никаких более-менее внятных объяснений своему поступку, посоветовал нам изучить амбулаторную карту, в которой он все, дескать, написал, и самовольно ушел. Была написана докладная Антону Владимировичу, которую он, разумеется, оставил без внимания. Кажется, если я не ошибаюсь, он приглашал доктора Данилова к себе, но каких-либо административных последствий не было. А старшая сестра первого отделения своими ушами слышала, как в очереди больные обсуждали то, что с Даниловым на вызове очень легко договориться насчет больничного. Я вообще-то думала, что Антон Владимирович, раз уж такое дело, сразу же уберет Данилова с участка и вернет на физиотерапию, где больничные выдавать не приходится. Однако — нет, доктор Данилов остался на вызовах до конца эпидемии. Что тут можно подумать, Элла Эдуардовна?

Во рту от волнения пересохло. Надежда Семеновна в два глотка допила свой кофе и сказала:

— Это все, но если углубиться в детали, то можно еще много чего вспомнить.

— Ты у меня не одна, — ответила Медынская, намекая на то, что углубляться в детали у нее нет времени. — Молодец, конечно, что пришла. Болеешь душой за свою поликлинику…

«Если сейчас велит изложить все сказанное в письменном виде, то Загеройскому точно крышка, — подумала Надежда Семеновна. — Если же нет — то неизвестно, как все обернется».

— До свиданья, Надюша, — сказала Медынская, надевая висевшие на шейной цепочке очки.

Цепочка, разумеется, была золотой. Вообще золота на Элле Эдуардовне было с полкилограмма — массивные серьги, не менее массивный кулон на подобающей его величию цепочке, шесть или семь, совершенно не сочетающихся ни с серьгами, ни с кулоном, ни друг с другом, колец, два браслета — потоньше и потолще. Медынская любила золото.

— До свиданья, Элла Эдуардовна.

Надежда Семеновна немного помешкала с уходом, надеясь, что Медынская все же попросит ее написать докладную, но та углубилась в чтение каких-то документов и на Литвинову более внимания не обращала.

Глава пятнадцатая. Новый статус.

Идея мальчишника принадлежала Полянскому, а Полянский, при желании, становился весьма настойчивым.

— Какой, к чертям, мальчишник? — удивлялся Данилов. — Во-первых, я и так давно веду семейную жизнь. Во-вторых, я не пью, а мальчишник без разгула — это просто обычная встреча с друзьями. В-третьих, почему ты решил, что я нуждаюсь в каком-то напутствии?

— А разве нет?! — горячился Полянский. — Вступая во взрослую жизнь, возлагая на себя путы брака… то есть цепи… то есть узы, ну, короче говоря — высокую ответственность, ты должен знать, что у тебя есть друг, который всегда даст тебе хороший совет!

— Так дай его прямо на свадьбе.

— Нельзя, — упирался Полянский. — Положено — до, значит, до.

Данилову, которому очень хотелось выспаться накануне собственной свадьбы, еле удалось отбиться.

Все предложения Данилова «устроить какую-нибудь феерию» решительно отвергались Еленой.

— Вова, в моей жизни уже была одна пафосная свадьба со всеми положенными прибабахами, — говорила она. — Второй такой я не переживу!

— А у меня еще никакой свадьбы не было… — пытался спорить Данилов.

— В чем проблемы?! — улыбалась Елена. — Иди, порепетируй с кем-нибудь весь этот ритуал, да не забудь про голубей и замок на мост, чтобы свадьба была полноценной. Я столько ждала, подожду еще немного.

— Есть на примете стоящие кандидатуры? — притворно оживлялся Данилов. — А можно взглянуть на фото?

После этого он получал подзатыльник или даже целую порцию тумаков…

Расписываться решили в пятницу, когда меньше народа.

— Имей в виду — на свадьбу положено до пяти дней отпуска без сохранения заработной платы, — предупредила Елена.

Пять дней Данилов брать не стал — слишком много. Взял два — пятницу и субботу, по графику оказавшуюся рабочей. Эпидемия уже закончилась, и он вернулся к своей физиотерапии. После беготни по квартирам, «кабинетная» работа и работой не казалась. Так, нечто вроде хобби.

— Вы малость с лица осунулись, Владимир Александрович, — посочувствовала сердобольная Лиза.

— И не только с лица, — ответил Данилов, которому позавчера пришлось провертеть в ремне новую дырку, чтобы джинсы не падали при ходьбе.

Данилов понадеялся, что с завершением эпидемии все дрязги остались позади, но — напрасно.

За время его отсутствия медсестры проводили процедуры, назначенные при выписке из стационара. Кое-что делалось по назначению невропатологов и Пахомцевой. Первым делом Данилов просмотрел амбулаторные карты пациентов и нашел, что в общем-то все процедуры были назначены им по уму, обоснованно.

Удивление вызвала только низкочастотная магнитотерапия (по двадцать минут ежедневно, всего — десять процедур), назначенная урологом мужчине шестидесяти двух лет с хроническим пиелонефритом. Помимо пиелонефрита, у пациента имелась ишемическая болезнь сердца с периодическими приступами (пароксизмами) мерцательной аритмии. Ишемическая болезнь сердца с нарушениями ритма — прямое противопоказание для магнитотерапии.

Данилов отменил процедуры, сделал об этом запись в амбулаторной карте и попросил Оксану позвонить пациенту и сказать, чтобы он больше на процедуры не приходил.

— Но он будет спрашивать, почему мы не закончили курс. Что мне сказать?

— Просто скажите, что по его состоянию он получил достаточно процедур, — Данилов не любил выносить сор из избы. — Насчет противопоказаний ничего не говорите.

— Хорошо, — Оксана взяла карту и ушла в регистратуру, к городскому телефону.

Вернувшись, она доложила:

— Сообщила. Судя по голосу он остался недоволен.

— Спасибо.

«Надо будет потом зайти к Сабурову и объяснить ему, как и что», — подумал Данилов.

Идти к Сабурову не пришлось. Примерно через час Сабуров явился сам. Поддатый и разгневанный. Попыхтел у двери, дожидаясь, пока Данилов отпустит пациентку, а потом погнал с места в карьер:

— Что за херня?! Почему ты отменил Артищеву сеансы?! Что там не так?!

— Успокойся и выслушай меня, — попросил Данилов.

— Нет, это ты выслушай меня! Я тебе не мальчишка, чтобы так вот меня подставлять! Или ты думаешь, что ты здесь самый крутой?!

Данилову стало ясно, что спокойного разговора не получится. Можно было оттащить буйного молодца в комнату для водных процедур и как следует окатить холодной водой, но как-то не хотелось связываться. Опять же — зима на дворе, в коридорах ощутимо сквозит, он же, бедолага, простудится.

Был и другой способ, пожестче. Пара хороших ударов обрывала мужскую истерику не хуже холодного душа. Но Сабуров еще не перешел той грани, после которой у Данилова начинали чесаться руки.

Впрочем, бесновался он недолго. Поорал еще минуты три, разок стукнул кулаком по столу да, уходя, громко хлопнул дверью.

— Я так и знала, что закончится все скандалом, — сказала Оксана, когда Сабуров ушел.

— Почему?

— Игорь Сергеевич назначает «физу» только тем, кто ему платит. Это у него называется «обслужить по полной программе». Как он может допустить, чтобы процедуры отменили. Сейчас вам главный врач будет звонить…

Оксана ошиблась — Данилову позвонил не главный врач, а его заместитель по медицинской части.

— Владимир Александрович, поднимитесь, пожалуйста, ко мне, — не здороваясь, пригласила Литвинова.

— Иду, — ответил Данилов.

У Надежды Семеновны уже сидел Сабуров.

— Вот, Игорь Сергеевич жалуется на то, что вы без согласования отменили назначенные им процедуры, — начала Литвинова, как только Данилов открыл дверь.

— Не жалуюсь, а требую извинений! — вставил Сабуров.

Данилов положил на стол Литвиновой амбулаторную карту Артищева, которую он принес с собой, затем сел на свободный стул и сказал:

— Дело в том, что людям с аритмиями в анамнезе магнитотерапия противопоказана…

— А при обострении хронического пиелонефрита показана и даже очень! — влез Сабуров.

— Не спорю, — согласился Данилов. — Но разве вас не учили, что противопоказания отменяют показания? Если пациент во время проведения сеанса магнитотерапии выдаст пароксизм…

— А если не выдаст? — Сабурову так и хотелось поспорить.

— Это не игра, доктор, — на слове «доктор» Данилов намеренно сделал ударение. — Вы, наверное, после института аритмий в глаза не видели? А вот я их навидался и знаю, что от пароксизма до летального исхода рукой подать. Эффект от магнитотерапии подобного риска не стоит, да и вообще ничто не стоит подобного риска…

Данилов сделал короткую паузу, усилием воли отгоняя нахлынувшие воспоминания «роддомной» поры, и продолжил:

— Я не стремлюсь казаться умнее других, но свое дело я знаю и делаю его так, как надо. Если мои слова вас не убедили, то я могу принести «Руководство по физиотерапии» и показать…

— Не надо, — покачала головой Литвинова. — Но почему вы не поставили в известность Игоря Сергеевича?

— Я как раз собирался это сделать, когда Игорь Сергеевич явился ко мне, чтобы выплеснуть эмоции.

— Я не выплескивал эмоции… — попытался завестись Сабуров, но Литвинова взглядом заставила его замолчать и заговорила сама:

— Все-таки нехорошо получается, Владимир Александрович. Как-то не коллегиально, что ли… Я считаю, что вам надо было выкроить время и предупредить Игоря Сергеевича до того, как ему позвонил больной. А то как-то вышло, что вы умный, а Игорь Сергеевич — не очень…

Литвинова сознательно подливала масла в огонь. Как администратор, она не могла, просто не имела права, не согласиться с доводами Данилова. Как интриганка, она не могла упустить такой удобный случай и не спровоцировать дальнейшее развитие конфликта между двумя сотрудниками, которые были картами в ее игре против главного врача. Больше всего ей хотелось, чтобы Данилов и Сабуров банально подрались прямо у нее в кабинете. С нанесением друг другу телесных повреждений легкой и средней тяжести. С привлечением милиции и судебно-медицинской экспертизы. Вот это будет знатный шухер, который наконец-то выбьет шатающееся кресло из-под главного врача!

— Если бы я хотел выставить себя умнее всех, то я бы сообщил пациенту истинную причину отмены дальнейших процедур, — спокойно сказал Данилов. — Но я сослался на то, что по его состоянию он получил достаточно. Ну, вы понимаете, что первым делом надо было предупредить самого Артищева, чтобы он не тащился зря в поликлинику. Это мы сделали. Затем я занимался приемом, Игорь Сергеевич должен помнить, что когда он пришел ко мне, то у меня в кабинете сидела пациентка. Как только у меня выдалась бы свободная минута — я бы пришел к Игорю Сергеевичу и объяснил бы ситуацию.

— Если бы, да кабы! — скривился уролог. — А что получилось на деле?

— Ничего страшного, — ответил Данилов. — Вот если бы ваш Артищев умер во время очередного сеанса, это было бы страшно.

— А мой авторитет, значит, ничего не стоит?! — набычился уролог.

— Для спасения вашего авторитета я сделал все возможное, — ответил Данилов. — В следующий раз, перед тем как назначать физиотерапию в мое отсутствие, почитайте литературу. Знания врача — фундамент его авторитета. Или я не прав, Надежда Семеновна?

— Правы, — подтвердила Литвинова.

— Артищев намерен жаловаться, — Сабуров зашел с другого фланга. — Как мне теперь его успокоить? Или это сделает наш физиотерапевт?

— В дополнение к тому, что уже было сказано пациенту, я могу, разве что, сообщить ему истинную причину отмены магнитотерапии, не более, — сказал Данилов. — Вас это устроит?

— Если он придет с претензиями, то направьте его ко мне, — сказала Литвинова, надеясь, что ей удастся «выжать» из этого случая жалобу в окружное управление, а то и в департамент.

Ее личный Рубикон был перейден, теперь надо было развивать успех.

— А вам, Владимир Александрович, я рекомендую более своевременно уведомлять других врачей в подобных ситуациях.

— Я приму вашу рекомендацию к сведению, — церемонно пообещал Данилов.

— Тогда на этом мы и закончим.

Данилов взял карту Артищева и вышел из кабинета первым. Сабуров нагнал его на лестнице и прошипел:

— Больше так не умничай, а то мигом вылетишь из поликлиники!

Не вдаваясь в детали и уточнения, Данилов остановился на площадке между четвертым и третьим этажами и негромко, но внятно послал Сабурова, куда давно хотелось, добавив:

— Еще раз явишься ко мне скандалить — оба глаза на жопу натяну. В прямом смысле.

Дожидаться, пока Сабуров переварит предупреждение, не стал — спустился к себе.

У дверей кабинета было пусто, не то что на третьем этаже, где вели прием участковые терапевты.

— Если придет Артищев, отправьте его к Надежде Семеновне, — сказал Данилов Оксане. — А карту отдайте в регистратуру.

— Хорошо, — ответила Оксана. — А можно узнать, кто победил?

— Победила дружба, — Данилов не пожелал вдаваться в подробности.

Обернувшись на скрип открываемой двери, он ожидал увидеть кого угодно, но только не Сабурова.

«Продолжение следует», — обреченно подумал Данилов, приготовившись к исполнению своего обещания.

Данилов ошибся — уролог пришел с миром.

— Вот ты, оказывается, какой! — одобрительно сказал Сабуров, держась одной рукой за дверной косяк для сохранения равновесия. — Нормальный мужик! А поначалу ученым дятлом прикидывался… Прикинь, Оксан, он мне сейчас пообещал глаза на жопу натянуть. Это, я считаю, по-мужски. Люблю искренность в общении и уважаю искренних людей. Пойдем, Вовка, покурим!

— Спасибо за приглашение, но я не курю, — ответил Данилов, дивясь столь резкой перемене сабуровского настроения.

— И правильно делаешь! — одобрил Сабуров. — Ладно, мне пора. Будет желание — заходи, поболтаем.

— Зайду, — пообещал Данилов.

Невежливо было бы отказываться от столь радушного приглашения.

— А Артищева я погашу, — пообещал Сабуров. — Он тебе проблем не создаст!

— Литвинова, кажется, собралась «гасить» его сама, — напомнил Данилов.

— Что она может?! Ладно, я пойду покурю!

— Теперь вы с Игорем Сергеевичем кореши неразлей-вода, — подвела итог Оксана, когда за Сабуровым захлопнулась дверь.

— Это хорошо или плохо?

— С одной стороны, хорошо — с таким типом, как Сабуров, приятнее дружить, чем враждовать. С другой стороны, готовьтесь раза два в неделю выслушивать горькую историю его жизни.

— А она действительно горькая?

— До невозможности, — кивнула Оксана. — Памятник, и то заплачет. Главное — не вникать в детали.

— Почему?

— Ну, начинает Игорь Сергеевич со своей службы в Афганистане, — обрадовалась возможности посплетничать Оксана. — Рассказывает, как воевал там несколько лет, как друзья у него на руках умирали. Очень трогательно… Затем он переходит к своим спортивным достижениям и рассказывает, как играл в дублирующем составе сборной России по хоккею. Дальше — про тюрьму, как он кантовался семь лет на строгом режиме…

— Что-то не сходится…

— Я же говорила — не надо вникать в детали, а то Игорь Сергеевич расстроится. Слушайте и сочувствуйте. Зона — это предпоследняя тема. Последняя — несостоявшаяся защита диссертации на кафедре урологии. Врет Игорь Сергеевич вдохновенно, с душещипательными подробностями. Каждый раз что-нибудь новенькое придумает. Ему бы книжки писать, а не в жопах пальцем ковыряться.

— Спасибо за информацию.

— Не за что. Главное — не улыбайтесь и не выказывайте недоверия. Быстрее отвяжетесь, тем более, что Игорь Сергеевич обычно гонит только одну тему, на все сразу у него запала не хватает. Но его хоть слушать интересно, это не ЛОР Тамара Тимофеевна…

По глазам Оксаны было заметно, что ей очень хочется рассказать до кучи и эту историю.

— А что ЛОР? — спросил Данилов.

— Вот там-то все печально, — вздохнула Оксана. — Настоящая трагедия. Тимофеевна работала в Склифе, была там на хорошем счету, потихоньку кропала диссертацию, имела богатенькую клиентуру. В общем — все, как полагается, можно только позавидовать. Но как-то в ее дежурство привезли какого-то большого начальника, кого именно, она не говорит. Начальник был после покушения, у него взорвали машину, только он в нее сесть еще не успел — рядом стоял. А наша бедная Тимофеевна, замотавшись на дежурстве, не диагностировала у большого начальника при приеме разрыва барабанной перепонки… Спустя некоторое время поднялась большая волна. Тимофеевну уволили по статье, по собственному уйти не дали. Мыкалась она, мыкалась, пока не устроилась в нашу поликлинику. Работа вроде как и ничего, только со Склифом не сравнить. И денег меньше, и статус не тот, и клиентуры никакой. Вот это — трагедия, я считаю.

— Согласен, действительно — трагедия.

Пациентов не было, поэтому Данилов рассказал Оксане похожую историю из скоропомощной жизни.

— Когда я работал на «скорой», у нас точно так же, со статьей, уволили доктора и фельдшера. Они приехали на «авто» и первым делом бросились спасать водителя, который был в крайне тяжелом состоянии. А такого же большого начальника, находившегося в сознании и самостоятельно выбравшегося из машины, попросили минуточку обождать. Ну как можно — тот обиделся и потребовал возмездия…

— А у него были хоть какие-то травмы? — спросила Оксана.

— Две ссадины на лбу, которые на месте обработали перекисью и наложили повязку, — усмехнулся Данилов. — Реально придраться было не к чему — бригада совершенно обоснованно сначала занялась водителем, они его, в итоге, до реанимации дотянули живым. Но этот тип еще жаловался на то, что ему нагрубили, вот за грубость их и уволили.

— А что — они вправду нагрубили?

— Оксана, представьте себе такую ситуацию. Врач интубирует тяжелого больного, чтобы подключить к аппарату, фельдшер спешит поставить катетер и начать инфузионную терапию. И в этот момент подбегает на своих двоих какой-то козел с царапиной на лбу и орет: «Бросайте его и сперва окажите помощь мне!» Разумеется, его хором послали на хрен, чтобы не мешал работать. Что еще оставалось делать?

— Бывают же люди, — вздохнула Оксана. — Хорошо хоть, что у нас публика самая обычная. С простыми людьми и работать проще…

— И спокойней, — добавил Данилов. — Правда, вот в такой ситуации, как сегодня с магнитотерапией, даже самый спокойный человек может качать права. Назначили — и вдруг отменили. Непонятно, а все непонятное-то и вызывает скандалы.

— Не переживайте вы, Владимир Александрович, Сабуров же сказал, что он его погасит, значит — погасит. Игоря Сергеевича больные боятся и оттого очень уважают. Не будет Артищев скандалить, вот увидите.

Оксана оказалась права — к огорчению Литвиновой, никакого продолжения эта история не имела…

Церемония бракосочетания прошла в узком кругу, уже, можно сказать, некуда — жених, невеста, подруга невесты, друг жениха и конечно же сын невесты, заявивший, что скорее пропустит школу, нежели такое важное событие.

С подругой Елены Данилов был знаком едва-едва. Видел пару раз, знал, что ее зовут Верой, что она где-то руководит отделом персонала, что развелась с мужем и сейчас находится, как принято говорить, «в активном поиске». Общалась-то с ней Елена, а не Данилов.

Поиск у Веры оказался настолько активным, что бедный Полянский просто не находил себе места. Вера сразу же выпытала, где он работает (можно было подумать, что Елена заранее не рассказала ей в подробностях всю биографию Полянского!), и начала мучить его сравнением различных диет:

— Моя фигура не меняется с шестнадцати лет только благодаря кефиру! А какой кефир вы, Игорь, считаете наиболее полезным?

— Свежий! — стонал Полянский, глядя на Данилова взглядом ягненка, ведомого на заклание.

— А вот жизненный драйв мне дают цукини и цветная капуста. Но я никогда их не сочетаю в один прием, это верно?

— Верно.

— Какая я правильная! А какая капуста полезнее — цветная или белокочанная?

— Брюссельская лучше всего!

— Обожаю брюссельскую капусту! Чуть сбрызнуть ее лимонным соком… м-м-м… язык проглотить можно…

— Свадьба подруги всегда так возбуждающе действует на женщин? — спросил Данилов у Елены в такси по дороге в ЗАГС.

Ехали хоть и куцым, но все же кортежем — на двух автомобилях. В первом — Данилов, Елена и Никита, а во втором — Полянский с Верой.

— Не знаю, — ответила Елена. — Мне кажется, что у Верки очередной облом в личной жизни, вот она и пытается его компенсировать…

— Лечи подобное подобным! — важно сказал Никита.

— Я не пойму — кого сегодня женят?! — возмутился Полянский в вестибюле ЗАГСа, когда дамы ушли, чтобы «привести себя в порядок». — Откуда вы нашли эту липкую, как скотч, особу?

— Это Ленкина подруга, она ее пригласила.

В конце концов, они с Еленой решили обойтись минимальным минимумом приглашенных — по человеку с каждой стороны. Елена хотела камерного праздника, Данилов не возражал, тем более что Рябчикова он пригласить еще не успел, а больше никого и не собирался. Кроме Полянского, разумеется.

— Я в ресторан не поеду! — заявил Полянский. — Только представить, что весь вечер она будет пытать меня…

— Так уж и пытать! — усмехнулся Данилов. — Ладно, дотерпи как-нибудь до выхода из ЗАГСа, а там я тебя спасу.

— Точно? — усомнился Полянский.

— Клянусь! — за неимением Библии Данилов положил руку на альбом с образцами свадебных фотографий, лежавший на стойке рядом с ними.

— А вот и мы! — объявила Елена.

Брючным костюмом она только пугала Данилова, а выходить замуж решила в зеленом вечернем платье с золотыми искорками. На взгляд Данилова, выбор был удачным — платье великолепно гармонировало с цветом глаз Елены, а золото искр с волосами, которые после вчерашнего посещения парикмахерской из светлых стали рыжими.

— В новую жизнь с новой мастью! — пошутила Елена. — Ну что, будешь жениться на рыжей ведьме?

— Буду, — ответил Данилов. — А то еще, чего доброго, заколдуешь, в камень превратишь.

— Лучше в новый холодильник!

Вера вырядилась в нечто ярко-оранжевое, складчатое, ниспадающее и режущее глаз своим ярким великолепием. Данилов и Полянский выступали в почти одинаковых черных костюмах, только у Данилова костюм был новеньким, купленным к торжеству, а у Полянского — уже ношеным. Никита тоже оделся по возможности официально — в черный свитер и черные джинсы. Елена хотела купить ему «приличный костюм», но Никита наотрез отказался от предложения и попросил выдать ему стоимость костюма наличными.

— Я на эти деньги куплю что-нибудь стоящее, — сказал он, но денег от матери не получил.

Перед церемонией Данилова и Елену пригласили в один из кабинетов, где деловитая женщина средних лет зарегистрировала их брак и даже поставила штампы в паспорта. Данилов, по своей неопытности, думал, что штампы ставят после церемонии.

Фамилию Елена менять не стала, потому что за столько лет привыкла уже быть Новицкой. Данилов не возражал, ему было абсолютно все равно, какую фамилию носит его жена.

— Подождите, сейчас вас пригласят на церемонию, — сказала сотрудница ЗАГСа, возвращая Данилову и Елене паспорта.

— А свидетельство о браке вы не забыли выдать? — удивился Данилов.

— Свидетельство получите в завершение церемонии, — ответила сотрудница.

— А то если сразу выдадут свидетельство, так никто на церемонию не останется, — пошутила Елена, выходя в вестибюль.

В самой церемонии Данилов не нашел ничего торжественного — только фальшивая помпезность, не более того. «Традиции надо чтить», — напомнил он себе, с трудом удерживаясь от улыбки во время речи «церемонимейстера», корпулентной женщины с красной лентой через плечо.

Вера поздравляла молодоженов столь бурно, что одна заменила собой целую толпу родственников и друзей. Полянский незаметно ткнул Данилова в бок — действуй, обещал ведь.

«Все под контролем», — ответил взглядом Данилов.

В багажнике такси, ожидавшем их возле ЗАГСа, лежали заранее припасенные хрустальные бокалы и два пакета с виноградным соком.

— Ты, Вера, извини, но придется обойтись без шампанского, — объявил Данилов, разливая сок по бокалам. — Я пить бросил, Лена еще не начинала, а Игорь только неделю назад вышел из запоя…

Рука Полянского дрогнула, и немного сока пролилось на крыло автомобиля.

— Видишь, до сих пор руки трясутся, — прокомментировал Данилов.

В России, так уж повелось, котируются самые разные женихи — красивые и не очень, высокие и невысокие, толстые и худые, старые и молодые, умные и откровенные придурки, весельчаки и зануды, образованные и необразованные… «Всяк жених под венцом пригож», — гласит народная поговорка. Только вот пьющие запоями никому в мужья не нужны, с ними ведь никакого счастья — одно горе.

Слова Данилова Вера приняла за чистую монету, а изумление Полянского — за плохо скрытое смущение. Елена, как и подобает правильной жене, мужу перечить не стала, так что даниловская операция по спасению Полянского удалась как нельзя лучше. Вера оставила Полянского в покое и переключила свое внимание на молодоженов.

В машину с молодоженами на переднее место, словно невзначай, сел Полянский. Никите пришлось составить компанию Вере.

— На Воробьевы горы едем? — предложил таксист.

— Едем на Чистые пруды к ресторану, — распорядилась Елена.

— На Воробьевы горы пусть Герцен с Огаревым ездят, — пошутил Полянский.

— Между прочим, вторая жена Огарева ушла от него к Герцену! — блеснула эрудицией Вера.

— Эти министры совсем с ума посходили, — сказал таксист. — Мало им секретарш, что ли? Зачем друг у друга жен уводить, на всю страну позориться? Не понимаю такого поведения…

Дружный смех пассажиров, таксист, должно быть, отнес на счет любвеобильных министров, потому что нисколько не обиделся и не смутился.

— Боже мой! Я второй раз вышла замуж! — сказала Елена, когда они проезжали через Таганскую площадь. — А не так уж давно вот здесь, возле вестибюля «Таганской-кольцевой» я клялась себе, что больше никогда, никогда, никогда не совершу подобной глупости!

— А почему именно здесь? — спросил Полянский.

— Где приперло, там и поклялась! — рассмеялась Елена.

— Надеюсь, что больше тебе не придется выходить замуж, — сказал Данилов, беря Елену за руку.

— Я надеюсь, что мне больше не захочется этого делать.

Данилов не совсем понял, на что намекала Елена, но переспрашивать не стал…

— Страшно вспомнить! Выйти за тебя замуж я мечтала еще студенткой! — сказала Елена Данилову во время танца.

Танцевали медленный танец под живую ресторанную музыку. Скрипач немилосердно фальшивил, пианист то и дело промахивался мимо клавиш, но Данилова, весьма щепетильного во всем, что касается музыки, это не раздражало.

— Как здорово, что твоя мечта сбылась! — ответил Данилов.

— Ты действительно так думаешь?

— Да.

— И тебе нравится твой новый статус?

— Еще бы!

— Это так здорово, Вовка! — Елена еще сильнее прижалась к Данилову и шепнула ему на ухо: — Я слегка робею перед нашей первой брачной ночью.

— Я тоже, — также шепотом ответил Данилов. — Вдруг я не оправдаю твоих ожиданий?

Громкий смех во время медленного танца — большая редкость. Скрипач от неожиданности дернул смычком так, что скрипка издала нечто вроде всхлипа.

— Старик Вивальди проткнул бы этого лабуха его же собственным смычком, — сказал Полянский Вере.

— А вы играете на скрипке? — удивилась Вера.

— Нет, просто благодаря давней дружбе с Владимиром я научился отличать хорошую игру от плохой, — скромно ответил Полянский.

— Игорь, а можно нескромный вопрос?

— Можно, — разрешил Полянский. — Мне нечего скрывать.

— У вас часто случаются запои? — выпалила Вера.

— Увы, да, — Полянский горько вздохнул. — Почти каждый месяц… Вот сейчас смотрю, как за вон за тем столиком мужики водку пьют и чувствую, что скоро снова запью.

— Давайте поменяемся местами, — предложил отзывчивый Никита.

— Это уже не поможет, — покачал головой Полянский. — Процесс пошел…

— Я вам так сочувствую, — сказала Вера. — Вы, должно быть, пьете оттого, что в вашей жизни не было настоящей любви. В моей жизни ее тоже никогда не было…

Глава шестнадцатая. Заработал — получи!

— Я с населения денег живьем давно уже не беру, так спокойнее…

Доктор Комординцев, маленький, носатый, суетливый, похожий на птицу, озабоченную поисками пропитания, делился своим опытом с коллегами — участковыми терапевтами Кокановой и Гусем. Разговор шел откровенный — в подвале, кроме трех докторов, никого не было.

— Переводами просишь выслать? — пошутил доктор Гусь. — Или живешь на одну зарплату.

— Мне в Москве обживаться надо, семью содержать, сына в люди выводить, — нахмурился Комординцев. — На одну зарплату не разбежишься…

— Борь, ты не отвлекайся, — Коканова сделала последнюю затяжку и бросила окурок в «пепельницу» — трехлитровую банку, на четверть заполненную водой, которая стояла на полу. — У меня полный коридор народу.

— У меня есть кошелек на Яндексе. В Перми был один, а здесь я завел новый. Оформил его на одну из самых безмозглых бабок с участка…

— На кого, если не секрет? — поинтересовалась Коканова.

— На бабку Сидорову, Катуарская, восемь, знаете такую?

— Кто ж не знает Татьяну Витальевну? — хмыкнул Гусь. — Другой такой нет.

Бабка Сидорова, иначе ее никто в поликлинике и не называл, вызывала участкового врача по два-три раза на неделе. Жалоба у нее была одна и та же:

— Ничего не ем, доктор, кусок в горло не лезет, выпишите мне какие-нибудь таблетки для аппетита…

Если врач уходил, ничего не выписав, Сидорова садилась за стол, снимала трубку своего допотопного телефонного аппарата с диском вместо кнопок и звонила жаловаться прямиком в департамент здравоохранения города Москвы. На следующий день врач приходил без вызова и выписывал «дорогой Татьяне Витальевне» какие-нибудь витамины.

Рецепты бабка Сидорова никогда не отоваривала — аккуратно складывала стопочками в комод, не иначе как собирала архив для потомков, которым придет в голову изучать историю двести тридцать третьей поликлиники.

Если врач заставал Сидорову за тарелкой наваристого борща, то слышал:

— Вот, доктор, сварила супчик, полпенсии в него вбухала, думала — смогу хоть пару ложечек съесть, а все никак… Нет аппетита, ну нисколечко. Супчик мой доесть не побрезгуете, чтоб не пропадал?

Иногда Сидорову «клинило», и она начинала путать участкового врача с участковым милиционером. Тогда вместо просьбы выписать таблетки приходилось выслушивать жалобы на соседей, и днем, и ночью пытавшихся «сжить со света умирающую старуху». Хрен редьки не слаще…

— А что дальше-то? — Коканова потеребила Комординцева за рукав халата.

— Дальше — тишина! — улыбнулся Комординцев. — Просят у меня, скажем, на вызове или на приеме больничный, а я говорю: «Так, мол, и так, мне ваших денег не надо, но, если желаете, можете поддержать ими одинокую старушку, вот номер ее кошелька…».

— И что — канает? — усомнилась Конканова. — С нашим-то народом…

— Канает, — подтвердил Комординцев.

— Не поверю, чтобы наши алкаши тебя не кидали, — поддержал Коканову Гусь. — К тому же половина из них не знает, как на Яндекс бабло кидать…

— С конченой алкашней я не связываюсь — это верное палилово, — ответил Комординцев. — А нормальные люди все понимают и не кидают. Не в последний же раз встречаемся.

— Борьке повезло — он с Элькой работает, — позавидовала Коканова. — Она молчунья, не то что моя «тетя-телеграф».

— Если участок неудобный, то хоть медсестра должна быть хорошая, — усмехнулся Комординцев.

Третий участок, «унаследованный» Комординцевым от Назарова, действительно был неудобным — одни пятиэтажки. Во-первых, без лифтов, во-вторых, разброс большой, не набегаешься.

Металлическая дверь стерилизационной, возле которой шел обмен опытом, с лязгом распахнулась, выпуская наружу главную медсестру Светлану Георгиевну. Комординцев от неожиданности вздрогнул и уронил недокуренную сигарету на пол.

— Не сорите, Борис Сергеевич.

Комординцев поспешно поднял сигарету и отправил ее в банку с окурками. Светлана Георгиевна заперла дверь и оглядела всю троицу взглядом, полным иронии.

— Вас, доктора, послушать, так никакого Петросяна с Задорновым не надо. Неужели вы всерьез думаете, Борис Сергеевич, что ваша затея с Яндекс-кошельком в случае чего спасет вас от суда? Вам же уже за сорок…

— Сорок три, — уточнил Комординцев.

— …откуда такая детская наивность? Вы сходите на досуге к толковому юристу, не пожалейте денег на консультацию, он вам все разложит по полочкам. Существует только один способ уберечься от неприятностей — не торговать больничными листами. А все эти ваши «хитрости» — пустое дело. Удивляюсь я, удивляюсь. Каждый по тридцать тысяч в месяц вырабатывает, а все только и думаете, где бы подкалымить. А что вы встали, как памятники? Разве прием уже закончился?

— Заработать что-то сверху всегда хочется, — возразила нахалка Коканова, поднимаясь по лестнице следом за главной медсестрой. — Да и нашу зарплату с вашей, Светлана Георгиевна, не сравнить…

— И вообще — в Москве поликлиник много, — осмелел Комординцев, — по теории вероятности шанс попасться с поличным близится к нулю!

— Разве можно так говорить? — укорил его рассудительный и осторожный Гусь. — Сглазишь.

— Тьфу, тьфу, тьфу! — Комординцев постучал себя по голове.

— Хороший звук, звонкий! — похвалила главная медсестра.

И ведь сглазил Комординцев, сглазил. Только не себя, а невропатолога Маняку, созвучно фамилии прозванного Маньяком, одного из самых толковых и, вне всякого сомнения, самого осторожного врача двести тридцать третьей поликлиники. Не прошло и трех часов, после неосторожно сказанных слов, как Маняка был взят с поличным.

Олег Петрович Маняка, москвич во втором поколении, нуждался в деньгах, и немалых, для осуществления своей заветной мечты. Мечта была не из мелких — коттедж в ближнем Подмосковье. Большой, трехэтажный, с бильярдом, сауной и бассейном в подвале. Продажа малогабаритной «трешки» в девятиэтажке близ кольцевой автодороги могла помочь осуществлению мечты лишь частично, и потому Олег Петрович старался заработать трудовую (и не совсем трудовую) копеечку везде, где только было возможно это сделать.

Ставка невропатолога в поликлинике плюс полставки за обслуживание надомных вызовов, частные консультации, воскресные дежурства в неврологии сто пятнадцатой больницы… Врачи стационаров не любят дежурить по выходным, но если честно, то хорошо подзаработать можно только на воскресном дежурстве, когда ты един в трех лицах — и бог, и царь, и спаситель. Олег Петрович не брезговал даже таким занятием, как выведение из запоев на дому, причем желая покрепче привязать к себе клиентуру, соглашался практически на любую оплату от пятисот рублей и выше.

Жена Олега Петровича давно завела себе любовника — муж так выматывался, зарабатывая деньги, что о сексе вспоминал не чаще, чем раз в три месяца. Восьмилетняя дочь просыпалась, когда папы уже не было дома и засыпала до его прихода.

Олег Петрович был осторожен и осторожничал даже со знакомыми.

Гражданка Большова, индивидуальный предприниматель, торговавшая товарами для шитья и рукоделия в полуподвальном помещении на углу Козицкой и Рязанского проспекта, была давней клиенткой Олега Петровича. Давней и любимой, потому что почти каждый раз не забывала «простимулировать» доктора деньгами.

На сей раз Большова пришла к Олегу Петровичу не с остеохондрозом и не с воспалением лицевого нерва, а с бедой.

— На вас, Олег Петрович, одна надежда! — запричитала она, вкатываясь в кабинет. — К кому ж мне обратиться, если не к вам?

Олег Петрович недавно начал прием и пока еще сохранял хорошее расположение духа.

— Это верно, Екатерина Владимировна, — улыбнулся он. — Садитесь и рассказывайте.

Большова села на стул, утвердила на коленях потертую кожаную сумку и покосилась через плечо на медсестру Околычеву.

— Оленька, вы можете прерваться, — сказал медсестре Олег Петрович.

Довольная Оленька, сверкнув благодарной улыбкой, упорхнула на перекур.

— Такая у меня проблема, что и не знаю, как подступиться… — начала Большова.

Проблема у Большовой и впрямь имелась — позавчера к ней с проверкой нагрянули два добрых молодца из ОБЭПа. Прошерстили-потрясли, нарыли нарушений и наотрез отказались уладить дело миром.

— У нас есть план мероприятий, — сказал тот, что постарше. — Нам сейчас результат нужнее денег.

Результат означал закрытие лавочки и еще кое-какие неприятности для Большовой. Весьма серьезные неприятности.

— А может быть, все-таки договоримся?! — заныла Большова и накинула на обещанное еще половину того.

— Звучит соблазнительно… — призадумался старший. — Но нам бы еще результат… Вот если бы вы нам дали наводочку на кого-нибудь по нашему району…

Большова могла дать «наводочку» на своего арендодателя, которому ежемесячно вручала часть арендной платы «черным налом», но это бы означало окончательный крах бизнеса и крупные проблемы со здоровьем. Арендодатель Мансур был не из тех людей, которые забывают обиды.

Немного пораскинув мозгами, Большова неуверенно предложила:

— Вот если врача из нашей поликлиники за продажу больничного… Это вам как?

У нее были определенные сомнения — а ну как они там разделены по «профилям», одни магазины окучивают, а другие — поликлиники.

— Это подойдет! — одобрил старший.

Пока проверяющие писали новый акт (старый был не порван, а убран в папку до окончательного решения вопроса с результатом), Большова позвонила в поликлинику, чтобы узнать — не заболел ли, часом, доктор Маняка и нет ли каких изменений в его расписании.

Тут же на месте был составлен план и даны необходимые инструкции.

— Мы заедем за вами в магазин, — предупредил на прощанье старший…

Угрызений совести Большова не испытывала. Ничего личного — это всего лишь бизнес. Тебя накрывают, а ты не подставляйся. Тем более что невропатологов в поликлинике двое. Если Олега Петровича уволят или посадят, то можно будет лечиться у другого врача.

— Беда у меня с дочкой, Олег Петрович, — Большова шмыгнула носом и потерла сухие глаза платком, извлеченным из сумки. Сумку, словно по забывчивости, не закрыла — так ей велели, чтобы спрятанный в сумке микрофон лучше «слышал» разговор.

— Что с ней случилось?

— Завела себе нового хахаля, привела в дом…

Это была чистая правда.

— …пожила с ним месяц, а потом поссорилась…

На самом деле дочкиного хахаля взашей выгнала мать, не одобрявшая мужчин, склонных заниматься поисками работы, лежа на диване.

— …а он ее избил, несильно, в общем, но глаз подбил и нос расквасил, — Большова вздохнула и снова потерла глаза. — Ей же на работу, а как в таком виде?

Дочь Большовой преподавала в школе русский язык и литературу. Сегодня утром она спокойно ушла на работу без каких-либо следов физического воздействия на лице.

— Олег Петрович, не могли бы вы ее недельку на больничном подержать?! — взмолилась Большова. — В травмопункт она идти отказывается, боится, что оттуда могут в милицию сообщить, а с нашей участковой Головановой не договоришься…

Если сообщать из травмпункта обо всех фингалах и разбитых носах в милицию, то на работу не останется времени. Другое дело — огнестрельное или ножевое ранение. Но несведущие люди считают иначе.

— С Головановой не договоришься, — подтвердил Олег Петрович. — Она такая.

— А с вами можно договориться, Олег Петрович? Я не за так прошу, по пятьсот рублей за день готова заплатить…

В сумке у Большовой лежало шесть «заряженных» пятисотрублевок, врученных ей оперативниками с предупреждением ни в коем случае не спутать со своими деньгами.

— А с глазом и носом все в порядке? — спросил осторожный Олег Петрович. — Глаз видит? Перегородка не сломана?

— Все в порядке, не сомневайтесь, Олег Петрович, — зачастила Большова, чувствуя, что все складывается как надо; раз доктор начал задавать вопросы, значит — даст больничный. — Я ее паспорт принесла и полис. Вы бумажку на больничный дадите, а я его внизу выпишу. Если что спросят, скажу — дочка в аптеку пошла…

Это была обычная практика. В столе выписки больничных листов на личность стоящего у окошка много внимания не обращали. Смотрели на паспорт, чтобы не был просрочен, и на то, что написал на особом бланке врач.

— Нам бы на пять дней хотя бы, а потом она сама придет и закроет…

Две с половиной тысячи рублей на дороге не валяются. Олега Петровича не насторожила предложенная «цена дня», обычно ни при каких обстоятельствах не поднимавшаяся выше трехсот рублей за день.

Дело казалось верным и безопасным, но Олег Петрович тем не менее сказал:

— Посидите минуточку, Екатерина Владимировна, я сейчас.

Он вышел в коридор и с деловитым видом прошелся по нему, оценивая обстановку. Сотрудники милиции представлялись ему мужчинами с суровыми, настороженными, не располагающими к общению лицами, одетыми в оттопыривающиеся под левой рукой костюмы. В редкие минуты досуга Олег Петрович любил смотреть криминальные сериалы.

В коридоре, среди больных, сидевших на прием ко врачам, мужчин было всего трое и ни один из них не вызывал подозрений. Ни ветеран с орденами на поношенном пиджаке, сидевший в очереди к окулисту, ни простоватого вида мужичок у кабинета эндокринолога, ни молодой человек, увлеченно болтавший с девушкой в самом конце коридора.

Стоило успокоившемуся Олегу Петровичу вернуться к себе, как простоватый мужичок переглянулся с молодой парой и все трое переместились поближе к двери кабинета невропатолога. Девушка была близкой подругой младшего из оперативников. Время от времени она оказывала своему возлюбленному услуги «гражданского характера», выступая в роли понятой. Вторая понятая, женщина средних лет, как и Большова «отбывавшая повинность», сидевшая в очереди к окулисту, осталась на своем месте.

— Так уж и быть, Екатерина Владимировна, пойду вам навстречу, выдам больничный с радикулитом на пять дней, — объявил Олег Петрович. — Давайте паспорт дочери и ее полис.

— Спасибо, Олег Петрович! — совершенно искренне обрадовалась Большова, сильно переживавшая по поводу успеха задуманного предприятия. — Век помнить буду!

«Да и ты меня надолго запомнишь», — с некоторым злорадством подумала она, выкладывая на стол пять пятисотенных купюр.

Олег Петрович сразу же взял деньги и, привстав, убрал их в карман брюк.

Рассыпаясь в благодарностях и благословениях, Большова вышла из кабинета, чтобы тотчас же вернуться в компании с незнакомыми Олегу Петровичу людьми.

«Спалился!» — мгновенно понял Олег Петрович…

Когда все предписанные законом действия были выполнены, один из оперативников (званий и фамилий Олег Петрович не запомнил) сказал:

— Собирайтесь, проедемте с нами.

— Я арестован? — обреченно уточнил Олег Петрович, павший духом так, что ниже просто некуда было падать.

— Зачем так сразу? — удивился оперативник. — С вас достаточно подписки о невыезде. Поедем в контору, доведем дело до конца и можете ехать домой, поправлять нервную систему. Вы же должны уметь лечить нервы, не так ли?..

По поликлинике скорбную весть разнесла медсестра Околычева, вернувшаяся в кабинет с длительного перекура как раз к моменту изъятия у Олега Петровича неправедных денег.

— Можете сообщить руководству, что ваш доктор взят с поличным на выдаче больничного листа за деньги, — сказали Оленьке.

— А пригласить кого-нибудь из начальства? — пропищала Оленька.

— Незачем. Мы сами справимся.

Оленька отправилась к главной медсестре — сообщить новость, а заодно и узнать, нельзя ли ей по такому случаю сегодня уйти домой пораньше.

Светлана Георгиевна выслушала новость с огромным интересом и тут же понеслась докладывать о происшествии главному врачу. Насчет раннего ухода домой Оленька обломалась — ей было велено спуститься в регистратуру.

— Надежда Борисовна там одна колупается, поработаешь с ней!

«Лучше я бы тихо в кабинете порядок наводила до конца дня», — подумала Оленька.

Антон Владимирович не выказал ни удивления, ни расстройства.

— Мудак! — коротко резюмировал он. — Сообщи Литвиновой и Пахомцевой.

Литвинова, радуясь в душе очередному пятну на репутации поликлиники, а значит, и ее главного врача, притворно поохала, якобы сочувствуя «несчастному Олегу Петровичу». Сразу же после ухода Бариновой она позвонила в окружное управление. Трубку, как и ожидалось, взяла секретарь Алечка. Впрочем, кому Алечка, а кому и Алина Романовна.

— У Эллы Эдуардовны посетители, — тоном, исключающим дальнейшие вопросы, произнесла она.

— Алина Романовна, когда Элла Эдуардовна освободится, передайте ей, пожалуйста, что у нас только что поймали на выдаче левого больничного невропатолога Маняку.

— Кто поймал? — уточнила секретарь.

— Сотрудники ОБЭПа.

— Хорошо, я передам.

«А то кто его знает, нашего Антона Владимировича, — подумала Надежда Семеновна, закончив разговор, — вдруг он «забудет» доложить Медынской…».

Пахомцева же, напротив, взволновалась и, бросив прием «страждущих и алчущих», как выражалась ее медсестра, спустилась на второй этаж. Наградила уничтожающе-испепеляющим взглядом («подвел всю поликлинику, подлец!») несчастного Олега Петровича, переписала себе в блокнотик фамилии и должности оперативников, вкратце удовлетворила любопытство скучавших в коридоре пациентов, объявив, что доктора арестовывают за мошенничество, и вернулась к себе в кабинет с чувством выполненного долга.

В кабинете долго не усидела — побежала к главному врачу с предложением посвятить очередное собрание обсуждению случившегося с Манякой.

— Не вижу смысла, Татьяна Ивановна, — охладил ее пыл главный врач. — Зачем в тысяча первый раз говорить о том, что торговля больничными листами — уголовно наказуемое преступление? Это знают все. Заработал — получи! Вы лучше поговорите с врачами насчет диспансеризации инвалидов и участников ВОВ. Эпидемия закончилась, пусть раскачиваются, чтобы к девятому мая все было сделано! И напомните, что диспансеризацию проводят только живым!

— А вы разве не будете на собрании, Антон Владимирович?

— В среду к десяти утра меня вызвали в управление. Неизвестно, когда я освобожусь, поэтому меня не ждите.

Антон Владимирович не любил, когда начальство вызывало его без объяснения причин. Было это как-то волнительно, даже тревожно. То ли с места в карьер разносить начнут, то ли еще чего… Гораздо приятнее ехать к руководству «во всеоружии», зная, о чем пойдет речь и подготовившись должным образом.

В регистратуре негодовала и жаловалась на жизнь несчастная Оленька.

— Представляете, Надежда Борисовна, мое положение? — вздыхала она. — Я у него была вроде девочки на побегушках. Чуть что — «Оля, иди отдохни», а сам больничными листами торговал! А меня хоть бы раз шоколадкой порадовал!

— Так уж и не радовал? — не поверила Надежда Борисовна.

— Никогда! — тряхнула красивой головкой Оленька. — Жадный был до невозможности — все, что ему ни приносили, тащил домой, не угощал и не делился…

Оленька говорила об Олеге Петровиче в прошедшем времени, не сомневаясь, что больше его не увидит и работать с ним ей конечно же не придется. Каково же было ее удивление, когда на следующее утро она услышала от гардеробщицы:

— А твой доктор-то пришел как ни в чем не бывало.

— Олег Петрович? — от изумления Оленька вытаращила глаза.

— Он самый, — подтвердила гардеробщица. — Злой такой прошел, ни на кого не посмотрел, ни с кем не поздоровался. Настоящий маньяк!

Олег Петрович, в халате и при молоточке, сидел в кабинете и раскладывал на столе бланки, готовясь начать прием. Он был педантичен и любил, чтобы каждая бумажка лежала на своем месте — протянул руку и взял.

— Вас уже выпустили, Олег Петрович? — спросила Оленька.

— Меня и не задерживали, — буркнул Олег Петрович, не очень-то обрадовавшись подобному вопросу. — Только взяли подписку о невыезде.

— И вы… будете… работать?

— А кто же меня и мою семью кормить станет? — сварливо поинтересовался доктор. — Буду работать. На первый раз все равно условно должны дать, а тут, по крайней мере, и начальство знакомое, и пациенты…

Правда, через полгода, после суда (срок, как и ожидалось, был условный), Олегу Петровичу все же пришлось уйти из поликлиники, потому что ему запретили в течение двух лет занимать должности, связанные с выдачей больничных листов. Он перешел работать дежурантом в сто пятнадцатую больницу.

Глава семнадцатая. Веселились — прослезились.

В новом торговом центре на Рязанском проспекте Данилову нравилось все — и удобство поезда, и внешний вид, и сочетание всех необходимых магазинов под одной крышей, и даже звук, с которым открывались раздвижные двери. Этакое аристократическое причмокивание, подобное тому, что издают гурманы, пробуя нечто вкусное. Ничего общего с лязгом, грохотом, стуком и прочими плебейскими звуками. И парковка, между прочим, вместительная, просторная, и остановка транспорта у самого входа, да еще от трех станций метро свои маршрутки ходят. Все-таки совершение покупок может быть приятным делом, почти развлечением. А еще здесь был кинотеатр на три зала.

Елена неторопливо обошла вокруг своей «красавицы», которую в глубине души считала не средством передвижения, а кем-то вроде подруги. Стоянка торгового центра, это не родной двор, где все кругом свои. Здесь и поцарапать могут, и крыло помять.

С машиной все было в порядке. Данилов тем временем открыл багажник и уже почти было загрузил все покупки, как вдруг вспомнил, вернее, осознал, что забыл купить «пальчиковые» батарейки, домашний запас которых иссяк. Уезжать без батареек не хотелось — стояли часы на кухне, не работал пульт от телевизора, валялась кверху брюхом Никитина оптическая мышь.

«Надо же, — упрекнул себя Данилов. — Нахватал самой разнообразной закуски, от буженины до бесстыдно дорогого хамона, не забыл про все остальное (близилось Восьмое марта, которое Данилов задумал отметить как следует), но напрочь забыл купить батарейки».

— Дырявая башка! — в порядке самокритики высказался в пространство Данилов, захлопывая крышку багажника.

Делать было нечего — пришлось оставить Елену в машине и топать обратно. Хорошо хоть, что не в гипермаркет, а в мобильный салон, расположенный недалеко от входа. Здесь батарейки стоили чуть дороже, но ради экономии десяти рублей Данилову не хотелось около получаса стоять в очереди на кассах.

Данилов подумал о том, что скоро наступит весна, и настроение его сразу улучшилось.

У стенда с мобильниками он увидел Рябчикова.

— Привет!

На приветствие Рудольф Иванович не отреагировал, и Данилову пришлось легонько хлопнуть его по плечу.

— Добрый день! — обрадовался встрече Рябчиков. — Как хорошо, что я тебя встретил! Поможешь выбрать телефон?

— Только недолго, а то меня жена в машине ждет.

— Ты просто скажи, что на твой взгляд удобнее — «раскладушка» или «слайдер»?

— Ни то, ни другое, — ответил Данилов. — Предпочитаю обычные, никак не складывающиеся, трубки.

— Проблема… — нахмурился Рябчиков.

— Если ты уходишь, то мы можем подбросить тебя до метро, — предложил Данилов.

— Спасибо, не надо. Я жду Юлию.

— О, твои акции растут! — обрадовался Данилов. — Вместе за покупками — это круто!

— Мы пришли в кино, но, оказалось, что я перепутал сеансы, — вздохнул Рябчиков. — Мы поели мороженого, выпили кофе, а потом Юлия сказала, что раз уж мы оказались здесь, то она хочет сделать кое-какие покупки и привела меня сюда… — Рябчиков вскинул левую руку и посмотрел на часы, — …полтора часа назад и попросила подождать пять минут. Еще полчаса — и я изучу ассортимент настолько, что смогу работать здесь продавцом.

— Привыкай, — посоветовал Данилов. — Это тебе урок — не будешь путать сеансы. Ну, до завтра.

— До завтра, — Рябчиков вяло пожал руку Данилова и снова вернулся к изучению ассортимента мобильников.

Продавцы, одетые в полосатые корпоративные футболки, не проявляли к Рябчикову никакого интереса, явно уже отчаявшись продать ему что-либо.

— Чуть было не познакомил тебя с нашим рентгенологом, — сообщил Данилов Елене. — Как тут тепло! Сразу в сон потянуло…

Елена предпочитала включать печку на полную мощность.

— Что тебе помешало? — Елена сунула в бардачок детектив в мягкой обложке и принялась, петляя, выруливать со стоянки на проспект.

— Он был не один, а с нашей секретаршей главного врача. У них роман, в котором я сыграл роль… катализатора, что ли…

— Как интересно! — восхитилась Елена. — Мой муж — катализатор чужих романов! Выкладывай подробности!

— Подробности — это долго и скучно. А мое участие заключалось в том, что я посоветовал ему быть поактивнее. Он прислушался к моему совету и вот уже более полутора часов мается, разглядывая мобильники, пока его дама делает покупки. Ты мне не скажешь, что женщины могут покупать так долго втайне от мужских глаз?

— Хотя бы нижнее белье, — рассмеялась Елена. — И все остальное тоже. Покупки следует делать в спокойном состоянии, не дергаясь каждые пять минут на стандартное: «Ну пошли же, сколько можно выбирать, скоро уже магазин закроется!».

— Намек понял, — сказал Данилов. — Кстати, Лен, я все ждал, пока ты сама расскажешь, но теперь уж спрошу — как у тебя дела на новой работе?

— Нормально, — без особого энтузиазма ответила Елена.

— Этот ответ я уже слышал, но хотелось бы чуть подробнее. Я, если честно, просто изнываю от любопытства. И если хочешь, даже волнуюсь. А то, что ты отмалчиваешься, я склонен расценивать как весьма дурной знак.

— Это не регион, а настоящие Авгиевы конюшни, — не сразу ответила Елена. — Зачищаешь-зачищаешь, а конца не видно. Гераклу было хорошо — запрудил реку и смыл все дерьмо, а мне его приходится ковшиком вычерпывать. Постепенно и осторожно, а то ведь если всех, без разбора, взять, да смыть, то вся работа встанет. Ситуация неоднозначная. Если смотреть чисто формально — то все вроде бы как и ничего, ну, бывают отдельные срывы, без которых ни одна работа не обходится. Если же вдуматься и проанализировать, то начинаешь понимать, что далеко не все так хорошо, и срывы изо дня в день те же самые, с одними и теми же людьми и вообще, все катится куда-то в пропасть… Примерно та же ситуация, что была на подстанции в начале моего заведования, только масштабы шире, нарушений больше, и скрытое противодействие не то чтобы сильнее, но как-то многограннее. Если сейчас начать рассказывать, то это получится нытье пополам с неосуществленными мечтами… Нет, ну если приспичило тебе протереть стекло, то зачем это делать посреди дороги?! Но как только я добьюсь желаемого, я сразу же замучаю тебя рассказами о том, какая я умница. Обещаю!

— Буду ждать, — ответил Данилов; помолчал немного и все же спросил: — Не жалеешь, что согласилась?

— Нет. Снявши голову, как ты любишь говорить, по волосам не плачут. Даже, если честно, какой-то азарт появляется. С каждым днем все больше и больше.

Уже дома, раскладывая продукты по полкам холодильника, Елена сказала:

— Если не удержусь на этой ступеньке — уйду. Однозначно — уйду. Хотя бы в ту же нашу «кузницу здоровья», заведовать приемным отделением. Не столько из принципа, сколько из-за того, чтобы не чувствовать себя дурой.

— Это то же самое, что и из принципа, — сказал Данилов. — Но мыслишь ты правильно. После неудавшегося руководства регионом, спокойно заведовать подстанцией тебе не дадут. Запинают и заклюют, кто-то из вредности, а кто-то, чтобы отомстить. Но, я уверен, что ты удержишься. Не боги горшки обжигают, а начальница ты суровая. До сих пор твои выговоры помню.

— Данилов! Это мелко и подло — спустя столько времени, да еще после свадьбы напоминать мне об этих выговорах! — возмутилась Елена, с силой захлопывая дверцу холодильника. — Можно подумать, что ты получил их беспричинно! Ты вообще вел себя так…

— Нормально я себя вел.

— Ага. Только не сразу.

— Ты ошибаешься.

— Представь себе, нет!

— У кого-то еще, между прочим, медовый месяц не закончился, — напомнил Никита, притащивший из прихожей пакет, забытый там Даниловым. — Ссоры во время медового месяца — это очень плохой признак. Вам полагается нежно ворковать друг с другом и вообще вести себя, как два влюбленных идиота. А вы грызетесь, как нормальные люди.

— Ты прав, — согласился Данилов. — Мы загубили свой медовый месяц. Придется его переиграть. Уехать на море…

— А меня оставить присматривать за квартирой!

— Тебя мы возьмем с собой, — сказал Данилов, обламывая робкие детские надежды. — Рядом с двумя влюбленными идиотами должен быть разумный человек. Чтобы приглядывать за ними. А квартира без твоей опеки будет только целее.

— Мам, а за что ты давала Владимиру выговоры?

— Я плохо себя вел, — опередив Елену, сказал Данилов. — Не слушался, дрался с товарищами по работе, терял казенные вещи. Другой бы заведующий, на месте твоей мамы, уволил бы такого сотрудника к чертовой бабушке, а твоя мама надеялась меня перевоспитать. Она ради этого даже замуж за меня вышла…

— Все, Данилов, ты доигрался! Я пошла смотреть телевизор, а ты искупишь свое хамство каторжными работами — приготовишь ужин, а после него перемоешь всю посуду!

— Посуду помою я! — проявил солидарность Никита. — Будем считать, что это репетиция перед Восьмым марта.

Елена легонько щелкнула сына по лбу и ушла.

— Я вот никак понять не могу, зачем вы поженились? — спросил Никита. — Вот молодежь женится, чтобы им родители разрешили жить вместе, а вам-то чего? Вы же сами себе хозяева, зачем вам этот штамп в паспорте?

— Нам просто захотелось это сделать, — ответил Данилов. — А мне еще и любопытно было — я же никогда еще не женился.

— А я вот за свободную любовь, не отягощенную никакими обязательствами! — заявил Никита. — И не только я, но и все мое поколение.

— В твоем возрасте я тоже был сторонником свободной любви, — сказал Данилов, наливая подсолнечное масло в сотейник. — И все мое поколение думало точно так же. Что будем жарить — рыбу или стейк?

— Мне все равно, лишь бы кетчупа побольше.

— Тогда — рыбу, — решил Данилов, доставая из морозилки пакет филе морского окуня и пакет замороженной моркови. — Жареная рыба с тушеной морковью — это пища богов! Если, конечно, все правильно приготовить.

Ему удалось приготовить все правильно, во всяком случае Елена похвалила и рыбу, и гарнир, и все блюдо целиком.

— Как это тебе удается? — спросила она, расправляясь с добавкой. — Это же очень просто, никаких секретов и изысков, а вот у меня так не получается.

— Все дело в настроении, — улыбнулся Данилов. — А также в специях и времени приготовления.

Когда Никита, отказавшись от чая, ушел в свою комнату, Елена подошла к сидевшему за столом Данилову, запустила левую руку ему в волосы, а указательный палец правой наставила на него как пистолет.

— На твоем лице явственно читается какой-то невысказанный вопрос или какое-то желание. Колись, Данилов, не бойся. Ты же знаешь, что я, когда объемся, становлюсь очень доброй…

— Это и вопрос и желание, — не стал запираться Данилов. — Но если позволишь, я задам его после того, как ты закончишь чистку своих конюшен. Сейчас могу сказать только одно, что если даже, во что я сам нисколько не верю, ты не справишься, то у меня есть мысли, как мы можем обратить это поражение себе на пользу.

— Это интересно… — Елена потянула за волосы, вынуждая Данилова запрокинуть голову, и посмотрела ему в глаза. — А если у меня все сложится как надо, тема будет считаться закрытой? Или у тебя и на этот счет есть какие-то соображения?

Палец уперся в середину даниловского лба.

— Есть, конечно, — подтвердил Данилов, — но вряд ли стоит говорить об этом сегодня. Сегодня я могу обсудить с тобой другую идею. Только сначала тебе придется отпустить меня и сесть за стол.

— Почему? — Елена потянула за волосы еще сильнее.

Спустя секунду она сидела у Данилова на коленях.

— Если твой противник физически сильнее тебя, то не стоит подходить к нему слишком близко, — сказал Данилов, — лучше держать его на прицеле издалека.

— Пусти! — поняв, что высвободиться не удастся, Елена обняла Данилова за шею.

— Как ты смотришь на то, чтобы объединить обе наши квартиры в нечто приличное и просторное? — спросил Данилов.

— Положительно, — ответила Елена. — И желательно в пешеходном доступе от метро. Ездить по Москве на машине с каждым днем становится все напряженнее.

— Тогда, может, прямо сейчас и обсудим все в подробностях? — предложил Данилов, не любивший откладывать дела в долгий ящик.

— Давай обсудим, — согласилась Елена. — Отпусти меня и неси ноут, а я пока уберу со стола. Да и бумагу с ручкой не забудь.

К возвращению Данилова стол уже был пуст.

— Я буду вести протокол, — заявила Елена. — Пункт первый — близость к метро.

— Пункт второй — кроме первого и последнего этажей, — сказал Данилов, включая ноутбук. — Пункт третий…

— Наличие грузового лифта, — опередила его Елена. — Чтобы не приходилось два раза в день таскать коляску вверх-вниз по лестнице. Я угадала?

— Да, — улыбнулся Данилов, — угадала.

— Конспиратор из тебя никудышный, а знаток женской психологии еще худший, — констатировала Елена. — Нагнал столько тумана вместо того, чтобы просто сказать: «А не пора ли нам родить ребенка?» Никита, кстати, уже несколько раз интересовался, когда у него появится брат или сестра. Бедный мальчик устал быть самым младшим в семье…

Второе терапевтическое отделение отмечало женский праздник недолго — распили после приема всем коллективом, за исключением заведующей, две бутылки шампанского, закусили тортиком и разбежались по вызовам. Работа в первую смену не располагает к долгим застольям на рабочем месте — вызовы ждут, народ волнуется.

Совсем другое дело — вторая смена. Вызовы уже сделаны, прием можно ускорить, чтобы побыстрее, как принято выражаться, «раскидать» очередь, а когда коридоры опустеют, можно начинать праздновать.

Дожидаться официального окончания приема для этого нельзя — поликлиника работает до восьми часов, а в пять минут девятого охранник не всегда вежливо, но всегда очень настойчиво просит всех задержавшихся поскорее уйти. Уговаривать охранника бесполезно — разреши он кому задержаться, так назавтра ему влетит и от главного врача, и от своего охранного начальства. К тому же охранник, уставший за день от суеты и многолюдья, и сам желает поскорее остаться в одиночестве, запереть двери и наслаждаться покоем.

Оттого-то все вечерние празднества начинаются в промежутке между шестью и семью часами. Основная масса народа, пришедшего на прием, уже раскидана, а на тех, кто еще «заглянет на огонек», врачи много времени не тратят. Раз, два и вернулся в кабинет старших сестер, где обычно проходит веселье.

В этот раз праздновать начали ровно в шесть. Раннее начало объяснялось как отсутствием пациентов, так и главного врача и его заместителей. Антон Владимирович уже отбыл домой, Литвинова еще в обед уехала в управление и обратно ее сегодня не ждали, а Пахомцева вчера неудачно подвернула ногу на крыльце главного входа и на сегодня не то взяла отгул, не то просто отпросилась у главного врача.

Полномочия дежурного администратора достались заведующей отделением Ирине Станиславовне, которая и сама была не прочь немного повеселиться. Гулянка развернулась на всю поликлинику — к терапевтам присоединились уролог Сабуров, хирург Башкирцев и невропатолог Гаспарова. Женская консультация традиционно «блюла нейтралитет», а окулист Юнусова недавно села на диету и потому от участия в отмечании праздника воздержалась.

Накрытый стол блистал разнообразием съестного — колбаса, ветчина, сыр, соленые огурцы, оливки, домашние пирожки от доктора Ханиной, курица-гриль, торт бисквитный, торт песочный, эклеры с заварным кремом от Гаспаровой, большой пакет с сухофруктами с родины доктора Низматова… Под столом, куда из конспиративных соображений выставлялось спиртное, по выражению старшей сестры Ларисы Николаевны, «ногу негде было приткнуть». В добавление к традиционным напиткам — водке, шампанскому, клюквенной и рябиновой настойкам и винам в трехлитровых пакетах — доктор Гаспарова притащила литровую бутыль домашней тутовой водки, которую ей с оказией присылали родственники из Армении, а Сабуров «оторвал от сердца в общий котел» две бутылки молдавского коньяка.

К праздникам было принято готовиться основательно. Ведь куда проще и приятнее разобрать по домам то, что осталось, нежели посреди застолья бежать за водкой или за тортом.

Короткую, но эмоциональную торжественную речь сказал уролог.

— Девочки! — гаркнул он, поднимая к потолку стакан, на три четверти полный коньяка. — Дорогие мои! Хорошие мои! Люблю вас всех! Счастья вам и по три мужика каждой!

Коньяк Игорь Сергеевич пил как сок — спокойно и размеренно. Поставив на стол пустой стакан, он взял с блюдечка оливку, оглядел ее со всех сторон и отправил в рот.

— Попробуйте моего пирожка, Игорь Сергеевич, — предложила Ханина.

— С мясом? — уточнил Сабуров.

— С мясом.

Сабуров взял пирожок…

После общего тоста полагалось пить за каждую из присутствующих дам в отдельности. После третьего тоста (за старшую сестру) доктор Лебедев, каждый раз отпивавший из своей рюмки по малюсенькому глоточку, был уличен в «сачковании».

— Леша, ты не халтурь! — Сабуров погрозил ему пальцем. — Ты пей-наливай, а не губы полоскай!

— Да, Алексей Викторович, — поддержал Гвоздицкий. — Знаете правило — «кто не пьет наравне со всеми, тот стукач»?

— Это неуважение к женщинам! — возмутилось большинство присутствующих дам.

Лебедев покраснел, залпом опорожнил рюмку и тут же закашлялся.

— Чего вы пристали к человеку? — вступилась заведующая отделением. — Кто-то же должен оставаться трезвым, чтобы прием вести.

— Я остаюсь трезвым, — сказал Низматов, действительно пивший принесенный с собой апельсиновый сок, — так что доктор Лебедев может не стесняться.

— А ты Джамшид вообще не пьешь или только сегодня? — спросил Сабуров.

— Вообще, — ответил Низматов. — Мне чай больше по душе.

Несколько минут собравшиеся обсуждали полезные качества зеленого чая, а потом все, кроме Низматова, дружно выпили за здоровье доктора Гаспаровой.

— Совсем забыла! — Гаспарова нырнула под стол и вытащила бутылку со своей домашней водкой. — Зажигалка у кого есть?

— Коктейль Молотова?! — заржал Сабуров, протягивая ей зажигалку.

— Типа того, — Гаспарова отвинтила крышечку, осторожно налила в нее немного водки и чиркнула зажигалкой.

Над крышечкой заплясало голубоватое пламя.

— Чистый спирт! — восхитился Сабуров, протягивая пустой стакан. — Аида, ну-ка плесни мне сюда.

Гаспарова налила стакан до половины.

— У нас на Руси те по половинкам пьют, которые сами себя не уважают! — сказал Сабуров.

— Ночевать ты будешь здесь, — предупредила Гаспарова, доливая стакан до краев. — Семьдесят градусов это тебе не тру-ля-ля!

Разумеется, всем, кроме доктора Низматова, сразу же захотелось попробовать.

— Запах такой необычный, — поморщилась Воскресенская.

— Натюрпродукт, — ответила Гаспарова. — Напиток долгожителей. Никакой очистки сухим молоком и прочих извращений цивилизации.

— Ну раз так, — Воскресенская залпом выпила, крякнула и потянулась за ветчиной.

— Вещь! — одобрил Сабуров. — Сама гонишь?

— Родня мужа снабжает, — ответила Гаспарова. — Могу и сама, только самолетом проще водку везти, чем тутовник.

— Я пошла к себе, — Воскресенская встала. — Вы тут не очень-то шумите и в коридор не забывайте посматривать…

— Не забудем! — хором заверили врачи и сестры.

Мобильная связь — одно из величайших достижений прогресса. Уже и представить нельзя нашу жизнь без мобильных телефонов, этих незаменимых помощников человека.

Инвалид второй группы и ветеран Вооруженных сил Чупрыгин пришел к участковому терапевту Ханиной выписать лекарства — эналаприл, верапамил и феназепам. Чупрыгин логично рассудил, что вечером в предпраздничный день в поликлинике должно быть немного народу, и потому явился к семи часам вечера, зная, что Ханина принимает до восьми.

Потыкавшись в запертые двери врачебных кабинетов, Чупрыгин пошел туда, откуда доносились голоса — в кабинет старшей сестры. Он, в своей наивности, решил, что там проходит какое-то срочное собрание сотрудников. «Премии, что ли, раздают?» — подумал Чупрыгин, услышав на фоне голосов радостные взвизгивания.

Он взялся за дверную ручку, желая приоткрыть дверь и высмотреть — не здесь ли доктор Ханина, как дверь открылась, выпустив уролога Сабурова с незажженной сигаретой в зубах, причем открылась она так резко, что Чупрыгин чуть было не упал.

— Чего надо? — недружелюбно осведомился Сабуров, прикуривая от зажигалки.

По красному как помидор лицу доктора, а больше по исходившему от него запаху, Чупрыгину стало ясно, какого рода собрание проходит за дверью.

— Скажите, а Ханина там? — спросил он.

— Иди, дед, домой, — посоветовал уролог, хамски выпуская дым прямо в лицо собеседнику. — Поликлиника уже закрыта. Девятого числа придешь.

— Но сейчас же только семь вечера! — удивился Чупрыгин. — И у меня закончилось снотворное…

Сабурову не хотелось портить праздник доктору Ханиной, которая умела печь такие восхитительные пирожки. Пока она обслужит этого занудливого деда, пора уже будет расходиться. И вообще — что за манера на ночь глядя шастать по поликлиникам?

— В предпраздничный день работаем на час меньше! — рявкнул Сабуров. — Ты что, дед, законов не знаешь?

— Не надо мне тыкать! — возмутился Чупрыгин. — А законы я знаю получше вашего!

— Да пошел ты… — грубо толкнув настырного деда плечом, Сабуров нетвердой походкой пошел по направлению к своему кабинету.

Любимый внук Чупрыгина был врачом. Он работал в блоке кардиореанимации сто шестьдесят третьей больницы и, подобно большинству врачей стационаров, был о своих коллегах из поликлиник не самого лучшего мнения. Заботясь о нервной системе деда, внук собственноручно вбил в память дедовского мобильника номер дежурного по департаменту здравоохранения и посоветовал:

— Что не так — звони прямо сюда и излагай суть без лишних эмоций. Это куда проще, чем добиваться своего, бегая из одного кабинета в другой.

Чупрыгин верил внуку — тот не давал плохих советов. Он сел на одну из банкеток, достал из висевшего на поясе чехла мобильный телефон и без труда нашел нужный номер, потому что в памяти его мобильного номеров было всего семь — домашний, мобильный жены, мобильный и домашний дочери, мобильный и рабочий внука и телефон департамента здравоохранения.

Внук говорил, что телефон департамента работает круглосуточно и был прав — мужской голос ответил после третьего гудка.

— Я звоню вам из двести тридцать третьей поликлиники, — Чупрыгин помнил, что говорить надо по существу, без эмоций. — Я пришел к своему участковому врачу Ханиной, чтобы выписать лекарства, но здесь никто не работает. Все кабинеты заперты, а сотрудники пьянствуют в кабинете старшей медсестры!

— Имя и отчество участкового врача?

— Ханина Тамара Ефимовна.

— Номер участка?

— Седьмой.

— Ваши фамилия, имя и отчество, адрес и контактный телефон?

Чупрыгин представился, продиктовал адрес с почтовым индексом, а контактных телефонов дал два — домашний и мобильный.

— Спасибо за звонок, Виктор Александрович, — поблагодарил мужчина. — Мы ответим вам письменно или по телефону. Насколько я понимаю, фон, который я слышу в трубке — это шум праздника?

— Да, — подтвердил Ханин, сидевший на ближайшей к двери кабинета старшей сестры банкетке. — Скажите, а письмо вам надо написать?

— Нет, достаточно обращения по телефону. Ваше сообщение зарегистрировано за номером две тысячи семьсот четырнадцать и по нему будет проводиться проверка…

После разговора с Чупрыгиным дежурный по департаменту первым делом позвонил Медынской и осведомился — знает ли она о том, что происходит в двести тридцать третьей поликлинике.

В окружном управлении здравоохранения происходило нечто подобное, только в гораздо более пристойной форме — под сладости и фрукты сотрудники и сотрудницы, разбившись на компании, больше чесали языки, чем пили шампанское.

Выслушав сообщение, Элла Эдуардовна, уже собиравшаяся ехать домой, максимально ускорила сборы и уже через две минуты садилась в свою служебную машину.

— Сначала на Михеева в двести тридцать третью, а потом домой, — распорядилась она. — И побыстрей!

— Быстро поедем — за пятнадцать минут доедем, медленно поползем — за четверть часа доберемся, — пошутил водитель, но, поняв, что «хозяйка» шутить не намерена, сказал: — Не беспокойтесь, Элла Эдуардовна, через десять минут будем на месте. Нам же против потока…

Когда машина остановилась напротив главного входа поликлиники, Медынская проворно вылезла из салона и быстрым шагом пошла вперед.

На часах было без двенадцати минут восемь.

— Вы к кому? — спросил охранник.

— Ко врачу! — на ходу ответила Медынская.

Насчет верхней одежды охранник выступать не стал, потому что гардеробщица уже с полчаса как ушла домой.

Медынская на лифте поднялась на третий этаж и сразу же оказалась в самой гуще веселья, уже выплеснувшегося из кабинета старшей сестры в коридор.

После тесного кабинета было так приятно вольготно рассесться в коридоре со стаканами в руках и вести светскую беседу. Ирина Станиславовна, понимая, что ей не под силу унять разошедшихся сотрудников, сидела у себя в кабинете и в коридор не высовывалась.

Ушли домой Низматов, Гаспарова, Гвоздицкий и хирург Баширов, громко храпел в своем кабинете Сабуров, а все остальные продолжали веселиться. Впрочем, нет, не все — доктор Лебедев поправлял здоровье в туалете. Он то блевал в писсуар, то умывался холодной водой. Здоровье поправлялось медленно.

На Медынскую никто не обратил внимания. Она с минуту постояла в коридоре, наблюдая развитие событий и пересчитывая по головам участников торжества, а потом громко спросила:

— Где дежурный администратор?!

— Там, — указала на дверь кабинета заведующей одна из сестер.

Народ был настолько пьян и весел, что не заподозрил неладного.

Бедная Ирина Станиславовна никак не ожидала увидеть в своем кабинете начальницу окружного управления здравоохранения.

— Здравствуйте, — пролепетала она.

— И тебе, Воскресенская, не болеть! — Элла Эдуардовна подошла к столу, за которым сидела Ирина Станиславовна, и принюхалась к воздуху: — Ты тоже поддала. Хороша дежурный администратор, нечего сказать! Ты в курсе, что о вашем сабантуе уже известно в департаменте?

— Нет… — Воскресенской показалось, что у нее остановилось сердце.

— Так вот знай! Думаешь, чего я к вам приехала? Мне дежурный по департаменту позвонил и сказал, что у вас здесь пир горой, а больным в приеме отказывают…

— Элла Эдуардовна, мы никому не отказывали… Не было никого…

— А в департамент святой дух позвонил, да?! Короче, милая, там в коридоре восемь человек, ты девятая. Чтобы девятого марта до полудня у меня был пофамильный список участников этого беспредела! Всех девяти человек!

Медынская вышла, оставив дверь открытой, но, увидев выходящего из туалета доктора Лебедева, вернулась обратно:

— Десять человек, а не девять! Один в сортире прятался!

— А кто это нас считает?! — попробовала возмутиться старшая сестра Лариса Николаевна, услышавшая эти слова.

— Проспишься и узнаешь! — ответила Медынская. — Все узнаете!

Только после этих слов в коридоре воцарилась тишина.

— Медынская! — тихо ахнула Ханина.

— Она самая! — подтвердила Элла Эдуардовна и отправилась вниз.

Конечно же досталось от нее и охраннику:

— Ты что, не слышишь, как народ на третьем этаже гуляет?! — накинулась она на него. — Ты тут посажен за порядком смотреть или яйца чесать?! Как твоя фамилия?

— Федоскин.

— Я после праздников, Федоскин, всем сестрам выдам по серьгам! — пообещала Медынская. — И твоему начальству тоже будет клизма, чтобы набирали нормальных сотрудников, а не таких раздолбаев, как ты!

Охранник промолчал.

«Придется отписываться в департамент, — подумала Медынская, выйдя на улицу. — Нет, надо было Загеройскому раньше пинка дать! Тем более что и звоночек был — Надюшкина информация. Ну пусть теперь на меня не обижается! Раз уж этот говнюк осрамил меня в департаменте, по собственному я ему уйти не дам!».

Элла Эдуардовна очень щепетильно относилась к своей репутации в глазах вышестоящего начальства. Настолько щепетильно, что порой это граничило с манией.

Над кандидатурой нового главного врача можно было не ломать голову — нынешний «начмед» Литвинова подходила для этой должности по всем статьям. И толковая, и в меру строгая, и без вредных привычек, а самое главное — своя в доску и очень понятливая. Даже почву зондировать пришла не с пустыми руками, а с бриллиантовым кольцом. Правильная женщина, все правильно понимает, все правильно делает.

Осталось только решить, кого ставить «начмедом» вместо Литвиновой, но это не составляло никакого труда — толковых и понятливых заведующих отделениями в поликлиниках округа много и любая будет рада пойти на повышение. Причем не только рада, но и признательна.

«После праздников не спеша выберу кого-нибудь, — решила Медынская. — На крайняк Надюшка одну-две недели и без заместителя поработает. Это без зама по экспертизе главврачу караул, а без зама по медицинской работе — терпимо».

Мысли о том, чтобы «поднять» в заместители по медицинской работе Пахомцеву у Медынской и не возникало. О Пахомцевой она была крайне невысокого мнения, как о дуре и истеричке, и считала, что заместитель главного врача по КЭР — ее потолок.

В физиотерапии Восьмое марта не праздновали. Данилов просто подарил каждой из сестер по коробке шоколадных конфет и пожелал всего самого наилучшего.

— Ой, а мы вам на двадцать третье февраля ничего не подарили! — смутилась Оксана.

— И правильно сделали, — заверил Данилов. — Пить я не пью, запас одеколонов у меня — на три года вперед, поэтому угадать с подарком мне очень сложно. Короче говоря — незачем напрягаться.

— А хобби у вас есть? — спросила Оксана. — У всех непьющих мужчин непременно должно быть хобби. Вы, Владимир Александрович, наверное, рыбак или охотник?

— Нет, у меня другое хобби, — улыбнулся Данилов. — Даже и не хобби, а развлечение. Я иногда люблю поиграть на скрипке.

— Это же так трудно! — ахнула Оксана.

— С балалайкой не сравнить, конечно, но у меня за плечами музыкальная школа.

— А желания пойти вместо медицинского в консерваторию у вас не было? — спросила Лиза.

— Нет, — не раздумывая, ответил Данилов. — Сцена, толпы поклонников, цветы и прочие атрибуты славы с моими способностями мне вряд ли светили, а играть в ресторане, услаждая жующую публику, я бы не смог.

— Вы такой гордый?

— Нет, Лиза, просто в моем понятии прием пищи и музыка несовместимы.

Глава восемнадцатая. Смена власти.

Утром девятого марта в поликлинике царило мирное послепраздничное спокойствие. В первую смену работало второе отделение, ничего не знавшее о бурном празднике своих коллег, который почтила посещением сама Медынская.

Ирина Станиславовна, вторые сутки питавшаяся одними лишь успокаивающими таблетками, крепко спала в своей постели, позабыв завести будильник. Муж и дети, знавшие, что по нечетным дням она работает во вторую смену, будить ее не стали.

Антон Владимирович вчера прекрасно отдохнул благодаря тому, что жена и дочери праздновали Международный женский день в гостях, а сам он, сославшись на мнимую головную боль, остался дома.

Настроение у Антона Владимировича было хорошим. Рабочим было настроение, деловитым. Главный врач углубился в текущие дела и был очень удивлен, когда в кабинет вошла Козоровицкая и сказала:

— Антон Владимирович, только что звонили из управления. Медынская хочет вас видеть.

— Что — прямо сейчас? — удивился Антон Владимирович.

— Да, — кивнула секретарь. — Сказали — срочно.

— Недавно же ездил… — проворчал главный врач, расстегивая халат.

Последний раз был вообще каким-то странным. Медынская вызвала, не сказав зачем, и где-то с полчаса пытала его, интересуясь кадровой укомплектованностью, соответствием сотрудников занимаемым должностям, и даже особо поинтересовалась, с какой это радости приспичило Антону Владимировичу получать путевку для физиотерапевта, не проще, мол, было взять «готового». Поговорить обо всем этом можно было и по телефону, а если по уму, так и вообще можно было не тратить время на подобные разговоры. Насчет укомплектованности поликлиники данные в управлении есть. Есть данные и о том, что все врачи своевременно направляются на повышение квалификации и у всех «действующие», непросроченные, сертификаты. И про путевку Антон Владимирович все объяснял еще в момент ее получения…

«То ли крыша у нашей Эллочки поехала, — неуважительно подумал Антон Владимирович, — то ли сверху новое поветрие пошло — изображать бурную административную деятельность».

Делать, однако, было нечего. Вызывают — изволь явиться. Звонить и уточнять причину срочного вызова было бессмысленно. Секретарша все равно ничего не скажет, а если нарвешься на «саму», так та и матом может обложить. Опять же — не объясняя причины. Приедешь, как было велено, и все узнаешь.

По дороге в голове Антона Владимировича так и вертелись обидчивые мысли. Главный врач поликлиники как-никак, подполковник в отставке, а обращается руководство с ним, как с мальчишкой. Ну что это за придурь в духе русских народных сказок. «Стань предо мной, как лист перед травой!» Один из бывших сослуживцев Антона Владимировича, патриот и большой знаток русской старины, утверждал, что на самом деле это присловье звучало куда похабнее, а на «лист» и «траву» половые органы заменили из соображений благопристойности.

Разворачиваясь на Рязанском проспекте, Антон Владимирович задумался и чуть не врезался в проезжавшую мимо «тойоту». Сердце сразу же участило свой ритм, а на лбу выступила испарина. Пришлось остановиться, выйти из машины и минут пять подышать свежим воздухом, если так можно назвать атмосферу оживленной столичной трассы, большей частью состоящей из выхлопных газов.

«Если Медынская будет в хорошем настроении — попрошусь в отпуск в мае вместо августа», — решил Антон Владимирович, которому вдруг дико захотелось продолжительного отдыха. Куда только девался весь его утренний рабочий задор?

Антон Владимирович и предположить не мог, что начнет отдыхать очень-очень скоро и совсем не будет рад этому неожиданному отдыху.

Пока он ехал в управление, Медынская медленно доходила до наивысшей точки кипения. Причина была проста — у нее на столе до сих пор не лежал список участников вечерней оргии в двести тридцать третьей поликлинике.

«Неужели они решили всей дружной компанией пойти в отказ и сделать вид, что ничего не было?».

Элла Эдуардовна вполне допускала вероятность подобного развития событий. Приходилось ей изредка видеть такое, последний раз — летом прошлого года, когда два стоматолога, застигнутые главным врачом за курением анаши в своем рабочем кабинете, написали в объяснительных, что ничего такого не было и даже, обнаглев сверх всякой меры, обратились к Медынской с жалобой на главного врача — тирана, мучителя и несправедливого гонителя.

— Разве так дела делаются?! — отчитала главного врача Элла Эдуардовна. — Как будто первый день на административной работе! Не орать и топать ногами надо было, а срочно пригласить заместителя, заведующую, еще кого-нибудь и сообща зафиксировать на бумаге все признаки — и про глаза написать, и про координацию движений, и про беспричинный смех! И про специфический запах в кабинете написать! Тогда бы они уже не отвертелись бы, пусть даже и без наркологического освидетельствования. А ты потребовала объяснительные и ушла к себе. Ну, не дура, а?

Главный врач была у Медынской на хорошем счету, поэтому в итоге из поликлиники вылетели оба стоматолога. Если грамотно подойти к делу и иметь поддержку свыше, то уволить можно любого сотрудника. Причем уволить обоснованно, за дело, без малейших перспектив восстановления по суду. Стоит ли упоминать о том, что стоматологам-«анашистам» не позволили благородно уйти якобы по собственному желанию, а «испортили» их трудовые книжки статьями?

Даже если все десять человек, во главе с заведующей отделением, которой очень скоро светило стать бывшей заведующей, упрутся на том, что спокойно сидели себе на приеме и никакой пьянки не устраивали, то остается еще пациент, «просигналивший» в департамент здравоохранения. Обращение в департамент — это убойный козырь, который всегда подтвердит слова Медынской.

Антона Владимировича Медынская встретила нехорошо, можно сказать — не по-людски. Не ответила на приветствие, не предложила сесть, а сразу же поинтересовалась:

— Почему у меня до сих пор нет списка?

Антон Владимирович лихорадочно попытался вспомнить, какой именно список он был должен предоставить и, ничего не вспомнив, ответил вопросом на вопрос:

— Какого списка, Элла Эдуардовна?

Дальше пошел обмен вопросами, напоминающий игру в теннис.

— Ты что, не в курсе?

— В курсе чего?

— Это ты меня спрашиваешь?

— Элла Эдуардовна, а о чем мы говорим?

— О чем?! — заорала Медынская, приподнимаясь в кресле. — Да ты же не главный врач, а ноль без палочки! Ты вообще имеешь хоть какое-то представление, что творится в твоей поликлинике?!

Эмоциональный и, надо признать, слегка приукрашенный рассказ о недавних событиях в его поликлинике Антон Владимирович выслушал по-прежнему стоя, как школьник в директорском кабинете. Попутно услышал не самую лицеприятную характеристику себя как администратора и человека. Слово «пентюх» было наименее обидным и единственным цензурным в этой характеристике. Посоветовав Антону Владимировичу переехать жить в поликлинику, чтобы быть в курсе происходящих в ней событий, Элла Эдуардовна пренебрежительно махнула рукой и сказала:

— Во вторник будем слушать твои объяснения и отчет о принятых мерах. Приезжай к одиннадцати. Все, свободен!

Хамское «свободен» добило Антона Владимировича окончательно. Он не помнил, как вышел из кабинета и спустился на первый этаж.

— Вы разве так пришли? — спросил его охранник, сидевший у входа.

Антон Владимирович вернулся в гардероб за плащом.

На улице он долго колебался — стоит ли в таком состоянии садиться за руль, но все же рискнул. Оставлять машину на парковке у управления не хотелось. Неизвестно — удастся ли сегодня до восьми вернуться за ней, а если не удастся, охрана вызовет эвакуатор. Жильцы близлежащих домов когда-то пытались оставлять своих железных коней на казенной стоянке, и с тех пор установилось незыблемое правило — все чужие автомобили, оставшиеся на стоянке после того, как управление закончило свою работу, тотчас же эвакуировались на штрафную стоянку.

Ехал Антон Владимирович очень осторожно, словно начинающий водитель. По дороге прикидывал, как он накажет виновных.

Как не прикидывай, выходило, что серьезно наказана будет одна Воскресенская, которую без вариантов следовало гнать из заведующих. Заведующая отделением, да еще и дежурный администратор, никогда, ни при каких обстоятельствах, не должна допускать ничего подобного. Чувствуешь, что теряешь контроль над ситуацией? Звони немедленно главному врачу и сообщай — так, мол, и так, сотрудники оборзели, сорвались, как говорится, с цепи, и превратили отмечание праздника черт-те во что. Главный врач немедленно приедет и своей железной рукой (Антону Владимировичу нравилось думать, что у него «железная» рука) наведет порядок. Ну, а не доложить о том, что поликлинику внезапно почтила своим присутствием Медынская, и не рассказать, что побудило ее нанести визит, это уж ни в какие рамки не лезет! Гнать в шею надо таких заведующих! На участок! Не нравится — пусть убирается на все четыре стороны! Но не с должности заведующей терапевтическим отделением, а из участковых терапевтов.

Со старшей сестрой Грач уже было сложнее. Снять-то ее несложно, но если на место Воскресенской с удовольствием сядет хотя бы та же Голованова, то на место старшей сестры так сразу никого не найдешь. Да и никто не захочет. Участковые медсестры в поликлиниках ценят свою малую занятость больше зарплаты, которая, кстати говоря, после недавнего повышения стала больше, чем у старших сестер. Что такое — работа участковой медсестры? Три с половиной часа на приеме, полтора часа пробежки по участку и — все, свободна. Захочет участковая медсестра подзаработать — всегда может набрать «частных» уколов. Некоторые и массажами пробавляются, причем довольно успешно. И времени свободного хватает на домашнее хозяйство и прочие дела.

У старших сестер положение гораздо хуже. Не менее семи часов надо провести в поликлинике, но не просто отсидеть это время на пятой точке, а крутиться как белка в колесе. Контролировать, организовывать, обеспечивать (в том числе и врачей бланками льготных рецептов), вести хренову кучу отчетности, работать с проверяющими и много чего еще… А чтобы при таком положении дел жизнь не казалась бы старшим сестрам медом, они еще и служат «выручалочками» при главной медсестре. То в регистратуре отстоять, то «на печатях» отсидеть, то анализы в санэпидемстанцию отвезти, то еще чего… Время от времени старшим сестрам приходится и по участку пробежаться, вместо отсутствующих участковых медсестер.

«Грач дам строгий выговор и год продержу без премий», — решил Антон Владимирович.

С участковыми врачами и сестрами он решил поступить так же. Не увольнять же скопом все отделение. Строгими выговорами их особо не испугаешь, да и «год без премий» — это только звучит страшно, а на самом деле… Во-первых, премии бывают не каждый месяц. Во-вторых, не каждый раз эти премии бывают крупными, иной раз и по тысяче рублей получается. В-третьих, на участковой работе, где пациенты то и дело жалуются даже на таких близких к идеалу врачей, как Голованова, круглый год премии получать не будешь. Не одно, так другое. Не пьянка, так жалоба на грубость. Не грубость, так анализ какой-нибудь впопыхах пропустишь. Не анализ, так еще чего… Вот и получается, что участковую службу ничем серьезно не испугаешь. А без страха какая может быть дисциплина? Да никакой!

Преисполненный самого что ни на есть праведного гнева, Антон Владимирович поднялся в свой кабинет и велел Юлии вызвать к нему Воскресенскую, которой уже полагалось быть на работе.

Воскресенская выглядела не лучшим образом — бледность лица сливалась с белизной халата, а мешки под глазами были столь заметны, что Антон Владимирович заподозрил у нее нелады с почками. В правой руке она держала несколько свернутых в трубку листов бумаги.

— Я сейчас был у Медынской! — известил Антон Владимирович. — Она мне все рассказала! Но почему я должен был узнать об этом от нее?!

Недавняя ситуация повторилась, только теперь Антон Владимирович был, образно говоря, рубанком, а не поленом, с которого снимают стружку. Он так же, как и Медынская ему, не предложил Ирине Станиславовне сесть и, разумеется, не позабыл ярко и эмоционально охарактеризовать ее как администратора. От матерных слов воздержался (женщина все-таки), но «жопой с ушами» назвать назвал.

На середине речи Ирина Станиславовна начала беззвучно рыдать, но ее слезы нисколько не тронули главного врача.

— Объяснительную написали? — спросил Антон Владимирович, выпустив пар.

— Вот, — Воскресенская подошла ближе к столу и положила на него все принесенные бумаги.

Антон Владимирович отложил в сторону объяснительную, написанную аж на двух листах, и список десяти виновных, в котором под номером первым значилась сама Воскресенская, а заявление об увольнении по собственному желанию демонстративно изорвал в клочья.

— Сначала вас снимут с заведующих, — процедил он сквозь зубы, — а потом уже можете увольняться. И учтите, Ирина Станиславовна, кто бы ни обратился ко мне за сведениями о вас, ничего хорошего он не услышит. Это я вам гарантирую. После такой подставы на мое доброе отношение рассчитывать не стоит. И на то, что со временем я отойду и успокоюсь, тоже не надейтесь!

Антон Владимирович очень надеялся усидеть на своем посту. «Раз Эллочка сегодня ничего не сказала об увольнении, значит — должно пронести, — думал он. — Во вторник приеду не в одиннадцать, а в десять, до начала коллегии и не с пустыми руками. Придется, конечно, потратиться на что-нибудь очень весомое…».

Какой-то определенной ежемесячной «дани» у Медынской не существовало, но все главные врачи время от времени вручали ей конверты с деньгами или ценные, точнее — драгоценные подарки. Подарки полагалось «прикладывать» к любой просьбе, в том числе и просьбе о прощении, а деньги вручались как «по поводу» — ко всем праздникам, дню рождения, Дню медицинского работника, к отпуску, так и без повода, из признательности. Нередко конвертам с деньгами сопутствовал какой-нибудь подарок. Короче говоря, если не подмажешь, то далеко не уедешь. Главные врачи не роптали — благоволение руководства, как бы недешево оно ни обходилось бы, стоит затраченных на него денег. Да и при любом раскладе оставалось им больше, чем уходило наверх.

— Ну, а пока еще вы остаетесь заведующей, Ирина Станиславовна. Так что соберите мне, пожалуйста, объяснительные со всех, кто в этом списке. А может быть, в список попали не все? Может, кто-то ушел раньше? А? Что вы молчите?

В надежде заработать прощение Ирина Станиславовна тотчас же «заложила» всех, не вошедших в «черный список», начиная с Сабурова и заканчивая Гвоздицким. Низматова она не назвала — спиртного он не пил, а перекусить во время работы может каждый сотрудник, если, конечно, на приеме никого нет.

— С Гвоздицкого тоже возьмите объяснительную, — распорядился главный врач. — Эх, Ирина Станиславовна, Ирина Станиславовна… Не ожидал я от вас.

— Да я и сама не ожидала, — всхлипнула Воскресенская.

— Идите, — поспешно сказал Антон Владимирович. — И скажите Юлии, чтобы она пригласила ко мне Татьяну Алексеевну.

Пахомцева, как и полагалось руководителю и представителю «поликлинической госбезопасности», уже знала все.

— Я как раз собиралась к вам, Антон Владимирович! — едва переступив порог, начала она. — В этой чудовищной оргии, как мне сказала Лариса Николаевна, — старшая сестра тоже пыталась выслужиться, чтобы остаться на своем месте, — участвовало не только первое отделение, но и Сабуров, Башкирцев и Гаспарова.

— Поэтому я вас и пригласил, Татьяна Алексеевна. Возьмите с них объяснительные, и завтра в час дня проведем внеочередное собрание по этому поводу. От моего имени сообщите, чтобы обязательно явились все!

— Будем увольнять, Антон Владимирович?

— Вы меня удивляете, Татьяна Алексеевна! — Антона Владимировича всегда раздражала чужая глупость, а уж глупость подчиненных — вдвойне. — Один невропатолог у нас под следствием, его не сегодня-завтра или посадят, или от работы отстранят, а вы предлагаете второго уволить! А где мы возьмем хирурга? Как за больничные листы начали массово судить, с хирургами у нас сразу же стало плохо! И урологи больше склонны в частных медицинских центрах работать, нежели в поликлинике!

— Но ведь…

— Я понимаю, что вы хотите сказать! Да — Сабуров алкоголик и грубиян! Да — Башкирцев пофигист, каких мало! Дайте мне кого-нибудь получше, и я сразу же их уволю! А пока что давайте воспитывать!

— В народе говорят, что пороть надо, пока ребенок лежит поперек лавки, — поджала губы Пахомцева. — Когда он лежит вдоль — пороть поздно. Как я могу воспитывать сорокалетних мужиков? Их уже никто и ничто не исправит. Я не раз обращалась к вам по поводу того же Сабурова, но…

— Я все сказал, Татьяна Алексеевна, и повторяться не хочу!

— А вот я, Антон Владимирович, сказала не все! Я разговаривала с Чупрыгиным, инвалидом второй группы с участка Ханиной, тем самым, который сообщил дежурному по департаменту о пьянке, и он мне рассказал все в подробностях. Оказывается, он позвонил в департамент после того, как его оскорбил пьяный врач, вышедший из кабинета старших сестер. Чупрыгин поинтересовался, не там ли Ханина, а его грубо послали. Врач был плотным блондином среднего роста с усами. Сколько у нас докторов с усами? Вы понимаете, что если бы этот урод вместо того, чтобы грубить, вызвал бы в коридор Ханину, а Ханина выписала бы Чупрыгину три несчастных рецепта, звонка в департамент бы не было?

— Понимаю, — вздохнул Антон Владимирович. — Чупрыгин-то этот как, свирепствует?

— Да нет, он вообще-то вменяемый. Я официально извинилась, на всякий случай оставила ему номер моего мобильного. Он разумно все объясняет — опешил от такого беспредела и позвонил в департамент. Я бы на его месте тоже позвонила бы…

— Спасибо, Татьяна Алексеевна, больше я вас не задерживаю. С Сабуровым я решу вопрос прямо сейчас. А вы пока позвоните Наталье Петровне и попросите, чтобы ее уролог, начиная с завтрашнего дня, принимал бы и наших больных. Не всех, разумеется, а тех, с кем участковые врачи не справятся…

Решение вопроса с Сабуровым заняло у Антона Владимировича ровно одну минуту.

— Игорь Сергеевич! Напишите заявление по собственному с сегодняшнего дня и отдайте Юлии Павловне, — тоном, исключающим не только возражения, но и уточнения сказал Антон Владимирович. — Или же мне придется завтра уволить вас по статье.

От Сабурова следовало избавиться по-хорошему, без скандала, чтобы не всплыл, не дай бог, вопрос о «взаиморасчетах».

— Вас понял, спасибо, — ответил Сабуров и ушел писать заявление.

«Достанется мне, конечно, за то, что дал ему уйти по собственному, — подумал Антон Владимирович. — Ладно, переживу, семь бед — один ответ».

Во вторник он, как и собирался, приехал в окружное управление к десяти утра и не с пустыми руками, но Медынская его не приняла, передав через секретаря, что скажет все, что следует, на коллегии.

Антон Владимирович все понял и уже не удивлялся тому, что часом позже ему припомнили все грехи и промахи, начиная чуть ли не с первого дня его заведования.

В среду Антон Владимирович до трех часов дня передавал дела Литвиновой, а в три уехал в управление за трудовой книжкой. Серьги с бриллиантами, купленные им для Медынской, он решил подарить жене на очередную годовщину их свадьбы.

Глава девятнадцатая. Встань и иди.

Надежда Семеновна начала свое правление с того, что, на удивление всей поликлиники, оставила Воскресенскую заведовать отделением со строгим выговором в личном деле.

— Это как раньше цари при восхождении на престол кому-нибудь смертный приговор отменяли, — прокомментировала Оксана.

— В принципе — правильное решение, — одобрил Данилов. — За одного битого, как известно, двух небитых дают. Да и пока новый человек приработается, пока в курс дела войдет…

— Голованова на себе волосы рвет от горя. Она так надеялась сесть на место Станиславовны, — судя по тону и выражению лица Оксаны, Голованову ей было не жаль.

— А может, ее Литвинова сразу замом по медицинской работе поставит? — предположил Рябчиков, зашедший обсудить новости.

— Нет, не поставит, — покачала головой Оксана.

— Обоснуй! — попросил Данилов.

— Голованова не раз позволяла себе высказываться в адрес Литвиновой, в том числе и на собраниях лезла с критикой. Надежда Семеновна ей этого никогда не забудет.

Нового заместителя главного врача по медицинской части ждали со стороны, но, совершенно неожиданно для всей поликлиники, им стала ревматолог Воронова, сохранившая за собой полставки ревматолога.

— Это же убиться можно — и за всем в поликлинике следить, и на приеме полставки отсиживать! — удивлялся Рябчиков.

— А может, ей просто нравится работать с людьми? — предположил Данилов.

У них вошло в привычку при совпадении графиков прогуливаться после работы остановку-другую и разговаривать «за жизнь».

— Если нравится — то нечего в заместители лезть! — сказал Рябчиков. — А она согласилась сразу же и долго благодарила.

— Твоя осведомленность дает мне возможность предположить, что у вас с Юлией все в порядке.

— Не совсем, — признался Рябчиков. — Она избегает серьезных тем, и наши отношения не то чтобы заходят в тупик, но дальше не развиваются. Мы встречаемся, нам есть о чем поговорить, время от времени мне разрешается остаться у нее…

— Для того, чтобы остаться на ночь, требуется не разрешение, а обоюдное желание, — перебил Данилов.

— Да, но это все же не мой дом и я не могу остаться, не спросив разрешения у хозяйки…

— Погоди-погоди! Ты что, всякий раз говоришь нечто вроде: «Можно я останусь у тебя сегодня?» — удивился Данилов.

— Да, — как само собой разумеющееся, подтвердил Рябчиков. — Именно так я и поступаю. А как иначе?

— Рудольф, до знакомства с тобой я был уверен, что подобные типы существуют исключительно в комедийных сериалах! Ты что — больной?

— Практически здоровый! — огрызнулся Рябчиков.

— Тогда ты должен вести себя естественно и не задавать дурацких вопросов! Зачем вопросы? Ты должен чувствовать, когда тебе стоит остаться, а когда — нет. В крайнем случае — дождись намека, вроде: «Давай посмотрим новый фильм», что означает «оставайся», или: «У меня завтра тяжелый день», иначе говоря: «вали домой!» Но не спрашивай впрямую, не строй из себя послушного ученика третьего класса!

— Если верить тебе, то можно решить, что бесцеремонность помогает выстраивать отношения!

— Нет, ты безнадежен! При чем тут бесцеремонность? Бесцеремонным будет выглядеть, если я стану напрашиваться переночевать у Юлии! А тебе достаточно вести себя естественно, не тормозить и не занудничать, и ваши отношения понесутся вперед со скоростью курьерского поезда! Мой тебе рецепт — меньше говори, больше действуй! И вообще — что бы с тобой было, если бы мы не познакомились?

— Нашелся бы другой советчик, более сдержанный, — не задумываясь, ответил Рябчиков.

— Молодец! — одобрил Данилов. — Один ноль в твою пользу!

Разговор с Рябчиковым настроил Данилова на романтический лад и потому, придя домой, он сразу же полез в шкаф за скрипкой. Играл не целые произведения, а отрывки, выбирая те, которые были созвучны сегодняшнему настроению, можно сказать — почти безмятежному.

Он так увлекся игрой, что не услышал, как пришла Елена. Лишь когда почувствовал аромат свежесваренного кофе, догадался, что жена дома.

— Я не стала тебя беспокоить, но кофе на твою долю все же сварила.

— И правильно! А что, у нас сегодня разгрузочный день? — Данилов удивился, потому что Елена обычно пила кофе после ужина, а не до. — Или просто захотелось взбодриться?

— Если я признаюсь тебе, что я сделала сегодня по дороге домой, то ты меня убьешь или бросишь, что еще хуже! — сказала Елена.

— Я сегодня добрый, — обнадежил Данилов. — Разве по тому, что я играл, это не ясно? И потом — повинную голову меч не сечет, так что рассказывай смело!

— Я заехала в «Макдоналдс» и съела четыре чизбургера!

— Всего-то? А я-то думал, что ты съела пять! — рассмеялся Данилов, садясь за стол.

— Приперло, представляешь? — Елена поставила перед ним чашку с кофе и сама тоже села. — Лопала и ругала себя, ругала и лопала. Как смогла удержаться от молочного коктейля — сама не знаю.

— Денег, наверное, не хватило?

— Типа того.

— Забыл рассказать тебе, что у нас сменился главный врач! — спохватился Данилов. — Старого уволили за то, что перед Восьмым марта одно из терапевтических отделений напилось на работе в полном составе, а на его место поставили заместителя по медработе.

— Для тебя это хорошо или плохо?

— Однофигственно, — ответил Данилов. — Ты же знаешь мой принцип: «Администрация сама по себе, а я сам по себе»…

Через неделю Данилов понял, что он ошибался. Литвинова искренне считала его «человеком Загеройского» и не могла от него не избавиться. Закон джунглей — не стоит держать при себе людей, близких прежнему руководству. Мало ли что, мало ли какую свинью они могут подложить.

Загеройский принял на работу Данилова и сразу же послал его учиться только потому, что уже отчаялся найти нормального физиотерапевта, но Литвинова была убеждена, что Данилова и бывшего главного врача связывают какие-то личные отношения.

Не испытывая к Данилову личной неприязни, она решила поговорить с ним начистоту до начала «активных действий по выживанию». Действия эти были просты, можно даже сказать — примитивны. Доставать разнообразными проверками, изводить придирками и даже малейшие недочеты раздувать до уровня значимых нарушений. Рано или поздно до сотрудников доходит, что дело не в их работе и не в их квалификации, а в них самих, и они уходят.

Пригласив Данилова к себе, Надежда Семеновна заявила ему без обиняков:

— Я прошу вас, Владимир Александрович, понять меня правильно. Ничего личного, как принято говорить в наше время, это всего лишь бизнес. Мне кажется, что мы с вами навряд ли сработаемся. Я не хочу углубляться в мотивы, к вашей работе они никакого отношения не имеют, но я бы была вам очень признательна, если бы вы начали активно искать другое место работы. Можете смело давать мой телефон — я буду рекомендовать вас с самой лучшей стороны.

Данилов все понял сразу и почувствовал к новому главному врачу нечто вроде признательности. Молодец тетка — взяла да и выложила все как есть начистоту, не стала начинать с интриг и придирок. Так лучше, потому что проще и честнее.

— Я не говорю вам: «Уходите прямо сегодня», — добавила Надежда Семеновна, — я прошу вас начать поиски нового места работы и не растягивать их надолго. Мы договоримся по-хорошему, Владимир Александрович?

— По-хорошему всегда легко договариваться, — Данилов не смог удержаться от улыбки. — Я вас понял, Надежда Семеновна, и буквально завтра же начну искать себе новое место.

— Я надеюсь, что мы расстанемся без обид…

— Скажу вам честно — у меня изначально не было намерения работать в поликлинике. Просто я хотел переквалифицироваться в физиотерапевты и, сложилось так, что Антон Владимирович любезно предоставил мне эту возможность. Разумеется, я считал себя обязанным отработать за это какое-то время, ну, не меньше года, во всяком случае. Если же главный врач хочет, чтобы я ушел — я спокойно уйду, не вопрос. Так что ни о каких обидах не может быть и речи.

— Я буду рекомендовать вас не только как хорошего специалиста, но и как вменяемого сотрудника, — пообещала Надежда Семеновна, не надеявшаяся на столь скорое и столь мирное решение вопроса. Ей казалось, что Данилова придется долго уговаривать, может быть, даже запугивать. — Спасибо вам, Владимир Александрович! А причиной ухода мы будем считать то, что вам тесно в рамках обычной поликлиники и хочется профессионального роста.

— В сущности, так оно и есть, — ответил Данилов.

— А на прощанье я вам выпишу хорошую премию!

— Спасибо, Надежда Семеновна, — поняв, что разговор окончен, Данилов встал. — Можете не сомневаться — дольше месяца я у вас не задержусь.

«Сегодня — мой день», — подумала Надежда Семеновна после ухода Данилова и пригласила к себе заведующую женской консультацией. Разговор с Полиной Викентьевной по определению не мог получиться таким гладким, как с Даниловым, но тем не менее от нее тоже стоило избавиться поскорее. Для собственного же спокойствия. У Надежды Семеновны уже была припасена адекватная замена Шишовой — сорокалетняя доктор Краснопольская, работавшая в женской консультации уже седьмой год и замещавшая заведующую во время отпусков и сидений на больничном.

Договариваться с Полиной Викентьевной по-хорошему было бессмысленно — не поймет, да еще расценит миролюбие как проявление слабости и начнет сыпать угрозами. На угрозы Шишова была большая мастерица.

— Полина Викентьевна, я на днях имела по поводу вас очень неприятную беседу с Медынской, — солгала Литвинова. — Слухи о вашей, так сказать, доброте, ну, вы меня понимаете…

— Не понимаю, Надежда Семеновна, но продолжайте.

— Как это — не понимаете?! — возмутилась Литвинова. — Ладно, тогда я скажу более прямо. Медынской известно, что вы превратили женскую консультацию в свою частную лавочку, где делаете все, что вам вздумается. Элла Эдуардовна так прямо и сказала, что с нашей поликлиники хватит и невропатолога Маняки, незачем ждать, пока и вас возьмут, как она выразилась, «на горячем»…

— Что значит «на горячем»?

— Это означает «с поличным», Полина Викентьевна. Ну что вы в самом деле!

— Это возмутительно! — взвилась Шишова. — Взять и поверить досужим сплетням, да не просто поверить, а на их основании делать какие-то выводы! У вас есть что-то, кроме сплетен и слухов, что вы можете поставить мне в вину? Есть доказательства?

— Мне кажется, Полина Викентьевна, что доводить до доказательств совсем не в ваших интересах, — мягко и даже как-то вкрадчиво сказала Надежда Семеновна. — Ведь мы с вами понимаем, что этот дым, он ведь не без огня…

— Антон Владимирович никогда не позволил бы себе ничего подобного!

— При чем здесь Антон Владимирович? — нахмурилась Литвинова. — Разве вы забыли, что теперь я — главный врач?

— Не забыла.

— Вот и хорошо…

— Ничего хорошего я в этом не вижу!

— А я вижу! И не стану скрывать, что очень дорожу своим, вот этим самым, креслом! Но — ближе к делу! У меня есть указание — расстаться с вами как можно скорее, — Надежда Семеновна решила прикинуться исполнительницей чужой воли, чтобы не навлекать на себя лишнего негатива. — Вы прекрасно понимаете, что я не могу игнорировать распоряжение руководителя управления, пусть даже и неофициальное. И вы также прекрасно понимаете, что избавиться от работающего пенсионера администрации не составляет никакого труда. Я права?

— Сучки вы все! — с отчаянной откровенностью человека, которому нечего терять, сказала Шишова.

— Спасибо на добром слове, — улыбнулась Надежда Семеновна, поняв, что дело сделано. — Я думаю, что мы обойдемся без дальнейших прощальных речей, Полина Викентьевна…

О разговоре с главным врачом Данилов рассказал Елене в подробностях, чуть ли не дословно.

— Я удивляюсь тому, как ты, с твоей охотой к перемене мест, просидел столько лет на «скорой помощи», — сказала Елена.

— Это у меня карма такая, а не охота, — ответил Данилов. — Судьба.

— Не напрягает? — прищурилась Елена.

— Меня после выписки из больницы вообще ничто не напрягает, — признался Данилов. — Я живу, радуюсь жизни, у меня есть ты… О каком напряжении может идти речь?

— «Парю в лазоревом просторе, Со свитой солнечных лучей! Какие шири! дали, виды! Какая радость! воздух! свет!» — процитировала Елена.

— Маяковский? — не очень уверенно предположил Данилов.

— Северянин, — Елена показала ему язык. — Когда-то очень давно один молодой человек уверял меня, что знает поэтов Серебряного века чуть ли не наизусть и даже пытался читать что-то заунывное.

— Стараясь произвести на тебя впечатление, я немного преувеличил свои познания, — признался Данилов. — Но что-нибудь из любовной лирики могу прочесть и сейчас.

— Лучше поиграй на скрипке, а я послушаю, — попросила Елена. — Декламатор из тебя никудышный, а вот скрипач — вполне на уровне.

— «Вполне на уровне», — передразнил Данилов. — Интересно, а Ойстраху тоже кто-нибудь говорил, что он играет «вполне на уровне»?

Доктор Данилов в Склифе.

Ни в кислом, ни в соленом, ни в горьком, ни в сладком нет настоящего вкуса. Настоящий же вкус неощутим. Ни незаурядный ум, ни поразительный талант не есть достоинства настоящего человека. Достоинства настоящего человека неприметны.

Хун Цзычэн, «Цай Гэнь Тань» («Вкус Корней»)[1].
Если вас порвал мастиф, Если клюнул в темя гриф, Дал по морде грубый скиф, Иль башку разбил шериф, Вам одна дорога – в Склиф!
Андрей Сазонов, «Стационарный Альманах».
Я все ноги исходил — Велисипед себе купил, Чтоб в страданьях облегчения была. Но налетел на самосвал — К Склифосовскому попал. Навестить меня ты даже не пришла. И хирург, седой старик, — Он весь обмяк и как-то сник. Он шесть суток мою рану зашивал! А когда кончился наркоз, Стало больно мне до слёз: Для кого ж я своей жистью рисковал!
Владимир Высоцкий, «У Тебя Глаза – Как Нож».

Глава первая. Институт, в который попадают без экзаменов.

Неприязнь к доценту Холодкову возникла у Данилова, можно сказать, с первого взгляда. Пришел невысокий, весь какой-то глянцевый человечек с мелкими чертами лица и горделивой осанкой, окинул взглядом аудиторию – одиннадцать врачей, жаждущих стать токсикологами, и сказал:

— Между врачом и обладателем врачебного диплома лежит огромная пропасть. На нашей кафедре у вас есть шанс стать врачами. Если, конечно, вы сами этого хотите.

Сказано это было не перед вчерашними студентами, а перед врачами, отработавшими на дядю Гиппократа не менее пяти лет.

Здороваться глянцевый человечек не стал, так же как и представляться. Расхаживая перед курсантами, он завел нудный рассказ о кафедре клинической токсикологии и ее достижениях.

— Что за чудо? — шепотом поинтересовался у сидящего впереди Данилов. — Прямо кот Баюн какой-то.

Столов в комнате для занятий было больше, чем курсантов, поэтому расселись вольготно, по одному.

Сосед не обернулся, а заскрипел ручкой. Спустя полминуты Данилов получил сложенную вдвое записку: «Доцент Холодков Владимир Самсонович, кличка – Холодец, наш куратор».

«Холодец-молодец», — машинально срифмовал про себя Данилов, внимательно разглядывая преподавателя и прикидывая, кто тот по жизни – чудак на букву «м» или просто контуженный.

Посреди рассказа о выдающихся достижениях кафедры доцент Холодков подкинул Данилову еще информации к размышлению:

— Наша лечебно-консультативная работа не замыкается в рамках города, мы оказываем методическую и консультативную помощь сотрудникам центров по лечению отравлений по всей стране. Лишь благодаря нашим, поистине титаническим, не побоюсь этого слова, усилиям в России научились правильно лечить отравления!

«Чудак на букву «м», без вариантов», — определился Данилов.

— Можно вопрос? — подняла руку одна из курсанток.

Глянцевый человечек поморщился, выражая недовольство тем, что его осмелились перебить, но тем не менее разрешил:

— Можно.

— Ваша кафедра, как вы сказали, была основана двадцать три года назад. Получается, что до того в России, то есть тогда еще в Советском Союзе, не умели лечить отравления. Я верно вас поняла?

— Да, вы меня поняли верно, — без тени смущения ответил Холодков. — Не умели.

— Извините, но мне трудно в это поверить. И я думаю, что не только мне. — Девушка, словно ища поддержки, оглядела собравшихся.

— Присоединяюсь, — негромко сказал Данилов.

— Помнится, еще в начале двадцатого века в России появился учебник по токсикологии, написанный профессорами Военно-медицинской академии, — добавил мужчина, сидевший перед Даниловым.

— Давайте еще вспомним «Канон врачебной науки» Авиценны, — съязвил Холодков. — Он ведь тоже жил на территории бывшего Советского Союза. Только вот лечить отравления можно по-разному. Можно промывать больного и ждать, как там, на небесах, фишка ляжет, а можно лечить! Лечить по-настоящему, ясно представляя себе механизм действия токсина и учитывая все возможные осложнения. В этом, кстати говоря, и отличие настоящего, квалифицированного врача от обладателя диплома о высшем медицинском образовании.

«Что вы из себя представляете, чтобы умничать?» – ясно читалось во взгляде Холодкова. Данилову захотелось вступить в дискуссию с преподавателем, но он смолчал – не стоит портить отношения прямо с первого дня занятий. Подавление желания немедленно откликнулось головной болью.

— Может быть, где-то в сельских амбулаториях фельдшеры именно так и делали, — девушка продолжила развивать тему. — Но в стационарах, даже не в очень крупных, отравления лечили довольно успешно. Я могу утверждать это хотя бы по тому, что мой отец всю жизнь проработал в реанимации.

— Еще раз повторяю! — В голосе доцента появились визгливые нотки. Он перестал расхаживать взад-вперед и остановился около девушки, задавшей вопрос. — Словом «лечить» можно назвать многое! Как квалифицированную, так и неквалифицированную помощь. Промыли желудок, поставили капать глюкозу – чем не лечение? Ну, а то, что двенадцать часов спустя больной загнулся от дэвеэс-синдрома, это уж судьба у него такая, врачи не виноваты! Врачи тут вообще ни при чем!

Аудитория больше не возражала. Поняли, что бесполезно. Но доцент Холодков уже вышел на тропу войны и не мог сойти с нее, не доказав курсантам, что в токсикологии (а то и в медицине вообще) они ни черта не смыслят.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил он ту, что задавала вопросы.

— Полыханова Ольга Андреевна. — Девушка попыталась встать, но Холодков остановил ее вялым движением руки, не в школе, мол. — Нижний Новгород, тридцать третья горбольница.

— Знаю такую, — покривил тонкие губы доцент. — Бывал у вас на консультациях. Вы изначально, как я понимаю, анестезиолог-реаниматолог?

Догадаться было нетрудно. По существующим правилам переквалифицироваться в токсикологов за три месяца можно было только при наличии специальности «анестезиология и реанимация». Всем остальным пришлось бы учиться два года в клинической ординатуре.

— Именно так, — подтвердила Ольга.

— Стаж большой?

— Более восьми лет, не считая клинординатуры.

— Прекрасно. Тогда скажите мне, то есть нам всем, — поправился доцент, — в каких случаях в качестве антидота лучше применять унитиол, в каких – тиосульфат натрия, а в каких – атропин?

Вопрос годился для студента пятого курса, но для анестезиолога с десятилетним стажем (клиническая ординатура хоть и считается учебой, но от работы ничем не отличается) был просто-напросто оскорбительным. Все равно что поинтересоваться у десятиклассника, сколько будет дважды два.

— Унитиол – при отравлениях сердечными гликозидами, соединениями мышьяка, висмута, хлора, ртути, а также при алкогольной интоксикации, — Ольга отвечала спокойно, не выказывая никаких эмоций. — Тиосульфат натрия – также при отравлениях соединениями мышьяка и ртути плюс при отравлениях цианидами, соединениями свинца и йода, атропин – при отравлениях фосфорорганическими инсектицидами.

— А можете перечислить основные причины дыхательной недостаточности при отравлениях? — второй вопрос Холодкова был под стать первому.

— Альвеолярная гиповентиляция, вызванная угнетением дыхательного центра, слабостью или параличом дыхательной мускулатуры и острым обструктивным синдромом. — Ольга продолжала отвечать так же бесстрастно – у каждого педагога свой способ проверки знаний. — Нарушение свойств альвеолярно-капиллярной мембранной проницаемости. Нарушения соотношения объема вентиляции и гемоперфузии легких.

— Спасибо, — сквозь зубы процедил Холодков и продолжил свой рассказ о родной кафедре.

Что было сделано для развития отечественной токсикологии, какие написаны монографии, по каким темам защищались диссертации, и так далее… Рассказ растянулся более чем на час. Холодкова не перебивали, а он не задавал вопросов. В заключение он раздал курсантам распечатки плана занятий и предупредил:

— У нас принято самостоятельно изучать материал до занятия, чтобы приходить подготовленными. Сами понимаете, в невспаханную землю сколько семян не бросай – ни одно не взойдет. Так что читайте, вникайте, а на занятиях станем углублять и закреплять. Ясно вам, доктора?

Слово «доктора» Холодков произнес с иронией, даже с презрением. Произнес так, что оно прозвучало как «придурки».

Доктора промолчали. Холодков буркнул под нос нечто невнятное, должно быть, слова прощания, и ушел.

— Уникальный экземпляр!

— Да козел он! Самый настоящий козел!

— Кто это был, народ?

— Это был доцент Холодков по прозвищу Холодец, — просветил тот, что сидел перед Даниловым. — Во всем Склифе, где дерьма хватает с избытком, нет никого хуже. Тупой, склочный и крайне злопамятный, учтите на будущее. В отношении Холодца все, включая и заведующего кафедрой, и дирекцию, придерживаются древнего принципа – не тронь, вонять не будет, хотя это и не совсем верно. Холодец воняет, и когда его не трогают, только не так сильно.

— Сколько фасона, умноженного на гонор! — оценил кто-то из женщин.

— А что вы хотите? Холодков – голубых кровей, не чета нам с вами. Его тесть сидел в Минздраве на большом посту, благодаря чему Холодец и вылез в доценты. Однако реорганизации[2] тесть не пережил – поперли его, бедолагу, на пенсию. Карьера Холодца сразу же встала, докторскую ему завалили, с кафедры и из Склифа, можно сказать, уже выжили.

— Как это выжили, если мы только что его видели? — спросил Данилов.

— Его отправляют в сто тридцать шестую больницу заведовать отделением токсикологии. — Судя по осведомленности, можно было догадаться, что говоривший долгое время работал в Склифе. — Наша переподготовка – его лебединая песня. И споет он ее нам во весь голос, будьте уверены!

Отделение токсикологии в 136-й городской больнице было решено создать в помощь Московскому Центру острых отравлений, расположенному в НИИ Скорой помощи имени Склифосовского. Москва растет, а соответственно, растет и число отравлений. Часть токсикологов из Склифа переходила на новое место. Их заменяли новыми врачами, одним из которых оказался Данилов. Оказался совершенно, можно сказать, случайно. Пришел поинтересоваться насчет работы в физиотерапевтическом отделении, а в итоге попал в токсикологию.

— Наша работа требует определенной самоотверженности. — На Данилова заведующий отделением произвел благоприятное впечатление и Данилов на него, кажется, тоже. — С другой стороны, высокие требования и постоянное напряжение довольно неплохо оплачиваются. Зарплата плюс надбавки плюс ежемесячные премии…

Ежемесячные премии – любимая тема руководства. Данилов, как человек бывалый, больше ориентировался на размер оклада.

Оклад Данилова полностью устраивал.

— Не подумайте, что я набиваю себе цену, но мне действительно надо бы день-два на размышление, — сказал Данилов.

— Серьезный шаг конечно же требует обдумывания, — согласился заведующий. — Можете думать четыре дня, но не больше. Со следующего понедельника начинается последний в этом учебном году цикл переподготовки, и желательно бы вам на него успеть. Если, конечно, вы надумаете.

Через день Данилов позвонил и сказал, что согласен, а в пятницу утром пришел устраиваться на работу. В отделе кадров было какое-то столпотворение, кто увольнялся, кто оформлялся, поэтому он не успел даже толком познакомиться с коллегами и отделением. Заведующий показал ему, куда явиться в понедельник, выделил шкафчик в раздевалке, на ходу представил старшей сестре и отправил домой.

— А направление на учебу, Борис Михайлович? — напомнил Данилов.

— В понедельник все оформим, по ходу дела, — махнул рукой заведующий. — Не волнуйтесь. Мы же тут все свои, одна семья, можно сказать. Ксерокопии диплома и свидетельства об окончании интернатуры в кадрах заверили?

— Заверил.

— Вот и славно. До понедельника!

Борис Михайлович, несмотря на свою внушительную комплекцию, обладал свойством исчезать мгновенно, словно проваливаться сквозь землю. Только что был здесь – и нет его. Удивляясь такому проворству, Данилов ушел домой…

— Давайте познакомимся, что ли! — предложил Данилову сосед по парте. — Агейкин Игорь, сюда попал из общей реанимации Склифа, где в режиме «сутки через двое» оттрубил семь лет…

Оказалось, что Агейкин, Данилов и еще двое врачей – бывший анестезиолог Обинской районной больницы Троицкий и Рымарева, тоже пришедшая на учебу из общей реанимации Склифа, — будут работать вместе. Остальные врачи приехали из разных областных центров – Екатеринбурга, Нижнего Новгорода, Тулы, Ростова-на-Дону, Калининграда, Новосибирска, Перми и Саратова. После учебы им предстояло вернуться в родные края.

На смену Холодкову явилась блеклая дама неопределенного возраста, представившаяся ассистентом Ириной Ивановной. Ирина Ивановна устроила перекличку, забрала у Данилова и Троицкого копии аттестатов и свидетельств, продиктовала по памяти список необходимой литературы, а затем провела занятие, посвященное классификации токсинов и особенностям их воздействия на человеческий организм. Говорила сама, время от времени задавая аудитории всего один вопрос:

— Всем ясно?

Курсанты дружно кивали и слушали дальше. Некоторые делали записи. Данилов слушал. Все, что говорила Ирина Ивановна, было ему знакомо.

— Надеюсь, что завтрашний день пройдет поинтереснее, — вслух подумал Данилов, когда первый день занятий закончился.

— Первую неделю будуг тупо грузить общей теорией, — сразу же откликнулся всезнающий Агейкин, застегивая молнию на своей сумке. — А потом уже дело пойдет поживее. И поинтереснее.

— Неделю можно и поскучать, — откликнулась Рымарева.

Голос у высокой, плечистой Рымаревой был под стать облику – низкий, с хрипотцой курильщицы. По многозначительному взгляду, которым Рымарева обменялась с Агейкиным, Данилов понял, что их переход в токсикологию был вызван не иначе как трениями с начальством. Агейкин сам пояснил:

— Нам с Танькой скука только на пользу, уж больно весело мы жили в последние полгода с новым начальством.

— Настрадались? — спросил Данилов.

— Не то слово, — рассмеялся Агейкин, а Рымарева добавила:

— И настрадались, и натерпелись.

Пока шли по коридору да спускались по лестнице, Агейкин вкратце обрисовал Данилову ситуацию довольно стандартную – новый заведующий решил проявить себя, закручивая гайки, и увлекся настолько, что «сорвал резьбу». Дисциплина, возведенная в абсолют, есть не что иное, как террор.

На улице шел дождь. Данилов распрощался с коллегами, сославшись на то, что хочет немного подышать свежим воздухом. Он действительно намеревался постоять и подышать, надеясь таким образом избавиться от головной боли. Хороший, не раз испытанный способ. При этом лучше стоять, чем идти, и лучше молчать, нежели разговаривать. А вот слушать не возбраняется.

— Бердяев утверждал, что ад нужен не для того, чтобы злые получили воздаяние, а для того, чтобы человек не был изнасилован добром и принудительно внедрен в рай.

— Бердяев спьяну еще не то может ляпнуть.

— Это точно!

— Темные вы люди! Я имел в виду не нашего Бердяева, а философа. Слыхали о таком?..

— Сам понимаешь, нейрохирургия здесь – на девяносто процентов экстренная. Не только головой, но и руками надо работать!

— Если бы давали…

— Дают, почему не дают? На втором году люди по дежурству и гематомы оперируют, и дырки в черепе заделывают.

— Ну, так то любимчики…

— Прояви себя и тоже станешь любимчиком! Не забывай проявлять инициативу! На дежурства надо оставаться не только по графику, но и сверх него.

— Скажи уж лучше – поселиться в отделении на два года.

— Тоже вариант. Зато толк от ординатуры будет, а не только бумажка. Ты пойми, что чем больше инициативы, тем быстрее тебя заметят и не только допустят к столу, но и могут положить на тебя глаз…

— Спасибо. Глаз на меня класть не надо…

— Да я в смысле работы.

— Ты что? Остаться в этом гадюшнике и всю жизнь бегать на подхвате у местных корифеев? Нет уж, я лучше в «двадцатку» к Вечеркину уйду, там хоть белым человеком себя почувствую…

— Сосудистая хирургия в госпитале ветеранов? Не смеши меня, там давно все схвачено. Это же самое блатное место!

— Чего там блатного – на ветеранах много не заработаешь.

— Ты что, больной? Там же особая епархия, называется «все свои», проще говоря – делай что хочешь, только делиться не забывай. У меня брат двоюродный в госпитале работал…

— В сосудах?

— Нет, в кардиологии, но это ничего не меняет.

— Меняет, это со стороны незаметно.

— Я тебя переубеждать не собираюсь…

— Был такой древний анекдот. В какой институт принимают без экзаменов? В институт Склифосовского!

— Врачей это правило не касается – экзамены в ординатуру сдавать придется.

— Век живи – век учись. Надоело! Одиннадцать лет школа, шесть – университет, два года – ординатура. Девятнадцать лет! Прикинь – девятнадцать лет учебы.

— Скажи спасибо, что в России ординатура двух-, а не четырехгодичная.

— Знаешь, четырехгодичная устроила бы меня больше. Я бы тогда как раз в двадцать восемь лет закончил, выйдя из призывного возраста. А так – есть риск, что загребут. Лучше уж в ординатуре, чем в армии…

Многоголосые компании студентов оживили пейзаж разноцветьем зонтов. Когда последние студенты скрылись за поворотом, все вокруг снова стало блеклым.

«У московской весны, как и у осени, два цвета – серый и темно-серый, — подумал Данилов, делая первый шаг. — Непогода, непогода, а потом – бац и сразу лето».

Дождь был противным, косым, с ветром. Как ни держи зонт, все равно, пока дойдешь до входа в метро – вымокнешь.

Данилов невольно позавидовал жителям итальянской Болоньи, города крытых тротуаров. Живут же люди! Что им дождь, что им зной? Сам он не был в Болонье, но знал о ней по рассказам Полянского.

Петрович, водитель, работавший с Даниловым в скорой помощи, был уверен, что светофоры, подобно людям, имеют свои характеры. По его классификации, все они делились на вредные и невредные. Вредные всегда встречали Петровича красным светом, невредные – то красным, то зеленым. Светофор на Сухаревской площади Данилов отнес бы к вреднейшим из вредных – всегда приходилось ждать зеленого подолгу! Пытка, сущая пытка, а в дождливую погоду и того хуже – сверху льет как из ведра, да еще проезжающие на скорости по лужам автомобили снизу пару-тройку ведер добавят. И так щедро, что окатят не только первую шеренгу столпившихся на тротуаре пешеходов, а всю колонну разом.

Чертыхаясь, ежась и привычно удивляясь тому, почему в наш век нанотехнологий нельзя построить здесь подземный или хотя бы надземный пешеходный переход, Данилов ждал зеленого света. Скверная погода стимулировала полет фантазии, и ему уже виделся прямой выход из метро к воротам Склифа.

«А что, нормальная ведь идея, — подумал Данилов. — Тут половина едет к нам или от нас…».

Не слишком вежливый тычок в спину вернул его к действительности, «скверный» светофор врубил зеленый свет. Рывок через Садовое кольцо, сутолока со складыванием зонтов у входа в метро, привычно-каменные лица «красных шапочек» у турникетов – и можно спокойно, с достоинством подумать о том, что крытые тротуары – это, конечно, здорово, но метро, как ни крути, гораздо лучше. Так что не стоит завидовать жителям Болоньи с их сорока километрами крытых тротуаров. Пусть они лучше завидуют москвичам, к услугам которых – триста километров лучшего в мире метро. Сухо, тепло и мобильной связью можно пользоваться! А самое главное – быстро. Р-раз – и ты на другом конце Москвы. Сел в автобус, через пятнадцать минут вылез, бодрячком пробежался по лужам до подъезда – и ты уже дома…

Неожиданно для Данилова два с половиной месяца учебы пролетели очень быстро. Казалось, только недавно начались занятия, а вот уже экзамен на сертификат специалиста, вручение этих самых сертификатов и прощальный «банкет», накрытый прямо в учебной комнате.

Свежеиспеченных токсикологов на несколько месяцев («два-три, а вообще-то по ситуации», — как он сказал) отправили проходить «курс молодого бойца» в приемном покое. Если Агейкин остался недоволен подобным решением, считая работу на приеме «пустопорожней бестолковой суетой», то Данилов был не против. Эта работа давала ему возможность очень быстро «втянуться в специальность» и, кроме того, так же быстро освоиться в Склифе. Врачи, сидящие на приеме, выполняют роль дежурных консультантов в других отделениях. Так вот побегаешь с месяц по всему Склифу, перезнакомишься со всеми, освоишься и сразу начнешь чувствовать себя на работе, как дома. А когда работа становится вторым домом, это так приятно!

— Скажи мне, Данилов, а как у тебя обстоит дело с уверенностью в себе? — поинтересовалась Елена накануне первого дежурства Данилова.

Наверное, давно собиралась спросить, да все никак не решалась.

— Нормально обстоит, там, где надо, — заверил Данилов. — Ровно посередине между мнительностью и самоуверенностью.

Глава вторая. Первый блин скандалом.

«Отрава», она же – токсикология, она же – «седьмой корпус», она же – Центр острых отравлений. Это два тридцатикоечных отделения для лечения острых отравлений, отдельное, свое, приемное отделение, двенадцатикоечное отделение токсикологической реанимации и интенсивной терапии, двадцатичетырехкоечная «психосоматика», а по-научному – соматопсихиатрическое отделение и химико-токсикологическая лаборатория. Ну и конечно же кафедра клинической токсикологии. Склиф – это вам не районная больница, а научно-исследовательский институт.

Несведущий человек может задуматься над тем, какое отношение к острым отравлениям имеет соматопсихиатрическое отделение. Да самое что ни на есть прямое отношение – туда попадают те, кому не удалось покончить жизнь самоубийством при помощи какого-нибудь яда, например таблеток снотворного. Многие лекарства – они ведь только в малых дозах лекарства, а в больших – яды. Недаром древние врачи говорили: «В ложке – лекарство, в чаше – яд». В соматопсихиатрических отделениях врачи пытаются донести до несостоявшихся самоубийц мысль о том, что еще раз пробовать отравиться, право дело, не стоит. Жизнь хороша, если смотреть на вещи правильно.

В Склифе есть еще одно соматопсихиатрическое отделение, предназначенное для лечения больных хирургического и травматологического профилей, то есть для тех, кто пытался свести счеты с жизнью не с помощью яда, а с помощью веревки, холодного или огнестрельного оружия, а то и выпрыгнув в окно. Оно стоит особняком и занимает целый корпус, приземистый, но сильно вытянутый в длину, так называемый «пенал» или «пенальчик».

В приемном отделении тоже есть свои койки. Их всего четыре, и называются они диагностическими. Далеко не всегда диагноз, с которым поступил пациент, оказывается верным. «Неясные» больные остаются под наблюдением в приемном отделении. Наблюдаются они обычно не более суток, после чего или госпитализируются в одно из токсикологических отделений, или переводятся «по профилю», или же в лучшем случае выписываются домой.

Диагностические койки – великое удобство. Скоро по всей стране в приемных отделениях будут не только оформлять пациентов, но и проводить первичное обследование с выставлением диагнозов.

Диагностические койки – вечная головная боль заведующего отделением. Уж очень велик соблазн у дежурных врачей использовать эти койки не по назначению, а корысти ради.

— Я многое могу понять и простить, но только не купирование «абстинух» (синдрома абстиненции. — Прим. автора) и не выведение из запоев в моем отделении!

Заведующему приемным отделением, под чье начало временно попал Данилов (приказ о переводе в связи с производственной необходимостью, все чин-чинарем, официально), было лет тридцать пять, не больше. Почти ровесник Данилова.

Выглядел и держался ровесник солидно, соответственно занимаемой должности. Хоть и «приемником» заведуем, но где? В самом что ни на есть сердце отечественной медицины! Заведующий был невысок, но осанист, носил холеную каштановую бородку, имел небольшое начальственное пузико и вообще держался серьезно, даже чуть величаво. Респектабельные часы на запястье и запах дорогого одеколона усиливали впечатление. И имя-отчество у него было особенное – Марк Карлович. Данилов сразу же при знакомстве предположил, что его прозвище – Карл Маркс, и не ошибся.

Каждого из новых сотрудников Марк Карлович удостаивал продолжительной личной аудиенции в начале первого дежурства. Другой бы заведующий собрал всех скопом да и выдал бы свое руководящее напутствие вместе с благословением, а то бы просто на «местной», «токсикологической» пятиминутке проговорил бы скороговоркой свои требования. Но Марк Карлович был не из таких, он строил свою административную политику на индивидуальном подходе к каждому сотруднику. Вполне возможно, что по молодости лет и недолгому сроку заведования (около полутора лет) Марк Карлович попросту не наигрался «в начальника».

— Вы потихоньку становитесь универсальным врачом, — немного снисходительно заметил он, намекая на несколько врачебных специальностей Данилова и улыбнулся: – Но до настоящих универсалов, таких, как Чижов, вам далеко…

Данилов напряг память, но так и не вспомнил ни одного врача по фамилии Чижов, тем более «настоящего универсала».

— Это ассистент с кафедры оперхира (кафедра оперативной хирургии и топографической анатомии. — Прим. автора), — пояснил Марк Карлович, заметив недоумение в глазах Данилова. — Вот он – настоящий универсал, имеет два высших образования, медицинское и ветеринарное.

— Неужели? — не поверил Данилов.

— Истинная правда! — подтвердил Марк Карлович. — Закончил лечфак, прошел ординатуру по хирургии, проработал несколько лет и решил получить второе высшее, на сей раз уже ветеринарное образование. Проучился два года на вечернем и с тех пор так и работает на два фронта – преподает у нас и оперирует в ветеринарной клинике. Утверждает, что оба занятия нравятся ему в равной степени.

Марк Карлович весь как-то подобрался в кресле и сделал строгое лицо.

«Сейчас начнет говорить о производственной дисциплине», — подумал Данилов.

— Был тут у нас один кадр, тоже, кстати, со «скорой», не в обиду вам будь сказано, так он вообще попытался пристраивать на ночевку каких-то типов под видом своих родственников! — сразу начал с конкретного примера Марк Карлович. — Гостиницу тут устроить хотел, нет, вы представляете? В субботу, часов в восемь вечера говорит сестре: «Я там брата двоюродного пустил переночевать, вы на него внимания не обращайте, он утром рано уйдет, не позже семи». Каков нахал! Хорошо, что сестра попалась сознательная – позвонила мне, я приехал и закрыл этот отель «Под Красным Крестом». Сами понимаете, что это было его последнее дежурство.

— Я не стану устраивать здесь ни «опохмелярий», ни ночлежку, — пообещал Данилов.

Марк Карлович откинулся на спинку кресла, многозначительно посмотрел на сидевшего напротив Данилова и добавил:

— И борделя тоже! Как бы и чем вас ни соблазняли.

— Кому нужен дежурный доктор, чтобы его соблазнять? — улыбнулся Данилов.

— Не так нужен доктор, сколько подвластные ему койки, — улыбка у заведующего была хорошая, искренняя. — Склиф большой, а перепихнуться людям негде.

— В смысле – сотрудникам? — уточнил Данилов.

— Да, сотрудникам. Здесь, как и в любом крупном стационаре, служебных романов хватает. Некоторые так годами живут, встречаясь, во всех смыслах этого слова, только на дежурствах. Специфика наша такова. Далеко не в каждой ординаторской можно запереться на полчасика-час, а у нас – тишина и покой. Поэтому наши парочки непременно станут одолевать вас просьбами, а то и мольбами: «Мы тут тихо!», «Мы со своим постельным бельем!», «Ну войди же ты в положение – у нас любовь, а у нее семья и у меня семья…», «Жалко тебе, что ли?» и дальше в том же духе. Не поддавайтесь. Отказывайте, посылайте открытым текстом, ссылайтесь на меня, мол, Астаркин, злодей, строго-настрого запретил! Мне не жалко, но порядок есть порядок. Мой предшественник знаете на чем погорел? Дежурный врач пустил в палату «пообщаться» двух сотрудников – врача-эндоскописта и медсестру из гинекологии. У них только-только роман развиваться начал, поэтому страсти кипели прямо африканские. Короче, в пылу любовной схватки упали они с койки, да так неудачно, что девушка получила разгибательный перелом луча в типичном месте. Они, естественно, пытались скрыть обстоятельства, да разве в нашей деревне что-то скроешь? Любовникам и врачу, который их пригрел, дали по строгому выговору, а заведующего, к которому уже накопилось несколько вопросов, сняли. Он обиделся и ушел в Боткинскую. Я, честно говоря, не горю желанием разделять его судьбу. Вы меня понимаете?

— Понимаю. — Данилов передвинулся вправо, уходя из-под «прицела» мощного напольного вентилятора.

— Если боитесь простыть – я его выключу, — предложил Марк Карлович.

— Спасибо, не надо, — отказался Данилов. — Совсем без вентилятора нам будет плохо.

Жара и впрямь стояла дикая – выше тридцати градусов.

— С дисциплиной вроде бы все, — пожевал губами заведующий. — Прописные истины, касающиеся опозданий, алкоголя и прочего, я проговаривать не стану. Мы не дети, в конце концов. Скажу лишь одно – в Склифе все всё про всех знают. Тук-перестук, оно же – сарафанное радио здесь работает отменно. Другое дело, что администрация не на все обращает внимание, а до чего-то просто руки не доходят.

— Например? — полюбопытствовал Данилов.

— Например, все знают, что доктор Саганчина, занимающаяся магнитно-резонансной томографией, откровенно «левачит». Просто внаглую, у нее за смену мимо кассы проходит больше, чем по кассе. Но ее не трогают, входят в положение – она скоро уходит в декрет, пусть себе доработает. Другой пример – доктор Ветлужский из патанатомии. Любит в обед выпить стакан. Клиенты на Ветлужского не жалуются, работу он свою делает, и ладно. Патанатому ведь не страшно, если у него руки трясутся. И таких примеров – великое множество.

— Для меня подобная обстановка – не новость, — сказал Данилов. — Везде одно и то же – от своих секретов нет.

— Я почему сказал об этом? Потому что иногда новые сотрудники ведут себя… опрометчиво…

Заведующий умолк, молчал и Данилов.

— Теперь скажу пару слов об особенностях работы в приемном отделении, — продолжил Марк Карлович. — Вам на приеме доводилось работать?

— Нет, я больше по сдаче, а не по приему, — ответил Данилов, намекая на свою работу в скорой помощи, — но суть работы мне ясна.

— Кроме сути есть нюансы! Начну с главного – берем мы всех, кого бы ни привезли. «Самотек» тоже берем. Отравления, знаете ли, странная штука. Смотришь на больного и думаешь: «За каким хреном тебя, уважаемый, в больницу привезли?» А через час реаниматологов к нему вызываешь. Так что во всех случаях, когда в анамнезе есть указание или данные за острое отравление, госпитализируйте. Есть сомнения – оставьте в приемном для динамического наблюдения. Видите, что пациент не по нашему профилю – приглашайте на консультацию специалистов и переводите. Но не отказывайте, никогда не отказывайте. Страхуйте себя и свое начальство. Был на моей памяти случай…

Историй на каждый случай в запасе у Марка Карловича было, видно, не меньше, чем у бравого солдата Швейка.

— Привезла «скорая» как-то раз девчонку лет шестнадцати, вроде как наглотавшуюся снотворного. Суицидальная попытка – чего-то матери пыталась доказать и не нашла более приемлемого способа. Мать – в сопровождающих, девчонка в сознании, утверждает, что успела принять всего три таблетки. И блистер на руках, в котором трех таблеток недостает, проглотить остальное мама помешала. «Скорая» даже промывания желудка не делала, а к нам привезла лишь потому, что все суициды положено госпитализировать…

Марк Карлович был прав – самоубийц-неудачников дома оставлять нельзя, ведь они могут попытаться повторно свести счеты с жизнью.

— При осмотре девица – в слезы, не хочу, мол, ложиться в больницу, больше не буду, мама, прости…

— Знакомое дело. — На памяти Данилова был не один десяток подобных случаев.

— Мама тоже в рев, короче – упросила дежурного врача, и он их отпустил под расписку, хотя, сами понимаете, права не имел. В общем, ушли они, а девчонка по дороге домой в метро отключилась, да так, что живой до реанимации не довезли. Приняла она куда больше трех таблеток, только, видимо, пустые упаковки успела выбросить в окно. Ну а с последней мать ее и застала. Шуму было много, я, правда, тогда еще не заведовал отделением. Так-то вот! Но, разумеется, всяких там алкашей с абстинентным синдромом легкой и средней степени мы не берем, не наш профиль. Таких к нам и не везут, они большей частью «самотеком» являются. Были у нас доктора, которые на диагностических койках по дежурству «абстинухи» и запои купировали, были. Их уже давно нет, а тропа народная все не зарастает. Нет-нет, а заглянут на огонек по старой памяти. К нам не бомжи какие-нибудь приходят, а вполне состоятельные люди, очень правильно считающие, что подобные процедуры лучше проходить в стационаре. Случись какое осложнение – все под рукой…

Данилов кивнул. В скорой помощи ему несколько раз приходилось констатировать смерть после визита частных «похметологов». Подобное лечение, если по уму, можно проводить лишь в стационарных условиях.

— Наркоманов тоже хватает, — нахмурился заведующий отделением. — Вы, Владимир Александрович, умеете с наркоманами правильно общаться?

— Умею, — невесело усмехнулся Данилов. — На «скорой» в каждое дежурство приходилось общаться с этой публикой, и не раз. Принцип там один: «Не верь, не бойся, не уговаривай».

— М-м… В общем-то верно, — согласился Марк Карлович. — Добавлю от себя еще одно – наркоманы ужасно назойливы, поэтому не тратьте свое время попусту, а поручайте их заботам охраны. Те, если не справятся, вызовут милицию. Милиция к нам быстро приезжает, мы ведь – постоянные клиенты, можно сказать…

В заключение Марк Карлович коснулся консультаций:

— Тянуть с консультациями по дежурству не стоит, у нас зря друг друга дергать не принято, но бросать все и сломя голову нестись на тринадцатый этаж большого корпуса из-за того, что дежурная медсестра нашла под кроватью больной пустую упаковку от феназепама, тоже не стоит. Если что-то экстренное – обращаются к реаниматологам, к вам обращаются тогда, когда дело терпит, но все имеет свой конец, в том числе и терпение, поэтому злоупотреблять им не стоит. А то, помню, работал у нас доктор Маркосян, флегматик из флегматиков. Неторопливый, спокойный, истинный восточный мудрец. Вызовут его в пять вечера на консультацию – раньше десяти не появится.

— Его-то за что уволили? — спросил Данилов.

— Его не увольняли, он сам ушел. В Америку уехал, теперь там живет. Я лично придерживаюсь такого принципа: «Вызвали тебя на консультацию – приди в течение часа». Разумно или нет?

— Разумно, — согласился Данилов.

— Будьте внимательны, помните, что ваши ошибки коллеги будут склонять на всех уровнях, и халатность при приеме непременно скажется на вашей репутации. Один из наших травматологов лет пять назад поставил диагноз ушиба грудной клетки мужчине, имевшему перелом двух или трех ребер. Тот ушел по месту жительства, потом не только написал жалобу, но и пришел к нам со скандалом. Так бедному доктору этот перелом до сих пор вспоминают. Народ у нас не то чтобы злой, но ехидный.

— Народ везде ехидный, это защитная реакция.

— Вы рассуждаете как психолог, то есть – психиатр.

Данилова передернуло от нахлынувших воспоминаний.

— И помните – мы, токсикологи, будь то приемное, реанимация или отделения, поддерживаем друг друга. Мы – если не семья, то, во всяком случае, корпорация. Поэтому презрительные отзывы о коллегах, всякие там намеки в других корпусах или на общей конференции у нас не приветствуются. Считаете, что ваш коллега не прав – скажите ему об этом. По каким-то причинам не можете сказать ему – скажите заведующему отделением. Но не говорите об этом травматологам, чтобы они потом не язвили на эту тему. У всех свои проблемы, токсикологи занимаются токсикологией, травматологи – травматологией, а гинекологи – гинекологией. И каждый не прочь позлословить на чужой счет. В чужом глазу соринку, как известно, видим… Да, вот еще – у нас тут существуют кое-какие традиции, которые установились исторически, и мы их соблюдаем.

— Какие именно традиции? — поинтересовался Данилов, но заведующий отделением не стал углубляться в пояснения.

— Разные… — неопределенно ответил он, сказав на прощание: – И ни в коем случае не опаздывайте на пятиминутки! У нас они начинаются относительно рано – в восемь пятнадцать!

Данилов так и не смог определиться, нравится ему Марк Карлович или нет. С одной стороны, вроде бы нормальный мужик – не зазнайка и не идиот. Немного занудлив, есть такое дело, но кто из начальства этим не грешит? С другой стороны, было в поведении заведующего приемным отделением что-то такое, неуловимое, но настораживающее. Словно предупреждающее: «Будь осторожен!» или «Соблюдай дистанцию». «Человек с вопросом», — сказал бы о Марке Карловиче друг Данилова, Игорь Полянский. Не с загадкой, а именно с вопросом.

Данилову быстро надоело «разгадывать» заведующего приемным отделением. Долго с ним не работать, а два-три месяца потерпеть можно.

Данилов вернулся в ординаторскую приемного отделения и продолжил дело, от которого его отвлек вызов к заведующему. Дело было важным и нужным – изучение списка внутренних телефонов. Проработав много лет в скорой помощи и тысячу раз, нет, какое там тысячу, больше, много больше раз привозя больных в Склиф, Данилов тем не менее плохо представлял, какие отделения существуют в НИИ Скорой помощи. Кроме того, пора было представлять, какое отделение в каком корпусе находится. Несолидно сотруднику бегать по двору и спрашивать у встречных: «Простите, вы не подскажете, где находится отделение гастроэнтерологии?» Срамота.

— Там «скорая» приехала, доктор.

Дежурную медсестру звали Таней. Возраст – между тридцатью и сорока, крашеная блондинка, хирургическая «пижама» кокетливо подогнана по фигуре. Фигура ничего, в тонусе, то ли спортом занимается Таня, то ли просто ест помалу.

Данилов оторвался от списка и пошел принимать своего первого больного в Склифе.

«Скорая» привезла молодую женщину двадцати шести лет с диагнозом «Отравление парами ртути».

— Взяли из дома, — сообщил пожилой врач, — разбила градусник, стала подметать осколки, вдруг закружилась голова и появились рвотные позывы. Давление и пульс в пределах нормы, состояние стабильное, но головокружение сохраняется…

Женщина сидела на кушетке и выражала мимикой и жестами, что ей плохо, очень плохо, совсем плохо, а бездушные врачи, вместо того, чтобы заниматься ею, болтают о каких-то пустяках. Данилову хорошо был знаком такой тип людей. Томный взгляд умирающего лебедя, картинные жесты, склонность мгновенно срываться на крик, а то и на визг.

«Отравилась летом, когда открыты окна? — про себя усомнился Данилов. — И так скоро – разбила градусник, взяла веник и – на тебе…».

Врач «скорой», должно быть, угадал его мысли:

— За что купил, за то и продаю. Жалобы есть, разбитый градусник сам видел…

— Я понимаю. Данилов принял.

Данилов расписался в карте вызова и занялся пациенткой. Расспросил, измерил давление, оценил пульс, вгляделся в зрачки, попросил показать язык, пальпировал живот, не забыл обратить внимание и на наличие отеков на ногах.

— Последние месячные когда были, Юлия Сергеевна?

— Давно, — простонала женщина, — больше двух месяцев. Но у меня вообще с этим делом никакого порядка… А что?

— Не исключено, что вы беременны, — ответил Данилов. — Вполне возможно, что именно беременность стала причиной головокружения и рвоты. Вы же подметать сразу же стали?

— Сразу, — подтвердила пациентка. — А для того, чтобы отравиться ртутью, ею надо неделю дышать?

— Да нет, зачем же неделю? — Данилов пожал плечами. — Но и не так, чтобы прямо сразу. Я пока положу вас в приемное отделение, возьмем мочу на анализ, гинеколог вас посмотрит, а после определимся, что и как.

— Надо так надо, — вздохнула пациентка. — Только укол сделайте какой-нибудь, а то мне так плохо. Голова просто раскалывается.

— Так раскалывается или кружится? — уточнил Данилов.

— И кружится, и раскалывается. Разве вы не видите, как мне плохо?

— Тех, кому хорошо, к нам не привозят. — Данилов ободряюще улыбнулся страдалице. — Сейчас сделаем укол, полежите, и вам станет лучше.

— Дай-то бог!

Данилов распорядился насчет госпитализации, анализов и укола и ушел в ординаторскую – звонить гинекологам.

— Какая причина? — при словах «нужна консультация» в голосе женщины, снявшей трубку, тотчас же появились нотки недовольства. — Если кровотечение, то везите в наш приемник…

— Подозрение на беременность.

— А что с ней вообще, если она не кровит?

— «Скорая» поставила «отравление ртутью»…

— Срок?

— Два месяца, предположительно.

— Так в чем же дело? Занимайтесь своим отравлением, а затем отправьте ее в консультацию по месту жительства!

— Надо провести дифференциальную диагностику. Возможно, никакого отравления нет, а все симптомы…

— Нет, так отпускайте ее на все четыре стороны! Зачем вам гинеколог?

— Затем! — терпение Данилова иссякло. — Для консультации.

— Я так и не поняла, с какой стати я должна тащиться к вам…

— Приходите, я объясню на месте.

— А вы, собственно, кто? Что-то мне ваш голос незнаком.

Данилов назвался и в свою очередь спросил, с кем он разговаривает.

— Тишакова моя фамилия! — представилась собеседница.

— Так что насчет консультации?

— Приду, если вам так приспичило! — В трубке послышались короткие гудки.

«Если тут каждого надо так уговаривать, то от телефона не отойдешь, — подумал Данилов. — И разговаривают так, будто я им должен. Дела… Интересно бы знать, что на этот счет думает заведующий гинекологией?».

Данилов заглянул в список телефонных номеров, лежавший под стеклом на столе, и прочел там: «Отделение острых гинекологических заболеваний. Заведующая – Тишакова Нина Дмитриевна».

— Опаньки! — вырвалось у Данилова.

Заведующей отделением, в его представлении, полагалось быть более сознательной, что ли. Проявлять, так сказать, понимание, мыслить глобально и не устраивать базарной склоки по телефону. Не к своей же бабушке чаи гонять вызывают, а сугубо по делу. Она бы еще посоветовала ему самостоятельно провести экспресс-тест на беременность. Одна полоска, две полоски… И в историю болезни записать: «Чтобы не беспокоить занятых своими делами гинекологов, мною был проведен тест, по результатам которого…» Цирк, да и только! Правда он, Данилов, нанимался сюда в доктора, а не в клоуны. Если кто-то думает иначе – это его трудности.

Тишакова явилась довольно быстро, не прошло и получаса. Данилов только что закончил описывать статус в истории болезни. По впечатлениям от разговора Данилов ожидал увидеть этакую бой-бабу, толстую, вульгарную и бесцеремонную. Но заведующая гинекологией оказалась довольно симпатичной женщиной лет сорока – сорока пяти, не худой, но и не толстой. Портил ее только взгляд – колючий до невозможности.

— Это вы тот самый настойчивый молодой человек? — спросила она, окидывая Данилова оценивающим взглядом.

— Кому молодой человек, а кому и Владимир Александрович, — столь же недружелюбно ответил Данилов. — А вы, если не ошибаюсь, Нина Дмитриевна.

— Она самая! — Тишакова выхватила у Данилова историю болезни и ушла консультировать.

Данилов остался в ординаторской, рассудив, что консультант обойдется без его разъяснений, поскольку все, что он мог бы сказать, написано в истории.

Тишакова пробыла у пациентки недолго. Минут пять, самое большее – семь. Историю болезни она вернула Данилову со словами:

— Беременна ваша Коромыслова, радуйтесь.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил Данилов.

— УЗИ пусть делает по месту жительства, у нас и без нее хватает кого смотреть. Марк Карлович у себя?

— Наверное, — пожал плечами Данилов.

— Пойду поделюсь впечатлениями.

На выходе из ординаторской Тишакова так хлопнула дверью, что Данилов вздрогнул.

Очень скоро в ординаторскую заглянул заведующий. Заходить не стал – остановился на пороге, посмотрел на Данилова, вздохнул и сказал:

— Есть люди, которым можно что-то объяснить, есть люди, которым объяснять бесполезно. Нина Дмитриевна – крайне неприятная особа. Теперь она станет поносить вас при каждом удобном случае. Да и без случая тоже. В общем, поздравляю, Владимир Александрович. Проработали два часа и уже успели нажить себе врага.

— У меня не было такого намерения, Марк Карлович, — ответил Данилов. — Все произошло случайно. Новенькую смотреть будете?

Глава третья. Кокс, «Винт» и травля тараканов.

— Можешь меня поздравить! — голос Елены в телефонной трубке был не просто радостным, а ликующим.

— Поздравляю! — Данилов, отоспавшийся после дежурства и даже успевший немного поиграть на скрипке, сразу же догадался, что жену наконец-то официально назначили директором регионального объединения скорой помощи. — Приказ видела или пока устно сообщили?

— И то, и другое. Я только что вышла от главного и на подстанцию сегодня уже не поеду…

Данилов посмотрел на часы. Действительно, какой смысл возвращаться на подстанцию в половине шестого вечера? С учетом пробок на месте будешь часов в восемь, не раньше.

— Я хочу праздника! Как по-твоему, заслужила я праздник?

— Заслужила. Где хочешь праздновать?

— Где-нибудь на свежем воздухе, там, где есть вкусная выпечка. Грешить – так с удовольствием.

Кафе выбрали, ориентируясь по запаху, и не ошиблись. На пробу взяли творожный кекс с черникой и печенье с сухофруктами.

— Волшебно! — оценила Елена. — Дома сколько ни бейся, так не получится.

— Фактор места тоже имеет значение. — Данилов начал дегустацию с кофе. — Обстановка, антураж, жующие люди рядом. Синдром картошки-фри.

— Что за синдром?

— Как ты ее дома ни жарь, все равно она в «Макдоналдсе» вкуснее, хотя, если разобраться, ничем их картошка от домашней не отличается. Ты давай рассказывай, я жажду подробностей.

— Сначала явилась с поздравлениями старший врач. Она у меня – главная по сплетням и слухам, все узнает первая. С официальным назначением вас, говорит, теперь вы больше не исполняющая обязанности. Минут через пять позвонил сам Гучков. Я, разумеется, притворилась, что еще ничего не знаю, чтобы его не обламывать. Потом пошли звонки с подстанций, потом я поехала на совещание, где меня официально представили народу в качестве директора регионального объединения.

— Поздравляю! — Данилов отсалютовал своей кружкой с кофе. — Даже не один раз, а два.

— Спасибо, но почему два?

— Во-первых, с тем, что тебя вообще назначили. А во-вторых, с тем, что ты, исполняя обязанности директора региона, сумела показать себя должным образом и навести порядок.

— Ну, до полного порядка еще далеко, — усмехнулась Елена, — хотя в целом работа наладилась. Мы уже не худшие…

— Будете лучшими, — заверил Данилов, хрустя печеньем. — Пер аспера ад астра – через тернии к звездам. От заместителя до главного врача – один шаг.

Директор регионального объединения одновременно является заместителем главного врача станции скорой и неотложной помощи.

— Ну, это ты загнул или просто польстил, — подмигнула Елена. — В главврачи я не выйду, у меня не та весовая категория.

— Весовая категория – дело поправимое. — Данилов потянулся к папке с меню, лежавшей на краю стола. — Сейчас закажем вишневый пирог, пирожные «Ночь нежна», миндальное печенье…

Довольно болезненный удар по голени заставил его замолчать.

— Ты гадкий! — заявила Елена. — Обязательно найдешь способ напомнить мне о моем весе. Лучше просто скажи, что я толстая!

— Во-первых, воспитанные люди не пинаются. — Данилов захлопнул меню и положил его на место. — Во-вторых, я шутил на тему набора веса, а не снижения. А в-третьих, это ты каждый день говоришь о диетах и о том, сколько граммов ты набрала или скинула.

— Можно подумать, что ты меня не понял! Я имела в виду связи и влияние!

Шутливая перепалка длилась до появления официантки. Елена попросила ее принести вишневый пирог и повторить кофе.

— Ты завтра дежуришь? — спросила она.

— Да.

— Тяжко тебе придется.

— Что так? — удивился Данилов. — Ты открыла в себе пророческий дар?

— Знаешь теннисистку Илону Демьянскую?

— Слышал что-то. Кажется, ее называли золотой ракеткой России…

— Вроде того. Ее сегодня госпитализировала к вам двадцать первая подстанция. Из какого-то ресторана в районе Китай-города, где она впала в кому. Решили, то ли едой отравилась наша ракетка, то ли кокса перебрала, и положили к вам в реанимацию.

— О как!

— На Центре все на ушах, звонки отовсюду, разве что из президентской администрации еще не звонили, в Склифе, как я понимаю, тоже паломничество, так что готовься.

— Мне-то что, я сижу на приеме, — хмыкнул Данилов.

— Не расслабляйся, Вова.

— Как говорила мама, «перестройку пережили, и это переживем»…

У седьмого корпуса с утра стояло непривычно много машин. Два микроавтобуса с логотипами телевизионных каналов, несколько черных автомобилей с сине-бело-красными пропусками на ветровом стекле, несколько иномарок.

— Скажите, а вы сотрудник института? — к Данилову подскочил курчавый юноша с микрофоном.

За юношей маячил амбал в концептуально драной футболке с огромной видеокамерой наперевес.

— Я сантехник, — ответил Данилов. — Вызвали прокладки менять…

Больше к нему никто не приставал. В вестибюле Данилов увидел несколько корзин с цветами.

— Вчера какую-то чемпионку в реанимацию положили, — пояснил охранник. — Прикольно – она еще жива, а цветов – вон сколько натаскали.

— Разве цветы только мертвым носят?

— Конечно. — Охранник посмотрел на него, как на идиота. — Живым соки носят, фрукты, печенье, курагу. На хрена больному цветы?

— Для повышения настроения.

Охранник ничего не ответил, но во взгляде его ясно читалось, что он не согласен.

На ежедневной институтской пятиминутке, проходящей в конференц-зале клинико-хирургического корпуса, к токсикологам обратился заместитель директора Склифа по лечебной части. После докладов отдежурившей смены он поднялся и сказал:

— К избытку внимания нам не привыкать, но все равно не расслабляйтесь. И не болтайте лишнего, как в рамках врачебной тайны, так и вообще. Сегодня к двенадцати приедет Малыгин из министерства. Вы его знаете, он пройдется по всему корпусу…

— Не подведем, Максим Лаврентьевич, — хором ответили заведующие отделениями.

— Кто такой Малыгин? — спросил Данилов у незнакомой женщины, сидевшей справа от него.

— Директор какого-то департамента в Минздраве, — ответила та и с иронией добавила: – Очень большой начальник. К вам в приемную он не зайдет, не волнуйтесь. А журналисты под видом «самотека» будут лезть. А самые наглые могут и в белый халат нарядиться. Так что обращайте внимание на бейджики. Кто без бейджика – гоните в шею.

— Спасибо, учту. — Данилов подумал о том, что дежурство явно будет нескучным.

— А чем же отравилась наша чемпионка? — спросил кто-то из женщин.

— Кому надо – тот знает, — отрезал Максим Лаврентьевич, и больше подобных вопросов никто не задавал.

По дежурству сегодня больных не передавали, все диагностические койки стояли пустыми, поэтому Данилов расположился на диване в ординаторской с очередным утащенным у Елены детективом.

Детектив оказался весьма неплохим, и Данилов увлекся книгой, от которой его отвлекла медсестра. Сегодня с ним дежурила Маша, высокая, изящная брюнетка, которая лучше смотрелась бы на подиуме, чем в приемном отделении.

— Там «самотеком» какой-то симулянт пришел, — доложила Маша.

Данилов не без сожаления оторвался от чтения и пошел знакомиться с «симулянтом».

На кушетке полулежал мужчина лет тридцати, одетый в джинсы и трикотажную футболку-сеточку. У ног его валялся довольно объемный рюкзак из мешковины.

— Здравствуйте, доктор, — негромко сказал он при появлении Данилова и сел. — Я живу рядом, поэтому не стал вызывать «скорую», а пришел сам.

— Если силы есть, то почему бы не прийти? — Данилов уселся за стол. — Расскажите, что с вами случилось.

— Я маляр, работаю на стройке, — начал он. — Вообще-то по образованию я инженер по металлорежущим станкам, но по специальности ничего хорошего не найдешь, вот и приходится…

— Если можно – то по существу, — попросил Данилов. — Какие у вас жалобы?

— Жалобы на тошноту, слабость, металлический вкус во рту. Встал утром и понял, что работать сегодня не смогу. Остался дома, но смотрю – все хуже мне и хуже. Вот и пришел к вам. В центральном приемном отделении меня не приняли, сказали, что с отравлениями принимают в седьмом корпусе.

— Подозреваете отравление?

— Даже уверен. Последнюю неделю приходилось работать со свинцовыми белилами, причем без респиратора.

— Почему без респиратора?

— Руководство на всем экономит, плюет на технику безопасности. Гады буржуйские.

— Нельзя плевать на технику безопасности, — сказал Данилов. — А как вас зовут?

— Юра.

— А по отчеству?

— Смеетесь, доктор? Какие у нас, работяг, отчества? Это у вас отчества, а мы так, по-простому…

— Значит, Юрий, стало вам так плохо, что вы решили госпитализироваться…

— Да, доктор. Со здоровьем шутки плохи.

— Это верно. Снимите, пожалуйста, майку…

Данилов осмотрел пациента и попросил выполнить координационные пробы. Завершив осмотр, он вернулся за стол и спросил:

— Ну что, Юрий, или как вас там на самом деле? Будем дальше ломать комедию или уже достаточно?

— Я не понимаю, о чем вы, доктор. — Мужчина, уже успевший надеть свою сетчатую майку, полез в рюкзак, порылся в нем, вытащил паспорт и положил его на стол перед Даниловым. — Можете убедиться, что меня зовут Юрием.

— Пусть так, — согласился Данилов, не обращая внимания на паспорт. — Но тем не менее ваш рассказ – чистейшая ложь, а ваше состояние не требует госпитализации.

— Почему ложь?! — возмутился Юра. — Потому что вам неохота мной заниматься?!

— Ладно, давайте как Шерлок Холмс с доктором Ватсоном, — вздохнул Данилов. — Состояние ваше удовлетворительное, свинцовые белила давным-давно не употребляются из-за своей высокой токсичности, разве что художники ими рисуют, да и одеты вы не как маляр. Кроссовки «Пума», джинсы «Ливайс», да и маечка явно не с рынка… Хватит доводов?

— Хватит, — легко согласился симулянт.

Нагнулся за рюкзаком, выпрямился и предложил:

— А может, я просто заплачу за информацию?

— Вряд ли я знаю что-то такое, что может вас заинтересовать.

— Но про Демьянскую-то вы в курсе!

— Кто это? — виновато улыбнулся Данилов. — Наш новый министр?

— Извините. — Симулянт направился к двери.

— Всего хорошего.

Данилов проводил его до выхода и вернулся в ординаторскую.

Буквально сразу же «скорая» привезла наркомана. Классического – тощего, исколотого, грязного и очень вонючего. Наркомана сопровождала встревоженная мать.

— Давление было по нулям – подняли, по пути пришел в себя, начал качать права, — доложил врач скорой помощи. — Реанимация брать отказалась, отправили к вам…

Если больной в сознании, давление не падает и нет аритмий, то в реанимации ему и впрямь делать нечего.

— Со слов матери, три года сидит на «винте»…

«Винтом» называется самопальный раствор для внутривенного введения, содержащий наркотическое вещество метамфетамин, также называющееся первитином. Действует он долго, бывает, что и больше суток, давая, подобно всем другим психостимуляторам, огромный прилив сил, неутолимую жажду действия, которая обычно никаких реальных плодов не приносит. Варить «винт» сложно, и от мастерства варщика зависит количество ядовитых примесей в конечном продукте, который сам по себе тоже может считаться ядом. Наркомана можно было отвезти и в наркологию, но раз уж диспетчер отдела госпитализации дал место в Склифе, то привезли в Склиф. Токсикология и наркология – пограничные специальности.

Наркоман на вопросы нес ерунду, поэтому историю болезни Данилов заполнял со слов матери. Привычно (сколько их было в «скорой») выслушал рассказ о больших надеждах, которые когда-то подавал ее сын. Почему-то все наркоманы виделись родителям несостоявшимися гениями. Не то идеализация прошлого, не то идеализация несостоявшегося.

Мать сообщила, что сын колется третий год. Данилов ясно видел, что колоться ему осталось несколько месяцев, пять-шесть, максимум восемь (что называется, дошел до ручки), но матери этого сообщать конечно же не стал. Напротив, с преувеличенной бодростью заверил ее, что, мол, подлечим, промоем, а там если возьмется за ум, то и человеком станет.

Взяться за ум – дело хорошее, только после нескольких лет на «винте» от мозга как такового почти ничего не остается. Точнее – остается только та часть, которая отвечает за поиск того, чем ширнуться.

Данилов мог понять, когда в семьях алкашей никому не нужные дети становились наркоманами. Но почему садятся на иглу дети из благополучных семей, оставалось для него загадкой. Он читал про пресыщенность, толкающую на поиски новых ощущений и впечатлений, знал, что конфликты и непонимание в семье могут толкнуть ребенка на скользкий путь, но в глубине души задавал себе вопрос – зачем и почему? Ладно бы еще пива выпить, а то какую-то отраву себе в вену колоть…

Вот и сейчас не выдержал и полюбопытствовал, хотя к сбору анамнеза это не относилось:

— Как он начал употреблять?

— На работе. Устроился менеджером в гипермаркет, познакомился там с девушкой из отдела персонала, которая сама потихоньку кололась и моего дурака пристрастила. Потом с работы ушел, с подружкой расстался, а привычку уже не бросил. Так и пошло. Я долго не замечала, все думала – ну, нервный немного, характер дурной, в отца, а уж когда вещи из дома пропадать начали…

Прошло полчаса – и снова карета скорой помощи. Мужчина сорока пяти лет, администратор кафе. Отравление дихлофосом – аврально травили тараканов и переусердствовали. Больше всех усердствовал администратор, оттого-то прочие сотрудники попросту продышались на свежем воздухе, а бедолага-администратор попал в Склиф.

— Живот крутит, наизнанку всего выворачивает, в глазах темно… — жаловался пациент и с надеждой заглядывал Данилову в глаза: – Может, вы меня к вечеру выпишите?

— Недельку полежать в любом случае придется, — ответил Данилов.

— Целую неделю! А на кого я кафе брошу, вы подумали?! Господи, целую неделю!

Данилов ускорил оформление истории, чтобы сплавить высокоответственного работника общественного питания в отделение. Краем уха он слышал, как к корпусу подъехало сразу несколько машин, раздалась очередь хлопков дверями, и большая группа людей протопала по коридору. К тому времени, когда они прошествовали обратно, Данилов успел принять еще одного пациента, пенсионера, то ли сдуру, то ли спьяну перебравшего снотворного. Данилову во время работы на «скорой» попадались такие «добросовестные» передозировщики. Некоторые забывали, что уже приняли таблетку и могли повторить прием еще несколько раз. Другие, пребывая в состоянии возбуждения или стресса, принимали не одну таблетку, а сразу несколько, чтоб уж подействовало наверняка. Не в силах дождаться наступления эффекта, принимали еще парочку-троечку, а когда все таблетки наконец-то всасывались в желудке, люди отключались с вероятной перспективой больше никогда «не включиться».

Едва Данилов успел заморить червячка принесенными из дома бутербродами с сыром и листьями салата, как в ординаторскую пришел Марк Карлович. Пришел и рухнул на диван, раздувая щеки и пуча глаза.

— Фу-у-у! Наконец-то отстрелялись!

— Замучили гости? — догадался Данилов.

— Замучили – это еще мягко сказано. — Марк Карлович огладил рукой бороду. — Даже с меня семь потов сошло, хоть я тут вообще ни при чем. Завтра Демьянскую переводят в ЦКБ Управления делами Президента, и мы сможем отдохнуть до появления очередной звезды.

— Отравление оказалось неопасным? — предположил Данилов. — Или это было не отравление?

— Формально ей выставили нечто неврологическое, — скривился Марк Карлович. — Употребление препаратов она отрицает, в ресторане ела только салат из зелени и огурцов… А впрочем, какая разница, как говорил Есенин. И так всем ясно, что у девочки проблемы с порошком. Наши врачи не вчера родились и хлеб свой едят недаром. Я считаю, что для спортсменов кокаин – весьма удобный вид кайфа. Выводится из организма за восемь часов, а его метаболиты – за трое суток. Вытерпеть четыре дня перед допинг-контролем не так уж и трудно.

— Но и не так уж и легко.

— Ясное дело, — согласился заведующий. — Но – возможно, и возможно без посторонней медицинской помощи. Чего не сделаешь ради очередного приза. Я вот чего понять не могу, почему в большом теннисе такие агромадные призовые фонды? Это же все-таки не футбол, зрителей собирается куда меньше, интерес совсем другой. Откуда же тогда деньги?

Данилов молча пожал плечами.

— С этой суетой забыл, зачем пришел! — Марк Карлович хлопнул себя ладонью по голове. — Владимир Александрович, сходите, пожалуйста, в сочетанную травму, это шестой этаж большого корпуса, и посмотрите там одну из пациенток с подозрением на отравление грибами. Оставьте в истории болезни запись, что она по состоянию здоровья может продолжать лечение в отделении сочетанной и множественной травмы.

— А если не может?

— Если не может, конечно, будем переводить! — рассмеялся Марк Карлович. — Да там все нормально, я разговаривал с их заведующим. Ходячая соседка по палате вчера угостила бабку опятами домашней засолки. Лежачей больной для пущего метеоризму только этого не хватало! Бабка угостилась, а сегодня начала жаловаться на рези в животе и орать, что ее отравили. Подстрахуйте уж травматологов, оставьте им свою запись в истории болезни. Времена-то нынче пошли какие… Как говорит один из наших докторов: «Если за месяц мне ни разу не угрожали судом, то это значит, что я был в отпуске».

Глава четвертая. Нелирическое отступление, или «Это Склиф, детка!».

Приемное, точнее – приемные (ведь их несколько) отделения, являются, образно говоря, вратами Склифа. Врат много – центральное приемное отделение, приемное отделение токсикологии в седьмом корпусе, в соседнем шестом корпусе у кардиологов свое приемное отделение, свои приемные в ожоговом центре и у трансплантологов.

В приемных отделениях происходит много конфликтов, гораздо больше, чем в любых других отделениях. Это закономерно. В отделениях обстановка более-менее спокойная. Лежат люди, лечатся, считают дни до выписки. Если даже и возникнет какое-то негативное «броуновское движение», зародится конфликт, то его обычно сразу же «погасит» лечащий врач или заведующий отделением. Редко скандалу удается разгореться в полную силу. Врачи – народ тертый, жизнью битый, всем всегда и во всем виноватый, поэтому они до крайностей стараются своих пациентов не доводить. Себе дороже. Лучше уж так – уступить, сгладить, успокоить и выписать поскорее. Как говорится, с глаз долой – из сердца вон.

В приемных отделениях дело обстоит иначе. Виной тому несколько факторов.

Во-первых, обстановка там нервозная. Оно и понятно – скоропомощной стационар как-никак. У всех беда или крупная неприятность (с мелкими неприятностями люди в поликлинику обращаются, по больницам не ездят). Если у пациентов нет сил скандалить, это сделают их родственники или друзья. Как же не помочь близкому человеку? Непременно надо помочь – расшевелить врачей и сестер, чтобы быстрее бегали и лучше соображали.

Порой доходит до курьезов, весьма, надо сказать, трагических.

Привезла как-то раз бригада скорой помощи в центральное приемное отделение молодого человека с огнестрельным ранением бедра. В сопровождении друзей и родственников на двух автомобилях. Почти одновременно другая бригада с другой подстанции привезла другого молодого человека. С переломами в результате автомобильной аварии. Тоже в сопровождении внушительной компании близких людей. Так уж у нас принято – все переживают, волнуются, каждый лично хочет убедиться, что с его братом или другом все в порядке, что не забыли о нем, не оставили помирать где-то в углу.

В приемном отделении было столпотворение – практически разом, за каких-то полчаса, навезли много народу. Надвое не разорвешься, поэтому врачи и сестры в подобных случаях прежде всего занимаются более тяжелыми больными, а тех, кто «полегче», оставляют на потом. Тяжелый больной, кстати говоря, — это не тот, кто орет и матерится на весь корпус. Если есть силы на крик, значит, дела не так уж и плохи. По-настоящему тяжелые больные лежат тихо, разве что постанывают.

Пациент с переломами оказался более тяжелым, чем пациент с огнестрельным ранением. У того пуля очень удачно прошла через мягкие ткани, не затронув ни кости, ни крупных сосудов. Прошла навылет. Повезло, если можно так сказать.

Один из дежурных врачей мельком взглянул на пациента с «огнестрелом» и, сказав медсестре: «Оформляй пока», подошел к тому, что с переломами.

— Эй, доктор! Мы раньше приехали! — хамовато заявил один из сопровождающих Простреленной Ноги.

— Здесь не магазин! — коротко ответил доктор.

— Не мешай людям работать! — возмутился кто-то из свиты Переломанного.

— Ты … … … меня учить будешь? — удивился оппонент. — Да я твою маму ………! Вместе с бабушкой!

— Это я твою маму………, козел драный!..……!

И разгорелась тут битва великая. Стенка на стенку, то есть ствол на ствол… О пострадавших, из-за которых и разгорелся этот сыр-бор, все участники «боевых действий» позабыли. Хорошо хоть выплеснулись во двор, а не стали стрелять прямо в вестибюле.

Надо сказать, что центральное приемное отделение Склифа довольно велико и идеально подходит для игр в «стрелялки». Это большой зал, с одной стороны которого тянется множество дверей, ведущих в смотровые. Смотровые имеют по две двери – в одну пациенты входят, а в другую выходят. Кто куда, соответственно диагнозу и состоянию. Выйти в ту же дверь, в которую вошел, человек может только в том случае, если ему отказано в госпитализации. Но отказы в госпитализации в Склифе редкость, разве что забежит иногда «самотеком» какой-нибудь истерик с небольшим порезом на пальце и потребует оказания квалифицированной медицинской помощи. Палец помажут йодом или польют перекисью, дадут совет и отправят домой. Смотровые делятся по профилям, чтобы к хирургу не попадали пациенты с травмами, а к травматологу – пациентки с острой гинекологической патологией.

Очень удобно, когда врачи разных профилей сидят рядом друг с другом. Понадобилась, например, пациентке, поступившей к хирургу, консультация гинеколога – нет проблем, здесь он, гинеколог, под рукой, в соседней смотровой, женщину с инородным телом во влагалище принимает…

Итог выяснения отношений оказался печальным. Был один «огнестрел», а стало – пять, причем двух раненых хирургам немедленно на операционный стол пришлось укладывать. Немедленно – это немедленно. Бегом! Стоит чуть замешкаться – и все, можно спокойно, не торопясь, везти в морг. Это недалеко. Тоже в отдельном небольшом корпусе. Все как полагается.

Да и переломов прибавилось. Был один, а стало три. Одному из бойцов ударом ноги ключицу сломали (это в Америке Чак Норрис один, а у нас много мастеров высоко и убийственно махать ногами), другому – руку. Схватили, повернули да локтем об колено – хрясь! Была рука – стала проблема.

Те, кто остались целы, в приемное больше заходить не стали – разбежались кто куда, не дожидаясь приезда милиции. Такие вот дела – небольшой конфликт перерос в крупную разборку, и в результате проблем врачам только прибавилось.

«Это Склиф, детка!» – написал кто-то в мужском туалете отделения неотложной хирургии. Три слова, одна запятая и восклицательный знак, а какой глубокий смысл! Это Склиф, детка, а не какая-нибудь там сонная лечебница. Здесь все настоящее, здесь все иначе. Все по-другому, на свой, особый, манер.

Девушка сопровождала свою подругу, которая получила перелом лодыжки и сотрясение головного мозга, упав на эскалаторе станции метро «Проспект Мира». Ей очень хотелось подняться с подругой в отделение, помочь устроиться в палате, но, увы, ее туда не пустили. Девушка возмутилась и стала качать права. Одна из медсестер вызвала охрану. Скандалистка выхватила из нагрудного кармана сестринского халата авторучку, с размаху всадила ее в глаз охраннику и убежала. Охранника спасти удалось, а вот глаз – нет.

Бывало так, что охранники страдали совсем не по делу, можно сказать – без вины. Другая девушка сопровождала брата-наркомана с передозировкой. Хотела посидеть у его изголовья, ее конечно же не пустили, тем более что брата положили в реанимацию. Девушка попыталась блокировать своим худеньким телом проход в реанимацию, но была выдворена охранником. Выдворена, надо признать, не очень ласково. Вытолкал охранник ее взашей и счел конфликт исчерпанным.

Напрасно он так считал, совершенно позабыв о том, что у каждой слабой девушки есть свой рыцарь. Надежда, опора и защита в одном флаконе из накачанных мышц. Впрочем, для него конфликт и впрямь был исчерпан, ведь в продолжении участвовал совсем другой охранник. Девушка вернулась домой и пожаловалась бойфренду на охранника. Бойфренд был горяч, порывист и к тому же души не чаял в своей подруге. Едва дослушав сбивчивый рассказ до конца, он выбежал из дома, сел в машину и на всех парах погнал из Коптева к Склифу.

Куда он направился? Разумеется, в центральное отделение. На входе маячил охранник – усатый мужик в черной форме. В охране вообще много мужчин послепризывного возраста, и значительная часть из них носит усы. Поэтому идентифицировать конкретного охранника можно лишь приблизительно.

«Мститель» подскочил к охраннику и, ни слова не говоря, нанес ему сокрушительный удар в подбородок. Не просто отправил в нокаут, но сломал в двух местах нижнюю челюсть и лишил нескольких зубов человека, который его девушку в глаза не видел.

Ирония судьбы, скажете вы? Хороша ирония. Одному – лечиться три месяца, другому сидеть три года, а девушке каково? И брату – в Склиф передачи таскай, и бойфренду – в Матросскую Тишину. Жуть.

С больничными передачами свои проблемы. Их, в отличие от тюремных, строго не проверяют. Ну, бывает, опознает персонал по силуэту бутылку с водкой и изымет ее (для того, разумеется, изымет, чтобы вернуть передавшему, не надо строить другие предположения!), но в целом что хочешь, то и передавай. Водку, кстати говоря, очень удобно передавать в пластиковых бутылках из-под минеральной воды. Хранится она там превосходно и подозрений никаких не вызывает – ставь ее на тумбочку, чтоб под рукой, значит, была, и прикладывайся, как только душа попросит.

Да бог с ней, с водкой! Ну, выпил пациент немного, крепче спать будет. Если в буйство не впадает, то никого, кроме желающих набиться в собутыльники, это особо не интересует. Персонал куда больше озабочен проблемой скоропортящихся продуктов, точнее – проблемой хранения скоропортящихся продуктов вне холодильника. Вот это проблема так проблема. Проблема проблем!

В каждую палату холодильник не поставишь. Склиф – это все же государственное медицинское учреждение, а не частная клиника. Нет средств на то, чтобы в каждой палате стоял холодильник. В кабинете заведующего стоит один, в ординаторской, в кабинете старшей сестры, в процедурном кабинете (многие лекарства ведь в прохладе хранятся) и в коридоре один-два для нужд пациентов, вот и все. В наших больницах, так, к сведению, пациенты обеспечиваются четырехразовым бесплатным питанием! Завтрак, обед, полдник, ужин! С учетом диагноза – кому первый стол, кому – пятый, кому – десятый, а кому вообще нулевая диета. Зачем при такой роскошной жизни еще со стороны продукты получать? Тем более скоропортящиеся.

До «общих» холодильников, традиционно стоящих в коридоре возле сестринского поста, идти далеко, к тому же нет-нет, а еда из них пропадает. Кто-то возьмет чужое по рассеянности, а кто-то и по злому умыслу. Когда-то, в начале «лихих» 90-х годов прошлого века, в одном из отделений Склифа (в каком именно, автор утаит, чтобы не быть несправедливым к другим отделениям, где могла произойти точно такая история) работал врач, который во время дежурств без стеснения, на глазах у персонала и пациентов, залезал в «общие» холодильники и брал понемногу из каждого пакета себе на пропитание. Да еще и цитировал вслух Максима Горького, приговаривая: «Если от многого взять немножко, это не кража, а просто дележка». Пациенты не жаловались, понимая, что если воспрепятствовать доктору брать натурой, он начнет брать деньгами.

Своя тумбочка – она и ближе, и как-то надежнее. Да и удобно – можно питаться, не вставая с кровати. «Что с творогом (йогуртом, колбасой, глазированным сырком, семгой, куриной ножкой, салом, котлетой, сосиской еt сеtеrа) может за день случиться?» – убеждают себя пациенты и оставляют пищу в тумбочках на несколько дней. Когда появляется аппетит, вспоминают, достают и едят.

Последствия употребления несвежих продуктов могут быть поистине фатальными, особенно для персонала. Понос у больного – это серьезно. Понос у нескольких больных – это ЧП (а как можно есть самому и не угостить соседа по палате, особенно когда видишь, что продукт до завтра не доживет)! Вспышка кишечной инфекции! Положено сразу сообщать в санэпидслужбу, оттуда налетают с проверкой, трясут весь стационар – от кухни (фиг докажешь, что пациенты отравились «своей» едой, потому что для санэпидслужбы в подобных случаях всегда виновата кухня) до патологоанатомического отделения. Да-да, и к патологоанатомическому отделению можно прицепиться. По правилам, существующим еще со времен Советского Союза, патологоанатомический корпус должен быть максимально изолирован от палатных корпусов. В идеале он еще и не должен быть виден из окон лечебных и родовспомогательных помещений, а также жилых и общественных зданий, расположенных близ больничной территории. Расстояние от патологоанатомического корпуса до палатных корпусов и пищеблока должно быть не менее тридцати метров. Ах, у вас всего двадцать пять метров? Вот где корень зла! Двадцать пять метров для бактерий, размножающихся на трупах, — не расстояние! Тридцать метров им не по зубам, а двадцать пять – вполне?

Вы скажете – бред? Отнюдь нет! Нарушили? Нарушили!

Санитарно-эпидемиологические проверки почти всегда оборачиваются неприятностями для администрации стационара, которая, как ей и положено, отрывается на подчиненных. Поэтому во время обходов в тумбочки лучше заглядывать – жизнь будет спокойней.

С начала 90-х годов многое изменилось, в том числе и в людском сознании. Пациенты, в большинстве своем, стали юридически грамотными, они не только знают свои права, но и умеют их защищать. Заставит доктор выкинуть из тумбочки протухшую сардельку – не только жалобы во все инстанции посыплются, но и перспектива судебного разбирательства на горизонте замаячит. Из-за одной сардельки пока не судятся, но если испорченных продуктов целая тумбочка (а такое нередко встречается), то поневоле призадумаешься, отставишь в сторону принуждение и начнешь действовать исключительно методом убеждения.

Склиф можно назвать форпостом экстренной медицинской помощи в России (с учетом того, что в Санкт-Петербурге существует свой НИИ Скорой помощи имени Джанелидзе, в просторечии – «Джаник»), Форпост форпостом, но работают там обычные люди (большей частью квалифицированные), а не боги, поэтому требовать и ждать от них невозможного не стоит.

Не стоит, но пациенты ждут. И если не дожидаются – начинают жаловаться. Интересный факт – благодаря тому, что в обиходе из словосочетания «институт имени Склифосовского» начисто выпало слово «имени», ряд пациентов вкупе с их родственниками уверены, что институт называется так по имени своего бессменного руководителя. Бессменность руководителей в отечественной науке, в том числе и медицинской, — дело обычное. На высоких постах сидят чуть ли не веками. Уходят разве что ногами вперед. Поэтому нет ничего удивительного в том, что некто Склифосовский еще с середины прошлого века руководит институтом в центре Москвы.

«Короче, Склифосовский!» Благодаря этой крылатой фразе об институте знают даже те, кто никогда в Москве не бывал. Ну, а раз есть руководитель, то кому же, как не ему, высоко сидящему и далеко глядящему, можно пожаловаться на нерадивость и прочие грехи его подчиненных? Вот и спрашивают люди:

— А где кабинет Склифосовского?

Иногда персонал объясняет им, что господин Склифосовский уже более ста лет как почил смертью праведных. Иногда персонал просто улыбается. Молча. Самые наглые отвечают:

— В девятом корпусе кабинет Склифосовского!

Чтобы понять смысл этой нехорошей шутки, надо, во-первых, знать то, что в девятом корпусе Склифа находится патологоанатомическое отделение, а во-вторых, то, что на внутреннем институтском сленге «уйти к Склифосовскому», «отправиться к Склифосовскому», «встретиться со Склифософским» и тому подобные выражения означают не что иное, как умереть. Логично, не правда ли?

Некоторые доверчивые люди идут, куда послали, в девятый корпус. Долго смотрят на табличку «Патологоанатомическое отделение», пока, наконец, не начинают понимать, что их разыграли.

Еще Конфуций сказал, что без хорошей шутки не может быть веселья.

К слову. Николай Васильевич Склифосовский ни дня не работал в институте имени себя. Умер он в 1904 году, а институт был создан только в 1923-м, девятнадцатью годами позже. Пять лет существовал институт без имени, пока в 1929 году его не назвали в честь профессора Склифосовского.

Склиф – это не простой стационар, а научно-исследовательский институт. Десятки кафедр, сотни ординаторов, ну а студентов и «курсантов» тысячи. Коллеги из других стационаров считают врачей Склифа баловнями судьбы, потому что у них много бесплатных помощников, желающих за время учебы чему-то научиться. С одной стороны, это хорошо, с другой – не очень. Полезен толковый помощник, а от бестолкового – один вред. Вот и выходит, что народу вокруг снует великое множество, а поручить часть своей работы можно лишь единицам.

Ветераны Склифа, должно быть, помнят, как еще при социализме один из штатных хирургов, страдавший излишней тягой к спиртному, во время дежурства поручил выполнение сложной операции двум ординаторам второго года обучения. Да еще как поручил! Не остался присматривать за ходом операции, а ушел расслабляться в ординаторскую, полностью доверив жизнь и здоровье пациента ординаторам.

К счастью, ординаторы были толковыми ребятами, второй год ассистировали на операциях, короче говоря – разбирались в предмете. Операцию они сделали правильно – все по учебнику, ни малейшего отступления. Только вот лигатуры (от латинского «ligаtиm» – «связывать», нить, завязанная вокруг кровеносного сосуда или иного трубчатого органа) на кровеносные сосуды наложили слабовато. В реанимационном отделении, куда положено переводить после операции, пациент внезапно «уронил» давление, а из дренажа, оставленного в ране, начала вытекать кровь. Пока перевезли в операционную, пока дежурная бригада помылась – пациент скончался.

Ординаторам, кстати говоря, ничего за это не было. Кто такой ординатор? Ученик с врачебным дипломом. С него взятки гладки, хотя, конечно, не стоит браться за операцию, не натренировавшись должным образом в завязывании узлов и прочих манипуляциях. Все шишки достались хирургу, столь легкомысленно и необдуманно передавшему свои полномочия ординаторам. Из Склифа его с треском уволили, но не посадили – помогло заступничество родственника, работавшего в городском комитете КПСС. Говорили, что, не желая больше оперировать, ушел он в обычную поликлинику на окраине Москвы и проработал там до ухода на пенсию. По другим сведениям, он ушел «дежурантом» в приемное отделение одной из московских больниц.

Случаи попроще, связанные со студенческо-ординаторской помощью, могут припомнить в каждом отделении. Попросит, к примеру, медсестра в кардиологии ординатора или дежурящего студента последних курсов поставить кому-нибудь из больных капельницу с нитроглицерином, так не только пропорцию сообщит, но и предупредит:

— Не струйно, а капельно! И очень медленно! Пять-семь капель в минуту! Ясно?

— Ясно!

— Ну то-то же! Пять-семь капель, смотри у меня!

И еще пальцем в воздухе может потрясти для того, чтобы помощник лучше запомнил.

А то кто их знает, этих помощников? Может быть, он о завтрашнем зачете думает или мечтает о том, как его назначат директором Склифа? «Подключит» капельницу. Да пустит ее «на всех парах». От быстрого поступления нитроглицерина резко падает давление. Резкое снижение давления до нуля – пригласительный билет… на встречу со Склифосовским. Лежит пациент под капельницей, вроде бы засыпает, потом дышать перестает…

Как в любом уважающем себя заведении с историей (совсем скоро как-никак сто лет исполнится), в Склифе существуют призраки. Тусуются они не в темных сырых подвалах (подвалы в Склифе сухие, и с освещением там в порядке), а возле входа в центральное приемное отделение. Призраки носят белые халаты, но этим их отношение к медицине и ограничивается. Как и положено белым халатам, призраки творят добро – провожают до нужного корпуса, ловят машину, если вам с костылем в лом прыгать на обочине, помогают с погрузкой-выгрузкой организмов. За услуги они берут недорого – сотню-другую. Зачем призракам деньги, никто не знает, а они не рассказывают.

Глава пятая. Этот безумный мир так тесен!

— Будете ругаться, доктор?

Тонкая девичья фигурка, лицо совсем юное, а в больших серых глазах – неподдельный интерес ко всему происходящему, один из главных признаков ординатора. Данилов, находящийся на ночном дежурстве, подумал, что перед ним ординатор, больно молодо она выглядела. У врачей, которые уже все видели, все знают и ничему не удивляются, глаза другие, во время дежурства ничего, кроме усталости, в них не найти.

Данилов присмотрелся внимательнее (такое уж у нее было лицо, равнодушно взглядом не скользнешь, задержишься) и, разглядев морщинки вокруг глаз, понял, что эта дежурный врач – его ровесница.

— Почему это я должен ругаться? — удивился он, усаживаясь за свободный стол и раскрывая на чистом листе историю болезни.

— Ну, из-за того, что я вас дергаю по пустякам… Хотите кофе?

— Хочу. Кофе, пожалуйста, положите от души, а сахара не надо.

— Хорошо. — Она включила чайник, стоявший на подоконнике. — Эта Афанасьева – такая дрянь! Вторые сутки лежит, а уже всех достала. С утра молчала, а когда все ушли, начала орать, что умирает от резей в животе. Живот был мягкий, но она умирала так громко, что я распорядилась взять кровь и вызвала хирурга. Хирургу она заявила, что невестка травила ее мышьяком. Хирург высказал мне все, что обо мне думал, и рекомендовал вызвать вас, что я и сделала.

На лице доктора появилось рассеянно-виноватое выражение.

— Правильно сделали, — одобрил Данилов. — Иначе она не дала бы спать всему отделению. Кстати, имейте в виду, что, по ее мнению, все вы здесь, в первой травме, взяточники. Вы откладываете операции до тех пор, пока вам не дадут денег.

— Бог ты мой! — всплеснула руками доктор. — Это она вам сказала?

— Да. Жаловалась, что лежит двое суток, а операцию все не делают. А других, говорит, которые заплатят, прямо со «скорой» на стол везут.

— Да мы разрыв синдесмоза уже прооперировали бы! Но там давление то и дело зашкаливает за двести!

— У таких беспокойных людей давление всегда зашкаливает, — усмехнулся Данилов. — Никакого отравления мышьяком у нее нет, бред все это…

— Психиатра вызывать?

— Не надо. Сказав «бред», я имел в виду досужие вымыслы. Глушите ее, чтобы спала побольше, и готовьте к операции. Быстрее прооперируете…

— …быстрее избавимся.

Пока Данилов писал, перед ним появилась чашка кофе и вазочка с печеньем. Как только он закончил, доктор ткнула пальцем в стоявшую на ее столе магнитолу. Музыка из-за ночного времени была тихой, едва слышной, но Данилов сразу же опознал ее.

— О! Макс Брух, «Шотландская фантазия», — сказал он. — Люблю.

— Кого? Бруха или Ванессу Мэй?

— Музыку, — ответил Данилов. — У Бруха неплохие скрипичные концерты. К «Шотландской фантазии» я никогда не подступался, но первый концерт Бруха играю. Чаще всего – адажио.

— Доктор, так вы еще и скрипач?! Фантастика!

— Что тут удивительного? — Данилов сделал глоток кофе. — Разве мало врачей в детстве учились в музыкальной школе?

— Удивительно совпадение. Я, представьте себе, тоже скрипачка. Домашняя, разумеется. Кстати, меня зовут Ольга Николаевна.

— Владимир Александрович, — представился Данилов.

Врачи всегда представляются по имени-отчеству. Привычка.

— А вы какую музыкалку заканчивали?

— Тридцать четвертую, теперь она имени Нейгауза.

— Знаю такую, — кивнула Ольга Николаевна. — Даже была у вас лет десять назад на фестивале молодых пианистов, болела за подругу. По жизни мы вечно спорили на тему – что лучше, скрипка или фортепиано, но на концертах всегда поддерживали друг друга.

— Кстати, сам Брух был неплохим пианистом, но предпочтение отдавал скрипке, — блеснул эрудицией Данилов. — Считал ее более мелодичной. А вы где учились?

— В первой.

— О! Так вы принадлежите к музыкальной элите! — улыбнулся Данилов.

Музыкальная школа номер один, носящая имя композитора Прокофьева, традиционно считалась лучшей в столице. Впрочем, не исключено, что и во всей стране.

— Я вас умоляю! — рассмеялась Ольга. — Не издевайтесь, пожалуйста. Что может делать музыкальная элита в первой травме Склифа?

— То же, что и во второй, — лечить.

Зазвонил телефон – вестник беды, и посиделки двух скрипачей за чашечкой кофе закончились. Ольга Николаевна побежала мыться для операции, а Данилов вернулся к себе в седьмой корпус. Как раз вовремя, чтобы принять очередного «крокодильщика».

Дезоморфин, в народе называемый «крокодилом», в десять раз сильнее морфина и в пять раз токсичнее. Высокая популярность «крокодила» обусловлена доступностью исходного сырья и простотой приготовления раствора в домашних условиях. Зависимость возникает если не с первой инъекции, то уж с третьей наверняка. Средний срок жизни наркомана, употребляющего «крокодил», один год.

— Взяли с улицы, около ночного клуба…

Врач скорой помощи был молод, но держался солидно. Данилов его понимал – сам был таким когда-то.

Схема действий стандартна – зачем вызывать «скорую» в клуб, мешая веселью? Проще вынести обдолбавшегося торчка на улицу и вызвать «скорую» от имени случайного прохожего. Так спокойнее – я не я и лошадь не моя.

Иногда выносили, а вызывать «скорую» забывали или ленились. Тогда поутру «скорая» выезжала на труп.

Данилов пробежался глазами по перечню проведенных лечебных мероприятий, указанных в сопроводительном листе, и, чтобы подбодрить молодого коллегу, сказал:

— Терапию вы провели на уровне. Спасибо.

Коллега зарделся совсем по-девичьи. Данилов расписался в приеме и начал осмотр.

Расспрашивать не стал – какой смысл задавать вопросы наркоману, застрявшему где-то на перепутье между мирами? И так все ясно. Руки-ноги в отвратительных, даже на врачебный взгляд, кровоточащих или покрытых струпьями язвах различной давности, где нет язв – там кровоподтеки, синие, багровые, желтые, лиловые. На тощих ляжках – желваки от инъекций. Так и должно быть, ведь вены парень себе уже «сжег» («крокодил» справляется с этой задачей быстро, за два-три месяца), а теперь вынужден колоть наркотик внутримышечно. Колется, ясное дело, не меньше четырех-пяти раз в сутки.

После осмотра Данилов ненадолго призадумался.

— Хотите отправить его в реанимацию? — прищурилась медсестра Таня. — Не возьмут.

— Нет, просто прикинул прогноз, — ответил Данилов. — Это же жуткое дело, когда в таком возрасте счет идет на недели.

— А по мне – скорее бы они все передохли, наркоши проклятые! — нисколько не стесняясь присутствия пациента, заявила Таня.

Пациент, ощерив в улыбке гнилые зубы, витал в неведомых обычным людям сферах.

— В парке возле дома гулять противно – кругом одни шприцы и упаковки из-под лекарств!

— Мне понятен ваш гнев, Таня. Можно сказать, что я его полностью разделяю. Но вот насчет «лечить – не лечить» согласиться с вами все же не могу.

— Почему? Только не надо про клятву, Владимир Александрович!

— Если врач говорит: «Этого лечить буду, а того нет», он перестает быть врачом. Тоже своего рода наркомания – стоит только начать, а дальше пойдет по нарастающей. — Чтобы не терять время попусту и поскорее отправить отчаянно вонявшего пациента в отделение, Данилов одновременно говорил и заполнял историю болезни. — Сегодня мы не лечим наркоманов, потому что их лечить бесполезно, завтра перестанем лечить дедушек и бабушек, потому что им все равно скоро помирать, послезавтра откажемся лечить всех, кто нам не симпатичен… Улавливаете мою мысль? Нельзя брать на себя полномочия решать, кому жить, кому умирать без лечения…

— Так этот и так помрет, и эдак! — Таня кивнула на безучастного ко всему «крокодильщика». — Двадцать три года парню, мама дорогая!

— Стоит только начать! — многозначительно повторил Данилов. — Пусть высшие силы сами вершат свой промысел, а мы будем делать то, что должны делать.

— Но согласитесь, что от работы надо получать какое-то моральное удовлетворение! — не уступала Таня. — А какое тут может быть удовлетворение?

— Рост профессионализма. — У Данилова пропала охота продолжать разговор.

Таня поняла это и постучала в стену, вызывая санитарку, чтобы отвезти «крокодильщика» в отделение.

— Мне еще минут на пять, — предупредил Данилов, повышая темп письма.

— Отвезем, пока он тут не обосрался, — сказала Таня, — а историю потом отнесу. Пишите спокойно.

Вообще-то больного полагается поднимать в отделение с заполненной историей болезни, но из любого правила существуют исключения.

— Я сам принесу, — ответил Данилов. — Чего вам два раза бегать? Кстати, Таня, такой вопрос – у нас в «отраве» кто-нибудь из врачей музыкой увлекается? В смысле игры на инструментах.

— Увлекается, Ямпольский из реанимации на гитаре играет и песни пишет. Слышали про группу «Склеп генерала»? Он там бас-гитаристом.

— Не слышал.

— Как же так? — искренне удивилась Таня. — Они много играют – в клубах, на фестивалях. Я – женщина темная, от музыки далекая, и то два раза их живьем слушала. А вы что, тоже увлекаетесь?

— Немножко.

— Только голову на подушку положишь, как на тебе! — Появление санитарки Людмилы Григорьевны всегда сопровождалось ворчанием. — Что, этого везти, что ли?

— Нет – меня! — съязвила Таня.

— Тебя везти незачем – пешком дойдешь. — Санитарка подкатила каталку поближе к «крокодильщику».

Пока они с Таней укладывали пациента на каталку, Данилов дописал историю.

— Вот, пожалуйста.

— Быстро вы управились, — похвалила Таня, обворожительно улыбнувшись Данилову. — Можете отдыхать!

— Спасибо за разрешение, — ответил Данилов.

С Таней Данилову надо было держать ухо востро. Она не скрывала того, что он ей нравится. Прямо об этом не говорила, но на каждом дежурстве по нескольку раз давала понять. Взглядом, улыбкой, вроде бы как случайными прикосновениями, намеками. Данилов понимал, что стоило ему поддержать Танину игру или сделать хотя бы один ответный намек – и пойдет-поедет… Поэтому он держался с Таней ровно, не переходя той грани, которая отделяет рабочие отношения от личных. Таня терпеливо ждала своего шанса. Данилова это не напрягало, скорее – забавляло.

Язык у Тани оказался не «глазливый» – до шести утра Данилов безмятежно проспал в ординаторской на очень удобном (большая, надо сказать, редкость в медицинских учреждениях!) диване. Разбудил его шум машин, перемежающийся воем сирен. Действительность совпала со сном, в котором Данилов видел себя работающим в скорой помощи. Подобные, как он их называл, «ретросны» снились довольно часто. Как же иначе – столько лет на «скорой» бесследно уйти не могут. Сегодняшний сон был хорошим, спокойным: даниловская бригада отвезла пациента в Кардиоцентр и возвращалась к себе на подстанцию, ведя по пути разные разговоры, но о чем они разговаривали, после пробуждения сразу же забыл.

Умывшись, причесавшись и надев поверх хирургической пижамы халат, Данилов вышел в коридор, где сразу же наткнулся на Таню.

— Взрыв в клубе «Двоеточие» на Берсеневской набережной, — сообщила Таня, не дожидаясь вопросов. — Уже полчаса как везут и везут… Вся хирургия на ушах стоит!

Данилов хорошо представлял себе, что такое массовое поступление пострадавших. Занимаются все свободные операционные, привлекаются все, кто может оперировать, редко-редко, но бывает так, что и гинекологи с урологами на время меняют квалификацию, ассистируя коллегам из других отделений. Ничего необычного – хирург есть хирург, какими бы органами он ни занимался. По идее, любой врач должен уметь и аппендикс вырезать, и роды принять, и кесарево сечение произвести… Это в Москве обычно каждый занимается своим делом, а закинет судьба работать куда-нибудь в глушь, где до ближайшей районной больницы трястись по колдобинам часов восемь, а то и двенадцать, придется все экстренное делать на месте самому.

— От нас что-то требуется? — на всякий случай спросил Данилов.

— Нет, не требуется, — ответила Таня, подходя вплотную к Данилову и обдавая его запахом своих пряных духов, сквозь которые пробивался аромат мятной зубной пасты. — У нас свои дела.

«Свои дела» прозвучало довольно игриво.

— Тогда я пошел пить кофе, — сообщил Данилов и вернулся в ординаторскую.

Другую медсестру он непременно пригласил бы составить ему компанию, но Таня точно расценила бы это как намек на развитие отношений.

В ожидании кипятка Данилов думал о том, что сейчас творится в хирургическом корпусе и каково приходится врачам, в том числе и доктору Ольге Николаевне. Аврал в медицине – ужасное дело. Спешка – она ведь до добра редко когда доводит.

«Им бы еще два часа продержаться, а там… — подумал Данилов. — А что там? Пришедшие на работу отправятся прямиком в операционные, а те, кто сдал дежурство, останутся «прикрывать» отделения».

«Прикрывать» – не в смысле «закрывать», а в смысле – заниматься пациентами, решать текущие вопросы и тому подобное. Потом ненадолго домой – прийти, упасть, и снова на работу. Пострадавших будут везти несколько часов, а перегрузка растянется на дни. Одно дело – довезти живым до стационара и совсем другое – выписать из стационара живым. Впрочем, любителям спокойствия, как и всем, любящим строить свою жизнь по заранее спланированному графику, в медицине делать нечего. Разве что в медицинские статистики податься.

Под кофе Данилов включил телевизор и узнал из выпуска новостей, что в клубе с прикольным названием «Двоеточие» взорвалась граната, пронесенная внутрь одним из гостей. Граната взорвалась в гуще танцующего народа. Владельца и тех, кто был рядом с ним, спасти не удалось. Тех, кого задело осколками на расстоянии, развезли по больницам.

«Интересно, на сколько осколков разрывается граната? — подумал Данилов. — Наверное, не меньше чем на сотню, а то и на две. К тому же осколок может прошить человека насквозь и попасть в соседа. И какой вообще смысл ходить в ночной клуб с гранатой в кармане? Ею же там не воспользуешься для самообороны. Может, покушение планировали?..».

Провидение решило, что доктору Данилову довольно сачковать, и послало ему «самотек» – тридцатилетнего мужчину, уже две недели пребывавшего в запое.

Страдальца, краснолицего, небритого, потного, привезла в Склиф жена, бойкая брюнетка с бегающими глазами. Несмотря на ранний час и скорбный повод, женщина была при полном макияже, на взгляд Данилова – чрезмерном.

Обработка началась по классической схеме.

— Доктор, можно побеседовать с вами наедине?

И быстрый взгляд-выстрел в сторону Тани: «Выйди, непонятливая, дай с доктором пообщаться».

— Я наедине на работе не разговариваю, — отрезал Данилов. — Говорите здесь.

Еще один выстрел в Таню, игра бровями, и рука скользит в сумочку.

— Это вам, сами поделите.

По толщине конверта судить о сумме нельзя (кто его знает – сотенные там или пятитысячные), но примерный размер суммы угадать можно по выражению лица дающего. Дающие нервозны. Они переживают, беспокоятся – а ну как заглянет доктор в конверт и рявкнет: «Вы что, издеваетесь надо мной?» Конверт кладут на стол осторожно и не сразу отрывают от него руку. Могут машинально погладить, прощаясь с деньгами, могут подтолкнуть в сторону доктора – бери, не раздумывай, все равно больше не дам.

Те, кто знает, что дает много, обращается с конвертом небрежно, словно демонстрируя миру свое пренебрежение к деньгам. Нам главное – своего добиться, а деньги это так, средство. Дающие много не кладут конверт, а будто бы небрежно роняют на стол и сразу же отводят глаза в сторону, показывая, что дальнейшая судьба денег их не заботит – это уже ваши деньги, доктор.

Дающие столько, сколько обычно полагается, кладут конверт спокойно и так же спокойно смотрят прямо в глаза. Мы что от нас требуется сделали, теперь ваш ход, доктор!

«Тысяч пять там точно есть», — подумал Данилов, не притрагиваясь к конверту.

— Уберите, пожалуйста! — потребовал он.

— Да вы не волнуйтесь, я не из милиции. — Брюнетка натянуто улыбнулась. — Я жена этого алкоголика. Хотите, паспорт покажу?

— Не надо, — покачал головой Данилов. — Но пока вы не уберете конверт, я с вами разговаривать не стану.

Недовольно поджав губы, женщина вернула конверт в сумочку.

— Валь, поехали отсюда, — подал голос муж. — Здесь нам не рады…

— Сиди и молчи! — оборвала его жена.

— Ваш муж прав, — ответил Данилов. — Мы действительно вам не рады. Здесь не выводят из запоев. Обращайтесь в наркологию.

— А у меня другая информация! — возразила брюнетка. — И потом – кто сказал насчет выведения из запоя? У моего мужа отравление алкоголем, и вы обязаны оказать ему помощь! Не хотите за деньги – лечите даром!

На столе, там, где только что лежал конверт, появились паспорт и зеленая пластиковая карточка полиса обязательного медицинского страхования.

Можно было бы просто послать их к черту и потом месяц отписываться на жалобы. Данилов решил поступить иначе.

— Здесь лечат острые отравления ядами, — начал он. — Если бы ваш муж, не дай бог, отравился бы большой дозой этилового спирта и имелась бы соответствующая клиническая картина, я госпитализировал бы его. Но мы имеем состояние, характеризующееся длительным, многодневным употреблением алкоголя, которое хоть и сопровождается определенной интоксикацией, но госпитализации в отделение острых отравлений не подлежит. В Москве есть специализированные наркологические больницы, туда и обращайтесь.

— Вы даже его не осмотрите? — набычилась брюнетка.

— Могу осмотреть, — ответил Данилов. — Но вы ведь начали с денег, поэтому я сразу же обрисовал вам ситуацию. Давайте я выслушаю жалобы вашего мужа, послушаю его, измерю давление, а вы тем временем подумайте над тем, что я вам сказал…

— А потом еще жалуетесь, что денег вам не хватает! — Переполнившись эмоциями, брюнетка сорвалась на крик. — А сами!

— Я вам жаловался? — удивился Данилов.

— Вы, доктора, всем жалуетесь! И по телевизору, и в Интернете! А сами немного напрячься не соизволите, чтобы заработать!

— Валь, ну перед кем ты стараешься? — снова встрял муж. — Это же бездушные люди, давно забывшие все свои клятвы! Поехали отсюда, нехорошо мне, душно!

Таня проводила «сладкую парочку» до выхода, чтобы те ненароком не сунулись со своими проблемами в реанимацию. Данилов тем временем открыл окно, чтобы проветрить помещение от «выхлопа», оставленного несостоявшимся пациентом.

— В наркологию многие не обращаются только потому, что боятся постановки на учет, — вернувшись, сказала Таня. — Неохота людям биографию себе портить и прав лишаться. А мужика этого я помню, бывал он у нас.

— Официально или неофициально?

— Конечно же неофициально, — улыбнулась Таня. — Это вы, Владимир Александрович, такой правильный, а некоторые врачи только и ищут как бы подзаработать.

— Слышал. Мне Марк Карлович рассказывал.

— Марк Карлович и половины того не знает, что здесь творится, — многозначительно сказала Таня. — Он знает только то, что ему рассказывают. А рассказывают ему далеко не все…

— Давайте сверим «движение» за сутки, — сменил тему Данилов. — Скоро уже на «пятиминутку» идти.

— Да-да, конечно…

Если Таня в глубине души и была уязвлена даниловской холодностью, то виду не подала.

До конца дежурства больше никого не привозили. Дежурство выдалось спокойное, можно сказать – отдых, а не работа. Данилов уходил домой полный сил. На улице он подумал о том, что раз спать не хочется, то сразу домой ехать нет смысла – можно прогуляться по утренней прохладе, а когда солнце начнет припекать, спуститься в метро.

Прогулка вылилась в настоящий марш-бросок – от Сухаревской площади до Таганской. Впечатлений набралось достаточно. Самым ярким из них стал мужичок, дополнивший наряд из футболки и джинсов галстуком пронзительно лилового цвета. Мужичок стоял на углу Сретенки и Ащеулова переулка и громким голосом сообщал прохожим:

— Этот безумный мир так тесен! Так тесен мир!

Прохожие не возражали. Москва населена очень покладистыми людьми. Они согласны со всем, что не идет вразрез с их личными интересами. Безумный так безумный, тесен так тесен.

Всю дорогу до дома Данилов строил версии, размышляя над тем, что мужичок в галстуке хотел сказать людям, но так ничего и не надумал. Прямо хоть возвращайся да спрашивай.

Глава шестая. Взятки гладки.

— Вчера был большой шухер в томографии, — сказал Агейкин. — Интересно, скажут ли об этом на пятиминутке?

— Что там случилось? — Данилова больше интересовали не томографические дела, а состояние и диагноз мужчины пятидесяти семи лет, оставленного под наблюдение в приемном отделении. — Праздновали чей-нибудь день рождения и побили стекла?

— Хуже. Доктора Саганчину вчера взяли с поличным на «левом» МРТ. Представляешь – ей две недели до декрета оставалось, а тут такая непруха!

— Знакомая фамилия.

— Что, учились вместе?

— Нет, просто про эту Саганчину и ее «шалости» мне рассказывал Марк Карлович.

— Кто тут меня поминает? — в ординаторскую вошел заведующий отделением. — Сплетничаете про начальство?

— Скорее, про отделение томографии, — ответил Данилов.

— А-а, вы уже в курсе…

— Как тут не быть в курсе? — хмыкнул Агейкин. — Соседний корпус как-никак, все на виду. К тому же те, кто вчера на свое исследование не попал, такой шум подняли – и в Братеево, наверное, было слышно. Носились тут мимо нас в «подкову» и обратно.

«Подковой» благодаря своей форме в обиходе назывался первый корпус Склифа, самый старый и недавно отреставрированный, бывший когда-то странноприимным домом графа Шереметьева. С первого корпуса и начался Институт имени Склифосовского.

— А зачем в «подкову»? — не понял Данилов. — Ведь томография в большом корпусе?

— Томография в большом, а оплата – в «подкове», в кассе при лаборатории, — пояснил Марк Карлович. — Другой кассы у нас в Склифе нет.

— Маразм, — оценил Данилов. — Пациентам надо идти через весь двор. А если учесть, что многие из них передвигаются не очень хорошо…

— …то создается прекрасная почва для всякого рода злоупотреблений, — закончил фразу Марк Карлович. — Но касса в первом корпусе, и с этим надо считаться. Открывать вторую в томографии слишком геморройно. Помещение, аппарат, человека сажать. Кому надо, пробежится до «подковы» и обратно. Пациенты пока особо не протестуют, а врачи – тем более.

— В детстве моем показывали по телику австралийский мультик «Восемьдесят дней вокруг света», — вспомнил Данилов, — там были золотые слова: «Используй то, что под рукою, и не ищи себе другого».

— Помню такой мультик, — сказал Агейкин.

— Вот наша Саганчина и использовала. Да и не только она. Правда, остальные так не зарываются. — Марк Карлович почесал за ухом. — Вы с ней не успели познакомиться?

— Нет.

— Красивая женщина и очень, надо сказать, шустрая. Своего не упустит. Как сообщают информированные источники, погорела она случайно…

Информированные источники Марка Карловича ошибались. Не исключено, впрочем, что никаких информированных источников и не было, а были обычные слухи, мгновенно возникающие из небытия и так же быстро исчезающие. На самом деле доктор Саганчина пострадала из-за своей жадности.

Магнитно-резонансная томография дело дорогостоящее – в среднем одно исследование стоит около пяти тысяч рублей. Официально, с уплатой в ту самую кассу, находящуюся в первом корпусе. Сумма немалая, и пациенты не прочь сэкономить, попытавшись договориться с доктором напрямую. За полцены. К обоюдной пользе. Кто их считает, эти исследования? Правильно – сам врач, который их производит. Сколько он покажет, столько начальство и увидит.

Пациенты, сэкономившие на расчете с врачом несколько тысяч рублей, ничего, кроме признательности, к доктору не испытывают и вряд ли побегут жаловаться. Особенно с учетом того, что каждому «левому» пациенту традиционно полагается бонус – проход на исследование вне очереди или по «сокращенной» очереди из таких же сообразительных людей.

— Там же принимают по записи! — может сказать тот, кто немного в курсе дела. — А записывают по телефону. Приходишь к назначенному времени, и все! Какая тут может быть очередь?

— Огромная! — ответит тот, кто в курсе дела не немного, а полностью. — Плевать там хотели на запись!

Ну, не то чтобы плевать, а соблюдать время никогда не получается. Даже при всем желании врача и при полном (не дай бог) отсутствии «левой» клиентуры. Склиф есть Склиф, и все его службы в первую очередь обслуживают тех, кто там лежит, а уже потом – народ со стороны. Часть «постояльцев» Склифа попадает на МРТ, так же как и на рентген, и на УЗИ, в срочном порядке. Это когда лечащим врачам надо немедленно знать, как там и что? В записи подобные случаи не учтешь, но тем не менее они ежедневно имеют место быть. А само исследование занимает не менее сорока пяти минут, а бывает так, что и больше. Это только команда доктора Хауса умеет укладываться в пять минут экранного времени, но это только в кино. Томографию не только провести надо, но и оценить вдумчиво и описать подробно. Поспешишь – только людей насмешишь.

Не исключено, что среди желающих «сэкономить» могут оказаться и «засланные казачки» или даже одетые в штатское оперативники. Тут уж нет готовых рецептов, каким образом можно отделить зерна от плевел. Остается уповать на интуицию и умение разбираться в людях.

Доктор Саганчина с удовольствием шла навстречу людям, давая им возможность «ополовинить» стоимость производимых ею исследований. Гуманизм – это, знаете ли, основная составляющая врачебной работы. Тылы у Саганчиной были крепкими – она делилась не только со своей медсестрой, но и Сами Знаете с Кем и потому работала спокойно, не боясь неприятностей. В то, что кто-то из карающих органов обратит на нее внимание, Саганчина не верила. У них, бедолаг, до всех, кто больничными листами торгует, руки не доходят, куда уж в другие сферы соваться.

Саганчину нельзя было назвать дурой – школу и университет она окончила с отличием, но кто сказал, что глупая мысль не может поселиться в умной голове? Дуракам ведь иногда умные мысли в голову приходят.

Со временем Саганчина освоила еще один метод «стрижки овец». Далеко не все пациенты, приходящие со стороны, знали, что исследование надо предварительно оплатить в другом корпусе. Медсестры периодически выходили к очереди и интересовались:

— Все оплатили исследование?

Не оплатившие спохватывались и бежали платить.

«Зачем лишать себя дополнительной возможности заработка?» – подумала однажды Саганчина и сказала медсестре:

— Аня, кончай-ка ты бегать в коридор! Ты ведь не обязана интересоваться оплатой.

— Хорошо, Анжела Михайловна, — ответила медсестра, давно усвоившая, что доктор зря ничего не говорит и не делает.

От полученной наличности медсестре Ане полагалась пятая часть. День, когда она уносила со смены меньше трех тысяч, считался прожитым зря. Аня не роптала на то, что ей приходится работать интенсивно, в напряженном темпе, она прекрасно понимала, что не поработаешь – не заработаешь. Подумаешь, большое дело – усталость. Поспишь дома – и все пройдет. А заработанные деньги останутся.

Первому же мужчине, вошедшему в кабинет без оплаченной квитанции, Саганчина предложила:

— Если вам неохота идти в первый корпус и пропускать очередь, то можете оставить деньги мне. Я в конце смены внесу их в кассу.

— Благодетельница вы наша! — обрадовался пациент, открыто любуясь красавицей-врачом. — Спасибо!

Разумеется, он оставил всю положенную по прейскуранту сумму, а не половину. У Саганчиной и сдача была наготове – она еще вчера разменяла в магазине пятитысячную купюру на сотенные и полтинники. Сдача – это святое, и кто ее зажилил – тот жулик! Фи, как нехорошо!

— Анжела Михайловна – вы гений! — восхищенно выдохнула Аня после ухода пациента.

— Спасибо за комплимент, Аня, — улыбнулась Саганчина. — Но до гения мне далеко.

Кто-то из любовников убедил Аню в том, что она похожа на актрису Ренату Литвинову, и с тех пор Аня, желая усилить сходство, начала разговаривать томно и с придыханием. От ее фирменного «Ну ложитесь же!» многие мужчины впадали в ступор, а один, пришедший делать компьютерную томографию черепа, растерялся настолько, что попытался снять брюки.

Проработав три года, Анжела Михайловна наконец-то уступила мужу, страстно мечтавшему о сыне или дочери, и собралась рожать. Перспектива как минимум полуторалетнего отсутствия на работе заставила ее увеличить темпы, попросту говоря – оборзела доктор Саганчина до невозможности.

«Спалилась» она с подачи одного из пациентов, блеклого мужчины по фамилии Румянцев, доцента строительного университета. Румянцев пришел проверить позвоночник и не позаботился о том, чтобы заранее оплатить исследование в кассе. Вдобавок, засидевшись в очереди, он попал в кабинет МРТ в половине девятого вечера, когда касса уже не работала.

Прейскурант по магнитно-резонансной томографии позвоночника был таков – за исследование двух межпозвоночных дисков надо было уплатить четыре тысячи девятьсот рублей, за четыре диска – семь тысяч триста пятьдесят рублей, а за шесть – девять тысяч восемьсот рублей. То есть благодаря системе «оптовых» скидок при расчете цены МРТ шести межпозвоночных дисков обходилось в два, а не в три раза дороже исследования двух дисков.

— А вы оплатили? — поинтересовалась Саганчина, не увидев в руках пациента заветной квитанции.

— Я думал, что оплата на месте, по факту, — ответил Румянцев и добавил: – Меня вообще-то дочь записывала. Сказала только прийти к восемнадцати ноль-ноль с паспортом и направлением из поликлиники.

Прийти на МРТ к восемнадцати часам и зайти в кабинет уже в двадцать тридцать! Под счастливой, вне всякого сомнения, звездой родился доцент Румянцев.

Мгновенно оценив обстановку, Саганчина взяла с Румянцева за его шесть межпозвоночных дисков не девять тысяч восемьсот рублей, а все четырнадцать тысяч семьсот. Умножила цену за два диска на три и назвала сумму. Гулять так гулять! Кто не рискует, тот – аутсайдер.

Румянцев, не чувствуя подвоха, оставил доктору для внесения завтра утром в кассу названную ею сумму, «протомографировался» и ушел довольный, потому что ничего страшного у него доктор Саганчина не нашла.

И все бы закончилось хорошо, если бы доцент Румянцев оказался менее дотошным человеком. Другой бы на вопрос дочери: «Как сходил, пап?» – ответил бы кратко и по существу: «Нормально, ничего плохого не обнаружили». Но доцент Румянцев, ученый и педагог в седьмом поколении, был не из тех, кто дает на вопросы краткие ответы. Он попросил чаю и начал обстоятельно рассказывать о том, как он стоял в пробке сначала на Северянинском мосту, а затем на Крестовском, как он долго искал, куда втиснуть свой «фордик» в окрестностях Склифа, как ему нахамил охранник на входе, как долго тянулась очередь…

На третьей чашке чая Румянцев наконец-то дошел до оплаты за исследование.

— Ты меня, Соня, чуть не подвела! — мягко упрекнул он. — Не сказала, что сначала нужно оплатить в кассе. Хорошо, что доктор попалась добрая, согласилась принять плату на месте.

— Извини, папа, — покраснела дочь. — Я рада, что все обошлось.

— Да, обошлось. Отдал я ей три пятитысячные, получил три сотни сдачи и стал раздеваться. Все металлическое надо с себя снимать…

— Подожди, пап. — Дочь Соня готовилась стать ученой и педагогом (в восьмом поколении), училась на четвертом курсе механико-математического факультета МГУ и не могла пройти мимо неясности с цифрами. — Сколько ты заплатил?

— Четырнадцать тысяч семьсот.

— Странно. На сайте было написано – девять восемьсот.

— Это за четыре диска.

— Нет, за шесть!

— Ты путаешь, Соня!

Соня, как дочь своего отца, была дотошной. Она притащила свой ноут, застучала по клавишам и минуты через три, когда отец дошел в своем повествовании до того, каким странным голосом разговаривала медсестра (наверное, у нее что-то не в порядке со связками), развернула экран к нему.

— Смотри! Я была права!

Румянцев посмотрел и схватился за грудь – приступ стенокардии. И денег жаль (почти пять тысяч потерять – это вам не кот начхал!), и обидно, что так нагло, в глаза обманули. И ничего ведь не докажешь – из свидетелей одна медсестра, да и та, стопудово, в доле.

Дочь побежала за нитроглицерином, а жена за соседкой-врачом.

По совпадению муж соседки работал в отделе по борьбе с экономическими преступлениями Центрального административного округа, на территории которого и расположен Склиф. Сочувствуя соседскому горю, он прикинул и заявил, что деньги, конечно, пропали безвозвратно (сколько можно предостерегать народ от расчетов мимо кассы?), но наказать наглую обманщицу можно.

— Только пока помалкивайте насчет этого, — попросил он, — чтобы не спугнуть. На работе не рассказывайте и, самое главное, в Интернете об этом не пишите. Наша работа лишнего шума не любит, не цирк.

Румянцевы пообещали хранить тайну во имя торжества справедливости.

— Ты, Сережа, только скажи, когда суд будет, — попросил Румянцев. — Я обязательно приду.

— Ну до суда еще, как до луны. — Сережа (для некоторых – гражданин майор) суеверно постучал по дереву.

На следующее утро он посовещался с начальством. В результате совещания появилось оперативное дело № 1612, которое сам майор, по аналогии со старым фильмом, называл «Делом Румянцева».

Какая рыба не клюнет на классную, аппетитную наживку? В качестве наживки была выбрана одна из сотрудниц отдела, общительная хохотушка с добрыми глазами и ямочками на щеках. Повод – томография коленного сустава, был выбран не просто так, а со смыслом. С больным коленом ходить тяжело, значит, просьба: «А нельзя ли расплатиться на месте?» – будет смотреться естественно. Не забыли и про алюминиевую трость, на которую предстояло опираться мнимой больной.

Инструкции были просты – прийти без квитанции, попросить войти в положение, если не получится – уходить, не проявляя чрезмерной настойчивости. Не получилось сегодня у одного – получится завтра у другого.

Четверо обеспечивающих операцию – два оперативника и двое понятых – сидели в коридоре, на них никто не обращал внимания.

Операция прошла без сучка без задоринки. Уговаривать доктора не пришлось, просить – тоже. Сама предложила:

— Что вы будете напрягаться, тем более – с травмой мениска. Давайте деньги мне, я их завтра в кассу сдам, когда стану отчитываться.

Деньги, как и положено, имели надпись «взятка», видимую лишь в ультрафиолетовых лучах, и были посыпаны порошком, оставляющим следы на пальцах. Пять тысячных бумажек, две по сто и две по десять. Пять тысяч двести двадцать рублей, согласно прейскуранту.

Плавному течению операции чуть было не помешал бодрый пенсионер с военной выправкой, ломанувшийся к дверям с воплем: «Мне только спросить!», но один из оперативников поймал его за руку и голосом, не терпящим возражения, предложил обождать. Пенсионер повиновался, хоть и без большой охоты.

Мнимая больная не стала лезть в «нору», как на профессиональном врачебном жаргоне называют цилиндрическую камеру, в которую помешается пациент. Рассчиталась с доктором, дождалась, пока та уберет деньги в свою сумку, и подошла к двери.

— Вы куда? — окликнула ее Аня. — Вам сюда!

— Сейчас, только мобильный мужу отдам…

В открытую дверь вошли четверо. Дальше все пошло по установленному сценарию. Демонстрация удостоверений, предложение добровольно выдать неправедно полученные деньги, изъятие, оформление.

Кто-то из коридора сунулся в дверь и услышал:

— Сегодня больше никого смотреть не будут, можете расходиться!

Саганчина попыталась изобразить обморок, но от волнения вместо обморока получилась истерика.

— Да не убивайтесь вы так, — пожалел ее один из оперативников. — Ночевать будете дома, под подпиской о невыезде. И осудят вас условно, учитывая ваше положение…

— А что будет со мной? — спросила Аня.

— Пока есть основания считать вас сообщницей.

— Но почему?

— Потому что преступление было совершено в вашем присутствии и вы этому не воспрепятствовали.

Оперативники прекрасно понимали, что любой мало-мальски толковый адвокат легко превратит Аню из сообщниц в свидетельницы (в конце концов, она могла думать, что доктор действительно внесет полученные деньги в кассу), но привычно нагоняли страху. С перепугу языки хорошо развязываются, это аксиома.

На следующий день Саганчина «села» на больничный, и было ясно, что она будет сидеть на нем до ухода в декретный отпуск. В отделении компьютерной и магнитно-резонансной томографии потеря одного специалиста переполоха не вызвала и неудобств не создала. На место Саганчиной, которую из-за беременности считали «отрезанным ломтем», заведующий загодя переманил знакомого врача из Боткинской больницы. Достаточно было позвонить и попросить перейти в Склиф на две недели раньше оговоренного.

За неосуществление надлежащего контроля приказом директора института заведующему отделением был объявлен выговор, который тот воспринял с поистине философским спокойствием. Будучи опытным администратором, он прекрасно понимал, что без выговора тут не обойтись. ЧП было? Было! Значит – должен быть и выговор. Нет наказания без вины и нет вины без наказания. Се ля ви или, вернее, а ля гер ком а ля гер.

Как и положено, заведующий отделением продемонстрировал «исправление ошибок». Собрал своих врачей и медсестер и минут пять рассказывал им о недопустимости принятия от пациентов денег и подарков. Ни под каким предлогом. Все молча выслушали, понимая, что начальство обязано откликнуться на происшествие, и разошлись.

Саганчиной никто не сочувствовал, ее в отделении не любили. Женщины – за броскую внешность, мужчины – за острый язык, и все вместе – за излишнее самомнение. Анжела Михайловна не упускала возможности подчеркнуть, что она, обладающая множеством исключительных достоинств, заслуживает куда более лучшей участи, нежели «прозябание в этой дыре». К тому же она совершенно не участвовала в частной жизни отделения – совместном праздновании дней рождения и прочих дат. Гордость не позволяла…

— Слышали про томографию? — спросила Данилова Таня. — Чувствую, одним врачом дело не закончится.

— Вчера в большом корпусе милиция трех врачей арестовала, — поделился новостью охранник.

— Склиф начали трясти сверху донизу, вся администрация ходит под подпиской о невыезде, — под открытым окном ординаторской курили и обменивались новостями два ординатора. — Ой, чувствую, будет тут шороху…

— Это правда, что вашего директора вчера арестовали? — спросил врач, шапочно знакомый Данилову по работе в «скорой». Врач привез очередного наркомана, заодно решил узнать свежие новости.

Случай с доктором Саганчиной почему-то обошли вниманием журналисты, как газетные, так и телевизионные, отчего он оброс массой невероятных подробностей. Несколько дежурств подряд Данилову пришлось отвечать на вопросы приезжавших врачей скорой помощи. В конце концов ему это так надоело, что, услышав стандартное: «А правда…», он сразу же рявкал: «Неправда!» Казалось, что все вокруг дружно играют в игру под названием «испорченный телефон», в которой исходное сообщение обычно совсем не похоже на конечное.

Глава седьмая. Аbеrrаtiо istиs[3].

Ольга Николаевна из первой «травмы» нагнала Данилова на улице, уже за пределами Склифа.

— Это все-таки вы! — удовлетворенно констатировала она, поравнявшись с ним. — Доброе утро!

— Доброе. — Данилов остановился. — А вы сомневались?

— Трудно узнать человека со спины и в штатском, если до этого видела его спереди и в халате. Вам в метро?

— В метро.

— Так пошли!

Шли они не спеша – субботнее утро и беседа не располагали к поспешности.

— Трудное было дежурство? — поинтересовался Данилов.

— Не очень, удалось поспать часа три. В два приема. А как – у вас?

— То же самое, но только в один прием. Устал бегать к вам в центральный приемник.

— К хирургам? — прищурилась Ольга Николаевна.

— Да, а как вы угадали?

— Так Федякин же дежурил. А он известный перестраховщик. Небось к каждому, кто со следами от инъекций на руках, вызывал?

— Не только, — улыбнулся Данилов. — Еще к женщине, накануне перебравшей снотворного, к бабульке, которую якобы травят сын с невесткой…

— Ну, это вечная тема. Я на такие жалобы давно внимания не обращаю. Травят-травят, да все никак не отравят, это из цикла «Хроники маразма»…

— Потому-то вы меня ни разу и не вызвали.

— Я вменяемая, — рассмеялась Ольга. — Но зато могу пригласить вас в гости на чашечку кофе…

— Прямо сейчас? — Данилов слегка опешил от неожиданного предложения. — После дежурства?

— Да, — подтвердила Ольга Николаевна. — Прямо сейчас, после дежурства. Я никогда не сплю днем – от этого напрочь сбивается весь ритм. Вы никого не обеспокоите, потому что я живу одна. И к тому же у меня есть веский повод!

— Какой же?

— Хочу похвастать наследством!

— Звучит интригующе! — Данилову никто никогда не хвастал наследством. — А почему именно мне?

— Потому что больше некому, то есть больше никто не оценит мое наследство и не позавидует! — Увидев недоумение во взгляде Данилова, Ольга Николаевна добавила: – Это скрипка. Концертная «Кремона» начала пятидесятых, сделанная еще по старинке, без искусственного ускорения сушки и полимеров. Причем в идеальном состоянии – кажется, до меня на ней никто не играл. Представляете?

— Не представляю, — признался Данилов.

— Хотите увидеть? Да не стесняйтесь, ваш визит никоим образом не скомпрометирует меня в глазах моих соседей…

— Я не стесняюсь. — Данилову и впрямь захотелось увидеть скрипку. Сам он тоже играл на чешской скрипке, но на современной. И не на концертной, а на профессиональной, представляющей собой нечто среднее между ученической и концертной.

— И правильно делаете! — обрадовалась Ольга Николаевна. — Я живу на «Алексеевской», это совсем рядом…

По дороге от метро к ее дому они незаметно перешли на «ты» и перестали хоть и редко, но вставлять в обращение отчества. И в самом деле – не на работе же, чего разводить лишние церемонии?

Попытки Данилова купить по дороге чего-нибудь сладкого к кофе были пресечены на корню.

— Из сладкого я ем только горький шоколад и сухофрукты, — сказала Ольга. — И того, и другого у меня в избытке. Терпеть не могу ходить по магазинам, поэтому покупаю сразу помногу.

— Прекрасная фраза: «Из сладкого я ем только горький шоколад…».

— По-другому и не скажешь. Кстати, мы уже пришли – вот мой подъезд.

Ольга держалась естественно и непринужденно, словно они были знакомы много лет, и оттого неловкость, вызванная неожиданным приглашением, быстро улетучилась. Усадив Данилова в кресло, Ольга вручила ему пульт от телевизора, открыла окно и сказала:

— Посиди здесь, я на кухню…

Через минуту вкусно запахло кофе. Когда Данилов вышел на второй круг переключения каналов, Ольга появилась с подносом в руках. Угощение, как и было обещано, состояло из кофе, плитки шоколада с запредельным содержанием какао и кураги, янтарного изюма и сушеного инжира.

— Были еще ананасные дольки, но я их слопала, — призналась Ольга. — Они самые полезные, помогают беречь фигуру.

О диетах женщины могут разговаривать самозабвенно и до бесконечности, поэтому Данилов перевел разговор на другую тему:

— Может, расскажешь историю скрипки? Как вышло, что до тебя на ней никто не играл?

— Родной брат моего деда был кадровым офицером, летчиком. В пятидесятые он служил в Чехословакии. Оттуда и привез эту скрипку для своей маленькой дочери. Надеялся, что она станет музыкантом. Поскольку один из моих предков до революции был профессором Московской консерватории, музыкальная тема в нашем роду пользовалась большой популярностью. Тетка скрипачкой не стала – походила год в музыкальную школу и бросила, так и не дойдя до взрослых скрипок. Скрипка лежала на антресоли в футляре, обернутом в мешковину, и ждала своего часа. Какого часа, непонятно, ведь никто в семье музыкантом так и не стал. После тетиной смерти ее сын отдал скрипку мне. На память… Поэтому-то я и называю ее наследством.

— Скрипка с семейной историей – это здорово.

— Здорово было бы, если б ее сделал сам Страдивари, — пошутила Ольга. — Тогда бы я…

— …занялась музыкой!

— Нет, продала бы ее, ушла из медицины и стала бы жить на проценты с капитала. Кстати, кофе не отравлен, его можно пить…

— Не нравится работать в медицине? — Данилов сделал глоток кофе.

— Не нравится заниматься маразмом, — поморщилась Ольга. — Лечить мне нравится. Соберешь косточку как пазл и чувствуешь себя чуть ли не богом. Но это касается травматологии как таковой. А вот все сопутствующие факторы меня сильно достают.

— Что именно? — Данилов закусил кофе инжиром и нашел, что это здорово.

— Ты еще спрашиваешь? Да все – отношение руководства, отношение больных, необходимость вечно подстраховываться, перестраховываться и переперестраховываться… Тебе ли это объяснять?

— Насчет подстраховываться и перестраховываться мне объяснять не надо, — ответил Данилов. — Больные же, они, как и люди, разные…

— Разные-то разные, но разве ты не замечаешь, что с каждым годом меняется отношение пациента к врачу? Оно становится все более требовательным и каким-то… пренебрежительным, что ли. Чуть что – сразу хамят. Вот последний пример – вчера одной из выписывающихся вызвали перевозку. Я ее предупредила, что перевозка будет в течение дня, возможно, и поздно вечером. И что же? В половине шестого она вваливается в ординаторскую и начинает орать на меня: «Что у вас за порядки?! Где перевозка?! Почему так долго едет!? Вызывайте такси за ваш счет!» Это я мягко передала суть выступления… Полчаса на нее потратила, хотелось уже послать открытым текстом, но сдержалась. И такое – каждый день. Знаешь, за все время ординатуры мне нахамили всего два раза, по одному случаю в год. Теперь же – по три раза в день!

Кофе допили в молчании.

— Хочешь еще? — предложила Ольга.

— Спасибо, мне хватит, — твердо отказался Данилов.

— Тогда пошли мыть руки! — распорядилась Ольга.

Как хирург никогда не начнет делать операцию грязными руками, так и музыкант не станет касаться инструмента, не вымыв рук. Особенно если до того ел руками сухофрукты.

Стены ванной комнаты были выложены черным кафелем с тоненькими веточками и маленькими листочками, выписанными серым. Черная раковина, черная душевая кабина, даже потолок был серым, в тон узору.

— Что – мрачновато? — поинтересовалась Ольга.

— Нестандартно, — дипломатично ответил Данилов.

— На работе устаю от обилия белой и голубой плитки, вот и захотелось контраста. Не нравится?

— Пока еще не понял, — честно признался Данилов, вытирая руки оранжевым полотенцем, совершенно выпадавшим из дизайнерской концепции…

Коллекционеры в первую очередь оценивают скрипки по внешнему виду. Скрипачи – по звуку. Звук у Ольгиной скрипки был превосходным – чистым и глубоким. Непринужденная манера исполнения только подчеркивала достоинства инструмента. Это была игра такого класса, когда слушатели забывают и про скрипача, и про скрипку, оставаясь наедине со звуками, казалось, заполняющими всю Вселенную.

Данилов слушал с удовольствием. Ольга предпочитала творчество других композиторов, нежели он. Заключительная вещь была вообще незнакома Данилову.

— Что это было?

— Инвенция для скрипки Бонпорти, — ответила Ольга. — Правда, не из тех, что приписывались когда-то Баху, а другие. На мой взгляд, это одно из самых гармоничных произведений в моем репертуаре…

— У тебя отличный репертуар, — похвалил Данилов.

— Хочешь поиграть на моей исторической скрипке? — Ольга протянула инструмент Данилову.

— Нет, спасибо. — Подобно большинству музыкантов, Данилов считал, что исполнитель у инструмента может быть только один. У каждого скрипача своя манера постановки смычка, своя сила нажатия на струны, и вообще, чужой инструмент – это чужой инструмент. — Мне, пожалуй, пора…

Данилов встал.

— Как скажешь. — Ольга заметно погрустнела, и Данилову захотелось сказать ей что-нибудь хорошее.

— Спасибо за прием, мне очень понравилось все, но больше всего твоя игра на скрипке.

— Тебе спасибо. Так приятно играть для кого-то, а не только для себя. — Ольга аккуратно убрала скрипку в футляр.

— Каждый музыкант играет по внутренней потребности, — улыбнулся Данилов, — а это значит, что он играет в первую очередь для себя. Слушатели – это всего лишь приятное дополнение.

— Смотря, какие слушатели… — Ольга подошла вплотную к Данилову и неожиданно обвила свои руки вокруг его шеи.

Данилов мягко попытался освободиться, но хрупкие на вид руки Ольги держали его крепко.

— Мне так хочется, чтобы ты остался у меня еще ненадолго. — Губы у Ольги были горячими, и слова они произносили такие же горячие, прямо – обжигающие. — Думай обо мне что хочешь, только не уходи…

«Не надо, пожалуйста», — хотел сказать Данилов, но неподвластные разуму руки уже обнимали Ольгу, а губы тянулись к ее губам.

Поцелуи с одновременным освобождением друг друга от одежды продлились не более минуты. Затем Ольга увлекла Данилова через коридор в спальню.

— Я – твоя скрипка, — сказала она, извиваясь в его объятиях, и больше ничего не говорила, только постанывала от наслаждения.

В глубине души Данилов понимал, что он поступает недостойным образом, но поделать с собой ничего не мог…

— Это называется – нечаянная радость, — сказала Ольга, когда они, наконец, утолили страсть. — Ты сердишься на меня?

— Нисколько не сержусь, — ответил Данилов и не соврал. Какой смысл сердиться на соблазнившую тебя женщину? В конце концов, им обоим было хорошо друг с другом. Ему, во всяком случае, точно было хорошо. Даже очень.

— Это хорошо. — Ольга приподнялась на локте и посмотрела Данилову в глаза. — Ты придешь еще?

— Не уверен, — ответил Данилов.

— Почему? — Тонкие брови Ольги взметнулись вверх. — Я слишком торопилась, да? Извини, просто у меня почти год никого не было… В следующий раз буду вести себя как надо. Ты оценишь.

— Да не в этом дело. — В подобной ситуации было просто невозможно не обнять Ольгу и не привлечь к себе. — Просто наши отношения бесперспективны, а в бесперспективных отношениях есть что-то угнетающее, я ведь женат…

— Знаю, — ответила Ольга, прижимаясь к нему всем телом. — Семейное положение каждого из мужчин в Склифе сразу же становится достоянием общественности. Но я же ни на что не претендую, только на встречи… Иногда.

— Сначала это будут просто встречи, потом тебе может захотеться большего, и случайно окажется так, что ты почувствуешь себя обманутой…

— Мне всегда везло на зануд, — вздохнула Ольга. — Скажу для сведения – я люблю жить одна и не собираюсь жертвовать своим одиночеством, чтобы не пришлось считаться с чужими привычками и желаниями. Когда-то я очень хотела завести ребенка, но выяснилось, что мне это не под силу, поэтому внебрачных детей от меня можешь не опасаться. Для бесед по душам и поездок на море у меня есть подруги…

— Тогда зачем тебе я? — полушутя-полусерьезно спросил Данилов.

— Для секса и редких походов на концерты в Большой зал консерватории, — рассмеялась Ольга, легонько царапая Данилова ноготками. — Если ты считаешь, что этого много, то я согласна вычеркнуть второй пункт.

«Положение то еще, Вольдемар, — сказал себе Данилов. — Щекотливей не бывает…».

Он давно вышел из того возраста, когда веришь, что секс может быть просто сексом и не влечь за собой ничего. На самом деле с секса все только начинается – и настоящие отношения, и взаимные обязательства, и осложнения с неприятностями. К тому же Данилову было отчаянно стыдно за сам факт измены. Пусть эта измена была случайной, спонтанной, в какой-то мере неосознанной, но тем не менее изменой от этого она быть не переставала…

Правильнее всего было встать, молча одеться и уйти. Навсегда. И при встречах в Склифе коротко, по-деловому здороваться, не более того.

Но подумать легко, а сделать трудно. Хотя бы потому, что подобное поведение было бы невежливым по отношению к милой, очень симпатичной и явно расположенной к нему женщине, которая пригласила его в гости, угостила вкусным кофе, развлекла игрой на скрипке и напоследок показала ему «небо в алмазах». Оттолкнуть ее и начать одеваться было невозможно. Раньше надо было отталкивать. До того, как… Но и просто лежать тоже было невозможно – чувство недовольства собой нарастало и могло спровоцировать взрыв.

«Хорошо бы, если сейчас позвонил мобильный», — подумал Данилов, но телефон не думал приходить на помощь своему владельцу. Да и кто будет звонить в субботу раньше полудня? А до полудня еще оставалось двадцать минут.

Положение спасла Ольга. Если, конечно, это можно было назвать спасением.

— Ты все же сердишься, — тихо сказала она и замолчала, то ли ожидая ответа, то ли обдумывая следующую фразу.

Данилов молчал.

— Ты больше не придешь…

— Наверное – да. — «Наверное» Данилов вставил из вежливости. — Не приду.

— Тогда я возьму от жизни все, что она способна мне дать, ладно? — Рука Ольги скользнула вниз по животу Данилова, проверяя, готов ли он к новым подвигам.

Для того чтобы немедленно встать и уйти, надо было быть святым праведником. «Семь бед – один ответ!» – рассудил Данилов и около получаса ни о чем больше не думал…

На обед Ольга разогрела в микроволновке пиццу, которую они мгновенно съели. Пришлось доставать из холодильника новую.

Данилов чувствовал себя неловко, а Ольга держалась естественно, без тени смущения. Шутила, интересовалась гастрономическими предпочтениями Данилова и рассказывала смешные случаи из жизни своего отделения.

Начала она с суеверного заведующего отделением, не выносящего идущих навстречу санитарок с пустыми ведрами, затем рассказала об одном из врачей, достававшем коллег своим поэтическим дарованием, которого на самом деле не было, и так постепенно дошла до санитаров.

— Наш санитар Юрий Ильич, который возит народ на рентген и прочие обследования, когда-то был художником. И вроде неплохим. Хорошо зарабатывал, много пил и в конце концов оказался на койке у нас в нейрохирургии. Пока лежал, присмотрел себе работу, правда, не в нейрохирургии, а у нас. Конечно же он любит, когда его благодарят – полтинником или там сотней. И как-то раз один то ли жадный, то ли выживший из ума дед отблагодарил Юрия Ильича белорусской сторублевкой, то есть по нашим деньгам дал ему рубль. Ильич обиделся и решил отомстить. Дома карандашами нарисовал полтинник, который с трех шагов, если не сильно приглядываться, можно было принять за настоящий, и на следующий день торжественно вручил его деду со словами: «Вы мне вчера много дали, вот вам сдача». Произошел скандал, в результате которого полтинник забрал себе наш заведующий, в свою коллекцию интересных вещей. Теперь все отделение пристает к Ильичу – то пятитысячную просят нарисовать, то сто долларов…

Данилов слушал, ел пиццу и, чтобы не казаться невежливым, травил в ответ свои байки – токсикологические и скоропомощные.

— Если что – заходи в гости, я буду рада, — сказала Ольга, целуя Данилова в щеку на прощание. — Можешь считать это постоянно действующим приглашением…

«Вроде абонемента», — чуть было не пошутил Данилов, но вовремя осекся, поняв, что это прозвучало бы по-хамски.

— …В одинокой жизни есть свои преимущества и свои недостатки, — после небольшой паузы продолжила Ольга. — Я привыкла к одиночеству и иногда просто смакую его, но ничего замечательного в нем не нахожу. Как будто нет нитей, связывающих меня с миром… Это я к тому, что я действительно буду рада тебя видеть.

— Спасибо, все было замечательно, — ответил Данилов.

Телефонами они так и не обменялись.

«Мальчишка! Идиот! Казанова с музыкальными наклонностями! Искатель приключений на свою голову!..» Фантазия у Данилова была хорошей. Пока ехал в метро, наградил себя доброй сотней уничижительных эпитетов. Заодно подумал о том, как объяснить дома столь позднее возвращение с дежурства.

Собственно, вариантов было два – сказать правду и правдоподобно соврать. Правдивый вариант был хорош с точки зрения правдивости как таковой и плох во всех остальных отношениях.

Ну что может подумать женщина, муж которой только что признался в измене? Какие чувства она должна испытывать? Скакать от радости, вот, мол, он у меня какой мачо? Навряд ли… Радоваться тому, что у мужа от нее нет секретов? Да – и одновременно расстраиваться от того, что муж ей изменил. Дальше начнется анализ, то есть банальное «самокопание» – почему так произошло? Ведь раньше он так не поступал? И так далее, до полного разлада в семье. А может, просто впасть в ярость и устроить скандал. Если хорошо постараться, потом стыдно будет обоим. И больно…

Короче говоря, правда правде рознь, что бы там ни утверждали Сократ и Лев Толстой. Есть такая правда, от которой ничего, кроме вреда, не дождешься.

«Это был единичный случай, — убедил себя Данилов. — Можно считать, что ничего не было, а то, что было на самом деле, лучше поскорее забыть!».

Забывать в одиночку проще, чем забывать вдвоем, поэтому следовало придумать подходящий повод для оправдания. Данилов решил не мудрить и сослаться на то, что его подвел сменщик, доктор Агейкин, опоздавший на пять часов. Версия была простой, как правда, и безопасной, как искусная ложь. Провалиться она могла лишь в том случае, если бы Елена, обеспокоенная долгим отсутствием Данилова, в первой половине дня позвонила ему на работу по одному из телефонов приемного отделения и узнала, что он ушел вовремя. Но Елена прежде всего позвонила бы на мобильный. На мобильный же никаких звонков не поступало. Значит – версию можно озвучивать, все в порядке, комар носа не подточит.

Так оно и вышло. Елена только поинтересовалась в отношении Агейкина:

— Видно, погулял хорошо накануне?

— «Хорошо» – не то слово. — Данилов запнулся, возводя напраслину на ни в чем не повинного коллегу, однако – пронесло. Больше вопросов не последовало. Данилов скинул кроссовки и отправился под душ – смывать с себя грехи. Смывал обстоятельно, долго, но чистым себя так и не почувствовал.

Для пущего правдоподобия ему пришлось съесть обед, приготовленный Еленой, — грибной суп-пюре и свиную отбивную с гарниром из цветной капусты. Причем съесть не абы как, медленно действуя столовыми приборами, а с огромным аппетитом изголодавшегося человека. Ничего – справился, только от добавки наотрез отказался, потому что для добавки места попросту не было.

— Ляжешь спать?

— Нет, полежу и посмотрю телевизор, — ответил Данилов. — У нас, часом, нет никакой новой комедии?

— Есть одна о том, как три дамы грабят банк. Я ее уже смотрела, мне понравилось. Хочешь?

— Да я просто всю неделю мечтал увидеть, как три дамы грабят банк! — пошутил Данилов. — Надо же расширять кругозор, глядишь, и пригодится. Стрельбы там много?

— Нет совсем, разве что один взрыв в самом конце…

— Не рассказывай, умоляю! Где диск?

— Скорее всего, в плеере.

Фильм оказался хорошим – что называется, весело и со смыслом. Немного удивили отсутствие счастливого конца в заключительной части, но в последних кадрах все стало на свои места – прытким особам удалось остаться при деньгах.

Где-то на середине фильма к Данилову присоединился Никита, Когда фильм закончился, Никита спросил:

— А что такое «аберрацио иктус»?

— Насколько я помню, это юридический термин, — напряг память Данилов. — Что-то вроде того, когда хочешь убить одного, а случайно попадаешь в другого.

— А я думал, это из медицины, раз латынь.

— Латынь много где используется. А можно полюбопытствовать, откуда такой интерес?

— Ну… одна из наших девочек сказала… своему парню, что встречаться с ним – это «аберрацио иктус».

Без труда можно было догадаться о том, что этим парнем был Никита. Хотя бы по его пунцовым ушам.

— Какие у вас продвинутые девочки! — удивился Данилов. — Этот термин, кроме юристов, мало кто знает.

— А что она хотела сказать на самом деле?

— То, что парень ей не нравится, наверное.

— Я тоже так подумал, — «раскололся» Никита, — только не понял, что такое «аберрацио иктус», а она объяснять не стала.

«То, что произошло со мной сегодня, это тоже ведь своего рода «аберрацио иктус», — подумал Данилов. И тут же возразил себе: – Нет, неверно. «Аберрацио иктус» подразумевает изначальное стремление совершить преступление, а у меня такого намерения и в помине не было…».

Глава восьмая. Больница при институте или институт при больнице?

Данилов поначалу не придал значения шуму, доносившемуся из смотровой. Ну, голоса и голоса, может быть, к медсестре Маше заглянул кто-то из медсестер, и теперь девушки рассказывают друг другу анекдоты. Но очень скоро разговор перешел на крик, и Данилову пришлось покинуть диван в ординаторской и пойти наводить порядок. Орать в медицинском учреждении нельзя.

В смотровой давала волю эмоциям толстуха в розовом сарафане. Стояла в бойцовской позе скандалистки – левая рука упирается в бок (заодно и висящую на плече сумку оберегает от посягательств), правая протянута вперед и то грозит указательным пальцем, то потрясает кулаком, то машет ладонью. Со стороны может показаться, что женщина играет в «камень – ножницы – бумагу».

— Да я вас всех тут!.. — орала толстуха. — Вы еще не понимаете, с кем связались! Самому Целышевскому завтра же расскажу, что у вас здесь творится! Я не семечками на базаре торгую, я в городской администрации работаю!..

Стандартный набор фраз и угроз – ничего нового. Маша благоразумно стояла в трех метрах от посетительницы, возле открытой двери, ведущей в коридор (мало ли что психопатке в голову взбредет – еще с кулаками накинется), а за порогом переминался с ноги на ногу охранник.

Судя по тому, что охраннику не было велено выставить посетительницу за дверь, Данилов предположил, что ее гнев не беспричинен.

— А это – кто?! Ваш заведующий?! — Толстуха впилась глазками в Данилова.

— Я дежурный врач приемного отделения, — представился Данилов. — В вечернее время, когда начальство отдыхает, решаю вопросы вместо заведующего. Фамилия моя Данилов. Зовут Владимиром Александровичем.

— Вы, наверное, уже все слышали?!

— Я слышал, как здесь упоминали директора департамента здравоохранения, его здесь часто вспоминают, и еще слышал, что вы работаете в городской администрации. В каком подразделении, можно узнать – в ДЭЗе, наверное?

Людей, страдающих «синдромом ба-а-альшого начальника», надо сразу же ставить на место, иначе разговора с ними не получится. По тому, как сверкнули глаза женщины, Данилову стало ясно, что с ДЭЗом он угадал.

— Тогда слушайте! — Правая рука перестала играть в «камень – ножницы – бумагу» и тоже уперлась в бок, словно женщина готовилась пуститься в пляс. — Две недели назад я положила к вам свою свекровь! Только принимал ее другой врач…

— Куда именно ее положили? — Данилов сел за стол и указал рукой на свободный стул. — В какое отделение?

— В психосоматическое. — Женщина села осторожно, словно боясь, что стул под ней взорвется или развалится. — Она у нас чудить любит, вот надумала аллохолом отравиться, съела целую упаковку…

Аллохол – желчегонный препарат. Отравиться им практически невозможно.

— На что ваша «психосоматика» похожа? Это какой-то концлагерь!

— Давайте по существу, — попросил Данилов. — Наше психосоматическое отделение, конечно, не пятизвездочный отель, но и не концлагерь.

— Там воняет!

— Специфика отделения такова, что туда попадают люди с нарушениями психики. Некоторые из них чистоплотностью не отличаются…

— Да там все засрано и зассано!

— Как вас по имени-отчеству?

— Виктория Михайловна!

— Так вот, Виктория Михайловна, если вы пришли вечером для того, чтобы обсудить со мной санитарное состояние психосоматического отделения…

— Да плевать я хотела на ваше состояние! У меня свекровь пропала! Если мы сейчас не проясним этот вопрос, я обращусь в милицию и объявлю розыск! Я не удивлюсь, если вы втихаря разобрали старуху на органы!

«Спокойствие, только спокойствие, Вольдемар!» – одернул себя Данилов и продолжил взывать к логике.

— Могу я узнать фамилию и год рождения вашей свекрови?

— Межевова Анна Ивановна, тридцать первого года рождения. Лежала в триста пятнадцатой палате.

— Скажу сразу: органы человека тридцать первого года рождения коммерческой ценности не представляют. В то, что мы тут не «разбираем», как вы выразились, на органы, вы конечно же не поверите…

— Хорошо, пусть не разбираете, но где она? Кроме меня с мужем забирать ее некому. Я ее не забирала, муж тоже. Где Анна Ивановна? Только не убеждайте меня в том, что она ушла из отделения своими ногами, она дома до туалета дорогу забывает!

— Маша, вы смотрели движение? — спросил у сестры Данилов.

— Смотрела, Межевова выписана.

— Покажите журнал.

Маша показала журнал. Действительно, пациентка, о которой шла речь, числилась в выписанных.

— И одежды ее в отделении нет, — сообщила Маша.

— А вы и в отделении уже были? — уточнил Данилов.

— Была, но что толку? Девчонки на посту сказали, что по их данным она выписана, лечащий врач сегодня не дежурит…

— Кто лечащий врач?

— Аванесова.

Маша подошла к делу ответственно – собрала всю возможную информацию.

— Подождите десять минут, Виктория Михайловна, я все выясню и сообщу вам, — сказал немного успокоившейся толстухе Данилов. — Только очень прошу – не кричите, это все же больница, а не рынок, ладно?

— Ладно, — буркнула Виктория Михайловна. — Но предупреждаю, вам не удастся…

— Давайте без угроз, хорошо? — Данилов слегка повысил голос. — Я уже пуганый, знаете ли, и не раз! И помогаю вам не потому, что боюсь каких-то последствий! Я рядовой врач, не начальник. Мне, образно говоря, кроме своих цепей, терять нечего.

Виктория Михайловна поджала губы.

Из ординаторской Данилов позвонил лечащему врачу, благо список всех телефонов врачей седьмого корпуса, как мобильных, так и домашних, висел на стене. Так положено, на всякий случай.

Доктор Аванесова сразу же вспомнила Межевову.

— А, это та бабушка, которая своими какашками на стенах пыталась рисовать. Я перевела ее в тринадцатую психиатрическую, в шестое отделение…

Данилов так и думал, что сестры ошибочно отметили Межевову в «движении» – суточном отчете о поступлении-выбытии пациентов – выписанной, а не переведенной.

— А родственникам не сообщали, Нонна Аветисовна?

— Старшая сестра должна была позвонить, забыла, наверное…

Информацию о переводе Виктория Михайловна восприняла спокойно. Данилов опасался, что она начнет качать права, выясняя, как врачи могли перевести старушку без согласия родственников, но обошлось без нового скандала.

— Спасибо, доктор. Адрес и телефон не подскажете?

— Отчего же, подскажу.

Данилов достал из ящика стола пухлый адресный справочник и, быстро найдя нужную страницу, списал на чистый лист бумаги адрес тринадцатой психиатрической больницы и телефоны ее справочной и приемного отделения.

Для полного спокойствия Данилов позвонил в приемное отделение больницы и узнал, что Межевова действительно поступила и в настоящее время лечится в шестом отделении. Коллега из тринадцатой психиатрической был столь любезен, что сообщил и номер палаты, и имена лечащего врача и заведующего отделением.

— Вы мне еще свою фамилию запишите, — попросила Виктория Михайловна, когда Данилов протянул ей лист с информацией.

— Зачем? — удивился Данилов.

— На всякий случай, вдруг я благодарность вам захочу написать…

— Жалобу не напишете, вот и будет благодарность, — пошутил Данилов, но записал не только фамилию, но и имя с отчеством. Не жалко, раз просят.

Виктория Михайловна, как оказалось, не собиралась ограничиваться одной лишь письменной благодарностью. Получив от Данилова бумажку с информацией, она взамен положила на стол другую, оранжевую. Купюру в пять тысяч рублей.

— За что? — поинтересовался Данилов.

— За помощь!

— Заберите, пожалуйста.

— И не подумаю, Владимир Александрович! — Виктория Михайловна встала и направилась к выходу.

Что делать в подобной ситуации? Пришлось Данилову с денежкой в руках догонять свою благодетельницу и чуть ли не силой возвращать ей подарок.

Незваные гости появились тогда, когда купюра еще была в руке Данилова. Гостями оказались заместитель директора института по лечебной части Ромашов и двое незнакомых Данилову мужчин. Все были в белых халатах, то есть еще находились на работе, несмотря на то, что шел девятый час вечера.

Увидев их, Виктория Михайловна ойкнула, забрала у Данилова купюру, скомкала ее в кулаке и, дробно стуча каблуками, ушла прочь.

— Что здесь происходит? — спросил Ромашов, вглядываясь в бейджик, висевший на груди у Данилова.

Его спутники дружно, как по команде, нахмурились.

— Женщина навела справки о своей родственнице, а затем попыталась заплатить мне за это.

— За справки о родственнице?

— За то, что я сказал, куда ее перевели.

— Что вы мне голову морочите! — возмутился заместитель директора. — Это не может стоить пять тысяч! Я же видел, сколько она пыталась вам дать!

— Во-первых, у меня есть два свидетеля. — Данилов указал рукой на стоявших рядом Машу и охранника. — Во-вторых, вы, Максим Лаврентьевич, видели, как я пытался вернуть деньги и вернул их. Какие ко мне могут быть претензии?

— Пока никаких, — с нажимом на слово «пока» ответил Ромашов. — Но предупреждаю, что буду к вам приглядываться.

— Ваше право. — Данилов прекрасно понимал, что означает «приглядываться» на языке начальства.

— Конечно, кто же рискнет прибрать деньги в присутствии администрации! — хмыкнул один из незнакомцев, намекая на то, что возврат денег был вызван их появлением.

— Ваши домыслы – это ваше личное дело, — вежливо сказал Данилов. — Но если вы пытаетесь обвинить меня…

— Давайте осмотрим ваши палаты! — перебил его Ромашов. — Проводите нас!

В палатах все было в порядке – пусто и чисто.

— Всего хорошего, — буркнул на прощание заместитель директора и сказал своим спутникам: – Теперь в реанимацию!

Они пошли в реанимацию, а Данилов вернулся в смотровую.

— Что это было? — спросил он у Маши.

— Контрольный обход, — пояснила она. — Чтобы мы не расслаблялись. Хорошо, что они не вошли тогда, когда деньги лежали на столе…

— Верно, — согласился Данилов. — А кто это был с Ромашовым?

— Сама не знаю, — улыбнулась Маша. — У нас так много начальства, всех и не запомнишь. Вы теперь будьте начеку, Владимир Александрович, Ромашов ничего не забывает.

— Я всегда начеку, — улыбнулся в ответ Данилов. — При моей работе иначе нельзя.

Настроение у него испортилось. Кому приятно попадать в подобные идиотские ситуации и выставляться без вины виноватым? Данилов постарался взглянуть на ситуацию со стороны – поставил себя на место заместителя директора и вынужден был признать, что и сам пришел бы к такому же выводу. Решил бы, что проявление начальства сорвало дачу взятки врачу.

Помянув про себя недобрым словом Викторию Михайловну, Данилов ушел в ординаторскую. Он не сомневался, что история с возвратом пяти тысяч будет иметь продолжение.

От грустных дум отвлекла карета скорой помощи. Привезли молодого человека, пытавшегося покончить с собой при помощи афобазола, препарата, применяющегося при лечении депрессий.

— Мать подсчитала, что он съел пятнадцать таблеток, — сообщил врач скорой помощи. — Афобазол принадлежал ей. Невропатолог выписывал. Во время промывания желудка парень пытался перегрызть зонд, но мы не позволили.

— Я все равно с матерью жить не буду! — заявил пациент, на вид человек из приличной семьи. Интеллигентное лицо, очки в недешевой оправе, глаза умные, но настороженно-недружелюбные.

— Разве для этого обязательно кончать с собой? — удивился Данилов, расписываясь в приеме. — Можно же просто переехать!

— Куда? Я студент! Мне квартиру снимать не на что!

— Значит, травиться единственный выход?

— В моем случае – да!

— Ясно, — вздохнул Данилов, присаживаясь на кушетку рядом с пациентом и разматывая манжетку тонометра. — Жалобы есть?

— Медицинских – нет!

— Отлично. Снимите, пожалуйста, рубашку. Посмотрим сперва, каково ваше давление…

Давление оказалось нормальным – сто пятнадцать на семьдесят пять. Пульс оказался шестьдесят два в минуту, сердце билось ровно, дыхание было чистое, следов от инъекций на теле не было. Ну, просто образцовый молодой человек.

Маша, заполнявшая первый лист истории болезни, к тому времени списала данные с паспорта и поинтересовалась местом учебы.

— РХТУ, — ответил пациент. — Российский химикотехнологический университет имени Менделеева. Четвертый курс.

— А факультет какой? — спросил Данилов.

— Химико-фармацевтических технологий и биомедицинских препаратов.

— Так-так… — Данилов внимательно посмотрел на молодого человека.

— Что такое? — забеспокоился тот. — Одеваться можно?

— Одевайтесь, — разрешил Данилов, вставая с кушетки.

Он сел за стол и огорошил пациента неожиданным вопросом:

— Каковы были ваши истинные намерения?

— Не понял… — Молодой человек подошел ближе к столу.

— Вы посидите на кушетке, подождите, я еще в истории писать буду, — сказал ему Данилов. — И ответьте, пожалуйста, на мой вопрос. Как говорят милиционеры в кино, не для протокола. В истории я с ваших слов напишу, что вы намеревались покончить с собой…

— Так оно и было, доктор!

— Позвольте вам не поверить. Если бы вы были студентом Плехановки или ВГИКа, то я бы еще поверил, что вы рассчитывали умереть при помощи пятнадцати таблеток афобазола. Но студент четвертого курса химико-технологического университета, да еще и фармбиофакультета… Не смешите меня!

— Я запил таблетки вином, чтобы усилить действие!

— Да хоть водкой, — отмахнулся Данилов. — Все с вами ясно – родителей шантажировали…

— Не шантажировал, а защищал свои права, — пробурчал самоубийца-шантажист.

— Каждый волен выбирать свой способ. — Данилов начал заполнять историю болезни.

Визит заместителя директора по лечебной части аукнулся уже утром.

После пятиминутки Данилова пригласил в свой кабинет заведующий приемным отделением. Марк Карлович был не в духе – хмурился, смотрел в сторону, разговаривал резким тоном, то и дело дергал себя за бороду.

— Почему вы не сказали на пятиминутке, что вчера вечером в корпус приходил Максим Лаврентьевич?

— Я не думал, что об этом надо сообщать. Тем более что никаких замечаний по приемному отделению не было.

— Так уж и не было? — усомнился Марк Карлович. — А у меня другие сведения. Максим Лаврентьевич позвонил мне вчера вечером и поинтересовался, знаю ли я, что мои врачи берут на дежурстве деньги с родственников больных.

— Все было не так…

Марк Карлович выслушал Данилова не перебивая и не задавая вопросов. Только на лице было недоверие.

— Спросите у охранника и у Маши, — предложил Данилов.

— Какой смысл, Владимир Александрович? Смена всегда в доле.

— Марк Карлович, — Данилов поморщился от распирающей голову боли, — все же видели, что я возвращал деньги!

— Ну, вы как ребенок! Что же еще вам оставалось делать? Ясное дело – возвращать! Попробовали бы вы взять их при трех свидетелях, да еще при представителях администрации института.

— Марк Карлович, я вижу, мне не удастся вас переубедить. Давайте сразу перейдем к последствиям, которые может иметь вчерашний инцидент.

— Последствий не будет, — ответил заведующий приемным отделением. — Во всяком случае официальных, ведь денег вы не взяли. Но имейте в виду, что к вам теперь станут присматриваться.

— Воля ваша. — Данилов пожал плечами.

— Не исключено, что Максим Лаврентьевич устроит вам проверку, — предупредил Марк Карлович.

— То есть провокацию, — уточнил Данилов. — Подошлет кого-нибудь с деньгами?

— Если вы действительно не берете «левые» деньги, то вам нечего волноваться. Если берете – на снисхождение не рассчитывайте.

— Я понял. У вас все?

— Все! И знайте, что больше всего я не люблю, когда за чужие грехи меня отчитывают, словно мальчишку! — сорвался Марк Карлович. Не могу я жить на работе и неусыпно следить за всеми!

— Не можете, — согласился Данилов и не удержался от того, чтобы не подпустить шпильку: – Но Максим Лаврентьевич, наверное, считает иначе.

— Идите домой, Владимир Александрович. — В устах заведующего отделением эти слова прозвучали как: «Шел бы ты, дружок-пирожок, куда подальше!».

— До свидания, — сказал Данилов и, не дожидаясь ответа, вышел в коридор.

Во дворе к нему привязалась пожилая женщина, судя по бодрости и напористости – явно родственница пациента.

— Скажите мне, молодой человек, что это такое? — Женщина произвела сморщенной рукой широкий жест, указывая на расположенные вокруг корпуса.

— Институт имени Склифосовского, — не останавливаясь, ответил Данилов.

— Я в курсе! — услышал он за спиной. — Но это больница при институте или институт при больнице?

Вопрос озадачил Данилова настолько, что он остановился и обернулся.

— А какая разница? — спросил он.

— Вы разве не понимаете?! Огромная! Если это больница, то надо жаловаться в министерство, а если это институт, то в Академию наук!

— Не мелочитесь – пишите сразу президенту! — посоветовал Данилов и ушел, не вслушиваясь в то, что кричали ему вслед.

«Сейчас еще не хватало встретить Ольгу и получить новое приглашение в гости», — подумал он и конечно же встретил.

— Привет! — Данилову показалось, что Ольга улыбается не своей обычной улыбкой, а как-то многозначительно, как сообщнику, что ли.

— Ты тоже дежурил?

— Как видишь, — не очень приветливо ответил Данилов. — А ты почему уходишь так рано?

В будние дни палатные врачи обычно остаются до обеда на работе. Совершают обход больных, решают неотложные проблемы.

— Мне отдают долг, — улыбнулась Ольга. — Вчера я подстраховала одного из наших врачей, а сегодня он отпустил меня пораньше. А ты явно не в духе. Что случилось?

Они еще не успели дойти до перехода через Садовое кольцо, как Ольга вытянула из него новость, касающуюся злосчастной пятитысячной купюры.

— Плохи твои дела, — посочувствовала Ольга, — Ромашов памятлив.

— Меня уже предупредили, — ответил Данилов. — И что теперь мне делать? Пойти и утопиться? Снявши голову, по волосам не плачут.

Они спустились в метро. Отойдя метров на десять от эскалатора, Ольга остановилась. Данилов тоже остановился и сказал:

— Ну, пока. Счастливо отдыхать.

— Не заглянешь ко мне? — Взгляд у Ольги был совершенно невинным.

— Нет, — твердо сказал Данилов. — Не загляну.

— Боишься, что стану тебя соблазнять?! — Ольге пришлось сильно повысить голос, чтобы перекричать шум подходящего поезда.

Данилов молча покачал головой.

— Тогда что же тебе мешает?!

— Давай не будем! — крикнул Данилов.

— Как скажешь! — Ольга приподнялась на цыпочках, поцеловала Данилова в щеку и поспешила на свою сторону перрона – подошел ее поезд.

Данилов проводил ее взглядом. Внезапно он поймал себя на мысли, что если бы не Елена, то его роман с Ольгой непременно имел бы продолжение.

«Получается, что я отказываюсь из-за отношений с Олей только потому, что женат? — подумал он, чувствуя, как возвращается головная боль, только недавно покинувшая его. — Наверное, побудительные мотивы должны были бы быть другими». «Какими?» – тут же спросил внутренний голос. «Не знаю, — ответил Данилов. — По-хорошему, мужчина, который живет с любимой женщиной, вообще не должен завязывать отношения на стороне, даже случайно. Если, конечно, он уже вышел из подросткового возраста».

В конце концов Данилов убедил себя в том, что секс с Ольгой был чисто физиологическим актом, порывом страсти, в котором разум не участвовал. Привыкший рассматривать любую проблему с разных сторон, он тут же упрекнул себя: «Хочешь оправдаться, свалив все на физиологию? Молодец! Очень удобно. На следующем дежурстве можно переспать с медсестрой Таней, которая давно намекает, что она совсем не против, и тоже списать это на физиологию. Отключай мозги, ни о чем не думай, сделай свое дело, а потом сошлись на то, что это всего лишь игра гормонов! И так без конца…».

Настроение испортилось вконец. Несмотря на то что ночь была довольно суматошной, заснуть после завтрака не удалось, в голову лезли ненужные, несуразные мысли.

Данилов взял наугад с полки книгу, оказавшуюся детективом из жизни Древнего Китая, и попытался отвлечься чтением. Буквы исправно складывались в слова, но слова проскакивали в уме, ничего после себя не оставляя. Ни единой мысли. Прочел страниц десять, а о чем читал, так и не понял. Отложил книгу и включил телевизор, остановив свой выбор на одном из музыкальных каналов. Это времяпровождение оказалось подходящим – ни вдумываться, ни следить за развитием действия, знай себе слушай. Так, совершено незаметно для себя, и заснул под музыку.

Он спал, безмятежно раскинувшись на постели, и снилось ему, что они с Еленой гуляют по какому-то старинному европейскому городу, им во что бы то ни стало надо подняться на какую-то башню, но у них никак не получается эту башню найти.

Судьба-искусительница тем временем плела свою сеть совпадений, ухмыляясь от предвкушения очередной подлянки, уготованной Владимиру Александровичу Данилову, прекрасному врачу и до недавнего времени не менее прекрасному семьянину.

Глава девятая. Индийское кино, или метафизика на грани фантастики.

Следующий день Данилов посвятил ремонтным работам по дому. Укрепил шатающуюся розетку на кухне, обновил слой герметика в ванной, поменял треснувший выключатель в комнате Никиты, привинтил наново плинтус, отошедший от коридорной стены. Одно время им с Еленой казалось, что раз уж они собрались менять ее квартиру, объединив ее с даниловской, по дому можно уже ничего не делать. Все равно скоро переезжать. Однако до переезда было очень далеко. Вроде бы находились подходящие варианты, но каждый раз что-то мешало. То один из цепочки передумает, и распадается вся цепочка, то у «сменщика» обнаружатся какие-то нелады в документах на квартиру, то перейдет дорогу кто-то, посуливший противоположной стороне большую доплату, то еще что-то… Постепенно обменный энтузиазм угас, и варианты теперь рассматривались не ежедневно, как раньше, а максимум раз в неделю. Сказалось и летнее затишье, когда люди больше уделяют время отдыху, чем купле-продаже недвижимости. Последний раз Елена упоминала о «более-менее интересном варианте» дней десять назад. Продолжения пока не было.

Чтобы не отвлекаться, Данилов отключил все телефоны и принялся за работу. Попутно подклеил в трех местах отставшие обои и закрепил ручку на двери Никитиной комнаты. Работалось хорошо, хотя Данилов не относился к фанатам физического труда, но дело спорилось.

Закончив трудиться, Данилов сварил себе макарон и три сосиски, пообедал, выпил кофе и только тогда вспомнил о том, что надо включить телефоны.

На мобильном его ждало сообщение о том, что семь раз, с перерывом в двадцать-тридцать минут, звонил Полянский. Данилов удивился, зачем это он понадобился своему другу среди бела дня. Обычно у них было принято болтать по телефону по вечерам или в выходные. Семь звонков подряд – тревожный фактор. Перезвонил сам.

Полянский ответил сразу после первого гудка.

— Вовка! Ну наконец-то! — обрадованно зачастил он. — Я уже думал, что ты заболел или куда уехал. Ни домашний не отвечает, ни мобильный. Лене набрал пару раз, чтобы узнать про тебя, так у нее все время занято.

— У нее часто бывает занято, — подтвердил Данилов. — Не волнуйся, я жив-здоров, просто делал кое-какие домашние работы.

— Жив-здоров – это хорошо! А вот я жив, но не здоров. То есть не совсем здоров.

Фон в трубке показался Данилову знакомым. Он прислушался и без труда опознал обыденные звуки больничного коридора. Каталку прокатили, женский голос интересуется, все ли тарелки собрали по палатам, другой женский голос сказал: «А теперь пойдемте в семьсот четырнадцатую…».

— Ты в больнице, Игорь?

— Более того, у вас, в Склифе! В первом травматологическом отделении!

— Что ты там делаешь? — Данилов подумал, что Полянский пришел навестить кого-то из знакомых.

— Лежу в коридоре с переломом надколенника, — доложил Полянский. — Врачи сказали, что операция не нужна, сделали пункцию, наложили лонгету, но домой не отпустили. Во-первых, мне нельзя вставать, а во-вторых, они опасаются осложнений.

— Как же это тебя угораздило?

— И не говори – споткнулся на лестнице, упал на колено и, как я понял, раздробил этот чертов надколенник на мелкие обломки!

— А в палатах у них мест нет?

— Сказали, что нет!

— Я еду! Через полтора часа буду у тебя. Что привезти?

— Пару бутылок с водой, зубную пасту, зубную щетку и что-то из своей ненужной домашней одежды, пару длинных футболок лучше всего. Меня же прямо с работы привезли…

— Понял! Из еды чего желаешь?

— Шоколадку привези вкусную, — совершенно по-детски попросил друг. — Больше все равно ничего не полезет, не до еды, а шоколаду хочется…

«Индийское кино какое-то! — удивлялся Данилов, роясь в своих вещах. — И надо же было Игорю упасть на колено и попасть в Склиф! И прямиком в первую травму. Метафизика на грани фантастики! Сейчас еще окажется, что врачом у него Ольга».

Он отобрал для Полянского пару футболок подлиннее, хотел было положить штаны от спортивного костюма, но передумал – на гипсовую лонгету штаны не натянешь. Больше ничего набирать не стал, решив, что возьмет у Игоря ключи от дома и завтра же привезет ему все необходимое оттуда. Бросив футболки в сумку, Данилов быстро оделся, вышел на лестничную площадку и только тут вспомнил, что забыл пропуск в Склиф. Он вернулся, взял пропуск, проверил, не забыл ли еще чего, и ушел, суеверно посмотревшись на дорогу в зеркало.

Полянский лежал на худшем из мест – мало того что в коридоре, так еще и у самого входа в отделение. Вид у него был унылый, даже страдальческий. Не спасал положение и присутствующий здесь «ангел» в белом халате, накинутом на хрупкие плечики. Изящные босоножки на высоченном каблуке были почти скрыты под синими одноразовыми бахилами. «Ангел» держал в одной руке полулитровую бутылочку с водой, а другой гладил Полянского по лысой голове. «Очередная блондинка в стиле Барби», — подумал Данилов, удивляясь быстроте, с которой Полянский меняет подружек.

— Знакомься, это Катя, самая лучшая девушка на свете, — в нарушение этикета Полянский представил даму первой, — а это Вова Данилов, мой лучший друг и замечательный человек.

— Очень приятно, — пискнула Катя, отнимая ладошку от головы Полянского и протягивая ее Данилову. — Гоша так много о вас рассказывал…

«Сомневаюсь, что он хоть раз упомянул обо мне до сегодняшнего дня», — подумал Данилов, осторожно пожимая Катину руку.

— …когда я узнала, что Гоша чуть не погиб, бросила все дела и примчалась сюда, — продолжила Катя. — Охранники не пускали меня, но я сказала, что могу не успеть проститься с любимым человеком, и они сжалились…

— У тебя перелом надколенника? — Данилов строго посмотрел на Полянского.

— Левого, — подтвердил Полянский, кося глазами на перебинтованную ногу.

Из-за жары он, как и большинство лежащих в коридоре больных, был укрыт простыней.

— Катя, от перелома надколенника не умирают, — сказал Данилов. — Самое худшее – это если Игорь какое-то время после выписки будет прихрамывать.

— Но я же не знала! — Катя закатила глаза к недавно покрашенному потолку. — Игорь по телефону сказал, что у него перелом, а перелом – это шок, это адская боль, сердце может не выдержать и остановиться или разорваться…

— Ну, наш Игорь не такая размазня, уверяю вас, — бодрым тоном заявил Данилов. — Он настоящий мужик, реальный кабан! Что такому перелом надколенника? Короче, все будет хорошо! Вот, я принес, что ты просил. — Данилов вручил Полянскому пакет, который сразу же перекочевал к Кате. — Скажи мне, кто твой лечащий врач?

— Вагин, Андрей Юрьевич, он сегодня как раз дежурит…

— Пойду пообщаюсь. — Данилов похлопал Полянского по плечу и пошел в ординаторскую.

Доктор Вагин, коренастый и большеголовый, сидел за столом и пил чай. Пил шумно, отдуваясь, с огромным удовольствием.

— Вы кто такой? — спросил он, с неудовольствием отрываясь от своего занятия.

— Я врач из седьмого корпуса, фамилия моя Данилов, зовут Владимир Александрович.

— Андрей Юрьевич, — в свою очередь представился Вагин. — А почему вы без халата, Владимир Александрович?

— Я сегодня не работаю. Пришел к вам навестить друга, Игоря Полянского.

— А, поперечный перелом левого надколенника! — сразу же вспомнил Вагин. — Да вы проходите, не стойте в дверях!

Данилов сел на диван.

— Расхождение отсутствует, обойдемся без операции, незачем скреплять куски между собой, если они срастутся сами. Я сегодня сделал пункцию сустава, откачал немного крови, назначил обезболивающие. Снимки хотите посмотреть?

— Нет, не хочу. Когда планируете его выписывать?

— Не люблю загадывать. Загадаешь – прогадаешь. Чаю хотите?

— Нет, спасибо, — отказался Данилов. — А вы пейте, не обращайте на меня внимания. У меня последний вопрос – нельзя ли найти для него место в палате?

— Мест нет! — отрезал травматолог и отхлебнул из кружки.

— Совсем? — Данилов знал: фраза «мест нет» еще не означает, что их нет на самом деле. Всегда или почти всегда можно найти какие-то «скрытые резервы».

— Хотите пари? — предложил Вагин. — Надевайте любой из халатов, — халаты висели на вешалке у двери, — и пройдемся по отделению. Заглянем во все палаты без исключения. И если где-то найдется хотя бы одно место – оно будет его. Ну, а если не найдется, с вас бутылка вискаря. Идет?

— Я воздержусь от пари, — улыбнулся Данилов. — Но нельзя ли его от дверей перевести в глубь отделения?

— Вы думаете, возле поста или у туалета ему будет лучше? — Когда доктор Вагин прищуривался, глаза его превращались в две черточки. — В палату он, конечно, попадет, но только на следующей неделе. А пока пусть потерпит. Я понимаю, коллега, что вы беспокоитесь за своего знакомого, но сделать ничего не могу. Такой вот неожиданный аврал среди лета случился…

— Спасибо, больше беспокоить не буду. — Данилов поднялся на ноги. — Завтра я дежурю, так что буду заглядывать по мере возможности.

— Да хоть все дежурство возле него просидите, мне не жалко!

Полянский по-прежнему лежал и страдал, а Катя продолжала его утешать. Только теперь гладила не по лысине, а по плечу.

— Как сходил? — поинтересовался Полянский.

— Нормально, — ответил Данилов. — Правда, доктор утверждает, ждать, пока срастется твой надколенник, очень долго. И осложнения его пугают. Проще ампутировать ногу…

— Ап… апу… ампутировать? — побледнела Катя.

— Вова шутит, — поспешно сказал Полянский. — Это специфический медицинский юмор, шутка и ничего более.

— Правда? — взмахнула ресницами Катя. — Вы пошутили?

— Конечно, пошутил, — подтвердил Данилов. — Оперировать тебя не собираются…

— Я знаю, Андрей Юрьевич сказал.

— В палатах мест нет, и в ближайшие дни у твоего доктора выписки не предвидится, так что до следующей недели придется полежать здесь. Завтра еще попробую поговорить с заведующим. — Данилов понизил голос, чтобы его не слышали на других койках. — Должна же завтра быть выписка…

— Да, Андрей Юрьевич уже сказал, что до понедельника никто не выписывается… Буду терпеть.

— Ладно, утро вечера мудренее. — Данилов присел на край кровати, слегка потеснив Катю. — Расскажи-ка, друг мой, как это тебя угораздило?

— Поднимался по лестнице, поскользнулся, упал коленом на угол ступеньки… Через два часа уже был здесь.

— Что так долго – два часа? — удивился Данилов.

— Пробки…

— Давай мне ключи, поеду к тебе и привезу все что надо.

— Спасибо, Вова, не беспокойся – Катя будет присматривать за квартирой и снабжать меня вещами.

— Да, мне совсем не трудно, — подтвердила Катя. — К тому же я работаю недалеко…

— Где, если не секрет? — Данилов предположил, что Катя может работать в Доме мод Славы Зайцева, расположенном близ метро «Проспект Мира». Внешность у нее была самая что ни на есть модельная.

— В Останкино, ассистентом режиссера, — ответила Катя. — Кстати, мы готовимся снимать сериал про институт Склифосовского.

— Видишь, нет худа без добра, — сказал Данилов, обращаясь к Полянскому. — Зато Катя сможет увидеть Склиф изнутри.

— Век бы его не видела! — ответила Катя. — Разве что по телевизору. Вот скажите мне, чем здесь так воняет?

— Пожилому джентльмену вон на той койке дали судно, — тихо сказал Данилов. — Оттого и запах. Ничего особенного, больница есть больница.

Запах усиливался. Данилов подумал о том, что завтра надо в лепешку расшибиться, но перевести Полянского в палату. В больнице вообще лежать тягостно, а в коридоре и подавно. «Прямо после пятиминутки и постараюсь переговорить с заведующим, — решил Данилов. — Может, передадут Игоря другому врачу (только не Ольге!), у которого завтра освобождаются места в мужской палате…».

— Фу… — Катя наморщила свой точеный носик и пообещала: – Завтра же привезу тебе освежитель воздуха! И попрошу у генерального, чтобы он дал мне две недели за свой счет. Как вы думаете, Владимир, двух недель хватит?

— Катя, ну зачем вам отпуск? — изумился Данилов. — Все не так страшно, уверяю вас. Игорь не нуждается в круглосуточной сиделке, достаточно просто навещать его. Тут же есть медсестры и санитарки, если их стимулировать деньгами, то все желания Игоря будут исполняться по мере их возникновения. Несколько дней он полежит, потом встанет на костыли…

— Костыли уже дали! — Полянский дотронулся рукой до костылей, прислоненных к изголовью кровати. — Вот!

— Но тебя же надо кормить… — сказала Катя. — И вообще…

Данилов понял, что он лишний, и поспешил откланяться, пообещав Полянскому зайти завтра.

Чтобы полюбопытствовать, вдруг удастся перевести Полянского в другое отделение, Данилов поднялся на восьмой этаж и заглянул во второе травматологическое отделение. Увы – и здесь в коридорах лежали люди.

— Почему у вас такой «перегруз»? — спросил он у одной из медсестер.

Та узнала в Данилове «своего» и ответила подробно:

— В сто двадцатой травму закрыли на карантин по какой-то инфекции, вроде по дизентерии, точно не скажу. В сто седьмой идет реконструкция корпуса, в котором расположена травма – они уже неделю никого не принимают. Вот и везут к нам. Отдел госпитализации как попугаи отвечают одно и то же: «Везите в Склиф!», «Везите в Склиф!». А еще ведь к нам из области люди попадают. Разными путями. Вот и получается…

Утром следующего дня Данилов попросил Марка Карловича отпустить его на полчаса по срочному делу. Просьба отдавала наглостью, поскольку все личные дела следует устраивать в промежутке между дежурствами. Заведующий отделением так и сказал. Вернее – спросил:

— Разве вам, Владимир Александрович, не хватает выходных? У вас же их втрое больше, чем рабочих дней.

— Одна из соседок все время говорила моей матери: «Ваш Володя – тунеядец. Ну что это за работа – семь-восемь суток в месяц?» На самом деле, Марк Карлович, у меня случилось ЧП. Близкий друг вчера попал в первую травму с переломом надколенника. Он лежит в коридоре, у входа, и мне хотелось бы устроить перевод в палату, ну и вообще…

— Понимаю. — Узнав о причине, побудившей Данилова отпрашиваться, Марк Карлович слегка оттаял и даже предложил:

— Хотите я позвоню Калинину?

Игорь Константинович Калинин заведовал первым травматологическим отделением.

— Спасибо, поговорю с ним сам. — Данилов не любил всякого рода посредничество в делах, которые мог устроить самостоятельно, и, кроме того, не хотел быть чем-то обязанным начальству.

— Тогда бегите и ловите его, пока он не ушел оперировать.

Заведующего следовало ловить как можно скорее, поэтому около Полянского Данилов останавливаться не стал, только подмигнул на ходу – держись, дружище, все будет хорошо.

Калинина Данилов застал в его кабинете. Игорь Константинович разговаривал по городскому телефону. Судя по часто повторяемым фразам: «сделаем все возможное» и «время покажет», речь шла о ком-то из пациентов отделения. Данилов собирался подождать в коридоре, но Игорь Константинович махнул рукой, приглашая его в кабинет, и вторым взмахом указал на один из стульев.

По сравнению с коридором в кабинете был рай. Никто не мельтешил туда-сюда, никто не стонал, и вдобавок кондиционер гнал прохладу.

Закончив разговор, Игорь Константинович сказал:

— Как объяснить народу разницу между починкой автомобиля и лечением переломов?!

Вопрос был чисто риторическим. Данилов ответил:

— Никак, все равно не поверят.

— То-то и оно. Что у вас?

Данилов представился и коротко, не растекаясь мысью по древу, изложил суть дела.

— У Вагина действительно нет выписки до понедельника, — подтвердил Игорь Константинович.

— А зачем же он тогда берет больных в коридор?

— Система такая – коридор распределяется строго по очереди, чтобы никто не чувствовал себя обойденным. И выписка тут ни при чем.

— В таком случае нельзя ли передать Полянского другому врачу? — Данилов не собирался легко сдаваться. — Или не передать, а обменять?

— Вы когда-нибудь работали «палатным» врачом?

— Нет, я работал в «скорой» и в анестезиологии.

— Тогда вы не представляете, сколько жалоб на пациентов приходится мне выслушивать каждый день. От моих врачей. Этот хамит, тот систематически нарушает режим, с тем никак не удается найти общий язык… И если я начну тасовать пациентов, переводя их из палаты в палату, я погрязну в этом, как Наполеон в снегах России. И все равно все будут недовольны – и врачи, и пациенты. Улавливаете мысль?

— Улавливаю.

— Поэтому у меня в отделении железное правило – никаких перетасовок. Пациент – это судьба! Попал он к тебе – изволь довести его до выписки.

— А исключения из вашего правила бывают, Игорь Константинович?

— Если два врача по обоюдному согласию меняются пациентами, я не возражаю. Это их личное дело, они взрослые люди. Если кто-то согласится взять вашего друга к себе – пожалуйста. Поговорите с врачами.

События и впрямь развивались согласно мелодраматическим канонам. Кроме Ольги, никого из врачей в первой травме Данилов не знал. Зато он прекрасно представлял, что пациент с высшим медицинским образованием, да еще друг-приятель одного из докторов Склифа, с точки зрения лечащего врача, далеко не подарок. Гораздо спокойнее и приятнее лечить человека со стороны, не имеющего никаких познаний в медицине, автослесаря, или менеджера. Не будет этих бесконечных: «А зачем?», «А почему именно так?», «Вы уверены?», «Вы гарантируете?», «Какова динамика?» и прочая, и прочая, и прочая… Все действия лечащего врача разбираются до мельчайших мелочей, каждое назначение приходится доказывать так, словно сдаешь экзамен, и вообще…

Подойти к незнакомому травматологу, назваться, попросить взять в свою палату Полянского и услышать в ответ более-менее вежливый отказ? Однозначно – не вариант.

Попросить Ольгу? Она вряд ли откажет, но просьба будет выглядеть продолжением отношений. Во всяком случае, именно так она может ее расценить. Нет, нет и еще раз нет! Несмотря на дружбу с Полянским. Оставить Полянского лежать до следующей недели в коридоре? Что ж, другого выхода, кажется, нет. «Несколько дней погоды не сделают», — решил Данилов. Неприятно, конечно, но что поделать? Не поспит ночь-другую, а потом привыкнет. К тому же в понедельник или, если что-то сорвется, то уж во вторник непременно его переведут в палату.

— Спасибо, Игорь Константинович.

— За что? Я же ничего не сделал.

— За информацию.

На вопрос о самочувствии Полянский ответил односложно:

— Терпимо.

— Боль еще есть?

— Кажется, немного увеличилась. Отек нарастает, наверное.

— Доктор к тебе уже подходил?

— Какое там! Они здесь носятся туда-сюда как угорелые.

— Скоропомощной стационар, что ты хочешь.

— Здравствуйте, Владимир Александрович! Вас с утра вызвали на консультацию?

Надо отдать Ольге должное: на людях она вела себя безукоризненно – дружелюбно, но строго по-деловому.

— Доброе утро, Ольга Николаевна! — На фоне больничного коридора Ольга выглядела райским цветком. А как еще может выглядеть красивая, в белоснежном халате, пахнущая свежестью и вдобавок ко всему мило улыбающаяся женщина?

— Это не консультация, Ольга Николаевна, это моего друга, тоже врача, положили в ваше отделение. С переломом надколенника.

— Здравствуйте, — расплылся в улыбке бабник Полянский, откровенно любуясь Ольгой.

Данилова это почему-то рассердило. «При Кате своей так на посторонних женщин небось не смотришь, — подумал он, неодобрительно косясь на друга, — глаза бережешь, чтобы не повыдирали».

— Здравствуйте, — ласково ответила Ольга.

— Меня зовут Игорь.

— Очень приятно. А меня – Ольга Николаевна. Вы тоже токсиколог?

— Нет, он не токсиколог, — ответил за Полянского Данилов. — Он научный сотрудник в Институте питания.

— О! — восхитилась Ольга. — Всегда мечтала иметь знакомого диетолога.

— Игорь не составляет диет. Он научно обосновывает преимущества одних продуктов питания перед другими. За деньги, разумеется.

— Не обращайте внимания, — сказал Полянский. — Владимир только играет в хама, а так он очень хороший человек.

— Я вам верю. — Ольга улыбнулась и, не удержавшись, подмигнула Данилову. — А кто вас лечит?

— Увы, доктор Вагин. — Полянский провел в коридоре неполные сутки, но уже научился вздыхать по-стариковски – смачно и с оттенком отчаяния. Дурной пример заразителен.

— Почему «увы»? — удивилась Ольга. — Андрей Юрьевич – прекрасный специалист. Оперирует, как рисует – заглядеться можно.

— Мое «увы» относилось к тому, что у доктора Вагина нет мест в палатах и на этой неделе не будет, — пояснил Полянский.

— А в палату хочется? — уточнила Ольга.

— Еще бы! — воскликнул Полянский. — Лежу, словно на Тверской, вокруг сплошное движение, крики, стоны…

— Охи, вздохи и пуки, — подсказал Данилов.

— И это тоже!

— Владимир Александрович, а ваш друг – хороший человек? — спросила Ольга. — Не скандалист? Не кляузник?

— Нет! — заверил Данилов. — Ничуть ни то, ни другое. Он мягок и покладист, как плюшевый медвежонок. Где положишь, там и лежит.

— Хорошая рекомендация, — хмыкнул Полянский.

— Главное, что правдивая, — ответил Данилов.

— Пить, пока находитесь в отделении, тоже не будете? А то больные набедокурят спьяну, а нагоняй получают доктора.

— Я вообще мало пью, — с достоинством ответил Полянский. — Так, рюмочку на Новый год, рюмочку в день рождения.

Данилов мог бы добавить еще с полсони поводов и скорректировать норму Полянского в сторону увеличения, но, разумеется, не стал этого делать.

— Это хорошо! — Ольга обрадовалась так искренне, словно собиралась выходить за Полянского замуж. — В таком случае я могу сегодня, часа в два-три, как только освободится койка, взять вас к себе. В двухместную палату с очень спокойным соседом, профессором из Академии управления.

— Правда? Вы не шутите, Ольга Николаевна?

— Не шучу.

— А сколько это будет стоить?

— Нисколько! Не выдумывайте, пожалуйста, вы же врач, да еще друг Владимира Александровича, нашего, можно сказать, постоянного консультанта.

— Спасибо, Ольга Николаевна. — Данилов вскинул левую руку и посмотрел на часы. — Мне давно уже пора возвращаться к работе, если, конечно, меня еще не уволили… В какую палату вы переведете Игоря? Я загляну к нему вечерком…

— В семьсот восьмую.

— А Андрей Юрьевич согласится? — забеспокоился Полянский.

— Конечно, согласится, ведь я забираю у него больного, а не пытаюсь всучить своего. Все будет хорошо. Мы попозже осмотрим вас совместно…

Возле седьмого корпуса не было ни одной кареты скорой помощи, в смотровой было пусто. Данилов показался на глаза Марку Карловичу, сообщил, что вопрос с другом решился наилучшим образом, и ушел в ординаторскую пить кофе. Заодно проанализировал ситуацию. Если вдуматься, то в ней не было ничего крамольного. Ну, решила Ольга Николаевна сделать доброе дело коллеге с переломом надколенника – и сделала. По своей инициативе. Он, Данилов, ее об этом не просил.

Просить-то не просил, но Ольга невзначай подчеркнула, что поступает так не только исходя из корпоративных соображений, но и ради него. Такой вот намек мимоходом. Получалось, что Данилов теперь ей обязан.

«Раз уж так вышло, то ничего не поделаешь, — решил Данилов. — В конце концов, отплатить добром за добро можно по-разному. Главное, Вольдемар, никогда и не при каких обстоятельствах не выходить за рамки, установленные самим собой».

А что-то такое манящее в Ольге все-таки было. Во всяком случае, встреча с ней оставляла послевкусие чего-то хорошего, о чем приятно вспомнить, если отбросить в сторону самокопание и самоедство.

В седьмом часу вечера Данилов предупредил Таню:

— Я на минуту сбегаю в седьмой корпус, посмотрю, как устроился мой приятель. Если что – звоните на мобильный.

— Если что – начну оформлять, — улыбнулась Таня, демонстрируя готовность прикрыть и защитить.

— Вдруг что-то экстренное…

— Для этого, Владимир Александрович, у нас есть реанимация, — напомнила Таня. — Но если что – сразу же позвоню, не беспокойтесь…

Не увидев Полянского в коридоре, Данилов обрадованно вздохнул – не подвела Ольга Николаевна, спасибо ей, и постучался в семьсот восьмую палату. Мало ли, вдруг Полянский или его сосед как раз в этот момент справляют нужду.

— Входите! — разрешил звучный женский голос, совсем не похожий на Катин лепет.

Как и положено в вечернее время – около каждого больного сидел посетитель, то есть посетительница. Возле Полянского – Катя, возле его соседа, пожилого мужчины с серебристым ежиком и загипсованной правой ногой, — элегантная дама лет шестидесяти. Дама сидела спиной к Кате, так, чтобы полностью загородить ее от своего мужа. «О, здесь разгораются страсти!» – подумал Данилов.

Поздоровавшись со всеми, он перекинулся парой слов с Полянским, выслушал Катины восторги («Как хорошо все устроилось!») и ушел, пообещав заглянугь завтра утром, после дежурства. На вопрос о том, не надо ли чего, Полянский не ответил, а просто погладил Катю по коленке. Если бы Данилов знал друга хуже, то он бы непременно решил, что холостяцкому бытию Полянского пришел конец. Но Данилов видел еще и не такое. Он помнил юных дев, разрабатывающих планы по переустройству квартиры Полянского в «наше уютное гнездышко», помнил и тех, кто озадачивался фасоном свадебного платья, помнил прыткую девицу по имени Марианна, которая перевезла со съемной квартиры к Полянскому телевизор и холодильник. Красоток (с другими эстет Полянский не связывался) было много, но всех их объединяло одно – они исчезали столь же быстро, как и появлялись. Исчезали вместе со своими планами, свадебными платьями, телевизорами, холодильниками, париками и т. п. Была девочка Верочка – и нет ее, теперь вместо нее Катенька…

На вопрос о том, сколько у него было любимых женщин, Полянский отвечал правдиво:

— Трехзначное число со скорой перспективой превращения в четырехзначное.

Елена считала, что Полянский просто-напросто запутался в своих женщинах. Данилов спорил с ней, доказывая, что запутаться можно лишь тогда, когда одновременно крутишь романы с несколькими женщинами (сейчас, правда, это называется иначе – «строить отношения»). Если женщины часто меняются, но всегда присутствуют в жизни мужчины в единственном числе, то о какой путанице вообще может идти речь? Елена начинала говорить о мнительности Полянского, о боязни длительных отношений, о нежелании брать на себя ответственность и заходила в такие психологические дебри, откуда уже не могла выбраться.

На самом же деле все было гораздо проше простого. Полянский был любителем новых ощущений и новых впечатлений. Он не столько искал свою половинку, сколько наслаждался развитием отношений с очередной пассией. Как только эти отношения доходили до определенной точки, Полянскому становилось скучно.

«Интересно, как повлияет на Катины шансы на замужество ее самоотверженное ухаживание за Игорем? — подумал Данилов. — Увеличит их Полянский вследствие признательности или уменьшит, потому что за время болезни Катя надоест ему хуже горькой редьки?».

В смотровой приемного отделения сидели и громко смеялись Таня, охранник и санитар Леня, обычно угрюмый, как большинство закодированных алкоголиков. На столе перед Таней лежала стопка бумаг. Бумаги были не первой свежести.

— Что за шум, а драки нет? — спросил Данилов.

— Читаем жалобы наших клиентов! — доложила Таня. — Леня нашел во дворе целую пачку.

— Наверное, выпала, когда несли выбрасывать, — сказал Леня.

— А может, их просто потеряли? — предположил Данилов.

— Если бы потеряли, то они были бы подшиты в папку, — резонно возразила Таня. — А они валялись врассыпную.

— Подул бы ветер – по всей территории разнесло бы, — добавил Леня.

Данилов присел на кушетку и поинтересовался, что пишет народ в жалобах.

— Лучше спросите, Владимир Александрович, чего в них не пишут. — Таня взяла в руки одну из жалоб. — Вот, например. «Вызывающее поведение медсестры Бахаревой Натальи не вызывает должной реакции ни у заведующего отделением гастроэнтерологии, ни у старшей сестры. Когда я обратился к ним с жалобой на то, что в ответ на мои совершенно невинные комплименты, имевшие целью подбодрить дежурный персонал, медсестра Бахарева Наталья в крайне резкой форме напомнила мне о моем не столь уж и преклонном возрасте. Другая медсестра (фамилии ее не знаю, зовут, кажется, Женей) добавила, что я слишком прыткий для своего возраста и мешаю им работать. Администрация отделения на мою жалобу никак не отреагировала. Замечу при этом, что обе медсестры сидели на посту и перекладывали туда-сюда какие-то бумаги. Вряд ли это можно назвать работой…» Действительно, не у станка же девчонки стоят, какая это работа?

— Ты прочитай про реанимацию, — попросила Людмила Григорьевна. — Можно в «Аншлаг» продать!

— Да уж, — согласилась Таня. — Это полный абзац! Пишет дочь больного, находившегося в реанимации. Пишет директору, тут вообще все жалобы на имя директора института: «Удивительно, но никто не обращает никакого внимания на безобразие, нет, какое там безобразие, на беспредел, что творится в реанимации. Почему в отделениях больных кормят полноценной пищей, первое, второе, компот, а в реанимации просто вставляют в рот шланг и вливают в нее какую-то типа питательную жидкость? Конечно, так проще и быстрее, но так ведь нельзя! Почему бы не разбудить человека и не покормить его нормально? Разве это так трудно? Разве у вас не хватает буфетчиц? Когда я принесла папе в реанимацию домашние котлетки, врач наотрез отказался их брать!..».

— Домашние котлетки в реанимацию – это круто! — рассмеялся Данилов. — На моей памяти тоже пытались передавать больным, находившимся на аппарате, котлетки, борщи, голубцы и даже холодец.

— «…И только после перевода в отделение мой отец смог поесть нормально! Я прошу навести порядок в реанимации и заставить персонал в приказном порядке будить больных, сажать их в постели и кормить нормально, по-человечески». Как все, оказывается, просто. Приказали – разбудил.

— Как Христос Лазаря! — вставила Людмила Григорьевна.

— Вроде того, — согласился Данилов. — Разбудил и перевел в отделение, кормиться по-человечески. Таня, там про наш корпус что-нибудь есть?

— Есть, Владимир Александрович, как же. Вот, к примеру: «Моя дочь, Шагардинская Виолетта Маратовна, находилась на лечении в отделении психосоматики, куда попала потому, что попыталась отравиться снотворным, причем не своим, а моим. За время нахождения в отделении мою дочь постоянно обрабатывала лечащий врач Аванесова, периодически к обработке подключались заведующий отделением и сомнительная личность, называющая себя «профессором», но не имеющая на то никакого морального права. Они внушали моей дочери, что ее отношения со мной, ее родной матерью, далеко не так важны, чтобы из-за них кончать жизнь самоубийством. Аванесова договорилась до того, что сказала моей дочери (цитирую дословно со слов дочери): «У вас своя жизнь, а у вашей матери своя». Кроме того, они внушили моей дочери, что я якобы не вправе вмешиваться в ее личную жизнь и давать советы по выбору будущего мужа. Но разве в двадцать лет можно полагаться только на себя? Разве можно игнорировать роль матери? Как вообще у человека, давшего клятву Гиппократа, повернулся язык сказать такое? Уму непостижимо! А чего стоит совет разъехаться со мной и зажить самостоятельно? И этот совет дал врач! Я требую официальных извинений и официального заявления, что все, внушаемое моей дочери, было неправильным. В противном случае оставляю за собой право обратиться в суд». А вот, Владимир Александрович, подлинный крик души. Слушайте: «В ответ на мою просьбу использовать вместо больничной мази при перевязках мою собственную мазь, приготовленную из экологически чистых продуктов сибирской тайги с добавлением колодного серебра…».

— Наверное, коллоидного, — предположил Данилов.

— Наверное, — согласилась Таня. — Тут вообще много ошибок, «…с добавлением коллоидного серебра, я услышала категоричный отказ. Когда я поинтересовалась причиной отказа, то услышала в ответ, что так положено. Я попыталась настоять на своем, поскольку была и остаюсь уверена в своей правоте, но в ответ услышала предложение мазать себя самостоятельно во всех местах, включая и самые интимные, но в отсутствие медсестры Валиевой. Лечащий врач посоветовал мне «не страдать фигней», а заведующий отделением даже не дослушал мою жалобу до конца и ушел, сославшись на занятость. Мне приходилось по ночам снимать повязку, тайно мазать себя моей целебной мазью и приклеивать повязку обратно. Только благодаря этому я сумела спастись от сепсиса и вообще не умереть, а выписаться живой из вашего Института Смерти имени Склифосовского. Посылаю вам мое астральное проклятие!» Вот как!

— Это тоже подойдет для «Аншлага», — сказал Данилов.

— Да тут полпачки подойдет, — фыркнула Таня. — Прочитаю еще одно и пойду ужинать. Слушайте: «Первое нейрохирургическое отделение – это филиал ада в центре Москвы. Мои соседи по палате ночью кричали, храпели, портили воздух, и никого, кроме меня, это не волновало. Вот интересно – почему в гостиницах испокон веков существуют одноместные номера, а у вас их нет? Мой сын был готов заплатить за то, чтобы я лежал один, но ему отказали. Причем в грубой форме, у вас вообще много грубят. Интересно, при Склифосовском тоже так грубили или тогда стеснялись? Я считаю, стеснялись. А сейчас не стесняются. Медсестры больше вертят попами, чем занимаются лечением. Попы у них хорошие, но разве тебя интересуют попы, когда ты лежишь в четырехместной палате? И вокруг некультурные люди, один даже ночью писал в раковину, думал, скотина, что все спят. А утром все умывались в этой раковине. И он тоже. А когда я делал замечания, меня угрожали задушить моей же подушкой. Я просил дежурных сестер вызвать милицию, потому как боялся за свою жизнь, но они смеялись. От страха, переживаний и постоянного недосыпа я похудел на семь килограмм. Мой адвокат сказал, что я вправе обратиться в суд, потому что мои гражданские и человеческие права были не просто нарушены, а грубо попраны». Дальше идет перечисление собственных заслуг на целый лист. Все. Пойду перекушу, пока тихо, а то потом могу не успеть…

Жалобы Таня оставила на столе. Когда все разошлись, Данилов уселся за стол и наугад вытащил из середины стопки несколько скрепленных скрепкой листов. Напечатанных на принтере, а не написанных от руки. Улов оказался неожиданно богатым – эту жалобу спокойно можно было положить в основу мелодраматического сериала.

«Когда моего мужа выписали из отделения неотложной торакоабдоминальной хирургии, я на радостях принесла врачам и сестрам цветы и коробки шоколадных конфет, всего на сумму две тысячи семьсот сорок два рубля пятьдесят копеек. Я не жалела этих денег, потому что думала, что они спасли мужа, то есть вернули его. Как бы не так! Мужа спасли – не спорю, но одновременно его увели от меня, увели из нашей семьи (я и сын Кирилл, которому недавно исполнилось двадцать два года). Увела моего мужа медсестра отделения неотложной торакоабдоминальной хирургии Марцышова Марина, отчества этой, простите меня, курвы я не знаю и знать не хочу. Оценив материальное положение моего мужа, который как дурак рассказывает всем, сколько он зарабатывает, она решила заманить его в свои сети. Конечно, каждой захочется иметь обеспеченного мужа. Так ты поживи с молодым, поэкономь каждую копейку, дождись, пока он начнет зарабатывать, а не соблазняй старых козлов, которые ради упругих сисек и такой же жопы готовы уйти из семьи! Они не думают о последствиях, потому что думают совсем о другом. Как мне стало известно, Марцышова производила с моим мужем действия сексуального характера еще во время его пребывания на лечении, а это – должностное преступление. Теперь он ушел к ней и говорит, что наконец-то нашел свое счастье, хотя на самом деле он нашел свою погибель, только сам еще этого не понял. Медсестра Марцышова Марина продолжает работать в отделении. Не исключено, что она высматривает новую жертву, побогаче. Также не исключаю, что заведующий отделением Кольчужников А. А. состоит с Марцышовой в интимной связи. Чем еще можно объяснить его бездействие? Когда я обратилась к нему с просьбой повлиять на подчиненную ему медсестру, он ответил, что его интересуют диагнозы пациентов, а не их частная жизнь. Горе женщины, у которой среди бела дня какая-то дешевая проститутка увела законного и венчанного супруга, его, видите ли не интересует. Подобного отношения я не ожидала. Создается впечатление, что все они в отделении – одна шайка.

Убедительно прошу вас, господин директор, в силу данных вам полномочий повлиять на медсестру Марцышову и заставить ее вернуть мне мужа, с которым я до сих пор пребываю в состоянии брака.

Уверена, что вы откликнетесь на мою просьбу, но если нет – я буду вынуждена обратиться в вышестоящие инстанции, вплоть до Страсбургского суда».

Не прочти Данилов этого собственными глазами, он ни за что бы не поверил бы, что бывают подобные жалобы. Бедная медсестра Марцышова Марина, живет и не знает, что над ее головой сгущаются тучи. Страсбургский суд – это вам не хухры-мухры. Впрочем, скорее всего дело закончится не разбирательством в Страсбурге, а лечением брошенной жены у психиатра.

Глава десятая. Умеренность – мать всех добродетелей, кроме одной.

На экране телевизора певица изливала душу:

Тhе mаn sаid 'whу dо уои thinк уои hеrе, I sаid 'I gоt nо idеа. I’m gоnnа, I'm gоnnа lоsе mу bаbу sо I аlwауs кеер а bоttlе nеаr' Не sаid 'I jиst thinк уоиr dерrеssеd, кiss mе hеrе bаbу аnd gо rеst'. Тhеу triеd tо mаке mе gо tо rеhаb bиt I sаid 'nо, nо, nо' Yеs, I'vе bееn blаск bиt whеn I соmе bаск уои'll кnоw кnоw кnоw I аin't gоt thе timе аnd if mу dаddу thinкs I'm finе Не's triеd tо mаке mе gо tо rеhаb bиt I wоn't gо gо gо.
(Человек спросил: «Как ты думаешь, почему ты здесь?» Я ответила: «Без понятия. Я теряю, теряю моего малыша, Поэтому я всегда держу под рукой бутылку». Он сказал: «Сдается мне, что у тебя депрессия, Поцелуй меня, крошка, и иди отдыхать». Они пытались уложить меня на реабилитацию, но я ответила: «Нет, нет и нет!» Да, я пребывала в депрессии, но вы узнаете все, когда я вернусь. У меня нет времени, и вряд ли мой папаша думает, что у меня все хорошо. Он пробовал уложить меня на реабилитацию, но я не пошла).[4]

Данилову нравилась Эми Уайнхаус. Он находил ее голос шикарным, бесподобным.

— Самая та песня для нас. Можно сказать, профильная. — Марк Карлович взял пульт и, не спрашивая разрешения, переключил канал. — Послушаем, что скажет нам директор…

Директор НИИ имени Склифосовского давал интервью корреспонденту Первого канала в своем кабинете. Речь шла об омоложении кадров.

— Мое мнение таково – молодые врачи должны оперировать. Должны совершенствовать свое мастерство, набивать руку под присмотром старших товарищей. А старшим товарищам надо почаще допускать молодежь к операционному столу. Человек не вечен и он должен успеть при жизни подготовить себе достойную замену. Меня, честно говоря, удивляют некоторые наши зубры-хирургии, которые и на пороге восьмидесятилетия все сложные операции стараются производить самостоятельно…

— Сам-то ты когда прекратишь оперировать? — сказал Марк Карлович.

Корреспондент, словно услышав его слова, спросил у директора:

— Георгий Калистратович, а до какого возраста собираетесь оперировать вы?

— До шестидесяти пяти лет! — твердо ответил директор. — И ни днем больше. Заявляю об этом со всей ответственностью. Через восемь лет можете прийти к нам и поинтересоваться – оперирую я или нет.

— И не жаль вам будет все бросить?

— Что значит – «бросить все»? У меня столько дел, что иной раз я неделями не бываю в операционной! Я же не говорю о том, что я уйду на покой. Если будут силы – буду работать. Не директором, так хоть консультантом.

— Скажите, Георгий Калистратович, а инициатива омоложения кадров принадлежит вам или Департаменту здравоохранения? — спросил корреспондент.

— Департаменту здравоохранения надо начать омоложение кадров с себя, — прокомментировал Марк Карлович. — Целышевскому за семьдесят, он еще до Второй мировой войны родился, его замам примерно по стольку же. Вся эта компашка в стационарах и санаториях проводит больше времени, чем на работе. Совсем как кремлевские деятели в эпоху застоя.

— А кто же нами руководит? — усмехнулся Данилов.

— Всякие помощники, советники, ассистенты и прочая шушера. Неужели вы думаете, что Целышевский вникает в смысл каждого подписываемого документа? Ой, не смешите меня. Ладно, давайте послушаем, что еще нам скажет директор…

Директор продолжал рассуждать на тему омолаживания кадров:

— Установка на молодых позволит нам предельно улучшить качество медицинской помощи, оказываемой нашим пациентам. Это касается не только тех, кто оперирует. Это касается всех сотрудников института без исключения. Среди отечественных медицинских институтов мы занимаем первое место и не собираемся кому-либо его отдавать…

— И можно не сомневаться, что все останется на словах, — продолжил комментировать Марк Карлович. — Взять хотя бы нашего завкафедрой и научного руководителя всея токсикологии. Разве такого мастодонта отправишь на пенсию или уберешь с заведования и руководства вообще? Да скорее зубы об него обломаешь!

— Почему? — полюбопытствовал Данилов.

— Потому что это мафия! — ответил Марк Карлович и ушел, потеряв интерес к директорскому интервью.

Георгий Калистратович тем временем перешел к статистике:

— Цифры говорят сами за себя! У нас девятьсот коек и около трех тысяч сотрудников. Представляете? В среднем на каждого пациента приходится три сотрудника!

— При таком соотношении смертность должна стремиться к нулю, — сказал корреспондент.

— Увы, это не так, — сразу же погрустнел директор. — Надо учитывать нашу специфику. У нас не санаторий, а главное скоропомощное медицинское учреждение страны! К нам в основном поступают в тяжелом состоянии. И тем не менее наш показатель летальности равен четырем целым двум десятым! Это ниже, чем в среднем по Москве.

— Поясните, пожалуйста, Георгий Калистратович, что означает этот показатель, — попросил корреспондент.

— Он означает, что из тысячи наших пациентов девятьсот пятьдесят восемь выписываются домой, а сорок два умирают.

— А сколько человек проходит через ваш институт за год?

— Порядка пятидесяти тысяч. Согласитесь, это серьезная цифра.

— Очень серьезная… Я знаю, что вы лечите не только москвичей…

— Мы лечим всех россиян. И не россиян тоже лечим. У нас вы можете встретить самых разных пациентов – от иностранных дипломатов до бомжей. И всем оказывается высококвалифицированная медицинская помощь в полном объеме! Вы, наверное, заметили плакаты, которые висят у нас?

— Да, заметил. Насколько помню, на одном из них было написано «Человечная медицина».

— Именно так – «Человечная медицина». Это наш девиз, наше кредо. Медицина может быть только человечной или это уже…

— Владимир Александрович, там «скорая»! — крикнула из коридора Маша.

— Извините, но мне пора, — сказал директорскому изображению Данилов, выключая телевизор.

В смотровой на каталке постанывал и трясся мужчина лет пятидесяти с капельницей, подключенной к катетеру возле левой ключицы.

— Передозировка героином, — доложил врач скорой помощи.

— Да ну? — удивился Данилов, заглядывая в сопроводительный лист. — В пятьдесят три года-то?

Столь «старых» наркоманов он еще не видел.

— Сами удивлялись, но жена сказала, что он начал колоться два года назад. Кто-то из приятелей по дури предложил попробовать. Вот и попробовал. Был сонный, но из контакта не выходил. Мы его совсем разбудили, промыли желудок, поставили «подключичку» (подключичный катетер. — Прим. автора), прокапали, полечили и привезли.

— А зачем желудок сразу стали промывать?

— Ой, забыл в диагнозе указать! — Доктор выхватил у Данилова сопроводительный лист. — Он же еще и водочкой это дело отлакировал.

Так бывает – приобретет человек новые привычки, но и от старых не отказывается.

— Так может, это сочетанное действие, а не передоз? — предположил Данилов.

— Жена не знает, сколько и чего он употребил, он тоже не говорит, поэтому все же ставлю передозировку. Вам все равно, а мне так проще лекарства списывать – мы же на него чуть ли не пол-ящика истратили.

— Кололи какую-то хрень, никакой от нее радости, — пожаловался пациент.

— Действительно, никакой, — согласился Данилов.

Отпустив «скорую», он осмотрел пациента, убедился, что в реанимации ему делать нечего, и отправил в отделение.

— Я у вас первый раз, доктор, — сказал наркоман. — Порядков не знаю.

— В отделении объяснят, — коротко ответил Данилов.

В обязанности врача приемного покоя не входит информировать пациентов о режиме и правилах, по которым живет отделение. Этим занимаются лечащие врачи. Да и какой смысл рассказывать что-то наркоману, еще не вышедшему из состояния опьянения?

В ординаторской надрывался местный телефон.

— Владимир Александрович?

Данилов без труда узнал Ольгин голос.

— Он самый. Добрый день.

— Если он действительно добрый. — Ольга явно была не в духе. — Мне надо с вами поговорить по поводу вашего друга…

— Что-то случилось? — От недоброго предчувствия у Данилова заныло под ложечкой.

— Случилось, — подтвердила Ольга. — Состояние его не ухудшилось, но есть проблема психологического, что ли, плана.

— Он напился?

— Нет, тут другое.

— Я сейчас подойду к вам…

— Лучше не надо, Владимир Александрович. Я через час освобожусь и подойду к вам сама. Так будет лучше. И, пожалуйста, пока не наводите справок у Полянского. Не суетитесь раньше времени. Я сама вам все объясню.

«Что ж там могло случиться?» – подумал Данилов и сказал:

— Жду вас с нетерпением, Ольга Николаевна.

В трубке раздался смешок, сменившийся короткими гудками. Лишь положив трубку, Данилов понял, что последняя, сказанная им фраза могла быть истолкована двояко. «Про нетерпение можно было и не упоминать», — укорил себя он…

У Ольги Николаевны выдался тяжелый день. С утра – сложная операция. Закрытый оскольчатый перелом средней трети правой бедренной кости со смещением отломков – это не подарок. Как для пациента, так и для врачей. Не обошлось и без локального скандала. Пациент был госпитализирован в реанимационное отделение, где сделали блокаду места перелома новокаином, полечили от шока и наложили скелетное вытяжение – то есть, грубо говоря, провели через мыщелки бедра спицу, подняли ногу и привесили к спице груз в семь килограммов.

Сутки спустя пациент стабилизировался и был переведен в первое травматологическое отделение.

— Там вас сразу и прооперируют, — сказал на прощание заведующий реанимацией.

Без операции и впрямь было не обойтись, но больной умудрился простудиться, пока лежал в реанимации, и операцию пришлось отложить.

— У вас температура, а с температурой оперировать рискованно, — убеждала Ольга Николаевна.

— Я все понимаю – раз денег не даю, то ищете отговорки, чтобы не оперировать, — в открытую заявлял больной. — Но я вам ничего давать не буду! А жалобу в прокуратуру напишу!

Соседи по палате молча выражали солидарность.

— О деньгах нет и речи! — Ольге Николаевне порой хотелось взять в руки что-нибудь тяжелое и шандарахнуть хамоватого придурка по голове – а ну как поумнеет. — Разве кто-то говорил вам про деньги? Я же объясняю, что с температурой тридцать восемь и два оперировать не стоит. Вам же будет хуже! Вас лечат, вам колют антибиотики… Как только температура нормализуется, мы вас прооперируем. Лежите спокойно!

— Я-то лежу! — следовал многозначительный ответ, а назавтра все повторялось снова. Как по нотам.

Открытая репозиция – это когда делают широкий разрез (травматологические операции требуют пространства) и сопоставляют костные отломки и осколки. Затем отломки-осколки скрепляют какой-нибудь подходящей металлической конструкцией, например пластиной.

Сказать просто, а сделать трудно. Это вам не пазл на столе собрать. Пока все отломки вытащишь (осторожно, чтобы не поранить мягкие ткани и не повредить нервы или сосуды), пока сопоставишь, пока пластину прикрепишь… Оперируют как минимум два врача (один расширители растягивает, доступ обеспечивает и придерживает, что потребуется, а другой кость восстанавливает), а то еще и ординатора на подхват поставят. Лишние руки могут пригодиться, если, конечно, они умелые.

Операция шла ни шатко, ни валко. Пару раз возникали непредвиденные осложнения, но их удалось быстро устранить. После операции, единственной на сегодня, Ольга Николаевна побежала на обход, а когда вернулась в ординаторскую, к слову, никогда не запиравшуюся, то застала там Катю, любимую женщину своего пациента Полянского. Застала как раз в тот момент, когда Катя прятала в свою огромную пустую сумку историю болезни Полянского.

Ольга Николаевна ходила с историями болезни только на совместные обходы – профессора или заведующего отделением. Обычно она просматривала их до обхода на предмет ознакомления со свежими анализами и данными исследований, а после обхода писала дневники и новые назначения.

— Что вы здесь делаете?! — возмутилась Ольга Николаевна. — Кто вам разрешил?!

С видимым сожалением Катя положила историю болезни, которую не удалось украсть, обратно в папку и попыталась молча, вроде как по-английски, уйти.

Уйти без объяснений не удалось – Ольга Николаевна решительно заступила Кате дорогу и повторила свой вопрос:

— Что вы здесь делаете?

Главная причина крылась в том, что девочка Катя была дурой. Это не мешало ей работать ассистентом режиссера (в конце концов, делать, что сказали, может и цирковая лошадь), но жизнь периодически осложняло. Порой очень сильно.

Вчера Катя присутствовала на съемках сюжета в ЦИТО, Центральном институте травматологии и ортопедии. Пока снимался сюжет, она успела свести знакомство с молодым аспирантом. Аспиранту нравились хрупкие гламурные блондинки с сочными губами, а Катя никогда не упускала возможности произвести впечатление.

Аспирант пытался произвести впечатление своей крутизной, и в некоторой мере ему это удалось. Катя прониклась и рассказала новому знакомому о том, что ее «любимый и единственный» лежит с переломом надколенника в институте имени Склифосовского.

— Склиф! — презрительно скривился аспирант. — Да разве это институт? Так, шарага. Вот у нас институт, сами понимаете…

И сразу же, змей подколодный, рассказал Кате несколько выдуманных историй о том, как люди попадали в Склиф с пустяковой проблемой, а выходили оттуда инвалидами первой группы. Чего только не сделаешь, чтобы произвести впечатление на понравившуюся девушку.

«Перелом надколенника у «единственного и любимого» – это здорово, — думал коварный аспирант. — Это, можно сказать, никакого секса, кроме орального по усеченной программе. Ничего, пока он будет лечиться, я успею…».

— Ой, а мне показалось, что там не так уж и плохо, — попыталась возразить Катя.

— Людям, не посвященным в тонкости нашей профессии, Склиф может понравиться, — согласился обольститель и рассказал еще одну историю. О том, как неправильно леченный в институте имени Склифосовского перелом надколенника привел не только к тому, что нога вообще перестала сгибаться и разгибаться, но и к импотенции.

— Неужели?! — испугалась Катя.

— В организме все взаимосвязано, — ответил аспирант и предложил принести ему рентгенснимки Полянского. Якобы для консультации, а на самом деле для того, чтобы еще раз встретиться с Катей и «закрепить знакомство».

Катя была дурой и потому решила вдобавок к снимкам прихватить и историю болезни. Консультировать так консультировать. «Я сегодня Гошину историю тихонечко возьму, а завтра так же тихонечко на место верну, — рассудила она. — Никто и не заметит».

И надо же было Ольге Николаевне припереться в самый ответственный момент! Не могла еще на минуту задержаться на обходе!

— Я хотела посмотреть… — пискнула Катя. — Ознакомиться…

— У вас есть медицинское образование? — сурово спросила Ольга Николаевна.

— Нет, но я беспокоюсь за Игоря…

— И поэтому вы хотели украсть историю его болезни? Для чего?

— Я не украсть…

— Не делайте из меня дуру! Я все видела!

— Что вы видели?

— Видела. Как вы пытались запихнуть историю в сумку! Она у вас, кстати, до сих пор расстегнута!

— При чем тут моя сумка?

— Объясните, для чего вам понадобилась история болезни, или пойдемте к заведующему!

— Никуда я не пойду! И вообще – позвольте мне выйти!

— Не позволю, пока вы не объясните, зачем…

— Вы не имеете права!

— А вы имеете право входить в ординаторскую и красть документацию?!

— Я ничего не крала!

— А что же вы здесь делали?! Макияж обновляли?!

На шум собрался народ – заведующий отделением, постовая медсестра и буфетчица тетя Люся, катившая мимо ординаторской тележку с пустой посудой. Тетю Люсю Ольга Николаевна отправила катить свою тележку по назначению, медсестре велела возвратиться на пост, а заведующего отделением ввела в курс дела.

— Объясните же, зачем вам понадобилась история болезни? — потребовал Игорь Константинович. — Или я аннулирую ваш пропуск.

Угроза сработала. Катя рухнула на диван, залилась слезами и, заламывая руки, поведала, что история болезни любимого человека была ей нужна для консультации в ЦИТО.

— Вы нам не доверяете?! — возмутился заведующий отделением.

Катя зарыдала пуще прежнего. Конечно же она доверяет, но очень беспокоится, как бы самый дорогой для нее человечек не стал импотентом.

— Вы в своем уме? — Порой Игорю Константиновичу не хватало деликатности. — Какая связь между потенцией и надколенником?

— Доктор, а не знаете, что в организме все взаимосвязано! — упрекнула Катя.

Заведующий отделением вышел из себя и порекомендовал Кате уйти из ординаторской немедленно и очень-очень далеко. Слова он использовал, быть может, неприличные, но смысл сводился к этому.

Катя не ушла, а убежала, оставив после себя аромат дорогого парфюма и чувство недоумения.

— Нет, Константиныч, ты только представь, — между собой заведующий и Ольга были на «ты», как-никак восемь лет работали вместе, — захожу, а она у меня историю тырит.

— Чью?

— Полянского из семьсот восьмой. Это его краля.

— Проконсультироваться на стороне решила или тебе насолить?

— За что ей мне солить? Мы не конфликтовали. За то, что я ее друга поспешила из коридора в палату перевести, да еще в маленькую?

— Вот-вот! — Игорь Константинович назидательно поднял вверх указательный палец. — Поэтому я и против всех этих обменов больными! Попал он к Вагину – значит, судьба так хочет. Ты вмешалась, перетянула его к себе – и у тебя сразу проблемы пошли! На ровном месте!

— Нельзя быть таким фаталистом, Константиныч!

— Я не фаталист, просто понимаю взаимосвязь причин и последствий. Вот иду вчера на операцию к Ефимову, а мне навстречу тетя Люся с пустым ведром чешет. Я ей говорю: «Вы бы хоть чего-нибудь туда положили или подождали бы, пока я пройду». И что ты думаешь? Желудочковую аритмию выдал на столе Ефимов! Обошлось все, слава богу, но понервничать пришлось! Ты поговори с Полянским, он же врач, должен понимать, что так не делается. Если хочет сюда консультанта пригласить – да ради бога, хоть самого Загорского! Хочет снимки кому-то показать – выдадим под расписку. Но так вот, тихой сапой историю тырить…

— Поговорю с его приятелем, он у нас в токсикологии работает, доктор Данилов.

— Он подходил ко мне по поводу Полянского. А почему с ним?

— Ну ты же знаешь, как я не люблю разборки с пациентами! Да еще делать это в палате, при Журбинском. А коллеге я могу выложить все начистоту.

Ольга Николаевна слегка, самую малость, кривила душой – разборок с пациентами она действительно не любила и всячески старалась их избегать. Но, кроме того, встреча с Даниловым была ей приятна сама по себе.

— Поступай как знаешь, — сказал Игорь Константинович. — А ты сегодня Полянского смотрела?

— Только что. Жалоб у него не было, только на скуку. Отек спал, все идет как должно…

— Хорошо, завтра посмотрим Полянского вместе, заодно и выясним его намерения.

Перед тем как уйти домой, Ольга Николаевна, словно невзначай, заглянула в сто восьмую палату. Кати не было, Полянский читал книгу, его сосед спал.

Данилов принимал больного, поэтому Ольге Николаевне пришлось с четверть часа поскучать в коридоре, пока он не освободился и не увел ее в ординаторскую. Взгляд у Данилова был встревоженный.

— Что у вас там случилось? — спросил он сразу же, как только закрывшаяся дверь отделила их от посторонних ушей.

— Случился прикол…

Они сели на диван, и Ольга рассказала, ничего не меняя и не приукрашивая.

— Как мне это расценивать? — спросила она, закончив рассказ. — Получать такой сюрприз от коллеги-врача, да еще твоего приятеля? Это не то чтобы неприятно – это оскорбительно. Я так считаю.

— Игорь тут ни при чем, я уверен! — Данилов говорил то, что думал. — Если бы у него возникли какие-нибудь… задние мысли по поводу лечения, то он бы в первую очередь поделился бы ими со мной. Как-никак, а в роли его «опекуна» в Склифе выступаю я. Это инициатива его подружки, а по ней нетрудно заметить, что она дура. Он вообще падок на смазливых и пустоголовых, такой уж у него вкус.

— Но как она могла без его ведома?..

— Да запросто! — хмыкнул Данилов. — К тому же Полянский хоть и диетолог, но прекрасно должен понимать, какой переполох вызывает пропажа истории болезни. А Катя что понимает?.. Небось решила выслужиться, заработать себе побольше очков и проявила инициативу. При переломе надколенника без смещения для консультации разве нужна история болезни? Мне кажется, что достаточно одних снимков.

— Тогда скажи, что мне теперь делать?

— А ничего не делать. Спасла историю и радуйся. Если Катя будет молчать, а это наиболее вероятно, то Игорю я расскажу все позже, после выписки, чтобы не нагнетать обстановку. Ему же скоро выписываться?

— Скорее всего. Я, честно говоря, опасаюсь, как бы эта идиотка не наломала дров… Ведь есть у нее какая-то неудовлетворенность процессом, раз она где-то еще консультируется? Эта неудовлетворенность легко может трансформироваться в жалобу…

— Если вдруг она выкинет такой фортель, то Игорь сразу же напишет, что все было хорошо и у него претензий нет.

— Это не решит проблемы.

— Что значит «не решит»? Он же твой пациент, если он доволен, то все – проблем нет!

— Напрасно ты так думаешь, Владимир! В прошлом году лежал у нас мужчина с переломом бедра. Мужчина нормальный, адекватный, а жена у него была отъявленная скандалистка. Он еще лежал в отделении, когда она после скандала с буфетчицей написала во все инстанции – от министерства до газеты «Московский сплетник»! Муж отписался по всем адресам, что у него нет претензий и что сведения, сообщенные его женой, носят ложный характер, но кого это волновало? Разве что корреспондент из газеты не стал писать статью. А так – все получили выговоры. И наш заведующий, и лечащий врач, и старшая медсестра… Знаешь же принцип: «Дыма без огня не бывает»?

— Ладно, сегодня же поговорю с Полянским, — решил Данилов. — Жаль, что он пока в коридор не выходит…

Разговаривать на щекотливую тему при соседе Игоря ему не хотелось.

— Скоро начнет, на костылях.

— Я поговорю, Оля, обещаю.

— Спасибо, а то понимаешь же – не хочется лишних проблем.

— Это тебе спасибо. И извини уж, я не мог предположить, что Катя такая дура…

— Само собой, она же не твоя девушка, — улыбнулась Ольга.

— Меня по жизни больше к умным тянет, — сказал Данилов.

— Это радует. — Ольга встала. — Счастливо отдежурить.

— И тебе счастливо. — Данилов поднялся и галантно открыл дверь, выпуская Ольгу в коридор.

— А вообще-то с тебя причитается. Не находишь?

Дожидаться ответа Ольга не стала – ушла.

«Это с Полянского причитается, — сердито подумал Данилов. — Сказано же, что мы в ответе за тех, кого приручили. Вот пусть и отвечает. Любишь дурочек, так контролируй их, чтобы самому потом стыдно не было. А если бы она смогла украсть историю?..».

Пропажу истории болезни из отделения скрыть невозможно. Хотя бы потому, что вначале, после того, как все папки с историями просмотрены несколько раз, начинается опрос всех, кто мог бы взять историю и не вернуть ее на место. Круг «подозреваемых» велик – медсестры, дежуривший накануне врач, сотрудники лаборатории, рентгенологи, «узисты», физиотерапевты, ординаторы, сотрудники кафедры… Всех причастных перечислять долго. В результате очень скоро все-все, включая и руководство, знают, что в таком-то отделении «посеяли» историю такого-то больного.

Заведующий отделением и лечащий врач получают нахлобучку, чаще всего не только устную, но и письменную – в виде выговора, а затем следует увлекательный процесс по восстановлению истории болезни. Не по заведению новой, а по восстановлению. Хорошо, если ведение медицинской документации в стационаре компьютеризировано полностью или хотя бы частично. А если нет?

Ведь надо не только внести по новой все записи – от описания при приеме пациента дежурным врачом до консультаций, но и подклеить копии всех сделанных анализов и результаты проведенных обследований. Короче говоря, два «веселых» дня лечащему врачу обеспечены. Вкупе с испорченным настроением.

Ну а если какой-нибудь умник напишет в своей жалобе, что врачи потеряли его историю болезни умышленно, желая тем самым спрятать концы в воду, то есть – избавиться от ответственности за неправильное лечение, тогда просто караул! Как ни оправдывайся – не оправдаешься. Как ни отмывайся – не отмоешься. В общем, получишь свое по полной программе, еще и с «бонусом» в виде жирного креста на карьерном росте.

Перед тем как идти проведывать Полянского, Данилов позвонил ему на мобильный, чтобы узнать – сидит ли в палате Катя или уже ушла. Вообще-то в девять часов медсестры должны выпроваживать всех посетителей, кроме тех, которые постоянно ухаживают за больными. Таким, если они адекватны и не мешают работать, с ведома заведующего отделением дозволяется остаться на ночь.

— Чем занимаешься? — спросил он.

— Беседуем с соседом о политике, — ответил Полянский.

— Особо не увлекайтесь, — посоветовал Данилов, — не расшатывайте нервную систему. Лучше о женщинах поговорите.

— Нельзя же сутки напролет только о женщинах да о женщинах…

Времени было мало. Данилов сел на край кровати, вручил Полянскому гостинцы – пакет с красными сладкими яблоками – и сразу же перешел к делу.

— Ты в курсе, что Катя пыталась стащить из ординаторской твою историю болезни, а Ольга Николаевна не дала ей этого сделать?

Данилов говорил тихо-тихо, едва слышно, чтобы не делать случай достоянием общественности. Часть слов Полянскому приходилось угадывать по губам.

— Нет, — так же тихо ответил Полянский. — Ни сном ни духом.

— Она ничего не говорила?

— Нет.

— Она, случайно, не клептоманка?

— Не замечал. Ой, как стыдно. Что Ольга Николаевна обо мне подумает?

— Я убедил ее в твоей невиновности. Не мог поверить в то, что Катя действовала с твоего ведома…

— Спасибо.

— Поговори с ней, пожалуйста, не откладывая этого разговора, а то Ольга Николаевна опасается, что Катя подложит ей еще какую-нибудь свинью.

— Завтра же поговорю. Вот удружила…

— Есть такое дело. Ольга Николаевна на тебя не в обиде, она все понимает, поэтому к ней с извинениями и объяснениями не приставай, веди себя так, словно ничего не произошло. Твоя задача – нейтрализовать Катю.

— Нейтрализую, — пообещал Полянский. — Так нейтрализую, что она на цыпочках ходить будет.

— Пусть хоть на четвереньках ходит, лишь бы не вредила. Ну пока, мне пора.

— До свидания. Ну, Катерина…

«Услужливый дурак опаснее врага», — вспомнил Данилов строчку из басни Крылова, ставшую крылатым выражением.

— А сколько, если не секрет, длятся ваши отношения? — полюбопытствовал он.

— Два месяца, — ответил Полянский. — А что?

— Ничего, так просто…

Выйдя из лифта, на первом этаже Данилов столкнулся с заместителем директора по лечебной части. Тот холодно кивнул, но спрашивать, что Данилов делает в клинико-хирургическом корпусе, не стал. Решил, наверное, что вызывали на консультацию.

— У меня такое впечатление, что Ромашов никогда не уходит домой, — сказал Данилов Тане, листавшей в смотровой толстый глянцевый журнал «Караван событий».

— Так ведь к нам полчаса назад какую-то шишку из мэрии привезли, после покушения, — ответила Таня. — Потому-то Максим Лаврентьевич и здесь. Вы разве корреспондентов в центральной приемной не встретили?

— Я через приемное не проходил, — ответил Данилов. — И откуда только, Таня, вы сразу все узнаете?

— Слухами земля полнится. — Таня улыбнулась, продемонстрировав безукоризненно ровные зубы. — А еще наследственность обязывает, у меня папа в Комитете государственной безопасности служил, до подполковника дослужился. Очень переживал до самой смерти, что я на врача учиться не стала, а застряла в медсестрах.

— А почему вы не стали учиться?

— Не до учебы мне было, — вздохнула Таня. — Да и вообще-то, если честно, я долго работать не собиралась. Думала, что скоро выйду замуж, нарожаю детей и буду вести домашнее хозяйство. Вы, Владимир Александрович, даже не представляете, как я веду домашнее хозяйство! И как готовлю! Зашли бы разочек в гости, а?

«И эта туда же!» – подумал Данилов.

— Я верю вам без проверки, — ответил Данилов. — Вы работаете хорошо, а у кого работа спорится, у того и все остальное хорошо получается.

— Вот так и пропадают мои таланты, в том числе и кулинарные. — Таня снова улыбнулась, но уже не так широко. — Для самой себя стараться неохота, да и вообще фигуру надо беречь. Как говорили древние: «Умеренность – мать всех добродетелей».

— Кроме одной.

— Какой же?

— Любви. Умеренность и любовь несовместимы.

— Это верно, — согласилась Таня. — Как поет Розенбаум: «Любить так любить…».

С улицы послышался шум подъезжающего автомобиля. Вот он остановился, хлопнула дверь, потом другая, третья…

— К нам или в реанимацию? — вслух подумала Таня.

— К нам, — уверенно сказал Данилов.

— Почему вы так решили?

— Двери хлопнули три раза. Это значит, что вышел водитель, тот, кто сидел рядом с ним, и тот, кто сидел в салоне. Если бы больной был тяжелым, реанимационным, то двери хлопнули бы дважды, потому что в таком случае оба – и врач, и фельдшер – сидели бы в салоне.

— Вы как Шерлок Холмс! — похвалила Таня.

— Я просто долго проработал в «скорой», — скромно ответил Данилов.

— Женщина, двадцать три, суицид, отравление нитразепамом, — сказал один из мужчин в синей скоропомощной форме, заводя каталку в смотровую.

— Там всего шесть таблеток, — добавил второй.

По фонендоскопу, висевшему на шее, Данилов угадал в нем врача.

— Пять, — поправила пациентка, приподнимаясь с каталки, — одна таблетка под диван закатилась.

Глава одиннадцатая. Ограбление по-склифосовски.

— Как же я ненавижу вымогателей! — сказала Елена.

Если жена вечером ни с того ни с сего заявляет нечто подобное, это может означать только одно – ей есть что рассказать. Данилов захлопнул «Руководство по клинической наркологии», которое раскрыл пятью минутами раньше, и уточнил:

— У тебя вымогали? Или кто-то из твоих подчиненных отличился?

— Подчиненные, кто же еще. — Елена в сердцах швырнула щетку, которой перед сном расчесывала волосы, на трюмо. — Причем не просто из моего региона, а с моей подстанции. И угадай, у кого они вымогали взятку? Ни за что не угадаешь!

— У Целышевского? — предположил Данилов.

— Бери немного ниже, — прищурилась Елена.

— У вашего Гучкова?

— У Рудловского!

— Ты не шутишь?

Рудловский был главным врачом Первой клинической больницы.

— Не шучу. — Елена села на кровать, скрестила ноги и начала рассказывать: – Взяла я недавно мужичка из Омска. Пятнадцать лет в «скорой», первая категория, высшую профукал, вроде бы с понятием и без признаков алкоголизма. Сам понимаешь, что первым делом, еще во время собеседования, я сказала насчет «левых» денег. Чтобы даже и не думал. Он божился, что калымить не в его правилах, я ему сдуру поверила. Взяла его, дала постоянного фельдшера. Толковую женщину, которой полностью доверяю. И что же? Вчера, на третьем по счету дежурстве, едет он на «авто» – столкнулись на светофоре две машины. Одной из машин управлял Рудловский. Этот перец на месте оценил ситуацию, отправил фельдшера к водителю другой машины…

— Всего двое пострадавших было?

— Да, и оба легкие, сотряс, несколько ссадин. Так вот, отправил, значит, фельдшера, а сам занялся Рудловским. И пока обрабатывал его ссадины перекисью, сказал, что если Рудловский заплатит, то попадет в приличную больницу, где его быстро обследуют и отпустят домой. А если нет – то его отвезут в Первую клиническую, где пьяные коновалы промурыжат его в приемном до утра и ничего не сделают!

— Ляпнуть такое Рудловскому? Это же просто анекдот! Если бы кто другой рассказал, а не ты, — не поверил бы!

— Ты знаешь, я бы сама не поверила бы, если б Рудловский на следующее утро не позвонил бы Гучкову, а тот – мне. Вот уж было радости!

— А куда он его отвез в итоге?

— В Первую клиническую. Рудловский не стал прямо там скандал устраивать, просто сказал: «В Первую так в Первую».

— А в приемном Первой клинической этот твой доктор из Омска не понял, кого он привез?

— Понял, наверное. Если сам не понял, то фельдшер подсказала, но что это меняет? Дело сделано, слово не воробей…

— Расскажу на работе, представляю, как народ повеселится. Выговор дала?

— С выговором не так все просто. Я пока разговаривала с ним только по телефону, он все отрицает. Уперся на том, что ничего не было, и все. Мало ли что на фоне свежего сотрясения мозга померещится… Завтра будем общаться лицом к лицу. Но я ему уже сказала, что в любом случае он в Москве в «скорой» больше работать не будет. Такие уроды никому не нужны. Не напишет по собственному – будет уволен по инициативе работодателя…

Подобные ситуации Данилов видел не раз. Не сознался сотрудник в одном проступке, так администрация найдет у него множество других нарушений (кто ищет, тот ведь всегда найдет), навешает выговоров и уволит по статье. Наверное, в каких-то случаях это и правильно, но все равно как-то нехорошо. Сам Данилов так поступить не смог бы. Гнобить административно – не его стихия. Вот набить морду нехорошему человеку он считал возможным, иногда даже полезным действием.

— …Я только одного понять не могу: как можно рисковать хорошо оплачиваемой работой в Москве ради двух-трех тысяч рублей?!

— Может, он надеялся, что Рудловский ему пятьсот евро отвалит? — пошутил Данилов.

— Почему только пятьсот? Тогда уж штуку! Вот скотина, а?

— Да не убивайся ты так, — посочувствовал Данилов. — Дураков много. Я могу привести несколько примеров, когда врачи, уходившие из казенного здравоохранения на хорошие, высокооплачиваемые места, теряли работу по своей глупости и жадности. Придет такой, к примеру, в Британский медицинский центр на зарплату в восемьдесят тысяч рублей и спалится на вымогательстве двух-трех тысяч. В рублях, разумеется.

— А за что можно вымогать в Британском медицинском центре?

— Как и везде – за так называемое «индивидуальное» отношение к проблемам пациента. Поэтому не надо так расстраиваться, вымогательство и медицина у нас связаны накрепко. Увы!

— Ты разве не понимаешь? Получается так, что пока я была исполняющей обязанности, я старалась, а как только меня назначили директором, я сложила ручки и стала почивать на лаврах!

— Ну кто может так подумать? — скривился Данилов. — Не говори ерунды. Все же понимают, что в душу каждому на собеседовании не заглянешь, мысли не прочтешь…

— Все равно – это мне минус, — возразила Елена. — Меня просто трясло сегодня…

— Тебя и сейчас слегка трясет, — сказал Данилов. — Кстати, я знаю один хороший способ снятия стресса.

— Раньше их у тебя было два. — Елена встала, подошла к выключателю и выключила свет. — Еще можно было гадать, что ты имеешь в виду – секс или выпивку. А теперь все сразу ясно. Никакой интриги.

— Я непременно придумаю еще какой-нибудь способ снятия стресса, чтобы тебе было из чего выбирать, — пообещал Данилов, обнимая жену. — Без интриги жить скучно.

— Я переживу, — ответила она. — Главное, к старому способу не возвращайся.

— Не вернусь, — заверил Данилов. — У меня теперь все другое – и мысли, и привычки, и приоритеты…

Как и подобает настоящему заведующему отделением, Марк Карлович заботился о просвещении своих подчиненных.

— Почитайте на дежурстве, — сказал он, передавая Данилову черную пластиковую папку. — Это отчетный доклад департамента за прошлый год. Полезно для общего развития.

То, что полезно одному человеку, полезно и другому, поэтому Данилов устроил в смотровой публичное чтение отчета. В качестве публики выступала медсестра Маша. Ей тоже было интересно.

— Оказывается, в Москве сто сорок пять стационаров с коечным фондом в восемьдесят одну тысячу коек, — Данилов читал не все подряд, а только самое, на его взгляд, интересное.

— Мне казалось, что стационаров больше, — откликнулась Маша. — А сколько поликлиник?

— Четыреста девяносто одна. И еще есть тридцать пять санаториев, правда, взрослых из них всего два.

— Один из этих двух я знаю, — кивнула Маша. — Санаторий «Снежана», рядом с нашим домом. Только одно название, что санаторий, а на самом деле – настоящий бордель. Со всеми атрибутами – сауной, бассейнами, всеми видами эротического массажа и так далее. У меня подруга туда администратором хотела устроиться, так ей прямо сказали: «Нам нужны послушные девочки, готовые на все ради ублажения клиентов. Знание английского языка и скорость набора текста нас не интересует, к языкам у нас вообще совсем другие требования».

— Хорошо хоть сразу предупредили.

— Да, честные ребята, простые, как три копейки. Один прямо на собеседовании за ляжки лапал. Но зато и деньги обещали хорошие…

— Так подруга согласилась?

— Нет, конечно. Решила, что лучше менеджером в гипермаркет, чем подстилкой в «Снежану». Ничего, пока довольна. Кстати, а про зарплаты в вашем отчете что-нибудь сказано?

— Должно быть. — Данилов перевернул несколько листов. — Ого, как интересно. Оказывается, средняя заработная врача по Москве – сорок пять с половиной тысяч рублей…

На новой работе с учетом ночных часов и кое-каких надбавок Данилов получал больше, но, с другой стороны, он знал врачей, чей месячный заработок по ставке не дотягивал до тридцати тысяч. Все относительно, это видно даже по отчету – участковые врачи зарабатывают в среднем тридцать семь тысяч, а выездные врачи скорой помощи – почти на двадцать тысяч больше. Опять же в общей массе учитываются зарплаты руководителей, так и получается цифра в сорок пять тысяч пятьсот рублей.

— А что про сестринские заработки?

— В среднем – тридцать две с половиной тысячи.

— Ничего себе! — Маша даже присвистнула от изумления. — Получается, что я с ночными часами и совмещением не вырабатываю даже средней зарплаты по Москве? Непорядок! Завтра же возьму старшую сестру за жабры!

— Старшую сестру брать за жабры бесполезно, — сказал Данилов. — Она всего лишь исполнитель, хоть и с расширенными правами. Лучше начните с директора института.

— До него не дотянусь, — пригорюнилась Маша. — Больно уж высоко сидит. Я его и живьем видела всего два раза.

— Неужели? — не поверил Данилов, знавший, что Маша работает в Склифе уже пятый год.

— А что тут удивительного? На конференции я не хожу, а к нам сюда он не заглядывает. И слава богу, хватит нам и Ромашова! Правильно говорят – лучше быть подальше от начальства и поближе к кухне. Правда, кухня у нас не ахти, до ресторанной далеко.

— Но в целом вроде сносно кормят, — заметил Данилов.

— Вы послушайте Людмилу Григорьевну, она с девяносто четвертого года здесь работает и такого может рассказать…

— Спасибо за совет, но ужастиков я и сам много знаю, — ответил Данилов. — Какая разница, что было раньше? Главное, что сейчас все нормально.

— Тогда вообще бардак был, Григорьевна рассказывала, что однажды администрация что-то не поделила с электриками, так Склиф почти на сутки от кабеля отключили. Хорошо, что здесь своя автономная резервная система питания есть, а то представляете, что было бы?

— Даже и представлять не хочу, — ответил Данилов.

Однако представил, как гаснет свет в операционных, в реанимациях, в палатах. Как останавливается вся не снабженная аккумуляторными батареями аппаратура… Со всеми вытекающими последствиями. Жуть!

— Что вы тут меня склоняете? — со шваброй наперевес в дверях показалась Людмила Григорьевна.

— Маша цитирует по памяти ваши воспоминания, Людмила Григорьевна, — серьезно сказал Данилов.

— Да уж, есть что вспомнить. — Санитарка оперлась на швабру и с удовольствием приготовилась рассказывать. — Помню, лежал у нас артист… как его… эх, память… Ну подскажите, его же все знают, он дураков всегда играет!

— Вот если бы он умных играл, Григорьевна, мы бы тебе подсказали, умных у нас мало, даже в кино. А дураков навалом.

По утрам Маша неизменно пребывала в хорошем расположении духа, а к ночи, как уставала, становилась раздражительной.

— Ладно, шут с ней, с фамилией… Лежал он всегда в первом отделении, у Валерия Вячеславовича. Постоянный клиент, можно сказать, чуть ли не раз в два месяца из запоя выводился. Но ложился не сам, а жена его клала, когда надоедало на его «художества» смотреть. И вот однажды стали в отделении замечать, что артист этот под мухой ходит. Под небольшой такой мухой, но откуда ему водки взять, если его из отделения не выпускают, а передачи ему только жена носит? А сам он, конечно, не сознается, посылает всех куда подальше и говорит, что из него остаточный алкоголь выходит. И кто же его на чистую воду вывел? Я! Шла как-то ближе к вечеру мусор выносить, еще светло было, гляжу – по стене грелка коричневая ползет, с первого этажа на второй. А внизу мужчина стоит, голову вверх задрал и на нее смотрит. Но я же понимаю, что грелки сами по себе не ползают, тем более снизу вверх…

На входе загремели каталкой врач и фельдшер скорой помощи, обломав Людмиле Григорьевне все удовольствие от рассказа. Какой же это рассказ без финальной развязки?

— Вы только сразу не ругайтесь, а сперва выслушайте… — с порога начал врач скорой помощи.

Данилов вспомнил, как несколько раз он сам начинал общение с врачами приемного покоя с этой фразы. Что греха таить, в некоторых стационарах предпочитают разворачивать бригаду вместе с больным с порога, совершенно не желая вникать в суть дела. Не работать всегда проще, чем работать. Как говорится, лучше за рубль лежать, чем за два бежать.

— Я всегда сначала выслушиваю, а потом ругаюсь, — ответил Данилов. — Давайте радуйте меня, не стесняйтесь.

— У нас бомж. Взяли возле Ленинградского вокзала. Предположительно – отравление суррогатами алкоголя…

«Предположительно» в отношении бомжа настораживало. Что тут можно предположить? Анамнез у этой публики не очень-то и соберешь, амбулаторную карту не почитаешь, у родственников, ввиду полного отсутствия таковых, ничего не узнаешь, а кореши ничего толкового не скажут.

— Почему «предположительно»? — спросил Данилов.

— Лежит бледный, говорит, что «все нутро жжет», рядом бутылка из-под водки валяется. Ни для кого не секрет, что бомжи покупают по дешевке паленую водку…

— Завозите, посмотрим, — перебил Данилов.

Он сразу почувствовал, что коллега из скорой помощи не выводит логическим путем диагноз, а подгоняет ситуацию под первое, что пришло в голову. А «отравление суррогатами алкоголя» поставил для того, чтобы везти недалеко – в Склиф, не первый день работает, понимает ведь, что с этим диагнозом другого места не дадут.

Запах пришел в смотровую первым. Не просто плохой запах, а убийственная вонь в сочетании с перегаром и еще чем-то. Стараясь дышать неглубоко и как можно реже, Данилов достал из ящика стола одноразовую маску и надел ее. Маша тоже закрыла лицо маской, а Людмила Григорьевна негромко выматерилась и сказала:

— Я пока в ординаторской протру.

— Надолго не пропадай, — предупредила Маша. — Его же раздевать и мыть придется…

Бомж был одет не в лохмотья, а в довольно приличные камуфляжные брюки и коричневый двубортный пиджак, еще не успевший обтрепаться и залосниться. Портили впечатление только кроссовки, казалось, состоящие из одних дыр.

Бледный, потный, тощий. Страдальческое выражение на заросшей физиономии, взгляд в потолок, руки сложены на груди. Сразу видно – человек собрался помирать.

— На что жалуемся? — спросил Данилов.

— Жжет внутри, — поморщившись, ответил страдалец.

— Давно?

— Третий день…

— Вы распишитесь, пожалуйста, — засуетился врач скорой помощи. — Нам некогда…

— Ждите, я его еще не принял, — ответил Данилов. — Маша, перчатки, пожалуйста…

Спрашивать у врача скорой помощи, осматривал ли он больного, Данилов не стал. И так было ясно, что ответ будет утвердительным, никто же в здравом уме не признается, что привез больного в стационар не осматривая. Хотя, скорее всего, просто закинули в машину и повезли.

Надев перчатки, Данилов первым делом осмотрел голову бомжа, ища вшей, но, к великому своему удивлению, их не нашел.

— Помогите раздеть, — попросил он бригаду.

Те без особой охоты помогли снять с бомжа пиджак, кроссовки и приспустить штаны. Причем даже не надевая перчаток. Небрезгливые люди.

— Водкой не мог отравиться? — спросил Данилов, накладывая на руку бомжа манжетку тонометра.

— Не знаю, — ответил тот. — Ничего не знаю. Хреново мне…

— Поноса не было?

— Не помню…

Славно поговорили. Вот и весь анамнез.

Давление у бомжа было низким – сто на семьдесят. Пульс не частил. Дышал он размеренно.

— Маша, дайте, пожалуйста, влажные салфетки…

— Сколько вы еще будете нас держать?! — Чувствуя, что дело запахло керосином, врач скорой помощи попытался покачать права. — Мы же не работе!

— Я тоже! И занимаюсь, как вы видите тем, что должны были сделать вы! Спасибо. — Данилов взял у Маши салфетки и стал протирать ими грудь, запястья и лодыжки бомжа, то есть те места, на которые накладываются электроды кардиографа.

Интуиция не подвела – на пленке обнаружился трансмуральный инфаркт миокарда.

— Запрашивайте место в кардиологию, я его не принимаю. — Данилов протянул кардиограмму врачу скорой помощи. — Отравления здесь нет, а вот инфаркт точно есть.

Тот взял кардиограмму, заглянул в нее и попытался вернуть Данилову со словами:

— А почему я должен запрашивать место? Я к вам привез больного, вы определились с диагнозом, вот и переводите его сами!

Такой наглости Данилов не ожидал.

— Вы что, идиот? — совершенно серьезно спросил он. — Или ваш фельдшер сегодня вам на голову ящик уронил? Какое, к черту, «определились с диагнозом»? Я снял кардиограмму, которую обязаны были снять вы, и отказал вам в приеме больного, потому что вы привезли его не по профилю.

— Я не идиот! — возмутился оппонент. — Я пятнадцать лет работаю на «скорой»!

— Умные хвастаются достижениями, дураки – стажем! — ответил Данилов. — Проработать пятнадцать лет и пытаться спихнуть инфаркт под видом отравления – это уметь надо!

— А нечего издеваться! Я не буду его забирать! Пошли, Денис!

Кардиограмма полетела на пол к ногам Данилова.

Данилов почувствовал горячее желание перейти от слов к делу, но пока держался в рамках культурной дискуссии.

— Минуточку, доктор!

— Ну чего еще? — обернулся тот с порога.

— Вы думаете, что это пройдет без последствий? — Данилов не любил кляуз, но подобных уродов стоило проучить. Я переведу его сам и, как только освобожусь, позвоню на Центр. Я не забуду и не пугаю. Подумайте просто – оно того стоит?

Данилов взял со стола сопроводительный лист.

— Сначала позвоню, потом напишу докладную на имя нашего директора, ксерокопию вашей сопроводиловки к ней приложу. Доктор Выходов, так? А моя фамилия Данилов. Можете сами расписаться за меня в карточке – все равно не поможет. Оттрахают вас за подобное самоуправство по полной…

«Слова, слова, — подумал Данилов, — какой от них толк? Приложить бы его мордой об стену пару раз, быстрее бы понял».

То ли слова все же возымели свое действие, то ли взгляд Данилова сверкнул недобро, но идиот с пятнадцатилетним стажем пошел на попятный.

— Денис! — крикнул он в коридор. — Давай заберем ханурика!

Сопроводительный лист Данилов положил на каталку, рядом с головой бомжа, так и лежавшего раздетым. За кардиограммой нагибаться не стал – кто бросил, пусть тот и подбирает.

Кардиограмму подобрал вернувшийся Денис.

— Имейте в виду, коллега, — Данилов снял перчатки и маску, — я сейчас предупрежу наше приемное, поэтому без запроса места туда лучше не суйтесь, они будут проверять…

— От таких, как вы, ничего хорошего ожидать не приходится! — огрызнулся доктор Выходов.

— Ясное дело, — согласился Данилов и ушел в ординаторскую – умыться и продышаться.

Звонить и предупреждать он не собирался. Просто напугал, на всякий случай.

Вспомнился доктор Бондарь с родной подстанции. Этот зачастую вообще не заморачивался сдачей больных в приемное отделение. Загрузит больного на каталку, положит сопроводительный лист на грудь или под голову и вкатывает в приемник. После чего разворачивается и исчезает. Прочтет с бейджика фамилию врача приемного покоя – хорошо, не прочтет – напишет от балды какую-нибудь распространенную, например Петров или Кузнецов. И сходило ведь с рук, правда, Бондарь постоянно ходил «под выговором», но выговоры эти были ему до лампочки вместе с премиями, которых он лишался. Во-первых, не в деньгах счастье, а во-вторых, деньги и на вызовах вымогать можно.

Ну, а если госпитализация выпадала у Бондаря на конец смены и отвертеться от нее было невозможно, то осуществлялась она так стремительно, словно происходила на каком-то всемирном чемпионате бригад скорой помощи, где все решало время. Пациент, подбадриваемый криками «Скорей! Скорей!» запихивался в машину, не успев толком собраться, и доставлялся в ближайшую больницу даже и тогда, когда отдел госпитализации давал место в другую, подальше. Если пациент был более-менее ходячим, то ему вручали сопроводительный лист и высаживали у больничных ворот – дойдет до приемного сам, ничего с ним не случится. Если же пациент самостоятельно передвигаться не мог, он вкатывался в приемный покой и лежал до тех пор, пока там на него не обращали внимания. Зато переработок у бригады, возглавляемой Бондарем, никогда не было. Ну почти никогда.

«Что-то заработался я в приемном покое, — подумал Данилов, созерцая привычный дворовый пейзаж. — Надо бы напомнить о себе в отделении, скоро уже осень. Что они там думают со своей реорганизацией?» Против временной работы на приеме Данилов ничего не имел, но только против временной, а не постоянной. Постоянно торчать, как выражалась Елена, «в диспетчерах» ему не хотелось. В отделении интереснее…

Как начнешь дежурство – так его и проведешь. Сегодняшние сутки определенно выходили какими-то дурными. До вечера привезли еще трех человек «не по делу», то есть с несоответствием диагноза.

Молодого врача, непонятно с какого перепугу поставившего отравление угарным газом женщине с гипертоническим кризом, Данилов пожурил мягко, поскольку видно было, что парень старался, не филонил, просто пришел к ошибочным выводам.

— Если человеку стало плохо во время мытья в ванной, коллега, то в первую очередь надо все же думать о давлении, а не об отравлении угарным газом…

— Там была газовая колонка, — вздохнул коллега, — вот я и подумал…

— А давление померить нельзя было?

— Я мерил, но ведь при отравлении угарным газом наблюдается гипертензия…

— Умеренная, до ста пятидесяти на девяносто, не более. И время нужно, чтобы угарным газом отравиться, а вам пациентка ясно говорит – включила колонку, залезла в ванную, намылилась, и тут ей стало плохо. Считанные минуты…

— Это я виновата, — подала голос пациентка. — Сама решила, что угорела от колонки, и доктора с толку сбила.

— Вы по образованию кто? — поинтересовался Данилов.

— Полиграфист. Колледж окончила.

— Так вам простительно заблуждаться в этих вопросах. Везите ее в терапию, коллега.

— А может, лучше домой? — с надеждой спросила женщина.

— Нельзя, — ответил врач скорой помощи.

— Почему, доктор?

— А как мне время оправдать, если я вас не госпитализирую? Два часа – это вам не сорок минут…

Чем закончилось дело, Данилов не узнал, потому что разговор продолжился за пределами смотровой.

Три следующие бригады привозили пациентов строго по делу. Тех, кому положено находиться в «отраве». Данилов успокоился и даже подумал о том, что толковых врачей все же больше, чем бестолковых. Разумеется, через каких-то десять минут судьба послала ему очередное испытание.

От этого случая за версту несло «левыми» деньгами. Чем иначе объяснить доставку наркомана в ломке, то есть в состоянии героиновой абстиненции, в отделение острых отравлений с совершенно «липовым» диагнозом передозировки.

— Какая тут может быть передозировка? Зрачки расширены, потный, дерганый, в полном сознании? — Врач скорой помощи ничего не ответил, поэтому Данилов обратился к наркоману: – Как давно был последний укол?

— Вчера был, — признался тот. — Уже двенадцать часов прошло.

— Везите в наркологию. — Данилов вернул врачу сопроводительный лист. — У нас ему делать нечего, мы абстиненциями как таковыми не занимаемся, мы острые отравления лечим.

— Нельзя мне в наркологию, — заскулил наркоман. — Меня там знают…

— Ваши проблемы, — резко ответил Данилов.

Врач задержался, пока фельдшер не увел наркомана обратно в машину, и, покосившись на дверь, как бы кто не вошел, предложил:

— А если я поделюсь, то положите? Ему действительно ни в одну из наркологий нельзя, там проблемы какие-то.

— Думайте, прежде чем что-то делать, — посоветовал Данилов. — А я денег не возьму. И хмыря этого тоже.

— Жаль. — Врач покинул смотровую с видом оскорбленной невинности.

Постороннему наблюдателю могло показаться, что Данилов его чем-то обидел, причем незаслуженно.

Ближе к полуночи «скорая» привезла молодую женщину с диагнозом «отравление грибами». Вроде бы все как полагается, бледность кожных покровов, слабость, тошнота, рвота, употребление соленых грибов домашнего приготовления накануне в гостях.

Когда Данилов поинтересовался наступлением последних месячных, то услышал в ответ:

— Что-то сбилась я с ритма в последнее время, наверное от жары.

— Так когда же все-таки?

— Больше месяца задержка, — после небольшой паузы ответила женщина.

Данилов отпустил «скорую», положил пациентку к себе для наблюдения и первым делом, после назначения всех положенных анализов, пригласил на консультацию гинеколога.

— До утра нельзя подождать? — спросил незнакомый женский голос.

— Это сильно затянет решение вопроса, — ответил Данилов, — потом утром вы все равно ее смотреть не придете, у вас другие дела будут…

— Ладно, сейчас приду, — пообещала собеседница.

Пришла, диагностировала беременность, дала рекомендации и ушла. Женщина обрадовалась и собралась вызывать такси, для того чтобы ехать домой, но Данилов ее отговорил.

— Беременность может служить причиной всех ваших жалоб, — сказал он. — Но грибочки вы все-таки вчера ели. И не шампиньоны, а грузди. И еще вопрос – только ли одни грузди? Грузди, к вашему сведению, условно съедобный гриб. Их перед засолкой по двое суток в семи водах положено замачивать. Так что полежите до утра, а там, если все будет хорошо, мой сменщик вас отпустит. Если нет причин задерживать – мы не задерживаем.

Уговорил – осталась.

— Вам не кажется, Владимир Александрович, что сегодня какой-то сумбурный день? — спросила Маша.

— Кажется, — ответил Данилов. — И боюсь, что ночь будет не лучше. Навезут нам беременностей, инфарктов, астму для полноты впечатления…

«Полноту впечатления» Данилов ощутил на рассвете.

Вначале все шло, как говорится, путем. Данилову привезли тридцатилетнюю женщину, отравившуюся доксепином. Доксепин – довольно сильное антидепрессивное средство. Женщине по имени Светлана его назначил невропатолог. Для купирования невротических тревог.

— Я в клинике неврозов два раза лежала, — сообщила она. — И дома лечусь постоянно. А если не лечиться, то с ума сойти можно. Такой страх появляется, что хоть в окно прыгай…

Схема передозировки была самой обычной – поссорилась с мужем и приняла сразу несколько таблеток. А до этого была выпита бутылка пива, а после, пока еще не тянуло в сон, Светлана полечилась двумя рюмками водки…

— Я бы мог оставить ее дома, — сказал врач «скорой», — желудок промыли, она стабильная, но с одной стороны, у меня инструкция – госпитализировать все подобные отравления, а с другой – муж очень настаивал на госпитализации. Сам, между прочим, с ней не поехал, остался дома…

— Да отделаться он от меня хотел, кобелина! — разъярилась Светлана. — Чтобы девок домой без оглядки водить!

Светлана оказалась женщиной без комплексов. За какие-то пять минут рассказала Данилову, Маше и томившемуся от бессонницы охраннику незамысловатую историю своей семейной жизни, причем рассказ ее изобиловал откровенными, если не сказать интимными, подробностями. Под конец она попросила отпустить ее. Под расписку.

— Куда вы сейчас пойдете? — воззвал к благоразумию Данилов. — Ночь же, транспорт не ходит, да и машин мало.

— У меня сестра на Гиляровского живет, тут пешком идти пять минут. У нее и переночую.

— Точно решили?

— Точно!

В пятом часу утра в приемное отделение седьмого корпуса явился капитан милиции Воскобойников. Показал охраннику удостоверение, велел разбудить дежурную смену и по очереди допросил Данилова и Машу.

Оказалось, что Светлана, уйдя из приемного отделения седьмого корпуса, отправилась прямиком в центральное приемное отделение, куда проникла через окно. Довольно высокое – до земли все три метра будут. В окно Светлана полезла с преступным умыслом, намереваясь прибрать к рукам то, что плохо лежит.

Плохо лежали сумка одной из медсестер, два мобильных телефона и одна электронная книжка-читалка. В тот момент, когда Светлана покидала место преступления тем же путем, провидение наказало ее. Воровка поскользнулась или оступилась, короче говоря – упала на асфальт с трехметровой высоты, причем весьма неудачно. Ударилась головой и потеряла сознание.

Обнаружила ее одна из медсестер, решившая, вопреки строгому запрету, покурить на рабочем месте, высунувшись в окно.

Увидев безжизненно раскинувшееся на асфальте тело, медсестра подняла тревогу. По добыче, валявшейся рядом со стонущей Светланой, восстановить ход событий не составило труда. Светлану перегрузили на носилки и доставили в реанимацию нейрохирургии с диагнозом закрытой черепно-мозговой травмы. Попутно вызвали милицию, к приезду которой Светлана уже пришла в себя.

Запираться она не стала, да и какой смысл был запираться, если взяли с поличным.

— Какой сволочной народ пошел, — сказала Маша после ухода капитана. — Мы их спасаем, а они нас же и обворовывают. Гадина! Хорошо еще, что у нас ничего не украла. Так вот полежит в реанимации, а потом и их обворует.

— Одно слово – сучка! — поддержала Людмила Григорьевна. — Непонятно только, почему ее сразу в тюремную больницу не забрали? Или в сто двадцатую, где для таких особое отделение имеется.

— Может быть, с нее просто подписку о невыезде взяли, — предположил Данилов. — Дело-то простое, к тому же уже раскрытое, ущерб небольшой, если только мобильник при падении разбился…

— Но это надо додуматься! — не унималась Людмила Григорьевна. — Увидеть окно, сообразить, что там никого нет, залезть… Ой, чувствую, профессионалка она! Рецидивистка!

— Ты еще скажи, Григорьевна, что она нарочно отравление симулировала, чтобы в Склиф попасть! — возразила Маша. — Мне кажется, что все гораздо проще. Шла, увидела окно, заглянула, влезла… она же явно наркоманка, а эта публика только и ищет, где бы чем поживиться. Это нам тут наврала с три короба. Типичное ограбление по-Склифосовски, разве у нас можно сумки и мобилы без присмотра оставлять? Я на работу вообще без сумки хожу, а ключи, деньги и мобилу ношу при себе, — Маша потеребила висевший на шее шнурок от нагрудной сумки. — Так спокойнее.

— Ой, тут такие мастаки попадаются – трусы с тебя снимут, а ты и не заметишь, — рассмеялась Людмила Григорьевна. — Помнишь, как в прошлом году раздевалку в психосоматике обчистили? Все свои шкафчики на замок запирали, да разве помогло? И ведь так и не нашли, кто это сделал!..

— Я пойду посплю часок, если дадут, — сказал Данилов и сразу же услышал шум подъезжающей машины. — Все ясно, дома высплюсь…

На утренней пятиминутке криминальная история стала главной темой для обсуждения. На врача, попытавшегося внаглую оставить бомжа с инфарктом в приемном отделении токсикологии, Данилов кляузничать не стал. В итоге ведь тот забрал больного, вот если бы оставил… Просто сообщил, что был отказ в госпитализации, и объяснил причину, не вдаваясь ни в какие подробности.

— Вот откроют в Москве второй центр отравлений, будем всех бомжей туда отсылать, — пошутил Марк Карлович, возвращаясь вместе с Даниловым в отделение.

— Кстати о птичках, — ухватился за тему Данилов. — Как там открытие второго центра? Каковы перспективы?

— Перспективы более чем туманные. Все готово, дело только за оборудованием. Пока, насколько мне известно, закуплены только койки.

— А в чем заминка?

— Откуда я знаю, Владимир Александрович! Может, откат никак не согласуют, может, денег на все не хватило. Но до нового года центр откроется по-любому, установка свыше такая – чтобы открыть в этом году. Кстати, если вы вдруг надумаете остаться работать в приемном, то я буду рад.

— Спасибо, Марк Карлович, но меня больше тянет в отделение.

— Тогда ждите, как только народ уйдет в новый центр, вы пойдете в отделение. Но имейте в виду – на первых порах, пока я не наберу врачей, вам придется по очереди дежурить у меня. Вдобавок к дежурствам в отделениях. Но не пугайтесь, это не больше чем на месяц.

— Ничего страшного, — ответил Данилов. — Подежурим. Дело привычное.

До конца года оставалось всего каких-то пять месяцев.

— Вот мне, например, непонятно, почему вы хотите уйти из приемного, — сказал Марк Карлович, останавливаясь возле своего кабинета. — У нас хоть и суетно, но в целом спокойнее. Никакой палатной рутины, этих ежедневных обходов, график суточный, да и вообще…

— Кому как, — дипломатично ответил Данилов. — А в обходах есть своя прелесть…

Глава двенадцатая. Самая известная больница в мире.

В отделении неотложной хирургической гастроэнтерологии Данилов встретил однокурсника, Вадика Везломова, ныне, разумеется, уже не Вадика, а Вадима Евгеньевича:

— Жена постоянно спрашивала: «Ну почему именно Склиф? Неужели больше негде работать? Разве нет в Москве больниц поспокойнее?» Я пытался объяснить, у меня ничего не получалось, трудно объяснить не врачу, почему ты работаешь в том или ином медицинском учреждении. В конце концов, я плюнул на все объяснения и ответил: «Потому что это самая известная больница в России. Только Склиф знают во всем мире!».

Это Данилов мог по старой памяти называть Вадиком солидного представительного мужчину в белом халате. Они сразу же одновременно узнали друг друга, удивились тому, что раньше не встретились («виноват» в этом был Вадик, который вначале повышал квалификацию на курсах, а потом почти сразу же ушел в отпуск), и после дежурства уселись поболтать и вспомнить былое «за рюмкой чая» у Вадика в ординаторской. Воскресное утро как нельзя лучше подходит для неспешных бесед, если, конечно, ты уже отдежурил – кругом тихо и спокойно.

Впрочем, «тихо и спокойно» – понятия весьма относительные, а в Склифе и подавно. Взорвется где-то бомба, упадет с моста автобус, даст утечку резервуар с ядовитым газом, столкнутся поезда или произойдет еще какая чрезвычайная ситуация – и нет уже никакого спокойствия в Склифе. Начинается аврал.

— Сработало?

— Сработало. А что, реально. Сам проверял. Где за границей ни скажи, что в институте имени Склифосовского работаешь, все говорят: «О, знаем, знаем!» Нас же в новостях то и дело показывают! Во Франции знают, в Германии, в Чехии, а в Анталии вообще был прикол – менеджер из отеля лежал у нас. Не здесь, правда, а во второй травме. О как!

Годы работы в Склифе превратили Вадика в местного патриота.

— А самый главный показатель знаешь какой? Бомбилы в Склиф дорогу никогда не спрашивают. Знают, где находимся! А попроси их в Первую клиническую отвезти, или в Кардиоцентр, или, скажем, в «Вишенку» (Институт хирургии имени А. В. Вишневского. — Прим. автора), так девяносто процентов сразу спросит: «Дорогу покажешь, брат?» Ты уже успел проникнуться?

— Честно говоря, нет, — признался Данилов. — Может, из-за того, что пока работаю не там, где хотел бы, а может, и потому, что Склиф очень большой. Подстанция или поликлиника – другое дело, они такие… камерные, к ним быстро привыкаешь. А Склиф…

— Склиф – это масштаб! — развел руками Вадик. — За это я его и люблю! Выхожу из оперблока, весь выжатый как лимон, иду по коридору, ногами шаркаю, а в душе – радость. Оттого, что настоящее дело делаю, Смерть от человеков пинками отгоняю, а не фурункулы зеленкой мажу в поликлинике!

— А при чем тут фурункулы? — Данилов не понял связи.

— Да был у нас один кадр. — Вадик скривился и презрительно махнул рукой, давая понять, что «кадр», о котором идет речь, его уважением не пользуется. — Кандидатскую защитил и ушел в газпромовскую поликлинику. Знаешь такую?

— Наслышан.

— Зарплата высокая, работа спокойная, и от дома пять минут на машине ехать. Все вроде бы хорошо, даже очень, а встретил я его однажды, так он мне в жилетку плакаться начал. Это несмотря на то, что, когда он здесь работал, отношения между нами были несколько напряженными. «Скучно мне, — говорит, — тоска, а не работа. Уходишь домой и вспомнить нечего, а рассказать – тем более». Обратно перейти, однако, не пытался. Стыдно. Уходил гоголем, а вернется мокрой курицей? Да и место уже занято было. Такие дела… Со временем ты сам все почувствуешь.

Данилов пил чай, а Вадик чередовал его с коньяком. Довольно скоро его настроение превратилось из мажорного в минорное.

— Одно лишь меня угнетает, — пожаловался он. — Отсутствие перспектив карьерного роста.

— Какие-то перспективы всегда есть, — заметил Данилов. — Вопрос в том, насколько они велики.

— У меня сложный случай. — Вадик налил себе еще коньяка. — Двойная непруха, если можно так выразиться. С одной стороны, по прямой расти некуда – все места плотно заняты, а на пенсию у нас рано не уходят. С другой – у меня нет шансов расти «вбок», потому что меня не любит Ромашов. А если тебя не любит Ромашов, на карьере можно ставить крест. Жирный такой крест, основательный.

— Сочувствую. Представь себе – у меня с Ромашовым тоже не сложилось…

Данилов рассказал случай с «получением взятки».

— Это фигня! — утешил Вадик. — Ты просто чуть было не попался на «горячем», такое бывает не так уж и редко. У меня все запущено – имел неосторожность поспорить с Ромашовым на пятиминутке и принародно доказать свою правоту. Дело было так. Поступил к нам мужик с острым гастродуоденальным язвенным кровотечением…

— Можно без подробностей? — попросил Данилов. — Я же не хирург, ты мне самую суть скажи…

— Суть в том, что Лаврентьич попытался доказать мне и заведующему, что мы действовали не совсем так, как надо. А я доказал обратное, да еще вякнул, что сам я, к примеру, никогда не стану лезть в дебри сосудистой хирургии, поскольку разбираюсь в ней слабо. Это был прямой бросок камнем в Ромашова, ведь он начал свой взлет к заоблачным высям как раз из сосудистой хирургии. Может, и не стоило этого говорить, но сказанного уже не вернешь. С тех пор у нас с Ромашовым «холодная вендетта».

— А тебя что больше привлекает – Склиф или карьера?

— Сам понять не могу. Пока вроде бы больше Склиф. Но к пятидесяти годам хочется уже подняться на ступенечку-другую. Хотя бы для самоуважения, ну, и материальная составляющая тоже играет свою роль. Иногда думаю – может, и правда надо было в Смоленск уехать?..

— А что в Смоленске? — Насколько Данилов помнил, Вадик был москвичом в бог весть каком поколении, ни чем не связанным со Смоленском. — Или жена твоя оттуда?

— Жена у меня из Коломны, оттого и рост у нее метр восемьдесят два. Настоящая «коломенская верста». А в Смоленске есть скоропомощная больница на восемьсот коек. Не какая-нибудь захолустная богадельня, а нормальный стационар, который во многом можно сравнить со Склифом. С тамошним замом по хирургии мы вместе в ординатуре учились. Он сам из Смоленска, после ординатуры вернулся домой и не прогадал – карьера в регионах куда легче делается. Приглашал меня на заведование, лапароскопическое отделение сулил, но я отказался. Может, и зря. Тем более что Смоленск не так далеко – всего четыреста километров, можно на каждые выходные в Москву приезжать, семью не перевозить…

— У тебя прослеживается прямая связь между приоритетами и напитками, — пошутил Данилов. — Пока ты пил чай – был патриотом Склифа. Как только начал налегать на коньяк – задумался о карьере. Из этого следует, что в глубине души тебя все же больше привлекает карьера, а не престиж того места, в котором ты работаешь.

— Наверное, — рассмеялся Вадик. — Это вечная человеческая проблема – и невинность соблюсти, и капитал приобрести.

— Я уже заметил, что все часто поминают Ромашова и почти никто и никогда – директора, — сказал Данилов.

— Директор института осуществляет общее руководство и попутно оперирует, чтобы не терять квалификацию. Следить за порядком ему некогда, да и незачем. Его дело – стратегия, и надо признать, справляется он с этим неплохо. Не то что его предшественник. А поначалу столько визгу было и воплей: «Как так можно – ставить руководить Склифом человека, всю жизнь проработавшего в плановой хирургии? Он же ничего в экстренной медицине не смыслит!» Я так считаю – у кого есть голова на плечах, тот во всем хорошо смыслит. А если вместо головы кочан капусты, то сам понимаешь…

Данилов вспомнил Гучкова, главного врача Московской станции скорой и неотложной помощи. Тот ни дня в жизни не работал в «скорой», что скоропомощные демагоги и критиканы неукоснительно ставили ему в вину. Однако, как считал Данилов, и не только он один, при Гучкове московская скорая помощь заметно изменилась в лучшую сторону. Данилов, как природный анархист, не испытывал никакого пиетета к начальству как таковому, но всегда старался смотреть на вещи объективно.

— Слушай, а что у вас так подозрительно спокойно? — спросил Данилов. — Мы с тобой полтора часа сидим в ординаторской, и никто сюда не зашел, в том числе и твой сменщик…

— Так сегодня дежурит наш заведующий. Он в своем кабинете сидит, все истории туда забрал… Что ему в ординаторской делать?

— Сам заведующий дежурит? — удивился Данилов.

Заведующие отделениями обычно не дежурят. И по должности не полагается, и спать дома приятнее, и вообще, как говорится, не царское это дело – горшки обжигать.

— А куда ему деваться? Летом половина народа в отпусках, те, кто остался, дежурят сутки через сутки или сутки через двое. При таком напряженном графике если кто-то заболевает, то затыкать дыру приходится своим руководящим телом. Да и вообще хирургу в любом случае надо дежурить, чтобы не расслабляться, не отрываться от народа и не скатываться в абстрактный идеализм.

— Абстрактный идеализм?

— Ну, это когда видишь действительность в оттенках розового цвета, — пояснил Везломов. — Сам понимаешь, что ночью все не так, как днем. Днем народу вокруг море, начальство на местах, поэтому порядка больше. А ночью все не так. Да что тебе объяснять, сам понимаешь… Поэтому когда начальство видит ночную жизнь своими глазами, оно задает утром меньше вопросов. В том числе и глупых.

— Это точно, — согласился Данилов.

Из гастроэнтерологии он отправился в первую травму к Полянскому.

С Полянским творилось неладное. Не столько с коленом, сколько с головой. От своего соседа по палате, пожилого профессора, он набрался мнительности и начал каждый день вываливать на Ольгу Николаевну новую порцию жалоб, по большей части надуманных. Злосчастное колено то болело, то чесалось, то, как казалось Полянскому, начинало отекать… А еще его волновал прогноз, в том числе и вопрос – будет ли левая нога вообще гнуться в колене? Данилов не исключал, что Катя могла подливать масла в огонь, охая и ахая над каждой жалобой Полянского.

Объяснения Ольги Николаевны и прямые призывы взять себя в руки, исходившие от Данилова, на Полянского действовали плохо. Он страдальчески морщился и говорил:

— Но я же ничего не выдумываю…

На самом деле он как раз только этим и занимался.

Во время пятничного обхода Ольга Николаевна сообщила, что в понедельник, во время совместного обхода с заведующим отделением, они решат вопрос о выписке Полянского на амбулаторное лечение. Сама она планировала выписать его в среду. Если, конечно, не произойдет ничего экстраординарного.

— Доброе утро всем! Ну как, уже научился бегать на костылях? — спросил Данилов, заходя в палату.

— Доброе утро, — ответил сосед-профессор, на секунду отрываясь от газеты.

— Привет! — улыбнулся Полянский. — Со вчерашнего дня никаких изменений. Спал, как суслик.

— Ты здесь набрал килограммов восемь, — оценил Данилов. — На казенных харчах.

— На казенных ничего не наберешь, наоборот – потеряешь. Это меня Катя кормит. Приносит каждый день кучу еды и очень расстраивается, если я чего-то не съедаю. Она такая заботливая.

— Ах ты мой маленький лялечка! Как же о тебе, таком бедненьком и несчастненьком Буратино, не заботиться? Как же не скрасить котлеткой твое страдание?

— Я прошу простить меня за вмешательство в вашу беседу, — сказал профессор, — но вы напрасно иронизируете по поводу котлет, которые готовит Катя. Мне посчастливилось попробовать разные варианты – куриные, рыбные и из телятины, и могу вас заверить, что это настоящий кулинарный шедевр. А какие у нее пирожки!

— Как она только успевает, работая и ежедневно просиживая по нескольку часов около тебя, еще и пирожки печь? — удивился Данилов.

— Любовь толкает еще и не на такие жертвы, — назидательно заметил Полянский.

— Любовь – это хорошо! — Данилов присел на кровать к Полянскому и предложил: – Нет желания прогуляться? До лифта и обратно?

Полянский все понял и ответил, что желание есть. Выйдя за пределы отделения, Данилов остановился, подождал, пока Полянский для пущей устойчивости привалится к стене, и сказал:

— Тут такое дело, Игорь, очень деликатное. С Ольгой Николаевной у меня чуть было не завязался роман…

— Нетрудно было догадаться, — улыбнулся Полянский.

— Почему? — опешил Данилов.

— Ну, хотя бы по тому, как ласково она на тебя смотрит.

— Ну ты и глазастый…

— Скажем так – не слепой, — скромно поправил Полянский.

— Угу-м… Так вот, мне бы, честно говоря, не хотелось бы ходить у нее в должниках, понимаешь меня.

— Понимаю, Вова, признательность чревата…

— Вот-вот. Поэтому я хотел бы просить тебя…

— Я все понял, можешь не беспокоиться. В должниках ты не останешься. Я в полной мере оценил доброе отношение и терпение Ольги Николаевны, особенно с учетом Катиной выходки, и в долгу не останусь. И тебя в долгу не оставлю. Сколько с меня причитается?

— Да ты все не так понял, Игорь! Вот не надо перебивать и домысливать. Я имел в виду, что тебе стоит поблагодарить ее перед выпиской за все хорошее, цветы преподнести, конфеты, ну, может, вина какого… Чтобы выглядело все так, что она сделала тебе доброе дело, а ты поблагодарил. Чтобы это было ваше дело, а не мое.

— Чтобы тебе не пришлось вместо меня ее благодарить.

— Вот-вот! Договорились?

— Договорились. А она очень милая. Если бы у меня не было бы Кати…

— Полянский, ты неисправим! — Данилов шутливо погрозил другу пальцем. — Катя делает такие вкусные котлеты…

— А у тебя есть Лена, которая тоже, как я помню, неплохо готовит, — парировал Полянский. — Но это же не означает, что тебе нельзя любоваться красотой других женщин. А с Ольгой Николаевной у тебя что-то было или просто предпосылки складывались?

— Хорошая сегодня погода, — ответил Данилов, переводя взгляд на потолок. — Солнце светит в синем небе, птички поют, луга колосятся. Чувствуешь, какой свежий воздух?

— Чувствую, — ответил Полянский. — Дышу полной грудью. И не надо лезть в бутылку, я просто задал вопрос.

— Давай вернемся в палату и полюбуемся видом из окна, — предложил Данилов.

Двери одного из лифтов раскрылись, выпуская Катю. В правой руке она держала пакет с провизией.

— О, какая встреча! — обрадовалась она, звучно чмокая Полянского в небритые щеки.

Данилову досталась дежурная улыбка. И то хлеб.

— Что вы тут стоите? Ты не устал? Ой, у тебя весь лоб мокрый! Ты вспотел! — Катя с ходу начала проявлять заботу. — А почему ты не в палате?

— Нам пришлось уйти, — ответил за Полянского Данилов.

— Почему?

— Профессор пригласил к себе девушку и попросил нас погулять полчаса, — продолжил Данилов, незаметно для Кати подмигивая Полянскому.

— Как это «погулять»? Он что, с ума сошел?! — возмутилась Катя.

— Осталось всего пять минут, — посмотрев на часы, сказал Данилов. — Давайте уж подождем, не будем портить человеку удовольствие.

— Хорошо, — нехотя согласилась Катя. — А что за девушка?

Полянский держался хорошо, во всяком случае сохранял серьезное выражение лица.

— Обычная девушка по вызову, — пожал плечами Данилов и добавил: – Профессор очень радовался тому, что она не стала требовать надбавки за визит в больницу. Согласилась по обычной цене…

— Он и мне предлагал, — вступил в розыгрыш Полянский. — В складчину. Но я отказался.

— Я тебя понимаю, — кивнул Данилов. — С Катей ее и сравнивать нельзя!

— Еще чего не хватало – сравнивать меня с какой-то проституткой! — возмутилась Катя. — А профессор ваш тоже хорош! На вид такой интеллигентный…

— Не судите его строго, — вступился за ни в чем не повинного профессора Данилов, — ему же надо как-то бороться с застоем в малом тазу. А то ведь это чревато разными нехорошими осложнениями!

— Старый развратник! — Катя не желала менять гнев на милость. — Он женат! Вот пусть бы с женой и лечил свой застой! И в малом тазу и в большом! О, неужели все мужчины такие?!

Пакет мешал картинно заламывать руки, поэтому Катя опустила его на пол.

— Игорь – не такой! — вставил Данилов, внутренне содрогаясь от смеха. — Совсем не такой.

— Да, я знаю, что он меня любит. — Катя немедленно вознаградила Полянского серией поцелуев. — Он не станет приглашать девочек по вызову. Я права, Гоша?

— Не стану! — эхом откликнулся Полянский, перекидывая костыль из правой руки в левую, чтобы можно было обнять Катю.

— Осторожней, Гоша! — снова заволновалась она. — Не упади!

— Пожалуй, нам можно вернуться в палату, — сказал Данилов еще раз, для правдоподобия бросив взгляд на часы. — Время истекло.

Он уже собирался уходить и мог бы спуститься вниз прямо сейчас (Катя спокойно справилась бы с сопровождением Полянского до палаты), но ему хотелось взглянуть на сцену встречи профессора с Катей.

Обратный путь занял вдвое больше времени, потому что Катя постоянно путалась под ногами (точнее, под ногами и костылями) у Полянского. У двери в палату она остановилась и обернулась к Данилову:

— Владимир, посмотрите, пожалуйста, ушла ли эта… особа.

Данилов вошел в палату и сделал приглашающий жест рукой – заходите, не помешаете.

При появлении Кати профессор оживился, расплываясь в улыбке:

— Здравствуйте, Катюша! Рад вас видеть! Вы – добрая фея нашей палаты.

— Здрссссс… — по-змеиному прошипела Катя, избегая глядеть в сторону «старого развратника».

Данилов посмотрел на обескураженного профессора и закатил глаза к потолку – мол, не в духе девушка. Профессор едва заметно кивнул в ответ и привычно отгородился от мира газетой.

— Ну мне пора, — сказал Данилов. — До среды. Если все сложится хорошо и тебя выпишут – приду помахать ручкой. Если нет – просто навещу.

— Я думаю, что Гоша вполне может лечиться амбулаторно, — авторитетно, словно какое-нибудь светило травматологии и примыкающей к ней ортопедии, заявила Катя. — Тем более что я буду рядом!

— Разумеется, — согласился Данилов.

Если раньше Катя убеждала Полянского не спешить с выпиской и «полечиться как следует», то сейчас ей явно не хотелось, чтобы ее дорогой и любимый Гоша надолго оставался в компании развратного соседа. Со «старого развратника» станется, еще втянет Гошеньку в какую-нибудь оргию!

Ради этого Данилов и сымпровизировал свой розыгрыш. Если Катя не будет поддерживать Игоря в его заблуждениях, вся мнительность быстро исчезнет.

На прощание Данилов незаметно для Кати погрозил Полянскому кулаком – смотри, не выдавай, не вздумай признаться Кате, что ее разыграли! Полянский движением век показал, что все понял.

На улице было малолюдно. «Если ты выспался на дежурстве, то идти домой в воскресенье просто глупо», — подумал Данилов и позвонил жене.

— Я стою на Сухаревской площади, — сказал он после обмена приветствиями, — и думаю – а не закатиться ли нам куда-нибудь? Погулять, и вообще… У меня романтическое настроение.

— У меня тоже романтическое настроение, — ответила Елена. — Пять минут назад мой сын сказал мне, что я ничего не понимаю в современной музыке и вообще отстаю от времени.

— Ты попросила его немного потише слушать Тимати? — предположил Данилов.

— Хуже, я сказала, что мне не нравится Пинк. Хорошо, что хоть старухой не назвали…

— Во время прогулки можно наломать подходящих веток, — предложил Данилов.

— Зачем?

— Будут розги.

— Это хорошая идея! — одобрила Елена. — Так ему и скажу – ушла за розгами… Пусть помучается.

— Глядишь, и раскается, — поддержал Данилов. — Где тебя ждать?

— Давай у «Макдоналдса» на Сухаревской.

— Тогда лучше на Чистых прудах у памятника. Пока ты приедешь, я неспешно прогуляюсь.

— Хорошо, на Чистых прудах так на Чистых прудах…

Мимо Данилова, воя сиренами, пронеслись одна за другой четыре машины скорой помощи. По тому, что соседнее с водителем место во всех машинах пустовало, Данилов сделал вывод, что «скорые» ехали не на вызов, а с вызова – везли пациентов в Склиф. Причем пациентов тяжелых, требующих внимания в пути, иначе какой смысл всей бригаде ехать в салоне.

— В Склиф повезли! — сказал один из прохожих.

«Самая известная больница в мире», — вспомнил Данилов слова Везломова.

Глава тринадцатая. Дипломатическая миссия.

По поводу выписки Полянского было у Данилова какое-то неясное предчувствие. Как-то не верилось ему, что Полянский может выписаться домой без сюрпризов.

Когда выписка перенеслась со среды на пятницу (во вторник вечером Полянский упал в палате, и ему пришлось задержаться для того, чтобы сделать контрольный снимок), Данилов решил, что вот он – сюрприз, и успокоился.

В пятницу Данилов тоже дежурил – доктор Агейкин попросил поменяться с ним сменами, а потом мог отдыхать целых пять дней. Прямо мини-отпуск.

Где-то около полудня Данилов забежал в первую травму, пожелал Полянскому счастливого пути и пообещал в воскресенье навестить его дома – принести чего-нибудь сладкого и отметить выписку.

— Катя звонила, уже едет, — доложил Полянский.

Он уже собрался в дорогу – пакет с вещами стоял возле тумбочки.

Перевозку, которая приедет неизвестно когда, Полянский ждать не собирался. Катя, злоупотребив служебным положением, организовала ему микроавтобус, на котором обычно разъезжала съемочная группа. Поскольку микроавтобус был выделен строго по времени, а ехать предстояло далеко, Катя очень торопилась.

Розовым смерчем влетела она в отделение, заскочила в ординаторскую, где, рассыпаясь в благодарностях, истекая признательностью и раскаиваясь в своих необдуманных поступках, вручила Ольге Николаевне цветы, конфеты и бутылку коньяка Неnnеssу, а затем помчалась в палату. По дороге высмотрела в коридоре санитара и наняла его для срочной доставки Полянского к микроавтобусу, заплатив вперед сто рублей.

В палате облобызала Полянского, помогла ему усесться в кресло-каталку, которое следом за ней вкатил санитар, сухо попрощалась с профессором (про розыгрыш Полянский так и не раскололся) и покинула палату в авангарде процессии.

В суматохе зацелованный до асфиксии Полянский напрочь позабыл о таких вещах, как выписка из истории болезни и больничный лист. Катя, упивавшаяся важностью и ответственностью своей миссии, тоже о них не подумала. В результате где-то через час после отъезда Полянского Ольга Николаевна позвонила в приемное отделение токсикологии, попросила к трубке Данилова и сообщила:

— Наш Полянский забыл взять выписку и больничный лист. Что будем делать?

Что можно сделать в такой ситуации? Позвонить Полянскому, чтобы тот вернулся, или забрать больничный лист и выписку, чтобы завтра, после дежурства, отвезти ему? Откладывать нельзя – Полянский должен продолжать лечение по месту жительства, а задним числом ему там никто больничный не отметит.

— Я к вам забегу, — пообещал Данилов. — Только историю оформлю…

Пока он оформлял одну историю болезни, «скорая» привезла нового пациента.

— Мы вчера отмечали пятидесятилетие нашего шефа, и я, кажется, отравился грибами…

— Давайте начнем с жалоб, — сказал Данилов. — А заодно снимем рубашку и приспустим джинсы…

Когда бригада скорой помощи ждет твоего ответа «принял – не принял», расспросы лучше совмещать с осмотром. Ради экономии времени.

— Жалобы у меня на слабость, рвоту и понос.

— Язык покажите, пожалуйста… Когда что началось?

— Вырвало вчера вечером, два раза подряд, я сначала не придал значения, подумал, что просто объелся… Люблю, знаете ли, покушать…

— Это заметно, — сказал Данилов, пальпируя живот, возвышавшийся подобно холму. — Здесь болит?

— Нет.

— А здесь?

— Покалывает.

— Что ели? Перечисляйте по порядку.

— Много чего… Нарезки разные, винегрет, оливье, грибочки…

— Какие?

— Соленые, как называются, не знаю, грибы они и есть грибы.

— Хорошо, если соленые, то уже ясно, что не шампиньоны. Что еще?

— Селедку ел, семгу, курицу-гриль…

— Вот здесь, когда нажимаю, больно?

— Немного… Доктор, можно прерваться? Мне надо…

— Таня, проводите, пожалуйста, товарища, — попросил Данилов.

Таня увела мужчину в туалет.

— Доктор, мы не можем столько ждать, — сказал врач скорой помощи. — Он там, может, сорок минут просидит…

— В подобной ситуации обычно управляются быстрее, — ответил Данилов. — А подождать вам придется. Сами виноваты – привезли в токсикологию пищевую токсикоинфекцию под видом отравления грибами.

— Я покурю пока. — Фельдшер вышел.

— Давайте присядем и все обсудим, — предложил Данилов.

Врач нехотя сел рядом с ним на кушетку.

— Первое – здесь нет тяжелого отравления токсинами, так ведь?

— Ну, это как сказать…

— Мужик в сознании, состояние средней тяжести, понос, слабость… Почему вы уцепились за грибы? Он же перечислил такое количество продуктов… Да от этого «ассорти» желудок сам по себе расстроится! Мел все подряд…

— Вот вы говорите так, а привезешь в инфекцию, они уцепятся за грибы и начнут вопить: «Вези в Склиф!».

— А вы аргументируйте! — посоветовал Данилов. — И потом – я вам напишу отказ, вы на меня сошлетесь и никаких претензий к вам не будет!

Доктор вздохнул и ничего не ответил.

Сам больной обрадовался тому, что его не взяли в Склиф. Его можно было понять – отравление грибами звучит куда как более грозно, нежели «пищевая токсикоинфекция». Его еще не успели увезти, как приехала очередная карета скорой помощи и привезла женщину, попытавшуюся после ссоры с мужем отравиться таблетками имована. Пациентка оказалась не из приятных – отчаянно истерила, не желала госпитализироваться, угрожала, умоляла и довела всех до белого каления, а Данилова – до головной боли.

Следом за истеричкой в приемное явилась женщина, заявившая, что хочет поговорить с дежурным врачом с глазу на глаз. Данилов, вызванный охранником, заявил, что с глазу на глаз он обычно беседует с женой, а на работе предпочитает общаться при свидетелях. Свидетелями были охранник и Таня. Вести разговор при них таинственная незнакомка не пожелала. Фыркнула, развернулась и ушла по направлению к кардиологическому корпусу.

— Голимая подстава! — высказался вслед ей охранник.

— Вопрос – чья? — вслух подумал Данилов.

— Как «чья»? — удивился охранник.

— Владимир Александрович не понял, кто это так развлекается, — пояснила более догадливая Таня, — наша администрация или ребята в погонах.

— Какая разница? — пожал плечами охранник. — Отфутболили, и все дела. С утра мужик подходил, интересовался, нельзя ли у нас лекарства купить. Я его в аптеку отправил…

Разжиться в Склифе лекарствами желающих хватает. Кто-то пытается сделать это по старой памяти, ведь в 90-е годы, как утверждает молва, в некоторых отделениях торговали учетными препаратами почти в открытую. Некоторые сотрудники даже закупали пользующиеся спросом лекарства на стороне и продавали их на работе – как пациентам Склифа, так и посторонним: «Деньги не пахнут». Некоторые считают, что в таком большом учреждении, как Склиф, списать пару упаковок того или иного препарата не составляет труда. В общем, народная тропа, будучи протоптанной, уже не зарастает.

Данилов совсем забыл о Полянском и его больничном листе. А тут еще один за другим в реанимацию поступила бригада сантехников из трех человек, отравившаяся метаном, и врачи реанимации попросили Данилова помочь, потому что у них буквально не хватало рук.

Сантехники пострадали по своей вине – легкомысленно пренебрегли правилами безопасности. Не обследовали предполагаемое место работы специальным прибором, выявляющим наличие опасных газов, и не взяли с собой противогазы. В результате двое потеряли сознание прямо на рабочем месте, а один успел выбраться наружу и, прежде чем отрубиться, позвал на помощь.

— Когда люди научатся думать головой, а не попой, мы останемся без работы! — сказал в сердцах один из реаниматологов.

— Не беспокойтесь, — «утешила» его одна из сестер. — На наш с вами век работы хватит!

«Печально все это, — подумал Данилов, устанавливая подключичный катетер одному из сантехников. — Еще четыре часа назад это были здоровые, полные сил мужики. У каждого имелись свои планы как на ближайший вечер, так и на всю оставшуюся жизнь. А что теперь? Еще не факт, что вообще придут в себя. Кому это надо? Как все глупо…».

Подобные мысли о несовершенстве бытия приходили к нему давно, еще со времен работы в скорой помощи. Когда-то, еще в студентах, Данилов склонен был верить в то, что окружающий мир устроен разумно и логично. По мере взросления и накопления опыта, особенно врачебного, он все больше и больше убеждался в том, что никакой логики в устройстве мира нет. Есть только хаос и определенные причинно-следственные связи, большей частью – неподвластные разуму.

Самое стройное и грамотное, на даниловский взгляд, объяснение придумали индусы. Поступки, совершенные в прошлой жизни, влияют на все, что творится в этой. Гениальное решение, особенно с учетом того, что о прошлой своей жизни, если таковая вообще была, никто ничего не помнит. Связей не проследить, до первопричин не докопаться, а значит, и опровергнуть нельзя.

«Индус бы сказал, что все четверо в прошлой жизни изрядно грешили, всячески пачкая свою карму, и за это несут наказание, — подумал Данилов. — Интересно, а реанимация в Индии есть?».

Когда Данилов собрался идти за больничным листом Полянского, на часах было без двадцати восемь. В надежде на то, что Ольга Николаевна может дежурить, Данилов позвонил в первую «травму» и узнал два огорчительных факта. Ольга Николаевна не дежурила и не оставила перед уходом ни дежурному врачу, ни дежурным сестрам ничего для передачи.

Сегодня дежурил доктор Вагин, который вошел в положение и дал Данилову номера домашнего и мобильного телефонов Ольги Николаевны.

Прежде чем беспокоить ее, Данилов позвонил Полянскому. Вдруг тот вспомнил про больничный и отправил за ним Катю?

Увы, про больничный и выписку Полянский вспомнил только с подачи Данилова.

— Блин! Как же это я? Совсем из головы вылетело! Что же теперь делать? Мне же в травмпункт надо! Катюша, ты сможешь завтра подъехать в Склиф?

— Завтра суббота, — напомнил Данилов.

— А мне ведь завтра в травмпункт…

— Что, не могли тебе до понедельника больничный продлить?

— Не знаю, что они там могли, но Ольга Николаевна сказала, что в травмпункт на следующий день после выписки…

— Ладно, жди, — распорядился Данилов. — Я тебе перезвоню.

Помянув про себя недобрым словом забывчивого Полянского и его шебутную подругу, Данилов позвонил Ольге Николаевне.

— Мой грех! — повинилась она, совершенно не удивившись звонку Данилова. — Я сунула выписку с больничным в сумку, чтобы не пропали, да так и утащила домой… Совсем про них забыла. Извини меня, пожалуйста…

— Это наш общий грех, — ответил Данилов. — Ты завтра, случайно, не дежуришь?

— Нет.

В разговоре возникла пауза.

— У меня сейчас просто нет сил снова выходить из дома, — призналась Ольга. — Я из отделения ушла всего час назад. Сейчас лежу трупом и собираюсь с силами, чтобы приготовить ужин. Давай я завтра встану пораньше и к восьми подвезу тебе эти проклятые бумажки, а?

Последняя фраза была сказана с такой надеждой на то, что слишком рано вставать не придется, что только конченая сволочь могла сказать: «Хорошо, привози утром».

Данилов не был сволочью, тем более конченой. Поэтому он ответил:

— Не стоит так утруждаться, я могу сам зайти после дежурства, если это удобно.

— Конечно, удобно. Заходи.

— Тогда напомни адрес…

Затем Данилов сделал еще два звонка – обрадовал Полянского и предупредил Елену, что завтра вернется домой ближе к вечеру.

Положив трубку, он задумался: случайно ли Ольга унесла домой документы Полянского или же сделала это намеренно? Решил, что, скорее всего, случайно, не дети же, в конце концов, чтобы прибегать к подобным уловкам.

В первом часу ночи к Данилову «самотеком» явился не кто иной, как доцент Холодков с кафедры клинической токсикологии. Приехал, как сам сказал, на такси. Взъерошенный, небритый, с трясущимися руками и бегающим взглядом, воняющий перегаром на всю смотровую.

Данилов вначале не поверил своим глазам, даже хотел ущипнуть себя, думая, что видит сон.

— Меня надо уложить и полечить. — Холодков распоряжался в приемном отделении как на кафедре. — И чем скорее, тем лучше…

— Положим, Владимир Самсонович, — ответила за Данилова Таня. — Кардиограмму снимать будем?

— Будем! — кивнул доцент.

— Тогда вы пока раздевайтесь… — сказала Таня, указывая Данилову глазами на дверь.

— Иногда бывает такое, Владимир Александрович, — сказала она в коридоре. — Мы ему сейчас глюкозу прокапаем, витаминчиков сделаем, снотворного дадим, а утром посмотрим. Он больше чем на два дня не залеживается…

— Где? — спросил Данилов.

— У нас, в приемном, — как само собой разумеющееся ответила Таня. — Историю мы на него не заводим, лекарства списываем на кого-нибудь другого.

— Разве так можно?

— Все в курсе, Владимир Александрович, — успокоила Таня. — Не стану же я вас обманывать. К вам не будет никаких вопросов, вот увидите. Ни у кого, ни у нашей администрации, ни у институтской. Что ж теперь поделать, если у человека слабость к этому делу. Не чужой ведь… Вы можете идти в ординаторскую, а я сама с ним займусь.

— Нет уж, займусь я им сам! — твердо ответил Данилов. — Оформлять, так уж и быть, не стану, но осмотреть осмотрю.

Холодков осмотру не сопротивлялся, на вопросы отвечал охотно и вообще держался дружелюбно. Данилов поймал себя на мысли о том, что пьяный доцент нравится ему гораздо больше трезвого. Никакой заносчивости, никакого апломба, никакого негатива по отношению к окружающим. Напротив – сплошной позитив.

— Спасибо вам, Сережа. — Холодков упорно называл Данилова Сережей или Сергеем Ивановичем. — Я сейчас пойду отдыхать, но если вам потребуется моя помощь – будите, не стесняйтесь. Даже если просто совета спросить…

— Золотой вы человек, Владимир Самсонович, — улыбнулась Таня.

— Когда выпью – да! — подтвердил Холодков. — Спокойной ночи, Сережа!

— Спокойной ночи, — ответил Данилов, думая о том, как будет весело, если сейчас к нему в приемное нагрянет линейный контроль департамента здравоохранения.

Линейный контроль департамента здравоохранения – это не местная администрация. Это люди, четко нацеленные на поиски нарушений. У линейных контролеров есть свой негласный план, и в каждом месте, куда их заносит нелегкая, они непременно что-нибудь находят. Ибо как не существует человека без недостатков, также и не существует учреждения без нарушений.

«Ладно, отбрешусь как-нибудь, — решил он. — Капельница долго стоять не будет, скажу, что сотрудник кафедры заработался, не успел уехать домой и попросился переночевать в приемном на свободной койке. За это много не нагорит, ну, напишут в журнал замечание, и ладно. Наши поймут».

Каждое учреждение здравоохранения должно иметь особый журнал для замечаний линейного контроля. Пронумерованный, прошнурованный и опечатанный. О визите линейного контроля дежурный врач докладывает на пятиминутке во время отчета и предъявляет руководству журнал. Руководство знакомится с выявленными недостатками и немедленно их устраняет.

График посещений того или иного учреждения линейным контролем зависит от множества самых разных причин. Предсказать, хотя бы ориентировочно, появление линейного контроля практически невозможно. Могут и год не появляться, а могут на неделе два раза нагрянуть. Существует только одно неизменное правило – линейный контроль всегда приезжает некстати. «Не ждали?» – довольно потирают руки контролеры и начинают делать свое дело. Хорошо зарекомендовавший себя контролер (иначе говоря, тот, кто способен, образно говоря, найти лед в кипятке) может рассчитывать на хорошую должность в системе, уже не разъездную, а, если так можно выразиться, стационарную.

Беспокоился Данилов напрасно, на сей раз судьба оказалась к нему благосклонна. Послала ночью кучу «скорых», не без этого, а линейный контроль отправила куда-то в другое место. Наверно, туда, где в нем больше (или – меньше?) нуждались.

Утром спящий крепким и безмятежным сном праведника доцент Холодков был передан под наблюдение доктору Рымаревой. Данилов быстро привел себя в порядок при помощи бритвы и холодного душа и отправился к Ольге Николаевне.

«Мой визит будет чисто деловым, — решил он. — Нечто вроде дипломатической миссии. Никаких сладостей к чаю и прочих гостевых атрибутов. Зайду, дальше прихожей проходить не стану, возьму выписку с больничным и поеду к Игорю. Ох уж надеру я ему уши, не посмотрю, что инвалид!».

Нужный дом нашел по памяти, а номер квартиры на всякий случай все же сверил с тем, что был записан, чтобы не разбудить по ошибке кого-нибудь из Ольгиных соседей.

— Как ты вовремя! Молодец! — похвалила Ольга, открывая дверь.

Из квартиры тут же потянуло запахом свежей выпечки, к которому примешивались ваниль и корица.

Несмотря на ранний час, Ольга была не в халате, как ожидал Данилов, а при полном домашнем параде – кремовая трикотажная блузка, светло-коричневые бриджи с завязками на поясе, легкий, естественный, без ярких красок макияж.

— Я на минуточку. — Данилов остановился в прихожей, неплотно притворив за собой дверь. — Заберу и сразу поеду к Игорю…

— Я испекла сметанный кекс с изюмом, — придав голосу заговорщицкий оттенок, словно речь шла о чем-то запретном и оттого еще более желанном, сообщила Ольга. — Можешь считать, что старалась я к твоему приходу. Так что ты просто обязан попробовать.

— Я спешу. — Данилов попытался воспротивиться соблазну.

— Это недолго. Съешь кусочек-другой и поедешь к своему Игорю. — Ольга потянула его за руку. — Пошли…

Кекс, стоявший посреди стола, уже успел остыть до той кондиции, когда его можно есть.

— Чай? Кофе?

— Чай, и, пожалуйста, покрепче, — попросил Данилов.

— Что, ночка выдалась не очень? — Ольга насыпала в стеклянный чайник заварку.

— Рабочая выдалась ночка.

— А я вчера под вечер замоталась. — Ольга залила заварку кипятком и несколькими взмахами ножа нарезала кекс на дюжину совершенно одинаковых кусков. — В три часа почти всем моим больным стало плохо. Прямо вот одновременно. У кого боли появились, у кого зубы заболели, а у одного так вообще камень в мочеточнике застрял. Прикинь!

— Прикидываю. — В Склифе нет урологического отделения, поэтому урологические проблемы решать сложнее, чем кардиологические. — Переводить пришлось?

— Пришлось. Вызвала уролога, тот рекомендовал наблюдение в условиях урологического стационара… Закончилось тем, что Вагин сказал, что дежурный врач сегодня он, и буквально пинками выгнал меня из отделения.

— Добрый человек.

— Очень, у нас вообще все незлые. Есть вредные, есть не очень, но таких цепных собак, как, например, Тишакова, у нас нет. Знаешь Тишакову, заведующую гинекологией?

— Имел честь общаться по дежурству. Не самая приятная особа.

— Это еще мягко сказано. Я в первый год своей работы в Склифе сдуру подошла к ней с личной проблемой. Проконсультироваться хотела. Так она меня отшила, представляешь? Хотя знала, что я врач из травмы. Посоветовала в женскую консультацию по месту жительства обратиться.

— И правильно сделала, — улыбнулся Данилов. — Незачем у таких консультироваться. Я для себя давно сделал вывод – дрянной человек хорошим, врачом быть не может…

Незаметно для себя Данилов слопал почти весь кекс. Ольге досталось всего два кусочка, но она не была в претензии.

— Я так радуюсь, когда моя стряпня кому-то нравится, — сказала Ольга. — Иногда накатит, испеку что-нибудь и несу утром на работу, народ угощать. Хлопот на копейку, а удовольствия на миллион.

— В следующий раз когда что-то принесешь, не забудь и меня пригласить, — пошутил Данилов.

— Я тебя уже пригласила заглядывать на чашку чая, когда захочется. Тебе в этом плане повезло.

— Ну, домой это, может, не совсем удобно…

— Чаю еще хочешь?

— Полчашки.

— Мужчины такие странные… — Ольга налила Данилову чаю, отставила чайник в сторону. — Почему неудобно приходить в гости, если хозяйка приглашает? Почему нельзя получить максимум удовольствия от общения, если хочется? Почему, если нет никаких осложнений, их надо придумывать?

— Ольга, давай не будем трогать эту тему…

— Не хочешь – не будем, — легко согласилась Ольга. — Желание гостя – закон. Рассказать тебе, как я ездила на экскурсию в Новоиерусалимский монастырь?

— Расскажи, конечно. — Данилов подумал, что Ольга решила «сменить пластинку», но вскоре понял, что ошибся.

— Это было летом, два года назад, — начала Ольга. — Стояла ужасная жара, и, разумеется, большинство экскурсантов были одеты очень легко. В монастыре к нам сразу же привязался поп, толстый, наглый, ну, прямо вылитый браток, и, не очень-то выбирая выражения, начал нас, «блудниц», как он выразился, стыдить. Я набралась смелости и поинтересовалась, а разве Богу не все равно, в чем ходят люди? Адам и Ева в раю, насколько известно, поначалу голыми ходили и наготы своей не стеснялись. Он мне в ответ: «Ваш непристойный вид братию в соблазн ввергает». И тогда я спрашиваю: «А разве видеть соблазн и не податься ему – это не более достойно, нежели просто соблазнов не видеть?» Он так и ушел, ничего на это не ответив.

— Знаешь что, Ольга, если ты хочешь, чтобы мы остались друзьями, не возвращайся все время к соблазнам и всему, что с ними связано. Для меня лично дело не в соблазнах, а в определенных моральных принципах, как бы выспренно это ни звучало. — Данилов был спокоен, потому что на женщину, пекущую к твоему приходу такие вкусные кексы, сердиться было невозможно. — К тому же я не ребенок и прекрасно понимаю, что как не бывает дыма без огня, так же не бывает и романов без последствий. Сравнение я привел неуклюжее, но ты понимаешь, что я хотел сказать.

— Знал бы ты, как приятно соблазнять серьезных мужчин с моральными принципами! — рассмеялась Ольга. — Даже если известно, что ничего не получится, сам процесс увлекает и развлекает. Да ладно, не хмурься, тебе не идет суровость, ты и без нее красивый. Допивай чай и ступай к Полянскому, а то опоздаешь.

Последняя фраза Ольги была буквально пропитана сарказмом, но Данилов предпочел его не заметить. Допил, как ему и было велено, чай, забрал больничный лист и выписку и поехал к Полянскому. Прощание с Ольгой ограничилось только словами – без объятий и поцелуев. В целом можно было считать, что визит удался.

Одно лишь был непонятно – зачем Ольга рассказала о своем диспуте с монахом. Уж не потому ли, что уловила в глазах Данилова неоднократно вспыхивавшие проблески желания, которые он сразу же подавлял волевым усилием.

Глава четырнадцатая. День дурацких вопросов.

На пятиминутке заместитель директора по лечебной части сообщил об одном пациенте:

— Диагноз при поступлении: «Сочетанная и комбинированная травма: ожог пламенем II степени двадцати процентов поверхности тела: головы, шеи, груди, верхних конечностей; термоингаляционная травма легкой степени; ожоговый шок средней степени тяжести; закрытый косой перелом костей правой голени в средней нижней трети со смещением отломков; закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение головного мозга; острый трансмуральный инфаркт передней стенки миокарда; сахарный диабет второго типа…».

— Куда везти с таким набором, если не к нам? — сказал кто-то в зале.

— Если не к нам, то только в переулок Хользунова! — ответили ему.

Послышались негромкие смешки. В переулке Хользунова находится известный на всю Москву судебно-медицинский морг номер два. Сам Хользунов, в честь которого назван переулок, к моргу не имеет никакого отношения – он был военным летчиком тридцатых годов прошлого века, одним из «сталинских соколов», как тогда было принято выражаться.

Заместитель директора по лечебной части постучал авторучкой по столу, призывая сидевших на пятиминутке к порядку.

Данилов представил себе последовательность событий. По каким-то причинам – от непогашенной сигареты, горящей свечи или, например, от забытого на гладильной доске и невыключенного утюга – в квартире возник пожар. Мужчина попытался его погасить подручными средствами – при помощи воды и одеял (включенный в сеть утюг, конечно, водой лучше не поливать), в процессе получил ожоги, надышался горячего дыма, а когда понял, что не справится, бросился из квартиры на улицу. В спешке упал с лестницы, сломал ногу, ударился головой и в завершение, на пике отрицательных эмоций вкупе с болями, получил инфаркт. Сахарный диабет способствует развитию атеросклероза. Вот и вся картина, приведшая к столь длинному и сложному диагнозу. Очередной повод задуматься на тему «Что такое «не везет» и как с этим бороться?».

Заслушав отчеты дежурных врачей, перешли к происшествиям.

В центральном приемном отделении произошел очередной скандал с родственниками доставленного по «скорой» больного. Лишь самые громкие, самые резонансные, самые масштабные и конечно же наиболее чреватые последствиями скандалы с родственниками удостаиваются высокой чести быть упомянутыми на пятиминутках.

Проникающее ножевое ранение, при котором нож не задел жизненно важных органов, а только проложил канал, соединяющий брюшную полость с окружающим миром, — не то ранение, при виде которого весь Склиф должен становиться на уши. Видали и посложнее. Родственники, сопровождавшие раненого, так не считали. Родственников было трое, и все добры молодцы как на подбор, здоровые бугаи лет тридцати – тридцати пяти. Молодцы в кругу другой родни отмечали в ресторане день рождения раненого (тогда он еще не был раненым) и невзначай поцапались с компанией, гулявшей в соседнем зале. То ли кто-то на кого-то не так посмотрел, то ли кто-то кому-то закурить не дал, то ли просто чья-то морда не понравилась. В результате именинник получил «перо в бок» и был вынужден отправиться в Склиф.

Такое ответственное дело, как выгрузку родственника из машины и сдачу его в стационар, доверить бригаде скорой помощи было нельзя. Оттерев в сторону врача и фельдшера (довольно субтильных, надо сказать, женщин), бугаи вытащили носилки с родственником из машины, погрузили их на стоявшую у пандуса каталку, которую привезла для своего пациента другая бригада «скорой», и повезли в приемное. Двое везли каталку, а один шел впереди, распахивал двери и расчищал дорогу. Расчищал своеобразно – расшвыривая в стороны всех, мешающих движению. Охранник, первым попытавшийся навести порядок, получил перелом нижней челюсти плюс сотрясение головного мозга и выбыл из строя.

С воплями «Где здесь операционная?! Нашего брата срочно зашить надо!» добры молодцы носились взад-вперед по приемному покою до тех пор, пока не были скручены охранниками, и прибывшим по вызову нарядом милиции. В суматохе раненый упал с коляски на пол, на него упал еще кто-то… В результате к ножевому ранению добавился закрытый перелом левой ключицы.

Случай внушал опасение – пациент мог подать в суд на институт, в приемном отделении которого получил серьезную травму. Не важно, что пострадал он в результате неправомерных действий своих родственников. Травму получил в приемном отделении института имени Склифосовского? Значит, виновата администрация, не принявшая должных мер к обеспечению порядка на подведомственной ей территории.

— Подобные инциденты надо пресекать в самом начале! — сказал Ромашов, грозно поигрывая бровями. — Иначе сами видите, к каким осложнениям они могут привести.

«Можно подумать, что кроме тебя этого никто не понимает, — с неприязнью подумал Данилов, — охранник сунулся «пресекать в самом начале» и получил по зубам. В таком месте, как Склиф, особенно в приемном, охрана должна быть посерьезнее. И многочисленнее…».

В сущности, что делают охранники при мало-мальском обострении ситуации? Вызывают милицию, а ожидая ее, стараются как можно меньше вмешиваться в происходящее. Вот какую-нибудь старуху, перепутавшую часы посещений, вывести за ворота или студентов облаять – это мы можем. Если последствий не будет, то отчего же власть не употребить?

По дороге в приемный покой Данилов случайно услышал разговор двух медсестер.

— Вчера в супермаркете слышала, как одна из сотрудниц жаловалась другой, что из-за кефира исколола себе все руки, а подруга советовала ей наперсток из дома прихватить. И все думаю – а какая связь между кефиром и иголкой?

— Наверное, они иголкой просроченную дату меняют на нормальную, — предположила подруга.

— Все гораздо проще, — сказал Данилов. — Вздувшиеся пакеты с кефиром и прочими жидкостями прокалывают иголкой перед тем, как выставить на полки в торговом зале.

— Спасибо, — поблагодарила первая медсестра. — Будем знать.

— А вы когда-то в торговле работали? — предположила вторая.

— В скорой помощи, — ответил Данилов. — Видел изнанку жизни во всех ее ипостасях…

Дело было в одном из супермаркетов возле станции метро «Рязанский проспект». Две сотрудницы, одна – москвичка, а другая – приезжая из Волгограда, поспорили-поспорили да и подрались. Москвичка, как более крупная, начала побеждать в схватке. Тогда бывшая жительница Волгограда достала из кармана длинную толстую иглу, называемую мешочной, или цыганской, и воткнула ее в ухо сопернице. Приехавший по вызову Данилов полюбопытствовал, зачем сотруднице магазина иметь при себе иглу, не швея же она, и ему объяснили зачем. Люди привыкли к тому, что доктору надо говорить правду.

— Владимир Александрович, можно вас на пару слов? — Данилова нагнал Марк Карлович. — Если вдруг еще когда-нибудь в ваше дежурство заявится Холодков, не кладите его в отделение, отправляйте прочь. Я с ним самим поговорил, объяснил, что не стоит злоупотреблять нашим терпением, и теперь предупреждаю всех врачей. Приватно, чтобы не выглядело так, будто я начинаю конфронтацию с кафедрой… Договорились?

— Распоряжение начальства – закон для подчиненных, — улыбнулся Данилов.

— Вот и хорошо. Кстати, слышали последние сплетни из сто двадцатой больницы?

— Нет, а что там случилось?

— В одночасье слетел со своего места главный врач Кашурников. В этом нет ничего странного и необычного, дело житейское, одного сняли, другого назначат, но повод, повод!

— Вы меня заинтриговали, — рассмеялся Данилов. — Поводов обычно три. Нарушение финансовой дисциплины, недостаточный контроль, алкоголизм.

— Тут другое. — Глаза Марка Карловича, завзятого сплетника, загорелись в предвкушении интересного рассказа. — Кашурников расстался с должностью из-за убийства в его больнице!

Разумеется, Марк Карлович не был бы самим собой, если бы не сделал после этих слов паузу для усиления эффекта.

— Кто кого убил?

— Родная мать утопила в сортире новорожденного младенца! — выпалил Марк Карлович.

— Вы меня не разыгрываете? — Данилов даже остановился от удивления.

— Не разыгрываю. — Марк Карлович взял его под руку и увлек за собой. — Пойдемте, нас ждут великие дела по приему страждущих. Дело было так: положили к ним в роддом на сохранение одну молодую дамочку, кажется двадцатилетнюю. Она спокойно лежала в патологии. Когда у нее ночью отошли воды, она никому об этом не сказала, а пошла в туалет, где вскоре благополучно родила без посторонней помощи. Тихо так, можно сказать, келейно. Не знаю точно, но склонен думать, что роды были не первыми…

— Пожалуй, да, — согласился Данилов. — Первородящая вряд ли бы родила быстро и тихо.

— А потом она утопила малютку в унитазе! Его не спасли.

— Ничего себе мамаша! Нелады с психикой?

— Не иначе. Может, наркоманка. А может, детей не хотела.

— До такой степени, чтобы топить в унитазе? Нет, это уже голова не в порядке должна быть. Могла отказаться от ребенка прямо в роддоме…

— Согласен. Но имеем мы то, что имеем. В результате мамашу-убийцу арестовали, Кашурникова моментально сняли, заведующего патологии беременных тоже сняли, а вот заместитель по акушерству и гинекологии остался сидеть на своем месте. Представляете?

— Неисповедимы пути господни, — усмехнулся Данилов. — Вполне возможно, что в департаменте имелась подходящая кандидатура в главные врачи и в заведующие отделением, а на место зама по акушерству никто не претендовал.

— Не исключено.

— Вообще, если вдуматься и придраться, то можно обвинить в халатности дежурную медсестру, — продолжил Данилов. — Она обязана следить за порядком в отделении и по идее должна была обратить внимание, что кто-то надолго задержался в туалете… Хотя мало ли что бывает, может, запор у человека? На помощь не зовет, жалоб не предъявляет, пусть себе сидит. Но как главный врач или заведующий отделением могли бы воспрепятствовать подобному? Ума не приложу.

— Формальная логика такова – заведующий не обеспечил своевременное выявление психических нарушений и негативного отношения к еще не родившемуся ребенку. А главный врач плохо организовывал и контролировал заведующих. Вот и все дела. Помню, лежал у нас в сосудистой хирургии мужчина, полностью здоровый на голову, как утверждал лечащий врач. Восстанавливался после операции, готовился к выписке, как вдруг ему сообщили, что его дочь – студентка – разбилась в аварии. Насмерть. Мужик, не перенеся такого горя, положил мобилу на тумбочку и буквально на глазах у соседей по палате выбросился в окно. С двенадцатого этажа. Кто мог это предвидеть? Никто. Однако же и заведующему отделением, и лечащему врачу нервы потрепали изрядно. Правда, обошлось без увольнений – в итоге оба получили по строгому выговору. Врачи – они же как, они всегда виноваты…

— Аксакалы от медицины утверждают, что когда-то все было иначе, — сказал Данилов.

— Да, когда-то во мнении общества врачи были просто святыми, — согласился Марк Карлович. — Я сам из врачебной семьи и наслышан о том, как оно было. Но что толку в прошлом? Живем-то мы настоящим! Я что-то забыл, а у вас родители врачи?

— Нет, но зато жена врач.

— Это хорошо, — одобрил Марк Карлович. — Приятно, когда супруги понимают специфику работы друг друга.

— Был у нас на подстанции доктор, — вспомнил Данилов, — жена которого работала врачом в больнице восстановительного лечения. Так она все никак понять не могла, почему ее муж валится с ног после дежурства. Она-то на дежурстве у себя просто отдыхала, разбудят один раз за ночь, и то не всегда. Так что и врач врача не всегда поймет…

По приемному отделению расхаживало пятеро мужчин. Одеты они были по-разному, кто в костюме, кто в джинсах и рубашке навыпуск, но угадать в них сотрудников контролирующих органов не составляло труда.

«Наркоконтроль», — решил Данилов. Логика его размышлений была проста. Версия о милиции отпадала сразу – не произошло ничего такого, что могло послужить причиной для ее появления. Тем более в таком количестве.

Отдел по борьбе с экономическими преступлениями сначала должен взять с поличным, а уже потом разворачиваться и начинать работу по оформлению. Значит, наркоконтроль, или, если официально, Федеральная служба Российской Федерации по контролю за оборотом наркотиков. Больше некому. Неопытный человек мог бы принять незваных гостей за какую-нибудь комиссию из департамента, но хотя бы половине этой комиссии положено состоять из лиц куда более старшего возраста.

Марк Карлович, как заведующий отделением, был удостоен беседы сразу с двумя гостями, а Данилова, предварительно осведомившись, есть ли у него минутка для разговора, увел в ординаторскую лысый, невнятно представившийся мужик. Удостоверение он раскрыл ровно на то время, которое дало Данилову возможность сличить фотографию с оригиналом, не более.

В ординаторской лысый по-хозяйски уселся за стол, а Данилов намеренно не стал садиться напротив него – предпочел в вольной позе, закинув ногу на ногу, усесться на диване. Не на допросе как-никак, а в своем отделении. Можно сказать, дома.

— Только давайте в темпе, — предупредил Данилов. — Я на дежурстве, как поступит больной – должен сразу принимать.

— Я понимаю, — кивнул лысый и выдал первый вопрос: – Если предположить, что в вашем корпусе имеет место преступный сговор, имеющий целью незаконный оборот наркотических и сильнодействующих средств, то кто, по-вашему, мог бы в нем участвовать?

— Не знаю и гадать не буду, — ответил Данилов, проглотив нагловатое «вам надо – вы и предполагайте».

— У вас никогда не было пропаж медикаментов, в которых вы подозревали кого-нибудь из сотрудников?

— На моей памяти нет.

— Можете отличить имитацию вашего почерка от настоящей записи, сделанной вами?

— Разумеется.

— Не сталкивались вы с подменой медицинской документации?

Вопросы вылетали из лысого, как из автомата. Ни эмоций, ни запинок: вопрос – ответ – еще вопрос… «Профессионал», — усмехнулся про себя Данилов. Впрочем, черт его знает, может, такая методика оправдывает себя. Расслабится человек, отвечая на кажущиеся ему глупыми вопросы, и скажет что-нибудь интересное. Или это просто одна из методик «вербального сканирования», где имеет значение не что ты отвечаешь, а как быстро или с каким выражением лица.

— Нет, не сталкивался.

— Вы доверяете всем вашим товарищам по работе? — Да.

— Расскажите, пожалуйста, как именно происходит списание наркотических средств?

— Пожалуйста… — Глядя в глаза собеседнику, Данилов почти дословно процитировал соответствующую инструкцию.

Допуск к работе с наркотическими средствами и психотропными веществами у Данилова был оформлен, бюрократическую волынку, сопровождающую каждое назначение этих самых средств, он знал досконально и за все время работы в приемном отделении еще ни разу никому их не назначал. Не было в том необходимости. Принимал в начале дежурства ампулы, которые хранились в сейфе, стоявшем здесь же, в ординаторской, а в конце их сдавал. Точнее, принимались и сдавались ключи от сейфа, а ампулы только осматривались.

— Давайте повторим процедуру назначения наркотиков, — попросил лысый, дослушав до конца. — Итак…

— Итак, я осматриваю больного и прихожу к выводу, что по его состоянию показано назначение наркотического препарата, подлежащего предметно-количественному учету… — Данилов рассказал об инструкции.

Следующий вопрос откровенно повеселил его:

— У вас нет впечатления, что кое-кто из ваших коллег живет не по средствам?

— Нет у меня такого впечатления.

— Среди ваших родственников есть наркоманы?

— Нет.

— Ваши коллеги никогда не выглядели подозрительно? В смысле употребления наркотиков?

— Не замечал.

— Как часто проводятся инвентаризации? А внеплановые бывают? Полные или, скажем, частичные?

— Это вам лучше спросить у заведующего отделением или у старшей сестры.

— Мы спросим, — пообещал лысый. — А вы в хороших отношениях с вашим начальством?

— В рабочих, не более того.

— А с товарищами по работе вы в хороших отношениях?

— Тоже в рабочих.

— Как происходит сдача-прием смены?

— Передаем, обязательно проверяем и расписываемся. Если что не так – немедленно доводим до сведения администрации.

— Не было ли на вашей памяти жалоб на то, что сделанная инъекция наркотического средства не оказала должного действия?

— Не было.

— Ключи от сейфа вы во время дежурства всегда носите с собой?

— Да, в кармане. — Данилов достал ключи, продемонстрировал их лысому и убрал обратно. — И никогда не расстаюсь с ними во время дежурства.

— И медсестрам не даете?

— Разумеется. Сам открываю сейф и сам закрываю.

«Привезли бы кого поскорей, что ли, — уныло подумал Данилов. — А то так до вечера просидим. Товарищ явно не торопится…».

Как назло, никто не поступал.

— Металлической решетки на входе у вас нет. — Лысый неодобрительно покачал головой. — Не помешало бы…

— Во-первых, этот вопрос меня не касается, установкой решеток я не занимаюсь.

«Еще не хватало того, чтобы мы на дежурстве решетку то и дело открывали да запирали», — подумал Данилов.

— В ординаторской хранится всего лишь суточный запас наркотиков, — продолжил он, — что относит ее к четвертой категории помещений. А для этих помещений решетки на входе не требуются, достаточно надежного сейфа. Обратите внимание – он, как и положено, прикручен к полу.

— Прикручен, — согласился лысый. — Спасибо, у меня больше вопросов нет.

— Вот и хорошо.

Данилов вышел в коридор следом за ним и направился в смотровую, на свой, так сказать, боевой пост. Сидеть в ординаторской ему не хотелось.

В кармане халата запищал мобильный. Прежде чем ответить, Данилов взглянул на дисплей и удивленно присвистнул. Звонил Рябчиков, рентгенолог из двести тридцать третьей поликлиники.

— Здорово, дружище! — сказал Данилов. — Сколько лет, сколько зим…

После его ухода из поликлиники они виделись всего лишь однажды.

— Привет светилам токсикологии, — ответил Рябчиков. — Вот, решил узнать, как твои дела. А то пропал, как в воду канул…

— Быт заел напополам с работой, — повинился Данилов. — А дела нормально. Дежурю вот.

— Тогда я позвоню тебе завтра…

— Не беспокойся, пока у меня есть время для разговора. — Данилов уселся за стол в смотровой. — Как ты? Все там же?

— Да, пока все там же. Слушай. Мне все-таки неудобно отвлекать тебя на дежурстве, может, мы встретимся на днях и пообщаемся?

— Да хоть завтра, — ответил Данилов. — Ты завтра в какую смену?

— В первую.

— Вот и хорошо. Я отдохну после дежурства и в половине четвертого буду ждать тебя в нашей любимой чебуречной.

— Давай лучше к четырем.

Данилову показалось, что Рябчиков был чем-то взволнован. Ему было свойственно волноваться по каким-нибудь пустячным или надуманным поводам.

— Вова, а тебе никогда не доводилось участвовать в пижамных вечеринках?

— Нет, а что? — О пижамных вечеринках Данилов слышал первый раз в жизни.

— Да нет, ничего. Это я так, спросить. Пока, до завтра…

Рябчиков отключился.

— Вы не в курсе, что такое пижамная вечеринка? — спросил Данилов у вошедшей в смотровую Маши.

— Сегодня какой-то день дурацких вопросов! — Маша картинно схватилась за голову. — Сначала наркоконтроль, потом вы, Владимир Александрович… Извините…

— Да ничего, — не стал обижаться Данилов. — Если эта тема вам неприятна, замнем ее.

— Да нет, я просто удивилась. — Маша присела на край стола, за которым сидел Данилов. — Пижамная вечеринка – это новомодное развлечение офисных девушек бальзаковского возраста.

— Только девушек? — уточнил Данилов. — Или мальчиков тоже?

— Исключительно девушек! — отрезала Маша. — Пижамная вечеринка – это возвращение в розовое сопливое детство. Какие тут могут быть мужчины? На пижамных вечеринках тетеньки переодеваются в пижамы, жрут мороженое и попкорн, смотрят фильмы, дерутся подушками и занимаются прочей фигней. Потом все вповалку укладываются спать на полу в обнимку со своими плюшевыми мишками или хорьками, у кого что осталось с детства…

— А почему на полу? — удивился Данилов. — В этом есть какой-то смысл?

— Чтобы вечеринка удалась, в ней должно участвовать хотя бы пять человек. И спать положено в одной комнате, типа в детской. Если, конечно, все поместятся на кровати – то пожалуйста, это смотря какая у кого кровать. А вопрос можно?

— Нужно, — разрешил Данилов.

— С чего это вы, Владимир Александрович, пижамными вечеринками заинтересовались?

— Да так, сейчас позвонил один друг и спросил, не участвовал ли я в пижамных вечеринках…

— Продвинутые у вас друзья! — оценила Маша. — Респект!

— Принимайте отравление! — раздалось с порога.

— Вы бы хоть раз внематочную беременность привезли или инфаркт! — пошутила Маша, выходя навстречу врачу «скорой».

— Вы все шутите… — неодобрительно ответил тот и посторонился, пропуская вперед парня, одетого в спортивный костюм и шлепанцы-вьетнамки. — Садитесь сюда, сейчас доктор вами займется…

— Диагноз? — спросила Маша и протянула руку за сопроводительным листом.

— Отравление нитратом стрихнина. Суицид. — Кроме сопроводительного листа Маша получила паспорт пациента и его полис обязательного медицинского страхования. — Выпил десять ампул нольоднопроцентного раствора.

— Откуда взяли стрихнин? — спросил Данилов, подходя к кушетке, на которую сел парень. — Вы медик?

— На лекарственном складе работаю, — глядя куда-то в сторону, ответил несостоявшийся самоубийца.

— Компания «Проток-фармацевтика», — добавил врач «скорой». — Слышали, небось?

— Слышал, — ответил Данилов. — Известная фирма. Что сделали, коллега?

— Желудок промыли, дали активированный уголь и привезли.

— Десять ампул – это довольно много, — вслух подумал Данилов. — Один грамм…

— Он позавтракал как следует, а потом уже заперся в ванной и начал пить стрихнин. Мать вломилась за ним. Увидела ампулы и сразу нас вызвала. Я думаю, что ничего не всосалось толком…

— Жалобы есть? — спросил Данилов. — Например, на тошноту или судороги?

— Как же тут не будет тошноты после этой садистской процедуры? — окрысился парень. — Вам когда-нибудь желудок промывали?

— Я понимаю, что это неприятно, — согласился с ним Данилов. — Но что поделать, сами ведь напросились. Зачем надо было пить стрихнин?

— Затем… — Парень демонстративно отвернулся и попытался изобразить отсутствие интереса к происходящему.

— Оставляйте, — сказал Данилов. Врач получил даниловский автограф и ушел.

— Раздевайтесь, пожалуйста.

— Для чего?

— Для осмотра.

— Нечего меня смотреть! Дайте подписаться, где там у вас положено, и я уйду!

Парень по-прежнему глядел куда-то в угол.

— Отпустить я вас не могу, — мягко сказал Данилов. — Вы совершили попытку самоубийства и подлежите обязательной госпитализации.

— Где это написано?

— Если я покажу вам соответствующий приказ, то что от этого изменится? Разденьтесь, пожалуйста, я вас осмотрю и отправлю в отделение.

— Если вам нечего делать, осмотрите свою сестричку! — заявил непокорный пациент. — У нее есть на что посмотреть и что пощупать!

— Каз-з-зёл! — обиделась Маша, заполнявшая титульный лист истории болезни.

— Спокойствие, только спокойствие, — предостерег Данилов, — молодой человек нервничает, это закономерно. Не каждый же день выпадает с жизнью прощаться, а потом в больницу ложиться. Давайте будем благоразумны…

— Вам надо – вы и будьте! — ответил наглец, не меняя позы. — Если девочки не интересуют, разденьте бычару, который у вас дверь сторожит, чтобы не убежал!

— Маша! — Данилов повернулся к медсестре. — Вы не хотите подышать свежим воздухом?

Понятливая Маша тут же встала и вышла. Данилов сел на кушетку рядом с парнем и также дружелюбно сказал:

— Между прочим, этот бычара умеет не только сторожить дверь, но и учить хорошим манерам. Мне, честно признаюсь, совершенно безразлично, молодой человек, почему вы решили отравиться и отчего вы не в духе. Я должен осмотреть вас, записать осмотр в историю болезни и отправить вас в отделение. И будьте уверены, я это сделаю, независимо от вашего желания и вашего настроения. Ваши желания в настоящий момент, увы, никого не интересуют. Вы как человек, совершивший попытку самоубийства, подлежите недобровольной госпитализации…

— Принудительной…

— Это одно и то же, только термин «принудительной» обычно применяется к тем, кто совершил преступление. Но суть едина. Закон «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании» гласит, что лица, предоставляющие непосредственную опасность для себя или окружающих, подлежат недобровольной госпитализации. Вы меня поняли?

Парень молча кивнул.

— Если вы больше не намерены хамить, я приглашу медсестру вернуться и продолжить свою работу. Если же вам еще хочется хамить, то я приглашу сюда охранника и оставлю вас с ним минут на пять. У нас есть несколько травматологических отделений, два нейрохирургических, так что не бойтесь – найдем куда вас потом положить…

— В морг!

— Ну это уже крайности, — укоризненно сказал Данилов. — Мы тут все гуманисты. Плакат «Медицина – это сострадание и человечность» в коридоре видели?

— Нет.

— Напрасно. Обратите внимание, когда пойдете в отделение.

Парень начал расстегивать рубашку.

Данилов открыл дверь и пригласил стоявшую в коридоре Машу вернуться к своим обязанностям. По глазам медсестры было ясно, что она подслушивала под дверью.

— Вам бы педагогом работать, — сказала Маша, оставшись наедине с Даниловым.

— Вот уж к чему никогда не тянуло, так это к педагогике, — ответил Данилов, — несмотря на то, что мать моя была учительницей. Задатков нет.

— Не скажите, — покачала головой Маша. — Я думала, вы его тумаками в чувство приведете, а вы словами своего добились. Тихо и вежливо.

— Я его, в сущности, запугал, а не убедил. Вот если бы я его убедил, тогда бы можно было подозревать у меня педагогический талант.

— С такими только так и надо! — нахмурилась Маша. — Пощупать меня! Еще чего!

— Ну это был комплимент, пусть даже и неуклюжий, — рассмеялся Данилов. — Вот скажи он, что вас смотреть и щупать неинтересно…

— Пусть бы попробовал! — взвилась Маша. — Да я ему тогда глаза бы выцарапала!

— Вот видите, все, можно сказать, сложилось наилучшим образом…

Глава пятнадцатая. Плох тот рябчик, который не мечтает стать страусом.

Подошедшая официантка приняла скромный заказ (чебуреки и зеленый чай) и попросила подождать минут десять-пятнадцать.

— Мы не разогреваем, а сами готовим, — извиняющимся тоном, словно признаваясь в чем-то не совсем приличном, добавила она.

— Мы не торопимся, — заверил ее Данилов. — И полчаса подождем.

— Могу чай сейчас принести, — предложила официантка.

— Вместе с чебуреками, пожалуйста, — попросил Рябчиков.

— Как скажете…

— Рудольф, я со вчерашнего дня гадаю – зачем ты интересуешься пижамными вечеринками? — спросил Данилов у Рябчикова. — Как объяснила мне одна сведущая особа, это чисто женская забава…

— В этом ты уверен?

— Ну не на сто процентов, конечно, — замялся Данилов, — но на девяносто точно. Я даже в Интернете сегодня порылся немного…

— Там везде одно и то же, — пренебрежительно скривился Рябчиков. — Пижамы, сплетни, мороженое, игрушки…

— Вернемся к нашим пижамам, — сказал Данилов. — Так чем вызван твой интерес?

— Юлией, — вздохнул Рябчиков. — С недавних пор она каждую пятницу отправляется на пижамную вечеринку. Они проводят их по очереди, то у одной соберутся, то у другой. У Юлии дома собирались в прошлую пятницу. Я, разумеется, провел эту ночь у себя, в одиночестве.

— Развлекаются девочки – и ладно. Почему тебя это так волнует?

— Хотя бы потому, что она категорически отказывается брать меня на эти вечеринки, говорит, что это девичник…

— Так оно и есть.

— Если так оно и есть, то зачем брать с собой на девичник самую откровенную из пижам?! — разволновался Рябчиков. — Видел бы ты эту пижаму – она насквозь просвечивает!

— Женщинам всегда хочется выглядеть соблазнительно. Пусть даже и в компании подруг. Хотя нет, что это я говорю? — спохватился Данилов. — Не «пусть даже», а наоборот! Именно в компании подруг и надо выглядеть наиболее соблазнительно! Пусть завидуют!

— Твоими бы устами да мед пить. Посмотрел бы я на тебя, если бы твоя жена начала бы устраивать такие девичники!

— Да пожалуйста, хочется порезвиться с подружками – я не возражаю!

— Я тоже не возражаю…

«Попробовал бы ты возражать», — подумал Данилов.

— …но мне как-то неуютно, — продолжил Рябчиков. — Я начинаю подозревать, ревновать, и чем дальше, тем труднее мне сдерживаться. Раньше мы проводили выходные вместе, а теперь… Эх! Вот я и подумал, а вдруг ты…

— …соблазнял чью-то жену на пижамной вечеринке! — смеясь, закончил фразу Данилов. — Рудольф, не морочь голову себе и людям! Ну придумали девочки такой вот прикол, возвращающий их в детство…

— Они там дерутся подушками…

— Тебя это угнетает? — прищурился Данилов. — Или есть какой-то детский комплекс, связанный с подушками?

— Комплексов нет, но когда я предложил Юлии устроить сражение на подушках, она не захотела.

— Ничего удивительного, Рудольф. Что хорошо в компании подруг, не слишком годится наедине с любимым мужчиной. Ты видишь, как поникло лимонное дерево в кадке?

— Вижу, его плохо поливают.

— Нет, Рудольф, оно поникло от твоего нытья, — строго поправил Данилов. — Закрываем тему пижамных вечеринок и переходим к обмену новостями. Как жизнь в поликлинике?

— Как и было! — Рябчиков хмыкнул и пожал плечами. — Что может измениться в нашем сонном царстве? На твоем месте работает какая-то пенсионерка, которая говорит «ложить» вместо «класть» и «полюс» вместо «полис», а главного врача подхалимски именует «наша дорогая Надежда Семеновна»…

— Метит в замы? — улыбнулся Данилов.

— В замы она уже по возрасту не проходит. Просто характер такой. Что еще нового? Ну, окулист новая, очень похожа на прежнюю. Если не присматриваться, то разницы не заметишь… А, вот новость! Два месяца назад были разборки по поводу пропущенного вторым отделением туберкулеза легких, так теперь просто всех подряд ко мне шлют. Не важно с чем. Некоторые так и говорят: «Что-то сдурели наши доктора, пожаловался на то, что живот часто пучить стало – направили на флюорографию…» Цирк! Через месяц кто-то пропустит опухоль толстой кишки, и про рентген наши доктора дружно забудут, начнут поголовно слать всех на колоноскопию в сто пятнадцатую. Головой никто думать не хочет…

— Тут ты не прав. Некоторые все же думают.

— Таких единицы. Другая новость – Башкирцева, хирурга нашего, прооперировали по поводу прободной язвы, теперь мы и без уролога и без хирурга… А в остальном – все так же. Дни мелькают, как в кино, а вспомнить нечего.

— Уходить не собираешься?

— Думаю, — как-то не очень уверенно ответил Рябчиков. — Юлия тоже думает, но ничего приличного пока не нашла. А ты как?

Юлия работала в одной поликлинике с Рябчиковым. Кадровиком и одновременно секретарем главного врача.

— Нормально, пока работаю в приемном отделении, как только произойдет реорганизация, которой все ждут, перейду в палатные врачи.

— Доволен?

— Пока да, — осторожно ответил Данилов. — Пора уже где-то пускать корни. Сколько можно мотаться с места на место? Да и Елену мои переходы уже начали нервировать…

— Надо же! И сильно начали? — посочувствовал Рябчиков.

— Да так, не очень… Один раз крупно поговорили на эту тему и больше пока ее не поднимали. Да нормально все! Я, если честно, немного побаивался, что не смогу себя перебороть и вернуться в настоящую медицину, но, тьфу-тьфу, вроде все хорошо. В приемном покое торчать надоело, если честно, но это же временно…

— Ты молодец! — сказал Рябчиков. — Решил – сделал. Ушел из этого гадюшника…

— Ну, ушел я, положим, не по своей воле, — заметил Данилов, — это была блажь нового главного врача… сам знаешь…

— Все равно я тобой восхищаюсь! Мне вот не хватает решимости вот так взять и резко изменить свою жизнь…

На столе появились долгожданные чебуреки.

— Смысл жизни не в том, чтобы ее менять. — После трех чебуреков Данилова потянуло развить тему перемен, на сытый желудок философствовать всегда приятно. — Смысл в том, чтобы жить так, как тебе хочется. Если тебя в целом устраивает твоя работа, тебе незачем задумываться о переменах…

— Но все дело в том, что она меня не очень-то устраивает…

— Когда она реально перестанет тебя устраивать, ты быстро найдешь себе новое место! И не спорь, пожалуйста. Все мы, когда припрет, действуем, суетимся, бьем лапками. А когда все хорошо – чего напрягаться? Так что расслабься и получай удовольствие от жизни. И от работы. Хотя бы потому, что работаешь вместе с Юлией.

— Вместе с Юлией я буду работать недолго. Она твердо решила уйти в отдел персонала какой-нибудь крупной фирмы и расти там. В поликлинике расти некуда.

— Ну и хорошо. А ты тоже собрался расти?

— Нет, а может и да… не знаю. Но перемен хочется.

— Сильно хочется? — уточнил Данилов.

— Сильно!

— Хочешь, прощупаю почву у нас в Склифе?

— Спасибо, пока не надо, — отказался Рябчиков.

— Вот видишь, — упрекнул Данилов. — Если не надо, то, значит, и не очень-то хочется. Непоследовательно как-то получается…

Поеживаясь под ироничным взглядом Данилова, Рябчиков съел очередной чебурек.

— Ладно, так уж и быть, — начал он, разливая по чашкам успевший настояться чай, — доверю тебе мою тайну. Я уже почти нашел себе новое место, дело только за главврачом, который на той неделе выходит из отпуска.

— Вот оно как! — Данилов чуть не поперхнулся чаем. — И куда же ты намерен уйти?

— В восьмую туберкулезную больницу.

— Куда?

— В восьмую туберкулезную больницу, — повторил Рябчиков. — Разве не знаешь такую? На «Красносельской», две минуты от метро идти.

— Как не знать? Просто удивительно…

— Что удивительно?

— Да вроде как не самое лучшее место для работы. И какие там могут быть перспективы?

— Перспектив по-любому больше, чем в поликлинике, — оживился Рябчиков. — Хоть карьерных, хоть научных. И рентгенологией там заведует Жора Клименко, с которым мы учились в одной группе. Он-то, если хочешь знать, и предложил мне место в своем отделении. С возможностью совмещения… И вообще работа интересная. Большой стационар он, как ни крути, поинтереснее поликлиники. Чему ты улыбаешься?

— Да так, своим мыслям…

— А все же?

— Ты такой мнительный, Рудольф, а там палочка Коха в воздухе так и витает. Не боишься?

— В наше время на улице и в метро палочек Коха не меньше, чем в туберкулезной больнице. А потом я же не собираюсь целоваться с больными и есть с ними из одной посуды. Не нагнетай!

— Да я не нагнетаю, — смутился Данилов. — Так, подумал… Имеет же человек право сказать то, что думает?

— Имеет, — согласился Рябчиков. — Я уже встречался с замом по лечебной работе, кажется, мы друг другу понравились, но она сама ничего не решает. Врачей принимает на работу главный врач. Жора меня убеждает, что собеседование у главного врача – это чистая формальность. Если завотделением согласен, главный обычно не возражает.

— Тебе там может оказаться скучно, — предупредил Данилов. — Средний возраст отечественных фтизиатров, насколько я слышал, близится к шестидесяти годам. Общаться будет не с кем – кругом одни пенсионеры.

— Прежде всего на работу ходят, чтобы работать, а не общаться, — ответил Рябчиков. — Как будто в поликлинике я много с кем общаюсь. Как ты ушел – и поговорить не с кем.

— А с Юлией?

— С Юлией мы после работы разговариваем. На работе ее лучше лишний раз не трогать. И потом – пенсионеры работают непосредственно во фтизиатрии. А в рентгене, УЗИ, эндоскопии – большей частью наши с тобой сверстники. К тому же нагрузка там большая, меня предупредили. Не до разговоров. Но и денег обещают в два раза больше, чем в поликлинике, особенно с учетом того, что у нас с премиями при новом главном враче стало плохо. Экономит Семеновна фонд заработной платы.

— Бережливая хозяйка… — процедил сквозь зубы Данилов.

К главному врачу Надежде Семеновне он, мягко говоря, приязни не испытывал. Да и как можно испытывать приязнь к человеку, вынудившему тебя уйти с работы. И было бы почему или, точнее, за что, а то ведь так, без каких-то оснований, чисто по собственной начальственной блажи. Вбила себе в голову, что Данилов был «кадром» ее предшественника, и все.

— Та еще жадина! — Рябчиков выразился более категорично.

— А Юлия знает насчет восьмой туберкулезной? — полюбопытствовал Данилов.

— Конечно, знает.

— Одобряет?

— Смеется, — признался Рябчиков. — Говорит: «Плох тот рябчик, который не мечтает стать страусом».

— Не понял юмора.

— Я тоже не понимаю, но это ее любимая дразнилка. Закажем еще чебуреков?

— А влезет? — усомнился Данилов.

— По парочке, — настаивал Рябчиков. — Или ты спешишь?

— Если встречаешься с человеком раз в год, то как можно спешить? Никуда я не спешу. Можно хоть до закрытия сидеть.

— С хорошим, я прошу заметить, человеком.

— Просто замечательным! — рассмеялся Данилов. — Да не хмурься, я действительно так считаю! И за компанию с тобой готов съесть даже семь чебуреков! Нет, восемь!

— Остановимся на трех, — рассудил Рябчиков и кивком подозвал официантку. — Нам еще шесть чебуреков, пожалуйста.

— А чаю еще надо?

— И чаю…

На другой день, решив, что эти выходные он целиком посвятит общению с друзьями, Данилов поехал к Полянскому. Без предупреждения нагрянуть не решился – мало ли что, вдруг Игорь как раз в это время будет продлевать свой многострадальный больничный лист в травмпункте.

— Приезжай, когда хочешь, я пока сижу дома и никуда не выхожу, — сказал Полянский. — Травматолог попался с понятием, сказал, что познакомиться познакомились, а для продления Катя может подъезжать без меня.

— Святой человек! — похвалил понятливого доктора Данилов. — Тогда жди меня к двум. Проснешься к тому времени?

— Да я в семь встаю! — возмутился Полянский. — Самое позднее – в половине восьмого. Мы с Катей вместе завтракаем, потом она уезжает на работу, а я ложусь на диван и…

— Засыпаю.

— Нет, не угадал – ставлю на пузо ноут и работаю. Статьи правлю, сам кое-что пишу… Скучно же без дела. Это в отделении обстановка не благоприятствовала работе, а дома – самое то.

— Так, может, я тебе помешаю?

— Ну что ты! Приходи обязательно! Если принесешь каких-нибудь новых боевичков и комедий – буду просто счастлив. Все, что было дома, я давно пересмотрел…

— А что, разве не снабжает Катя тебя фильмами? — удивился Данилов.

— Катя кроме мелодрам ничего не смотрит, а меня, если честно, от этих сусей-пусей-утутусей уже тошнит. Ты же знаешь мои вкусы.

— Сусей-пусей-утутусей не принесу, — пообещал Данилов. — Из сладкого чего хочешь?

— Сладкого не надо! — испугался Полянский. — Я за время болезни ужасно поправился.

— Гипс снимешь – сразу все растрясешь! — уверенно заявил Данилов. — Долго ли умеючи…

Тем не менее вместо тортов и пирожных он купил Полянскому яблок, абрикосов и винограда. Не забыл и про диски, набрал гангстерский «интернационал» – один американский боевик, один британский, один французский и для разнообразия добавил к ним парочку комедий. Комедии Полянскому нравились любые, хоть из школьной жизни, хоть про вампиров.

Позвонив в дверь, Данилов приготовился к долгому ожиданию, пока Полянский встанет, пока допрыгает до двери, но тот открыл почти сразу.

— Ты что, под дверью меня ждал?

— Нет, просто мимо проходил, — ответил Полянский и ушел, точнее – ускакал на костылях в комнату, давая Данилову возможность войти в прихожую.

— Резв ты, сокол ясный, — оценил скорость передвижения Данилов.

— На трех ногах-то сподручней, чем на двух! — парировал Полянский и утрированно-капризным тоном спросил: – А что ты мне принес в таком большом пакете?

— Фрукты и фильмы.

— Фильмы давай сюда, а фрукты положи в холодильник!

— Слушаюсь, сэр! — гаркнул Данилов, отдал Полянскому диски и пошел на кухню.

Холодильник у Полянского был под завязку забит продуктами. «Это что-то новое», — подумал Данилов. В былые времена холодильник был полон едва ли наполовину, и основную часть содержимого составляли колбасы и пиво. Теперь же – йогурты и творожки. На таком питании сильно не растолстеешь.

В квартире без труда угадывалось Катино присутствие. Коллекция кокетливых фартучков на кухонной стене, магниты с кошечками на холодильнике, клетчатая клеенка на кухонном столе, какие-то вазочки в комнате… Про ванну вообще говорить было нечего, она напоминала парфюмерный магазин.

«Да-а, — моя руки и одновременно оглядываясь по сторонам, подумал Данилов. — Кажется, Игорька крепко взяли за жабры…».

От предложения «попить чайку» Данилов наотрез отказался.

— Я проведать тебя пришел, а не чаи распивать.

— Тогда возьми хотя бы яблоко. — Полянский кивнул на большую вазу с яблоками, стоявшую на журнальном столе.

— Спасибо. — Данилов взял яблоко, подбросил его в руке и спросил: – Помнишь, как мы на втором курсе жонглировать учились?

— Помню, я три предмета освоил. А года два назад попробовал – ничего не получилось.

— Поупражняемся? — предложил Данилов. — Яблок хватит. Заодно и будет повод люстру сменить…

— Люстру меня и без повода уговаривают сменить, — проворчал Полянский. — Нормальная ведь люстра, десять лет служит верой и правдой…

— Если тебя уговаривают сменить люстру, это серьезно!

— Ну, у нас с Катей вообще все серьезно, — подтвердил Полянский.

— Неужели к свадьбе дело идет? — Данилов надкусил яблоко и стал ждать ответа.

— Насчет свадьбы это ты поторопился. Женитьба очень серьезный шаг. Нам надо получше знать друг друга, присмотреться, притереться…

— И разбежаться! Что вылупился, разве я не прав?

— А я-то заждался! — Полянский изменил сидячее положение на полулежащее. Диван жалобно скрипнул. — Думаю, что это с Вовой творится? Пришел в гости и не ляпнул с порога какую-нибудь гадость. Давай продолжай… Вспомни моих прежних подружек, скажи, что я никогда не женюсь, и так далее…

— Слушай, отвали? — попросил Данилов. — Я тихо-спокойно сижу, никому не мешаю, яблоко ем, очень вкусное… Что ты кипятишься? Эмоции от лежачей жизни зашкаливают?

— И я же еще виноват! — Полянский схватился за голову, изображая отчаяние.

— Конечно, виноват, — согласился Данилов. — Кто же еще виноват, если не ты? Ладно, хватит пререкаться, лучше расскажи, как ты себя чувствуешь, и скоро ли с тебя снимут гипс и достанут оттуда золото и бриллианты?

— Максимум дней через десять, а то и раньше. В понедельник поеду к доктору, сделаю снимок…

— Недолго уже.

— Это ты так думаешь. Когда дома сиднем сидишь, время тянется очень медленно. Иногда вообще кажется, что оно остановилось.

— В неспешном ритме жизни есть свои прелести, — заметил Данилов. — У нас в Склифе…

— У вас в Склифе ужасно!

— С чего это ты так? Я чуть яблоком не подавился от удивления. Почему у нас ужасно?

— Да потому что место такое! Каждая больница имеет плохую ауру, но аура Склифа – это нечто! Пока я лежал в первой травме, на меня все время что-то давило…

— Тоска? — предположил Данилов.

— Больше чем тоска. Ужас какой-то, жуть… Словами это не объяснишь, но я находился в угнетенном состоянии.

— Все больные в той или иной мере находятся в угнетенном состоянии. Болеть вообще плохо. А тут еще – госпитализация, сутки в коридоре… Да в травме два часа полежишь в коридоре, потом две недели в себя приходить будешь! Я тебя понимаю…

— Ты меня совсем не понимаешь, Вова. — Полянский выпятил нижнюю губу и покачал головой, изображая одновременно и недоумение, и сожаление. — Дело не во мне, а в этом месте. Месте, которое буквально пропитано страданием. Месте, которое не пахнет смертью, а дышит ею…

— Игорь, а почему бы тебе не попробовать писать книги в духе Стивена Кинга или Дина Кунца? — Данилов, не понимавший, с чего это Полянский так взъелся на Склиф, попытался обратить разговор в шутку, а то и увести в сторону. — В тебе проглядывается недюжинный литературный талант. Все равно дома скучаешь, попробовал бы, вдруг получится.

— Я говорю серьезно, — обиделся Полянский. — И не надо со мной, как с идиотом. Просто хотел сказать, что Склиф – очень мрачное, даже зловещее место. Неприятное. Попадаешь туда, и сердце сразу сжимается. Ты не поверишь, когда домой возвращался, как только отъехал от Склифа на сто метров, так сразу все вокруг изменилось. Мир стал другим, обычным, а не мрачно серым. Ты не обижайся, Вова, может, ты там стал уже патриотом своего Склифа… Я просто делюсь впечатлениями. Понимаю, что приятных больниц в природе не существует, но из всех, где мне доводилось бывать, Склиф – самое гнусное место. Вспоминаю сейчас, он ведь и в студенческие годы меня угнетал, точно так же, как институт онкологии…

Пока Полянский разглагольствовал, Данилов успел съесть еще одно яблоко. Он съел бы и третье, яблоки были сладкими и вкусными, но сравнение института имени Склифосовского с институтом онкологии показалось ему некорректным. Захотелось аргументированно возразить, что Данилов и сделал:

— Ты передергиваешь, Игорь! Институт онкологии – мрачное место, в этом я с тобой полностью согласен. Специфика онкологии как таковой накладывает свой отпечаток. Но в Склифе все не так, у нас по-другому! К нам привозят битых, обожженных, резаных, отравленных, простреленных, умирающих, а мы их лечим и большинство, подавляющее большинство возвращается к жизни! К прежней, более-менее полноценной жизни. Ты пойми, Игорь, в Склифе нет безысходности…

— У кого-то есть, у кого-то нет, речь не об этом. Я имел в виду то впечатление, которое Склиф произвел на меня. Не хотел тебя обидеть…

— Да об этом и речи нет!

— …просто поделился впечатлением. Несмотря на то, что лежал я в условиях, близких к идеальным. Маленькая палата, приятный сосед, чудесная доктор Ольга Николаевна. Увидишь – привет от меня передавай. Но хватит о впечатлениях, давай лучше поговорим о тебе. Сам-то ты доволен? Какие у тебя перспективы? Как тебе работается? А то в прошлый раз мы толком не поговорили…

«Прошлый раз» был тогда, когда Данилов после дежурства привозил Полянскому больничный лист и выписку. Данилов был устал и сердит, Полянский плохо выспался (надо же – отвык человек спать дома, в уютной тишине, кому расскажешь – не поверят), и потому общение было сведено к сорокаминутному минимуму, и то большую часть этого времени тараторила, не умолкая, Катя.

— Я доволен, — ответил Данилов, — пока все нормально, а когда перейду в отделение, будет еще лучше…

Глава шестнадцатая. Превратности любви, или либидо и мортидо.

Служебные романы обычно хорошо заканчиваются только в кино. В жизни они заканчиваются не совсем хорошо. В подавляющем большинстве случаев. Или служебный роман угасает сам собой. А когда рвутся нити, связывавшие два любящих сердца, это, согласитесь, весьма и весьма печально. Или же он обернется огромными неприятностями. Глобальными, так сказать, геморроями.

Это в единственном числе геморрой – болезнь, во множественном – крупные, подчас неразрешимые проблемы. Из личных они переходят в разряд рабочих, а могут зайти совсем далеко. Это уж как фишка ляжет…

Роман анестезиолога Погудинского и медсестры гастроэнтерологического отделения Шметьковой имел шансы закончиться самым наилучшим образом, то есть свадьбой. Молоды, свободны, любят друг друга… Красота! Если это не назвать счастьем, то что тогда вообще можно так назвать?

Шметькова была младше на три года, ниже ростом и не имела высшего образования. Но эти обстоятельства не мешали ей верховодить. Держать своего кавалера в ежовых рукавицах, заставлять исполнять все свои желания и вообще помыкать им как вздумается. Погудинский нисколько не возражал, напротив – подчинялся с удовольствием, находя в том особую, изысканную прелесть. В общем, все у них было хорошо, настолько, что другие медсестры из гастроэнтерологии прозвали Шметькову «докторшей», намекая на грядущее изменение семейного положения. Дело не шло к свадьбе – оно катилось к ней на всех парах. Чуть ли не со дня на день влюбленные собирались подавать заявление в загс…

От намерений до их осуществления иногда бывает очень далеко. В один день (назвать его «прекрасным» язык не поворачивается) Шметькова сообщила Погудинскому, что она вдруг прозрела и осознала, что не любит его, а всего лишь испытывает дружеские чувства. Раньше заблуждалась, принимала чисто человеческий интерес вкупе с сексуальной совместимостью за любовь, а сейчас поняла, что это совсем не любовь. И вообще, любит она совершенно другого человека, не имеющего никакого отношения ни к Склифу в частности, ни к медицине в целом. Он лежал в гастроэнтерологии, они познакомились и так далее…

Доктор Погудинский страдал, негодовал, уговаривал, призывал, обзывал, снова уговаривал, иногда даже умолял, но его пассия (теперь уже бывшая) стояла на своем. Любовь прошла, увяли хризантемы, и пути их разошлись в разные стороны навсегда.

Погудинский настаивал, он вообще славился среди коллег своим упрямством. Порой чрезмерным. «А мы постоим да на своем настоим» – была его любимая присказка. Добавьте к упрямству повышенную эмоциональность, и вы получите гремучую смесь, достойную внимания Шекспира.

Великий английский драматург давно умер, но темы, могущие лечь в основу его творений, все никак не иссякнут…

За пару недель, переполненных бурными объяснениями, влюбленный анестезиолог изрядно надоел Шметьковой. И в самом деле – нельзя же постоянно талдычить одно и то же, да еще выслушивать в ответ упреки вперемешку с мольбами. Она начала грубить, но грубость не могла образумить Погудинского. В каждое дежурство Шметьковой он по нескольку раз появлялся в гастроэнтерологии и устраивал на потеху персоналу и окружающим «показательные выступления».

Поняв, что пока в Склифе работает Погудинский, покоя ей не будет, Шметькова быстро нашла себе место в другом стационаре (медсестры везде нужны) и подала заявление об уходе. Она хотела уйти сразу же, в день подачи заявления, но не отпустила старшая сестра отделения.

— Ирочка, я тебя прекрасно понимаю, — сказала старшая, — но и ты меня пойми. Кому я отдам твои дежурства? А по одной никто из девочек дежурить не согласится, у нас тяжелое отделение. Отработай две недели, как по закону положено, дай спокойно замену подыскать…

Шметькова вошла в положение и согласилась отработать две положенные недели.

— Но только две, Зинаида Михайловна, ни днем больше, — предупредила она.

Слухи в Склифе распространяются молниеносно. Часом позже Погудинский узнал, что его ненаглядная и любимая собирается увольняться. Хотел бросить все и побежать в гастроэнтерологию, но не бросил, потому что узнал об этом от медсестры-анестезиста во время операции. Пациент вел себя хорошо, наркоз и операцию переносил без осложнений, но все равно оставить его на попечение медсестры было нельзя. Настоящий врач – это в первую очередь врач, и врачебный долг для него превыше всего.

К любимой Погудинский устремился не сразу после операции, а только когда прооперированный благополучно вышел из наркоза в реанимации. Убедившись, что все в порядке, доктор на крыльях любви (что бы там ни говорили потом злые языки, а любовь была, была!) поспешил в гастроэнтерологию.

Шметькова, хорошо знавшая, как отменно работает в Склифе сарафанное радио, подготовилась к приему незваного гостя. Ее уже буквально трясло при виде Погудинского, и невозможно было поверить в то, что когда-то ей с ним было приятно не только разговаривать… «Теmроrа mиtаntиr еt nоs mиtаntиr in illis», или «Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними», — сказал когда-то римский поэт Публий Овидий Назон. Сказаны эти слова были незадолго до Рождества Христова или вскоре после него, но актуальность свою сохранили до наших дней.

— Убирайся, не мешай работать! — громко сказала Шметькова, едва завидев Погудинского.

— Как ты можешь так поступать?! — возопил тот.

Шметькова знала, что просто так поклонник не отвяжется, что непременно будет разговор, будут упреки и все, что полагается. Ну, ничего, немного уже осталось. Две недели в ее исчислении равнялись не четырнадцати дням, а пяти суточным дежурствам, первое из которых было сегодня. Столько терпела, можно и эти пять дежурств перетерпеть.

— Пойдем! — Не желая устраивать представление в коридоре, Шметькова переглянулась со своей напарницей, побудь, мол, за двоих, я недолго, и увела Погудинского на запасную лестницу, где можно было поговорить без зрителей.

— Увольняешься, значит? — прошипел Погудинский. На людях он обычно разговаривал громко, а наедине – тихо. Была у человека такая странная особенность.

— Увольняюсь! — подтвердила Шметькова.

— Значит, все?

— Значит, все!

— Хорошо подумала?

— Я хорошо подумала.

— И не пожалеешь?

— Не пожалею.

— Что ты за мной все повторяешь?! — возмутился Погудинский. — У тебя что, своего мнения нет?

— У меня есть мнение, свое. И это мнение…

— Ах, у тебя есть свое мнение!

Погудинский чувствовал себя нехорошо. В голове надсадно перезванивались маленькие колокольчики, глаза застилало красной пеленой, руки тряслись, голос дрожал… Симпатоадреналовый криз, или «паническая атака» – выброс в кровь колоссального количества адреналина.

— Все, Витя, мне пора! — Шметькова не видела смысла продолжать этот бессмысленный разговор. — Обсудили увольнение? Обсудили. Пришли к конструктивному решению? Не пришли. Ну и нечего дальше время терять, работа ждет. И не приставай ко мне больше, и так над нами уже весь Склиф смеется. Будь мужиком, умей держать удары судьбы!

Когда тебя предают, а потом с циничной ухмылкой советуют быть мужиком, это очень больно. И грустно. Погудинский схватил Шметькову за плечи, прижал к стене и попросил:

— Вернись, а? Я все забуду! Честное слово!

— Да пошел ты! — выкрикнула ему в лицо Шметькова. — Пусти меня! Пусти, придурок!

— Ты… — начал Погудинский, но речь его оборвалась на полуслове.

Не было больше слов, не хотелось их говорить, потому что словами горю не поможешь. Пришла пора действовать. А как можно было действовать в подобной ситуации человеку, чьи нервы взвинчены до самого предельного предела? Да очень просто – отомстить подлой твари (именно так хотел Погудинский назвать свою любимую) за все. Отомстить и уйти.

Шметькова потеряла сознание от первого же удара головой о стену. В пылу гнева Погудинский не заметил, что изменница обмякла в его руках. Сомкнув руки на горле Шметьковой, он душил ее и одновременно продолжал колотить ее головой по стене.

Сам он никаких звуков не издавал – на это попросту не хватало сил, поэтому экзекуция (казнь, возмездие, попытка убийства) не привлекла ничьего внимания. Колотят где-то, ну и пусть колотят. Середина рабочего дня как-никак, наверное, рабочие чинят чего-то там. Или, наоборот, ломают, и никого это волновать не должно. Тем более что стук был ритмичным, рабочим.

Минуты через две-три Погудинский пришел в себя и ужаснулся тому, что натворил. Отшвырнул от себя жертву, совершенно не обратив внимания на то, что она скатилась вниз по лестнице, и убежал.

Дежурная медсестра, напарница Шметьковой, увидев пробежавшего мимо нее Погудинского, сразу же поняла – что случилось что-то страшное. Об этом недвусмысленно свидетельствовали как безумный вид, так и окровавленный халат Погудинского.

— Где Ирина? — Медсестра оказалась настолько храброй или настолько глупой, что догнала Погудинского и схватила его за руку.

— Ее больше нет! — на ходу выкрикнул тот, легко вырвавшись.

Медсестра ойкнула и побежала на запасную лестницу, где при виде крови на стене и валявшейся пролетом ниже в луже собственной крови Шметьковой потеряла сознание.

Медсестры в Склифе в большинстве своем народ тертый, бывалый, ко всему привыкший, все повидавший. Но согласитесь, одно дело менять повязку кому-то постороннему и совсем другое – узреть в подобном виде свою подругу, еще десять минут назад бывшую здоровой и веселой молодой женщиной. Контрасты потрясают…

Кто-то из больных полюбопытствовал, почему это вдруг распахнута дверь на «черную» лестницу, и тут же принялся звать на помощь, истошно вопя: «Убили! Убили! Убили!» На вопли немедленно набежала толпа народу – сотрудники и пациенты из числа ходячих. Шметькову увезли в реанимацию, а ее напарнице старшая сестра дала понюхать нашатыря и привела ту в чувство.

Восстановив приблизительную картину событий, старшая сестра сообщила о случившемся заведующему отделением и позвонила в милицию. Силами персонала были предприняты поиски Погудинского. Поиски эти довольно быстро увенчались успехом, правда, найден был не сам Погудинский, а всего лишь его бездыханное тело. Не дожидаясь суда и наказания, доктор Погудинский осудил и наказал себя сам, причем сделал это не откладывая и, с врачебной точки зрения, довольно грамотно. Заперся в ординаторской, размашисто написал на листе бумаги: «Убил Иру, незачем жить» и вколол себе в вену лошадиную дозу миорелаксанта – лекарственного средства, понижающего тонус скелетной мускулатуры. Миорелаксанты расслабляют мышцы, в том числе и те, которые участвуют в акте дыхания, до полного обездвижения. Остановка дыхания, как известно, приводит к смерти.

Погудинский умер, а его жертва выжила – пролежала трое суток в реанимации, откуда ее перевели долечиваться во второе нейрохирургическое отделение.

Данилову о трагедии рассказал Агейкин. Утром, при сдаче дежурства.

— Что тут вчера творилось – ты не представляешь! Настоящие мавританские страсти…

Под конец рассказа в смотровую вошел Марк Карлович.

— Нет либидо без мортидо[5], – заметил он. — Мороз по коже, честное слово. Я с Погудинским был знаком шапочно, но и предположить не мог, что он способен на такое. Мне он всегда казался совершенно адекватным…

— Берн[6] писал, что ребенок в гневе способен кусать материнскую грудь до крови, — блеснул эрудицией Данилов, в студенческие годы увлекавшийся психоанализом. — В этом случае для удовлетворения мортидо используется тот же объект, что и для удовлетворения либидо, подобно тому, как мужчина убивает любимую женщину. А гнев бывает вызван обидой или лишением любви.

— Интересуетесь психоанализом? — уважительно поднял брови Марк Карлович.

— В прошлом, — ответил Данилов. — Но кое-что помню. Правда, сейчас уже сомневаюсь, что все в жизни можно списать на либидо и мортидо. Слишком уж просто тогда получается…

— А что такое «сложное», Владимир Александрович? Всего лишь совокупность случаев простого, не более…

— Мы на пятиминутку идем или нет? — напомнил Агейкин.

— Идем, конечно, — спохватился Марк Карлович.

Пока шли, он успел сказать Данилову:

— А знаете ли вы, что Берна на самом деле звали Леонардом Бернштейном? Он был тезкой…

— Главного дирижера Нью-Йоркского филармонического оркестра, — улыбнулся Данилов.

— Обожаю «Вестсайдскую историю»! Какой драйв! Какая экспрессия!

— Мне тоже нравится. — Данилов подумал о том, что история Ромео и Джульетты, имей она продолжение, вполне могла бы превратиться в фарс или в уже не романтическую, а брутальную трагедию.

Полюбила бы Джульетта другого (что вполне возможно, ей же было всего четырнадцать лет), Ромео вознегодовал и… Нет, представить его бьющим Джульетту о стену Данилов все равно не мог. А вот кинжалом заколоть – это пожалуйста…

— Нет, все-таки служебные романы никогда до добра не доводят! — Медсестра Таня сменила имидж – коротко подстриглась и перекрасилась из ослепительной блондинки в огненную шатенку. — На работе надо думать о работе…

При этом Таня так стреляла глазами в Данилова, приглашая дать оценку (разумеется, положительную) изменениям в ее внешности, что не было никаких сомнений – пожелай он, и служебный роман между ними разгорится немедленно. Ну, может, не прямо вот сейчас, но ближе к ночи – точно.

Данилову вспомнился один из соседей по родному Карачарову, который однажды посмотрел на него взглядом все знающего и все понимающего человека и сказал:

— Бабы все гадают, почему ты не женишься…

«Бабы», они же – ДОДС, добровольное общество дворовых сплетниц, сидели вместе с соседом на лавочке.

— А я говорю, зачем ему жениться, когда на работе полным-полно медсестер? — продолжил сосед. — Выбирай каждую ночь новую! Верно?

— Неверно, — ответил Данилов. — Во-первых, потому что у меня на работе не медсестры, а фельдшеры…

— Ну это дела не меняет…

— Во-вторых, ночами мы работаем, а в-третьих, не стоит жить стереотипами.

Сосед закончил восемь классов, всю жизнь занимался неквалифицированным физическим трудом, самообразованием себя не утруждал и поэтому насчет стереотипов ничего не понял.

— Не стоит думать, что все врачи живут с медсестрами, — пояснил Данилов. — А еще мы не пьем неразбавленный спирт и не нарезаем колбасу тем же скальпелем, которым вскрываем трупы. Может, кто-то так и поступает, но не все. А не женюсь я потому, что не хочу. Как захочу – сразу женюсь!

— Да я так… ляпнул, не подумав, — смутился сосед. — Не серчай…

Но, кажется, так до конца и не поверил Данилову. На этот раз Таня развивала свою мысль:

— Вот работай они в разных местах – и ничего бы такого не случилось! Расстались бы, и все. С кем не бывает…

— Не скажи, — возразила Людмила Григорьевна, протиравшая влажной тряпкой мебель в смотровой. — Что, он не мог к ней домой приехать и там такое сотворить?

— Захотел бы – смог, но может, и не захотел бы.

— Не понимаю я тебя, Тань. Мысль твою не улавливаю. Ясный пень – не захотел, так и не сделал бы…

— А вот Владимир Александрович меня понял! — Таня наградила Данилова совершенно незаслуженной улыбкой.

— Нет, — признался Данилов. — По-моему, «служебность» романа в этой трагедии никакой роли не играет.

— Играет!

«Какие же вы все непонятливые», — высветилось на мгновение в Танином взгляде.

— Ведь не исключено, что Погудинский дошел до ручки только потому, что над ним смеялась половина Склифа… — сказала она.

— Что-то не припомню такого, чтобы над ним, как ты выражаешься, пол-Склифа смеялась, — возразила Людмила Григорьевна. — Чего тут смешного? Над чужим горем грешно смеяться. Вот когда доцент Матанин зимой по двору в одних трусах бегал – над ним смеялись. Потому что смешно было.

— Закалялся? — предположил Данилов.

— Какое там! Новый год отмечал на работе, жарко ему стало, вот и решил освежиться. Я тут за полжизни своей чего только не навидалась…

В смотровой Людмила Григорьевна закончила уборку и переместилась в коридор.

— Вам так больше идет, — сказал Данилов, глядя на Таню.

В конце концов, если ты можешь одной фразой сделать человеку приятное, то сделай это. Твори добро, и воздастся тебе…

— Спасибо, Владимир Александрович, — совсем по-девичьи зарделась Таня. — Это меня мой стилист уговорил. Сказал: «Пока молода – экспериментируй с внешностью». Я и решилась. Правда, хорошо получилось?

— Просто замечательно, — ответил Данилов, думая о том, что подобно тому, как не осталось почти уже обычных институтов – все академии да университеты, так и исчезают парикмахеры, превращаясь в стилистов, визажистов и профессионалов «мэйк-апа».

Матушка, царствие ей небесное, предсказывала, что и школ не будет – все станут лицеями и гимназиями, но школы пока вроде как держатся, не сдают позиции, хотя и предметы в них появляются непривычные. Например, граждановедение. Не сразу и поймешь, что это такое. Хорошо еще «граждановодством» не обозвали. Вот смеху было бы.

— Рада, что вам понравилось, Владимир Александрович.

— Разве мое мнение для вас важно? Я же совершенно посторонний человек… — удивился Данилов.

— Посторонние люди говорят правду. — Таня улыбнулась во все свои белые зубы. — А близкие часто врут, чтобы не расстроить. И не такой уж вы посторонний, мы с вами работаем вместе, несколько месяцев в году здесь проводим…

— Как у нас с емкостями для анализов – все нормально? — спросил Данилов, переводя беседу в «рабочую плоскость».

— Нормально, — вздохнула Таня, — даже выше крыши.

«Я вам о чем, а вы мне про баночки для мочи и рвоты», — укорял ее взор.

— Люблю, когда есть запас, — ответил Данилов. — Я пока буду в ординаторской.

— Хорошо, Владимир Александрович, — деловитосдержанно ответила Таня, про себя явно посылая бесчувственного доктора куда-то гораздо дальше ординаторской.

Данилов успел заварить чай, на дежурстве он заваривал чай прямо в кружке (не та обстановка, чтобы чайные церемонии разводить), но выпить не успел – приехала с «подарком» машина скорой помощи.

«Подарок» был помят и небрит, но даже с учетом этого выглядел впечатляюще. Дорогой костюм, дорогая обувь. Скромные на вид, но явно тоже не из дешевых часы. В ногах – небольшой черный кожаный портфель. И взгляд такой, какой положено иметь человеку с деньгами, — уверенно-снисходительный. Знаю, мол, что почем и всех вас трижды могу купить, не перепродавая.

Данилов таких субчиков недолюбливал, ему вообще не нравились самоуверенные нахалы, мерявшие все на деньги. Юнцам еще простительно заблуждаться, но этот был далеко не юнец – вон, голова в нескольких местах тронута сединой.

Бригада скорой помощи буквально лучилась счастьем. Толстый врач выглядел словно обтрескавшийся сметаны кот. А худой как скелет фельдшер (нарочно их, что ли, в пару поставили, для наглядного контраста) щерил в улыбке прокуренные зубы, отчего его сходство со скелетом только усиливалось.

— Отравление суррогатами алкоголя! — доложил врач.

— Какими на хрен суррогатами?! — немедленно возмутился пациент, пытаясь сесть на каталке. — Вы что говорите, доктор? Я суррогаты не пью!

«Сейчас начнет перечислять свои любимые марки», — подумал Данилов. По красной физиономии пациента и исходящему от него запаху было ясно, что употребил он прилично. Даже очень.

— И самые дорогие коньяки подделывают, — успокаивающе сказал доктор, придерживая пациента. — Осторожнее… Миша, помоги-ка!

Вдвоем с фельдшером они переложили пациента на кушетку, рядом фельдшер поставил портфель. Переложили, конечно, преждевременно, не дожидаясь, пока Данилов скажет, что принял его. Данилов возражать не стал – с кушетки свалиться труднее, чем с каталки. И не так опасно. А в случае чего – переложат обратно, никуда не денутся. Прошли те времена, когда «скорая» могла внаглую оставить привезенного больного в приемном покое, послав дежурного врача с его возражениями на три веселые буквы. Нынче за один такой эксцесс вылетишь с работы ласточкой. Вольной, беззаботной птицей.

— Взяли из офиса, праздник у них растянулся на несколько дней, — сказал врач «скорой» и, не дожидаясь, пока Данилов поинтересуется, с какой стати ему под видом отравления привезли банальный запой, добавил: – Также жаловался на преходящее резкое ухудшение зрения, вплоть до полной потери, кровь в моче, неукротимую рвоту. Так ведь, Алексей Елизарович?

— Так, — подтвердил Алексей Елизарович. — И еще вкус во рту неприятный, металлический, вроде ржавую железку сосал.

— А обычно какой? — поинтересовался Данилов.

— Что, не знаете, каково во рту с похмелья? — Взгляд пациента из снисходительного стал удивленным. — Как кошки насрали!

«Да, действительно, — подумал Данилов. — Ну ты и спросил, Вольдемар».

— Диабета в анамнезе нет, — добавил толстый врач.

Данилов был склонен подозревать, что преходящее ухудшение зрения, если таковое имелось, вызвано не столько качеством спиртного, сколько его количеством. Кровь в моче может оказаться последствием поедания винегрета – свекла, как известно, окрашивает мочу в красный цвет, ну, а насчет вкуса ржавого железа и говорить нечего. Но с другой стороны, нельзя отказывать в госпитализации, если ты на сто двадцать процентов не уверен в своей правоте. А вдруг и зрение пропадало, и кровь в моче была и есть? Действительно, разве мало подделывается дорогого алкоголя? Если вдуматься, то его подделывать не менее выгодно, чем гнать «паленую» водку. Объемы, конечно, меньше, но и навар с каждой бутылки не в пример выше. Да и сотрудники в супермаркете могут умело снять пробку, не откручивая ее, не деформируя и не царапая, выпить двадцатилетний французский коньяк (все ведь в жизни хочется попробовать, не так ли?), налить в опустевшую бутылку какой-нибудь бурды, закупорить по новой и выставить на стеллаже. Что – не бывает такого? Да сплошь и рядом!

— Оставляйте, Данилов принял.

— Автограф, пожалуйста.

Данилов расписался, подождал, пока Таня задаст несколько положенных при оформлении истории болезни вопросов, попутно узнал, что Алексей Елизарович работает генеральным директором на некоей фирме, в названии которой на полдюжины согласных звуков приходится один гласный, и приступил к осмотру.

— Татьяна, ты очень занята? — в смотровую заглянула старшая сестра приемного отделения. — Можешь зайти ко мне на минуточку?

— Иди, — разрешил Данилов. — Кардиограмму я сам сниму.

Налет на языке, слегка учащенный пульс, незначительное повышение давления, болезненность при пальпации в левом подреберье… Больше ничего при осмотре выявить не удалось. На кардиограмме ничего крамольного тоже не было – нормальная такая кардиограмма, дай бог каждому.

Вернулась Таня.

— Сколько можно перекраивать график! — возмущенно сказала она, но Данилов сделал вид, что ничего не слышит. Он не любил обсуждать посторонние проблемы, как рабочие, так и нерабочие, при пациентах.

Даже не то чтобы не любил, а считал недопустимым.

— У меня к вам такое предложение, Алексей Елизарович, — сказал он, когда пациент оделся и сел на кушетку. — Полежите сутки у нас в приемном отделении. Понаблюдаем за вами, «промоем» организм, окончательно определимся с диагнозом и решим, что делать.

— Какие могут быть варианты?

— Или положим вас в отделение, или, что наиболее вероятно, выпишем домой, убедившись, что вашему состоянию ничего не угрожает.

— Вы только убедитесь, — попросил пациент. — Я ведь приехал к вам не потому, что мне жить негде, а потому, что в этот раз почувствовал себя не так, как прежде. Реально – хуже почувствовал…

— Непременно убедимся, — пообещал Данилов. — И кардиограмму снимем в динамике, и вообще сделаем все, что требуется. Иначе для чего вас оставлять?

— Я вас отблагодарю! — пообещал пациент.

— Благодарности принимаются исключительно в словесной форме, — строго сказал Данилов.

— Как знаете. — Алексей Елизарович пожал плечами, словно хотел сказать, что набиваться со своей благодарностью не станет, его дело предложить.

— Тогда – пока все. — Данилов обернулся к Тане: – Проводите Алексея Елизаровича в палату, а я пока распишу назначения.

От кресла-каталки пациент наотрез отказался, сказав, что дойдет сам.

— Только в коридоре не падайте, — попросила Таня. — А то мне достанется…

— Падать я буду только на койку, — ответил Алексей Елизарович, подхватывая левой рукой свой портфель.

Смотровую он покинул твердым шагом, не шатаясь и не цепляясь за стену.

«Если не выкинет какого-нибудь фокуса – вечером выпишу, — решил Данилов. — Что ему у нас «в отраве» делать? Ну – перебрал, ну – запаниковал, бывает. Состояние стабильное, видит нормально, сейчас анализ мочи будет готов…».

Совместный осмотр с заведующим, контрольное снятие ЭКГ, повторные анализы… В обеих порциях мочи не оказалось ни белка, ни эритроцитов. Еще один довод за скорую выписку. Когда Данилов в очередной раз заглянул в палату, то увидел пациента спящим. Александр Елизарович негромко похрапывал, безмятежно раскинув руки. «Когда больной спит, и доктору спокойнее», — подумал Данилов, тихо закрывая дверь.

Вроде бы все было хорошо, но какая-то неясная тревога, предчувствие беды не покидало Данилова. Даже голова начала побаливать, сначала немного, а потом все сильнее…

Предчувствие сбылось около семи часов вечера, когда Алексей Елизарович проснулся и вздумал пересчитать имевшуюся при нем наличность. Гневно сверкая глазами из-под нахмуренных бровей, он появился на пороге ординаторской, в которой Данилов совмещал питье чая с чтением руководства по судебно-медицинской токсикологии, и заявил:

— Вы украли у меня деньги!

Вот так сразу, без предисловий. И еще указал на Данилова пальцем, будто в ординаторской был кто-то еще.

— Много? — поинтересовался Данилов, ставя на стол кружку.

— У вас еще хватает наглости спрашивать?! — заорал на весь коридор Алексей Елизарович. — Или вы забыли, сколько взяли?! Так я напомню – тридцать тысяч!

— Почему вы решили, что это сделал я? — так же спокойно спросил Данилов.

— Потому что больше некому! Кто мог залезть ко мне в карман, кроме вас или вашей помощницы!

— Что случилось? — на шум подошла Таня.

— Ничего не случилось! — передразнил ее пациент. — Только вот деньги мои украли!

— Кто украл? — не чуя подвоха, спросила Таня.

— Кто-то из вас, — усмехнулся обокраденный. — Больше ведь некому, посторонних вы сюда не пускаете.

— А когда вы в последний раз видели эти деньги? — спросил Данилов, продолжая сидеть за столом. — Сегодня у нас в отделении?

— Достаточно того, что я их вообще видел! Я держал их в руках! Они лежали в моем бумажнике! — Бумажник был немедленно вынут из внутреннего кармана пиджака и продемонстрирован. — А теперь их нет!

— Может, вы пройдете внутрь, присядете и мы спокойно побеседуем? — предложил Данилов. — Кстати, а вы не могли переложить ваши деньги в другое место? Например, в портфель?

— Я не собираюсь больше ни минуты оставаться здесь! — Алексея Елизаровича просто трясло от злости, и к конструктивному диалогу он был не только не расположен, но и не способен. — Я ухожу!

Он убрал бумажник обратно в карман, но с места не двинулся. Сверлил Данилова взглядом и чего-то ждал.

— Но ведь ваша одежда была при вас, — Данилов попытался воззвать к голосу разума, — так же, как и портфель. Когда же мы могли…

Одежда, обувь и кожаный портфель действительно оставались при своем хозяине.

— Вы могли сделать это, когда меня принимали, когда я ходил в туалет, когда я спал! Мало ли возможностей! Как будто вы не знаете!

— Я не брал ваших денег, — сказал Данилов.

— И я не брала! — дрожащим голосом сказала Таня. — И вообще – как вы можете так вот, без доказательств, обвинять людей в краже? Вам не стыдно?

— Это вам должно быть стыдно! — Алексей Елизарович продолжал топтаться на пороге, не иначе как опасался, что в ординаторской, да еще за закрытой дверью, коварные злодеи – Данилов и Таня – могут сотворить с ним что-нибудь непоправимое. — Я понимаю, вы уверены в своей безнаказанности! Вы знаете, что улик нет и доказать я ничего не смогу, ведь номера купюр у меня не переписаны! Извините, не имел такой привычки – номера переписывать! Но если я не могу обратиться в милицию, где меня поднимут на смех, это еще не означает, что вам все сойдет с рук!

Данилов молча слушал. К угрозам он привык еще в скорой помощи. Опять же недаром говорится, что лающая собака никогда не кусает. Пусть орет, зачем мешать? Выплеснет все эмоции, глядишь, и спокойно поговорить будет можно.

— Все в порядке? — За спиной Алексея Елизаровича появился охранник. Выглядел он слегка смущенным, наверное, оттого, что курил на улице и сразу не услышал шума.

— Все в порядке, — подтвердил Данилов. — У нас тут очень интересный разговор, можете поприсутствовать.

— Еще один сообщник! — констатировал обокраденный пациент, потрясая в воздухе кулаками. — Да, хорошо вы здесь устроились! Целая банда грабителей!

Охранник открыл было рот, но наткнувшись на предостерегающий взгляд Данилова, закрыл его. «Из воров мы уже превратились в грабителей, скоро и до убийц дойдем», — подумал Данилов.

Алексей Елизарович побесновался еще несколько минут, пообещал ославить Данилова, Таню и примкнувшего к ним охранника «на весь белый свет», пригрозил им небесными карами и ушел так же внезапно, как и появился. Даже не договорил до конца очередную тираду. Данилов с Таней решили, что беспокойный пациент ушел навсегда, но не успели они обменяться впечатлениями, как дверь ординаторской снова распахнулась.

На сей раз Алексей Елизарович прошел внутрь, поставил на стол, за которым сидел Данилов, свой портфель и достал из него блокнот и ручку.

— Я должен записать ваши фамилии! — известил он.

Данилов назвался, а Таня, ничего не говоря, ткнула пальцем в бейджик, висевший у нее на груди, и простояла не двигаясь, пока списывались данные.

Решительно щелкнув портфельным замком, Алексей Елизарович строго посмотрел сначала на Таню, а потом на Данилова и предложил:

— Может, вернете деньги по-хорошему? Тогда будем считать, что ничего не было.

— Не могу вернуть вам того, что не брал, — ответил Данилов.

— Я тоже не брала ваших денег, и возвращать мне нечего! — Таня скрестила руки на груди и гордо вскинула подбородок.

— Сволочи! Суки! Гады! — Алексей Елизарович сорвался на визг. — Будьте вы прокляты! Чтобы мои деньги вам впрок не пошли! Тьфу!

Плевок попал прямо в центр стола. Дверью Алексей Елизарович хлопнул так, что она чуть не слетела с петель.

— Силен мужик! — похвалил Данилов, доставая из ящика упаковку влажных салфеток.

— Владимир Александрович, — Таня прижала к груди обе ладони, — вы же не думаете, что я взяла эти деньги? Правда не думаете?

— Не думаю. — Данилов вытер плевок салфеткой, швырнул ее в корзину для мусора, достал из пачки другую и протер стол по новой. — Я вообще не люблю бездоказательных обвинений. Наговорить что угодно можно…

— Ему-то что – он шум поднимет, а нам расхлебывать…

— Что нам расхлебывать, Таня? — Данилов подошел к раковине и начал мыть руки. — Вы брали эти тридцать тысяч?

— Нет!

— И я не брал! Что мы можем расхлебывать? Наплюйте и забудьте. Пусть этот идиот говорит что хочет, нам до него дела нет. Мы его положили под наблюдение, он проспался, почувствовал себя лучше и свалил, вместо благодарности устроив нам скандал. Ну и, как говорится, скатертью дорога!

— Владимир Александрович, а как мы его уход оформим?

— Таня, вы что, первый день работаете? — удивился Данилов. — Так и оформим, как самовольный уход. Я напишу в истории, что он устроил скандал и покинул отделение. Чего нам бояться? Я с таким же успехом мог бы заявить, что он у меня украл сорок тысяч! И что тогда?

— Наверное, это «скорая» постаралась… — предположила Таня.

— «Скорой» он, скорее всего, сам заплатил, больно уж довольные лица у них были. И не забывайте, что он находился в сознании, как его незаметно обокрадешь?

— Может, сначала сильно пьян был, а пока везли, протрезвел…

— Давайте не будем гадать, хорошо? А то получается, что он обвинил нас, а мы обвиняем других… Некрасиво. Лучше пойдемте в палату. Убедимся, что он действительно ушел, и оформим историю, пока никто не поступил…

— А вы думаете, Владимир Александрович, что после такого… концерта он может остаться?

— Думаю не думаю, а убедиться надо.

Во время утренних докладов – в кабинете заведующего отделением и на пятиминутке – Данилов не только упомянул о скандале, устроенном пациентом, но и сообщил причину. Марк Карлович ничего не сказал, только рукой махнул, мол, бывает и такое, а на пятиминутке вообще никакой реакции не последовало. Выслушали, покивали, как обычно, и все.

Глава семнадцатая. Дорога к истине вымощена парадоксами.

Алексей Елизарович не стал, подобно графу Монте-Кристо, изобретать какие-то особые способы отмщения, а пошел проторенным путем – написал жалобу в Департамент здравоохранения.

Жалоба была составлена грамотно, чувствовалось, что к ней приложил руку человек, разбирающийся в тонкостях лечебного процесса. Основное внимание уделялось не исчезновению денег, об этом прискорбном происшествии упоминалось лишь вскользь, с оговоркой «у меня нет доказательств и поэтому я никого не обвиняю, но хочу сообщить, что…». Акцент был сделан на то, что пациент, доставленный в тяжелом состоянии, вначале выслушал от дежурного врача Данилова В. А. сомнения в целесообразности его госпитализации вообще, но после долгих просьб все же был госпитализирован. Но госпитализация оказалась «не совсем полноценной» – под «какое-то мифическое наблюдение» в приемное отделение. Мифическое, потому что никто несчастного Алексея Елизаровича не наблюдал – отвели в палату и забыли о нем. Наверное, точно так же, как сам он забыл о капельнице, инъекциях, взятых анализах… В конце концов, говорилось в жалобе, поняв, что никто им заниматься не будет, Алексей Елизарович решил уйти домой и ушел, никем не задерживаемый.

Ах, да, была еще одна чудесная фраза: «Во время осмотра врач Данилов В. А. пытался завести разговор о благодарности в отношении врачей со стороны пациентов». Тургенев бы застрелился сам или застрелил бы человека, выражавшегося подобным образом, но Тургенев не читал жалоб, адресованных Департаменту здравоохранения.

Значит, доктор вымогал, но не получил. Вынужден был госпитализировать, но заниматься не занимался. Заниматься не занимался, а обокрасть, кажется, успел.

Это только наивные люди считают, что нет вины без доказательств. Умные люди (а ведь именно таким представителям рода человеческого доверяют разбор жалоб) придерживаются другого мнения. Дыма без огня не бывает – и все тут!

О жалобе Данилов узнал от Марка Карловича.

— Пишите объяснительную, а потом поговорим, — распорядился заведующий приемным отделением. — Если желаете, можно взять из архива историю.

— Не нужно, я все прекрасно помню, — отказался Данилов.

Со дня поступления и ухода Алексея Елизаровича не прошло и двух недель.

Объяснительная получилась короткой – на пол-листа. Лечить лечил, наблюдать наблюдал, денег не брал. Что тут еще писать? Примерно то же самое написала и Таня. Ее фамилия упоминалась в жалобе, но конкретно к ней никаких претензий не было, разве что кроме намека на возможное участие в краже. Все шишки сыпались на многострадальную даниловскую голову.

— Грамотно отмазываетесь, — сказал Марк Карлович, прочитав объяснительную Данилова.

— Марк Карлович, не «отмазываюсь», не «отпираюсь» и не пытаюсь себя обелить, — заметил Данилов. — Я излагаю все, как было. Вы же были согласны с моей тактикой, разве не помните?

— Помню, — кивнул Марк Карлович. — Я все прекрасно помню. У меня вообще очень хорошая память. Но поймите меня, Владимир Александрович. Напиши он это мне, — он ткнул пальцем в копию жалобы, лежавшую на столе, — одно дело. Но он написал в департамент. Улавливаете разницу?

— Улавливаю, — вздохнул Данилов.

Все начальники таковы – любят притворяться хорошими людьми. Мол, будь их воля, и небо было бы голубее, и трава – зеленее, и солнце светило бы ярче, и вообще везде бы царили мир да любовь. Но увы, у каждого начальника есть свое начальство, которое не дает ему жить по законам добра и прощения, а заставляет наказывать подчиненных. Вот уж горе так горе! Заставляют портить свою карму своими же собственными руками! А карма, если верить знатокам, — дело тонкое. Испортишь разок в этой жизни – выправлять будешь в трех последующих, и не факт еще, что выправишь.

— Наша верховная администрация, — Марк Карлович ткнул пальцем в потолок, — не любит сотрудников с запятнанной репутацией. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Они рассуждают так – случись еще какая-нибудь неприятность с этим же сотрудником, так с нас спросят втройне. Скажут: «Отвечайте за его грехи сами, раз вовремя от него не избавились». Перестраховываются люди, не хотят по чьей-то чужой вине мест своих лишаться. Их же можно понять?

— Можно, — в который уже раз согласился Данилов. — И вас можно понять. Вы тоже страхуетесь…

— Ну, а что мне еще остается делать? — Марк Карлович картинно развел руками и склонил голову набок. — Страхуюсь как могу. Я, к вашему сведению, сам себя в люди вывожу, у меня нет ни «мохнатой лапы» наверху, ни родственных связей. Есть, правда, тесть-профессор, но профессоров у нас пруд пруди, тем более что он не гинеколог, не кардиохирург и даже не онколог, а всего лишь гигиенист. Гигиена дошкольных учреждений – вот его сфера. Так что мне, кроме себя, надеяться не на кого. Я не хочу сказать, что горю желанием от вас избавиться, в приемное отделение очередь из желающих работать не стоит, но в отношении вашей работы там, в отделении…

— У вас есть какие-то сведения или это только домыслы? — уточнил Данилов.

— Домыслы, — признался Марк Карлович. — Сведения вы получите от Ромашова. Завтра, как только сдадите дежурство – идите к нему «на ковер». Только потом, пожалуйста, не поленитесь зайти ко мне и сообщить, чем закончился ваш разговор, договорились?

— Зайду, конечно, — пообещал Данилов, думая о том, что ему, скорее всего, так и так придется зайти в отделение за своими вещами.

— Только не спорьте с ним и ни в коем случае не перебивайте, — предупредил Марк Карлович. — Помните, что повинную голову меч не сечет.

— Скажите, пожалуйста, по тактике ведения больного ко мне есть вопросы?

— Нет, — ответил Марк Карлович. — У меня – нет.

— Доказательства моей причастности к исчезновению денег есть?

— Нет.

— Тогда объясните, пожалуйста, в чем мне виниться?

— Я – это я, а Ромашов – это Ромашов! — рассердился Марк Карлович. — Завтра сами почувствуете разницу. Я вам советую, как себя вести, а вы лезете в бутылку! На рожон вы лезете! В общем, нарываетесь на крупные неприятности вместо средних! Если вы начнете так же вести себя с Ромашовым, то вам точно придется уйти из Склифа, и не по собственному желанию!

«Надо было снять диагноз отравления суррогатами и отказать этому сукиному сыну в приеме, — подумал Данилов. — Тогда ничего бы не было или если бы даже и было, то не в таком масштабе».

Спокойно сидеть и слушать Марка Карловича было очень трудно. Хотелось встать, послать всех к такой-то матери и уйти. Но это было бы не очень разумно. Зачем раньше времени сжигать за собой мосты? Мосты стоит жечь только тогда, когда убедишься, что другого выхода нет. Да и куда податься свежеиспеченному токсикологу с подмоченной репутацией? Токсикология – очень маленький, замкнутый мирок, это вам не терапия.

— Я же не призываю вас каяться в том, чего вы не делали! — продолжал Марк Карлович. — Просто будьте благоразумны, скажите, что сделали выводы и впредь будете относиться к пациентам более внимательно… Впрочем, это ваше дело, а не мое… Идите работать.

Работалось плохо – мешала головная боль и злость. А как тут не злиться? Возвращаешь женщине деньги, которые она пыталась «забыть» на твоем столе, и навлекаешь на себя подозрения в вымогательстве. Госпитализируешь пьяного придурка для динамического наблюдения, а он обвиняет тебя в воровстве. Здорово!

Сутки тянулись до бесконечности, несмотря на то, что под завязку были заполнены работой – пациенты перли косяком, только успевай осматривать да укладывать. Обычно при подобной загрузке время летит незаметно, но сегодня оно словно остановилось. Данилов пытался подбодрить себя при помощи самовнушения – не получилось.

Утром после пятиминутки он переоделся, выпил натощак для бодрости крепчайшего чаю и, для того чтобы собраться с мыслями, с четверть часа погулял по двору. Чай с прогулкой сделали свое дело – в голове немного прояснилось, правда, раздражение не улеглось. Поняв, что лучше ему не станет, Данилов сменил медленный прогулочный шаг на быстрый и спустя пять минут уже сидел в приемной заместителя директора по лечебной части.

Скучать не пришлось – смазливая секретарша закончила телефонный разговор, спросила: «Вы по какому вопросу?», заглянула в кабинет и тут же вынырнула обратно.

— Проходите!

Тон ее голоса был сух, а взгляд строг. «Молодец, хорошо улавливаешь настроение руководства», — про себя похвалил девицу Данилов и вошел в кабинет.

Максим Лаврентьевич встретил его неласково, можно даже сказать – откровенно недружелюбно. На приветствие не ответил и сесть не предложил. Ничего страшного – Данилов сам выбрал один из стульев и сел на него. В ногах правды нет.

— Что вы скажете по поводу жалобы? — Максиму Лаврентьевичу явно не понравилось даниловское самоуправство, но не сгонять же человека со стула. Пусть сидит, раз уж сел.

— Все эта жалоба – чистейшая ложь, от начала и до конца!

— Прямо так вот от начала и до конца? — усомнился Максим Лаврентьевич. — Ни одного слова правды?

— Правда только в том, что жалобщик действительно провел несколько часов у нас в приемном отделении…

— Заведующий его, кажется, смотрел?

— Да. Был совместный осмотр.

— И вы им занимались как положено?

— Да.

— И никаких денег не брали?

— Не брал.

— А он вас взял и оболгал? Так получается?

— Так.

— Почему?

— Откуда мне знать?

— Но согласитесь, что жалобы на пустом месте не возникают, не так ли?

— Мне трудно судить, как и почему возникают жалобы. Я могу сказать только одно…

— Только не оправдывайтесь! — Максим Лаврентьевич предостерегающе поднял вверх обе руки.

Ладони у него были красноватые. «Печень не в порядке», — машинально диагностировал Данилов.

— Я уже читал вашу объяснительную! И не намерен выслушивать то же самое!

— Тогда зачем вы меня вызвали? — Данилов просто не мог не задать этого вопроса, хотя и сознавал, что он только обостряет ситуацию.

— Уже и сам не знаю! — признался Максим Лаврентьевич. — Наверное, просто хотелось посмотреть вам в глаза.

Пересаживаться ближе Данилов не стал, но глаза раскрыл пошире – смотрите, раз хочется, разве мне жалко.

— У нас работает три тысячи человек, но мало на ком сходится столько негатива, как на вас, уважаемый доктор.

«Как величать его в ответ? — подумал Данилов. — Уважаемый заместитель директора? Как-то чересчур. Впрочем, можно попробовать…».

Мужик решил – мужик сделал.

— Как мне понимать ваши слова, уважаемый заместитель директора по лечебной части? — елейным голосом спросил Данилов, с удовлетворением наблюдая за тем, как меняется в лице Ромашов. — Что означает «сходится много негатива»?

— То самое и означает! — рявкнул «уважаемый заместитель директора по лечебной части». — Доцент Холодков сразу сказал, что вы неприятный и конфликтный субъект…

«Ай да Холодец-молодец! — восхитился Данилов. — Вот падаль!».

— …а Тишакова, пообщавшись с вами, чуть ли не рыдала здесь, в моем кабинете!..

«Бедная Нина Дмитриевна. — Данилов почти искренне посочувствовал заведующей гинекологией. — Как же я так сумел ее допечь?».

— …Я собственными глазами видел, как вы пытались брать на дежурстве деньги!..

«По умению делать правильные выводы на основе личных наблюдений ты, уважаемый заместитель, превзошел такого клинического идиота, как доктор Ватсон. Респект и уважуха!» – говорил Данилов сам себе.

— …Калинин жаловался на то, что какой-то ваш протеже пытался украсть из ординаторской свою историю болезни!..

«Сказать, что это был не мой так называемый «протеже», а его безмозглая подружка? И что я не имею к этому никакого отношения? Зачем? Этот перец все равно мне не поверит», — подумал Данилов и не стал оправдываться.

— …А теперь еще и эта жалоба в департамент! — Максим Лаврентьевич победно посмотрел на Данилова. — Что вы скажете?

Данилов ничего не ответил.

— Почему вы молчите?! — Максим Лаврентьевич еще больше повысил голос. — Вам нечего сказать!

Данилову было что сказать. Еще как было! Только позволь себе начать, так не остановишься… Только вот почти все слова, вертевшиеся у него на языке, были матерными. Вряд ли стоило их озвучивать.

— Ну скажите хоть что-нибудь! — настаивал «уважаемый заместитель».

Данилов понимал, что от него ждут покаяния и униженных просьб «дать шанс» и «позволить исправить положение». А вот вам хрен вместо покаяния, малоуважаемый заместитель директора!

— Дорога к истине вымощена парадоксами, — сказал Данилов.

— Это кто так считает?

— Оскар Уайльд, — ответил Данилов. — Слыхали о таком?

Весь смак укола, «весь цимес», как выражался Полянский, заключался в слове «слыхали». То есть Данилов как бы даже и предположить не мог, что его собеседник читал «Портрет Дориана Грея» или хотя бы сказку о Кентервильском привидении.

— Вы получите строгий выговор с занесением в личное дело! — известил Максим Лаврентьевич, не отвечая на обидный вопрос.

«И два следующих не заставят себя ждать!» – прочел Данилов в его глазах.

— Больше вас не задерживаю! — Максим Лаврентьевич уткнулся в бумаги, лежавшие на его столы.

Вечный прием руководства – демонстрация собственной занятости и одновременно тонкий, но уловимый намек подчиненному на его ничтожность. Вали отсюда, козявка, не мешай заниматься важными делами.

Что можно было ответить на такое? Только одно.

— Спасибо за содержательную беседу.

Еще раз, но очень недолго – секунды две-три, полюбоваться тем, как быстро меняется цвет начальственного лица, вежливо (впрочем, в данной ситуации как раз невежливо) улыбнуться и уйти.

Для полноты впечатления, проходя через приемную, Данилов игриво подмигнул секретарше Максима Лаврентьевича, сопроводив подмигивание нагловатой улыбкой. Секретарша, явно мнившая себя большим начальством, от изумления чуть не выронила телефонную трубку.

«Теперь к Карлмарксычу и домой, — подумал Данилов. — Вещи сегодня забирать не буду, дождусь сперва следующего выговора. Интересно, за что мне его дадут?».

Вариантов было великое множество. Например, напишет один из пациентов, что Данилов откровенно заигрывал с ним во время осмотра и делал намеки непристойного характера. Не заигрывал? А зачем тогда раздевал, по голой груди пальцами стучал да живот мял? За ноги зачем хватал? Рефлексы проверял? Знаем мы эти рефлексы. Пусть будет не пациент, а пациентка – это ничего не меняет.

Или кто-то заявит, что во время осмотра в приемном покое у него с руки пропали часы. Золотые, чуть ли не в полкило весом, дедушкино наследство или же какой-нибудь новомодный швейцарский хронометр. И все – готов выговор.

А можно сделать проще – достать врача придирками на пятиминутке. Почему этого положили, а того не положили? Почему историю не как надо оформили? Почему на консультацию в гастроэнтерологию пришли только через сорок минут после вызова? Или по совокупности мелких грехов выговор огребешь или не выдержишь и огрызнешься. Тогда получишь строгий выговор за недисциплинированность.

Марк Карлович задерживать Данилова не стал. Выслушал, покачал головой и отпустил отдыхать после дежурства.

По дороге домой Данилов перебирал в уме возможные варианты перехода в другую токсикологию. Сто тридцать шестая больница отпала сразу же. Создаваемое там отделение было клоном токсикологии Склифа со всеми вытекающими отсюда следствиями. Спасибо тебе, Холодец, постарался. И ведь не постеснялся потом, сучий потрох, явиться на промывку в даниловское дежурство.

Отделения лечения острых отравлений были в Боткинской больнице, в сто тридцать третьей, где Данилов когда-то проходил интернатуру по анестезиологии и реанимации, в нескольких ведомственных клиниках, но в целом выбор был невелик. Да еще и не везде могли быть вакантные места.

Задача по подбору нового места работы обещала быть сложной. «А чего я так волнуюсь? — подумал Данилов, устав от бесплодных размышлений. — Можно подумать, что на токсикологии свет клином сошелся? Еще полгода назад я думал, что до конца жизни проработаю в физиотерапии. Не выйдет с токсикологией – всегда можно вернуться в физиотерапевты, чего фигней страдать? Ну, не сложилось с токсикологией, и что теперь? Наверное, права была Лена, когда смеялась над моими прыжками из профессии в профессию. Вот, можно сказать, провидение возвращает меня обратно. Фатализм в чистейшем виде».

Выйдя из метро на воздух, Данилов побаловал себя мороженым. Подошел автобус, народу в него село совсем мало. Данилов удобно устроился у окна, прогнал прочь мысли о будущем и стал слушать разговор двух девушек, сидевших через проход от него. Подруги, переполненные эмоциями, энтузиазмом и гормонами, говорили громко, на весь автобус.

— На красках можно раньше подохнуть от аллергии, чем от усталости! Я была такой дурой, что пошла в эту секцию!

— А чего пошла?

— Говорю же, дурой была! Говорила себе: «Ничего, все привыкают, и ты тоже привыкнешь! Зато на этой работе можно спокойно сэкономить на абонементе в фитнес-центр».

— Почему?

— Ларис, ты что, больная? Там же за смену не присядешь ни на минуту, только во время обеда! И не что-нибудь перекладываешь, а банки с красками. Тяжеленные!

— Так вот и не присесть?

— Что я, врать тебе буду? Бригадир все время над душой стоит и смотрит, чтобы никто не сачковал. А выражается знаешь как? «Эй ты, дебил», «че филонишь, мудило?», «пошел, пошел!», «тащи и не воняй!», «шевелись, коза, а то замерзнешь». Разве что пинков под зад не дает. На перекур по минутам, на обед – по минутам…

— А перекуры часто?

— Раза три в день время на входе и выходе своей карточкой отмечаешь, больше часа отсутствовать не положено. Вот и считай – полчаса на обед, там вечно очередюга, ну и пару раз покуришь под кофе. А так целый день работа, работа и работа! Привези товар со склада, выставь его в секции и отправляйся за новым. И так много-много раз. Как рабы, честное слово! А от одного запаха крышу сносит. Выходишь потом на улицу и стоишь, дышишь, пока не продышишься.

— А бригадир не пристает? Ну, не домогается?

— Он бы, может, и хотел, да где ему? В торговом зале?

— Что там, закутков нет?

— Ларис, я тебя умоляю! Это же французы! У них все на виду, двери стеклянные, перегородки стеклянные. Специально, чтобы ни жу-жу!

— И в туалетах перегородки стеклянные?

— В туалетах нет, но в туалете много не успеешь – там движуха, как на вокзале… Так что насчет этого можешь быть спокойно, трахнуть там тебя не трахнут, но отыметь отымеют…

«Трахнуть не трахнут, но отыметь отымеют», — повторил про себя Данилов. Посмаковал фразу и нашел ее шедевральной. Какая поразительная глубина мысли, какой всеобъемлющий смысл! С одной стороны, можно успокоиться. Сказано же – «не трахнут». С другой – не стоит особенно расслабляться. «Отыметь отымеют», и ничего с этим не поделаешь. А если хорошенько вдуматься, то нет никакой разницы. Что в лоб, что по лбу. Однако некий успокаивающий аспект присутствует. Не все, мол, так ужасно. Отыметь отымеют, не стоит обольщаться, но ведь не трахнут же…

Данилов так увлекся анализом выражения, что не слышал, о чем дальше говорили подруги, и даже проехал свою остановку. Возвращаться решил пешком, потому что на ожидание автобуса могло уйти втрое дольше времени, чем на дорогу.

Глава восемнадцатая. Клетка Фарадея[7].

Рассказ о своих неприятностях Данилов решил совместить с субботним шопингом. Выгод имелось сразу несколько.

Во-первых, совмещение двух не очень приятных занятий – Данилов не любил таскаться с тележкой по набитым людьми проходам и еще больше не любил делиться невзгодами. Однако не известить жену о грядущих переменах, а поставить позже перед фактом было нельзя. И нечестно.

Во-вторых, существовала опасность того, что Елена воспримет новость несколько предвзято. Не исключался локальный скандал, вежливый обмен любезностями между двумя хорошо знающими друг друга людьми. Скандалить лучше не с глазу на глаз, а где-нибудь на людях – быстрее все заканчивается. И слез меньше – на людях макияж надо блюсти.

В-третьих, после того, как багажник машины будет забит продуктами и все гневные слова будут сказаны, можно пригласить медленно остывающую Елену посидеть в каком-нибудь ресторанчике. Из дома после скандала ее фиг куда вытащишь, разве что в загс, подавать заявление о разводе. А в торговых центрах все рядом – и магазины, и рестораны с закусочными, и даже кинотеатры.

Ну и в-четвертых, совместный шопинг несет в себе идею некоего единства, сопричастности общему делу, шопинг объединяет и сплачивает, создает предпосылки для благоприятного исхода конфликтов.

Как только Елена вытащила ключ из замка зажигания, Данилов сказал:

— Мне, Лен, наверное, придется уйти из Склифа.

И сразу же выскочил из машины, вроде как за тележкой, но на самом деле для того, чтобы дать Елене возможность осмыслить услышанное. Тележку выбирал долго, придирчиво проверяя, не перекошены ли колеса и не заедает ли их. Одну отверг не по причине никудышных колес, а из-за обшарпанного вида. Возился до тех пор, пока не услышал за спиной:

— И почему, хотела бы я знать?

— Да так, ситуация сложилась неприятная. — Данилов откатил от стаи тележек облюбованную и двинулся ко входу в торговый центр. — Оказывается, что я там изначально пришелся не ко двору, а вдобавок случилась со мной парочка совершенно комедийных казусов…

— Выкладывай подробности! — потребовала Елена.

Данилов выложил все как было, не забыв упомянуть и о том, как нахамил «уважаемому заместителю директора». Уточняющих вопросов Елена почти не задавала – рассказ и без того был исчерпывающим. Закончился он уже в торговом зале гипермаркета возле выставленной в проход паллеты с пакетами стирального порошка.

— Возьмем порошок? Смотри какая скидка! — предложил Данилов.

— Порошок у нас есть, — ответила Елена.

— А вот посуду, кажется, мыть нечем! — Данилов положил в тележку два больших флакона с моющим средством и свернул в проход между стеллажами.

— Данилов, ты когда-нибудь всерьез задумывался о том, почему с тобой столько всего происходит? — Елена шла позади и не проявляла никакого интереса к содержимому полок, мимо которых лежал их путь. — Именно с тобой? С Вовой Даниловым?

— Потому что я конфликтный, колючий и вообще не подарок, — ответил Данилов. — Только вот какое отношение мои личные качества имеют к тому, что произошло? Как в случае с возвратом денег, так и в случае с этим Елизарычем, будь он трижды неладен!

Попутно он наполнял тележку товарами. Раз уж Елена устранилась от шопинга, то придется все делать самому.

— Пусть твои личные качества не имеют отношения к этим событиям… — согласилась Елена, но это был не белый флаг, а перестроение перед атакой. — Но к трактовке этих событий твоим руководством – имеют! Самое непосредственное!

— Все должно трактоваться объективно! — возразил Данилов, выходя в одну из главных аллей супермаркета.

— Все зависит от отношения к тому или иному человеку, — теперь Елена шла рядом с ним. — Вот возьми хотя бы меня и тебя…

— Это будет не совсем правильно…

— Давай остановимся, я не могу вести серьезные разговоры на ходу!..

— Тогда иди за мной!

Данилов завел Елену в самый конец ряда с товарами для ремонта, где две горки использованных паллет препятствовали сквозному движению покупателей.

— Вот возьми хотя бы меня и тебя. Когда я пришла заведовать подстанцией, ты, несмотря на все твои закидоны, был мне симпатичен, и на все связанное с тобой я реагировала совсем не так, как на то, что творил Бондарь, которого я сразу же невзлюбила…

— Но это не помешало тебе осыпать меня выговорами.

— Я не могла поступить иначе, и ты это прекрасно знаешь. Но третьего выговора я тебе ни за что не дала бы, потому что у меня и в мыслях не было от тебя отделаться… А вот Бондаря я сразу решила вышвырнуть вон с подстанции. Понимаешь, к чему я клоню?

— Понимаю. Ты считаешь, что если бы на моем месте был бы другой врач, то его бы просто пожурили?

— Не исключено. И уж не указали бы ему на дверь!

— Мне пока никто не указывал…

— Вова, тебя что, надо подвести к двери за ухо и ткнуть в нее носом, чтобы ты понял, что тебе на нее указывают?

— Ладно. Короче, ты теперь в курсе. Поехали за соками?

— Нет, за соками мы поедем потом. — Поджатые губы в сочетании с подрагивающим подбородком были плохим прогностическим признаком. — Сначала ответь мне на такой вопрос – ты вообще собираешься менять свое поведение? Так вот, чтобы раз и навсегда?

— Давай уточним, что именно я должен менять?

Чего-чего, а меняться Данилова совершенно не тянуло. Опасное и неблагодарное это дело. Начнешь меняться в лучшую сторону и сам не заметишь, как изменился в худшую. Лучшее, как известно, враг хорошего, и от добра добра искать не стоит.

— Свое поведение на работе – раз, свою манеру общения с руководством – два, свою реакцию на замечания – три, свое понятие о справедливости – четыре…

— Понятие о справедливости от меня не зависит, — вставил Данилов. — Тут уж ничего обещать не могу.

— Хорошо, — кивнула Елена. — А по остальным пунктам можешь измениться? Ну хотя бы попытаться, а? Всерьез?

— Если я сделаю это, то ты меня бросишь, — серьезно сказал Данилов.

— Почему? — удивилась Елена.

— Потому что не захочешь жить рядом с унылым, бесхребетным, ни на что не годным слизняком.

— А-а-а… Ну-ну! Ясно. Это ж какое мне счастье привалило – живу с веселым, сильным, уверенным в себе мужчиной! — На глазах Елены выступили слезы. — И как живу – каждый день жду сюрпризов!

— Поехали за соками! — Данилов попытался выехать с тележкой из закутка, но Елена преградила ему дорогу.

— Выслушай меня до конца и больше не передергивай! — срывающимся голосом потребовала она. — Я имела в виду, что тебе надо учиться идти на компромиссы там, где это надо, а ты вывернул мои слова наизнанку!

— Я не выворачивал, просто перевел…

— Вывернул! Да еще сделал это, упиваясь своими мнимыми достоинствами! Ну скажи, что хорошего в том, что тебя не может долго выносить ни один начальник?

— Это их проблемы.

— Это твоя проблема! — вздохнула Елена. — Им-то что? Они избавляются от тебя и вскоре забывают, что был такой еж, доктор Данилов. А ты мечешься с места на место, кидаешься из специальности в специальность, страдаешь… Я же вижу, Вова, как ты страдаешь. Даже сейчас.

— Ты ошибаешься…

— Не ошибаюсь. Тебе плохо, тебе неприятно, но ты хорохоришься. Правильно, ты же настоящий мужчина! Вожак! Альфа-самец.

— Лен, теперь ты не передергивай, — попросил Данилов. — Ты, когда злишься, часто передергиваешь. А потом я же и виноват…

— Пошли, Данилов, — вздохнула Елена. — Только сначала не к сокам, а к водке.

— Шутишь? — не поверил Данилов.

— Нет, не шучу. Тебе нельзя пить, а мне можно. А сейчас – просто необходимо. Стакан под соленый огурец и горбушку черного хлеба. А может, и два стакана… напиться, забыться и успокоиться. Может, хоть так получится!

Данилов не поверил, но возле стеллажей с алкоголем Елена попросила его остановиться и скрылась за спинами других покупателей. Не прошло и минуты, как она вернулась с поллитровкой в руках.

— Выбор хороший, — одобрил марку Данилов.

— Как любит говорить мой первый муж: «Бери, что подороже – не ошибешься».

Совершенно невинное упоминание о бывшем муже вызвало у Данилова необычайно сильный прилив раздражения. Он и сам не смог бы объяснить почему. Просто так получилось.

Раздражение привычно обернулось головной болью, да такой сильной, что Данилову немедленно захотелось на свежий воздух. «Сейчас еды возьмем – и выйдем», — успокоил он себя, лавируя тележкой в толпе.

— Что случилось? — обеспокоилась Елена, заметив перемену в состоянии Данилова. — Это ты на водку так реагируешь? Извини, я дура…

— Водка тут ни при чем. — Данилов мягко отвел в сторону руку Елены. — Тебе надо – бери. Мне ее налей да под нос подставь – пить не стану. И не потому, что воздерживаюсь, а потому, что не хочу. Видимо, то количество, которое мне на всю жизнь отпущено, я уже выпил. Просто голова разболелась…

Водку Елена все же оплатила на кассе. «Продолжает злиться, — подумал Данилов. — Надо бы разрядить обстановочку…» Сложив покупки в багажник, он аккуратно, как любила Елена, закрыл крышку и предложил:

— Пойдем перекусим.

— Куда? — не стала отказываться Елена.

— На твой выбор.

Елена выбрала фастфудовскую пиццерию.

— Сто лет пиццы не ела, можно и разговеться.

Пицца в ее представлении относилась к запретным высококалорийным блюдам.

Данилов намеревался, вернее, надеялся есть пиццу под «легкий треп», то есть под ненапряженный разговор о том, о сем. Скоропомощные сплетни, свежие новости из школы, в которой учился Никита, новинки кинопроката, намечающиеся варианты квартирного обмена (что-то очень давно не слышал Данилов про новые варианты), да мало ли тем!

— У Никиты к школе все готово? Ничего купить не надо? — спросил Данилов, ставя на свободный стол поднос с тарелками.

— Кроме усидчивости, у него все есть, — ответила Елена.

Первый кусок пиццы был съеден Еленой в молчании. Молчал и Данилов, не в его привычках было лезть с разговорами к тем, кто к разговорам не расположен. Недаром говорится: «Когда я ем, я глух и нем».

Запив пиццу газировкой, Елена заговорила. Все о том же, о наболевшем.

— Стабильность, Вова, вот чего мне недостает. — Голос ее был тих, а зеленые глаза смотрели на Данилова устало и печально. — Неужели я хочу невозможного?

— Жизнь вообще крайне нестабильная штука. Кому, как не тебе, проработавшей всю жизнь на «скорой», это знать?

«Ну вот, зачем она снова за свое?» – с тоской подумал Данилов, которого только-только отпустила головная боль.

— Хорошо. — Елена на секунду прикрыла глаза. — Скажу по-другому. Жизнь – крайне нестабильная штука, и мне не хочется, чтобы мой муж постоянно увеличивал эту нестабильность! Я уже не раз говорила, что ты хороший врач, но отвратительный подчиненный!

— Так уж и отвратительный! Кстати, на «скорой» я работал долго…

— Именно так – отвратительный. А знаешь, почему ты так долго проработал на «скорой»? Да потому, что у тебя заведующий подстанцией был тюфяк. Он жил по принципу «как оно есть – так оно и есть». А все прочее начальство было от тебя далеко. И еще у тебя была самостоятельность, на вызовах ты сам принимал решения и никому не подчинялся. А стоило тебе попасть в другие условия, как…

— Лен, такие разговоры не способствуют пищеварению, — миролюбиво сказал Данилов. — Я сказал, что хотел, ты сказала, что хотела, давай теперь о погоде поговорим или еще о чем-то нейтральном…

— Да как я могу говорить о чем-то нейтральном, если голова моя занята совсем другим?! — На крик Елены дружно обернулись все сидящие за соседними столиками.

— Возьми на полтона ниже, — посоветовал Данилов.

Был шанс, пусть даже и совсем маленький, крошечный такой шанс, что Елена одумается, извинится и заговорит о чем-то другом. Был… но не реализовался.

— Данилов, перестань затыкать мне рот! — Голос Елены стал вполовину тише, но напряженность между ними от этого не уменьшилась, а только возросла. — Я взрослая женщина, сама себя содержу, ни от кого не завишу и могу говорить все, что мне вздумается и так громко, как хочу!

— Но люди…

— Тебя интересует, что подумают люди?! — Елена искривила лицо в гримасе, призванной выразить удивление. — С каких это пор?

— Я просто не хочу, чтобы ты портила им аппетит.

— Тогда пошли! — Не обращая внимания на оставшиеся на столе тарелки с едой, Елена встала и направилась к эскалатору.

Данилов, так и не успевший толком поесть, схватил не глядя кусок пиццы и пошел за ней.

— Давай немного погуляем, — предложил он на улице. — Тебе не стоит садиться за руль в таком состоянии.

— Наоборот, езда меня успокаивает, но можно и погулять.

Они двинулись вдоль длинной коробки торгового центра.

— Если ты не возьмешься за ум, Данилов, то твоим скачкам с одного места на другое никогда не будет конца. И не надо снова убеждать меня в том, что ты не виноват! Ты виноват хотя бы в том, что это происходит с тобой, а не с кем-то другим. Взять хотя бы Полянского, вот он почему-то умеет выстраивать правильные отношения с руководством. Ты бы поинтересовался, как это у него получается, вдруг это не сложно и не больно?

— У Полянского своя жизнь – у меня своя. Моя доля – работы менять как перчатки, а его – девушек.

— Да лучше уж девушек, чем работу! — вырвалось у Елены.

— Ничего себе заявление! — изумился Данилов. — И от кого я это слышу? От жены? Вот уж не ожидал… Слушай, а можно я не буду начинать с девушками? Мне и так проблем хватает.

— С одной мной, ты хотел сказать?! — Елена обернулась к Данилову.

— Нет, вообще… По жизни хватает проблем.

— Ты не любишь проблемы, правда?

— А кто их любит? Разве что мазохисты…

— Мазохисты любят, когда шелковой плеткой по попе гладят. — Данилов не стал уточнять, почему именно шелковой. — А если ты не любишь проблемы, то делай так, чтобы их у тебя не было… Или хотя бы было поменьше. Старайся – и получится.

— Как будто я не стараюсь.

— Совершенно не стараешься. И не будешь, потому что не хочешь. Ты лучше уйдешь из Склифа с высоко поднятой головой и начнешь где-то в другом месте. Там месяца за два-три тебя раскусят и избавятся…

— Подобные пророчества неуместны, ты не находишь?

— Они жизненны и оттого уместны. — Елена остановилась и посмотрела в глаза Данилову. — Все так и будет. А я, между прочим, не молодею. И лет через пять мне рожать будет уже поздно.

— Давай не будем валить все в одну кучу. — Терпение Данилова подходило к концу. — Ты говоришь так, словно я нигде не работаю и ничего не зарабатываю. Это же не так. Я меняю места работы, но я все время работаю, не сижу месяцами дома в ожидании чуда. И зарабатываю, конечно, не столько, сколько ты, но тоже неплохо. Плюс квартиру в Карачарове сдаем. Так что родить ребенка тебе никто не мешает. Я только «за». Обеими руками.

— Данилов, ты никак не поймешь меня! Смотри, вот я забеременела, а тебя с очередной работы выжили. Я же выкину на нервной почве. От волнений и переживаний. А вдруг тебе не удастся быстро найти следующую работу? А вдруг там будут платить гроши?..

— Зачем сгущать краски?

— Затем, что так оно и будет. Вот если бы ты прижился, то есть приработался где-нибудь, то тогда… и вообще… Ну разве ты не понимаешь, что это уже перебор?! Это я должна спрашивать «зачем?!». Вот зачем ты нахамил начальству в Склифе?! Зачем еще с кем-то цапался по дежурству?! Зачем тебе это?!

— Так получилось. А нахамил я, потому что он первым попробовал меня унизить…

— Боже мой! — Елена прижала ладони к вискам и пошла вперед. — Боже мой! Старая песня о главном! Для кого я все говорю? Для себя? До Никиты доходит в десять раз быстрее!

— Он умный, а я дурак! — отозвался Данилов за ее спиной.

— В твоем возрасте этим бравировать неприлично!

— Лен, давай прекратим. — Данилов предпринял последнюю попытку к перемирию. — Ты же не первый год меня знаешь и прекрасно понимаешь, что всякие там компромиссы – это не мое…

— А что, мое, что ли?! — Елена снова остановилась и начала шарить рукой в сумке. — Или ты думаешь, что я просто тащусь от компромиссов?! Напрасно! Просто есть такое слово – «надо»! И под него мне приходится подгонять свое «хочу»!

Она вытащила из сумки платок и разрыдалась. Данилов взял жену под руку и повел к машине. В машине можно было спрятаться, а еще там была вода – и попить хватит, и умыться. Он ничего не говорил – знал, что без толку. Пусть сначала эмоции улягутся.

Эмоции у Елены улеглись чисто внешне ровно настолько, чтобы можно было на скорую руку обновить макияж в салоне автомобиля. В душе ее продолжала клокотать буря. Спокойствие Данилова (в некоторой степени показное) она расценила как равнодушие к ее мнению и решила, что просто обязана если не вывести его из себя, то хотя бы сделать менее спокойным. Не из вредности, а для того, чтобы заставить задуматься над всем, что она сегодня ему сказала. Перебрав в уме возможные варианты, Елена остановилась на одном, как ей казалось, лучшем из всех. Правда, это только казалось, потому что гнев и раздражение плохие советчики в подобных вопросах.

— В свое время для того, чтобы вытащить тебя оттуда без последствий, мне пришлось пойти на довольно значительный компромисс, — сказала она спустя некоторое время, катя в среднем ряду по Рязанскому проспекту. — Можешь считать, что ты передо мной в долгу.

— Это упрек или констатация факта?

— Это напоминание. Если я ради тебя иду на какие-то уступки, то и ты ради меня должен делать то же самое. Ведь мы же одна семья.

— В семье, как мне казалось, не принято предъявлять друг другу неоплаченные счета, — тихо, как будто про себя сказал Данилов.

— Что? — Дорожный шум помешал Елене расслышать фразу полностью.

— Ничего, — так же тихо ответил Данилов.

Он достал из поясного чехла мобильный и нажал одну из кнопок.

— Никита?.. Ты дома?.. Прекрасно. Мама подъедет минут через десять, помоги ей разгрузить машину.

— У тебя что, в спину вступило? — спросила Елена. — Давай в аптеку за метиндолом заедем, а то дома у нас только йод и аспирин…

— В душу мне вступило! — ответил Данилов. — Останови, пожалуйста, машину, я выйду.

— Зачем? — удивилась Елена, но послушно перестроилась в правый ряд.

— Хочу побыть один, — честно признался Данилов.

— Вова, не дури! — потребовала Елена.

— Ты меня хорошо знаешь, не остановишься – выйду на ходу, — пригрозил Данилов.

— Ну, прости меня, пожалуйста. Ляпнула, не подумав.

— Останови. — Данилов взялся за ручку двери.

— Останавливаю! — Елена испугалась, что он действительно попытается выпрыгнуть на ходу, и резко нажала на тормоз. Сзади послышались возмущенные гудки, но, на счастье, обошлось без столкновения.

— Пожалуйста! Иди и будь один! Хоть всю оставшуюся жизнь! Флаг тебе в руки! Я тоже, если хочешь знать, не прочь отдохнуть!

«Что я несу?!» – ужаснулась Елена. Слова были чьими-то чужими, вылетавшими помимо ее воли.

Исправлять что-либо было уже поздно. Хлопнула дверца, и Елена осталась одна. Она попыталась вызвонить Данилова по мобильному, но он не отвечал. Не хотел отвечать. Даже не доставал телефон – и так было ясно, кто звонит.

Взвинченные нервы побуждали Данилова двигаться все быстрее и быстрее, чуть ли не бегом. Не отдавая себе отчета, куда и зачем он едет, Данилов спустился в метро и сел в поезд в сторону центра. Решение было правильным – мерное покачивание вагона и ритмичный перестук колес оказали успокаивающее действие. К «Пролетарской» исчезла внутренняя дрожь, сердце перестало надсадно стучаться в грудную клетку, а в голове прояснилось. Затылок все еще был тяжелым, но это уже пустяки.

На «Китай-городе» Данилов вышел из вагона, намереваясь прогуляться по центру, но неожиданно для самого себя пересек перрон и сел в поезд, идущий до «Медведкова». «Доеду до «Тургеневской», что ли», — подумал он, прекрасно понимая, что и на Чистых прудах ему сегодня не гулять.

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Сухаревская»…».

— Склиф, — вслух подумал Данилов, но выходить не стал – до начала дежурства оставалось больше четырнадцати часов. Ночевать на диагностической койке в приемном отделении? Фи, какой моветон…

Он вышел на «Алексеевской». Не с какой-то осознанной целью, а вроде как прогуляться, надоело кататься в метро. Так же без конкретной цели накупил в супермаркете пирожных и зефира с пастилой и оказался возле Ольгиного дома.

«Зайти что ли, раз уж здесь оказался?» – подумал Данилов, посмеиваясь в душе над тем, как искусно и в то же время неуклюже пытается он обмануть себя самого. Недолгое размышление привело к истинно буддийскому выводу: «Если надо – она окажется дома. Если не надо – дома ее не окажется». Положившись на волю провидения, Данилов вошел в подъезд.

— Вот уж кого не ожидала увидеть! — сказала Ольга, открывая дверь. — Да еще с провизией на неделю!

— Добрый вечер. — Данилов чувствовал себя немного неловко. — Я не помешал?

— Заходи! — пригласила Ольга. — Ты помешал только моей скуке, за что тебе отдельная благодарность.

Благодарность в виде поцелуя в щеку была выдана Данилову незамедлительно, как только он перешагнул через порог.

— По-богатому! — Ольга взяла у Данилова пакет и заглянула в него. — А я сидела и думала, что готовить на ужин? И высшие силы послали мне тебя.

— Меня не посылали, я сам пришел, — ответил Данилов, нагибаясь для того, чтобы развязать шнурки на кроссовках.

Проклятые шнурки вместо того, чтобы развязаться, дружно завязались мертвым узлом. Данилов негромко помянул их мать.

— Был трудный день? — догадалась Ольга.

— Суматошный какой-то, — коротко ответил Данилов, справляясь с первым из шнурков.

— Умница! — похвалила Ольга и ушла накрывать на стол.

— …Приличные люди должны самостоятельно исправлять причиненный ими вред, — сказала Ольга, когда почти все сладости были съедены.

— Ты намекаешь на то, что я должен вымыть посуду?

Данилову было спокойно и хорошо. Иногда (а особенно, когда на душе скребут кошки) так приятно отключиться от действительности, отгородиться от нее каким-то барьером, например стенами Ольгиной квартиры, и расслабиться. Ни о чем не думать, планов не строить, не спорить, не убеждать, не оправдываться… Наслаждаться общением и отдыхать от этого безумного мира, в котором выпало счастье родиться. Из глубин памяти всплыли слова «клетка Фарадея». Об этой клетке, изолирующей того, кто в ней находится, от электрических разрядов, рассказывал школьный учитель физики. Даже если молния ударит в такую клетку, сидящий в ней нисколько не пострадает. Полная защищенность…

— Ты что?! — Ольга округлила глаза. — До таких интимностей между нами вряд ли когда дойдет! Я всего лишь намекнула на то, что раз уж втравил меня в обжорство, то будь любезен, помоги слегка растрясти жир!

Мнимые излишки жира были продемонстрированы столь соблазнительным образом, что устоять было невозможно. Впрочем, сегодня Данилов себя не сдерживал. Назвался груздем – цепляйся на вилку!

— А потом я поиграю для тебя, — пообещала Ольга, исступленно целуя Данилова. — Это будет так здорово!

— Если у тебя останутся силы, — улыбнулся Данилов.

— Останутся. Я тебя сегодня замучаю…

До скрипки Ольга так и не добралась.

Глава девятнадцатая. Изыди, окаянный!

В Склиф отправились вместе – у обоих было воскресное дежурство.

— Утро-то какое! — восхитилась Ольга, когда они вышли на улицу.

Несмотря на раннее время, на скамейках возле подъезда уже сидели две пожилые женщины. На Ольгу они только неодобрительно покосились, уделив почти все свое внимание Данилову.

— Соседи уверены, что я проститутка, — сказала Ольга, когда они немного отошли от подъезда. — Живу одна, часто дома не ночую, иногда ко мне приходят в гости мужчины. О том, что я когда-то училась на врача, все давно забыли. А я не напоминаю. Так спокойнее, не будут доставать просьбами измерить давление и сделать укол. Кстати, я краем уха слышала о твоих проблемах. Чем все закончилось?

— Еще не закончилось, но скорее всего мне придется уйти.

В подробности Данилов вдаваться не хотел, но Ольге подробности и не требовались.

— Везет же людям! — откровенно позавидовала она. — Уходят куда-то!

— Оль, ты чего? — удивился Данилов. — Какое такое везение?

— Обыкновенное! Когда жизнь кипит, бурлит, когда в ней все меняется и она не похожа на заросший ряской пруд! — судя по серьезному выражению Ольгиного лица, она не издевалась, а говорила то, что думала. — Когда нет этой проклятой рутины!

— Частые перемены – это, знаешь ли, не всегда хорошо, — вздохнул Данилов. — А кое-кто считает, что это просто ужасно!

— Ни слова о жене, домашних проблемах и совместных планах на будущее! — предостерегла Ольга. — Мы с тобой всего лишь весело проводим время, не более того. Что же касается рутины, то меня она просто убивает… Из года в год ходить в одно и то же отделение, работать бок о бок с одними и теми же людьми. Они еще не раскрыли рта, но я уже знаю, что они сейчас скажут. Такое впечатление, что жизнь остановилась. А потом она внезапно закончится…

— Кто ж тебе мешает поменять работу?

— Менталитет. — Ольга взяла Данилова под руку. — Боязнь потерять то, что имею…

— Что именно?

— Ну, определенное положение, статус… На новом месте придется лепить свой авторитет с нуля. Доказывать коллегам, что я не глупее их, строить сестер… Сразу начинаешь сомневаться, а стоит ли овчинка выделки? И в результате остаешься на старом месте. Остаешься и думаешь: «Как же все достало!» Лучше, когда кто-то решает за тебя, или просто так складываются обстоятельства. Не остается возможности в последнюю минуту передумать и врубить задний ход. Ах, это же Склиф! А если вдуматься, то чем наше отделение отличается от точно такого же, ну хотя бы, в сто двадцатой больнице? Да ничем! Разве что количество ученых степеней на душу населения там меньше… Чему ты улыбаешься? Считаешь меня идиоткой?

— Нет, просто думаю о том, как все странно складывается. Я не хочу уходить из Склифа, а меня вынуждают. Ты ушла бы, но тебя никто не гонит. Каждому – свое, и у каждого это свое совсем не такое… Прикольно, прикольно все это.

— «Прикольно» – неподходящее слово. От приколов должно становиться весело, а не грустно.

— Так, может, кому-то от этого и весело, — предположил Данилов.

— Кому?

— Кто смотрит на нас со стороны…

— Ой, давай без метафизики и эзотерики, ладно? — попросила Ольга. — А то мы договоримся до того, что у каждого свой путь, который надо пройти до конца, и все такое… Ненавижу! От одной мысли о том, что кто-то может решать за меня, что и как я должна делать, мне становится не по себе!

— Мне тоже, — признался Данилов.

— Приятно встретить единомышленника! — рассмеялась Ольга.

Примерно в двадцати метрах от ворот Склифа Ольга остановилась и сказала:

— Спасибо за компанию, дальше я пойду одна. Надумаешь – заходи в гости, я тебе всегда рада.

— Счастливого дежурства! — ответил Данилов.

— И вам не болеть, — улыбнулась Ольга.

Оглянулась по сторонам, украдкой чмокнула Данилова в щеку и пошла к воротам, на ходу нашаривая в сумке пропуск.

Данилов вспомнил, что его пропуск остался дома. Он не таскал пропуск с собой постоянно, а брал только на дежурства.

«Сейчас буду долго объяснять, что я свой», — обреченно подумал Данилов, но тревога его оказалась напрасной. На воротах стоял знакомый охранник, без вопросов пропустивший Данилова на территорию института.

В ординаторской Данилова встретил заспанный Агейкин.

— Хорошая ночь была, — похвастался он. — С половины первого – ни одной «скорой». Выспался на три дня вперед…

«Значит, мне поспать вообще не удастся», — подумал Данилов.

— За затишьем всегда следует обвал. А за обвалом – затишье. Говорят, тебе выговор дали?

— Дали, — подтвердил Данилов.

— Сволочи! — прочувственно сказал Агейкин. — Мы их лечим, а они на нас жалобы пишут. А начальство жалобам не верит, но нас наказывает. Меня одна дура обвинила в том, что я, пока она лежала в реанимации, спер у нее изо рта золотые коронки! Причем не просто спер, а заменил на металлические! Представляешь?

— Представляю. Выговор дали?

— Дали. Не за коронки, конечно, а за то, что рано перевел ее в отделение. А рано я ее перевел потому, что в реанимации места не было. Вот так… Меня потом вся больница «стоматологом» дразнила. Эх, лучше не вспоминать, сколько раз я незаслуженно получал по ушам…

— Лучше вспоминать, сколько раз не получал.

— Такого не было, — покачал головой Агейкин. — За все получал. И за свои косячки, и за чужие…

— Ладно, хватит ныть. Сдавайся.

— Сдаюсь. — Агейкин выложил на стол ключи от сейфа. — Больных нет, в журналах я уже расписался.

Едва за Агейкиным хлопнула дверь, как повалили «скорые». Отравление за отравлением. Опасения его были не напрасны. Кто-то перепил снотворного по дури, кто-то с суицидальной целью…

Три любителя грибов поступили один за другим… Кто сам грибочки собирал, кого в гостях угостили. Те, кто отравился собственноручно собранными грибами, всегда рассказывают о том, сколько лет они собирают грибы и ни разу – ничего, кроме удовольствия. А вот на этот раз не повезло… Лучше бы уж шампиньоны ели, честное слово.

Юноша семнадцати лет отравился водкой.

— Водка-то нормальная была, только я много выпил, наверное…

— У Марины, медсестры из трансплантологии, так племянник умер, — сказала медсестра Маша. — Мать домой пришла, а он на полу мертвый валяется, а на столе литровая бутылка стоит. И водки там на донышке…

— По идее, если с организмом все в порядке, то должен включиться рвотный рефлекс, — сказал Данилов. — Самозащита срабатывает…

— У этого не сработала, — вздохнула Маша. — Я чем дальше живу, тем убеждаюсь – лучше без детей. И хлопот меньше, и разочарований.

«Выйдешь замуж – сразу изменишь свое мнение», — подумал Данилов, но переубеждать Машу не стал. Сама разберется…

Елена не звонила. Данилов тоже не звонил. Не было ни желания, ни времени. Время от времени в душе колыхалась горечь. Даже не горечь, а злость. Злость на Елену (неужели она его не понимает?) и на себя самого (ты, брат, тот еще кобель, сразу же сообразил, где и с кем утешиться).

Данилов пообещал себе, что завтра же вечером поговорит с Еленой серьезно. Надо же внести ясность. Может, ей еще что-то не нравится, пусть скажет об этом прямо.

Несмотря на все произошедшее, представить свою жизнь без Елены Данилову было трудно. Сразу же появлялось некое чувство пустоты. Ближе к вечеру Данилов уже злился только на себя одного. Повел себя как персонаж дешевой мыльной оперы, этакий мачо-кобелячо. Можно было просто объяснить Елене, что ее выпады сильно его задевают, а не устраивать этого представления с уходом. Впредь надо быть сдержаннее, вести себя по-мужски, а не истерить, как кисейная барышня.

Сегодня Данилов радовался обилию поступающих. Работа отвлекала от грустных дум, да и время летело быстро. Выбившись из привычной колеи, Данилов не принес на дежурство никакой еды, но это обстоятельство его не расстроило – надо же иногда устраивать нечто вроде разгрузочных дней. К тому же крепкий чай превосходно отбивал аппетит.

— В реанимацию женщину привезли, тридцать два года, — Маша вернулась с перекура и делилась новостями, — у нее неделю назад муж умер в нашей сосудистой хирургии. Перевели из сто двадцать третьей больницы с угрозой разрыва аневризмы брюшной аорты, наши его продержали три дня в палате, пока аневризма на самом деле не разорвалась, и только тогда взяли на операцию. Ну, в общем, не спасли. Жена такой скандал устроила – с двенадцатого этажа на первом слышно было. А как похоронила – отравилась реладормом.

— А реладорм где взяла? — спросил Данилов. — Его ведь без рецепта не купишь?

— Этого не знаю. — Маша пожала плечами. — Мы с девчонками поспорили – вот как это объяснить? Такая любовь сильная или банальный страх остаться одной, без каменной стены?

— Состояние тяжелое?

— Тяжелое.

— Ну, если выживет, тогда спросите.

— Кто ж на такие вопросы отвечать будет, Владимир Александрович? Вы что, смеетесь?

— Нет, не смеюсь. Просто кроме нее некому ответить на этот вопрос.

— Наверное, это любовь… — предположила Маша. — Ну а теперь-то чему вы улыбаетесь?

— Тому, как причудливо сочетаются в вас романтизм и практицизм, — признался Данилов.

— Да – я практичный романтик, — кивнула Маша. — И помечтать люблю, и деньги считать умею. Дитя двадцать первого века.

Данилов внезапно почувствовал себя не очень молодым. Ощущение, если честно, было не из приятных. «Врачу вообще невозможно оставаться молодым, — подумал Данилов. — Во-первых, сразу же после окончания института нас начинают величать по имени-отчеству. Во-вторых, держаться надо солидно. В-третьих, все молодые врачи прибавляют себе возраст, чтобы казаться опытнее. Так незаметно и расстаешься с молодостью. Впрочем, зря я кручинюсь, меня ж вчера в магазине два раза молодым человеком назвали и в метро один раз. Так что не все еще потеряно…».

— А вчера в столичных новостях выступал архитектор и рассказывал про Склиф, — вспомнила Маша. — У нас планируется какое-то грандиозное строительство – современный клинический корпус, который протянется от Садового кольца вдоль проспекта Мира, новый патологоанатомический корпус, здоровый такой…

— А старый снесут?

— Наверное. Только нам ничего не построят, — вздохнула Маша. — Будем в старом здании сидеть.

— Да у нас вроде с пространством все нормально, — сказал Данилов.

— Корпус маленький, — не согласилась Маша.

— На одну реанимацию, три отделения и наш приемный покой – в самый раз.

— Могли бы построить новый корпус и добавить отделений здесь, а не открывать где-то там, в сто тридцать шестой.

— Москва – большой город с огромными транспортными проблемами. Нерационально устраивать один мегацентр отравлений. Лучше рассредоточить отделения по городу. Так пациенты будут быстрее попадать на койку, а это очень важно.

— А вы сами, Владимир Александрович, в сто тридцать шестую уйдете или у нас останетесь?

— Боюсь, что ни туда и ни сюда, — ответил Данилов. — Был у меня на днях не очень приятный разговор с Ромашовым…

— С ним другого разговора и быть не может! Он же Такой Большой и Строгий Начальник!

— И он мне заявил, что мое присутствие в Склифе нежелательно!

— А вы что?

— Думаю. Знаете же поговорку: «Насильно мил не будешь».

— Жаль, если вы уйдете, — вздохнула Маша. — У нас в приемном нормальные доктора почему-то вообще не задерживаются.

— Работа не самая приятная, вот и уходят, — заметил Данилов. — Я тоже не горю желанием годами торчать на приеме.

— А вот мне, Владимир Александрович, наоборот, в отделении не нравится. Там скучно, и лица каждый день одни и те же. Правда, старшей сестрой в отделение я бы пошла.

— Почему?

— Старшая сестра – это другое дело. Белый человек. Ходишь, всех пинаешь, а сама особо не напрягаешься…

— Боюсь, Маша, что у вас превратное представление о плюсах и минусах должности старшей сестры. Это собачья работа. Старшая сестра руководит средним и младшим персоналом, отвечает как за внутренний распорядок, так и за санитарное состояние отделения, получает и хранит лекарства, обучает сестер, затыкает собой все дыры, которые больше заткнуть некем. Разве не приходилось видеть, как старшие сестры на кухню за обедом ездят?..

— Сдаюсь, Владимир Александрович! — Маша подняла вверх обе руки. — Вы меня убедили! В старшие сестры – ни ногой. Только в главные.

— Да там еще хуже…

Приехавшая карета «скорой» помешала Данилову отговорить Машу и от продвижения в главные сестры.

Пациент оказался ветеринарным врачом. А заодно и наркоманом со стажем. Сегодня он в очередной раз решил ввести себе в вену кетамин (средство для анестезии, блокирующее нервные окончания без угнетения дыхания и кровообращения, а также – сильный галлюциногенный наркотик. — Прим. автора), сэкономленный на даваемых в клинике наркозах, и немного превысил дозу. Повезло чуваку. Если бы превысил намного – оказался бы в реанимации или вообще в морге.

— Что-то увлекся я сегодня, — ветеринар-наркоман был хоть и вял, но соображать соображал.

«Увлекся ты давно», подумал Данилов, вглядываясь в расширенные зрачки пациента. Тот смирно лежал на кушетке.

— Не надо было водярой догонять…

— Добрая мысля приходит опосля, — прокомментировал Данилов, измеряя пациенту давление.

— Это правда, — согласился тот. — Давно бы бросил это дерьмо, да больно уж глюки качественные. Причем вижу не абы что, а что хочу…

— Сейчас-то что видите? — спросил Данилов.

— Сейчас вас, доктор, вижу, — пациент повернул голову, — сестру, дверь. Глюков нет, были да ушли…

Голова вернулась в исходное положение.

— А вот на потолке что-то вроде карты Москвы вижу… Только масштаб больно мелкий…

— Давайте я помогу вам раздеться для осмотра, — предложил Данилов.

Пациент покорно дал себя раздеть.

— Собачку или кошечку держите? — поинтересовался он, когда Данилов пальпировал печень.

— Не держу.

— Жаль, — пациент выпятил нижнюю губу, — а то мы с вами скооперировались бы.

«Ты скоро с гробовщиком скооперируешься, — вздохнул про себя Данилов. — Тощий, серый, и печень чуть ли не до мочевого пузыря достает. Тридцать один год, а уже не жилец».

По рукам и ногам ветеринара змеились следы от инъекций, желваки, рубцы, попадались и незажившие нарывы.

— Вот подлечусь у вас – и брошу все! — пообещал пациент. — И с бухлом завяжу, и с ширевом. А чтобы не тянуло – делом займусь. Диссертацию начну писать.

— Правильно мыслите, — одобрил Данилов, прекрасно понимая, что первым делом после выписки пациент начнет бухать и ширяться. Хорошо еще, если прямо в отделении не сорвется…

Данилов ожидал придирок на утренней конференции, но их не было. То ли не к чему было придраться, то ли в отсутствие заместителя директора по лечебной работе никто не хотел этим заниматься.

Как только пятиминутка закончилась, к Данилову обернулся Марк Карлович, сидевший впереди него:

— Владимир Александрович, пойдемте ко мне. Есть разговор. Ненадолго.

По выражению лица Марка Карловича Данилов понял, что разговор будет не из приятных.

По дороге не разговаривали. Шли молча, как чужие. Только усевшись в свое кресло, заведующий приемным отделением обрел дар речи:

— Владимир Александрович, я говорю с вами не по чьему-то поручению, а по своей собственной инициативе…

«Не исключено, что это действительно так», — подумал Данилов.

— Сложилось так, что вы стали… как бы это сказать… персоной нон грата… Это, как вы сами понимаете, ничего хорошего вам не сулит… Поэтому… в ваших же интересах…

— Марк Карлович, скажите проще: «Изыди, окаянный!».

— Окаянный… Ну зачем так резко, — укорил Марк Карлович. — Хотя, не стану спорить, смысл вы уловили точно. Лучше бы вам, Владимир Александрович, уйти по собственному желанию, и чем раньше, тем лучше. Это не угроза, не подумайте, просто мой совет. Вас там, — Марк Карлович указал глазами в потолок, — не просто невзлюбили, на вас ополчились. Все ваши действия будут рассматриваться чуть ли не в лупу, и придирок посыплется немерено. У нас уж если решили кого-то сожрать, так сожрут с потрохами, простите мне столь грубое сравнение. Мне с вами работалось хорошо, как подчиненный вы меня совершенно не напрягали, но увы, к моему мнению здесь мало кто прислушивается. Поймите правильно – мне бы не хотелось расставаться с вами по-плохому, если можно расстаться по-хорошему…

Данилов иронически улыбнулся.

— Совсем по-хорошему, конечно, не получится, — поправился Марк Карлович, — но хотя бы трудовую книжку себе не испачкаете…

Данилов улыбнулся снова.

— Это все, что я хотел вам сказать, Владимир Александрович.

«Можно, конечно, поупираться рогом, — подумал Данилов. — Будет весело, но в конце концов все равно придется уйти. Со щитом или на щите, как говорили древние спартанцы. Как это по-латыни?.. «Аут кум скуто, аут ин скуто». Но лучше, наверное, уйти прямо сейчас. И гори он синим огнем, этот институт имени Склифосовского. Образно, разумеется…».

— Спасибо, Марк Карлович. Давайте я прямо сейчас и напишу заявление. Сегодняшним днем?

— Пишите сегодняшним днем, — кивнул заведующий отделением, освобождая Данилова от положенной по закону отработки двух недель. — Вот вам бумага…

Как только заявление было написано, напряжение, витавшее в воздухе, тут же исчезло.

— Я рад, что вы меня правильно поняли. — Марк Карлович буквально просветлел лицом. — Вот, возьмите мою визитку…

— Спасибо. — Данилов взял роскошную, с позолотой визитную карточку и спрятал ее в карман халата.

— Если вам понадобится рекомендация – давайте мои координаты.

— Спасибо, Марк Карлович.

— Я скажу, что вы были вынуждены уйти из-за реорганизации токсикологической службы.

— Хорошо, я запомню.

— Заявление оставьте, старшая сестра отнесет его в кадры. — Марк Карлович размашисто написал на даниловском заявлении «Не возражаю» и расписался. — Вот вам обходной лист, — Марк Карлович расписался и в обходном листе, — идите, собирайте автографы, а к одиннадцати подойдете в кадры за трудовой книжкой.

— А они успеют с приказом к одиннадцати? — удивился Данилов, забирая обходной лист.

— Успеют, успеют, — обнадежил Марк Карлович. — У нас это быстро, раз-два и готово. Особенно в исключительных случаях.

— А я что, исключительный случай?

— Самый что ни на есть, — подтвердил заведующий отделением. — Можете гордиться.

— Я горжусь, — ответил Данилов. — Спасибо за все, Марк Карлович. Теперь, после того, как вы подписали мое заявление, могу сказать, не рискуя прослыть подхалимом, что лучшего начальника у меня, наверное, никогда не было.

— Очень приятно слышать! — Марк Карлович встал и крепко, с чувством пожал Данилову руку. — Удачи вам, доктор!

Данилов переоделся, но свои нехитрые пожитки забирать не стал. «Какой смысл таскаться с ними по Склифу? — подумал он. — Получу трудовую и тогда зайду за вещами». Выйдя из ординаторской, Данилов опять вспомнил про то, что при нем нет пропуска, который при увольнении положено сдавать. Ехать домой за пропуском не хотелось. «Если им так приспичило от меня избавиться, то отдадут трудовую и без пропуска», — рассудил Данилов и вышел во двор.

Во дворе Данилов сразу же увидел Елену. Сначала подумал, что это галлюцинация. Зажмурился, тряхнул головой так, что где-то в шее хрустнуло, открыл глаза и убедился, что это не призрачное видение, а действительно Елена. В своем любимом синем брючном костюме. Деловая женщина – мечта романтика.

— Привет, Данилов! А я тебя жду!

Елена приветливо улыбалась, но смотрела немного настороженно.

— Привет! — Он улыбнулся в ответ. — Какими судьбами?

— На Центре конференция в десять. Я приехала пораньше и решила заглянуть к тебе. Не помешала?

— Это здорово, что ты пришла! — ответил Данилов. — Просто здорово!

— Правда? Ты не сердишься? — Елена подошла вплотную к Данилову и посмотрела ему в глаза.

— Уже нет, — ответил Данилов и обнял ее.

— Правда? — переспросила Елена, прижимаясь щекой к джинсе даниловской куртки.

— Правда.

— Ты… это… Прости меня, пожалуйста, я была…

— Не надо извинений и покаяний, — перебил Данилов, прижимая к себе Елену еще крепче. — Мне ведь тоже есть в чем каяться. Лучше обойдемся без этого. Обнулим, так сказать, счет и забудем.

— Кто из нас не без греха?

— Замнем для ясности. Давай просто представим себе, что никакой субботы на прошлой неделе не было… — предложил Данилов.

— И воскресенья тоже, — добавила Елена.

— И воскресенья не было. Была пятница, а после нее сразу наступил понедельник.

— Ага. Как там у классиков? Понедельник начинается в субботу?

— В пятницу вечером, — поправил Данилов. — Разве ты забыла, что субботы совсем не было?

Елена высвободилась из его объятий и посмотрела на часы.

— В моем распоряжении еще есть сорок минут. Угостишь меня мороженым?

— Конечно, угощу. Тут рядом есть уютное кафе, которое открывается в девять. Заодно и отметим мое увольнение.

Держась за руки, они пошли по двору.

— Ты уже уволился? — уточнила Елена. — Или принял окончательное решение?

— Еще не совсем, но заявление написал и отдал. Две недели отрабатывать не придется. Осталось только подписать обходной и получить трудовую книжку. И все, гуд бай, май Склиф, гуд бай…

— И хрен бы с ним! — громко сказала Елена. — На Склифе белый свет клином не сошелся! Надеюсь, что твое прощание с этим храмом экстренной медицины обойдется без слез!

— Слезы – это не мой стиль, — рассмеялся Данилов, — ты же знаешь. Да и потом, как ни крути, а все к лучшему в этом лучшем из миров.

— Помнишь, у О. Генри: «Дело не в дорогах, которые мы выбираем…».

— «А в том, что внутри нас заставляет выбирать наши дороги!».

— И по аналогии можно сказать, что дело не в том, кого мы выбираем в спутники жизни, а в том, что заставляет нас выбрать именно этого человека.

— И эту профессию! — добавил Данилов.

— И работу!

— И мороженое!

— О да! — рассмеялась Елена. — Выбор мороженого такое же ответственное дело, как и выбор жизненного пути.

— Конечно. Ведь некачественным мороженым можно отравиться и умереть. Весь жизненный путь накроется медным тазом по причине неправильного выбора мороженого.

— Ну, от пищевой токсикоинфекции умереть трудно, — возразила Елена.

— Почему? — удивился Данилов. — Разве ты не знаешь, как это бывает? Привезут с пищевой токсикоинфекцией в больницу, положат на сквозняке, поленятся протереть кожу перед уколом, и пожалуйста – получайте двустороннюю пневмонию с сепсисом в придачу. И кто сказал, что от мороженого бывает только пищевая токсикоинфекция? А как насчет холеры?

— Еще одна фраза – и мы не пойдем есть мороженое. — Елена погрозила Данилову пальцем.

— Так я к этому и веду, — признался Данилов. — Сэкономить хочу, мороженое-то нынче недешево…

Эпидемия.

Даже у малюсенькой бактерии.

Сердце есть, сосуды и артерии,

И она (бактерия) подвержена.

Плакать и любить самоотверженно!

Александр Вишнев.

Больничная кухня – это нечто!

Оговорюсь сразу – речь идет не о «кухне» в переносном смысле, то есть о скрытой от посторонних глаз больничной деятельности (хотя это тоже нечто, да еще какое!), а о кухне в ее прямом, не переносном значении, то есть о больничном пищеблоке.

Выражаясь языком бюрократическим, научным, можно охарактеризовать пищеблок как комплекс помещений, предназначенных для приготовления и раздачи пищи пациентам. Обратите внимание – именно пациентам и никому больше! Кормление персонала в задачу больничного пищеблока не входит, несмотря на то, что многие сотрудники думают иначе.

Выражаясь языком поэтическим, можно сказать, что пищеблок – это царство феи, имя которой Диетсестра. Да-да, врачам на кухне делать нечего, разве что пробу снимать. Считается, что с организацией приготовления и раздачи еды, а также контролем за этим процессом вполне справятся медсестры. И справляются ведь. И неплохо, надо сказать, справляются.

Выражаясь языком политиков и дипломатов, можно охарактеризовать пищеблок как «государство в государстве», и это определение окажется наиболее точным. Государство и есть, небольшое, но очень влиятельное. Вроде Ватикана. Представьте себе Рим без Ватикана. Не получилось? Вот так же и больницу без пищеблока представить не получится. А если и получится, то не больница, а поликлиника. В поликлинике пищеблок ни к чему – там же никто не лежит.

Среди больничных подразделений пищеблок стоит особняком и подчиняется, реально, а не на бумаге, главному врачу. Во-первых, потому что пищеблок, как мы уже поняли, очень важное подразделение, а во-вторых... Ладно, замнем для ясности. Кто мог – уже догадался.

Диетсестра должна много чего делать, и вообще она всем должна, а ей самой никто ничего не должен. Тяжелая работа. И очень ответственная. Главный врач простит диетсестре многое и на многое закроет глаза, кроме одного – нарушения санитарно-эпидемиологического режима. Диетсестра должна наблюдать не только за санитарным состоянием пищевых продуктов, но и за санитарным состоянием помещений, в которых эти продукты хранятся и обрабатываются, а также за санитарным состоянием кухонного инвентаря, посуды и белья (ну что вы сразу о скатертях подумали, ведь есть еще полотенца и халаты персонала, например). Диетсестра ведет вечный бой с мухами, тараканами и грызунами, следит за личной гигиеной подчиненного персонала...

Иначе – эпидемия! Ну, не совсем эпидемия, а скорее вспышка внутрибольничной пищевой инфекции. Если вспышка масштабная и, как принято говорить – «резонансная», то попереть могут не только диетсестру, но и главного врача.

Не уследил? Отвечай! Не проконтролировал? Уступи место другому, вдруг у него лучше получится? Короче говоря – эпидемии фатальны и большие и маленькие. Как по сути своей, так и по последствиям.

Бывает и так, что на пищеблоке все в порядке, а отделенческая буфетчица (они все такие практичные, эти отделенческие буфетчицы) возьмет да и разведет супчик прямо в бидоне сырой водой из-под крана. Долго ведь ждать, пока она вскипит, вода-то, народ уже волнуется, есть хочет. А если в эту воду какие-то стоки попали? То-то же.

Зачем супчик водой разбавлять? Странный вопрос – чтобы больше выходило. Порции отпускаются по числу больных, а ведь еще и медсестер с санитарками накормить надо, чтобы помогали еду лежачим больным разносить по палатам да посуду грязную собирать. И многие врачи не прочь сэкономить на обеде. Да и домой немножко супа в судке унести можно (естественно – неразбавленного), чтобы мужа с детьми порадовать. Вот и разбавляют. Некоторые буфетчицы и котлеты пополам делят, а если больные начинают приставать с вопросами и высказывать претензии, отвечают: «У вас щадящее питание – поэтому только половина».

Данилов, даже если предлагали от всей щедрой души, больных не объедал – противно было, да и, что греха таить, невкусно. Вкусно на пищеблоке готовят только для себя. На то всегда отдельный маленький котел есть, из которого, кстати говоря, ответственный дежурный по больнице и «снимает пробу».

Да и много ли интерну надо? В обычные дни до дома дотерпеть можно, если, конечно, утром плотно позавтракал, а на дежурство пачки печенья да банки каких-нибудь рыбных (или не рыбных) консервов вполне хватит. А можно просто бутербродов из дома взять. Бутерброд удобен тем, что его поедание можно сочетать с любым делом, сильно от этого дела не отвлекаясь. Очень ценно на дежурстве.

Это был самый обычный солнечный весенний день. Пятница, тринадцатое, да вдобавок еще и полнолуние.

– Хреновый сегодня будет денек, нутром чую, – сказал с утра Тарабарин, а уж его чутью на пакости можно было доверять смело. Все интерны не раз имели возможность убедиться в этом. – Кто-нибудь из вас дежурит сегодня?

– Я дежурю, – отозвался Данилов. – В кардиореанимации.

Дежурство было не из обязательных – Данилов по собственной инициативе напросился подежурить с толковым и приятным в общении врачом блока кардиореанимации Городецким. Опыт подобного рода, знаете ли, лишним никогда не бывает.

– Хорошего вам дежурства!

Пожелание Тарабарина было противоречивым. С точки зрения дежурного врача хорошее дежурство непременно должно быть спокойным. Чтобы никого не привозила «скорая» и не переводили из отделений, а если и привозить и переводить пациентов, то уж не слишком «хлопотных». И «своим» больным, переданным по дежурству, полагается вести себя хорошо, то есть не «ухудшаться» и ни в коем случае не умирать. И желательно, чтобы главный врач был бы в отпуске, а его заместитель по лечебной работе с утра (и на весь день) уехала бы в департамент. Вот что такое – хорошее дежурство с точки зрения дежурного врача.

Интернам и ординаторам (если, конечно, это настоящие интерны и ординаторы, а не саботажники) хорошее дежурство видится совершенно иначе. Им надо как можно больше сложных случаев, требующих врачебного вмешательства! Желательно, чтобы эти случаи были разнообразными. Одна желудочковая аритмия, один stаtиs аstmаtiсиs [6] , одна остановка сердца... И так далее, до самого конца... конца дежурства.

Тарабарин рассказывал об одном из интернов позапрошлого потока. Этот коварный тип во время своих дежурств тайком звонил в отдел госпитализации и просил прислать то астматический статус, то еще чего. Отдел госпитализации часто шел навстречу... За коварным интерном закрепилась слава неудачника, в дежурства которого валом сыплются разные «геморрои». Потом правда раскрылась – одна из медсестер застукала интерна во время разговора с отделом госпитализации. Оставшиеся полгода хитрецу жилось нелегко, ибо на него не столько ополчились врачи, сколько медсестры, которым тяжелые пациенты доставляют гораздо больше хлопот, чем врачам. А давно доказано, что никто не может испортить врачу жизнь так, как медсестра.

Приемов великое множество, и что самое ужасное – все делается по закону.

«Поставить клизму? С радостью, доктор, но только в вашем присутствии! А то как не туда вставлю... Я правильно вставила, проверьте пожалуйста... Ай-яй-яй, как неудачно! Подержите наконечник, доктор, я вам сейчас чистый халат принесу!».

«Сделать внутривенно? Извините, но это врачебная манипуляция, а я – медсестра».

«Подойдите к Сидорову, доктор! У него сердце останавливается! Да. Уже пятый раз за ночь! Ну откуда я могу знать, что сорок пять ударов во сне – это не страшно, я же не врач! И вообще – вы дежурите с правом отдыха, но без права сна!».

«Доктор, что-то мне кал Терещенко не нравится! Посмотрите, какой он черный – уж не внутреннее ли кровотечение? Нет, я не дальтоник! И что с того, что вы обедаете? Вы же на работе, а не дома!»...

В крошечной ординаторской блока кардиореанимации на стене висел самодельный плакат. Крупными красными буквами по белому: «Если он уйдет – это навсегда, так что просто не дай ему уйти». И пониже, более мелким шрифтом: «Максим Леонидов». Плакат сделал Городецкий.

– Не совсем про нас сказано, но ведь как точно! – говорил он, когда кто-то обращал внимание на плакат.

Сегодня доктор Городецкий, обычно веселый и разговорчивый, был скучноват.

– Что-то с желудком нехорошо, – пожаловался он. – Хоть в аптеку беги...

– Так сходи, если надо, – сказал Данилов. – Я подстрахую.

Они почти сразу перешли на «ты», на первом совместном дежурстве.

– Ну, в аптеку я не побегу, а до второй терапии прогуляюсь. Я быстро.

Старшая медсестра второго терапевтического отделения была давней пассией холостяка Городецкого.

– Я пока с больными познакомлюсь. – Данилов взял со стола три истории болезни.

– Давай, – благословил Городецкий и ушел.

Все трое больных относились к «легким», подлежащим назавтра переводу в отделение. Два крупноочаговых инфаркта миокарда и одна мерцательная аритмия – самые что ни на есть кардиореанимационные диагнозы.

– А у меня, доктор, кажется, понос, – смущенно призналась женщина с купированным пароксизмом мерцания предсердий. – Два раза жидкий стул был.

Данилов заглянул в лист назначений, вклеенный в самом конце истории болезни.

– Вы два дня получали слабительное, – сказал он.

– Возможно, что оно начало работать. Давайте подождем час-другой, посмотрим, что будет...

Живот у пациентки был мягким, слегка болезненным при глубокой пальпации в околопупочной области.

Городецкий вернулся через полчаса.

– В отделении творится что-то ужасное. Сестры не успевают судна подносить. Ой, терзают меня смутные сомнения...

– Караваева тоже на понос пожаловалась, – сообщил Данилов.

– Дернул же меня черт! – Городецкий на мгновение замер, прислушиваясь к собственным ощущениям, и рванул в туалет.

Данилов прозвонил несколько выбранных наугад отделений – первую хирургию, гастроэнтерологию, неврологию и гинекологию. Везде, кроме гинекологии, ситуация была тревожной, пациенты, по выражению одной из медсестер, «не слезали с горшка».

Результаты прозвона были сообщены вернувшемуся Городецкому.

– Биточки! Однозначно – паровые биточки! – констатировал Городецкий. – Борщ я не ел, а вот биточками соблазнился. Две порции слопал! Ну да, все логично – Караваева обед ела, ее и «несет», а Диденко и Гасанов – не ели, аппетит у них плохой и на животы они не жалуются. Пищеблок свинью подложил...

– А почему в гинекологии все нормально?

– Ты разве забыл, что гинекология – зажравшееся блатное отделение?! Там все едят свое, да еще и сестер угощают. Все наши буфетчицы просто мечтают работать в гинекологии – и ненапряжно, и выгодно. Я видел, как они на кухню ездят: «Суп не надо, его никто не ест, пюре я брать не буду, только котлет на пятьдесят пять человек давайте». Вот так-то!

– А тебе что, больничная еда нравится?

– Да не так чтобы, но котлеты у них неплохие, есть можно. С собой таскать неохота, а в блоке всегда кто-то от еды отказывается, так что я никого не объедаю. Вот сегодня четыре биточка съел с гречкой... Лучше бы я голодал!

– Послушай, а если врач заболевает на дежурстве и не может дальше дежурить, то как быть? – Данилову раньше никогда не приходил в голову подобный вопрос.

– Если днем – то это головная боль заведующего. Или ставь кого-то на замену, или оставайся сам. Если же вечером или ночью, как, например, в прошлом году Захаров из нейрореанимации споткнулся на лестнице и ногу сломал, то надо ставить в известность дежурного администратора. Можно и главному домой позвонить, не вопрос. Они вызывают кого-то из дома или просто перераспределяют дежурных врачей. Но у меня не тот случай, чтобы с дежурства сниматься – покрутит еще час да и отпустит.

– Я просто спросил, – Данилов слегка смутился, – чтобы знать.

– Тогда вот тебе еще одно знание. Если ты увидел, что у тебя в палатах или в блоке больные начали поносить, то сразу же сообщай об этом начальству, но в историях болезни ничего писать не спеши. Улавливаешь?

– Может, и улавливаю, но лучше объясни, – попросил Данилов.

– Каждый случай внутрибольничной «вспышки» – это повод для тотальной санитарной проверки. Дружно припираются проверяющие из санэпидстанции и неделю трясут всю больницу. И как трясут! – Городецкий покачал головой. – Жестоко! К самой мелкой мелочи цепляются. Потом начинают сыпаться выговоры и увольнения. Кому это надо? Вот администрация и скрывает... Кого можно – экстренно «закрепят» и выпишут домой, остальных полечат от поноса здесь, причем в таких ситуациях все «закрепляющее» назначается неофициально, без записи в истории болезни. В секретном порядке.

– Врачи покупают лекарства за свой счет? – догадался Данилов.

– Да ты что?! – вытаращился Городецкий. – Это ж зарплаты не хватит. Аптека по распоряжению главного выдает что требуется в отделения, никак эти выдачи не оформляя, а потом как-то списывает. Выкручиваемся, как можем, всем коллективом. Так что ты пока подожди в истории Караваевой жалобы на понос указывать. На, кстати, дай ей...

Городецкий вытащил из кармана блистер с капсулами, порылся в ящике стола, нашел ножницы и отрезал с краю четыре капсулы.

– ...пусть две выпьет прямо сейчас, а потом после каждого хождения в туалет принимает еще по одной.

Данилов отнес капсулы и вернулся в ординаторскую. Городецкого уже не было. Из туалета для сотрудников, через тонкую стенку-перегородку доносились характерные звуки. В ординаторскую заглянула дежурная медсестра с романтическим именем Маргарита. Немного амбициозная, но, в целом, вменяемая и опытная.

– Сергей Сергеевич... все ясно. Вы-то, Владимир Александрович, как – в порядке?

– В полном, – улыбнулся Данилов.

– Это хорошо. – Маргарита улыбнулась в ответ. – Будем с вами, плечом к плечу. Нам бы как в книжке – ночь простоять да день продержаться.

– А вы сами как себя чувствуете?

– Прекрасно! У меня сегодня разгрузочный день! Никакой еды, кроме воды! Не практикуете?

– Нет.

– Ну и правильно. Какие ваши годы? Вам, наверное, лет двадцать пять?

– Около того, – суховато ответил Данилов, давая понять, что подобные вопросы неуместны.

– Это не возраст, а сплошное счастье!

Маргарита ушла. Минутой позже вернулся Городецкий. Бледный, с испариной на лбу.

– Что-то совсем, – пожаловался он, обрушиваясь на диван. – Хоть затычку вставляй. И интоксикация пошла... Что ж там было в этих биточках?

– Может, сальмонеллы? – предположил Данилов.

– Скажи еще – шигеллы [7] ! – Городецкий вытер лоб рукавом халата. – Мама дорогая, как же мне хреново! Причем голова ясная, а тело – хоть в гроб клади. Синдром грузинской чачи.

– Почему? – не понял Данилов.

– Сразу видно, что ты не пил этого чудесного напитка, от которого в голове ясность, а в теле – умопомрачительная слабость. Разумеется, если не пригубить, а выпить как следует.

Городецкий погладил живот. Живот откликнулся на ласку громким урчанием.

– Хорошо, хоть туалет под боком, – невесело усмехнулся он и пообещал: – Больше никогда не буду питаться едой сомнительного происхождения! Ладно, слушай расклад...

Расклад был превосходный, о таком раскладе мог бы мечтать любой сознательный интерн. Из четырех штатных врачей блока кардиореанимации один отдыхал на турецких берегах, другой, сдав сегодня дежурство, умотал на дачу в окрестности города Чехова, откуда до воскресного утра его не дождешься, а третий, точнее – третья, должна заступать на дежурство завтра. так что как ни крути, а придется интерну Данилову заткнуть своим семидесятивосьми килограммовым телом (разъелся что-то за последнее время) образовавшуюся брешь.

– Советом я тебе в любом случае помогу, а руками – навряд ли...

Городецкий вытянул вперед руки с растопыренными пальцами, которые не тряслись, а просто ходили ходуном, сокрушенно покачал головой и неожиданно резво сорвался с дивана в туалет.

Данилов пообещал себе, что если даже он совсем обнищает или абсолютно деградирует, то и тогда ни за что и никогда не станет питаться из больничного котла. Лучше поголодать, как Маргарита.

– «Скорая»! – известила легкая на помине Маргарита, услышав шум у лифта. Данилов вышел на пост.

«Скорая помощь» привезла молодого мужчину восточной наружности с впервые возникшим нарушением сердечного ритма.

– Турок. – Врач «скорой» протянула Данилову сопроводительный лист. – Русским не владеет совершенно. Объяснялись кое-как при помощи его приятеля, с которым они вместе снимают квартиру. Насколько мне удалось понять, раньше не испытывал ничего подобного, считал себя здоровым. Аритмия началась не то на фоне переутомления, не то эмоционального возбуждения. К нашему приезду аритмия самопроизвольно купировалась, но он был так напуган, просто умолял его госпитализировать...

Маргарита многозначительно посмотрела на Данилова – знаем, мол, как именно умоляют и сколько при этом дают. Пациент тоже смотрел на Данилова, угадав в нем главного, только смотрел умоляюще-тоскливо.

– ...И вообще – впервые возникший приступ аритмии... Вот кардиограмма.

Данилов посмотрел кардиограмму, проверил пульс пациента и сказал:

– Оставляйте, Дан... Городецкий принял.

– Ой, Сережа сегодня дежурит! – оживилась врач, протягивая Данилову карту вызова для росписи в приеме. – А где он?

– Отдыхает, – ответила Маргарита.

– Привет передавайте!

Врач и фельдшер попытались уйти, но Маргарита их остановила:

– А каталку в приемное кто вернет? Или она до утра здесь простоит?

– Так перекладывайте скорее! – огрызнулась врач. – Мы на работе.

– А мы в санатории! – не осталась в долгу Маргарита.

Вдвоем с Даниловым они подкатили каталку к ближайшей свободной койке. Пациент резво перебрался на нее, вытянул руки по швам и уставился в потолок.

– Готов к труду и обороне! – усмехнулась Маргарита и повезла каталку к выходу.

Данилов начал осмотр.

– Ду ю спик инглиш? – поинтересовался он.

Турок улыбнулся и захлопал глазами.

Данилов показал, что свитер надо снять, и помог это сделать. На стадии выслушивания сердечных шумов подошел Городецкий.

– Что тут? – простонал он.

– Какая-то засада, – ответил Данилов. – Турок, не говорящий по-русски, с впервые в жизни возникшим приступом аритмии, купировавшимся до «скорой». «Скорая» интуитивно поставила мерцательную под вопросом...

– Не парься, Владимир. Подключай к монитору и наблюдай. На ночь назначь ему таблетку феназепама, на утро – анализ крови, мочи, стандартную биохимию и ЭКГ. Пока все. А по-английски он говорит?

– Тоже нет.

– Жаль, – вздохнул Городецкий, – я по-турецки всего пару слов знаю: «амна койим».

Пациент вздрогнул и перевел взгляд с потолка на докторов. Взгляд стал настороженным.

– Все хорошо, брат! – Городецкий похлопал турка по колену. – Это я так, для примера сказал... Ох, надо бы и мне прилечь.

– Хорошая идея, – одобрил Данилов. – Если что, я разбужу.

– Владимир, помни – лучше пять раз зря разбудить, чем один раз накосячить. Без ложной скромности.

– Я все понимаю, – кивнул Данилов. – Можешь спокойно восстанавливать силы. Если понадобится – я тебя с унитаза сдерну, будь уверен...

Электроды никак не хотели приклеиваться к волосатой груди турка. Растительность у него была знатная – многие были бы счастливы на голове столько иметь.

– Что вы мучаетесь? – Маргарита принесла одноразовый бритвенный станок и в мгновение ока подготовила место для электродов. Вместо мыльной пены она использовала гель, предназначенный для того, чтобы электроды лучше контачили с кожей. – Вот так лучше. Парикмахерские услуги идут по особому тарифу!

– Не надо про тарифы, – негромко, но жестко сказал Данилов.

Если даже Маргарита и обиделась, то вида не подала. Быстро наложила электроды, увеличила громкость сигнала и сказала:

– Не вставать!

Пациент оскалился в улыбке – Маргарита ему явно нравилась.

Данилов сел описывать новичка на посту. Идти в ординаторскую и тревожить Городецкого ему не хотелось.

– Ну все – размочили, – сказала Маргарита, усаживаясь рядом. – Теперь начнут поступать косяком...

– Больше чем четырех не привезут, – заметил Данилов.

Блок кардиореанимации был маленьким – на шесть коек плюс еще две, так называемые «резервные». Всего восемь, четыре уже заняты.

– Зря вы так думаете, – покачала головой Маргарита. – Как-то зимой у нас десять человек лежало.

– Где? – удивился Данилов.

– Из отделения койки взяли. Те, которые условно считались сломанными. А так это никого не волнует – привезли, так хоть на кушетку клади, хоть на диван в ординаторскую. Когда по городу завал, отдел госпитализации дает места без учета загруженности. Одного – туда, другого – сюда. По кругу. Чтобы никому не было обидно. Вот! Слышите?

Еще один мужчина, на этот раз свой, россиянин. Впервые в жизни возникшая стенокардия – прямое показание к госпитализации в блок.

– Ехал домой с работы, и прямо в метро прихватило, – рассказывал пациент, сорокалетний упитанный мужчина, немного похожий на Карлсона в исполнении артиста Мишулина. – Я и вышел на воздух. Думал, легче станет, а сжало еще сильнее...

– День девственников сегодня, – высказалась Маргарита. – У одного аритмия впервые в жизни, у другого – стенокардия.

– Этот по крайней мере жалобы излагает внятно и вообще доступен контакту, – ответил Данилов. – А у турка только одна надежда – на монитор.

– Если вас интересует мое мнение, то турок этот здесь вообще не по делу, – нахмурилась Маргарита. – Попсиховал небось и вообразил себе... А может, он вообще шизоид-ипохондрик? Взгляд у него такой странный, разве вы не обратили внимания?

– Испугался человек – в больницу угодил неожиданно, да еще в реанимацию, как тут не испугаться? Потому и взгляд такой. А вы что, умеете ставить по взгляду психиатрический диагноз? Научите, как?

– А вы, Владимир Александрович, оказывается, ехидна, – сверкнула глазами Маргарита. – С первого взгляда и не скажешь... О, нам еще один «подарок» везут.

«Подарок» оказался семидесятилетней женщиной с некупированным на дому приступом мерцательной аритмии. Женщину сопровождали две дочери – симпатичные дамы лет сорока, которые сразу же взяли Данилова «в клещи».

– Нам небезразлично здоровье нашей матери! – начала одна, глядя в глаза Данилову.

– Совершенно небезразлично! – поддержала вторая.

– Мы хотим, чтобы вы сделали для нее все возможное!

– И даже сверх того!

– У вас в реанимации нет отдельных палат?

– Нет.

– Ну да, это же не кремлевская больница. Но вы сможете обеспечить маме условия?

– И в какую палату вы намерены ее перевести? Найдете для мамы одноместную?

– Что вы сейчас намерены делать?

– «Скорая» сказала, что у мамы все очень серьезно!..

Данилова, опешившего от подобного натиска, спасла Маргарита.

– Граждане! – строго сказала она. – Дайте же доктору возможность заняться вашей мамой и другими больными! Что вы в него вцепились?

Дамы ушли, сказав, что они не прощаются и заглянут через пару часов.

– От таких никогда не знаешь, чего ждать, – поморщилась Маргарита, – могут денег предложить, а могут и жалобу написать. А бывает так, что сначала одно, а потом – другое. Вы с ними поосторожнее, Владимир Александрович, мутные они какие-то.

– Учту, – пообещал Данилов.

– Сергей Сергеевич так говорит: «пять процентов проблем доставляют пациенты, а оставшиеся девяносто пять – их родственники».

– Возможно, что он прав, – не стал спорить Данилов, никогда не задумывавшийся на эту тему.

Оценив объем всего, что «влила» в бабушку с мерцательной аритмией бригада «скорой», Данилов решил не торопиться с интенсивной терапией. Назначил пациентке капельницу с калием, дал под язык таблетку финоптина и попросил лежать спокойно, ни о чем плохом не думать.

– В мои года хороших мыслей и не бывает, – поджала губы пациентка.

– Поищите, вдруг найдете, – посоветовал Данилов. – О дочерях подумайте – они у вас такие заботливые.

– Это вы верно подметили, доктор, заботливые. Одна у них забота – кому моя квартира достанется. Других забот нет!

– Я к вам подойду через полчасика, – пообещал Данилов и поспешил на пост. Больная явно относилась к тому типу людей, которым все видится в черном цвете. С такими чем меньше разговариваешь, тем лучше. И тебе, и им.

Подойдя к пессимистке, как и обещал, через полчаса, Данилов увидел на экране монитора нормальный синусовый ритм.

– Вот и аритмия ваша прошла, – сказал он.

Пациентка тотчас же засобиралась домой. Данилов порекомендовал ей полежать хотя бы до утра.

– Я здесь не высплюсь! – последовал ответ.

Явившиеся с контрольным визитом дочери тоже стали настаивать на выписке.

– Мы дадим расписку!

– Вы же не можете задерживать маму против ее воли!

На шум вышел Городецкий.

– Под расписку так под расписку, – сказал он, выслушав Данилова. – Только не забудьте написать в расписке, что вы предупредждены о необходимости продолжения лечения в стационаре и о возможности возникновения повторных приступов, каждый из которых может привести к летальному исходу.

Дочери посовещались, потом (разговор происходил в больничном коридоре у входа в реанимационный зал) одна из них спросила:

– А можно пригласить сюда маму?

– Я вам лучше дам халат и бахилы и пущу на минут к ней, – сказал Городецкий. – Маме вашей пока лучше не вставать. Проследите, Владимир Александрович...

Дочери удалось уговорить мать остаться в блоке. Вместе с халатом она попыталась передать Данилову две пятисотрублевые бумажки, но Данилов отвел ее руку в сторону и сказал:

– До свидания.

– Дело хозяйское. – «Благодетельница» пожала плечами и ушла.

К полуночи Данилов полностью, как ему казалось, освоился в блоке. Городецкий наведывался в туалет реже, но уже мог ходить, только опираясь рукой о стену, так он ослаб. По его просьбе Маргарита приготовила целебное питье для восполнения потерянной жидкости. Рецепт питья был крайне прост: на литр воды (разумеется кипяченой) столовую ложку сахара, десертную ложку пищевой соды и чайную ложку соды. Перемешать и пить каждые четверть часа по одному-два глоточка.

У пациентки Караваевой дела были не в пример лучше – капсулы, которые плохо действовали на Городецкого, помогли ей сразу же. Возможно, причина столь быстрого исцеления крылась в том, что она съела всего один биточек, а не четыре.

«Скорая» больше не приезжала. До половины второго Данилов пил чай и шепотом, чтобы не разбудить спящих пациентов, беседовал с Маргаритой о жизни. Потом Маргарита легла на одну из двух свободных коек и сказала Данилову:

– Вы тоже можете прилечь. Что случится – сразу вскочим.

– Я лучше за столом почитаю. – ответил Данилов.

Он обвел глазами зал и подумал, что все не так уж и страшно. Не боги, в конце концов, горшки обжигают. Пусть он не кардиолог-реаниматолог, а всего лишь интерн, но ведь справляется, и неплохо. Сергей Сергеевич может спать спокойно – судьба блока в надежных руках доктора Данилова.

«Только вернувшись домой, выпив первую рюмку и ощутив, как растекается она там, внутри, приятным теплом, я позволяю себе констатировать, что дежурство прошло успешно», – сказал однажды Тарабарин.

Вроде бы как пошутил, но ведь шутки – это та же правда, только с примесью иронии.

Спустя минуту пронзительно запищал монитор, висевший над головой турка. Данилов подскочил к нему и увидел на мониторе картину мерцания предсердий. Пациент был бледным, дышал тяжело, чего-то быстро бормотал на родном языке, не иначе как молился.

– Ставим подключичку! – распорядился Данилов.

Подключичные катетеры он научился ставить не глядя, на автомате, но в этот раз, наверное от волнения, то проводник – толстая леска – шел не туда, то катетер не желал «идти» по проводнику.

Но ничего – справился. Как только Маргарита присоединила к катетеру капельницу, вскрикнул мужчина с первым в жизни приступом стенокардии. Теперь у него начинался второй приступ.

– Жжет и давит! – стонал он, потирая грудь правой рукой. – Что ж это?..

Частота сердечных сокращений возросла до ста двадцати, давление было невысоким – сто десять на семьдесят. Похоже на инфаркт.

Маргарита уже подкатила тележку с кардиографом и сноровисто накладывала электроды.

– Не дергайтесь! Лежите спокойно!

– Дышать можно? – серьезно спросил пациент.

– Можно! Это же не рентген!

Кардиограмма оказалась нормальной, но что с того – изменения при инфаркте возникают не прямо так сразу. В самом-самом начале кардиограмма может оказаться нормальной.

– Возьмем кровь на ферменты? – тактично напомнила Маргарита.

Существуют ферменты (например – креатинкиназа), определение содержания которых в крови помогает в ранней диагностике инфаркта миокарда.

– Да, конечно.

Данилов установил подключичный катетер и здесь. «Нет, все же правы те реаниматологи, которые ставят «подключички» на входе в реанимацию», – подумал он и пообещал себе, что впредь будет поступать только так.

Захрипел турок, лежавший под капельницей. Глаза закрыты, побледнел еще больше, руки безжизненно свесились вниз. Данилов бросился к нему. По экрану монитора тянулась характерная «пила». Трепетание предсердий. Давление упало, в контакт практически не входит...

– Я здесь все сделаю! – сказала Маргарита. – Вы там занимайтесь!

Она присоединила к катетеру капельницу и поспешила в ординаторскую – будить Городецкого, чтобы он выдал из сейфа ампулу промедола для купирования загрудинных болей.

Данилов принял решение прибегнуть к электроимпульсной терапии – дать электрический разряд, который остановит сердце пациента. После остановки чаще всего сердце возобновляет работу в обычном синусовом ритме.

Он подкатил к кровати тележку с дефибриллятором – прибором, генерирующим импульсы, установил переключатель на отметку в триста джоулей, смазал электроды гелем (выдавил второпях почти весь тюбик, сжав его в кулаке), отдернул одеяло, наложил электроды, очень вовремя вспомнил, что койки ногами касаться нельзя...

Разряд!

Запахло паленой шерстью – слегка пострадала растительность на груди у пациента. Сам пациент дернулся и тут же открыл глаза. Данилов посмотрел на монитор – синусовый ритм во всей его красе.

– Все нормально, – улыбнулся пациенту Данилов.

– О\'кей.

– О\'кей? – недоверчиво переспросил турок, явно понявший это интернациональное выражение.

– Восстановил? – Городецкий, выглядевший куда хуже «восстановленного» турка, подошел неслышно. – Хорошо. Дефибриллятор пока оставь здесь. Да и сам оставайся, за инфарктом я пригляжу...

– А сможешь? – усомнился Данилов, уж больно плохо выглядел Сергей Сергеевич.

– Знаешь девиз Суворова: «Обязан – значит могу»?

Явилась дежурная лаборантка – брать кровь на ферменты.

– В первой терапии засрали не только туалеты, но и коридор, – сказала она. – Бегут, да не успевают.

– В других отделениях лучше? – спросила Маргарита.

– В других отделениях хоть по коридору безбоязненно ходить можно...

От шума проснулась бабушка-пессимистка. Проснулась, вспомнила, где она, страдалица безгрешная, находится, и выдала новый приступ мерцания. Почти одновременно запищал монитор у мужчины с инфарктом...

– Остановка! – воскликнул Городецкий. – Рита! Качаем!

Остановка сердца, или асистолия, – ровная линия на мониторе. «Завел» сердце за полчаса – молодец! Не «завел» – пиши посмертный эпикриз.

Данилов моментально сообразил, что ослабевший Городецкий полноценную реанимацию провести не сможет.

– Сергей, займись мерцалкой и присмотри за нашем иностранцем, – сказал он, накладывая обе ладони (одну над другой) на грудину реанимируемого и начиная ритмичные толчки.

– Сейчас, только заинтубирую...

Городецкий достал из кармана ларингоскоп, который постоянно носил при себе, и, несмотря на свое болезненное состояние, в считаные секунды вставил в гортань пациенту трубку, подсоединил к ней ручной аппарат искусственной вентиляции легких – дыхательный мешок – и начал ритмично сжимать его руками.

– Адреналин в подключичку! – крикнул Данилов.

– Уже набираю! – откликнулась Рита. – Два куба?

– Да – два!

Рита сделала адреналин и приняла из рук Городецкого дыхательный мешок. Городецкий отправился восстанавливать ритм у бабушки-пессимистки. Попутно оценил состояние турка и сообщил:

– Восстановленный в порядке.

– «Теперь бы еще этого не упустить!» – подумал Данилов.

Через три минуты Маргарита ввела в катетер еще три миллилитра, или три куба, адреналина. Пока она готовила инъекцию, вахту у мешка принял Городецкий, успевший к тому времени поставить бабушке-пессимистке капельницу.

Если он уйдет – толчок, это навсегда – толчок, так что просто – толчок, не дай ему уйти – толчок.

Не дай ему уйти...

Не дай ему уйти...

Не дай, не дай, не дай...

Так и не дали. На пятнадцатой минуте реанимации (Данилов был уверен, что уже утро, часов восемь, не меньше) ровная линия на экране монитора стала «зубастой». Сердце начало сокращаться.

– Тормозите, доктор, – тихо сказала Маргарита, потому что говорить громко уже не было сил, – процесс пошел.

– Это у тебя первый? – спросил Городецкий, облокачиваясь на спинку кровати. – Я имею в виду – самостоятельно вытянутый за ногу с того света?

– Не совсем самостоятельно, – ответил Данилов, – а с вашей помощью.

– Не скромничай, – улыбнулся Городецкий и тут же скривился. – Что за дела? Думал, все уже, а оказалось – нет. Когда же это кончится?

– Как только дежурство сдадите, так и поправитесь, – пошутила Маргарита. – Закон подлости действует всегда.

Затишье длилось недолго – две свободные койки не давали покоя высшим силам. Уже несколько часов как наступила суббота, четырнадцатое число, но законы пятницы, тринадцатого, продолжали действовать. Или во всем было виновато пресловутое полнолуние? А может, интерн Данилов так сильно желал подежурить «по-настоящему», что провидение смилостивилось и предоставило ему этот шанс.

С кардиограммой и историей болезни прибежала дежурный врач из неврологии – шестидесятипятилетняя пациентка, лежавшая с полиневропатией, выдала мерцательную аритмию.

– Непонятно с чего, – несколько раз повторила невропатолог. – Вдруг – и на тебе!

Невропатолог Данилову понравилась. Милое личико, ямочки на щеках, глаза добрые. Посмотришь на такого доктора, и от одного взгляда полегчает.

– Что там такого удивительного? – хмыкнул Городецкий. – Продристалась, потеряла микроэлементы, расстроилась, давление скакнуло – вот и результат. Закономерный и печальный. Что – будете из корпуса в корпус среди ночи везти или положите в свою реанимацию, а я подойду и проконсультирую?

– В нашей реанимации я уже была, – потупилась невропатолог, словно стесняясь того, что ей предстоит сказать, – но там сказали, что с нарушением – только в блок!

– Везите, если охота, – разрешил Городецкий.

В дверях невропатолог столкнулась с бригадой «скорой», привезшей мужчину с нестабильной стенокардией. Человек обратился в круглосуточную стоматологию, где так перенервничал, что начались сильные боли за грудиной.

– Дописывай свою реанимацию и жди тетку из неврологии, – распорядился Городецкий, – а этим я сам займусь. Уж не знаю, что бы я без тебя делал. Не иначе как Бог тебя мне сегодня послал.

– А кто послал биточки? – пошутил Данилов.

– Нечистая сила, кому же еще положено делать людям пакости! – ответил Городецкий. – Рита, будь добра, позвони в отдел госпитализации и «закрой» нас. Скажи, что уже восемь человек.

– Маразм, – подумал вслух Данилов. – Блок на шесть коек, а закрывают его при тридцатипроцентной перегрузке. Не проще ли сразу считать, что коек восемь?

– Проще, но невыгодно, – отозвался Городецкий, уже склонившийся над новым пациентом. – Так мне платят ставку, а за восемь коек положено платить уже ставку с четвертью. Ты представляешь, какая экономия выходит в масштабах всей страны от такой арифметики, а? Шесть пишем, два в уме.

Несмотря на звонок, еще одного больного со свежим крупноочаговым инфарктом миокарда все же пришлось принять, потому что место на него дали еще до «закрытия». Пришлось Городецкому будить среди ночи одного из «старожилов», которого поутру и так собирались переводить в отделение и устраивать перевод среди ночи. Дело простое, но склочное – пациент обвинил Городецкого в том, что он продал кому-то его законное место, и пообещал пожаловаться главному врачу.

– Зря только будили, – покачал головой Городецкий, когда Маргарита и дежурная медсестра отделения наконец-то увезли скандалиста. – Надо было так прямо спящего перекатить в палату, и все. Меньше визгу – больше толку...

В палатке у метро «Сокольники» Данилов купил диск с песнями Максима Леонидова и сразу же вставил его в свой карманный плеер.

Я довольно молодой Бог.

И, возможно, у меня опыта нет,

Но, девочка моя, я помочь тебе бы мог,

И пролить на жизнь твою солнечный свет.

Слова М. Леонидова.

Чувствовать себя довольно молодым богом, пусть даже и без опыта, было очень приятно. Настолько, что Данилов проехал «Чистые Пруды», где должен был сделать пересадку, и спохватился только на «Кропоткинской».

Примечания.

1.

Перевод В. В. Малявина.

2.

Имеется в виду преобразование Министерства здравоохранения РФ в Министерство здравоохранения и социального развития РФ, произошедшее в 2004 году.

3.

«Аьеrrаtiо iсtиs» – юридический термин, означающий изменение направления преступного деяния по обстоятельствам, лежащим вне воли виновного.

4.

Аmу Winеhоиsе «Rеhаb». – Перевод автора.

5.

Клетка Фарадея, которую также называют «щитом Фарадея» – заземленная клетка, изготовленная из хорошо проводящего ток металла. Служит для защиты чувствительной аппаратуры от воздействия внешних электромагнитных полей. Названа в честь своего изобретателя – английского ученого Майкла Фарадея.

6.

Stаtиs аstmаtiсиs – астматический статус, тяжелое, угрожающее жизни осложнение бронхиальной астмы, возникающее в результате длительного, не купирующегося приступа и характеризующееся нарастанием удушья.

7.

Шигеллы – возбудители бактериальной дизентерии.

1.

Перевод В. В. Малявина.

2.

Имеется в виду преобразование Министерства здравоохранения РФ в Министерство здравоохранения и социального развития РФ, произошедшее в 2004 году.

3.

«Аbеrrаtiо iсtиs» – юридический термин, означающий изменение направления преступного деяния по обстоятельствам, лежащим вне воли виновного.

4.

Аmу Winеhоиsе «Rеhаb». — Перевод автора.

5.

Мортидо – психоаналитический термин, означающий влечение к смерти. Зигмунд Фрейд писал: «Мы… пришли к необходимости различать два вида инстинктов: те, которые стремятся привести живые существа к смерти, и другие, сексуальные инстинкты, которые вечно стремятся к обновлению жизни и достигают этого». — Прим. автора.

6.

Эрик Леннард Берн, настоящее имя: Леонард Бернштейн (1910–1970 гг.) — американский психолог и психиатр.

7.

Клетка Фарадея, которую также называют «щитом Фарадея» – заземлённая клетка, изготовленная из хорошо проводящего ток металла. Служит для защиты чувствительной аппаратуры от воздействия внешних электромагнитных полей. Названа в честь своего изобретателя – английского ученого Майкла Фарадея.

Оглавление.

Доктор Данилов в реанимации, поликлинике и Склифе. Сборник анекдотов. Доктор Данилов в поликлинике, или Добро пожаловать в ад! Глава первая. Новое поприще. Глава вторая. Несовпадение взглядов. 4. Глава третья. Прививки и холера. Глава четвертая. Один день из жизни главного врача. Глава пятая. И тогда вы скажете кому-то… Глава шестая. Это — поликлиника. Глава седьмая. Высшая справедливость и предновогодние происшествия. Глава восьмая. Эпидемия. Глава девятая. Эпидемия продолжается. Глава десятая. Нет героя без геморроя. Глава одиннадцатая. Знак среднего пальца. Глава двенадцатая. Лихо крадется тихо. Глава тринадцатая. «Трибунал». Глава четырнадцатая. Елки с палками, или В гуще «дворцовых» интриг. Глава пятнадцатая. Новый статус. Глава шестнадцатая. Заработал — получи! Глава семнадцатая. Веселились — прослезились. Глава восемнадцатая. Смена власти. Глава девятнадцатая. Встань и иди. Доктор Данилов в Склифе. Глава первая. Институт, в который попадают без экзаменов. Глава вторая. Первый блин скандалом. Глава третья. Кокс, «Винт» и травля тараканов. Глава четвертая. Нелирическое отступление, или «Это Склиф, детка!». Глава пятая. Этот безумный мир так тесен! Глава шестая. Взятки гладки. Глава седьмая. Аbеrrаtiо istиs[3]. Глава восьмая. Больница при институте или институт при больнице? Глава девятая. Индийское кино, или метафизика на грани фантастики. Глава десятая. Умеренность – мать всех добродетелей, кроме одной. Глава одиннадцатая. Ограбление по-склифосовски. Глава двенадцатая. Самая известная больница в мире. Глава тринадцатая. Дипломатическая миссия. Глава четырнадцатая. День дурацких вопросов. Глава пятнадцатая. Плох тот рябчик, который не мечтает стать страусом. Глава шестнадцатая. Превратности любви, или либидо и мортидо. Глава семнадцатая. Дорога к истине вымощена парадоксами. Глава восемнадцатая. Клетка Фарадея[7]. Глава девятнадцатая. Изыди, окаянный! Эпидемия. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7.